Я закрыл глаза, сосредоточился. Я пытался найти его. Тот самый день. Тот самый разговор. Ту самую причину, которая заставила Андрея Ивановича Громова отречься от собственного сына и сослать его на край Империи. Спасибо еще что не в соляные копи или на урановые рудники.

Я искал, продираясь сквозь туманные, разрозненные образы, но целой картины сложить никак не удавалось. Словно кто-то или что-то намеренно вырезало из этой хроники самую важную главу.

Усиление концентрации ничего не дало, кроме пробудившейся головной боли. В черепной коробке завибрировало, словно в банке с пчелами и отдало в виски. Это было похоже на попытку пробить глухую стену. Я бился в нее снова и снова, но она не поддавалась. Не было ни единой зацепки. Ни одного намека. Только эта зияющая, черная пустота там, где должно было быть самое важное воспоминание.

В какой-то момент боль стала почти невыносимой. Я сдался, отступил. И тут, словно прорвавшаяся плотина, на меня хлынуло другое. То, что не было заперто за семью замками.

Детство.

Я увидел себя, точнее старого Громова — маленького мальчика с серьезными, не по годам взрослыми глазами, одиноко бредущего по огромным, гулким залам столичного особняка. Я чувствовал холод полированного паркета под босыми ногами, запах воска и старых книг. Я помнил тишину, которую нарушал лишь бой старинных часов. Отца почти никогда не было дома. А когда он был, он был… далеким. Как звезда. Светил, но не грел.

Я был прилежным мальчиком. Хорошо учился, читал правильные книги. Я делал все, чтобы заслужить его внимание, его похвалу. Но получал лишь сдержанные кивки и редкие, формальные слова одобрения. Все первое внимание уходило старшему брату.

Лицей. Первая драка. Теперь я помнил ее до мельчайших деталей. Как меня, долговязого нескладного подростка, окружили в школьном дворе. Как они смеялись.

— Ты, шпала! — выплюнул мне в лицо сын какого-то мелкого чиновника, его лицо было красным от натуги. — Громов-дурдомов! Верзила-могила!

И я ударил. Не потому, что был злым, а потому что устал. Устал быть невидимым, устал от насмешек. Я помню удивление на их лицах, когда я, обычно спокойный и даже слегка замкнутый, вдруг превратился в неуклюжего, но яростного бойца. Я помню вкус крови на разбитых губах — и своей, и чужой.

Первый поцелуй. Неуклюжий, робкий, в темном углу лицейского парка, с дочерью какого-то графа, чьего имени я уже не помнил. Помнил только запах ее духов — что-то легкое, цветочное, и то, как холодно было, когда она коснулась моей щеки.