Ночь была душная, простыня сбилась комком где-то под боком и мешала дышать. Алексей Зыков метался по кровати, впиваясь пальцами в мокрую от пота подушку, и никак не мог крикнуть: «Слушай мою команду!»

Немцы выдыхались, об этом знали командиры, но солдаты в окопах видели, как на них прут и прут, не считаясь с потерями, танки, как за танками с бронетранспортеров высаживается вражеская пехота и снова разворачивается в цепи. Замолчал ручной пулемет в двадцати метрах от Алексея. Еще один «станкач» перевернуло взрывом и засыпало землей пулеметную ячейку. Артиллеристы на руках закатывали на линию первых окопов «сорокапятки». Все! Стоять до конца, не дать фашистам прорваться! Умереть, но стоять здесь!

Лейтенант Алексей Зыков хорошо знал о планах фашистов и своего командования здесь, на южном фасе Курской дуги, как ее недавно стали называть в войсках. Эшелонированная оборона должна была измотать, обескровить врага, а потом будет нанесен мощный сокрушительный удар, который позволит нанести врагу такой урон, что фактически группа армий «Центр» перестанет существовать. Немцы так старательно готовились к наступлению на этом участке, что даже стали снимать части со Сталинградского фронта, из-под Москвы, Ленинграда. Победа здесь означала ослабление врага и на других участках фронта. Это был конец успехам вермахта на Восточном фронте. И все зависело от солдат здесь в обороне. Надо удержаться, надо устоять. Алексей улыбался, понимая, что танкам не пройти. Сколько солдат погибнет, но все равно не пройдут. Неизбежная жертва богу войны, но это святая жертва, это вклад каждого в светлое будущее страны, свободы своей Родины. Алексей готов был сам умереть, лишь бы приблизить этот день!

И тут случилось страшное — блиндаж командного пункта полка вдруг вздыбился, взметнулся вверх черным столбом земли, дыма, полыхнул в недрах этого чудовищного фонтана огненным шаром, и полетели в разные стороны бревна и еще что-то, о чем не хотелось думать. То ли просто выброшенные взрывом офицерские шинели, то ли разорванные в клочья тела командиров.

Алексей застонал в голос и бросился было вдоль окопа к дымящейся воронке от крупнокалиберного снаряда, убившего командование стрелкового полка, но потом остановился. Там уже делать нечего, там уже никому и ничем не поможешь. Оглянувшись по сторонам, лейтенант вдруг увидел застывшего как статуя рядового Вальку Мухина — вестового командира полка.

— Мухин! Ты что? Очнись! — рванул он солдата за плечо.

— Там, — Мухин вытаращил переполненные ужасом глаза, — там же все… там же всех сразу…

Да, эта мысль теперь засела и в голове лейтенанта. Зыков как-то сразу осознал, что на КП полка вызвали всех ротных, комбаты тоже были там. Там были и связисты, там находился корректировщик с артиллерийской батареи. Кто остался в боевых порядках стрелковых батальонов? Несколько молодых необстрелянных взводных лейтенантов из последнего пополнения. Были там и более опытные взводные командиры, но кто из них знает, кто видел, что произошло здесь?

— Рядовой Мухин! — крикнул чуть ли не в ухо бойца Зыков. — Бегом на капэ дивизии! Передать на словах следующее: «Снарядом уничтожен командный пункт полка. Связь прервана. Командование принял на себя лейтенант Зыков из особого отдела. Огонь артиллерии по ориентирам 3, 6 и 8». Повторить!

— Снарядом капэ, — послушно пробормотал солдат, глядя на лейтенанта. — Погибли все, вы принимаете командование…

— Ориентиры! — тряхнул вестового Зыков.

— Три, шесть и восемь, — кивнул боец и судорожно сглотнул.

— Бегом, Мухин, бегом! Мы продержимся, а ты добеги, родной. Добеги!

Добежать было сложно. Около километра в чистом поле под непрекращающимся огнем врага, по открытой местности. А в полку и так были очень большие потери за эти несколько дней непрерывных боев. Но бывает такое в жизни, и особенно на войне, когда другого выхода просто нет, не существует и не может существовать — только выстоять. И Зыков бросился бежать к первой линии.

— Слушай приказ! Станковые пулеметы на фланги, все пулеметы на фланги. «Сорокапятки», огонь открывать на шестистах метрах. Ружейный огонь по команде. Отсекать пехоту от танков!

Взводные довольно быстро поняли, что произошло. Заговорили бронебойные ружья. Командиры приказали сменить позиции и по целям били по три-четыре бронебойщика с разных позиций, под разными углами, потому что танки пришлось подпускать очень близко. Бить из «сорокапяток» с большой дистанции — это значит уменьшить поражаемость и раскрыть позиции артиллеристов. Их расстреляют танками еще с расстояния восемьсот метров, держа на постоянном прицеле. Надо было рисковать, и Зыков принял это решение.

Танки горели, нещадно чадили, застилая поле боя черным дымом, пехота поднималась и снова ложилась, прижатая огнем. Немцы маневрировали и пытались прорваться то на одном, то на другом участке обороны. У Зыкова сжалось сердце, когда он увидел, что немецкие танки начали утюжить гусеницами передовые окопы одного из батальонов. Но там справятся, выстоят, это сейчас не важно, что враг дошел до первых окопов. Полетели гранаты, бутылки с зажигательной смесью. Кажется, даже началась рукопашная схватка в окопах. А потом ударила корпусная артиллерия…

Это потом, когда его отправляли в госпиталь, Зыков узнал, что они дрались два часа, целых два часа продержались и не отошли. Ему тогда, во время боя, показалось, что бой длился весь день и даже начало смеркаться. А это просто дым закрыл солнце. И потом, когда его, контуженого, в рваной закопченной гимнастерке укладывали на носилки, он все хватал рукой кого-то и требовал признания, что они выстояли, что фашист пока не прошел на участке обороны. И уже теряя сознание от боли и потери крови, Алексей как в тумане увидел широкое лицо с усами. То ли показалось в горячечном бреду, то ли правда этот человек сказал: «Спасибо тебе, сынок!»

Майор Брагин оказался высоким человеком со шрамом во всю щеку, отчего уголок губ у него был приподнят. И на лице появлялась иллюзия злой, какой-то пиратской усмешки. Алексей подумал, что бойцы и командиры из-за этого шрама недолюбливали контрразведчика. А может, и побаивались. Но майор оказался человеком веселым и далеко не злобным. Стоило ему улыбнуться, и образ пирата мгновенно пропадал.

— Говоришь, хорошо себя проявил во время боестолкновения? — постукивая сложенным листом предписания по столу, спросил майор Жукова.

— Молодой, еще геройствует, — пожал плечами капитан-лейтенант, — но в целом сориентировался парень хорошо. Водителя, правда, убили. Но шансов выжить там у нас у всех троих было мало.

— Ну да. И орден за командование полком, — улыбнулся майор. — Ну, значит, так, Алексей, ввожу тебя в курс дела. Мы втроем, теперь вот и с тобой в том числе, — отдел контрразведки 255-й морской стрелковой бригады. Звания у нас обычные армейские, несмотря на то что форма морская. Но на форму ты особенно не обращай внимания, это в штабе ходят морские офицеры, а в подразделениях от морской формы у бойцов только тельники да черные погоны. Ты тоже получишь морскую форму. Иногда приходится и ее надевать, поскольку бригада формально подчиняется флоту.

— Извините, товарищ майор, — нахмурился Зыков, — а почему меня к вам прислали? Я с флотом никогда дел не имел, не служил даже близко к морю.

Брагин посмотрел на молодого оперативника строго и сразу стал снова похож на кровожадного пирата. Алексей смутился, но постарался не подать вида. Ему все же хотелось понять, зачем его сюда прислали. Он с самого начала войны воевал в пехоте, и когда его после ранения взяли в особый отдел, то снова он служил в пехотных частях. Чему так удивился Брагин, он не понимал и ждал объяснений.

И именно сейчас Алексей вдруг осознал, понял, какие в нем произошли изменения с начала войны. Кем он был? Рядовым пехотинцем, вчерашним школьником. Потом офицерские курсы и снова фронт, но уже в качестве взводного. Ранение, перевод в особый отдел. Ведь что было раньше? Просто понимание задачи взвода, повышение боевой готовности, выполнение приказов. Оборона, наступление, взять опорный пункт, совершить марш-бросок и закрепиться на новом участке. Все просто.

А теперь он почему-то пытается докопаться до истины, он даже задает вопросы, неуместные в его прошлой пехотной жизни. Ему нужно понять, а не просто выполнить приказ. Ну да, тогда, в далеком 41-м, он вопросов не задавал. Он долбил малой пехотной лопаткой землю, зарываясь в нее и зная, что не зароешься — не выживешь. Стрелял и знал, что если не попадешь первым во врага, то враг попадет в тебя. Более того, старшие товарищи, командиры ждали от него вопросов, удивлялись, когда он вопросов не задавал. Такая у него уже второй год специфика службы.

— А в чем разница, Алексей? — серьезно спросил Брагин. Спросил с терпеливыми интонациями, за что Зыков был ему очень благодарен. — Флот, авиация, железнодорожные подразделения. Ведь дело не в роде войск, а в людях. Нам не тактику со стратегией знать надо, нам людей нужно видеть, знать, понимать. Нам врага за руку вовремя надо хватать! А где, большого значения не имеет. Тем более что морская пехота — это все же пехота прежде всего, и только во вторую очередь она морская.

И тогда Брагин стал рассказывать Алексею, что предстоит масштабная операция по освобождению Новороссийска, к прорыву немецкой обороны, в результате которой Красная армия должна выйти к Тамани. Потери за время этих боев будут большими, и части спешно пополняют личным составом, доукомплектовывают десантные подразделения. Касается это и отделов контрразведки.

— Подразделения 255-й бригады будут высаживаться на нескольких направлениях. Они пополняются не просто бойцами с миру по нитке и откуда не попадя, — строго сказал Брагин. — В нашу бригаду собирают людей обстрелянных, опытных, умелых. Вот и ты к нам попал не зря. У тебя большой боевой опыт, хотя нам бы пригодился больше твой оперативный опыт. Мы должны работать четко и быстро реагировать на все изменения в оперативной обстановке. Сложность на этом этапе подготовки десантной операции состоит во взаимоотношениях с командованием бригады. Никто нам не даст права давить на командование без серьезных на то оснований или без предъявления важных и доказанных улик.

— Да-да, Алексей, — вставил Жуков и сокрушенно покачал головой. — Это наша головная боль. Каждый человек на счету, времени проверять людей нет, а сигналы и оперативная информация поступают. Вот и крутись как знаешь. Раньше времени человека под подозрение не поставишь, а когда у тебя будут доказательства, он может уже навредить так, что головы полетят. Вот и крутись, как хочешь. Большое наступление, Алексей, это большая головная боль контрразведки.

— Познакомь его с некоторыми делами бойцов, — кивнул Брагин, открывая сейф. — А сейчас я тебе выдам служебное удостоверение личности и табельное оружие. Каждому оперативнику положен ТТ и личный автомат Судаева. Хотя не возбраняется и трофейное оружие, если сможешь его добыть и содержать в надлежащем порядке. Помни, что любая осечка, в результате которой погибнет или будет ранен твой товарищ, в результате которой будет сорвана операция, не будет выполнено задание — это твой грех, твоя ответственность.

Алексей Зыков снова почувствовал себя частью большого и важного механизма. Оказывается, за время лечения в госпитале он успел подрастерять это чувство. Наверное, сказывалось и отсутствие оружия, к которому он привык за годы войны, и отсутствие на плечах военной формы. А может, виной тому красивые глаза Лидочки?.. Нет, никакой любви до конца войны! Нельзя связывать себя привязанностями, нельзя привязывать к себе людей, которым принесет горе твоя возможная гибель. Только как можно меньше уязвимых мест, только ответственность за самого себя и за свою службу. Все остальное потерпит до победы.

И вот старший лейтенант Зыков, оперуполномоченный отдела Смерш 255-й бригады морской пехоты, с соответствующим удостоверением в нагрудном кармане, с пистолетом в кобуре, что оттягивает ремень, сидит в помещении отдела и листает дела подозреваемых, подследственных, дела оперативных разработок. Все, он снова при деле, он на службе, и всякие посторонние мысли отошли в сторону. Снова привычная работа. Оперативная установка, показания свидетелей, показания возможных свидетелей. Рапорты участкового милиционера, районного оперуполномоченного НКВД, справки, справки, справки.

Алексей просматривал дела, вглядывался в лица подозреваемых и подследственных. Особенно в глаза. Но фото не всегда были хорошего качества, и рассмотреть выражение глаз было почти невозможно. Но зато создавалось впечатление, что у всех каменные лица, не выражающие никакие эмоции. Лица убийц, вредителей, врагов. Это была просто иллюзия, игра эмоций. И поддаваться таким иллюзиям нельзя. У крестьянина, который всю жизнь копался в земле, который жил десятилетиями в нужде, занимался непосильным трудом, глупо искать в лице вдохновение поэта, жажду познания ученого, интерес к жизни журналиста, инженера. И этот человек в сорок лет попадает на фронт, оставив семью, малых детей, понимая, что без его рук они могут умереть с голоду. Конечно, колхоз и местная власть, скорее всего, станут помогать семье фронтовика, но такая помощь не сравнится с тем, что мог сделать для своей семьи сильный здоровый мужчина, занимающийся хозяйством.

Раздумывая над делами, Алексей отдавал себе отчет, что его впечатление поверхностное. Он не знает всей подоплеки данного дела, ему трудно сразу судить. Да и не для этого ему велено ознакомиться с делами. Его задача — продолжить работу по выявлению врагов, работу по выявлению связей с врагом, с вражеской разведкой или организациями изменников Родины. Главное, теперь быть в курсе, запомнить основную информацию и выполнять задания в рамках того или иного оперативного мероприятия. Пока он «ведомый» в этой работе на новом месте. А вот и дело Самохина, на котором Брагин велел заострить свое внимание.

Брагин все утро сидел в комнате ВЧ связи, дожидаясь разговора с Москвой. Алексей понял, что майор освободится не скоро, и пошел искать Жукова. Он прошелся по подразделениям, вглядываясь в лица морских пехотинцев. Кто-то занимался хозяйственными работами, кто-то тренировался в преодолении полосы препятствий. Даже строевой подготовкой занимались. День выдался сухой, теплый, и совсем бы не верилось, что идет война, если бы не далекая артиллерийская стрельба. Да, так было и в госпитале. В хорошее верилось легко, в то, что война вдруг кончилась и наступил мир. Эти мысли пришлось гнать из головы. Зыков стал думать о том, что эти люди скоро пойдут в бой, тяжелый бой. И будет много убитых и раненых.

Неожиданно среди группы бойцов, сидевших среди сложенных бревен и отдыхавших после тренировки, Алексей увидел знакомое лицо. Так это же Самохин! Высокие скулы, разрез глаз, густые брови, носогубные складки. А ведь как он в жизни отличается от фото! Вот он шутит с другими солдатами, закуривает. Он курит? А ведь по документам Самохин бывший цирковой борец. «Хотя закуришь тут», — подумал лейтенант, замедлив шаг и продолжая наблюдать за бойцом.

Алексей отошел к стопке старых шпал и остановился. Он смотрел на Самохина и пытался определить, обоснованы ли имеющиеся в его деле подозрения. А подозрения были ни много ни мало о присвоении чужой личности, а может, и более того. Настоящий Самохин, борец, якобы пропал без вести в Сибири во время пожара, когда горела тайга и жители нескольких сел спасались от огня, бросив почти все нажитое и скот. И у НКВД появились подозрения, что за Самохина себя выдает Митрофан Огульнов, сын кулака с Дальнего Востока. Только вот беда в том, что раскулаченный Огульнов с семьей и несколькими другими семьями раскулаченных оказались в воде во время наводнения, когда разлился Амур. Были погибшие и пропавшие без вести.

Причинами подозревать в подмене были показания двух человек. Один из раскулаченных, по фамилии Соленов, якобы видел, как Митрофан Огульнов уплывал, держась за бревно, и потом выбрался на берег. Вторым свидетелем стал боец бригады по фамилии Шубников. Он был родом из тех же мест, где жили Огульновы, и хорошо знал Митрофана в детстве и юности. Он мельком увидел Самохина в строю маршевой роты и сразу донес на него. Правда, сам он погиб в бою, а из его показаний следует, что Митрофана Огульнова он с юных лет больше никогда не видел. Ясно, что опознать в сорокалетнем мужике приятеля юности сложно, тем более увидев лицо мельком и на расстоянии. Смущало и то, что Соленов тоже погиб во время нападения банды Семенова на колхозный поселок. И тела его на месте пожара не нашли или не смогли опознать.

Неожиданно Самохин повернул голову, увидел лейтенанта и весь как-то напрягся. Глаза его стали темными, как омуты, в них таились злоба, ненависть. Зыкову даже показалось, что боец готов был вскочить и кинуться на него с кулаками. Или не только с кулаками. Алексей поспешно отвел глаза, сделав вид, что стоит возле штабеля шпал просто так. Через пару минут он не спеша отправился в сторону медсанбата. Он успел мельком бросить взгляд на бойцов. Самохин на него больше не смотрел. Как будто и не было этого взгляда с читавшейся в нем ненавистью. «Может, мне показалось все это, — с сомнением подумал лейтенант. — Солнце в глаза светило, поморщился, потому что стер ноги в сапогах и рана на ноге не дает покоя, заставляет морщиться»…

На складе вещевого довольствия Алексея встретили две девушки. На том, чтобы получить и флотское обмундирование тоже, как было положено для прохождения службы в бригаде морской пехоты, все же настоял Брагин. Мало ли какая возникнет ситуация. Возможно, что в оперативных целях придется и в морскую форму переодеваться. Главное — никогда не выбиваться внешне из общей массы военнослужащих бригады.

— Ой, какой молоденький лейтенантик, — прощебетала одна из девушек с волнистыми светлыми волосами.

— И, наверное, неженатый, — добавила вторая девушка с короткой прической и пышной грудью.

Алексей нахмурился, но быстро понял, что такая напускная суровость выглядит в данной ситуации просто глупо. Он в который уже раз подумал о том. Да, он теперь командир, он офицер, но это не значит, что на его лице должна постоянно присутствовать маска хмурой сосредоточенности, суровости и собственной значимости. Бойцы таких людей сторонятся, да и вообще относятся с неприязнью. А командир должен быть ближе к бойцам. И пусть Алексей сейчас не командир подразделения, пусть у него нет подчиненных, но все равно надо быть самим собой, вот что главное. И не только в армии, но и в жизни.

Он попытался улыбнуться девушкам, но понял, что опоздал с выводами и результатами самокопания. Одна из девушек незаметно толкнула подругу локтем и указала глазами на нашивки за ранения и орден. Игривость у обеих как рукой сняло. Девушки стали серьезными и вежливыми с молодым фронтовиком. Алексей сдержал вздох, поблагодарил девушек и направился к штабу бригады, неся в охапке флотское летнее обмундирование и флотские ботинки.

— Ты куда подевался? — обернулся Жуков, но, увидев Алексея с обмундированием, кивнул. — Понятно. Я смотрю, ты с делами знакомился. В чем-нибудь удалось разобраться?

— Разобраться? — повторил вопрос Зыков, складывая стопочкой обмундирование на свой стол. — Тут до меня опытные оперативники не успели разобраться, а вы хотите, чтобы я за час сделал какие-то выводы.

— А что, не сделал? — усмехнулся капитан.

— Единственный вывод, который я сделал, — задумчиво ответил Алексей, — это то, что у нас большинство дел заведено по принципу «а вдруг это правда». Вот дело Самохина. Двоим показалось, что они видели. Один — как спасался во время наводнения тот Самохин, а второму показалось, что нынешний Самохин похож на того Огульнова. И все, на этом все доказательства закончились.

— Хм, интересное наблюдение, — хмыкнул Жуков, с интересом рассматривая лейтенанта. — А тебе не приходило в голову, что оба говорили об одном и том же человеке, что в Самохине опознали Огульнова, а не Иванова, Петрова или Сидорова? Простое совпадение?

— А разве нет? — упрямо ответил Алексей.

— Хорошо, спрошу тебя по-другому! Вот тебе, оперативнику Смерша, боец докладывает, что ему показалось, будто неизвестный на узловой станции наблюдает за воинскими эшелонами и делает какие-то пометки в блокноте. Как ты на это отреагируешь? А, например, ты не молодой оперативник, а начальник отдела. А тем более представитель Главного управления Смерш, прибывший в действующую армию по поводу важной разработки по поиску вражеской разведгруппы в нашем оперативном тылу.

— Нет, ну тогда конечно, — несколько смутился Алексей. — Просто я хотел сказать…

— Нет, не «конечно» и не «просто», Алексей, — перебил Зыкова Жуков. — Это наша работа, это такой подход к полученной информации, это принцип работы контрразведки! Ты получил информацию не о том, что бабка Степанида пошла гусей во дворе кормить. Ты получил информацию о том, что, возможно, рядом действует враг. И поэтому у нас нет такого права лично, на своем уровне решать: это интересно, а то, скорее всего, нет. Это правдоподобно, а это, на мой взгляд, неправдоподобно. С таким подходом мы многое упустим, потому что все мы люди и у нас разное мышление. А еще ты можешь быть усталым, не выспавшимся, загруженным другими делами. Но у тебя нет права отмахнуться или сомневаться. Закон простой — получил информацию, появились подозрения, и ты должен проверить, убедиться в том, правда это или ошибочно. Проверить и поставить точку. Или проверить и пустить в разработку.

Дверь распахнулась, и в кабинет вошел Брагин. Посмотрев на подчиненных, он бросил на стол планшет и полез в карман за папиросами. Алексей уже заметил, что майор ведет себя так вот странно, не сразу начинает разговор, не сразу отдает приказ, а закуривает и молчит перед чем-то очень серьезным. Перед любой важной информацией либо важными событиями. «Неужели наступление?» — подумал Зыков с радостным волнением в груди.

Майор уселся на край стола и наконец заговорил:

— Сроки наступления определены. Наша бригада десантируется с кораблей в своем квадрате с целью захвата плацдарма. Не факт, что мы окажемся на самом острие наступления. Мобильные резервы штаба группировки бросят туда, где будет достигнут наибольший успех.

— Наша задача?.. — не удержался от вопроса Зыков и тут же осекся.

Но Брагин своего неудовольствия не высказал. Наверное, он даже не заметил поспешности и невыдержанности молодого сотрудника. Смяв окурок папиросы в пепельнице, майор посмотрел на Зыкова и продолжил:

— Наша задача, Алексей, как всегда в такой ситуации, идти вместе с бойцами в боевых порядках. Быть вместе с десантом на берегу. Не геройствовать, не ДОТы брать или отбивать контратаки врага. Мы должны не выпускать из поля зрения тех, на чей счет у нас есть подозрения. Как они себя будут вести, мы не знаем, но, возможно, они проявят себя во время боя. Не исключено, что проявят с враждебной стороны. Особое внимание им необходимо уделить перед самым наступлением. Враг, когда он узнает о сроках, возможно, постарается передать сведения. Не исключаю и подрывные и диверсионные действия. Значит, так, идите сюда к карте, и разделимся по секторам. Ты, Дмитрий Сергеевич…

Алексей вместе с Жуковым смотрели на карту, запоминая черты рельефа берега, ориентиры, фиксируя в памяти данные тех, кто останется под их надзором даже во время наступления. Почему-то Зыков не удивился, что Самохин оказался на его попечении. То ли Брагин подозревал его меньше других, то ли были более опасные подозреваемые. И там требовался более весомый оперативный опыт.

— Тебе, Алексей, я думаю, не надо давать советов, как экипироваться для десантной операции? — задал вопрос Брагин. — Ты, наверное, не хуже нас знаешь, что нужно с собой взять и как подготовиться. Все-таки в прошлом армейский командир. Полтора года на передке?

— Два, Серафим Иванович, в общей сложности, не считая времени учебы и лежания в госпиталях.

— Хорошо, готовьтесь. Мы узнаем о времени погрузки на суда за час.

Накрывшись плащ-палаткой, Зыков сидел на палубе среди бойцов, придерживаясь рукой за какую-то скобу. Торпедные катера неслись к берегу, подпрыгивая на волне, поднятой другими судами, и снова падали вниз. Удар о волны был таким сильным, что Алексей думал о том, выдержит ли днище катера. Темный берег был все ближе, морские пехотинцы замерли на палубе, готовясь по команде броситься в едином порыве вперед. Это чувствовалось, ощущалось в воздухе, напитанном морскими брызгами. Да, только так, понимал Зыков, только сильным броском на пределе. Ведь в первые же минуты зона высадки окажется под страшным огнем фашистов. И нужно сразу же после высадки уходить от берега. Рваться вперед, через проволочные заграждения, сквозь пулеметный огонь. Автоматом, гранатами, штыком пробиваться ко второй и третьей линии обороны. Туда, где не будет уже такого шквального огня вражеской артиллерии, как на берегу.

«Какая вторая и третья линии обороны? — поймал себя на привычных мыслях пехотинца Алексей. — Здесь, где высаживалась 255-я бригада, нет сплошной береговой линии обороны. Да и негде ее здесь построить. Немецкие позиции будут дальше, а здесь скалы, осыпи, мелкие речные долины, редкая растительность. Ну и наверняка наблюдательные посты, боевое охранение немцев. Отсюда они буду наводить артиллерию на советский морской десант».

Плечистый старший лейтенант, командир роты, откинул капюшон и посмотрел на своих бойцов. В его взгляде напряжение и решимость. Бойцы готовы, с ними он не раз ходил в десантные вылазки. Обстрелянные опытные ребята. Много новых, но все они прошли огонь и воду. Сомневаться не приходилось. И даже в темноте Зыков ощутил взгляд командира, который тот бросил в сторону особиста. Не нравилось ротному, что с ним увязался оперативник из Смерша. Ничего хорошего он от такого спутника не ждал. А может быть, у них тут какие-то приметы есть? Ну как, например, встретить бабу с пустыми ведрами. А здесь в атаку иди под надзором особиста.

Алексей поежился. Морские брызги попали за воротник. Так же вот и от взгляда ротного командира. Знал бы он, сколько пришлось и как пришлось повоевать Зыкову. Но придется терпеть и делать свое дело. Вон и Самохин сидит на корточках, что-то говорит на ухо соседу. Капюшоны плащ-палаток покачиваются, то и дело наклоняясь друг к другу. Алексей поудобнее перехватил автомат, поправил за спиной вещмешок с НЗ и тройным боекомплектом. Пистолет на ремне в кобуре, с левой стороны финка в ножнах. Сзади в чехле малая пехотная лопатка. Это на случай, если придется окапываться. Черт его знает, как в этих камнях окапываться. Лучше бы вообще до этого дело не дошло.

