— Что ж, — кажется, папенька сообразил, что эта игра в гляделки может продолжаться довольно долго. А что, силу я тяну, дышать худо-бедно, но могу. — Пускай. Ты нагл, дерзок, но это в чём-то хорошо. Всяко лучше того ноющего ничтожества, которым ты был раньше. И я рад, что ты жив.

— А я не очень.

Папенька скривился, явно с трудом сдерживаясь. Но всё-таки сдерживаясь. А при его характере это само по себе говорит о многом.

— Кстати, я не уверен, что ты жив. Или всё-таки?

— Это… сложный вопрос, — он выдавил из себя эти слова, и пусть прозвучали они спокойно, но губа дёрнулась, и взгляд метнулся в сторону. — И зависит от того, что считать основой существования. Физическое тело или разум…

— То есть, тела не осталось?

Это радует.

С телом было бы сложнее. А так, нет тела, как говорится, нет и дела. И влияния на реальность. Хотя его папенька, как вижу, сохранил.

— Осталось. И вполне функционирует, — произнёс он сухо.

Жаль. Но видно, что тема ему неприятна.

И вообще отвык он, чтобы с ним разговаривали в подобной манере. Ладно, надо всё-таки тональность и вправду сменить. Не из любви и сыновьего уважения, само собой. А чтобы прояснить некоторые моменты.

Этакого свидетеля, живой он там или не очень, упускать нельзя!

— Дед умер, — сказал я примиряюще. — И Варфоломей…

— Давно нарывался.

То есть, скорбеть он не собирается. Интересно. И я ему интересен. Точнее даже не так. Обманываться не стоит, ему на меня как личность глубоко плевать, но в то же время что-то нужно и настолько, что устроил эту вот круговерть.

— Про остальных не спросишь?

— Я и так знаю. Тимофей по-прежнему истинный Громов. Силен, но не слишком умён. Был вовсе слабоумен, но выбрался. К сожалению, он не обладает достаточной гибкостью разума, чтобы пересечь границу.

Это он о чём?

Или… или то исчезновение? Фабрика? И болезнь Тимохи? С ним папенька пытался провернуть что-то подобное?

Могло?

— А потому совершенно бесполезен в нынешних обстоятельствах, — продолжил он. — Но Татьяна разочаровывает, пожалуй, ещё сильнее.

Ничего себе заявочки.

Я даже как-то и растерялся. Нет, я знал, что папаня с прибабахом, но, кажется, не слишком верно оценил размер его.

— Забыть о достоинстве, гордости… превратиться в это вот… впрочем, чего ещё ждать от женщины.

У меня рот открылся.

И закрылся.