Дед молча кивнул, соглашаясь. Ему и самому не хотелось находиться здесь, пугая всех, но «работа» у него такая.

И всё же нужен был совет от более старшего поколения, чтобы не быть импульсивным:

— Дедушка, что ты думаешь обо всём этом?

Старик задумчиво погладил бороду.

— Ситуация… неприятная.

— Точно. Тоже думаю, что нужно перестать быть мягким, — согласился с ним, додумывая его мысли. — Высшая мера! Убить всех трусливых куриц, самым жестоким способом.

Эти слова легли на головы всех тяжёлым грузом.

— Чего?

— Без всякой жалости. Наточить колы, усадить всех в назидание другим. Быть может, и мир станет чище!

— Нет, — воскликнул дед, не понимая откуда столько жестокости в его внуке. — Разве этому я тебя учил?

В такие моменты хотелось воскликнуть: мы с тобой знакомы всего месяц… А виделись вообще один раз. Чему ты мог за это время научить?

— Возможно… — неуверенно сказал я, как будто не утверждал, а спрашивал.

— Возможно?

— Нет, не этому, — всё же сдался. Уверен, что Светлозар будет опять прогонять всеми избитую мысль о добре и зле.

— Милосердие — признак истинной силы, — старик сказал свои слова с неприкрытым фанатизмом.

Такая мысль мне не нравилась.

Неужели опять нужно будет всех простить?

— Я что, мать Тереза? На небесах Бог пусть прощает.

— Не смей так говорить! — возразил Светлозар, ему не нравилось, что внук перечит.

— Но как так? Ведь если прощать всех плохих людей, разве от этого в мире не будет больше зла?

— Нет.

— Но почему? Они ведь, — я указал на каждого, а Гавриила пнул по лицу грязным сапогом, — не будут прощать нормальных, то есть «добрых» людей. Ты только посмотри, насколько они стали мерзкими.

У Светлозара в глазах было ноль понимания.

— Сам посуди. Они убивают людей и чувствуют себя безнаказанно. Ладно, у меня есть ты, а кто есть у других людей? Кто есть у простолюдинов, кто их защитит? Или их жизни ничего не стоят?

Естественно, я возмущался. Каким нужно быть человеком, чтобы прощать каждого? И сейчас разговор не идёт о личной мести, а о справедливом наказании.

— Тогда я заберу их на перевоспитание…

Его слова о «перевоспитании» в моих ушах звучали как о принудительном учении.

По моему мнению, даже убить человека было бы куда милосерднее, чем идти к нему и читать различные тексты и вечно рассуждать о добре и зле.

— Хорошо, бери.

Такой расклад меня устраивал.