Алексей вспомнил, как они контратаковали под Смоленском. Бросок вперед, почти на открытой местности. А через двести метров кинжальный огонь немецких пулеметов. И тут же в воздухе засвистели мины. И тогда бойцы рванули лопатки и стали окапываться как бешеные. На ровной местности от мин защиты нет, только окопаться, зарыться, выкопать себе ячейку. И работали до остервенения, до крови на руках, со скрипом зубов, матерясь на чем свет стоит. Кто успел, тот остался жив. А потом через головы полетели наши снаряды. С закрытых позиций вела огонь крупнокалиберная артиллерия. Немецкие позиции вспучились черными фонтанами земли, полетели вверх доски, бревна, комья земли и какое-то тряпье. Алексей тогда уже знал, что это не тряпье, это все, что остается от людей под огнем артиллерии. Разносит в клочья! И им, если добегут, еще предстоит увидеть разбросанные взрывами внутренности и конечности. Не зря же говорят, что артиллеристам нельзя показывать результаты их работы. Свихнуться можно. И от этого спасет только ненависть к врагу. А потом снова приказ вперед, и еще двести метров. Если повезет, то пятьсот, и снова пехота падает под огнем пулеметов, и снова окапываться. И так несколько раз за атаку, пока не добежишь до первых строений, до стволов деревьев, до хоть какого-то естественного укрытия. И сколько раз было, что не добегали. Что откатывались назад. А потом снова и второй, и третий раз шли брать село. И каждый раз лопатка в твоей руке — единственное спасение под гибельным огнем.

Берег надвинулся неожиданно всей своей темной массой в пасмурной ночи. Граница прибоя хорошо видна даже без звезд и луны. Светлая пена хорошо окаймляет берег. Вся масса десантников на палубе торпедного катера шевельнулась, напряглась. Сейчас толчок корпуса, когда катер ткнется в берег, зароется носом в прибрежную гальку. Хорошо, когда есть такая возможность прыгать не в воду, а сразу на берег. Катера избавятся от груза, и мощные моторы стянут их с берега, и понесутся они за новой группой десантников. А они сейчас первая волна. И это не хорошо и не плохо. Бывает, что первая волна вся ложится на берегу и только потом, когда удастся подавить выявленные огневые точки, вторая волна выживает и пробивается вперед.

А бывает и иначе. Первая волна прорывается, закрепляется, а вторую высадить не удается. Немцы открывают огонь и топят катера, усеивают берег телами советских моряков, которым уже не добежать до нужной точки. Что ждет их впереди, не знает никто. Разведка дала приблизительные сведения, что-то могло ведь измениться. Выявить всю систему огневых точек может только бой. Но больше успокаивало то, что невозможно все побережье от Новороссийска до Керченского пролива сделать оборонительным рубежом. Немцы устроили оборонительные позиции в местах, удобных для высадки советского десанта. Значит, сейчас бригада высаживается в месте, крайне неудобном для этого.

Сильный толчок, да такой, что почти половина десантников повалилась на палубу. Но бойцы мгновенно вскочили и бросились на нос катера. Сходни упали на берег, но большинство десантников не воспользовались деревянными сходнями, а просто прыгали на берег, прыгали и в воду. Всплеск, топот ног по палубе, и тут же бойцы исчезали в ночи, сливались с рельефом берега. Зыков тоже вскочил, столкнулся с одним бойцом, с другим. Он пытался не потерять в этой суете Самохина.

Спрыгнуть удалось все же на сухое место, не набрав в сапоги воды. Вокруг прыгали десантники, лязгало оружие, слышалось хриплое дыхание, негромкие возгласы и команды. Люди бежали подальше от воды к склонам, кто-то уже карабкался вверх, торопливо поднимались по промоинам и неглубоким оврагам, прорезавшим склоны. Зыков бежал за Самохиным, слушая, как отваливают катера, как взревывают их двигатели. Наверняка на подходе следующая волна десанта. И тут ночной воздух разорвали взрывы. Грохотать начало спереди и слева, в небо взлетели осветительные ракеты, и на некоторое время показался шевелящийся берег. Множество людей бежали, карабкались. Сверху начали бить пулеметы, ночь прорезали трассирующие очереди. Со стороны моря тут же ответили крупнокалиберные пулеметы с катеров. Несколько раз гулко ответили пушки с «морских охотников».

«Обходи справа, там колючая проволока, — прокричал чей-то голос, — крючьями растаскивай, гранатами огонь!» Алексей бежал за всеми, то и дело пытаясь увидеть впереди Самохина. Он падал, снова вставал. Вокруг стреляли, рвались снаряды, кто-то бросал гранаты. Слева неожиданно разнеслось раскатистое «ура». Там грохот взрывов и автоматных очередей стал сильнее.

Небо светлело, и стали видны камни, кустарник, несколько рядов колючей проволоки, растащенной уже в стороны. Задыхаясь от напряжения, Зыков с другими бойцами наконец поднялся наверх. Это была равнина, не очень высокая, но изрезанная водными потоками, выветренная. Небольшой поселок на краю этого плато, дорога, уходящая на восток к Новороссийску и на запад в сторону к Дюрсо. «Значит, их роте повезло, — понял Зыков. — Другим тяжелее». Слева гремел нешуточный бой, там десантники столкнулись с хорошо оборудованными позициями. Здесь же сплошной обороны не было: колючая проволока с пустыми консервными банками. Немцы надеялись, что русские здесь не поднимутся, а если появятся, то они подавят их огнем. Но немцы не рассчитывали, что десантирование на этом участке пройдет таким широким фронтом. И, опасаясь окружения, гитлеровские подразделения постепенно стали оттягиваться к горным склонам, уходить за дорогу.

Рота, вместе с которой карабкался по склону Зыков, сделала невозможное. Надо отдать должное, командиры провели немало тренировок на похожем рельефе, чтобы научить солдат подниматься именно по таким формам рельефа, по камням и осыпям. Как гласит армейская мудрость, чем больше пота на тренировках, тем меньше крови в бою. И когда рота взобралась наверх и оказалась на плато почти в тылу немцев, это оказалось для врага полной неожиданностью.

И снова мощное «ура» разнеслось среди скал. У Зыкова на глаза навернулись слезы восторга и радости, когда он увидел, как десантники роты снимали на бегу каски, совали под ремень пилотки и надевали бескозырки. Как многие сбрасывали гимнастерки и, оставшись в одних тельняшках, бежали вперед. Немцы, отстреливаясь, пятились. Зрелище было ужасающим. Это была атака не безумцев, это была атака людей, презирающих смерть, это была атака сильных духом солдат, которые готовы снести любые препятствия ради свободы своей Родины. Они шли в полный рост, потому что за ними были их семьи, была земля, на которой жили их предки. И эти предки так же сражались с врагом. И это придавало силы.

И немцы не выдержали, когда волна моряков нахлынула и завязалась рукопашная схватка. Алексей бежал вместе со всеми. Он стрелял и дважды схватывался с гитлеровцами врукопашную. Одного немца он умудрился оттолкнуть и расстрелять в упор из автомата, со вторым они упали и покатились по земле. Потеряв в схватке автомат, Алексей сумел схватить камень и разбить немцу лицо. И потом уже, выхватив финку, он дважды ударил ею врага в грудь.

Лейтенант давно уже потерял из вида Самохина. Бой кипел повсюду, почти не было выстрелов, раздавались только хриплые крики, яростный мат, удары, стоны раненых и умирающих. Разгоряченные десантники бросились за убегающими немцами к дороге, но тут же попали под огонь вражеских пулеметов. Пришлось залечь и отползать к разрушенным домам поселка. И только теперь Алексей сумел осмотреться по сторонам. Повсюду лежали тела немецких солдат, но немало было и тел погибших моряков. Сердце сжалось. Какой же ценой достается победа! Победа? Но до нее еще далеко. Это ведь только захват плацдарма для высадки основного десанта. «Нет, — решительно оборвал ненужную мысль Зыков. — Победа! Обязательно победа, потому что иначе и быть не может!»

А потом немцы атаковали. Остатки роты зарывались в каменистую землю возле поселка, чувствуя за спиной только обрыв и волны побережья Черного моря. Откуда-то из-за скал появились бронетранспортеры. Они шли по дороге, потом развернулись и пошли в сторону поселка, разворачиваясь в цепь. Сзади машин стали выпрыгивать солдаты в серых мундирах. Заговорили пулеметы, поливая свинцом позиции моряков. Пока до врага было около четырехсот метров. По рядам обороняющихся пронесся приказ «без команды не стрелять». Да, приходилось уже экономить патроны. Сколько еще будет длиться бой? Часы, дни? Немцы не успокоятся, пока не сбросят десант в море. Для них потеря этого участка побережья означает гибель. Разорванная оборона, перерезанные пути снабжения частей, возможность нанесения Красной армией фланговых ударов и окончательный прорыв к северу от Новороссийска к Гайдуку.

— В укрытие! — закричал Зыков нескольким бойцам, которые залегли за камнями. — Быстро за стены!

«Ребята горячатся, — понимал Алексей. — Думают подпустить немцев и гранатами поджечь бронетранспортеры, неожиданным огнем покосить пехоту. Так эту груду камней немцы видят хорошо, они сейчас будут прочесывать огнем все возможные укрытия, подавлять огневые точки. — Он поднял автомат, прицелился и дал несколько очередей в сторону атакующих фашистов. — Тоже горячусь, — спохватился лейтенант. — Приказано же было огня не открывать».

Невольно Зыков повернул голову в сторону позиции командира роты и увидел бешеный взгляд командира и его поднятый вибрирующий кулак. Но случайно взгляд Алексея наткнулся и на маленькую группу десантников, которым он советовал укрыться за развалинами хаты. Он увидел Самохина и даже обрадовался, что не потерял его в горячке боя. Но дальше случилось невероятное и неожиданное. Самохин зло оскалился, быстро глянул по сторонам и навел на Зыкова автомат. Алексей со стороны десантников был открыт, он настолько не ожидал этого, что не успел бы броситься в сторону, как-то защититься. Но тут другой боец, с рябым лицом, испещренными следами оспин, вдруг ударил по автомату Самохина, задирая ствол вверх.

И тут раздалась команда «огонь». Алексей похолодел, увидев, что отбитый в сторону автомат все же успел выстрелить. Только пули ушли в небо. Близкий разрыв снаряда, комья земли и влетевшие вверх камни вперемешку с чахлой травой закрыли от лейтенанта бойцов. Он упал на землю и пополз в укрытие. Мины рвались так часто и порой так близко, что Зыков ждал осколка, который вот-вот вопьется в его тело. Но каким-то чудом ему удалось доползти до бревен, валявшихся безобразной грудой. Он лег на бок, положил ствол автомата на крайнее бревно и прицелился.

Десантники стреляли короткими расчетливыми очередями. Длинно хлестал только ручной пулемет, прижимая немецкую пехоту к земле. Бронетранспортеры были уже на расстоянии трехсот метров от крайних развалин, когда по ним ударили бронебойные ружья. Их в роте оставалось всего два. Бронебойщики работали слаженно. Они знаками договаривались о новой цели и били вместе по одной машине. Как правило, те загорались после первых же попаданий. Немцы поняли, что рискуют лишиться всех машин, и стали оттягиваться назад, пропуская пехоту. Немцы поднимались и шли в атаку, но тут же ложились под плотным огнем десантников. Снова в воздухе зашелестели мины, снова пришлось падать лицом в траву, вжиматься в землю, в камни, в развалины чьих-то хат.

Сколько длился бой, Зыков уже не понимал. Его вещмешок валялся рядом. Он нащупывал в нем новый магазин для автомата и не находил. Пустые валились у его ног. Под руку попался брезентовый мешок с патронами россыпью, но времени заряжать пустые магазины не было. Немцы все ближе. Алексей вытащил и положил рядом четыре гранаты «Ф‑1». Шевеление чьего-то тела совсем рядом заставило вскинуть руку с пистолетом. Оказалось, что к его позиции подползал раненый моряк. Он со стоном вытягивал руку, вцеплялся пальцами в камни и подтягивал свое тело, отталкиваясь одной ногой. Плечо и другая нога у него были в крови.

Алексей бросился на помощь раненому и втянул его в укрытие. Несколько осколков врезались в бревна, осыпая людей щепой. Пули постоянно свистели над головой, но к этому Алексей успел привыкнуть. Подоспевший санинструктор склонился над бойцом и принялся перевязывать его. И тут до Зыкова дошло, что этот боец был из той группы, которая находилась чуть ближе к немцам. Это им лейтенант в начале боя кричал, чтобы отползли назад в укрытие. И там должен быть Самохин. Подняв голову, Алексей не заметил никого впереди. В голове забилась мысль, что он здесь не для того, чтобы отражать атаки фашистов, а наблюдать, следить в том числе и за Самохиным. Да, Самохин. Он был там.

Рассовав гранаты по карманам, Алексей пополз вперед. Ползти было неудобно, гранаты давили на бедра, но нельзя было даже подумать, чтобы подняться. Пули свистели, некоторые вгрызались в землю рядом с лейтенантом, рикошетили от камней. Вот и та самая ямка, где недавно лежали четверо десантников. Сжимая рукоятку пистолета и посматривая вперед на цепи немецкой пехоты, которые были уже близко, Алексей перекатился несколько раз и упал вниз. Он снова ударился бедром, так, что граната вдавилась в его ногу, и из глаз едва не полетели искры от боли.

Один боец лежал на спине, и вместо глаза у него зияло окровавленное пулевое отверстие. Второй, уткнувшись лицом в землю, стонал и пытался подняться. Повсюду валялись пустые магазины от автомата. Зыков приподнялся над камнями и осмотрелся. Он хорошо помнил, что десантников было четверо. Где же четвертый? Повернув раненого на бок, он увидел, что это Самохин. Штанина бойца пропиталась кровью. Алексей вытащил из валявшегося рядом вещмешка индивидуальный пакет, разорвал зубами бумажную упаковку и стал перетягивать ногу бойцу выше раны, пытаясь остановить кровь. Потом он смотал плотный тампон из бинта, приложил к рваной ране и стал бинтовать Самохину ногу. Странно, но боец не потерял сознания и смотрел на действия лейтенанта, стискивая зубы и тихо постанывая.

— Ты откуда тут взялся, лейтенант? — хриплым голосом спросил Самохин, после того как отпил несколько глотков воды из фляжки, которую ему протянул Алексей.

— Твой товарищ приполз к нам вон туда, — кивнул Зыков назад. — Я решил проверить, может, еще кто живой. Я же кричал вам, чтобы отползали под прикрытие развалин!

Над головой снова стали проноситься снаряды, и десантники пригнулись. Но теперь снаряды летели с моря и рвались среди контратаковавших немцев. Это ударили орудия с кораблей поддержки. Земля летела на голову, рядом падали камни и горячие осколки. Алексей машинально накрыл раненого своим телом, старясь защитить его рану. Постепенно артналет прекратился.

— Ну, давай выбираться, — отряхивая голову от земли и отплевываясь, сказал Зыков.

— Погоди, лейтенант. Дай отдышаться. Я сам поползу. Ты меня не дотянешь — вешу много. Все-таки бывший цирковой борец, а там вес тела играет большую роль.

— Ничего, я справлюсь, — усмехнулся Алексей.

— Ты, может, подумал тогда, что я в тебя стрелять хотел, — вдруг сказал Самохин и внимательно посмотрел лейтенанту в глаза.

— Мне показалось, — нахмурился Зыков, вспомнив этот странный момент.

— Да нет, не показалось, — морщась от боли, отозвался раненый. — Хотел. Да только теперь вот засомневался, ты ли это. Уж больно молод ты для того случая.

— Какого случая? — насторожился Алексей.

— В августе сорок второго под Калачом не ты ли расстрелял собственноручно бойца Федосеева? Паренька из нашего взвода, у которого сдали нервы.

— Меня в июле сорок второго ранило под Москвой, — грустно улыбнулся Зыков. — В августе я уже валялся в госпитале. И был я тогда рядовым. Это после госпиталя меня направили на офицерские курсы.

— Вижу теперь, что не ты, — кивнул Самохин. — Ход, значит, дашь этому делу?

— Слушай, Самохин, — разозлился Алексей. — Я вообще не понимаю, о чем ты говоришь. Крови много потерял, бредишь, что ли? А ну, хватайся за меня, поползли к своим. Сейчас немцы опять в атаку пойдут. Бугай!

Зыков полз, а Самохин, держась за его плечо, старался помочь, помогая здоровой ногой. Они проползли не больше десятка метров, когда немцы снова открыли огонь. Кроме орудийных снарядов на плацдарм обрушились еще и бомбы. В воздухе развернулось настоящее сражение. Советские истребители то прорывались через защиту «Мессершмитов», то снова устраивали бешеную карусель. Алексей понимал, что фашисты бросают в бой все резервы, включая и всю имеющуюся авиацию, лишь бы сбросить в море советских морских пехотинцев. Несколько «Юнкерсов» прорвались, и на участке соседнего батальона взметнулись огромные фонтаны разрывов.

Затащив Самохина в небольшую воронку от снаряда, Алексей снова накрыл его своим телом, пережидая обстрел. Земля дрожала и подпрыгивала. Казалось, что она даже стонала от разрывов, изнемогая от боли еще больше, чем от боли и усталости изнемогали люди, сражавшиеся на ней. Самохин шевелился под Алексеем и что-то говорил, хрипло кашляя. Потом разрывов стало меньше, и Зыков снова ухватился за ремень солдата.

— Не мучайся, лейтенант! — наконец разобрал он слова раненого. — Оставь, уходи! Фрицы в атаку пойдут, там каждый автомат на счету. Что ты со мной возишься!

— Молчи! — огрызнулся Зыков и стал вытягивать солдата из воронки. — Я тебя дотащу, сдохну, а дотащу. Зачем тогда все это, если я тебя брошу. Один бросит, другой. Нельзя так, браток, нельзя.

Алексей хрипел, плевался, откашливался и снова принимался тащить раненого. Он уже не понимал, говорит ли он эти слова или просто шевелятся его губы. Или ему вообще только кажется, что они куда-то ползут из последних сил. А может, они просто лежат, потеряв сознание, потеряв всякое представление о реальности. А вокруг снова все рвалось и подпрыгивало, и нечем было дышать от кислой вони сгоревшей взрывчатки, от пыли и летящей со всех сторон земли. Почему их еще не убило, Алексей тоже не понимал. А может быть, и убило уже, и все происходящее ему только кажется… умирающему. Ведь он уже никуда не ползет и никого не тащит. Его самого тащат.

И только когда Алексей треснулся головой о край бревна, когда сильно ушиб локоть и зашипел от боли, он понял, что все на месте: и война, и страшный обстрел, и десантники. Его втащили в укрытие, а следом туда же втащили и Самохина. Зыков потряс головой, оглядываясь по сторонам, и увидел, как к нему подсел ротный с перевязанной кистью левой руки. Бинт был в крови и очень грязный.

— Ну ты даешь, парень! — прокричал Алексею в ухо старший лейтенант. — Как ты такого бугая вытащить смог? Не ожидал! Спасибо тебе за моего солдата! Спасибо…

Закопченные стены домов скорбно смотрели на людей. Безглазые оконные проемы, проваленные и сгоревшие крыши. Зыков шел по недавно расчищенной улице и смотрел на дома освобожденного Новороссийска. Молодому лейтенанту казалось, что дома смотрят на людей с немым укором. Что вы с нами сделали, зачем вы нас строили, чтобы вот так с нами обойтись. Вы знаете, как это больно, когда в твои стены впиваются пули, осколки снарядов, когда их лижет беспощадное пламя пожара, когда терзают разрывы снарядов.

На побережье было не лучше: брошенная и сгоревшая техника, автомобили, лежавший на боку на мелководье эсминец, перекрученное железо, оплавленные камни. И только люди прошли через этот ад. Не оплавились, не сдались, не отступили. Люди вернули город, люди отстроят его заново, потому что это родная земля, родной город. А потом Алексей увидел на подоконнике небольшого деревянного, чудом уцелевшего дома ситцевую занавеску и горшок с геранью. И тогда он понял, что все вернется, все восстановится. И жизнь людей в этом городе вернется в привычное довоенное русло. Город — это люди, а люди живы, люди вернутся.

Некогда стройные фасады зданий, стоявших до войны величественно по обе стороны улиц, теперь являли собой печальную и жуткую картину страшных разрушений. Ветер, будто бы усиливая впечатление ужаса, холодными потоками проникал сквозь развалины, пронзая душу каждого, кто шел по этим развалинам. Развалинам, ставшим свидетелями кровавых боев. Давно был забыт довоенный мир и покой, вместо него сейчас царили война и разрушение. Жизнь в городе замерла, а улицы города стали свидетелями истории, переполненной горем и печалью. Серые дымовые клубы поднимались над руинами, а в воздухе стоял запах гари и смерти.

Очертания зданий, когда-то высоких и изящных, теперь превращены в груды обломков с торчащими из их недр металлическими конструкциями, покрытыми ржавчиной. Повсюду стояла искалеченная и сгоревшая боевая техника, машины, артиллерийские орудия — техника как свидетельство яростных боев и разрушительной силы, что обрушилась на этот город. Лица людей, излучавшие до войны радость и надежду на счастье, превратились в маски страдания и отчаяния. Жители города, как бездомные странники, бродили по развалинам, пытаясь найти то, что могло бы облегчить их существование в первые дни мира, освобождения от фашистов. Некогда живые и наполненные жителями улицы, кафе и магазины теперь казались мертвыми, покрытыми занавесом пыли и пепла, словно в мертвом сне.

И все же среди этой безжизненности пробивалось что-то новое, что-то выжившее. Оживший куст, зелень непокорной травы, будто дарующие горсточку надежды и знак возрождения. Хотя город был изуродован боями, бомбежкой и артобстрелами, его улицы отражали не только разрушение, но и силу человеческого духа. И невольно верилось: здесь еще есть надежда на восстановление, на возвращение светлых и добрых дней. Но для этого понадобятся труд и упорство, а еще более — любовь к своему родному городу, не сломленному врагом. Улицы разрушенного города вовсе не были мертвыми, они просто ожидали, когда снова вернутся к жизни.

Бригаду оставили в Новороссийске для пополнения. Точнее, то, что осталось от бригады после этих боев. У лейтенанта сжалось сердце, когда он узнал, что в боях погибли и капитан Жуков, и майор Брагин. Он не поверил, но ему указали место, где они были похоронены. Алексей стоял перед могилами и вспоминал ворчливые интонации Жукова, пиратский шрам на щеке майора. Вот так вот: был он младшим в их тройке, почти новичком, а остался единственным оперативником. Война, ничего не попишешь. Пришлют нового начальника, пришлют опытных оперативников. И бригада снова отправится вперед.

— Товарищ полковник, старший лейтенант Зыков по вашему приказанию прибыл!

— Ну, хоть ты живой, — заместитель начальника управления посмотрел в лицо Алексея, а потом стал торопливо застегивать свой офицерский планшет.

Четверо офицеров, приехавших с полковником, терпеливо ждали конца разговора. Водители уже завели моторы автомашин. Нескольких пленных офицеров вермахта посадили в кузов студебекера. Полковник застегнул планшет и посмотрел на наручные часы.

— Вот что, Зыков! Бригада остается пока здесь, отдел Смерш, естественно, тоже. Прислать тебе я никого пока не могу. Будешь один за всех работать. Архив тебе привезут фельдъегери, охрану обеспечишь сам. Командование бригады поможет. И учти, тебе здесь не курорт на черноморском побережье. Будешь работать вместе с территориальными органами НКВД. Тут черт знает что может твориться. Город только что освобожден и может быть наводнен изменниками, предателями, переодетыми фашистами, которые мечтают вырваться отсюда. Но особенно опасны те, кого оставили специально. Работай, Зыков. Если будет нужна незамедлительная помощь, свяжешься с управлением, но рассчитывать лучше все же на себя. У управления работы и так выше крыши.

— Олег Петрович! — Зыков, стоя у калитки, помахал старому альпинисту рукой.

— А, скалолаз новоявленный, — вытирая руки тряпкой, Горячев пошел навстречу. — Ну, раз живой, значит, все прошло хорошо, чему-то научился.

— Спасибо вам за науку, — улыбнулся Алексей. — Вот принес вам снаряжение. Возвращаю в целости и сохранности.

Лейтенант протянул Горячеву вещмешок, в котором лежала его пуховая безрукавка и «когти». Старый альпинист взял вещмешок, взвесил в руке, а потом покачал головой. Алексей с большим удивлением заметил, что палец альпиниста торчит в дырке.

— Значит, все прошло хорошо? — снова спросил Горячев.

«Ах ты, черт меня побери, — мысленно выругался Зыков. — Все-таки этот гад успел выстрелить вместе со мной. А я и не заметил. Значит, одновременно выстрелили, а я в горячке схватки и не понял». Он виновато улыбнулся старику и пожал плечами.

— Да вот, за камень зацепился, видать. Да чего переживать. Заштопаю, или новый выдадут. Вещь казенная, списанию подлежит.

— За камень? — усмехнулся Горячев. — Ну пусть будет за камень, мне в ваши дела лезть ни к чему. Ты возвращать-то не спеши, Алексей. Если надо, так пользуйся. Мне это все не к сроку, да и куда уж. А если еще чего из снаряжения надо или совет какой, так говори прямо. Чем могу, помогу.

— Нужен совет, Олег Петрович, — серьезно ответил Зыков.

Горячев махнул рукой и пошел к дому. Проходя мимо сарая, Алексей увидел, что старик занимался починкой велосипеда. Рядом с разобранной машиной лежали три колеса, видимо, найденные в развалинах. Горячев явно пытался из нескольких раскуроченных велосипедов собрать один, на котором можно было ездить. В доме на печи парил чайник. Альпинист снял его и стал разливать по чашкам кипяток. Зыков обрадовался тому, что не забыл захватить для старика немного гостинцев из своего пайка. Он достал из вещмешка буханку черного хлеба, две банки консервов, пакетик с чайной заваркой и несколько колотых кусков сахара. Старик посмотрел на такое богатство, но отказываться не стал. Сказал только «спасибо» себе под нос и достал из ящика кухонного стола нож.

— Ну ты спрашивай, спрашивай, раз за помощью пришел, — нарезая хлеб и открывая консервы, сказал старик. — Небось время у тебя все по часам расписано. Это мне, старику, делать нечего. По мне, так я с тобой сутками чаи гонять могу. А то и чего покрепче, если располагаешь. Да только тебе недосуг, наверное. Так что говори.

— Я вот о чем хотел посоветоваться, Олег Петрович, — задумчиво сказал Зыков. — За время войны я видел у немцев горных егерей. Видел, какие у них ботинки с металлическими вставками на подошве и каблуках. Я там наверху, на скалах, нашел место, где лежал снайпер, который стрелял в нашего офицера, находившегося у госпиталя. Так вот, там на камнях он оставил царапины, когда укладывался, когда лежал и выжидал. Хорошие такие царапины. Такие можно только нашими «когтями» оставить. Это у него была не военная обувь, не трофейная. Это специальное альпинистское снаряжение.

— И о чем тебе это говорит, Пинкертон?

— Кто? — не понял Зыков.

— Пинкертон. Сыщик такой знаменитый американский. Не читал про такого? Еще в прошлом столетии жил. Ну да ладно. Ты рассказывай, рассказывай.

— Так вот я и подумал, что снаряжение он взял у кого-то из города. Оно, конечно, могло у него оказаться черт знает откуда, возможно, из другого города. Но всех версий я проверить не смогу. Поэтому хочу проверить одну и самую реальную. Он такие ботинки и «когти» к ним раздобыл в Новороссийске или в пригородах? Но вы сказали, что никого из альпинистов в городе не осталось.

— Верно, говорил такое, — Горячев поднял блюдце с налитым в него чаем и смачно отхлебнул. — Да только я же про людей говорил, а не про имущество.

