— Пустите его, он вам ничего не сделал! — тонкий девчачий писк разрезал шум дождливой улицы.

Я остановился, и коробка с медикаментами, которую я тащил от остановки уже третий квартал, немедленно воспользовалась моментом и попыталась выскользнуть из рук.

Пришлось перехватить её поудобнее, попутно поправив и вторую, потому что двадцать один мне только по паспорту, а тело ноет так, будто все шестьдесят лет честно отработанных.

Ну, технически, мне и есть шестьдесят. Просто об этом, к счастью, никто не знает.

Дождь в Питере — это не погода, а агрегатное состояние города. Он не начинается и не заканчивается, он просто есть, мелкий, ледяной, заползающий за шиворот с настойчивостью слизня, который учуял что-то вкусное.

— Пустите!!!

Писк повторился, уже совсем отчаянный, и я наконец посмотрел в сторону подворотни.

Ну вот, приехали.

Пять подростков лет четырнадцати-пятнадцати сбились в кружок и гогочут, а между ними, на мокром асфальте, лежало что-то маленькое и белое.

По спине самого крупного из них колотила маленькими кулачками девчонка лет десяти, худая, в насквозь промокшей куртке и с ободранными коленками.

Её отталкивали лениво и не глядя, как назойливую муху.

Я тяжело вздохнул и посмотрел на свои коробки. Между прочим, там лежали зарядные мембраны для сканера-браслета, без которых работать с животными попросту невозможно, и которые я заказывал две недели назад.

Если намокнут, можно смело выбрасывать.

Раздался ещё один писк. Тоненький, захлёбывающийся от слёз.

Мембраны или ребёнок в подворотне. Сложнейшая моральная дилемма, Покровский! Тут, пожалуй, и профессору этики стало бы не по себе.

Но я, как врач, хоть и весьма узкой специальности, при всём желании не мог пройти мимо зовущего на помощь ребёнка, потому что при виде таких вещей внутри что-то сжимается, и заснуть потом спокойно уже не получится.

Я поставил коробки у стены под козырёк и прикрыл курткой. Мембраны стоили мне половину месячного бюджета клиники, терять их было бы обидно до слёз. Но даже так они сейчас шли вторым номером.

— Эй, гля, дядя идёт! — один из компании заметил меня.

Дядя. Мне двадцать один.