В пещере по-прежнему висел полумрак.

Как бы ни плясали в коптилках огоньки, как бы ни силились они разогнать его, у них просто не хватало на это сил.

В повисшей тишине я слышал, как где-то с потолка гулко капает вода.

Все молчали. Я чувствовал, как взгляды советских бойцов приковали ко мне все свое внимание.

Даже душманы, не понимая слов проповедника, но улавливая их суть, заинтересовались нашим с ним противостоянием. Они ждали, словно молчаливые тени, каков будет мой следующий ход.

— Свободу, значит? — хрипловато протянул я. — Ты говоришь о свободе, держа меня связанным в темной пещере.

Я ухмыльнулся.

— Твоя свобода воняет страхом, грязью и чужим потом. Разве свободный человек нуждается в вере, навязанной под угрозой ножа?

Муаллим-и-Дин хмыкнул. Звук этот показался мне надменным и снисходительным. Проповедник сложил руки на груди.

— Ты видишь веревки на своих руках, шурави, но не видишь тех, что опутали твое сознание, — заговорил он несколько насмешливо. — Ты — раб. Раб своих бумажек с орденами, раб своего «долга» перед далекими генералами, которые согревают руки у каминов, пока ты замерзаешь в горах. Раб призрачных идеалов, которые тебе с детства вбивали в голову.

Проповедник немного склонил голову набок, глядя на меня, как на какого-то диковинного зверя в клетке. И все же в глазах Муаллим-и-Дина заблестел робкий интерес.

И именно на это я и надеялся. Если сделаю все правильно — получится потянуть время. И что-нибудь придумать.

— Я предлагаю тебе разорвать эти цепи, — продолжил вдруг проповедник. — Истинно свободен лишь тот, кто познал волю Аллаха и добровольно подчинился ей. Это и есть высшая свобода — от своих страстей, своих сомнений, своей ничтожной, эгоистичной воли.

Я вздохнул так, словно бы говорил не с мудрым проповедником, а с ребенком, который искренне заблуждается в своих представлениях о мире. Даже больше — совсем не задумывается о них, заигравшись в песочнице.

Потом с деланным сожалением и даже со снисхождением покачал головой.

— Ты описал не свободу, старый проповедник, — сказал я, — а самый изощренный вид рабства. Заменил одни цепи на другие, просто назвав их «волей Аллаха».