— И что? — насторожился Зыков, чувствуя, что альпинист что-то знает и может помочь советом.

— Ну, что тебе сказать, — старик поставил блюдце и вытер вспотевшую шею старым рваным полотенцем. — Снаряжение дорого стоит, не у каждого оно было свое до войны. Да и альпинизмом занимались единицы. Я всех наперечет знал. В основном теплые вещи были свои у каждого. Ледорубы, горелки керосиновые. Две палатки на руках были. Это точно. А по большей части все, что денег больших стоило, приобреталось клубом. Где городские власти помогали, где мы сами скидывались и покупали. Вот клинья, карабины, веревки, это все общее было. Брали в клубе, когда на восхождение шли. Очередь была за ними. Тоже и с ботинками, «кошками». Ты видел, что от клуба осталось. Немчура растащила имущество. А что касаемо городских альпинистов, так из двенадцати человек восемь на фронте, воюют. Девчонка у нас была боевая. Анастасией ее звали. Она в госпитале работала, с госпиталем и ушла, когда сюда фашист пришел. Не видал я ее больше. Ну и еще трое. Я, значит, и двое постарше меня, ветераны.

— Живых вы их видели?

— Кузьмин погиб, наверное. Бомба в их многоквартирный дом попала на рассвете. Никто не успел выйти. Все под развалинами и погибли. Точно не могу сказать, но говорили так. Да и не видал я его больше. А вот Прохоренко Семена я встречал еще при немцах. С рынка он шел с тележкой. Остановились, поболтали. Он все на ноги жаловался. Помороженные они у него. Он у нас самый опытный был, в клубе председательствовал. У него свое снаряжение имелось. Привозил из-за границы. Он в международных командах на восхождения ходил.

— Олег Петрович, а адрес? Адрес Прохоренко у вас есть?

— Хм, — задумался старик. — Адрес, говоришь? А может, ты, Леша, и прав, можно его по адресу найти. Да только там сейчас черт ногу сломит — столько разрушений. Не найдешь ты, а я знаю, где его искать. Ну, почаевничали, и будет!

Горячев решительно поднялся из-за стола, перевернув чашку в блюдце вверх дном. Алексей тоже поспешно поднялся, поправляя портупею и разглаживая складки гимнастерки под ремнем. Вещмешок он пока решил оставить у Горячева дома. Старый альпинист снял с гвоздя ношеный латаный пиджачок, водрузил на голову кепку и повел лейтенанта через двор на зады, где имелась еще одна калитка, ведущая в соседний переулок. И снова перед глазами картина страшных разрушений. Центральные улицы уже расчистили, убрали обломки зданий с проезжей части, тротуаров. А здесь, в некогда тихих переулках, все еще завалено обломками, остатками зданий, чернеют следы пожаров. Из домов, которые уцелели хоть частично, в которых можно было как-то ютиться, остались единицы. Зыков и старый альпинист осторожно шли по протоптанной тропе среди развалин. Горячев не смотрел по сторонам. Или ему было до такой степени больно смотреть на эту картину страшных разрушений, человеческого горя, или он уже насмотрелся, его уже не пугало все это. Зачерствело все внутри от общего людского горя.

А вот Алексей смотрел, он постоянно крутил головой. В глаза бросались остатки стен, где в оконном проеме еще болталась на ветру занавеска или зеленый абажур виднелся среди кирпича. Раньше он висел под потолком над общим столом, где собиралась семья, а теперь… А вон кукла, придавленная кирпичом, вон плюшевый медвежонок с оторванной лапой. Жизни, судьбы — все разорвано в клочья, многое безвозвратно потеряно. «Какое же это страшное слово «навсегда», — неожиданно подумалось Алексею. — И дом можно отстроить заново, и город, и заводы. А вот вернуть близкого человека невозможно. И сколько их уже таких — потерянных навсегда, ушедших в небытие, оставшихся только в памяти?»

— Вон, видишь одноэтажный дом из красного кирпича? — указал рукой Горячев. — Тоже чудом уцелел. Только половину крыши у него снесло, да от пожара уберегло каким-то чудом. Там Семен и живет. Бывал у него.

Когда Алексей с Горячевым подошли к дому по расчищенной тропинке, с которой были убраны крупные обломки, ветви погибших от взрывов деревьев, то настало время удивляться еще больше. Перед крыльцом дома было не только все тщательно выметено. Там стояла собранная из разных досок и брусков лавка со спинкой. Обложенные кирпичом три ухоженные клумбы радовали глаз. Чувствовалось, что здесь живет не просто человек, который любит порядок и старается его поддерживать из последних старческих сил, а еще и человек, в душе которого не погибло чувство прекрасного, желание украсить этот мир. Хотя бы вокруг себя, хотя бы в своем дворе.

— Эй, Семен Иваныч! — крикнул Горячев и, подойдя к окну, постучал в стекло.

Половина окна была забита фанерой, да и остекленная часть была не целой, а составленной из двух кусков. На стук никто не отозвался. Горячев подождал и постучал снова, проворчав: «Спит он там, что ли?» Потом старый альпинист покачал головой и сказал:

— Ладно, заходи. Не осерчает. Не чужой я ему, в гости хаживали друг к другу не раз.

Горячев потянул на себя дверь, отозвавшуюся унылым скрипом, и они вошли в темные сени. Здесь пахло травами. Видать, Прохоренко занимался сбором лекарственных трав и сушил их в сенях. Присмотревшись, Зыков и правда увидел развешанные под высоким потолком пучки трав. Горячев открыл дверь в дом и снова громко позвал старого товарища, но потом как-то странно осекся и замер на пороге. Алексей заглянул через плечо альпиниста и сразу понял, что здесь что-то не так. Он уже с двора понял, что здесь живет человек не просто аккуратный, а просто «ушибленный» в вопросах порядка.

Два половика были скомканы так, как будто об них кто-то споткнулся, а потом со злостью пнул. Старый шкаф и комод были открыты, часть вещей лежала на полу. Здесь были и брезентовые куртки с пропиткой от влаги, и теплые высокие носки, перчатки и меховые рукавицы. Даже два шерстяных подшлемника.

— Что здесь произошло? — спросил лейтенант. — Мне кажется, что такой беспорядок тут не по вине хозяина. Как вы считаете, Олег Петрович?

— Ох, не нравится мне все это, — проворчал Горячев и вошел в комнату, озираясь по сторонам.

Нравиться тут было нечему. Глядя, как альпинист шаг за шагом обходит помещение, Алексей решил не мешать ему и уселся на лавку у окна. Горячев присел на корточки у шкафа, взял несколько вещей, отложил в сторону, задумчиво продолжил обход. У дальней стены возле печки он открыл деревянные дверки, и Зыков увидел встроенный шкаф, в котором на стене висел плотницкий инструмент, там же он увидел ледоруб, большой моток веревки.

— То ли Семен куда-то в спешке собирался… — наконец проговорил Горячев.

— То ли кто-то без него что-то тут искал, — вставил лейтенант. — Уж больно все это похоже на обыск. Причем торопливый обыск. Что они могли искать, Олег Петрович?

— А ведь ты был прав, Алексей, — альпинист обернулся и хмуро посмотрел на Зыкова. — Ботинок нет. Хорошие были ботинки у Прохоренко, итальянские, утепленные. Он в них на Эльбрус со мной ходил. «Кошек» тоже нет. Горелки я не вижу керосиновой. Еще кое-чего из снаряжения.

— Керосиновая, не спиртовая? — поспешно спросил Зыков.

— Керосиновая, а что? — насторожился альпинист.

— Просто на меня напал наблюдатель в предгорьях. Как раз под тем местом, где снайпер лежал и откуда он стрелял. У него там горелка была, но спиртовая. И запас спиртовых таблеток для нее. И ботинок у него не было, он в кирзовых сапогах был. Знаете, что это означает? То, что снайпер не единственный или еще есть места, откуда он может стрелять. Или будет стрелять!

— Семен не мог, если ты об этом подумал! — с угрозой произнес Горячев.

— Ничего такого я не подумал, — отмахнулся Алексей. Он встал, подошел к старому альпинисту и добавил уже тише: — Я подумал о том, что с вашим старым другом случилась беда. Посмотрите сюда…

Горячев присел на корточки возле порога. Алексей опустился с ним рядом, разглядывая смазанное пятнышко крови. Кровь была свежая.

Капитан Бойко стоял перед обнаженным трупом диверсанта, которого застрелил Зыков, и мрачно смотрел на него. Труп фотографировал специально вызванный боец из армейской многотиражки. Алексей сразу понял, что капитан злой как сатана. Тот стоял, засунув руки в карманы, и методично раскачивался вперед-назад с носка на пятку. Деревянный рассохшийся пол скрипел под ним так же методично и раздраженно. Распоротая по швам одежда, распотрошенные сапоги убитого Алексеем наблюдателя лежали рядом на полу в ряд с другими вещами.

— Ну что, «пустышку» ты нам подсунул, Алексей! — глухим голосом произнес Бойко. — Обрубил ты все концы своими меткими выстрелами.

— У меня не было другого выхода, — со вздохом отозвался Зыков, понимая, что это не оправдание, а скорее признание своей несостоятельности как оперативника Смерша. — Но зато я нашел лежку снайпера.

— Вообще-то ты нашел порванный шнурок и пару царапин на камне. Все остальное к делу не пришьешь. Да и это тоже так себе доказательства.

— По отдельности — да! — сдерживая горячность, возразил Зыков. — А если на все посмотреть, как на цепочку фактов? Там был снайпер, который лежал и долго ждал. Двенадцать окурков — это долго, товарищ капитан. Снайпер, который дождался и промахнулся! Я понимаю, совпадение в том, что Белецкий в момент выстрела нагнулся. Бывает такое. Но я что-то не очень верю в снайпера, который промахивается. А наблюдатель в том месте, где снайпер поднимался на скалы к своей лежке? Расчищенной, кстати. Наблюдатель вот он. А еще есть факты, о которых вы не знаете. И я сейчас вам расскажу.

И Зыков начал старательно и обстоятельно рассказывать об альпинистском клубе, о Горячеве и Прохоренко. О том, как они пришли к Прохоренко сегодня и нашли у того в доме следы обыска. И как Горячев сообщил о том, что могло пропасть у Прохоренко из дома из альпинистского снаряжения. И о смазанном пятне крови на пороге тоже рассказал. Замолчав, Зыков заметил, что в углу комнаты сидит еще один человек в морской форме с погонами капитан-лейтенанта. Тот слушал, подперев подбородок пальцами, и с прищуром смотрел на Зыкова.

— Слушай, Вася, а ведь лейтенантик-то прав, — неожиданно сказал он и поднялся легко, по-спортивному, как будто у него не ноги, а пружины. — Давай знакомиться, капитан Грушин из отдела Смерш флота. А ты, значит, Зыков? Ты с морскими пехотинцами из 255-й плацдарм брал? Наслышаны, наслышаны… Я так считаю, Василий, что нам бойцов поднимать надо и прочесывать окрестности. Тело искать надо этого Прохоренко. Будет тело, и тогда все встанет на свои места. А без тела, сам понимаешь — ушел за водой и пропал. Мало ли, с сердцем плохо. Возраст все-таки.

— Да ладно, Паша, я и сам понимаю, — отмахнулся Бойко. — Давай так! Поднимай своих матросиков, я возьму комендантскую роту. Сейчас на квартиру к этому Прохоренко, все зафиксируем, а через час начнем прочесывать развалины. Не станет его никто тащить далеко, уверен, что тело неподалеку спрятали. Им ведь главное, чтобы быстро не нашли, а потом, уже все равно мы на шаг или два отстаем… Ты вот что скажи, Алексей. Зачем снайпер стрелял в Белецкого? Какие у тебя есть соображения?

— Я не знаю, как сформулировать, — ответил Зыков, покусывая от напряжения губу. — Вы опытнее меня, можете смеяться…

— Тебе что важнее? — с удивлением глядя в лицо Алексею, спросил Грушин. — Чтобы над тобой не смеялись или врага схватить, не дать ему человека убить? Ты уж определись, юноша!

— Он или, точнее, они хотят, чтобы мы думали, что снайперы охотятся за старшими офицерами Красной армии! — выпалил Зыков.

— А дальше, — продолжая смотреть на тело диверсанта, проговорил Бойко. — Какие их действия дальше? Будут продолжать нас отвлекать, заставят гоняться за снайпером, а сами в этот момент займутся главной целью?

— Нам нужен свой настоящий снайпер, хороший снайпер, ас, — предложил Алексей. — И нужно усилить патрулирование окраин. Особенно северных, северо-западных и северо-восточных.

В госпиталь Алексей пришел, неся на плече почти полный вещмешок спелых яблок. В палате, где лежал Самохин, лейтенанта встретили восторженным гулом. Бойцы сразу накинулись на «витамины». Вошедшая санитарка стала отбирать яблоки, увещевая раненых сначала помыть фрукты и не распространять возможную заразу. Посмеявшись, глядя на созданные суету и шум, Самохин с лейтенантом вышли на улицу. Закуривая, боец посмотрел на сложенный на колене у Алексея опустевший вещмешок и понимающе кивнул.

— Что, в переделке побывал? Дырочка, я смотрю, от пули?

— Я нашел место, откуда стрелял снайпер, — признался Зыков. — Вон там в скалах, если смотреть отсюда, градусов на десять севернее водонапорной башни.

— Поздравляю! — выражая одобрение, покачал головой бывший борец. — Это, надо сказать, большая удача. Все равно что иголку в стоне сена найти.

— Помнится, ты мне так и говорил недавно.

— А я и сейчас это говорю. И что дальше делать думаешь с этим? У каждого камня красноармейца не поставишь. Да и нашумел ты, я смотрю. Не думаешь, что спугнул вражину?

— Я думаю, что они даже обрадовались тому, что я нашел «лежку», нашел доказательства работы снайпера, что добыл доказательства, что это была не шальная пуля на излете.

— О как! — удивился Самохин. — Думаешь, что они хотят, чтобы вы так и думали, что кто-то охотится за старшими офицерами в тылу? Интересная мысля, а что придумать опосля? А что у них на самом деле в головах? Что-то посерьезнее? Я так думаю, что застрелить полковника или генерала и без всяких фантазий ущерб для армии немалый. А что же они этим хотят скрыть? Что-то еще страшнее. Взрыв в порту, водопровод взорвать или воду в нем отравить? Что страшнее-то, лейтенант?

— Да, об этом мы думаем уже, — отмахнулся Зыков. — Там люди работают, если что, то предотвратят диверсию. И патрулирование усилили. А я вот все думаю, если они нас отвлечь снайпером пытаются, то почему они так готовятся именно к работе снайпера? Они одного старика угробили, снаряжение альпинистское кое-какое забрали. Кстати, у единственного в городе, у кого оно было. Зачем?

— Чтобы по горам удобнее ходить, — пожал плечами Самохин.

— Но если это отвлекающий маневр, зачем так рисковать, столько следов оставлять? А если они не отвлекают, а правда прислали группу снайперов? Или оставили в тылу для террора. Убивать руководителей из органов государственной власти, старших офицеров?

— Вам свой снайпер нужен. Лучше своего снайпера никто про вражеского снайпера вам ничего не расскажет. Он его в два счета раскусит. У нас на фронте так бывало. Появится у немцев на передке снайпер. Матерый, хитрый. Наши попытаются его перехитрить, а он пару молодых да неопытных снайперов убьет, тогда начальство и задумывается. А чего это он тут появился, чего замыслил. И присылают нашего опытного. И начинается у них дуэль, кто кого перехитрит, значит.

— Знаю, сам к начальству с такими просьбами обращался, когда взводом командовал, — согласился Зыков. — Обещали нам прислать опытного человека. Сказали, что издали приказ по городу старшим офицерам открыто не ходить, погоны и форму не выставлять напоказ. В отдельных случаях надевать форму среднего комсостава с соответствующими погонами.

— Ты вот что, лейтенант, — затянувшись крепкой махоркой, тихо заговорил Самохин, наклонившись к плечу Зыкова. — Ты сам взводным был. Ты и боевое охранение выставлял, и наблюдение за передвижением фрицев выставлял. Ты главное вспомни! Чем больше людей задействовано в боевой операции, тем больше организовывать надо — и питание нужно, и оружие с боеприпасами, и личное имущество, опять же время и силы на устройство окопчика, или где там удается своих бойцов разместить, потребуется. Один боец и сам все для себя организует, а для трех уже помощь нужна. Вот и здесь так же. Если ты уверен, что снайпер не один, что их тут целая группа, то вот и подумай. Где они в городе столько оружия будут хранить? А ведь его в нужное время в нужное место надо притащить. А как на патруль напорешься?

— Правильно, Самохин! — обрадовался Алексей. — Они лежки должны подготовить и все самое необходимое там разместить, чтобы в нужный момент человек туда добрался и минимум времени ему на подготовку потребовалось. Чтобы все уже готово для него было!

— Вот-вот, — кивнул солдат, снова затягиваясь табачным дымом. — Чтобы все это подготовить, им время нужно. А ты думай, где они могут ударить, там и ищи, там «лежки» у них, если они снайперами работать будут.

«Виллис» резко затормозил, подняв клубы пыли. Зыков отошел в сторону, прикрывая лицо локтем и кашляя. От машины к нему уже бежал капитан Бойко.

— Вот, а я за тобой в госпиталь собрался ехать. Ты там фронтового товарища пошел навещать, так мне передали!

— Что случилось, Василий Егорович?

— Группа прочесывания нашла старика. Ну, того самого пропавшего альпиниста Прохоренко!

— Убит? — упавшим голосом спросил Зыков, сразу подумав о том, как переживет это известие Горячев.

— Да, без сомнения, — ответил капитан, рассказывая подробности, пока они шли к машине. — Они его ударили каким-то тупым тяжелым предметом по голове. На черепе просто гематома. Кровь на пороге они второпях, а скорее, в темноте не заметили. Когда старик упал, он разбил себе нос. Отсюда и пятно крови. Скорее всего, умер он сразу, потому что его не добивали. Оттащили метров за сто и бросили в погреб разрушенного дома. А сверху забросали досками и мятым кровельным железом.

— Значит, все та же цепочка, — Зыков остановился и положил руку на крыло машины. — Василий, мне нужно снова идти в горы. Должны быть «лежки»! Причем подготовленные, даже с оружием. Если я прав, тогда они охотятся на кого-то очень важного, с высоким положением. И даже мы с тобой не знаем о визите в Новороссийск кого-то из генералитета или членов правительства. Может, запросить главное управление Смерш?

— Ты что, — усмехнулся Бойко. — Такие визиты организуются при максимальном уровне секретности. Кто же нам с тобой сообщит о таком! А вот сообщить о наших подозрениях надо обязательно. Я сегодня же отправлю сообщение, а Грушин доложит по своей линии, через Смерш флота.

— Тем более!

— Что тем более? — Бойко вдруг понизил голос и схватил Зыкова за рукав гимнастерки. — Что тем более? Ты спятил? Куда ты собрался идти в одиночку? Тебе в первый раз повезло, тебя чуть не шлепнули. А могли и не сразу шлепнуть, а сначала сведения из тебя вытянуть. Ты этого хочешь? Возьми с собой взвод солдат или моряков и хоть живи там в горах сутками, ищи и прочесывай все, что хочешь. Я тебе не начальник, запретить не могу, но ты голову включи, Леша, здравый смысл включи!

— Как раз здравым смыслом я и руководствуюсь, — вздохнул лейтенант. — Взводом я там всех распугаю. И сусликов, и орлов, и диверсантов. Стоит только такой толпой начать поиски, и они уберут все «лежки» и лягут на дно. Один я это буду делать незаметно. Ну и теперь, наученный горьким опытом, буду осторожнее.

Несколько часов, находясь на крыше водонапорной башни, Зыков рассматривал в бинокль скалы. На карте он отмечал места, где можно устроиться снайперу. Он даже придумал для себе классификацию. «Непонятное» место, «возможное» место, место «наверняка». За время наблюдения Алексей надеялся заметить блеск стекла на оптике винтовки. Чтобы самому не выдать себя, он наблюдал за окрестностями во второй половине дня, когда солнце светило на скалы с запада и мог быть заметен отблеск. На всех трех километрах участка от порта до северных окраин города он наметил себе шесть участков для проверки.

Учитывая, что снайпер стрелял на северной окраине города, Зыков решил отсюда и начать свои поиски, двигаясь по скалам в сторону моря. Местами ему придется спускаться вниз, а в двух случаях, видимо, проще пройти горами от одной вызывающей подозрение точки до другой, так будет быстрее.

Первый участок был одним из самых подозрительных. Рельеф, какой только мог разглядеть в бинокль Алексей, его настораживал. И вот, остановившись на рассвете внизу у скал, он прикрепил к сапогам «кошки» и стал подниматься. Сначала ему удавалось идти, огибая скалы, по мягкой почве, даже по траве. Потом ситуация осложнилась. Ему пришлось сделать большой крюк и потерять почти два часа, чтобы обойти опасную осыпь. Но теперь он уже не шел, а лез по скалам, как ящерица. И уклон был не очень большой, но неровности, обилие трещин и отколовшиеся куски породы заставляли двигаться осторожно, почти на четвереньках.

Когда солнце поднялось в зенит, лейтенант остановился, вытирая рукавом потный лоб. Нужное ему место, откуда удобно стрелять снайперу, находилось справа от него и чуть выше. Он мог пройти напрямик, но если там стрелок, если там лежит наблюдатель, то он Алексея сразу увидит. Значит, придется снова сделать крюк и подойти к нужному месту слева и чуть сверху. И когда, потеряв целый час на этот обходный «маневр», Алексей подошел к намеченной точке, то понял, что для стрельбы для снайпера она совсем непригодна. Тут стоять трудно, не говоря уже о том, чтобы лежать и целиться. А снизу все казалось по-другому. И с этой точки простреливался вокзал и электростанция.

Перекусив и немного отдохнув, Алексей двинулся ко второй точке. Пологая часть склона позволяла почти весь путь пройти по горам, не спускаясь вниз и не поднимаясь снова. Здесь было красиво. И отвесные скалы с глубокими трещинами, отколовшиеся куски породы порой напоминали изваяния в древних римских тогах или мрачных демонов со сложенными за спиной крыльями. А местами попадались красивые поляны с зеленой травой и осенними цветами. Отсюда вид на город был закрыт каменистой грядой, так что здесь снайпера искать не было смысла, и Алексей двинулся ко второй намеченной точке.

Неожиданно он уловил запах костра. Да, отчетливо потянуло запахом горелой древесины, причем сырой. Кому взбрело в голову разводить здесь костер? Тут мало дров, только редкие кривые деревца и кустарник. Алексей спустил с плеч лямки вещмешка, переложил пистолет в карман штанов и взял автомат. Стараясь идти бесшумно, прижимаясь спиной к скале, он приближался туда, оттуда тянуло запахом костра. Через несколько минут он услышал голоса. Мужской голос отдавал приказы… или кого-то ругал. Что это, женские голоса?

Зыков не успел дойти до края стены, откуда можно было выглянуть и разобраться в ситуации, как в нескольких метрах от него вдруг выбежала девушка лет пятнадцати, одетая в спортивный костюм и с охапкой сухих палок. Она уставилась на незнакомца с автоматом, а потом с визгом бросилась назад. Зыков чертыхнулся и, опустив оружие, пошел следом. Через несколько минут он увидел небольшой лагерь. Точнее, это был обычный туристический бивак. Брошенные кое-как рюкзаки, костер посередине поляны. Кострище, обложенное камнями. А над огнем висел большой закопченный чайник. Навстречу Зыкову поднялся молодой мужчина в накинутой на плечи брезентовой штормовке. Вокруг него настороженно сидели и стояли около полутора десятка парней и девушек, судя по возрасту, старших школьников. «Только этого мне не хватало», — недовольно подумал Алексей.

— Что вы здесь делаете? — с неудовольствием в голосе потребовал ответа Зыков, вешая автомат за ремень на плечо.

— Простите, а кто вы такой? — вскинул брови мужчина, перемещаясь так, чтобы как можно больше детей осталось за его спиной. — Почему вы задаете такие вопросы?

Алексей понял, что он сгоряча повел разговор сразу не так, как следовало. Он без погон, с оружием. И, естественно, вызывает подозрение в такой безлюдной местности. А вот удостоверение личности оперативника Смерш он на этот раз спрятал под подкладку голенища сапога. А учитель, если это учитель, подумал лейтенант, видя, как тот прячет в рукаве большой походный нож… Нет, подозревать этого человека было не в чем, несмотря на странность ситуации. Война, город только освобожден, а тут туристы! Ладно, решил Зыков, рискнем, хотя риска, если честно, никакого.

— Вы учитель, как я понимаю? — спросил он мужчину.

— Да, я школьный учитель, а вот вы кто такой? — неприязненно ответил мужчина.

— Эй, парень, — окликнул Зыков одного из старшеклассников, который смотрел на него более хмуро и неприязненно, чем другие. — Подержишь мой автомат?

Поскольку паренек не двинулся с места, Зыков улыбнулся и положил оружие на траву, указал на него пальцем и заявил парню, что тот отвечает за оружие лично. Потом повернулся к учителю и уже тихо сказал:

— Давайте отойдем в сторонку. Не совсем удобно при девочках. А вы свой нож в рукаве не прячьте. Я-то безоружен. Просто удостоверение личности у меня в сапоге, а светиться с потными портянками при девушках не хочется.

Зыков повернулся и отошел к крайним камням, на которые можно было сесть спиной к группе подростков. Учитель пошел за ним, держась в паре шагов.

— Что за необходимость прятать документы в сапог? — спросил он Зыкова. — Вы кого-то боитесь? Или вы от властей прячетесь? Учтите, я фронтовик, я воевал с сорок первого года.

— Да слава богу, что воевали. — Зыков уселся и, кряхтя, стал снимать сапог.

Не разматывая портянки, он поставил ногу на траву и полез рукой в сапог, где в прорези под подкладкой было спрятано его удостоверение.

— Вот, держите, — он протянул книжечку учителю. — Я оперуполномоченный Смерша. В горах я потому, что есть основания полагать, что здесь могут прятаться диверсанты. Их нужно найти, нужно найти следы их пребывания. Да сядьте вы рядом, черт вас возьми! Вы так детей перепугаете.

— Вы их больше перепугали своим эффектным появлением, — проворчал учитель, рассматривая удостоверение. — У вас это что, в порядке вещей вот так в одиночку лазить по горам и искать банды диверсантов? Глупо же! У вас людей, что ли, не хватает, помощников нет?

— Увы, иногда приходится и вот так, в одиночку, — забрав удостоверение из рук учителя, он снова спрятал его под подкладку. — Представьте, с какого расстояния было бы заметно вооруженное воинское подразделение, которое отправилось в горы. Согласны? А одному легче спрятаться, легче пройти незаметно. И вы бы меня не заметили, не подойди я к вашему лагерю.

— Ладно, убедили.

— Так что вы тут делаете? — снова спросил Зыков, надевая сапог. — Ваша очередь отвечать на вопросы.

