❝ Где стол был яств, там гроб стоит;

Где пиршеств раздавались лики,

Надгробные там воют клики,

И бледна смерть на всех глядит ❞

Г. Державин

Александр Македонский в юности обучался игре на кифаре. Как-то раз его наставник указал ему, что для правильного звучания необходимо ударить по определенной струне. Александр спросил: «Что изменится, если я ударю не по этой струне, а по другой?». Наставник ответил: «Ничего — для того, кто готовится управлять царством, но многое для желающего научиться играть искусно».

Медей же, совершенно в другом месте, в другое время и даже в другом мире думал, пока выслушивал поток безыскусных оскорблений от каких-то чертил: «что изменится, если я ударю не по этой глупой роже, а по другой? Вероятно, ничего».

Он не являлся наследником великого царства и даже не хотел уметь играть на кифаре, а рядом не нашлось достаточно мудрого наставника, чтобы направить ход его мыслей в другую сторону. Поэтому Медей, в полной гармонии с самим собой, просто треснул по ближайшему проходимцу. Люди заорали и все заверте-

Ладно-ладно. Он ПОДУМАЛ, что может ударить. Но Медей больше не являлся простым маргиналом из постиндустриального общества, чье абсурдное мироустройство словно бы выросло из нейрослопа. Теперь он считался уважаемым наставником магической академии, второй в стране по количеству талантливых выпускников, рейтинга силы и великой истории. Он имел высокий статус и больше не мог так просто лезть в грязную кабацкую драку с кулаками.

Поэтому Медей оправил хитон, улыбнулся кроткой улыбкой, полной достоинства и всепрощения. После чего мягко сказал:

— «Гинн Фуни Сфагиазе»!

И вот теперь все завертелось.

Ослабленный вербальной формулой заряд ударил по одному из чужеземцев. Вспышка и грохот отбросили назад: он пролетел добрые пару метров, в полете зацепился рукой за стол, грохнулся спиной об доски кофейни и опрокинул на себя содержимое столешницы. На обмякшее тело посыпалась нехитрая снедь, вылился суп, упал кувшин с кислым вином и лоток для мелкого скота, из которого местные посетители лакали помо, чинно вкушали добротную пищу, — деревянная лохань накрыла лицо незнакомца похоронным саваном.