— Привез он его из Берлина. Там в сорок пятом в голодный год, какая-то говорящая по-русски фрау отдала его за десять банок датских консервов, которые Коля на продовольственных складах рейхсканцелярии взял. Видать, эта фрау была каких-то аристократических кровей, а портсигар был фамильной ценностью. В общем, черт его знает, не могу утверждать. Так вот, Коля жил в тридцатом доме на Новокузнецкой, в одном дворе с Розиком, и голубей водили вместе. Удивительный был парень. Вот его можно было назвать счастливым. Мы злыми вернулись, а у него злости не было. Остался жив и радовался всему, как мальчишка: дождю, трамваю, платью женщины, какому-нибудь паршивому пойманному чужаку. И смеялся хорошо Коля. Но доверчив был до наивности. Вот и попал в передрягу. Сука, Розик. Они же вместе росли. Как так, Аркадий?

Голиков в первый раз видел слезу у этого сурового и крепкого мужчины. Но сейчас и сам был готов заплакать. Они прошли смерть, боль, кровь. А умирать приходится дома, по совершенно тупой причине. И Колька этот не первый. Кому-то не повезло с пленом или начальством, и сейчас он тащит тяжкую ношу лагерей. Потом в его бумагах будет запись и черный список запретов на работу. Кто-то задыхается по ночам от ранений, или орал из-за полученных в бою ожогов или ласкал во сне оторванную ногу. Их поколение жирно перечеркнула война. На то и судьба.

Что странно. В конце войны жизнь казалось прямой, как дорога. Светлой и счастливо. Но видать, так ее могут воспринимать лишь такие, как Колька. И Аркадий понял, почему плачет Лоб. Он оплакивает свое детство и юность. Неразделенную любовь. Обожжённый войной мальчишка.