— Да, совсем не время для туристических походов, — поморщившись, согласился учитель. — Да только я альпинист и учитель географии. Мы из Сочи приехали сюда помогать восстанавливать город, помогать в госпитале. Сюда едут и бригады строителей, и инженеры. Ну, нам сказали, что определят нам фронт работ через три дня, а пока предложили осваиваться. Вот я и решил, что устрою детям урок географии на открытом воздухе. Природа у вас тут уникальная, экосистемы…

— Ладно, я вас понял, — прервал вдохновенную речь учителя Зыков. — Теперь скажите, вы еще кого-то, кроме меня, тут видели? Может быть, издалека? Или следы пребывания людей. Свежие кострища, окурки, еще что-то подобное?

— Пожалуй, нет, — подумав, ответил учитель. — Я бы заметил, если бы увидел.

— Вы в каких частях служили?

— Я связист. Коротковолновые станции, почти всегда на передовой. Капэ батальона, капэ полка. Комиссован по ранению.

— Стрелять умеете?

— Послушайте, товарищ старший лейтенант, — усмехнулся учитель, — вы хоть представляете, сколько раз связистам и охране командных пунктов приходится на передовой хвататься за оружие и отбивать атаки фашистов? А сопровождать подразделения, ведущие разведку боем, чтобы вовремя передавать координаты выявленных огневых точек?

— Знаю, все знаю. Я полтора года в пехоте на «передке». Все знаю. А еще я знаю, что мне вас надо безопасно спустить вниз. Той дорогой, что я пришел, вам с детьми идти не стоит. По этой тропе, которая перед нами, вы и пришли сюда. Так? Вот так же обратно вам и придется идти. Здесь в горах сейчас очень опасно.

— Я сейчас же собираю учеников, и мы уходим, — с готовностью кивнул учитель, но Зыков его остановил.

— Не торопитесь, — Алексей взял его за рукав. — В том вся и беда, что впереди есть место, очень удобное для позиции снайпера. А у нас в городе уже была попытка покушения на старшего офицера. Я поэтому и спросил вас, видели ли вы кого-нибудь неподалеку. Вы могли пройти мимо позиции. А может, и прошли. И отпускать вас сейчас опасно. Случайно столкнетесь с диверсантами, и они вас тут всех перебьют, чтобы вы тревоги не подняли в городе.

— И что же делать? — растерялся учитель и беспомощно посмотрел на своих учеников.

Дети сидели у костра кружочком и настороженно посматривали на своего учителя, беседующего с незнакомцем. Автомат Алексея лежал на траве у ног того самого парня, которому он и поручил следить за своим оружием. «Исполнительный, серьезный парень», — мысленно похвалил его Зыков.

— Что делать? — повторил Алексей вопрос учителя. — Как тебя зовут, кстати?

— Игорь Прокофьевич, можно просто Игорь, конечно.

— Надеюсь, твои дети дисциплинированные, знают такое слово — приказ. Ты возьми мой автомат, и мы с тобой вдвоем проведем разведку опасного участка. Если диверсантов нет, вы спокойно спуститесь вниз и никому не скажете ни слова о том, что видели меня. Если встретим диверсантов, тогда будем действовать по обстоятельствам. Все зависит от того, сколько их будет. Но я не думаю, что много. Скорее всего, он будет один. Ну как, поможешь мне, Игорь?

— Да, конечно, я готов, — решительно ответил учитель. — Только как же мы будем с тобой действовать? Я с твоим автоматом, а ты безоружен.

— У меня еще пистолет есть, — улыбнулся Зыков. — И если тебе так спокойнее, то возьми с собой и свой нож. Иди, проинструктируй свое войско и забери автомат. А я вернусь и принесу мой вещмешок. Я его оставил за скалой, когда к вам подкрадывался. Я-то думал, что на лагерь диверсантов наткнулся.

Оставив свое имущество на попечение школьников, Зыков повел Игоря по склону на юг, держась ближе к скалам и подальше от обрыва. Когда они отошли от лагеря и скрылись за поворотом, Алексей полез в карман и достал пистолет. Он обернулся к учителю. Тот держался хорошо и автомат в руках держал правильно. Есть у парня опыт, можно было не сомневаться. Да только одно дело опыт на передовой, когда по обе стороны, и справа и слева, от тебя товарищи. А другое дело здесь, среди уже мирной жизни, столкнуться со смертельным врагом. Рефлексы могут подвести.

Чего не учел Зыков, так это психологии школьников. Следовало бы обратить внимание, как одна из девушек, со смуглым хорошеньким личиком и волнистыми волосами, смотрит на учителя. С обожанием смотрит. Не знал Алексей или забыл уже, что очень часто старшеклассницы влюбляются в молодых учителей. А тут еще такой герой, фронтовик. Да еще на ее глазах с автоматом в руках ушел куда-то с неизвестным человеком. В таких ситуациях платоническая любовь и обожание издалека могут принимать самые неожиданные формы.

Девушка отмахнулась от подруг, которые пытались ее удержать, и поспешила за своим учителем. Наверняка в ее хорошенькой, но еще по-детски наивной головке рисовались картины, как она спасает предмет своего обожания. И уж конечно, не мог Зыков предположить, что мальчики редко слушают старших, даже своих родителей, когда они влюблены и когда им кажется, что возлюбленной грозит опасность. Тем более что и ревность вносит в поведение парней свою не последнюю лепту. Проводив взглядом девушку, которая не поддалась уговорам и поспешила за учителем, паренек, охранявший ранее автомат Зыкова, тоже пошел следом под возмущенный ропот одноклассников, отличающихся большей дисциплинированностью.

Зыков и учитель шли след в след. Оперативник — глаза и уши, Игорь прикрывает его с автоматом сзади и с боков. Они прошли около ста метров, когда Алексей увидел окурок. Это был кусок бумажки, свернутый в трубочку, с остатками махорки внутри. Выкурен он был до самого конца. Наверное, курильщик обжигал пальцы, втягивая дым до последнего. И окурок был свежим, потому что через пару дней его высушит солнце, растреплет ветер и унесет бумажку, развеет остатки табака.

Лейтенант поднял руку, приказывая Игорю остановиться, и тот послушно привстал на одно колено и начал осматриваться в поисках опасности. «Теперь осторожно, — решил Алексей. — И это самое вероятное место «лежки» снайпера. Я еще в бинокль это понял. Эх, ребятки, ребятки. Угораздило вас с вашим учителем забраться сюда! Как все не вовремя! Хотя что бывает на войне вовремя? Вся война не вовремя!» Осмотревшись, Зыков понял, что здесь вдоль обрыва можно пройти и тем маршрутом, каким они сейчас шли с учителем, или подняться на несколько метров выше и пройти там. Площадка ниже, значит, до нее дойти лучше этим маршрутом. Разделиться с Игорем? Пустить его сверху, чтобы подстраховал. Хорошее решение. Лейтенант жестом подозвал своего помощника и указал пальцем вверх.

— Иди там, а я низом. Будь осторожен. Твоя роль — прикрыть меня. Скорее всего, я на снайпера выйду.

— Понял, командир, — тихо отозвался учитель.

— Пошел, — приказал лейтенант, вытер правую ладонь о штаны и снова взял пистолет.

Игорь шел хорошо, осторожно и плотно ставил ногу, автомат держал на уровне глаз, поворачивал голову, и вместе с головой двигалось оружие. Алексей тоже пошел вперед, старясь не пропустить малейшего движения перед собой в поле зрения. Нехорошо, если они опять убьют диверсанта. Живыми они нужны, живыми! Не сплоховал бы учитель. На фронте другие рефлексы срабатывают при виде врага. Огонь на поражение, убить. А мне вот приходится стараться стрелять по конечностям или вообще не стрелять. Хотя как-то в последнее время не получается обходиться без стрельбы.

Учитель сплоховал! Зыков успел повернуть голову, уловив боковым зрением движение. Там мелькнула легкая яркая курточка, и школьница с темными вьющимися волосами закричала от испуга. Ее схватил за горло сгибом локтя небритый мужчина в ватнике, порванном на локте, и приставил к голове девушки дуло пистолета.

— А ну, бросай оружие! — хрипло гаркнул он. — Оба бросайте, а то я ей башку снесу!

Алексей почти в голос застонал об бессилия и досады. Да что же такое! Почему так не везет! Да он еще и русский. И на снайпера совсем не похож. Хотя черт его знает, как должен выглядеть снайпер. Но точно не в кирзовых сапогах, как этот!

— Игорь Прокофьевич, бегите! — попыталась выкрикнуть девушка, но мужик сдавил ей горло рукой.

Он бешено вращал налитыми кровью белками глаз и давил на голову своей жертвы пистолетом. Учитель начал медленно опускать руку с автоматом, намереваясь положить его на землю. Алексей нутром чувствовал, что Игорь готовится к прыжку. Любой ценой спасти, защитить свою ученицу. «Глупо, не успеешь! Расстояние большое! И для меня расстояние великовато, — подумал о себе Зыков. — Попробовать навскидку попасть ему из пистолета в голову? Промахнусь и убью девчонку!»

— Отпусти девочку! — крикнул учитель, положив автомат на землю и разведя в руки в стороны. — Уходи, мы тебя не тронем.

— Ты, второй! А ну, бросай пистолет! — закричал в ответ мужчина.

Зыков тихо выругался и опустил руку с пистолетом. Придется бросать оружие. А ведь в глазах этого человека паника. Нервный он для снайпера. Брошу оружие, и он нас застрелит. И девочку тоже. Твою ж мать, учитель! Но бросить пистолет на землю лейтенант не успел. Слева вдруг выскочил тот самый паренек, которому Зыков поручал охранять свой автомат в лагере. Тот держал в руке камень и замахивался им на вооруженного человека.

— Отпусти ее, гад! — закричал парень, из-за нервного состояния его голос сорвался на фальцет. — Отпусти, или тебе конец, сволочь!

Опешивший от неожиданности и нелепости ситуации мужчина развернулся всем телом в сторону нового противника с камнем в руке. Девочка, которой он прикрывался, теперь почти не мешала Зыкову, хотя расстояние было все равно великоватым. Но сейчас Алексей не думал об этом. Парнишка, пусть и по глупости, по неопытности, но попытался им помочь, рискуя, страшно рискуя своей жизнью. Нет, не им он помогал, он грудь подставлял, чтобы спасти любимую!

И в тот миг, когда мужчина повернулся и подставил себя под выстрел, спас ситуацию. Два выстрела прозвучали почти одновременно. Мужчина выстрелил в парня, а лейтенант в него самого. Алексей не успел заметить, как девушка попыталась ударить мужчину по руке, когда тот целился в ее одноклассника. Но тот выстрелил, и мальчишка упал. И в этот же момент пуля Зыкова угодила диверсанту в голову. Он рухнул на землю, как будто его ударили по ногам, выпуская из рук девушку.

Учитель бросился вперед, закрыв сектор стрельбы. И если бы Зыков только ранил противника, сейчас он бы не смог ничего исправить. Но он попал. Девушка споткнулась, бросившись к пареньку, упала на колени и поползла на четвереньках. От страха ее, кажется, не держали ноги. Но учитель уже подбежал к ней, схватил, приподнял, убедился, что она цела, и кинулся к парню. Чудо, тот поднимался с земли сам, держась рукой за плечо. А диверсант безвольно, как кукла, покатился по склону. Зыков кинулся к нему, но не успел. Тело пролетело через тропу и упало вниз со скалы. Конец, даже если он и ранен. «Хотя нет, — подумал Алексей, сел на камень и вытер вспотевшее лицо. — Я не промахнулся. Опять меня похвалят за меткую стрельбу и будут зло иронизировать про награду и бюст на родине героя. А что мне оставалось делать? Жертвовать жизнями детей? А ведь молодцы оба: и девчонка, и этот паренек. Сколько мужества в обоих, сколько способности пожертвовать собой ради близких людей».

Когда лейтенант поднялся, учитель уже подвел к нему школьников. Девчонка счастливо улыбалась, заливаясь слезами — запоздалая реакция на страх. Парень хмурился, стараясь не кусать губу от боли. Но рана не страшная, пуля вскользь задела руку выше локтя.

— Ты молодец, ты просто герой, Алексей! — твердил учитель, обнимая школьников. — Ты чудо совершил. Это же надо, какой выстрел! Вот, дети, учитесь быть такими!

— Да ладно тебе, — отмахнулся Зыков. — Иди в лагерь, парня надо перевязать. А я пройду еще вперед.

Подняв автомат с земли и сунув в карман пистолет, лейтенант вдруг отпрыгнул в сторону и, перекатившись, дал короткую очередь в сторону камней.

— Ложись, — крикнул он учителю, — в укрытие!

В ответ не стреляли, но Алексей успел заметить две мелькнувшие фигуры. Он вскочил, мгновенно оценив ситуацию. Ответных выстрелов нет, кто-то пытается скрыться. Лейтенант побежал к ближайшим камням, скрывавшим от него то, что за поворотом тропы. Там он снова упал и перекатился. Двое в немецкой рваной форме пытались лезть по скале вверх, но Зыков снова дал короткую очередь рядом с ними. Пули запрыгали по камням, высекая искры, поднимая тучу пыли и мелких осколков камня. Немцы тут же упали на землю, вытягивая вверх руки.

— Nicht schießen! Nicht schießen![1]

То, что это не диверсанты, было очевидно. Эти опустившиеся, голодные и уставшие прятаться «завоеватели» очень хотели жить.

Капитан Грушин соскочил через задний борт грузовика чуть ли не на ходу и махнул бойцу рукой — «давай». Он легко взбежал по ступеням, козырнул часовому у входа в здание и поспешил по коридору к комнате, выделенной для отдела контрразведки бригады морской пехоты.

— Ну, как оно? — сильно и уверенно пожимая руки Зыкову и Бойко, спросил Грушин. — Говорят, к вам прибывает пополнение? Что, скоро на Крым, а, Алексей? Там работы невпроворот будет. А то ты здесь всех диверсантов уже перестрелял. Немцы говорят, что они у них уже кончились, не знают, где новых брать.

— Что, слышал уже? — мрачно спросил Зыков.

— Да ладно, шучу я, — примирительно сказал Грушин и хлопнул Алексея по плечу. — Сам знаю, каково бывает, когда гражданские под прицелом, а ты сделать ничего не можешь. Ты в голову не бери, тебя никто попрекать не станет. Даже начальство. Ты жизнь детям спас. Выстрел, я тебе скажу, на все сто процентов.

— Ты-то откуда знаешь? — удивился Бойко.

— Так школьники там на каждом углу теперь расписывают своего учителя, свои собственные подвиги и подвиги одного старшего лейтенанта, который так, случайно рядом оказался, но к нему претензий нет, он им не очень мешал расправляться с врагами направо и налево. Кстати, Вася, что пленные «окруженцы» показали?

— Почти ничего. Они все это время там прятались, а наш бывший полицай им еду добывал и носил. Они его обещали с собой взять через линию фронта и денежную премию выбить. Кажется, еще должность обещали на оккупированной территории. То ли начальника полиции, то ли старосты в каком-нибудь населенном пункте. Вот он и старался. Из кожи лез. Никого они не видели, ничего не слышали. Сами прятались, всего боялись и потихоньку к линии фронта пытались пробраться.

— А ты, Леша, все нашел? — повернулся к Зыкову Грушин.

— Да, две «лежки»! — кивнул Зыков, радуясь, что теперь можно перейти к более приятным вопросам, где он преуспел и попрекать его не за что. — Оборудованы как запасные по всем правилам военной науки. И места расчищены, и оружие на позиции лежит смазанное и готовое к бою. Винтовки с оптикой лежат с патронами вместе, все завернуто в прорезиненный брезент. А еще к каждой позиции там листочек бумаги с азимутами и расстояниями до ориентиров имеется. Кто-то там с дальномерами поработал. Я проверил выборочно кое-какие данные. Все сходится.

— Значит, получается, что снайперы к чему-то готовятся? — задумчиво потер скулу Грушин. — Этого я и боялся. Мое командование требует массированного прочесывания пригородных зон. Выгоним мы матросиков, и они всех распугают. Хотя, с другой стороны, мы сорвем им выполнение задачи.

— Ничего это не даст! — закуривая, отмахнулся то ли от дыма, то ли от неудачной идеи Бойко. — Ты сам знаешь, что неподготовленные бойцы ничего не найдут, пока о диверсанта не споткнутся.

— Или о противопехотную мину, — поддакнул Зыков.

— Вот-вот, — указал на Алексея пальцем Бойко. — Лешка сколько лазил по горам? Но он подготовлен, он приметы знает, у него глаз наметан. Он три «лежки» обнаружил. Нет, вы как хотите, а я своему начальству в набат буду бить. С меня же голову потом снимут, если они еще раз в кого-то пульнут.

— А смысл? — неожиданно спросил Зыков, и оба капитана уставились на него.

— Ты что? — Бойко покрутил пальцами в воздухе. — Какой еще смысл тебе нужен? Мы доказали, что снайперы-диверсанты готовят на кого-то покушение, готовят «лежки». В одного старшего офицера уже стреляли. Хорошо, что не попали. Еще какой тебе смысл нужен?

— А такой смысл! — спокойно возразил Зыков. — Снайпер в цель не попал, это раз. Наблюдателя я убил, причем с большим шумом. Об этой схватке диверсанты не могли не узнать, это два. «Лежки» они продолжают готовить, несмотря на то что мы о них уже знаем и принимаем меры противодействия, это три. И все равно они демонстративно готовят покушение силами снайперов. «Демонстративно», я подчеркиваю это слово!

— Товарищи, — вдруг заговорил Грушин, — а вам не стыдно? Я вот с флотом связан, мне работать посреди воды приходится. А вы-то сухопутные! Вам не приходило в голову, что все «лежки» снайперов располагаются на скалах и возвышенностях только с северо-восточной стороны города. А почему мы ничего не ищем с юго-западной?

— Потому что там расстояние большое до военных объектов, — сразу же парировал Зыков. — Там дорога на Анапу, за ней поселки, малоэтажная застройка, сады. Оттуда до порта три километра, до вокзала два. Даже «мосинка» не даст результата. С оптикой не даст. Да, дорога может оказаться под огневым контролем, по ней военные не ездят, там чисто гражданский транспорт. И нет ценного важного груза. Виноград в Дюрсо возят, например.

— Мое дело вопрос задать, — пожал плечами Грушин. — Отвечать вам, а перед своим начальством я вопрос поставлю ребром.

— Хорошо, что мы можем еще сделать? — примирительно спросил Бойко. — Патрулирование усилили, патрули проинструктированы. Склоны прочесываются. Пусть силами одного Зыкова, но в этом направлении работа ведется. Что еще? Дополнительно прочесать все развалины. Искать там диверсантов? Они вполне могут прятаться в городе. С мальчишками местными надо поговорить, они глазастые. Кстати, может, это твоему учителю поручить, а, Леша? Пусть по школам пройдет, какие уже начали действовать, поговорит с ребятами. Пусть обращают внимание на нечто необычное. Они же все равно там лазят, играют, патроны годные ищут, а потом в костры, поганцы такие, бросают.

На столе Зыкова зазвонил телефон. Он схватил трубку и представился. Алексею почему-то показалось, что звонить могут из управления Смерш армии или даже из Москвы. Положив трубку, лейтенант мрачно посмотрел на Бойко.

— Тебе, наверное, тоже звонили, Василий Егорович, но тебя не было на месте. Пять минут назад снайпер стрелял со стороны Лысой горы в штабную машину. Пробито колесо, машину занесло, но все остались живы.

— Чья машина, кто был в ней? — спросил Бойко, подходя к двери и снимая с гвоздя свою фуражку.

— Фельдъегерь возвращался из штаба флота с совершенно секретными документами: формулярами, касающимися ремонта судов и запроса на пополнение боекомплекта для орудий главного калибра.

Когда Зыков вместе с оперативниками приехал к месту нападения, там уже стояло оцепление милиции, распоряжались представители военной комендатуры. Фельдъегеря уже увезли на другой машине. Армейский патруль полез в гору искать снайпера, но в бинокль было видно, что четверо солдат во главе с офицером поднялись пока только до половины склона. Водитель поврежденной машины не показал ничего такого, что имело бы хоть какую-то ценность для розыска.

— Ну и откуда он, по-твоему, знал про фельдъегеря? — процедил сквозь зубы Бойко.

— Да не знал он ничего, — возразил Грушин. — Он стрелял по легковой машине, которая, скорее всего, является штабной. Вот и вся затея.

— Ты уверен?

— Вон даже Алексей в этом уверен, — заявил Грушин. — Так, Алексей?

— Да, скорее всего, так. Они хотят привлечь наше внимание к этим горам, заставить бросить все дела и лазать здесь до посинения. Но сегодня снайпер стрелял не с вершины, он стрелял с позиции, которая располагалась совсем низко. Патруль полез слишком высоко.

— Поясни! — потребовал Бойко.

— Смотри. Резина пробита пулей насквозь, — Зыков попросил у бойца с винтовкой вытащить шомпол и присел возле спущенного колеса. Он просунул шомпол так, чтобы тот соединил входное и выходное отверстия. — Вот тебе угол стрельбы. Откуда могла быть пущена пуля при таком попадании?

Алексей лег на пыльную дорогу и попытался посмотреть под нужным углом на горы. Получалось, что стрелок находился на высоте не более двух десятков метров относительно дороги, по которой ехала атакованная машина. И там, примерно на этом уровне, проходила дорога, соединявшая старую бальнеологическую лечебницу с городом. От лечебницы ничего уже не осталось, дорога вся засыпана щебнем от постоянных осыпей, и по ней проехать можно только на грузовике или на тракторе.

— Выстрелил и спокойно ушел, — прокомментировал произошедшее Грушин. — Ну, пошли, может, хоть гильзу найдем.

Дополнительные меры стали применяться еще четыре дня назад. Проводилась выборочная проверка автомобильной техники, проверка документов была теперь обязательной для всего населения. На основных дорогах появились стационарные контрольно-пропускные пункты, на второстепенных, на проселках то появлялись, то исчезали передвижные КПП.

На временном посту «Васильевский» день начинался очень рано. Солнце поднималось в сентябре в шесть часов, и к этому времени на посту собиралось немало местных жителей, спешащих на рынки города, везя овощи, фрукты, молоко, мясо, яйца. Потихоньку кому-то удавалось восстановить хозяйство, разрушенное войной, и в город потекли продукты из окрестных сел и поселков.

Лейтенант Белоусов, гладко выбритый с утра, придирчиво осмотрел четверых своих бойцов во главе с сержантом Баниным. Зрелые мужчины, мобилизованные для службы в тыловых частях — они так же старательно следили за своей внешностью, выправкой, — были спокойны и рассудительны. Лейтенант осматривал внешний вид, проводя ежедневный инструктаж. Эти слова он произносил много дней, повторял их машинально, слово за словом. Порядок досмотра машин, на что обращать внимание, когда к посту подходит мужчина, женщина, ребенок, старик или старуха. Порядок досмотра личных вещей или перевозимого груза. Порядок проведения личного досмотра, и в каких случаях он применяется.

Наконец отнесены в стороны «козлы», опутанные колючей проволокой, и начался пропуск граждан в сторону города. Дело шло споро, бойцы свое дело знали хорошо, и через полчаса очередь заметно убавилась. Пришлось повозиться с одной скандальной старухой да с колхозной машиной, у которой вдруг заклинило крышку инструментального ящика. Много туда не спрячешь, даже если решить, что это сделано умышленно, но килограммов пять или десять взрывчатки затолкать можно, а с ними уже можно совершить приличную диверсию. Однако все обошлось. И старуху успокоили, и ящик открыли. Белоусов готов был уже облегченно вздохнуть, как на дороге показались несколько человек. Один катил велосипед с перекинутым через раму полупустым мешком, двое катили небольшую повозку, которую полагалось тащить как минимум ишаку. Несколько человек шли с ручной поклажей. В основном, как смог разглядеть лейтенант, это были люди пожилые. Мужчины все с бородами.

И тут со стороны Лесного озера показался грузовик. Обычная расшатанная и разболтанная полуторка. Она пылила по извилистой дороге в сторону пропускного пункта. Ничто не вызывало подозрений. Обычные селяне, обычная колхозная машина или машина какого-то предприятия, которое начало восстанавливаться после освобождения города. И вдруг метрах в пятистах от пропускного пункта грузовик резко свернул в сторону селян, и воздух прорезали звуки стрельбы. Люди попадали, бросая пожитки. Из кабины и из кузова машины выпрыгивали какие-то люди. Они что-то там делали на дороге. Лейтенант приложил к глазам бинокль. Ему показалось, что эти люди роются в вещах селян. Грабители? Да что там грабить? Но в любом случае это преступление, это вооруженное нападение на мирных граждан.

— Банин, тревожную ракету! Ты с Ивановым на посту, остальные за мной с оружием. Бегом!

Три человека бросились по утоптанной и укатанной каменистой дороге на помощь людям. Белоусов впервые пожалел, что на посту все вооружены автоматами ППС. Сейчас бы хоть одну винтовку, и можно было бы повредить пулей мотор машины или одним выстрелом снять водителя. Она бы не ушла, и тогда есть шанс задержать или перебить грабителей. Да и по номеру машины, по различным признакам ее можно идентифицировать. Люди на дороге увидели бегущих к ним военных и открыли огонь из карабинов и автоматов.

Белоусов с бойцами сразу залегли, стали расползаться в разные стороны. Лейтенант крикнул еще раз бойцам, чтобы стреляли с осторожностью. Можно задеть гражданских. «Эх, — подумал он, — были бы у меня ребята помоложе, а с этими не набегаешься». Мотор машины взревел, она развернулась и понеслась назад по дороге. С заднего борта в сторону солдат раздались еще несколько очередей, и машина в клубах пыли скрылась за деревьями.

Когда запыхавшиеся бойцы с лейтенантом подбежали к людям, то увидели разбросанные вещи, выпотрошенные мешки и узлы. Никого, слава богу, не убили и не ранили, а пинки и зуботычины — это не смертельно. Бойцы стали помогать собирать вещи, а лейтенант пытался добиться хоть от кого-то вразумительного объяснения нападения. Кто такие, как выглядят, что искали. Еду, деньги, ценные вещи? Пришлось всех по документам переписать, как свидетелей и пострадавших от нападения бандитов.

Помощь, вызванная ракетой, прибыла через двадцать минут, когда все уже утихло. Прибыла американская ленд-лизовская машина «Додж ¾» с сержантом и пятью солдатами. Оставив снова за себя сержанта Банина, Белоусов с вновь прибывшими отправился по следам машины. Почему ему подумалось, что они могут ее найти, он потом и сам объяснить не мог. Наверное, интуиция. Наверное, из-за наглости, с которой действовали бандиты. Когда действуют так нагло, то чувствуют свою безнаказанность. Значит, после ограбления машину бросят. Почему? Да потому, что она у них угнанная, в розыске и держаться за нее опасно.

Машину они нашли в русле речушки Цемес, которая в том месте узенькая и совсем неполноводная. Бандитов и след простыл. Лейтенант тщательно осмотрел машину, записал себе в блокнот особые приметы, которые, по его мнению, были важны при опознании машины. Затем бойцы попытались завести полуторку. Оказалось, что бандиты просто выдрали из-под капота провода. Придется возвращаться и докладывать. И тащить ее отсюда на буксире. Но это уже дело, скорее всего, контрразведки. Оставлять часового возле машины смысла не было. Хотели бы ее уничтожить, сожгли бы. В баке еще оставалось горючее.

Прибывший снайпер оказался высоким красавцем лейтенантом. Он улыбнулся и пожал руки оперативникам.

— Денис Гараев, — представился он. — 2-й Украинский фронт. Ставьте задачу!

