— О нет, мой друг. Деньги это брызги. Ты забыл самое важно, что они одни из немногих, кто могут тягаться с нами в праве первородства. Если наш род пресечется именно они скорей всего станут хранителями.

— Я прекрасно это помню, владыка. Я не знаю, что именно им известно. Но именно он первым из троих узнал, что мы что-то ищем, — и первым не подал виду. — Сухие глаза дрогнули. — Это страшнее, чем у Эшкрофта. И опаснее, чем у Уинтерборна.

— Серебряная рука с длинными пальцами, — проговорил Палач задумчиво. — Что ж. Тогда и за пальцами этими — следить пристальнее всего.

— Будет сделано, господин.

Коналл опустил копьё. Изумрудный свет на древке погас не сразу — потёк по жилкам резьбы, по танцующим девушкам, и угас на широком, чёрном клюве ворона.

— Иди, — сказал он. — Спи, если можешь. Завтра пошли ещё восемь пар в южные графства. И подними ту молодую ученицу, что у тебя приглядывает за Рэдклиффом. Пусть проверит больницы и приюты. К любым местам, куда могут принести подкидыша или раненого мальчишку или девчонку трех лет. Кровь моя где-то живёт, Коннор. И живёт уже восемнадцать лет. Значит, кто-то её кормил. Значит, кто-то её прятал. Значит, есть след.

— Есть, господин.

— Найди мою кровь.

Коннор повернулся, чтобы уйти. У прохода он остановился. Не оглянулся.

— Господин. Одно последнее.

— Говори.

— Если те трое окажутся в одной упряжке — мы не выдержим. Втроём они сильнее нас.

Палач посмотрел ему в спину. Долго. Серо-зелёные глаза стали холодные, спокойные, без блеска. Под бородой шевельнулась улыбка — та самая, охотничья.

— Тогда мы сделаем так, — произнёс он негромко, — чтобы они никогда не оказались в одной упряжке. Каждый из них хочет одного. Один на троих не делится. Мы дадим им повод драться друг с другом раньше, чем они придут к нам. — Он помолчал. — Продолжай искать, Коннор. Моя кровь должна вернуться домой. И никто мне в этом не помешает.

Карк, — отозвался ворон где-то на крыше. — Кар-кар-кар.

Коннор кивнул, не оборачиваясь, и шагнул в темноту прохода. Каменные плиты сомкнулись за его спиной — беззвучно, как смыкаются веки уснувшего хищника.

В тронном зале остался только Палач, его копьё и одна тонкая свеча. Он сел обратно на трон, положил копьё на колени и снова, в той же неспешной задумчивости, положил палец на тёплое чёрное дерево.

И стал ждать.