Серебряный ударил. Не кулаком силы, а скальпелем — тонким, точным. Нить лопнула. Защита дрогнула.

— Сердце! — крикнула Ордынская. — Аритмия! Держу!

Откат. Каждое наше действие отражалось на теле Орлова. Мы разрушали защиту, а его организм платил за это.

— Дальше, — процедил Серебряный сквозь зубы.

Я повёл его глубже. Мимо узла-ловушки, который сработал бы на любое грубое вмешательство. Через участок ложных образов, которые пытались увести в сторону. К следующему слою защиты уже ближе к ядру.

— Здесь плотнее. Одним ударом не пробить.

— Вижу. Подержи его… — Серебряный сделал что-то, чего я не понял, какое-то сложное плетение энергии, — … сейчас!

Он ударил. Защита затрещала, как лёд под ногами, и раскололась.

Ядро было совсем близко. Я видел его отчётливо — тёмный комок, вросший в ткань мозга, оплетённый последними нитями защиты. Спящий, но не мёртвый. Ждущий.

— Давление падает! — голос Ордынской звенел от напряжения. — Он слабеет!

— Ещё немного! — рявкнул Серебряный. — Я почти достал эту тварь!

Он собрал остатки сил для последнего удара. Я видел, как энергия концентрируется в его руках — яркая, почти ослепительная. Ещё секунда, и он…

Ядро открыло глаза.

Не буквально, конечно. Но именно так это выглядело — словно спящий зверь внезапно проснулся и уставился прямо на нас. И в этом взгляде не было страха. Была лишь насмешка.

Архивариус не защищался.

Он ждал. Всё это время — ждал. Позволил нам пробиться через защиту, подпустил к самому ядру. Дал поверить, что мы побеждаем.

А потом ударил.

Канал связи распахнулся. Широкий, как ворота. И через него хлынула сила, которой в спящем ядре просто не могло быть. Как будто он копил её. Прятал. Готовил для этого момента.

Волна фиолетовой энергии вырвалась из тела Орлова и ударила во все стороны разом.

Я услышал крик Ордынской — короткий, оборвавшийся. Услышал, как Серебряный врезался в стену. Услышал собственный голос, хотя не помнил, что кричал.

А потом меня подхватило и швырнуло.

Я летел. Долго, как будто целую вечность. А потом врезался во что-то твёрдое. В стену. Или в пол. Или в потолок — я уже не понимал, где верх, где низ. Мир превратился в калейдоскоп…

Конец фрагмента.