Два тела! Абсолютно идентичных! Лежащих в странной позе в одной ячейке. Он, когда доставал его первый раз, неосознанно, на автомате, поддавшись панике, применил навык запасливости, почему-то сработавший на труп, а затем убрал обратно. И какое теперь настоящее? Или… оба?

— Всегда хотела иметь сестру. Интересно, каково это? — Голос галлюцинаций звучал задумчиво.

Толком не понимая, что делает, всё из-за того же дурмана, витающего в воздухе, смешивающегося с адреналином от ужаса — он вытащил уже два тела, одно за другим. Они упали на пол рядом, и он судорожно начал сравнивать — рана, родинка на левой ключице, шрам на колене. Они были абсолютно идентичны.

— Я… Я потом решу. — Наконец пришел он к бессмысленному выводу, снова убирая их в инвентарь. Надо уйти. Просто уйти отсюда.

— Четверняшки? — Раздался тот же синхронный голос, но уже с ноткой детской радости. — Теперь мы четверняшки?

На каменном полу рядом с ним появились сотни копий девушек. Они стояли, сидели, лежали, все с одинаковыми мертвыми глазами и зияющей раной на шее. И главное — это появившийся сильный, удушливый запах разложения, сладкий и гнилостный.

— Перестань! — Закричал Богдан, срываясь на визг. Вытащил тела из инвентаря — теперь уже четыре. Не понимая, что делает, движимый слепой паникой и химией в крови, убрал снова. Он делал это раз за разом. Как автомат. Вытаскивал — видел мертвые глаза и рану — засовывал обратно в инвентарь.

Каждый раз, когда тела исчезали инвентаре, в его сознании вспыхивали воспоминания: ее смех за утренним кофе; ее теплая рука в его, когда они смотрели на закат; ее признание шепотом о любви. Каждый раз, когда появлялись вновь — это перекрывалось одним кадром: его рука, заносящая катану, ее широко открытые глаза в момент удара, хлещущая на камень алая струя.

Копии вокруг стояли, наблюдая и шептали что-то неразборчивое. Сотни голосов, сливающихся в жуткий, навязчивый гул.

— Почему ты нас прячешь…? Боишься посмотреть? Боишься, что мы скажем правду? Что ты убийца? Что ты всегда бросаешь тех, кого должен защитить?

— Заткнитесь! — Его собственный голос был хриплым, сдавленным, чужим. Он рванул катану из ножен, но рука не поднялась для удара. Зачем? Они же не настоящие. Они — лишь отражение его кошмара. Отражение его руки, державшей клинок.