Пока озадаченный милиционер ходил за водой я с трудом успокоил свои эмоции. Посторонние парни из чужого отдела милиции, найдя у меня в кармане ведомственную печать, которой положено опечатывать сейф и дверь кабинета, сделали все, что могли, чтобы я доехал живой до больницы, а парни, с которыми я работал равнодушно пожали плечами — он в тот день не был на работе, он подрабатывал извозом частным образом, тем самым лишая меня милицейской пенсии, обрекая сдохнуть с голоду на пенсии по бытовой травме… И тут для меня все встало на свои места, как будто, со смутных воспоминаний последнего дня сдуло непроглядный туман, я вспомнил каждое слово, произнесенное в тот день и каждого человека, с которым я общался. Меня просто подставили под ножи, заказав двум наркоманам, и сообщив, что я пострадал во время бытового конфликта, что бы не было шума и какого-то расследования. Если я сейчас дам показания этому доброжелательному здоровяку, что сейчас растерянно топчется возле моего изголовья с граненым стаканом мутного стекла в руке, что меня заказал собственный начальник, то допускаю, что поднимется шум на какое-то краткое время, но Максим Поспелов легко отметет от себя все мои обвинения, несмотря на заключение психиатра о моей вменяемости. А потом меня просто убьют, и сделают это также легко, как стряхнуть грязь с подошвы ботинок, чтобы просто не вонял и не портил настроение занятым людям. А потом, глубокой ночью в палату войдет некто в темном и просто сдвинет чуть-чуть в сторону мою голову или накроет продавленной подушкой мое лицо — в любом случае результат будет один и он будет фатальным. Чтобы войти в палату и отправить меня на тот свет не надо прилагать особых усилий — больница — это большой проходной двор, через который ежечасно проходят сотня людей. Зато плюсы от моей смерти несомненны. И, поэтому, для того, чтобы выжить у меня остается только один способ — лежать на кровати, изображая беспомощного инвалида… Хотя почему изображая? Я этот самый инвалид и есть и единственный способ выжить для меня — затаится, чтобы обо мне все забыли и надеяться, что когда-то я смогу подняться с этой кровати, хоть каким образом.

— Братан…- закончивший излагать историю моего спасения милиционер, видя, что я ушел в себя, помахал перед моим лицом лопатообразной ладошкой: — С тобой все в порядке? Тут там живой?

— Извини, как тебя зовут?

— Самохин Виталик, участковый, а что? — насторожился мой собеседник.

— Да ты не волнуйся, просто, если выживу, хотел бы знать, кому проставиться за спасение моей жизни.

— Да ладно, что за пессимизм. — попытался приободрить меня Виталик: — Ты обязательно встанешь. Вон, Мересьев и без ног воевал на самолете… Н-да, это, наверное, не к месту будет.

— Не парься…- я сморгнул влагу в глазах: — Давай пиши, что я ничего не помню, что произошло в тот день. Номера машины я помню, сейчас я тебе их назову. Я купил ее через доверенность, но переоформить на себя я не успел. И да, я никогда не «таксовал». Ты же помнишь, где я работаю…работал, и прекрасно знаю статистику по убийствам и пропавшим без вести таксистам. Так что извини, врать не хочу, но и вспомнить ничего не могу. Даже никаких образов в голове не сохранилось.

Пожелав мне успешного выздоровления и пообещав выставить машину в розыск, мой жизнерадостный коллега вышел из реанимации, чуть не застряв плечами в дверном проеме, а я остался лежать в кровати, в своем отчаянном одиночестве.

Н-ск. Городская больница.

Март 1995 года.

Палата интенсивной терапии.