У нее были пухлые губы, слишком неестественные, чтобы верить в их натуральность, а еще большая грудь, нарощенные ресницы и волосы, татуировка «Bad Bitch» на руке сбоку. Надя была прямой противоположностью Маше. Дима в шутку называл ее Меридой, именем рыжеволосой девочки из диснеевского мульфильма. У Маши были точно такие же непослушные вьющиеся и очень густые волосы. Да и цвет почти не отличался. Немного веснушек на носу, низкий рост, обычное лицо. Слишком простое, если сравнивать его с Надиным.

Дима не звонил. Лишь один раз написал, спросил, все ли нормально. «Все хорошо», — соврала Маша в ответ. Она понимала, что давить на жалость бесполезно. Он спит с другой, проводит с ней время и не спешит возвращаться домой. Все слишком очевидно, чтобы продолжать надеяться.

Маша не надеялась. Она всеми силами старалась принять новую реальность, но получалось слабо. Ее хватало лишь на кота: покормить его, поменять водичку в миске, убрать лоток. После этого она снова падала на кровать и плакала, плакала, плакала.

А на третий день в дверном замке вдруг начал проворачиваться ключ. Дело было вечером, как раз в то время, когда Дима должен был вернуться с работы. Маша вскочила с кровати — это он! Либо приехал, чтобы взять кое-какие вещи, либо пожалел, что решил расстаться. Надежда вспыхнула в Машиной груди, словно сигнал маяка в шторм. Она наскоро причесала волосы, утерла слезы, переоделась в домашний халатик.

— Пожалуйста, пожалуйста, — шептала она, кружась по комнате юлой и убирая зареванные влажные салфетки в ящик комода, поправляя кровать, — скажи мне, что ты жалеешь. Не надо даже извиняться, я готова простить тебя и так. Просто будь рядом, а больше мне ничего не надо.

— Маша? Ты там? — раздался требовательный голос из прихожей.

В эту секунду девушку постигло такое разочарование, что стало физически больно. Голос принадлежал не Диме, а его матери. Через пару мгновений та возникла на пороге комнаты. Брови-ниточки, юбка-карандаш, ярко-алые губы, скептически сжатые до размеров детского бантика, строгий, но элегантный пучок на голове. Хмурясь, она оглядела Машу и кивнула в сторону кухни:

— Пойдем поговорим.

— Да, Любовь Геннадьевна, уже иду.