— Задача простая, Гараев, — подходя к карте города, сказал Бойко. — Вот, взаимодействуй с представителем армейской контрразведки Зыковым, найди, вычисли вражеского снайпера или снайперов. Главное, прекратить обстрелы города и покушения на офицеров гарнизона. Стреляли вот отсюда в офицера, приехавшего в госпиталь, вот отсюда в машину фельдсвязи, а сегодня утром в километре от порта был убит старший офицер флота. Давай, Грушин, посвяти в свежие события!

Капитан поднялся и подошел к карте. Лицо у него было мрачнее мрачного. От него там у себя требовали невозможного, в кратчайшие сроки прекратить стрельбы и покушения. Во всех случаях страдали именно офицеры флота, и Смерш штаба флота видел в этом именно такую цель снайперов. Мысли и доводы территориальных органов НКВД, армейских контрразведчиков они во внимание не принимали. Нужен результат. Срочно! И, как водится, еще вчера.

— По распоряжению начальства, старшие офицеры не должны выходить открыто и показывать свои погоны. Рекомендовано использовать плащ-палатки или надевать форму среднего и младшего комсостава. Надо сказать, что большинство офицеров гарнизона и особенно офицеров флота резко критикуют этот приказ. Полагают трусостью и унижением формы и воинской чести. Сегодня утром капитан 1-го ранга Типчин на минуту вышел из машины открыто и был убит снайпером. Место трагедии отмечено на карте, вот смотри, лейтенант. Стреляли, как мы предположили, со склонов на окраине города. Чуть ниже вершины Лысая и Новороссийская. Посланная группа никого не нашла.

— Сколько, вы говорите, «лежек» нашли в горах вокруг города? — спросил Гараев.

— Восемь. Девятая та, с которой был убит Типчин. Расположение помечено на карте, здесь, здесь, здесь. Все только с северо-восточной стороны города, что, как мы считаем, обусловлено удобным рельефом. Из восьми «лежек» на четырех было все приготовлено к стрельбе: патроны, НЗ для стрелка. Оружие прикрыто для защиты от атмосферных осадков. Даже лежала записка с промерами дальномером по ориентирам.

— Где оружие с этих «лежек» сейчас?

— В оружейной комнате военной комендатуры. Хотите осмотреть?

— Да, обязательно, — кивнул лейтенант, разглядывая карту. — Знаете, что меня смущает? Какой-то хаотичный принцип размещения точек для стрельбы. Ладно, здесь близость порта, там можно чаще увидеть старшего офицера. Ладно, севернее, вот здесь, дорога уходит за пределы города, может выезжать штабная машина или близко расположен вокзал. Но остальные! Там же нет ничего интересного для снайпера, нет достойной цели.

— Там удобный рельеф, удобно расположить точку, — подсказал Зыков.

— Еще удобнее лежать на диване дома, — хмыкнул Гараев. — Это не принцип размещения точек для стрельбы. Главное для боевой задачи — результат. Шесть из девяти точек, на мой взгляд, бестолковые.

— Хотят нас запутать, — снова высказал свое предположение Зыков, — путают след, наводят на ложные точки.

— Да, это очевидно. Но цели всей операции врага в городе все же неясны. Или особая цель, или вообще все это липа.

Оперативники промолчали. У каждого в голове такие сомнения крутились уже не первый день. Но понять, что же готовят диверсанты или один диверсант, они не могли.

На столе зазвонил телефон, и дежурный доложил, что прибыл лейтенант Белоусов. Через несколько минут в дверь постучали, и вошел коренастый широколицый лейтенант.

— Вот, — представил его Бойко. — Это тот самый офицер с пропускного пункта, при котором бандиты напали на жителей, направлявшихся в город на рынок. Машину, которую использовали бандиты, мы вытащили в город, осмотрели. Пока ее принадлежность не установлена, но думаю, дня за два мы узнаем, откуда ее угнали. Но интересно другое. И даже не то, что об этой банде у нас и у милиции не было сведений. Интересно их поведение. Мы не поняли толком, какова была цель. Так что вот вам информация из первых уст. Рассказывайте, Белоусов, как все было.

И лейтенант старательно, даже слишком старательно, останавливаясь на мелочах и на первых мыслях, которые ему в те минуты приходили в голову, стал пересказывать всю цепь событий. Его не перебивали. Опытные оперативники понимали, что в таких делах мелочей практически не бывает. У Белоусова был боевой опыт, и он грамотно пересказал тактику действий бандитов.

— Рапорт мы читали, — проговорил Бойко. — А все же, перескажите нам, что сказали потерпевшие о том, что же там искали бандиты. Об ограблении, как мы поняли, речь не шла? Нечего там грабить.

— Они что-то там искали. И еду не взяли, хотя были и яйца, и куриные тушки, и хлеб, конечно. Просто разбросали вещи, а начали с двух стариков. И когда у них чего-то не нашли, стали всех потрошить. Одна тетка сказала, что вроде слышала, что бандиты заикнулись про какие-то иконы.

— Ерунда какая-то, — пожал плечами Грушин. — В огороде бузина, в Киеве дядька. Нет, это совсем из другой оперы.

— Странная банда, — тихо сказал из своего угла Зыков, и все посмотрели на него. — Банда, говорю, странная. Ничего не взяли, напали в прямой видимости от пропускного пункта. Причем явно они могли напасть на селян и раньше. В таком месте, где это нападение никто бы не увидел. Но они выбрали именно такое расстояние до пропускного пункта, которое позволило им и обыск провести, и вовремя скрыться. Они же точно знали, что на КПП нет машины, а они на своей полуторке успеют скрыться, пока солдаты сдают кросс по пересеченной местности. И, как тут своевременно заметили, об этой банде или ей подобным тут слыхом никто не слыхивал: ни милиция, ни контрразведка, ни территориальные органы НКВД. Ведь так, Василий?

— Ладно, спасибо, лейтенант, — Бойко пожал руку Белоусову. — Можете быть свободны.

Пока Зыков дошел от своей квартиры до штаба бригады, патрули дважды проверяли его документы. Причем рассматривали они его снаружи довольно подозрительно, особенно внимательно и с каким-то интересом рассматривали наградные планки на груди старшего лейтенанта. Для многих введенные еще в июне 43-го года нагрудные планки, заменяющие сами ордена и медали, были в новинку. Предъявленное удостоверение сотрудника Смерша тоже большого эффекта не произвело. Старший патруля рассматривал удостоверение, сравнивая предъявленные документы с заученными признаками подделки, применяемой немецкой разведкой. Работа патрулей радовала. Значит, в комендатуре прониклись важностью задачи и инструктировали своих бойцов и офицеров со всей серьезностью.

Застегивая карман гимнастерки, куда сунул удостоверение, Зыков поспешил в сторону штаба. Проходя мимо развалин одного из полуразрушенных жилых домов, он обратил внимание на мужчину в запыленном костюме и шляпе, который вышел из развалин, огляделся по сторонам, отряхивая колени и рукава пиджака. Убедившись, что на улице нет прохожих, он торопливо сбежал на тротуар и пошел уже спокойной и какой-то ленивой походкой.

Алексей, успевший, встать за угол покосившейся тумбы для объявлений, смотрел вслед мужчине, удивленный такой странной метаморфозой. Спешил, воровато оглядывался, а потом пошел с видом гуляющего, даже скучающего человека. И костюм на нем не просто пиджачная пара, а добротный, какой-то профессорский костюм. И явно шитый у мастера, а не купленный в магазине. Обернувшись в сторону удаляющегося комендантского патруля, лейтенант понял, что пока он догонит патруль, пока объяснит ему задачу, пока они вернутся назад, мужчины может и след простыть.

Алексей сунул в рот два пальца и пронзительно свистнул два раза. К его радости, старший патруля обернулся на свист. Зыков замахал руками что есть силы и с максимальной убедительностью, подзывая патруль. Он заглянул за угол, убедился, что неизвестный не пропал из поля зрения, и снова стал энергично махать патрулю. Наконец офицер что-то сказал своим трем бойцам, и они побежали на призывы сотрудника Смерша.

— Слушаю вас, — холодно, с явно скрываемым презрением сказал капитан, старший патруля.

— Извините, товарищ капитан! — Зыков улыбнулся, прижимая руки к груди с видом горячо раскаивающегося человека. — Некрасивый поступок с моей стороны, но выхода другого не было. Мне нужна ваша помощь! Там мужчина в черном костюме и шляпе. Он из этих развалин выбрался. Его личность нужно срочно установить. Очень подозрительный. Я пойду за ним, чтобы не потерять из вида, а вы постарайтесь обогнать его каким-то образом и остановить. Если вы за ним пойдете, он заподозрит неладное и может скрыться. И надо бы сейчас хоть бегло осмотреть развалины. Что он там мог делать?

Капитан повел себя хорошо, Зыков это оценил. Как у него глаза загорелись. Он чуть сдвинул фуражку на затылок, потом решительно вернул головной убор в подобающее уставу положение и приказал двум бойцам:

— Яшин, Холодов, осмотреть развалины на предмет признаков вражеской деятельности. Сержант Яшин старший. Костров за мной по соседней улице.

— Стойте, — остановил капитана Алексей.

Увидев проезжающую по улице полуторку, он замахал рукой, останавливая машину, потом запрыгнул на подножку и предъявил водителю — пожилому усатому мужчине — удостоверение. Махнув рукой патрульным, он спрыгнул с подножки и поспешил за угол, чтобы идти за незнакомцем на предельном расстоянии, не вызывая у него подозрений. Патруль забрался в кузов машины, и та исчезла на параллельной улице. Ну, порядок, решил Алексей, выбежав на улицу и увидев впереди, метрах в пятидесяти, фигуру незнакомца. Когда тот скрылся за остовом сгоревшей машины, не убранной с улицы со времен боев, Зыков побежал, пытаясь сократить расстояние. Через пять минут он увидел, как на перекрестке капитан с одним из бойцов остановили незнакомца. Теперь уже Зыков побежал не таясь.

— Ну, что у нас? — пытаясь восстановить дыхание, спросил он, подбежав к патрульным.

Капитан протянул ему мятый лист бумаги и потрепанную книжечку какого-то пропуска. Лист бумаги был справкой, выданной местным отделением милиции научному сотруднику, консультанту Свердловского краеведческого музея Клаусу Фромму в том, что он направлен в служебную командировку в город Севастополь на раскопки Херсонеса. А впоследствии с эвакуированными жителями перевезен в Новороссийск. Что паспорт был утерян во время боевых действий. Новый паспорт ему предписывалось получить по месту регистрации в городе Свердловске в течение трех месяцев. Основанием для выдачи данной справки послужил пропуск музея и командировочное удостоверение, значительно пострадавшее от огня. Открыв картонную книжечку пропуска, Зыков стал рассматривать выгоревшее фото, потом перевел взгляд на лицо мужчины. Сходство, безусловно, есть. Только там холеное лицо со старательно зачесанными назад светлыми волосами, а перед Алексеем стоял понурый, постаревший и давно не бритый человек с отросшими нестрижеными волосами и черными кругами вокруг глаз, что говорило об усталости, голоде и других перенесенных невзгодах.

— Что вы здесь делаете? — спросил Зыков мужчину, скорее по виду даже старика, хотя по данным справки ему было всего 53 года.

— Выживаю, как и другие граждане, — развел Фромм руками в цыпках и грязью под ногтями. — Видите ли, я никак не могу уехать в Свердловск. Сначала вот добивался справки, теперь у меня нет денег, и я никак не могу связаться с музеем. Но мне обещали помочь. Как только начнет действовать почта, телеграф. Я надеюсь на помощь музея, на то, что могут выслать денег на дорогу телеграфом. Но сейчас нет возможности покинуть город. Я надеюсь, что в ближайшие дни решится вопрос.

— Я прошу доставить гражданина в комендатуру, — протянув старшему патруля документы задержанного, попросил Алексей. — Я буду там у вас через час. Прошу извинить, гражданин Фромм, но вы пока задерживаетесь военными властями города до выяснения обстоятельств.

— Могу ли я роптать, — покивал понимающе мужчина. — Такое время, страшное время. Вы не вправе верить мне на слово, а я, увы, могу предъявить вам лишь то, что могу. Безусловно, я иду с вами с пониманием текущего момента.

Потный и запыхавшийся Зыков вернулся к тому дому, из развалин которого вышел Клаус Фромм. Двое патрульных продолжали осмотр развалин. Алексей отдышался и подключился к бойцам. Он быстро понял, что найти тут что-то такое, о чем он не знал и не подозревал, что могло иметь хоть какое-то отношение к диверсантам или намекать на возможную принадлежность к диверсантам, практически невозможно. Камни, пыль, обрушившиеся строительные конструкции, обгоревшие и лопнувшие балки, обрывки электропроводов, остатки мебели и вещей жильцов, некогда проживавших в квартирах этого дома. Все изуродовано, раздавлено, разорвано в клочья. А то, что могло сохраниться, иметь хоть какую-то практическую ценность, давно растащили другие люди. В городе ценность имело все, пока не налажен быт. Даже электрический штепсель, кусок провода, дверная ручка или дверные петли, которые можно выдрать из разбитой двери и использовать в своем доме, квартире для ремонта.

— А что мы ищем, товарищ старший лейтенант? — наконец спросил сержант. — Может, хоть намекнете?

— Если коротко, сержант, то это можно назвать тайником или схроном. Место, где возможный враг что-то прячет или прячется сам. А вот признаки схрона или тайника могут быть разные. Тут уж как фантазия твоя подсказывает. Приметы сдвинутых конструкций, отсутствие пыли. Или искусственно нанесенная пыль на те места, которые используются и на них естественная пыль не держится, сдувается.

— Ну, тут таких мест столько, что каждый сантиметр пальцами ощупывать надо, — почесал затылок под пилоткой патрульный.

То, что сказал сержант, было правдой, которую Зыков понимал и без него. Он надеялся на удачу, но враг, если это был враг и если он сюда ходил не просто так, был опытен. Просто так схрон или тайник не найти. Нужно наблюдение, круглосуточное наблюдение. А людей у Зыкова не было. Весь его отдел контрразведки — это он сам. И никто его работу за него делать не станет. У каждого на войне своя задача. А тут нужны глазастые, смышленые наблюдатели, которые… Учитель! Правда, есть опасность подставить их, но ребята у него смышленые. Главное, убедить, чтобы на рожон не лезли. Работа у них в городе тяжелая, они ведь помогать приехали, а я еще хочу их заставить по ночам не спать. А какой выход?

Лейтенант Гараев остановился возле калитки и посмотрел на ухоженный дворик, кусты смородины, за которыми прятался небольшой огород. Признаки войны. Без такого вот маленького хозяйства трудно выжить. Хоть немного, а свое, а витамины. Хотя картошка — это как второй хлеб, с ней можно пережить и зиму, и голодное время. Судя по брошенной высохшей ботве, картошку хозяйка уже выкопала.

Поставив на землю потрепанный фибровый чемодан, он поправил лямку вещмешка на плече и громко крикнул:

— Хозяйка! Нина Матвеевна!

— Да? Кто там меня спрашивает? — раздался мягкий бархатистый женский голос.

Нагнувшись под ветвями яблони, на тропинку вышла молодая женщина в клеенчатом переднике. Из-под светленькой цветастой косынки на лоб выбилась непослушная прядь русых волос, а резиновые калоши на ногах смотрелись скорее мило, чем уродливо. Ситцевое платье оставляло открытыми шею и ключицы. Гараев засмотрелся на женщину. Было в ней, несмотря на явную усталость и следы невзгод, что-то такое, что оставляло ее все же женщиной, привлекательной женщиной. И вот этот наклон головы, и жест, которым она поправила косынку и заправила прядь волос под нее. А как она смущенно провела руками по своему переднику и попыталась спрятать грязные, выпачканные в земле руки. Ничего зазорного или неприлично нет в том, чтобы в сентябре копаться в земле на своем участке. Скорее это только с хорошей стороны характеризует хозяйку. Тем более что она и в таком домашнем наряде остается изящной, женственной.

— Мне ваш адрес дали в комендатуре. Я к вам на постой! Если вы, конечно, не против?

Гараев улыбнулся как можно приветливее. Почему-то ему захотелось понравиться этой женщине. Скорее это он может не согласиться на какие-то бытовые условия проживания, чем хозяйка откажется от постояльца-офицера. Для нее это какой-никакой, а приработок, лишний доход в семью. Но захотелось ему, чтобы Нина Матвеевна согласилась на его кандидатуру с радостью.

— Почему же я буду против, — грустно улыбнулась женщина. — Мне же из комендатуры недостойного человека не пришлют. Да вы проходите, проходите. Может, вам у меня еще и не понравится.

Открыв калитку, хозяйка пропустила гостя во двор и поспешила вперед него к дому, чтобы показать комнату. Гараев шел следом, с улыбкой глядя на походку хозяйки. Кстати, комната ему понравилась. И даже очень. Перегородка была сделана на скорую руку. И толщина ее была всего в одну доску, но зато создавалось ощущение отдельного помещения со своим окном и даже дверью. Узенькая дверь, но с двумя створками. Все свежевыкрашенное, в доме пахло ремонтом и, несомненно, было уютно.

— Хорошо у вас, — не удержался от вздоха лейтенант.

— А хорошо, так и живите. Мне мальчишки из комендатуры… ну, солдатики, помогли с ремонтом. Все свежее, и постельные принадлежности тоже. А полы я буду у вас протирать каждый день, когда вы будете уходить. Если есть желание, так и столоваться у меня можете. Я ведь одна живу, мне готовить не в тягость.

Стараясь отводить взгляд от приятных округлостей хозяйки, Гараев вдруг одернул себя. Чего это ты размечтался? Прекратить эти мысли! Не зря она намекнула, что ей из комендатуры помогают. Может, у нее там мужчина, жених. Видать же, что незамужняя, а как баба одна будет? Обязательно есть кто-то. Так что роток прикрой и мысли эти гони. Но тут выяснилось все. Нина Матвеевна очень просто, как бы к слову, рассказала, что муж ее флотский офицер. И погиб он еще в 41-м. Вот о ней и заботятся, вроде как шефство моряки взяли. Трудно женщине одной, так пусть вон комнату сдает. Надо же на что-то жить. В госпитале она работает санитаркой, так велика ли зарплата у санитарки. Паек, и то хорошо, да только у врачей он побольше будет, но нет у Нины Матвеевны медицинского образования. Хорошо, что в госпиталь работать взяли.

— А вы знаете, я согласен! — обрадовался Гараев. — Вы меня зовите просто Денис. Я согласен и столоваться у вас. За войну так соскучился по домашней еде, а вы, чувствуется, хозяйка замечательная, я убежден, что вы прекрасно и очень вкусно готовите. Скажите, сколько еще за питание, а я вам буду с продуктами помогать! Вот для начала мой паек, тут есть хлеб, консервы и даже… уж не откажите со мной вечером, если получится, пригубить. Водка есть. Положено, понимаете, по норме.

У лейтенанта получилось все это сказать скромно, даже стеснительно, так, что Нина улыбнулась ему в ответ и согласилась. С хорошим человеком, да после службы. Почему не уважить, когда за одним столом? Вот ведь, и в орденах, и в медалях, и нашивки за ранение, а где-то его близкие, родные люди. И хотят, чтобы позаботился о нем кто-то. И даже мыслей у Нины не возникло о чем-то постыдном, нехорошем. Чистые, светлые глаза были у лейтенанта Дениса.

— Я сейчас вам с дороги умыться налью во дворе, — сказала она. — Воды только на летней кухне согрею. А там и к столу позову. Покормлю вас с дороги тем, что есть.

— Спасибо, хозяюшка, за заботу и понимание, — серьезно ответил Гараев, ставя в комнате чемодан и задвинув под кровать вещевой мешок. — Офицерские жены, они все такие — понятливые. Да только вернусь я сегодня поздно. Уж не сердитесь на меня. Я постоялец буду беспокойный. А коли не уснете вечером, то обязательно посидим с вами, помянем товарищей боевых и близких людей. О муже своем расскажете…

Он убежал, а Нина приложила к глазам платок и долго еще стояла посреди дома, потом ушла к себе на свою половину, села на стул и, подперев кулачком щеку, так же долго смотрела на фотографию, что висела над ее кроватью, на стене. Простенькая рамка под стеклом. И она, улыбающаяся, в белом платье, а рядом обнимает за плечо статный моряк в кителе. Глаза тоже смеются, но все равно строгие. Давно это было, еще в 38-м. Всего-то пять лет прошло, а все как вчера было. И музыка из патефона, и гармошка, и друзья, такие же флотские командиры. А потом война, бомбежка и моряки, уходившие в море. Где-то там и стало море его могилкой. Вместе с катером и экипажем. Черное море приняло всех в свои объятия.

— Ну, что скажешь, специалист? — Зыков подошел к Гараеву, который на стрельбище за зданием комендатуры изучал найденные в горах трехлинейки с оптическими прицелами.

Снайпер сложил портупею на стол и в расстегнутой гимнастерке с засученными рукавами колдовал над разобранной винтовкой. Увидев подходящего оперативника, он положил оружие на стол и стал старательно вытирать руки ветошью.

— Ну, что я могу сказать. Вон та винтовка в хорошем состоянии, боевая. Даже вычищена так, как будто только достали из оружейной комнаты в хозяйстве толкового и ответственного старшины роты. А вот эти две вызывают большие сомнения, что ими готовились пользоваться.

— В каком смысле? — удивился Зыков. — Ну-ка, поясни!

— Есть у меня ощущение, что их нашли на поле боя неделю или две недели назад. Ствол в нагаре, оптику к ним прикрутили на скорую руку. Прикрутить-то прикрутили, но винтовки никто не пристреливал. Из них на пятьсот метров в танк не попадешь, не то что в ростовую и тем более в грудную мишень. Не готовы они к бою, понимаешь, Алексей!

— Липа, значит?

— Получается, что липа, — согласился Гараев. — Ну-ка, покажи еще раз на карте, где эти три винтовки обнаружены?

Зыков достал из планшета крупномасштабную карту и расстелил на столе, придавив угол карты затвором от разобранной винтовки, чтобы ее не загибало ветром. Он показал спичкой на карте три места.

— Вот эта винтовка с биркой номер шесть найдена вот в этой точке, с биркой два и четыре найдены, соответственно, здесь и здесь.

— Отлично, — хмыкнул снайпер, раскатывая рукава гимнастерки. — Значит, в районе вокзала, где с поезда может сойти старший офицер, отличая цель для снайпера, лежит винтовка, к бою абсолютно не готовая. А в этом вот месте, бестолковом и бесперспективном для работы снайпера, лежит винтовка вычищенная и пристрелянная. Любопытно, не кажется тебе?

— За нос нас кто-то водит, вот что мне кажется, — вздохнул Зыков и в сотый раз стал разглядывать карту. — Что же все это может означать? Что у них на уме?

Неподалеку просигналила автомашина, и во двор комендатуры въехал знакомый «Виллис». Через минуту Бойко быстрым шагом обогнул здание и двинулся в сторону стрелкового полигона. Коротким рукопожатием он поприветствовал Гараева, потом Зыкова. Сняв фуражку, несколько минут промокал потную голову носовым платком, слушая снайпера, как тот рассказывал о странных нелепостях, обнаруженных в находках.

— Так значит, — задал он риторический вопрос, — дурят нашего брата? А что, надо сказать, провернули они это талантливо. Мы же купились? Купились! Вон Алексей сколько по горам полазил, и что?

— Я так думаю, что результатом его лазания по горам как раз и стало понимание, что вам подсовывают липу, — сразу же вставил Гараев.

— Ну да, — кивнул Бойко, ни на кого не глядя. — Я и не спорю. И все меры, которые принимаются в гарнизоне, больше похожи на клоунаду. А они хихикают и делают какое-то свое черное дело. А мы о нем понятия не имеем! Еще есть идеи? А, товарищи? Теперь у нас есть снайпер. Посадим его в горах, пусть охотится на других снайперов. Или они как раз этого и добиваются?

— Тут дело не в стрельбе из укрытия, — возразил Гараев. — Стрельба в работе снайпера — это финальный аккорд оркестра, результат всей проделанной работы, всей подготовки, порой очень длительной подготовки. Нажать на спусковой крючок не сложно, сложно подготовить все так, чтобы выстрел был результативным, чтобы выполнить поставленную задачу.

— Я тоже так понимаю, что тебя сюда не стрелять прислали, а чтобы ты нам помог понять их снайпера, помог разгадать их загадку, в принципе разобраться… Ладно, что дальше, ребята?

— А дальше вы продолжаете заниматься склонами гор к востоку от города, а я теми, что к западу, — заявил Гараев. — Там банда появилась и исчезла? Есть у меня интересные идеи. С той стороны мест для наблюдения и тем более для снайперских позиций очень мало, так мало, что их надо обязательно найти. И черт знает, что еще можно и нужно найти. Я убежден, товарищи контрразведчики, что вас просто отвлекают от этих мест, а на них необходимо просто обратить внимание.

— Согласен. Тем более что новый человек пришел к такому же выводу, что и мы все, — кивнул Бойко. — Действуйте по обстоятельствам. Я вам даже советовать ничего не буду.

— Что по Клаусу Фромму? — спросил Зыков. — Есть что-то новое?

— Черт его знает, этого Фромма. С одной стороны, он немец. В тридцать девятом переехал на Урал, когда его соотечественники ринулись на историческую родину. Историк, знаток Средневековья, стал работать в свердловском краеведческом музее. Почему в свердловском, я и сам не понял, и никто мне объяснить не смог. Какое на Урале Средневековье? Мне сказали, что историк — он и в Африке историк. Изучает, мол, нашу историю, вносит вклад в изучение этого края. Черт с ним, раз так, значит, так. Думаю, сейчас я его все равно прищучу на несоответствии. И опять попадаю впросак. Оказывается, они и вправду отправляли Клауса Фромма в Севастополь на раскопки. Какого черта, спрашиваю, делать специалисту по Средневековью, работающему на Урале, на раскопках античного города? Как вы думаете, что мне ответили?

— Историк, он и в Африке историк, — подсказал Зыков.

Бойко бросил на лейтенанта бешеный взгляд и, швырнув на стол фуражку, принялся снова вытирать потную голову.

— Как в воду глядел! Так примерно мне и объяснили. Мол, интересуется, мол, нам разнарядку прислали на одного сотрудника для участия в раскопках. Это, мол, решение ученого совета музея.

— Черт! — Зыков рубанул воздух рукой. — И ни одного фото, чтобы сличить. И его фото с пропуска без толку отправлять, потому что пропуск там, в Свердловске, оформляли. А если это не он, если он просто похож? Хотя глупости это. Кому и зачем нужно посылать человека для диверсионной деятельности в Севастополь из Свердловска? Хотя мы целей не знаем. Вдруг он враг и задание не выполнил. Голова кругом. А как ухватить за ниточку, моя голова пока не соображает.

— Ну, так, — хмуро продолжил Бойко. — Я к телефону пригласил человека, который хорошо знает Фромма. Такого, правда, долго искали. Описал он его довольно детально, на вопросы мои ответил тоже. Порадовать вас нечем. Этот свидетель по телефону ничего не опроверг, но ничего и не подтвердил. Вроде он, а вроде и не он. Короче, а воз и ныне там. Подозревать Клауса Фромма нам не в чем, предъявить ему нечего. Одним словом, я его освободил. Обязал, правда, при получении сведений из Свердловска, при получении оттуда денег, телеграмм сразу сообщать мне. Я обещал его самолично посадить на поезд и отправить в Свердловск. А этот немец имел наглость попросить меня помочь ему организовать чтение лекций по европейскому Средневековью.

