Авель Софронович аккуратно поставил чашку с недопитым кофе на блюдце. Тонкий звон фарфора в тишине кабинета прозвучал как удар колокола.

— Вы побледнели, Леонид Ильич, — заметил он с той же отеческой мягкостью, с какой минуту назад предлагал мне сахар. — Не стоит. Пока мы беседуем здесь, за закрытыми дверями, вы в безопасности. Пока.

— Вы сказали, моя голова на волоске, — глухо произнес я. — Это метафора?

— Если бы, — вздохнул Енукидзе.— Органы госбезопасности, дорогой мой, не дремлют. Они проверили ваши контакты в Америке. Очень тщательно проверили.

Он выдержал паузу, наблюдая за моей реакцией, словно вивисектор за лягушкой.

— Выяснилось, что вы, товарищ Брежнев, вели весьма… вольные разговоры в научной среде. В частности, с известным физиком, господином Альбертом Эйнштейном.

У меня перехватило дыхание. Нью-Йорк, прием в честь Эйнштейна. Мы говорили о теории поля, о будущем энергетики, об опасности нацизма. И немного — о гуманизме. О том, что наука должна служить миру, а не войне.

Откуда? Кто? Там, конечно, было много народу, но никто особенно не прислушивался к нашей беседе… Или нет?

— Вижу, вы вспомнили, — кивнул Авель Софронович, правильно истолковав мой взгляд. — Так вот, Генрих Григорьевич Ягода получил подробнейший отчет. Там есть любопытные пассажи. О «свободе личности», которую душит тоталитаризм. О том, что милитаризация ведет в тупик. О пацифизме.

— Это вырвано из контекста! — воскликнул я, чувствуя, как сердце колотится где-то в горле. — Мы говорили о философии, о видении будущего! Это была научная дискуссия!

— Для Лубянки нет «философии», Леонид Ильич. Есть 58-я статья. Контрреволюционная агитация. А для товарища Сталина… Вы же знаете, как он реагирует на малейшее проявление инакомыслия. Это я, или такой либеральный человек, как Генрих Григорьевич, может правильно понять ваши мотивы. А Сталин — нет. Для него Эйнштейн — буржуазный пацифист, «гнилой либерал». А советский коммунист, который поддакивает такому человеку — это не просто болтун. Это скрытый враг. Двурушник.

Он подался вперед, и его лицо вдруг потеряло благодушие, став жестким, почти хищным.