— Соколов. Для тебя пока без огласки.

— Понял.

— Слышал — пойдём севернее. Калининский фронт. Не приказ. Слух.

— Понял.

Кожуховский не добавил. Я задержался у двери на секунду — не оттого, что ждал, а оттого, что нужно было вдохнуть перед холодом. Потом вышел.

Воздух с утра был сухой, безветренный, такой, что в нём ничего не пахло, ни дымом, ни снегом. От штабной до моего капонира — мимо бурцевской землянки, мимо колодца, мимо вешалок для чехлов. Я прошёл это расстояние без счёта.

Севернее.

Зимой. По свежему наступлению. Туда, где немец сидит на готовых позициях.

Семёрка стояла под чехлом. За ночь на нём лёг палец, не больше, поверх вчерашнего слоя; сегодняшний снег был суше, рассыпчатее. Прокопенко у соседнего капонира что-то прикручивал — звякало по металлу, ровно, дважды и пауза, дважды и пауза. Звуки эти были рабочие, дневные, и они шли через мороз без помех, как через стекло. Я не подошёл к нему. Я остановился у левой лыжи семёрки. Под ней снег за ночь схватился коркой, и на корке отпечатанным остался рисунок старой шторы из каптёрки. Я тронул носком унта край. Корка не проломилась.