— Ну, освободил — значит, освободил, — опустил голову Зыков. Он хотел рассказать товарищам, что привлек к помощи группу школьников из Сочи вместе с их учителем, но в последний момент решил не афишировать такие новаторские методы работы контрразведки. Если уж будет результат, тогда скажет, как получил его, а если нет, то и знать никому не надо, что он тут вытворяет в нарушение всех инструкций. А какие инструкции, когда война!

Тишина ночи не была настоящей. Такая ночь бывает в Сочи, когда нет ветра и когда море спокойное и его почти не слышно, когда сидишь на пирсе и смотришь на луну или на звезды. Наверное, не было ничего странного в том, что Рита лежала на камнях и думала о том же, о чем и ее школьный товарищ Володя. Хотя он не просто школьный товарищ. После того, что случилось в горах, когда чуть было не пострадал их учитель Игорь Прокофьевич и когда их всех спас тот старший лейтенант из контрразведки. А вот Володька не побоялся и пошел за ней, и кинулся на врага, и даже пулю получил в руку. Правда, рана не опасная, поэтому он первым вызвался помочь Зыкову. А Рита не могла оставить Володьку одного. Дурак, он думал, что она в учителя географии влюблена, во фронтовика. Это была не влюбленность, это просто девичье восхищение человеком, его душой, знаниями. Мальчишкам никогда не понять, что чувствуют девушки.

Тихий условный посвист сзади. Володя обернулся и сделал знак Рите, чтобы замерла. Он приложил ко рту ладонь и так же тихо свистнул. Через несколько секунд почти беззвучно к ним пробрался Игорь Прокофьевич.

— Ну, как у вас тут дела, ребята? Замерзли?

— Ну что вы! — начала было Рита, но Володя сразу же сделал ей знак, чтобы замолчала. Он просто поднял большой палец вверх, чтобы учитель понял, что на их посту все в порядке, ничего подозрительного.

— Хорошо, — тихо произнес Игорь Прокофьевич. — Я вам перекусить принес. Тут в тряпице хлеб и сыр козий. А в бутылке теплый чай на травах. Ни звука. Не шелестеть бумагой и не звякните стеклом о камень.

— Как там? — Володя кивнул на второй пост, где дежурили их одноклассники Аля и Иннокентий.

Учитель улыбнулся, показал, как и Володя, большой палец и подмигнул. Ребята с готовностью улыбнулись в ответ любимому учителю, который теперь из-за всего пережитого, из-за нынешних переживаний стал для одноклассников еще больше любимым и уважаемым. И всем хотелось, чтобы скорее закончились эти бестолковые бессонные ночи. Хотелось увидеть настоящего врага, хотелось выследить его и, что греха таить, участвовать в его поимке, в перестрелке, проявить геройство. Чтобы было о чем рассказать в своей сочинской школе зимой.

— Смотрите! — громким шепотом вдруг сказал Володя и даже подался всем телом вперед, к пролому в стене.

Учитель схватил его за лодыжку, призывая замереть на месте. Они хорошо видели в лунном свете, как женщина в длинной шерстяной кофте и с каким-то свертком в руках, который она прижимала к телу, торопливо шла по улице, то и дело оглядываясь по сторонам. Потом она юркнула в развалины, за которыми наблюдали школьники. Все замерли так, что казалось, каждый слышит стук не только своего сердца, но и сердца своего товарища.

— Надо проверить, — прошептала Рита, но тут же замолчала, когда Володя ей шепнул: «Молчи».

Женщина появилась снова, она сбежала по камням на расчищенный тротуар, едва не упав. И по-прежнему она сжимала в руках сверток. Трудно было сказать, убавилось ли чего в свертке или нет.

— Володя, — учитель приник к уху школьника и зашептал: — Следить дальше, а я прослежу за ней. Не двигаться с места до прибытия Зыкова. В развалины не соваться. Вдруг там записка, и вы спугнете настоящего врага! Смотри, Володя, не наломайте снова дров с Ритой!

Игорь Прокофьевич исчез так же тихо, как и появился. Ребята восхищенно переглянулись и снова принялись наблюдать. А учитель шел за женщиной, то приближаясь, то отставая. Он вовремя прятался за камни, когда она оборачивалась. Дважды ему приходилось просто ложиться на землю. Ночь была тихой, вокруг ни души и, как назло, ни одного патруля. Может быть, это и хорошо, что не встретился патруль. Иначе без ночного пропуска Игоря задержали бы. И наблюдение, слежка сорвались бы. Интересно, есть пропуск у этой женщины?

Примерно через пятнадцать минут женщина вышла к нескольким домам за дорогой, которые не пострадали в результате боев. Там были тенистые старые сады, много яблок. Игорь не бывал в этой части города, но знал, что дорога ведет к вокзалу и в другую сторону — на выезд из города. Интуиция подсказывала, что женщина достигла цели. Она еще раз обернулась и торопливо подошла к одному из домов, просунула руку в калитку и открыла ее. Сделал она это так, что сразу понятно, что она умеет открывать этот запор и делала это сотни и тысячи раз. Все, теперь запомнить приметы этого дома и завтра первым делом передать их Алексею. Зыков обрадуется. И он придумает, как обыскать развалины. Ведь зачем-то женщина в них заходила.

Денис Гараев устало опустился на траву между двумя большими камнями и снял с ремня фляжку. Да, подумал он, странное у него в этот раз задание. Он, снайпер, чуть ли не впервые обходится без своей винтовки, не лежит в засаде и разгадывает ходы немецкого снайпера или не выслеживает другую важную цель по другую сторону линии фронта. В этот раз перед ним стоит задача понять, а есть ли вообще снайпер. На работе ли снайпера что-то замыслили гитлеровцы в Новороссийске. Опросы местных жителей, связистов, почтальонов, милиционеров ничего не дали. Про чужаков, про незнакомых людей, подозрительных людей никто ничего не рассказывал. С одной стороны, возможно, здесь обратный эффект наступления мира для местных жителей. Они свято уверовали в окончание для них войны, войны в их доме, и теперь уже не видят никакой опасности. Хотя чаще реакция бывает обратная. Всюду еще мерещится враг, всюду мерещится опасность. Увы, так устроена человеческая психика.

Сегодня Гараев обследовал еще один большой участок предгорий. Поговорил с людьми, осмотрел многое в бинокль сверху и снизу. Однажды, правда, ему показалось, что он уловил отблеск солнца на стекле. Это могло оказаться и стеклом бинокля, и стеклом оптического прицела. Два часа он обходил подозрительное место, чтобы подобраться к нему сверху и сзади. Оказалось, что это разбитая бутылка из-под вина, которой уже, наверное, много лет. «Абрау-Дюрсо». Вообще-то вино «Абрау-Дюрсо» начали выпускать еще во второй половине 19 века, насколько помнил Гараев рассказ одного из старожилов.

Отдышавшись, снайпер достал блокнот, сделал в верхней части страницы пометку-ссылку на лист и квадрат топокарты и стал набрасывать чертеж особенных участков и участков подозрительных. Ориентиры, азимуты, расстояния. Пастухи в основном вот здесь. Здесь женщины из селения ходят за водой к реке, здесь стирают. Здесь дети рвут дикую алычу. Казалось бы, горы, а как мало необитаемых мест, совсем безлюдных. Если честно, то если захочешь в этих местах пройти незамеченным и если ты чужак, то шансов остаться незамеченным у тебя очень мало. Между прочим, хороший признак, решил для себя Гараев и поднялся.

Нина встретила его у калитки, когда уже смеркалось. Женщина удивлялась, что лейтенант уходит на службу не в своей обычной форме, а надевает тонкий свитер и кожаную коричневую летную куртку. А еще он берет не только пистолет, но и короткий автомат со складным прикладом. Она не расспрашивала, понимая, что это военная тайна. Она и мужа никогда не расспрашивала о его заданиях и его службе. Они офицеры, так положено!

Сегодня Гараев был грязным и мокрым. Прошел дождь, и он, промокший до нитки, соскочил с полуторки, остановившейся у ее дома. Нина встретила его у порога, заставила прямо там снять сапоги, куртку, поставила на печь ведро с водой. Денис вяло отнекивался, но послушно разделся до исподнего. Нина поставила ему посреди комнаты большую детскую ванночку, которую использовала для стирки, и ушла к себе. И только когда услышала довольное кряхтение мужчины и когда прекратился плеск воды, он вышла, усадила Дениса за стол, накрыв его плечи старым полушубком. Под ноги поставила таз с горячей водой и велела держать там ноги, чтобы прогреться и не заболеть. Она принесла из шкафчика остатки водки, подаренной Гараевым и недопитой в первый вечер. Налила ему полный стакан и заставила выпить.

Денис сидел разомлевший, разрумянившийся и аппетитно хрустел соленым огурцом, с благодарностью посматривая на женщину. Нина встала и молча ушла в комнату. Через несколько минут она вышла и положила рядом с лейтенантом стопку чистого нательного белья, видимо, оставшегося еще от ее мужа. Гараев посмотрел женщине в глаза, увидел, как там стали наворачиваться слезы, а потом встал, продолжая держать ноги в тазу с водой, притянул к себе Нину, сжав ее плечи, и зашептал ей в ухо:

— Милая, ты не думай ничего плохого про меня, я ведь чего хочу… Я хочу, чтобы вот так, всю жизнь вот так ждала бы меня, воду согревала, водки наливала…

— Так я еще налью, — с горечью в голосе ответила Нина. — Если надо тебе.

— Да не в ней дело, не в водке же, а в тебе, в том, что мужчине важно, чтобы его ждали, чтобы о нем переживали, заботились. Тогда ведь ничто не страшно, никакая война. Тогда ведь горы свернуть можно, любой вражине хребет переломить, чтобы только в доме были мир и порядок, чтобы жена с улыбкой ждала и дети мирно посапывали в кроватке да на печи.

— Своих небось деток-то хочешь, о своих речь ведешь?

— Да я твою удочерю, приму как свою, я же знаю, что она у тебя у матери в Саратове живет.

— Все ты обо мне знаешь, Денис, — тихо ответила женщина. — Когда успел только?

— Если хочешь, то все о человеке узнаешь, все о нем поймешь. Главное, желание чтобы было.

— А есть оно у тебя, желание это?

— Есть, Ниночек, есть, любимая. Ты только согласись моей женой стать, и тогда все будет: и счастье, и дом, и детки!

Они прошли через соседский сад, зная, что там точно нет собаки. Собак в поселке не осталось после прихода немцев. Каких-то фашисты перестреляли, какие-то сбежали подальше от войны, одичали. Немногие вернулись в свои дворы, да еще меньше нашли живыми своих хозяев.

Зыков присел на корточки у низкого забора, в котором не хватало нескольких досок, и поманил к себе учителя.

— Смотри, свет в окне горит. Лампа керосиновая. И из трубы дымок вьется. Завтрак готовит. Если ты говоришь, она пришла домой около двух часов ночи, значит, спалось ей всего часов пять. Интересно, там еще кто-то живет? Есть ли дети? Белье на веревке не сушится. Может, она не живет здесь? Может, в доме вообще никто не живет?

— Ну да! — Игорь указал рукой во двор. — Ты посмотри, порядок какой. Это оттуда не видно, а от соседей видно, что у нее и огородик, и садик в порядке. Хотя ты прав, Алексей. Может, не у нее, а у того, кто тут живет, а она так, в гости пришла.

— Или она у них связная, — строго добавил Зыков.

— Ну да! — уставился на оперативника Игорь. — Связная. Это что же, шпионы там могут быть, диверсанты? Так, значит, и в развалины она не просто так заходила?

— А вот это мы с тобой выяснить должны. Ты, Игорь, молодец, и ребята у тебя толковые, но я не могу использовать вас как оперативников, ты пойми, что…

Алексей сразу замолчал, как только в доме открылась дверь и на порог вышел мужчина в потертой коричневой кожаной летной куртке. Зыков не поверил своим глазам, узнав в мужчине Дениса Гараева. И пока он размышлял, окликнуть ли лейтенанта или уж молчать и выяснить все до конца, из дома вышла женщина и подала Денису сверток с чем-то, что он сунул в свой солдатский вещмешок, набросив его снова на плечо. Изумляться на этом он не перестал. Гараев притянул к себе женщину и поцеловал ее в губы. И она, обвив его шею руками, с нежностью прижалась к нему. Но тут же оттолкнула в сторону калитки. Иди!

— Это она, Леша, — тихо и несколько запоздало подсказал Игорь, когда Гараев вышел на дорогу и запрыгнул в кузов проходившей машины, а женщина вернулась в дом.

— Я уже понял, что это она — Зыков вздохнул и потер лицо руками. Теперь он вообще ничего не понимал. — Так, Игорь. Теперь давай серьезно. Я останусь здесь на всякий случай, а ты спеши к своим ребятам. Забудь, что я там плел про то, что не имею права использовать школьников как оперативников. Война, Игорь, война идет, и каждый вносит свой вклад, как может, в это дело. Ты вот что, возьми парня и девушку, кто потолковее, и пришли их ко мне сюда.

— Так самых толковых ты знаешь, — тихо засмеялся учитель. — Они тебе чуть весь праздник в горах не испортили в день нашего знакомства. Володя и Рита. Они засекли, кстати, эту женщину, когда она ночью шла и как она в развалины забегала. Я тебе их приведу.

— Давай, я за дорогой буду, вон за той березкой. Тут хозяева могут скоро проснуться, и шуму не оберешься. Лучше с чужого двора уходить.

Дождаться школьников не получилось. Не прошло и получаса, как женщина вышла из дома с небольшим узелком в руках. «А ведь мы даже не установили ее личность, — с сожалением подумал Зыков. — А если я ее упущу, если она исчезнет сейчас? Да, Гараев — это зацепка, это аргумент серьезный. То, что он не враг, замаскированный под советского офицера, я могу поклясться и голову положить за это на плаху. Но вот чего я пока не знаю, и это меня мучает, так это что здесь делал Гараев ночью? Он здесь живет по направлению комендатуры или зашел переночевать к женщине, которая на рынке ему подмигнула? Если первое, то личность ее установить нетрудно, а если второе, если она Гараева использует?

Придется работать осторожно, очень осторожно, иначе можно все ниточки разом обрубить. И Зыков пошел следом за женщиной. Они обошли стороной рынок, на котором еще не началась торговля. Потом женщина перебежала дорогу перед колонной военного автотранспорта, закрыла рукой лицо от пыли, провожая взглядом технику. Потом она направилась к старому, наполовину сожженному парку с остатками гипсовых скульптур пионеров. В парке женщина уселась на лавку, положив рядом узелок, и принялась перешнуровывать ботинок. Сейчас на ней были надеты крепкие кожаные ботинки со шнуровкой. «Интересно, во что она вчера была обута?» — подумал Зыков, сделав себе заметочку на память. Дорого бы он сейчас заплатил, чтобы заглянуть тайком в ее узелочек. Завязав шнурок, женщина снова двинулась вперед. Алексей все никак не мог разглядеть ее лица. Но пойти на сближение, чтобы запомнить ее лицо, чтобы составить словесный портрет, он не мог. Опасно, она сразу может заподозрить слежку. Да и знают уже в городе, кто такой старший лейтенант Зыков. И в обществе других сотрудников НКВД и Смерша видели не раз.

Женщина уже шла между сгоревшими домами. Теперь видимость была лучше, и оглянись она, то увидела бы следовавшего за ней офицера. Но самое неприятное ждало Алексея впереди. Он дважды уже падал на землю, когда ему казалось, что женщина вот-вот обернется. Пришлось отстать еще немного, увеличив расстояние между ними. Женщина приближалась к окраине города, дальше начинались предгорья, начиналась возвышенность, которая тянулась к Абрау-Дюрсо и дальше в сторону Анапы вдоль берега Черного моря.

Несколько накатанных пыльных дорог отходили от окраины и шли в разных направлениях. Зыков не заметил, откуда взялась эта повозка, запряженная двумя лошадьми. Легкая пустая повозка, она пылила по дороге и поравнялась с женщиной. Возчик о чем-то с ней перекинулся парой слов, и вот объект наблюдения ловко взобралась в повозку, мужчина стегнул лошадей, и повозка полетела по дороге, постепенно уходящей вверх. Алексей бросился было бежать, но понял, что это бесполезно.

Повозку он запомнил, но гарантировать, что отличит ее от другой подобной, не мог. Возчик? Мужчина, лет сорока или шестидесяти, с бородой или сильно небритый, в кепке, и что-то на нем было надето. Иными словами, опознать возчика он бы тоже не смог. Объект наблюдения ушел из-под контроля в один миг, оставив Зыкова «с носом».

В отделе сказали, что Гараев не появлялся. Да и не мог он появиться, потому что у него запланирована на сегодня работа в горах. Но вернуться он обязан был к четырем часам. Нужно было кое-что обсудить. И когда Денис вернулся, уставший, но довольный, Алексей заговорил серьезно, старясь дать понять даже по интонациям, что сейчас он для Гараева сотрудник контрразведки Смерш, а тот — офицер Красной армии, к которому есть несколько вопросов, и вопросов серьезных. Надо отдать должное Денису, он все сразу понял и насторожился.

— Что? Серьезный разговор ко мне? А мне казалось, что мы тут который день занимаемся очень серьезными вопросами. Куда еще-то серьезнее?

— Есть куда быть еще серьезнее, — заверил Алексей, поставил стул напротив Гараева и уселся на него. — Давай на полном серьезе, Денис, мы на войне — и шутки в сторону. Я задаю вопросы, а ты отвечаешь. Отвечаешь полно и развернуто. Потом, если захочешь, я отвечу на твои вопросы, но думаю, что мы все обсудим досконально намного раньше. Итак, я узнал в комендатуре, что ты остановился в городе в доме по адресу: 2-й Садовый переулок, 12. Этот адрес тебе порекомендовали там, потому что хозяйка Нина Матвеевна Серегина зарегистрирована в комендатуре как желающая сдавать комнату командированным офицерам.

— Ну, так и есть! — пожал плечами Гараев, напряженно глядя на Зыкова. — А в чем дело?

— Стоп, сначала вопросы задаю я! — остановил его Алексей. — Еще кто живет в этом доме, кроме Нины Матвеевны Серегиной?

— Никто. Ее муж погиб еще в сорок первом, дочь перед самой сдачей города фашистам успела эвакуироваться к родственнице в Саратов. Нина живет одна.

Зыков отметил себе, что Денис назвал женщину не хозяйкой, не по фамилии или по имени и отчеству. Он назвал ее просто Нина. Значит, с ней он целовался на рассвете у дверей, значит, с ней у него сложились близкие отношения. Ах, как нехорошо получается!

— Во сколько вчера ты вернулся в ее дом? Точное время?

— Если точно, то в три пятнадцать ночи, — не задумываясь, ответил Гараев, становясь все мрачнее и мрачнее.

— Серегина была уже дома?

— Да, была. У нее дежурство в госпитале до двадцати часов.

— Бывают срочные дела, которые заставляют ее задерживаться на работе?

— Разумеется, как и у всех в военное время. Это все?

— Денис, у тебя любовные отношения с Серегиной?

— А вот это уже к моей службе никакого отношения не имеет! — начал злиться Гараев. — Если вас интересует мой моральный облик, то он в норме. Я хочу на ней жениться. Она порядочная женщина, вдова военного моряка, у нее дочь есть, и я ее удочерю. Смерш против? Я что-то вот этого не пойму. Вам какое дело, товарищ старший лейтенант? Она не подозреваемая, не ваша сотрудница, да и я не ваш подчиненный, я вам рапорт о намерении жениться писать не должен.

— Она подозреваемая, Денис, — спокойно ответил Зыков и, встав со стула, отнес его к своему столу.

— Что? — Гараев вытаращил на Алексея глаза и остался сидеть, подавшись всем телом вперед и не сводя глаза с оперативника.

— Что слышал, — буркнул Зыков. — Она подозреваемая. Тем более что у тебя с ней доверительные отношения. Это не может беспокоить меня как офицера Смерша, который проводит сложную операцию по противодействию работе вражеской диверсионной группы в Новороссийске.

— Рассказывай, с каких пор Серегина стала подозреваемой и какие для этого у тебя появились основания. Рассказывай, или я не уйду из этой комнаты, пока не услышу вразумительного ответа. Хоть под трибунал, хоть в штрафбат, но я не уйду добровольно. Говори, Алексей!

— Гражданка Серегина ведет двойную жизнь, Денис, — заговорил Алексей. — Да, она вчера задержалась в госпитале, но оттуда она ушла в двенадцать часов ночи. Где она была, мы пока не установили, но в два часа ночи она шла по ночной улице с подозрительным свертком. Она оглядывалась по сторонам и с неизвестными целями заходила на несколько минут в развалины. Потом она пришла домой.

— Я не знаю, где Нина была с двенадцати до двух ночи. Я думаю, что следует ее саму спросить об этом. Но я догадываюсь, что она выменяла у кого-то из женщин на еду или продуктовые карточки красивое шелковое нижнее белье. Это не запрещено законом военного времени. За исключением того, что она шла ночью без ночного пропуска. А в развалины зайти может любой человек, прости за пикантную подробность, по нужде. Но мы с тобой не будем это обсуждать. Мы мужчины и офицеры, а она женщина и вдова офицера. Надеюсь, на этом все подозрения закончились?

— Нет, на этом они продолжаются с новой силой. То, о чем я тебя спрашивал, это второстепенные подозрения, а самое главное впереди. Зачем сегодня утром после того, как проводила тебя на службу, Серегина с каким-то узелком отправилась в горы? Я шел за ней, Денис, до самой окраины, но она подсела на двуконную повозку к кому-то неизвестному и оторвалась от преследования. Тебе известны цели ее поездки в горы? Ты знал о ее намерениях утром?

— Нет, не знал, — медленно проговорил Гараев, опустив голову. — Но я знаю, что следует задать вопросы самой Нине, и мы получим от нее все ответы на эти вопросы. Это так сложно?

— Это не сложно, Денис, но не будь наивным! — резко сказал Алексей. — А если подозрения подтвердятся? Нельзя задавать вопросы сразу в лоб. Бывают такие ситуации в работе контрразведки, когда вопросы задавать рано, когда информацию следует получать оперативным путем. Вся разница в том, что ты веришь Серегиной, у тебя есть основания ей верить, а точнее, у тебя нет оснований ей не верить. А у меня такие основания есть. Я ее не знал до того момента, когда она сама попалась мне на глаза благодаря своему подозрительному поведению. К сожалению, я узнал, что она хозяйка дома, в котором ты остановился, и что у тебя с ней личные отношения. Все это всплыло сразу и за время менее суток. Вот так-то вот, Денис!

— Черт бы тебя побрал и всю вашу контрразведку, — тихо выругался Гараев, опустив голову. — Насколько проще на фронте. Ты здесь — враг там. Ты стреляешь туда и, значит, во врага, а он в тебя оттуда. А рядом только те, с кем ешь из одного котелка и с кем плечом к плечу сражаешься. А у вас тут… Нельзя доверять даже тому, кого любишь…

— Если любишь, то ты доверяешь, — неожиданно для себя ответил Алексей. — Какая же это любовь, если ты не веришь человеку?

— Да ты же сам меня в это дерьмо носом сунул! — вспылил снайпер.

— Нет, это твое сознание сопротивляется с непривычки, — покачал головой Зыков и продолжил говорить с терпеливыми нотками, как говорят с детьми. — А ты переступи через это. Нина для тебя все, ты ее любишь, и она тебя. Так верьте друг другу. Разобраться надо, очистить свое сознание от подозрений. А вдруг она в беде и ей нужна твоя помощь? Да кто, как не ты, Денис, кинется с головой, не думая ни о чем, спасать свою любимую?

— И что мне делать? — непонимающе посмотрел на оперативника Гараев.

— Да чего же проще? Спрашивать нельзя, потому что, если женщина в беде, она может дров наломать, чтобы и себя, и тебя спасти. Или ради тебя себя в жертву принести. А мы с тобой мужчины, офицеры. Мы должны узнать, куда и зачем она ходит. Если все хорошо, то помочь надо, если все плохо, то тем более нам нужно вмешаться.

За окном с ревом проехала машина, потом раздался истошный скрип тормозов, чьи-то крики. Зыков бросился к окну и увидел «Виллис» Бойко и открытый американский «Додж». Кроме водителя, во второй машине сидели шестеро автоматчиков.

— Давай с оружием со мной, — на всю улицу заорал Бойко, размахивая руками.

Не раздумывая, Зыков схватил автомат и подсумок с запасными обоймами. Следом за ним из комнаты выбежал Гараев. Снайпер успел забрать из шкафа в кабинете свою винтовку. Бойко, увидев выбегавших, глянул на снайперскую винтовку, хотел что-то возразить, но потом махнул рукой. Алексей запрыгнул на заднее сиденье «Виллиса», Гараев последовал за ним уже почти на бегу.

— Банда! — крикнул на ходу Бойко, обернувшись к товарищам. — Думаю, что та же самая. Почерк тот же. Залетели на машине в село. Там церкви не было, только старый священник жил. К нему и ходил народ креститься да грехи замаливать. Так вот они к нему в дом, все перевернули, постреляли и смылись. Ничего не взяли.

— Священник-то жив? — расстегивая ремень на гимнастерке и надевая подсумок с обоймами, спросил Зыков.

— Не поверите, но правда чудо какое-то. Так и начнешь в бога верить. Он их все вразумить пытался, как селяне рассказывают, просил побояться бога, раскаяться, а они там что-то искали в его доме. А потом в него почти в упор автоматную очередь выпустили! А он жив. То ли рука дрогнула у бандита, то ли старик вовремя упал, споткнувшись о лавку, когда его толкнул другой бандит. Шесть пуль прошли впритирку, только его одеяние пробито в шести местах. Три пули вскользь прошли, кожу лишь распороли. Сколько живу, сколько уже война идет, а такого я не видел.

— Сейчас приедем — и увидишь, — спокойно отозвался с заднего сиденья Гараев. — Про банду как узнали, про нападение это?

— Мальчонка на лошади ускакал, когда они приехали и в воздух стали стрелять, чтобы все разбежались. А потом по радио сообщение пришло. Там рация есть у участкового милиционера. Он на звук прибежал, а банды нет. Он и дал нам радиограмму.

— Сколько времени прошло после того, как уехала банда?

— Минут пятнадцать, — подумав, ответил Бойко. — Пока доедем до села, считай, что минут сорок пройдет с момента, как они удрали.

— Давай карту, — потребовал Гараев у Зыкова.

Повернувшись назад и перегнувшись через спинку сиденья, Бойко поводил пальцем по карте и показал, где находится селение. Ехать оставалось еще километров десять. Но только первая половина дороги была приличная, где можно было гнать, не сбавляя скорости, почти как по шоссе. А потом дорога стала каменистой, извилистой. Алексей подумал, что быстрее, чем за час, они до селения не доберутся. Сейчас там банды уже нет, значит…

— Они вниз в сторону города не поедут, — уверенно сказал Гараев. — Зачем им это?

