Я бежал по улице неторопливо, чтобы не особо запоминали невольные зрители, пользуясь тем, что был одет в спортивный костюм и простенькие кеды. В восемьдесят третьем году даже провинциальные горожане привыкли к виду бегунов трусцой. Учитывая относительное утро, около девяти часов, и тихие окраинные улочки нашего городка, густо заросшие липами, черёмухой, берёзами и тополями, меня практически никто не замечал. Молодое тело легко двигалось по тропинкам вдоль заборов частных домов, радуя меня своей спортивной формой. За двадцать минут неторопливого бега я добрался до городской окраины, пересёк последнюю одностороннюю улицу и свернул в лесок, где добрался до своего тайника, абсолютно не запыхавшись.

Привычно осмотрелся, но никого не обнаружил — рабочий день. Да, годы повальной безработицы ещё не наступили. Даже статья уголовного кодекса о тунеядстве использовалась в полный рост. Люди, не успевшие устроиться на работу за полгода, отправлялись на казённые харчи в лагерь, обычно на год. Небольшое исключение делалось дембелям, да и то не очень часто. Найденным поблизости сучком я расковырял тайник, ругая себя, что сделал его так глубоко. Вытащил запаянную в полиэтилен упаковку, чтобы тут же распотрошить. В темпе поменял своё дешёвенькое трико и кеды на стандартную одежду грибника или охотника — брезентовые штаны цвета хаки, фланелевую рубаху серого цвета, поверх неё привычную фуфайку — самое-то для похода по лесу. Ноги завернул в портянки и сунул в резиновые сапоги.

На голове оказалась панама защитного цвета, опять же из солдатской формы в Средней Азии. Выменял у такого же дембеля в поезде, когда возвращался домой после службы, на значок отличника, пусть и без документов, который я легко могу купить в любом военторге при наличии удостоверения. Правда, за прошедшие три года такого желания не появилось, повзрослел, что ли? Впрочем, работа в уголовном розыске вполне может считаться участием в боевых действиях, где год за два идёт. Многие мои коллеги получили ножевые раны, а старший инспектор и пробитый череп. Да, мы в этом году называемся инспекторами уголовного розыска. Так что мои двадцать три года вполне можно считать почти тридцатью, с учётом работы в условиях, приближенных к боевым.