— Не поедут, — согласился Бойко. — Тут две дороги вниз. Обязательно их кто-то увидит, потом расскажут нам. Они не дураки, понимают, что мы тревогу объявили и «в ружье» подняли все подразделения. Думается мне, что это те же самые, что на пропускном пункте тогда на селян напали. Тоже что-то искали в вещах.

— Похоже, — согласился Алексей. — Я предлагаю двинуть вот сюда на север. На запад не поедут, там дороги, там войска могут быть. К побережью тоже не поедут. Там прижать их легко. Они где-то прятаться должны поблизости, — уверенно сказал Алексей. — У них точно есть база, но сейчас они где-то притихнут в укромном месте недалеко, чтобы переждать. Увидят, что мы поездили, пометались в поисках их следа и ни с чем убрались, тогда и они выползут из норы. Их всего-то пять-шесть человек. И машину они пока спрятать должны. Они ее потом бросят, а сейчас она улика, сейчас ее прятать надо.

— Старый завод! — вдруг обрадовался Бойко.

— Что за старый завод?

— Давай сейчас направо! — крикнул водителю Бойко, а потом снова повернулся назад к товарищам. — Его на карте даже нет. Там завод был еще с девятнадцатого века, еще при царице. Землетрясением разрушило его или просто забросили. Там грот был в скале, где вина в бочках хранили. Черт, только туда дороги даже нет. Хотя, если они на полуторке проехали как-то, то, может, и мы… Вот здесь он находился, точно. Здесь отметка, триангуляционный знак, а вот здесь на юго-востоке низиночка в горах, там и был завод.

— Мы сейчас объезжать будем ее. Слушайте, — Гараев посмотрел на офицеров, — давайте я напрямик с винтовкой пойду. Пока вы доедете, я уже наверху буду. С оптикой я вас подстрахую, если они не захотят сдаваться или у них есть какой-то запасной путь оттуда.

— Да? — Бойков посмотрел на снайпера, на его винтовку. — Думаешь, что успеешь? А может, и успеешь, если нам придется пешком топать, если на машинах не проедем… Леша, а давай и ты с ним. Я с бойцами в лоб, так сказать, нахрапом их буду брать, а вы вдвоем, вам сподручнее вдвоем будет. Поможете, если что, друг другу!

Алексей потыкал рукой в карту, а потом выразительно кивнул на местность. Они проезжали как раз пологий склон с редким кустарником. Самый пологий из всех, что они видели до этого. На машинах они поднялись в горы метров на пятьсот. Здесь нужно пешком преодолеть еще метров двести. Гараев, соглашаясь, кивнул. Машина притормозила, и офицеры на ходу спрыгнули на камни.

Гараев бежал, повесив винтовку на шею, Зыков сдвинул подсумок набок, чтобы он во время бега не шлепал его по бедру. Бежали размеренным шагом, чтобы дольше не сбивалось дыхание. Большие камни обегали стороной, по некоторым взбирались, как по лестнице. Кустарник цеплялся за штанины. Бежать становилось все труднее и труднее. Высота местности приближалась к семистам метрам над уровнем моря, и это было ощутимо для непривычного человека. Зыков хорошо знал, что горцы Кавказа более выносливы, чем другие люди, потому что живут на таких высотах, а то и на высоте более километра над уровнем моря. И не просто живут, а ведут хозяйство, возделывают землю. Порой крестьяне проходят несколько километров по горам до своего участка, где выращивают что-то. Найти плодородный участок, подходящий для возделывания, в горах сложно. У горцев объем легких больше, чем у жителей равнин.

— Все, тормози! — хрипло выдохнул Гараев и перешел на шаг.

Алексей тоже пошел шагом, стараясь не так резко менять темп движения. Он шел быстрым шагом, чувствуя, как колотится в груди сердце и как пот заливает лицо. Он думал о том, как будет стрелять Денис, когда у обоих сейчас так дрожат от бега и руки, и ноги. А Гараев не просто шел вперед, он как-то еще и ориентировался на местности. Неужели он был и в этих местах, пока картировал места возможных засад?

— Туда, Леша, — указал снайпер рукой чуть левее и прибавил шагу. — Там чуть выше. Нам надо быть выше них, понимаешь.

Прошло еще десять минут, местность стала ровнее, и идти было легче. Наконец офицеры добрались до намеченной точки, и Гараев, упав на одно колено, снял с шеи винтовку и на четвереньках двинулся к нескольким валунам. Зыков тоже пригнулся, принимая все возможные меры предосторожности, и пошел за напарником. Они остановились перед валунами и, вытянув шеи, заглянули поверх камней. Машина! Ее они увидели почти сразу. Бандиты где-то раздобыли маскировочную сеть, точнее, ее обрывки, и замаскировали машину так, чтобы ее не было видно со стороны. Но сверху она была видна хорошо.

— Вон там, наверное, грот, о котором говорил Бойко, — указал Зыков рукой левее машины.

— Похоже, — тихо отозвался Гараев. — Занимай круговую оборону. Тут ты мне не помощник, тут я один справлюсь, а ты со спины меня прикрывай, если что.

— А патроны-то у тебя есть? — вдруг опомнился Зыков, вспомнив, что Денис просто схватил винтовку в шкафу и побежал к машине.

Но Гараев даже не ответил. Он просто мягким движением отвел затвор и вогнал его на место. Алексей увидел, как блестящий патрон скользнул из магазина в ствол.

«Ну, пять штук есть, а больше и не понадобится, — подумал Алексей. — Нам тут не танковую дивизию останавливать».

Осмотревшись на местности. Зыков прикинул, что подойти к их позиции скрытно можно только слева, с другого склона. Значит, прикрывать снайпера ему нужно отсюда. Он отполз на край площадки и посмотрел вниз. «Да, пологий склон. Если бандиты снизу вступят в затяжной бой и поймут, что им угрожает снайпер, то они могут зайти с этой стороны. Если их пять человек, то вряд ли будет затяжной бой, а если у них тут база, если тут их несколько десятков человек? — размышлял он. — Ну, тогда из-за поспешности Бойко мы попали в переделку. У Дениса пять патронов, у меня четыре обоймы. На крайний случай по пистолету и две обоймы к каждому. Вот и весь боезапас. У бойцов, что приехали с Бойко, тоже ситуация не лучше».

Лежа в десяти метрах от Гараева, Алексей посматривал и вниз, на площадку с машиной и темным пятном входа в грот. Не забывал он смотреть и влево на склон, не покажется ли оттуда враг. Камни надежно защищали его с двух сторон. Внизу что-то шевельнулось, и Зыков тут же перевел взгляд опять на машину. Недалеко от машины из-за выступа скалы показался человек. Он выглянул, посмотрел по сторонам и снова исчез. Часовой!

Бойко со своими автоматчиками появились неожиданно. Насколько они тихо двигались, Алексей оценить не мог. И расстояние мешало слышать звуки, да и легкий ветерок здесь, наверху, тоже отвлекал. Бойко шел вдоль скалы. Четверо бойцов перебегали от камня к камню. Пятого не было, значит, водителей оперативник оставил охранять машины. Разумно. Еще несколько шагов. Было понятно, что Бойко не видит часового, не знает о его присутствии. «Не вытерпел, не стал долго наблюдать за бандитами, — с сожалением подумал Алексей. — А ведь такая поспешность чревата потерями». Он хорошо это знал как человек, который почти два года воевал в пехоте на передовой.

И вот часовой снова выглянул из своего укрытия, видимо, услышав какие-то звуки. Бойко отреагировал мгновенно. Реакция у капитана все же была отменной. Он тут же вскинул руку с пистолетом, и тишину нарушил пистолетный выстрел. Бандит рухнул на камни лицом вниз и остался лежать, не шевелясь. Теперь автоматчики вместе с Бойко бросились вперед, не скрываясь. Из грота стали выбегать люди с автоматами. Один нес в руках ручной пулемет. Установив его на выпирающий кусок скалы, он прижал приклад к плечу, но тут выстрелил Гараев. Пулеметчик, уронив голову на землю, медленно сполз вниз и остался лежать скрюченным за камнями.

Автоматные очереди слились в единый шумный треск. Бойко и его бойцы залегли, оказавшись не в лучшем положении. Но тут снова выстрелил Гараев, и еще один бандит упал. Снова автоматчики Бойко бросились вперед, преодолев открытое пространство, и снова легли за камнями. Алексей увидел мужчину, который выбежал с гранатой, но замах ему завершить не удалось. Денис снова выстрелил, и бандит рухнул на камни. Граната выкатилась из его руки. Взрыв! Площадку на несколько секунд закрыло пылью и сизым дымом.

Бандиты поняли, в чем дело. Они стали отходить от грота и от машины назад, поводя стволами автоматов и глядя наверх, пытаясь понять, откуда в них стреляют. Один из автоматчиков Бойко прополз несколько метров вперед, а потом мгновенно поднялся и добежал до ручного пулемета, который так и остался торчать на скале. Он развернул оружие, прижал приклад к плечу и стал поливать бандитов короткими очередями. Появившийся Бойко закричал, чтобы банда сдавалась. Его крик был слышен даже наверху.

Двое тяжелораненых ворочались на земле, а третий, оставшийся в живых, отбежал куда-то в сторону, схватил какой-то предмет, чиркнул зажигалкой и поджег фитиль. Зыков догадался, что в его руке была бутылка с зажигательной смесью. Если он ее швырнет в машину, то факел будет приличный, и дыма будет столько, что этот человек сможет скрыться. И наверняка он их главарь.

Гараев повел стволом, но не решился стрелять. Нужно было этого человека взять живьем. Но внизу все же кто-то выстрелил, и тут случилось непоправимое. Бутылка лопнула в поднятой руке человека, наполнявшее ее вещество мгновенно вспыхнуло, и человек весь превратился в сплошной горящий факел. Зыков услышал истошный нечеловеческий крик. Бойцы бросились к пострадавшему, кто-то даже попытался накрыть его брезентом, но потушить горючее вещество было невозможно. Человек еще дергался на земле, судорожно бил ногами, но уже молчал. Подошел Бойко и одним выстрелом в голову прекратил страдания несчастного.

— Ну, что я тебе говорил? — Зыков кивнул вниз на тропу, по которой торопливо шла Нина с узелком в руках.

За последние пять минут женщина трижды обернулась, убеждаясь, что за ней никто не следит. Гараев с хмурым видом сидел рядом и смотрел на Нину. Алексею показалось, что сейчас снайпер допустит глупость, сорвется и выйдет навстречу женщине для разговора. Но выдержка лейтенанта не покинула. Он продолжал сидеть и смотреть. Причем чаще даже по сторонам, чем на свою любимую.

Нина прошла выше, и Зыков, кивнув Денису, велел идти за ней следом. Сам он двинулся напрямик по склону, стараясь не показываться на глаза женщине. Здесь ей некуда было свернуть. Она могла только пройти по склону вверх, а там на открытом участке двинуться в любую сторону. Селения отсюда были не ближе нескольких десятков километров. Никакого жилья, может быть, только за исключением ветхих хижин пастухов, здесь тоже не встретить. Никаких пастухов со стадами, кстати, Зыков не видел вообще. Куда и зачем могла идти Серегина, для него оставалось загадкой. Неужели она все-таки связана с диверсантами? Но как, почему? Случайность, что именно у нее остановился на постой Гараев, или это все было рассчитано заранее так тщательно?

Неожиданно Зыков понял, что уже не видит Нину. Он остановился, прошел, пригнувшись, правее и приподнял голову над камнями. На склоне женщины не было. Не было там и Гараева. Не двигаясь с места, Алексей стал ждать и смотреть по сторонам внимательнее. Куда же они подевались? И только спустя минуту он увидел Серегину совсем близко. Даже очень близко. В том месте, где он находился, только ниже метров на двадцать, что-то было. И к этому чему-то подходила женщина и кого-то громко приветствовала. Поискав глазами Гараева, Алексей наконец увидел снайпера. Тот присел на одно колено в стороне и, прячась за скалой, наблюдал. Зыков поднялся в полный рост, сделал знак Денису, что он идет вниз, и велел ему не трогаться с места.

Держа автомат в опущенной руке, Алексей стал спускаться по склону чуть выше того места, где находилась Серегина. Трава помогала идти без лишнего шума, но было немного скользко, и лейтенант дважды упал, пока спускался. Выйдя на тропу, он не увидел Нины, но понял, что в скале есть небольшая пещера. Ступая осторожно, он приблизился к ней. Гараев, которому пещера была видна, не подавал признаков беспокойства. И тогда Алексей просто подошел и заглянул в пещеру. В ней на краю сидел самый настоящий монах в черном одеянии. На голове скуфья, седая борода. Монах сидел, скрестив ноги, а Нина, расстелив платок, доставала еду и подавала старому монаху.

— Храни тебя господь за твою доброту, дочь моя, — сказал монах и посмотрел на появившегося вооруженного мужчину.

Странно, но в глазах старика Зыков не заметил ни страха, ни смятения. Он просто увидел нового человека и посмотрел ему в глаза с простым смиренным ожиданием. Пришел добрый человек, значит, сам скажет, что его привело сюда. Зачем задавать вопросы?

Нина поняла, что кто-то стоит за спиной и, резко обернувшись, вскрикнула.

— Вот, значит, куда вы ходите, — пробормотал Алексей и покачал головой. — А вот об этом я и подумать не мог. А вы кто такой и почему тут в пещере живете?

Нина, прижав платок ко рту, с испугом смотрела то на вооруженного старшего лейтенанта, то на старого монаха, который сидел, совсем никого и ничего не боясь. И тут раздался выстрел. Совсем далекий, но в горах пронеслось эхо. Зыков сорвал с плеча автомат и отшатнулся к скале. Внизу Гараев тоже схватился за автомат и обернулся. Значит, выстрел, по его мнению, тоже раздался в той стороне. Но тут до Алексея дошло, что он слышал свист пули. Он так резко повернул голову, что у него едва не хрустнули шейные позвонки.

Старый монах с побледневшим лицом заваливался на один бок. Он хватал рукой воздух, как будто хотел что-то сказать. Нина громко закричала и бросилась к старику, помогая ему лечь. На его груди расплывалось пятно крови. Увидев, что Гараев куда-то побежал, Алексей успокоился. Денис разберется. Раз побежал, значит, есть у него мысль, откуда стреляли, и он возьмет стрелка. Теперь нужно помочь старику. Пробито легкое! Алексей отложил автомат, вытащил финку и распорол монашеское одеяние на груди раненого. Рывком он порвал одежду до самой груди и увидел пулевое отверстие. Сбросив с полотенца еду, он сложил его в несколько раз и прижал к ране.

— Теперь платок, Нина, — крикнул он женщине. — Сверните вот точно так же платок и дайте мне. Быстрее!

Серегина послушалась. Она свернула в несколько раз платок и протянула Алексею. Он положил платок на грудь раненому поверх полотенца и снова прижал руками. Надо прекратить доступ воздуха в грудную полость. Может быстро развиться пневмоторакс. Теперь нужно перевязать, туго перевязать грудь раненому и срочно доставить его в госпиталь. Нина, она же санитаркой работает в госпитале, она же понимает, что надо делать. И женщина поняла. Пыльная ряса — это не то, что нужно. Она быстро задрала на себе юбку, проделала финкой Зыкова отверстие в сорочке, а потом оторвала полосу ткани. Снова прокол, и еще полоса. Не стыдясь, работая механически, женщина сделала несколько полос, оставаясь только в одних трусах. Подав повязки Алексею, она быстро опустила подол юбки.

Посадив старика, глядя на его бледное лицо, лейтенант думал, что надо очень спешить. Он стал полосами от сорочки туго бинтовать грудь монаха. Заканчивалась полоса, он привязывал к ней новую и продолжал обматывать. Оглянувшись, понял, что Гараева нет поблизости. Значит, придется действовать самому. Он посмотрел в лицо Нины и заговорил, старясь произносить каждое слово убедительно и веско:

— Я сейчас возьму его на руки и понесу в сторону города. Вы возьмете мой автомат и будете идти рядом. Когда я устану, вы поможете мне осторожно положить его. Если появится какая-то машина или телега, вы выйдете и остановите ее. Даже если вам придется угрожать автоматом, вы выйдете и остановите. Поняли? Вы можете спасти ему жизнь!

Нина только кивала, глядя в глаза этому незнакомому старшему лейтенанту. Но она почему-то ему верила, верила каждому его слову. Она послушно взяла автомат и прижала его к груди, как самую большую драгоценность. Алексей опустился на одно колено и, взяв раненого под спину и под колени, встал. Монах не был особенно тяжелым, но нести придется долго и далеко. Если не повезет, конечно.

Под гору идти было, конечно, легче, но Зыков боялся торопиться, чтобы не споткнуться и не упасть вместе с раненым. Он шел уже минут десять, чувствуя, что руки у него буквально отваливаются. Еще немного! Нет, хватит. Алексей остановился и позвал Нину: «Помоги!» Они вдвоем опустили старика на траву, и Алексей принялся ходить вокруг, разминая руки, снимая напряжение. Он прикинул расстояние. Наверное, около километра прошел. А до дороги не меньше десяти. Но беда в том, что уставать он будет с каждым разом все быстрее и быстрее. Значит, и расстояние, пройденное между остановками на отдых, будет все меньше и меньше.

Он снова поднял монаха на руки и пошел. Нина семенила то рядом, то забегала вперед, вовремя предупреждая о больших камнях на пути, о промоинах, куда могла угодить нога. Алексей шел и старался отгонять мысли о своих руках, об усталости. Он старался думать о вещах абстрактных, о Лидочке из госпиталя, где он лежал, о Самохине, с которым они так сдружились. Вспомнилось, как Самохин, увидев Зыкова на поле боя, вдруг схватился за оружие… Мысли мыслями, а руки одеревенели и не держали. Еще немного — и уроню, снова решил Алексей.

— Нина, идите скорее сюда! Помогайте… Кладем.

— Носилки нужны, так вы долго его не пронесете, — сдерживая слезы, сказала Нина, когда они положили старика, и она посмотрела на его лицо с закрытыми глазами.

Дышал монах плохо, прерывисто и с какими-то судорожными вздохами. Из уголка рта понемногу вытекала кровь. «Черт, не донесу ведь, — подумал Зыков. — И сделать ничего нельзя. Тут волшебная палочка нужна, не меньше. Палочка… Носилки бы сделать самые простые, чтобы на шею повесить и руками придерживать. Такие можно минут по тридцать нести. Все-таки вес будет распределен». Зыков поднялся и стал озираться по сторонам. Нет! Ни одного деревца в округе, не из чего жерди сделать. Да и нечем. А может…

Зыков посмотрел на себя, на портупею и быстро начал ее расстегивать и снимать. Нина удивленно смотрела, что делает старший лейтенант, как он соединяет и застегивает ремни, чтобы получилась большая петля. Надел на себя через одно плечо, примерился. Теперь она поняла, что хочет сделать молодой человек. Она сняла с себя вязаную кофту, длинную и почти уже безразмерную от времени, вытянувшуюся. Подошла к ногам раненого, примерилась и стала связывать рукава. Зыков кивнул.

И вот он понес раненого по-другому. Под спину, под руки продеть ремень от портупеи, перекинуть через свое плечо, через второе плечо и под колени старика петлей из кофты Нины. Нести стало намного легче, особенно если на неровностях почвы придерживать руками тело человека. Так и тряска меньше, и старику не так больно. Но монах, кажется, окончательно потерял сознание.

Машина появилась через час. Из города возвращалась колхозная полуторка с пустыми молочными бидонами. Водитель так резко затормозил, когда Нина с горящими глазами отчаянно выбежала ему наперерез с автоматом в руках, в одной юбке и сорочке, что два пустых бидона вылетели из кузова на землю. Потом водитель и дородная женщина в белом халате увидели офицера, который, закусив от напряжения губу, нес на руках старика.

— Банду мы уничтожили, — расхаживая по кабинету, перечислял Бойко. — На опознание трупов мы привезли людей из села, на которое они напали, и тех, кого они осматривали и обыскивали недалеко от контрольного пункта. Их всех опознали. Это одни и те же люди. Принадлежность второй машины установили. Обстоятельства ее похищения объективные и исключают сговор с водителем или руководством автохозяйства. Кто же у них остался? Сам руководитель? Возможно, если это не тот, кто сам себя случайно поджег во время боя.

Бойко поежился и сморщился, вспоминая, как кричал и горел человек. Запах горелой плоти тогда был такой сильный, что перебил запах горючей смеси. И он достиг даже ноздрей Зыкова и Гараева, которые находились далековато от места боя. Алексей слушал капитана, разрисовывая на листке бумаги карандашом четырехгранную башню со звездой на шпиле и раскрашивая на ней тени. Бойко пытался размышлять вслух. Придется как-то менять тактику, учитывая результаты этого боя.

— А если это именно боевая часть диверсионной группы? — предположил Зыков. — Допустим, снайпер или снайперы — это отдельная группа. А есть еще и руководство, которое само на операции не ходит, а только размышляет в каком-нибудь подвале и отдает приказы. И рапорты выслушивает. Может такое быть?

— Может быть и такое, — спокойно согласился Бойко. — Структура группы может быть любая, учитывая цели, ради которых они здесь. Если они намерены захватить паровоз, то в группе есть и железнодорожники.

— Какой паровоз? — удивился Зыков, перестав рисовать.

— Это я к слову, — отмахнулся капитан. — Это просто допущение. Цели-то мы не знаем. И кто-то стрелял в этого монаха. Зачем? Первое, что приходит в голову, это то, что стрелял он в тебя или в Серегину.

— Зачем ему стрелять в Серегину? — пожал плечами Алексей. — В меня зачем — понятно.

— Ох, не верю я все-таки в такие совпадения, — пробормотал Бойко. — Слишком все вокруг этой вашей Нины мутно, как в тумане.

— Да нет там ничего мутного. Любовь у них с Гараевым, хотела перед мужиком хорошо выглядеть. Это же все женские штучки. Белье красивое шелковое у подруги выменивала после дежурства. А оглядывалась, идя ночью по улице, так это объяснимо. Ночь, никогда и не знаешь, кто страшнее: патруль или грабители. А в развалины она заходила чулок поправить.

— Веришь ты ей… — снова угрюмо пробормотал Бойко.

— Верю, и Гараев верит ей! — отрезал Алексей и посмотрел на часы. — Слушай, Гараева все нет. Я не могу так, я был с ним и бросил его, когда он побежал искать снайпера.

— Ты старика спасал, раненого! — строго напомнил Бойко. — Через четыре часа будет темнеть. Надо у коменданта хоть человек десять бойцов взять да прочесать все вокруг. Ты хорошо помнишь то место, хорошо помнишь, куда Денис побежал после выстрела?

…И опять на двух машинах они уехали в город. Зыков показал пещеру, показал, где стоял Гараев во время выстрела и в каком направлении побежал. Оба офицера и автоматчики развернулись в редкую цепь и двинулись в предполагаемом направлении движения Гараева. Они прошли около трех километров очень редкой цепью, особенно в тех местах, где прямая видимость из-за ландшафта была всего несколько десятков метров. Кусты, промоины сезонных дождей, чахлые деревца, выходы скальной породы, торчащие зубьями, валуны, осыпи, несколько карстовых воронок. Снова вернулись на исходную позицию.

— Нет, ну дальше просто бессмысленно искать, — покачал Бойко головой. — Ну я понимаю, на километр, ну, на полтора километра, но дальше пуля теряет убойную силу. Не мог снайпер находиться дальше. Слушай, мы тут бегаем по горам, а Денис уже дома чай пьет. Тебе не кажется, что дело в этом. Вот и не находим мы его. Надо возвращаться.

Зыков и сам понимал, что лучше всего вернуться. И если Денис не вернулся, если его не будет до утра, тогда точно случилась беда. Скрепя сердце Алексей полез в машину и молчал до самого города. Потом, отправив машину с солдатами в комендатуру, они на «Виллисе» вместе подъехали к дому Серегиной. На улице уже смеркалось, но в доме не было света. Выскочив из машины, Зыков побежал к калитке. Открыв ее, он бросился к дому, но дверь была заперта на замок. Пройдя вдоль окон, Алексей стучал в стекла, понимая, что это глупо. Если дверь заперта на навесной замок снаружи, значит, в доме никого нет. Не станет же Нина запирать Дениса! С какой стати? Хотя, если он вернулся, еле волоча ноги, и упал на кровать, а ей на дежурство? То могла запереть, чтобы не будить. Или не добудилась? Алексей покачал головой. Кажется, он ищет оправдания и объяснения. А здравый смысл подсказывает, что никого там нет и Гараев не вернулся. Когда он подошел к машине, Бойко все понял по его лицу.

— Поехали в госпиталь. Может быть, она на дежурстве. Внеплановое какое-нибудь. Или чтобы забыться, работой отвлечься от мрачных мыслей.

К госпиталю они подъехали, когда уже совсем стемнело. У входа в приемное отделение была суета. Там стояли штук шесть санитарных машин. В госпиталь привезли тяжелораненых бойцов. Бойко потянул Зыкова за рукав, направляясь к главному входу. Женщина за столом с удивлением посмотрела на офицеров, заявившихся в такое время, когда посещение раненых уже было завершено.

— Вам что, товарищи командиры? — спросила она. — Навещать кого-то пришли или по делу? Если по делу, то вам придется обождать. Главный врач на операции, дежурный врач принимает вновь поступивших.

— Нам другое нужно, — перебил Зыков женщину. — Скажите, Нина Матвеевна Серегина дежурит сегодня? Она санитаркой работает в вашем госпитале.

Женщина удивленно посмотрела на визитеров и покачала головой. Внутри у Алексея все похолодело. Неужели и Нина тоже пропала? Но ведь он сам привез ее и раненого старика сюда. Ушла и пропала?

— Нина? Нина эту неделю в ночную смену дежурит. Ее смена в двадцать три часа заступает, — ответила женщина и добавила: — Нина здесь, она сейчас с одним раненым. Его сегодня привезли.

— Офицер? — выпалил Зыков, чуть не схватив женщину за плечи. — Лейтенант Гараев?

— Нет, ну что вы, какой офицер? Старик с проникающим ранением в грудную область. Монах какой-то, что ли. Ему операцию сделали, так она с ним и сидит, пока время до дежурства есть.

Пришлось предъявлять удостоверение офицеров Смерш, чтобы их не только пропустили в госпиталь, но и провели в палату, где лежал старик. Пробегавший мимо хирург замахал руками, даже не отреагировав на красную книжечку.

— Какое посещение, какой допрос! Человеку только пулю извлекли из груди. Он еще из наркоза только вышел, спит. Завтра, товарищи, завтра, если все будет хорошо. Человеку покой нужен, а то не выживет.

Как ни хотелось Алексею щадить Нину, но он должен был ей все сказать, расспросить ее, не появлялся ли Гараев. Женщина зажала от страха рот рукой, и ее глаза наполнились слезами. Она смотрела широко раскрытыми глазами то на Зыкова, то на Бойко и только мотала головой.

— Он… не вернулся?

— Как только вернется, пусть сразу сообщит в Смерш, — холодно и деловито приказал Зыков.

Ему хотелось, чтобы остановка была не трагической, а обыденной, деловой. Ну, задержался человек по делу. Ничего необычного, мы и сами только вернулись. Нина с готовностью закивала, пообещав, что передаст все Денису, как только тот вернется.

— А сейчас давайте отойдем в сторонку. И вы нам расскажете, кто этот монах и почему вы бегали к нему тайком и носили ему еду?

— Да я его и не знала совсем, — вздохнула Нина, пожав плечами. — Получилось уж так. Женщина мне одна, почти старушка, рассказала, что там в пещере монах остался. Занемог, еды у него нет совсем. А довести до города женщины его не смогли бы. Рассказала, как найти. Они травы собирали лекарственные, вот и натолкнулись на него. Это еще до того, как Денис появился, было. А я эти места знаю, сама там сколько раз собирала. У нас там чабрец такой, что нигде не найти. Ну я еды взяла на всякий случай и пошла. Не знаю почему. Может, потому что монах. Я после гибели мужа иногда хожу в церковь. Вроде и верующей не стала, а как-то выходишь оттуда, и на душе заметно спокойнее становится.

— И что с ним было, от чего он занемог? — спросил Бойко.

— Растяжение у него было. Я ему повязку наложила тугую, покормила. Так и познакомились. Он интересный, рассказывает много всякого. Сидишь с ним, и вроде как чистым воздухом надышалась. Я, конечно, попробовала его в первый же день в город отвести, а он говорит нога болит, мочи нет. Говорит, здесь заживет. Просил только еды приносить и водицы. Ему женщины там из травы ложе соорудили, не на камнях спал. Я его всего пять дней и навещала. Только он просил ходить так, чтобы никто не знал, куда я иду. И никому не рассказывать больше о нем. Говорил, хотел один побыть, о вечном поразмышлять вдали от мирской суеты.

— М-да, странный старик, — сказал Зыков. — А он точно монах? Вы вообще-то монахов видели в своей жизни?

— Видела, — ответила Нина. — И монахов, и священнослужителей. Я одно время часто в нашей церкви с батюшкой общалась. Он помог мне боль душевную перенести. У меня ведь мысли были и с собой покончить, и в монастырь уйти. А он отговорил. Представляете, отговорил в монастырь идти. Говорит, у меня нет повода от мира уходить. Сказал, что я не богу пойду служить, а со своим горем уединяться. А монашество — это совсем другое. Да вы и сами, товарищ старший лейтенант, не просто так его на себе тащили. Почувствовали, что необычный человек, вот и старались, сами не понимая зачем.

Зыков промолчал в ответ, хотя был согласен, что ощущал что-то такое. Сам себе удивлялся. Тащил старика и удивлялся, что он делает, почему так старается. Решил, что любого так потащил бы, а теперь, после слов Нины, засомневался.

Наутро старик пришел в себя, и врач позвонил капитану Бойко, сказал, что можно прийти и задать лишь несколько вопросов. Говорить раненому категорически воспрещалось. Волноваться, шевелиться тем более, учитывая его возраст. Зыков прибежал в госпиталь первым и еще десять минут мерил шагами асфальт у главного входа в ожидании Бойко. По просьбе Алексея Нину тоже прислали в палату к старику, и она уже ждала всех, промокая его сухие губы влажной салфеткой. Пить пока раненому было еще нельзя.

Когда офицеры, накинув на плечи белые халаты, вошли в сопровождении врача в палату, старик сразу посмотрел на Зыкова и еле заметно улыбнулся ему. Алексей уселся на табурет возле кровати и наклонился к старику.

— Вы слышите меня, понимаете? — медленно произнес он.

— Спасибо тебе, сынок, — прошептал старик еле слышно, буквально одними губами. — Господь все видит и воздаст каждому…

— Вы знаете, кто и почему стрелял и хотел убить вас?

— Злые люди, стяжатели.

— За что вас хотели убить? — снова спросил Зыков, понимая, что монах ничего не знает, и пуля в него угодила, скорее всего, случайно.

Целились даже не в Нину. Она не интересна диверсантам. Хотели убить Алексея или Гараева. Он ждал, что старик покачает головой, пожмет плечами или шепнет одно слово «не знаю». Но тут прозвучало совсем другое.

— Там, в пещере… я тайник сложил. Иконы я нес из святых мест… сберег… старинные святые лики… они… за ними охотились. Не хотел я, чтобы знали, да вот не вышло… Сбереги их, сынок.

— Что? Что он там шепчет? — нетерпеливо спросил за спиной Бойко, и Алексей понял, что ни Нина, ни врач тем более не слышали признаний монаха. Или, может быть, это просто бред умирающего человека?

— Выздоравливайте! — пожелал Зыков старику и чуть пожал его руку выше запястья. — Все будет хорошо, и Нина за вами поухаживает.

Когда они вышли из палаты, Зыков первым делом подозвал Нину и спросил ее:

— Вы видели у старика какие-то вещи, что у него было там, в пещере?

— Нет, у него только холщовый мешок, почти пустой. Там книжка какая-то, Библия, наверное, и в холстину завернутый кусок хлеба. Он его при мне доедал. Не было у него ничего. А что, про Дениса ничего мне не скажете?

— Он на службе, Нина Матвеевна, — строго ответил Зыков.

Они вышли на улицу и уселись с Бойко в его «Виллис». Капитан закурил, повернулся на сиденье к Алексею и стал смотреть, ожидая, когда тот расскажет, что же такого интересного сообщил старик. Зыков глянул на капитана и дернул плечом.

— Да ничего серьезного. Бредит, наверное. Какие-то старинные иконы он все спасает от стяжателей, из святых мест несет их якобы. Видишь, и Нина не помнит, чтобы у него что-то было, и я не видел ничего. Я же стоял у входа в пещеру, а она маленькая. И когда перевязывал старика, тоже ничего рядом не видел. Ты представляешь икону, Василий? Это доска. Этот монах и трех таких досок не унесет, а уж несколько тем более. Нет, бред. А если нес одну или две, так из-за этого снайпера присылать, чтобы отобрать эту ценность?

— Ну да, что-то тут не то. Мне кажется, что как раз здесь вот случай с шальной пулей очень подходит, — вздохнул Бойко.

Когда капитан уехал, Зыков пошел навестить Самохина. Здесь его и нашел учитель.

— О, Алексей! Ты здесь?!

— Да, вот зашел навестить друга раненого из нашей бригады, а ты, Игорь, какими судьбами? Неужели кого-то ранило из твоих…

— Ну-ну-ну, — замахал руками учитель. — Типун тебе на язык. Нет, привел девчонок. Новая разнарядка. Много раненых, будут помогать ухаживать. А ребята те на разборке завалов помогают.

— Слушай, Игорь, — вспомнил Алексей свой вопрос, который хотел задать учителю. — Ты же географ. Ты вот мне скажи, откуда здесь столько пещер. Это нормально или какое-то природное чудо?

— Ну, какое уж чудо! Пещеры как раз для горной страны чудо, и для старых массивов, и для новых. А Кавказские горы — они молодые. Только вот на этой стороне, ближе к Анапе, в скальной породе попадаются легкорастворимые породы. Они вымываются водными потоками во время дождей, растворяются, и в скалах образуются полости. Иногда очень глубокие и обширные пещеры. А иногда просто при разрушении скал образуются гроты. Представляешь, видел же слои горных пород, когда они вертикально стоят. Ну и обваливаются, выветриваются или вследствие землетрясения откалываются. Они падают и образуют небольшие гроты. Природные процессы — все естественно, и никаких чудес… Ладно, я побежал девчонок напутствовать, нужна будет помощь, зови!

…Самохин сидел на лавочке в госпитальном парке и покуривал после завтрака, поставив рядом с собой костыль. Алексей подошел, крепко пожал руку бывшему борцу и кивнул на одинокий костыль.

— Что, уже на трех ногах умудряешься ходить?

— Да вроде уже получается. Так дело пойдет, глядишь, через пару недель уже с палкой буду ходить… А у тебя как дела, лейтенант? Что-то ты с лица спал! Все снайперов своих ищешь?

— Снайперов, — проворчал Зыков, садясь рядом с бойцом на лавку. — Банду накрыли, всех перебили. Никого не удалось живьем взять. Думаю, она связана с этими снайперами. А сюда я старика вчера привез. Его тоже снайпер ранил. А старик заявляет, что из святых мест нес в храм старинные иконы. Старик здесь, икон нет. А я сижу и гадаю, то ли у старика бред, то ли все из-за икон.

— Да ладно тебе, лейтенант! — тихо рассмеялся Самохин. — Я, конечно, человек далекий от всего этого, но и у нас в селе была церковь, и там были иконы. К нам англичане приезжали, просили продать, батюшке такие деньги предлагали, что всю церковь можно купить. Говорят, в цене у них за границей старинные иконы. Они, как и старинные картины, стоят дорого.

— Дорого, да, дорого они там стоят, — задумчиво произнес Алексей. — Эта банда, которую мы перебили, дважды нападала на селян, что-то искали бандиты в вещах людей совсем бедных. Второй раз вообще на село напали. У них храма в селе нет, а есть священник, который служит на дому. Они у него что-то искали. И теперь я вспоминаю, как одна старушка обмолвилась, что бандиты слово «иконы» произносили.

— Ну вот! — обрадовался Самохин. — Вот тебе и разгадка!

— Из-за нескольких икон целую банду тут держать, привлекать наше внимание стрельбой по старшим офицерам, устраивать в горах ложные позиции снайперов? Нелепо. Правильнее тихо дождаться, воспользоваться ножом и тихо скрыться с иконами.

— А вот если снайперы пропадут после этого дела, тогда и решишь, правильно или нет.

— Друг у меня пропал. Пока я старика волок в госпиталь, он помчался этого снайпера ловить и не вернулся. Так-то, Самохин. Пошел я! — поднимаясь, сказал Зыков. — В горы пошел. Надо искать.

— Ты, это, лейтенант! — Самохин оперся на костыль, поднялся с лавки и взял лейтенанта за рукав. — Ты, если надо, привлекай меня. Что я тут валяюсь? Ходок из меня не ахти пока какой, но стрелять могу и шею свернуть кому угодно могу еще. Во, руки-то целы! В засаде меня можно использовать или для наблюдения.

Оставив для Бойко записку, в которой он сообщал, что отправляется на поиски Гараева, Зыков собрал НЗ, две фляжки воды, два индивидуальных пакета на случай ранения и двенадцать снаряженных обойм для автомата. Вещмешок стал значительно тяжелее, но теперь Зыков мог уйти надолго в поиск. Он, испытывая к Горячеву благодарность за то, что тот оставил ему пуховую безрукавку, сунул ее в мешок вместе с остальными вещами.

Поиск Алексей начал с того самого места, где пуля угодила в грудь старика. Он хотел еще раз не спеша определить, откуда мог быть произведен выстрел. Извлеченная пуля была от трехлинейки, что никого и не удивило. Вот и пещера, в которой сидел старик, где его Нина кормила своей стряпней. Выхода у старика не было, как только просить своих спутниц-старушек оставить его здесь и принести еды. А может, в этом он и видел выход? Ну, это если его бред про иконы воспринимать всерьез.

Зыков постоял возле пещеры, а потом, согнувшись, вошел в нее и сел на место монаха. Да, вот так он сидел, когда его ранило. Нина сидела напротив. Нет, чуть правее она сидела. И ее пуля не зацепила, значит, вот этот сектор. От крайнего камня в стене до головы Нины. Ну, правильно. И Денис побежал в этом направлении! Э нет, он побежал намного правее, он решил, что стрельба велась вон с той гряды. Но сектор, который сейчас вычислил Алексей, никак на гряду не указывал. Левее стрелок был, левее. То есть северо-западнее. Но в том направлении идут бои. Могла пуля пролететь десять километров и убить человека? Нет, не могла. А если пуля выпущена из пулемета, установленного на самолете? Воздушный бой, например, велся там, а пуля пролетела сюда? Сказки все из той же оперы. Как и про иконы.

Алексей вздохнул, намереваясь встать и идти искать Гараева. Он случайно повернул голову, чтобы осмотреть еще раз небольшую пещерку, и увидел нишу. Точно, это же тайник! Плоскими камнями прикрыли эту нишу, а в ней что-то было. Это «что-то» уже вытащили, а нишу на скорую руку попытались снова прикрыть камнями. Вроде так и было. Или чтобы никто не догадался, что был тайник. Лейтенант стал осторожно снимать камень за камнем, откладывая их в сторону. Это был не маленький тайник, дыра в скале была приличная, и камней много ушло на то, чтобы ее скрыть от чужих глаз. Сколько икон средней величины здесь поместилось бы? Наверное, штук пять. Мужественный старик. Холщовая сумка это не все, у него рюкзак с собой должен был быть. Надо найти тех старух, которые шли с монахом. Узнать, был у него рюкзак или нет. Хотя иконы могли быть и маленькие, нательные, например. Значит, не бред, значит, старик мне правду говорил. А, черт!

Зыков выбрался из пещеры, еще раз посмотрел в ту сторону, откуда стрелял снайпер, и зашагал. Не мог ошибиться Гараев, не мог. Он опытный снайпер, он ас! Поэтому его к ним и прислали. И толково он все понимал и объяснял. А почему он побежал в этом направлении? Да потому, что хотел выйти к стрелку сбоку, со стороны солнца. Первая половина дня, солнце на востоке поднимается, в глаза бьет. Утро было ясное, и небо чистое.

Что там в нужном направлении? Скала торчит, точно больной зуб. Остальные зубья обвалились со временем, а эта торчит. Не там они с Бойко прочесывали местность, не там. Зыков прибавил шагу. Здесь придется лезть на скалу. Небольшая, можно обойтись и без снаряжения. Рюкзак тяжеловат, ну да ладно. Осторожно цепляясь пальцами за трещины, за острые выступы камней, опираясь ногами там, где можно поставить хотя бы носок сапога. Если бы знать, можно было бы надеть горные ботинки. Взобравшись на небольшую гряду, Зыков остановился и повернулся. Пещерка отсюда смотрелась как на ладони. Он прошел не больше полукилометра, до скалы еще метров двести. Семьсот метров для «мосинки» с хорошей оптикой не расстояние. Так, баловство для хорошего снайпера.

Денис понимал, что там хороший снайпер, он не пошел бы той дорогой, которой иду сейчас я, думал Зыков. Он с востока к ним подошел бы. К ним? Обязательно к ним, а не к нему. Снайпер и второй номер, помощник, автоматчик, который прикрывает стрелка. Где-то Гараев ошибся, и его застрелили. Или… Или его ждали, его выманили?!

Алексей сбросил вещмешок и побежал. Он уже понял, где искать тело. Много камней, подход там затруднен, но как раз там к этому «зубу дракона» и можно подобраться скрытно. «Где я иду, меня за версту видно. Там шел Денис, только там. И там его ждали». Вытерев рукавом пот со лба, Зыков остановился на округлом валуне. Медленно спустившись, он пошел между камнями, дважды перелез через большие, почти в человеческий рост.

Гараев лежал на спине. Лицо снайпера теперь было спокойно, а в минуту смерти он наверняка испытывал боль и обиду, что так просто попался. Его убили в спину, почти в упор очередью из автомата. Он даже повернуться не успел. Подкосились ноги, и он опрокинулся на спину, упал здесь между камнями, так и не выпустив из рук оружия. А эти… повернулись и ушли, сделав свое черное дело. Эх, Денис! Всю войну ты смотрел смерти в лицо через прицел, в дуло вражеской снайперской винтовки. А убили тебя в спину. Подло и некрасиво. Таких, как ты, боятся, с ними боятся сражаться лицом к лицу.

Пощупав нагрудные карманы гимнастерки, Алексей расстегнул пуговицу и достал офицерское удостоверение личности. Не забрали документы, не нужны они диверсантам. Почему? Из другого кармана он достал комсомольский билет и треугольник письма. «Гараева Зинаида Дмитриевна, г. Казань…» Последнее письмо матери.

«Я посижу с тобой, ты не переживай, — мысленно сказал себе Алексей. — В минуту смерти ты был один, но сейчас я рядом. Я же должен попрощаться с тобой. Я должен буду что-то рассказать Нине о тебе. Ты полюбил ее, и она, кажется, прониклась к тебе теплом и доверием. Ты не просто ушел из ее жизни, ты оставил в ней тепло, ощущение душевного тепла, и этого она не забудет. Наверное, она будет приходить к тебе на могилу. Странно, мы недавно с тобой вместе лазили по горам, пили водку вечером, согреваясь, и вот говорим про могилу… Война, Денис…

Я напишу твоей маме, ты же разрешишь мне это сделать? Она должна знать, где погиб и где похоронен ее сын. Больно будет. Сколько же наши матери натерпелись за эту страшную войну. А ты молодец, Денис, ты нам во многом помог здесь. Если бы не ты, я даже не знаю, на каком этапе мы находились бы. Хороший ты парень, с тобой здорово было бы дружить. Но я уйду, а ты останешься. Ты не грусти, тут, в этом городе, многие останутся. Герои, кто брал его, кто штурмовал. Они хорошие парни, тебе с ними будет о чем поговорить и что вспомнить. А мне нужно идти сражаться дальше. Но я буду приходить к тебе, навещать тебя в своих воспоминаниях. И после войны, когда мы сядем с друзьями-однополчанами и выпьем за наших друзей, что навечно остались на поле боя. Я выпью за тебя, Денис! Прощай…»

— При чем тут иконы? — Голос заместителя начальника управления Смерш армии был раздраженным.

— Я считаю, что это отвлекающие действия, товарищ подполковник, — ответил Зыков, старясь говорить неторопливо и четко. Ему все казалось, что ВЧ-связь может исказить его слова, а он хотел отстаивать свою точку зрения.

— И что? — буркнул в трубке телефона голос подполковника.

— У них это получилось, — ответил Алексей и, подумав, добавил: — На первом этапе. Потом мы поняли, что наше внимание хотят сосредоточить именно на восточной окраине города, на склонах гор. И тогда мы расширили зону розыска.

— При каких обстоятельствах погиб ваш снайпер?

— Был тяжело ранен человек. Гражданский. Пока я занимался его спасением, Гараев в одиночку попытался захватить или уничтожить снайпера. Он попал в засаду, товарищ подполковник. Это, на мой взгляд, была целенаправленная операция диверсантов.

— Я так понял, что в этом деле вы вместе с территориалами не продвинулись за все время ни на шаг. Я отправляю вас к месту новой дислокации вашей бригады. Туда же пришлю двух новых сотрудников вашего отдела. Вы должны начать работу там.

— Товарищ подполковник! — Зыков постарался, чтобы его голос прозвучал не просительно, а твердо и убежденно. — Прошу вас разрешить мне довести это дело до конца! Я должен это сделать…

— У вас, Алексей Алексеевич, есть уверенность, что в ближайшее время вы закончите это дело и возьмете старшего группы? Что Смерш флота и территориалы не справятся без вас? Хотя я понимаю вас, вы вините себя в гибели лейтенанта Гараева. Напрасно, Алексей. Так на фронте нельзя, сердце себе сожжешь раньше времени. О погибших друзьях помнить надо, но месть, попытка что-то сделать, чтобы оправдаться в глазах погибших, — это плохой помощник в борьбе с врагом. И на передовой, и в оперативной работе. Только холодная голова поможет. Хорошо, даю тебе неделю, Алексей.

В отделе у Бойко никого не было. Сам капитан сидел за столом и быстро писал что-то на листе бумаги. Иногда он переставал писать, перечитывая задумчиво уже написанное. И тогда его рука непроизвольно ложилась на колено и начинала поглаживать его и массировать.

— Ранение? Болит? — спросил Зыков, заходя в кабинет и вешая фуражку на вешалку у входа.

— Да, перед дождем ноет… Что, начальство взгрело тебя?

— Бригада уходит из города. Меня хотели отправить к месту новой дислокации, чтобы я там подготовился, познакомился с новыми сотрудниками, которых обещали прислать.

— И что? — Бойко с интересом посмотрел на Алексея. — Бросаешь это дело? Нам с Грушиным заканчивать?

— Нет, я уговорил заместителя начальника управления оставить дело мне. Он дал еще неделю.

— Хорошо, значит, есть еще у тебя время. — Бойко отодвинул бумагу, на которой писал, и, потирая колено, продолжил: — И все-таки я не пойму, зачем им это? И не ошибаемся ли мы, утверждая эту связь. При чем тут иконы, при чем тут снайперы, стреляющие в старших офицеров? Кстати, снайперы стрелять перестали. Или мы их уничтожили, или цель изменилась. Может, все-таки целью были иконы, а покушения на офицеров отвлечение?

— Я уверен, что так все и есть, Вася! — горячо заговорил Зыков. — Мы не услышим о снайперах ни слова и об иконах тоже. Иконы исчезнут, их где-то спрячут, закопают. У них сейчас последняя фаза операции. А мы не предполагаем даже, в чем их цель. Но в одном я убежден: они Гараева убрали не случайно. Они следили и за ним, и за мной. Они хотели, чтобы все произошло рядом с монахом. С одной стороны, Денис был для них опасен, он мог сорвать какие-то планы как отличный снайпер, как ас этого дела, а с другой стороны, они хотели сделать акцент на иконах. Убедить нас в чем-то.

— Нам нужен специалист-историк, специалист по иконам, — предложил Бойко. — Хотелось бы ясности. Имеют они ценность, не имеют, насколько бывают древними иконы. Хоть что-то узнать.

— Я думал об этом, — ответил Алексей. — В городе практически нет сейчас священников, которые могли бы просветить нас. Я узнавал. И уж историков точно нет. Кроме одного — Клауса Фромма.

— Ты все-таки… — начал было Бойко.

— Да! И мы внимание свое подчеркнем к этому вопросу. А потом надо установить за ним наблюдение. Понимаю, что сил у нас для этого практически нет. За привлечение школьников я по шапке получил. Предлагаю привлечь офицеров комендатуры. Нам много не нужно. Хоть пару человек на смену.

Бойко тер ладонью колено, смотрел на Зыкова и молчал, переваривая услышанное и его предложение. Наконец он ответил:

— Согласен. Странный человек этот историк. А полученная о нем информация меня не особенно в чем-то убедила. Просто не получили подтверждения нашим подозрениям, и все. Добро! Давай на завтра вытаскивать Фромма к тебе, а я возьму на себя коменданта.

Вызвать историка было не очень сложно. Он еще во время прошлой беседы с контрразведчиками пояснил, что ведет очень простой образ жизни. Жил он в подвале разрушенного одноэтажного купеческого дома дореволюционной постройки. Подвал был крепкий, построенный именно для хранения товаров купца. Там жили, кроме профессора, пожилая пара и три женщины с ребенком младшего школьного возраста. Вся его жизнь состояла в ожидании денежного перевода от музея и своего выезда в Свердловск. Свободного времени у него много, заняться ему в городе нечем, если только изучать его историю, архитектуру. И поэтому у Фромма был по-немецки четкий распорядок дня. Каждый день он вставал утром и помогал кому-то из женщин принести воды. По утрам воду развозили в бочках и раздавали людям в строго отведенных для этого местах. Потом обитатели пили кипяток, завтракали, у кого было чем, и расходились по делам. Мальчика водили в школу, женщины помогали в городском хозяйстве дворникам, а старики просто выходили погреться под сентябрьским солнцем.

Фромм утром выходил в город и гулял, чтобы, как он сам выражался, размять ноги и улучшить кровообращение. Потом он шел в центр, где неимущим бесплатно раздавали горячее питание с солдатской кухни. После обеда Фромм садился у окна, куда как раз в это время попадал солнечный свет, и читал. Он нашел несколько книг по истории этих мест и старательно их изучал, делая в книгах на полях какие-то пометки. Вечером он снова ходил «гулять» до начала комендантского часа.

Зыков заехал в подвал, где застал профессора и попросил его прийти для консультации к нему в кабинет. Фромм ничуть не удивился, покивал и сказал, что с удовольствием поможет. Якобы устал он от бездействия. Ум черствеет и теряет гибкость от безделья.

В девять часов утра он возник в дверях комнаты, которую занимал Зыков в штабе бригады. Фромм был в своем неизменном черном длинном пальто, с которого уже не отчищалась въевшаяся цементная пыль. Мятую шляпу он держал в руках, прижимая к груди.

— Проходите, гражданин Фромм, — пригласил Зыков, подвинув профессору стул. — Мы хотели бы получить у вас консультацию. Вы как историк наверняка знакомы с христианскими иконами. Не могли бы вы нам рассказать о том, какую они представляют ценность? Не для церкви, не для верующих, а именно художественную ценность в денежном эквиваленте. Какие наиболее дорогие, за какими иконами гоняются коллекционеры?

— Этот вопрос непростой, — подумав, ответил профессор. — Как и ценность любого исторического артефакта, ценность иконы зависит от возраста. Я даже не берусь оценить стоимость иконы, которая была написана в период иконоборчества в Византии. Но есть и другие факторы, которые влияют на стоимость. Например, рука какого иконописца творила. Есть известные и очень дорогие оригиналы, есть копии. Хотя и из них многие являются ценными. Ну и, конечно, дорого стоят иконы, с которыми связаны так называемые чудеса и знамения. Чаще всего упоминаются, из самых известных, иконы Божьей Матери.

— Ну а когда появился интерес к иконам как к товару, когда стали появляться первые частные коллекции старинных икон?

— Насколько я помню, первая выставка древнерусского искусства, на которой были представлены в большом количестве и иконы, состоялась как раз в Москве в 1913 году. Ну а в частных коллекциях иконы были всегда. Особенно в коллекциях старинных артефактов.

— Значит, вы не можете вот так просто написать на листке бумаги, что такие-то иконы представляют интерес для частных коллекционеров, а вот эти не представляют?

— Разумеется, не смогу. Надо видеть икону и надо иметь глубокие познания в этой области, чтобы определить руку мастера, возраст, сюжет. Как, впрочем, и историю самой иконы. Порой она не менее важна для возрастания ее ценности.

Сколько Зыков ни бился, он так и не смог выудить у профессора хоть сколько-то полезных сведений. Тот ограничивался общими словами и общими рассуждениями. То ли он и правда, не будучи специалистом, имел чисто теоретические и поверхностные знания в этой области, то ли не хотел говорить. А, возможно, его слова были истиной правдой. Оценить икону можно только фактически. Конкретную икону!

Но Алексей, разговаривая с Фроммом, преследовал и другую цель, он старался не показывать этого, но во время разговора оперативник попытался изучать собеседника, проверить его на предмет причастности к делам диверсионной группы врага. И вообще понять, тот ли это Клаус Фромм, за кого он себя выдает, или этот человек лишь прикрывается личиной историка. Судя по разговорам, и прошлым, и сегодняшним, он все же был историком, а не дилетантом.

Бойко старался поддерживать разговор, но все ведение необычного допроса он предоставил Зыкову. Все-таки у Алексея за плечами десятилетка, а у Бойко только семь классов да курсы при школе НКВД. Наконец капитан, сославшись на неотложные дела, ушел. Это означало по их предварительной договоренности, что Зыков отпустит профессора через пятнадцать минут, и тогда два офицера из комендатуры, переодетые в гражданскую одежду, начнут слежку за Фроммом. Вчера Бойко долго и обстоятельно учил офицеров вести наблюдение и не выдавать себя. Он велел наизусть выучить адреса, где имелись работающие телефоны, и запомнить их расположение на карте. В городе успели протянуть временную телефонную сеть. Правда, пока не для общего пользования, а лишь для городских служб и командования частей гарнизона.

Алексей увидел Нину Серегину на улице и остановился. Женщина шла с небольшим букетиком осенних цветов, и на лице было столько печали, что лейтенант не мог не остановиться. Шла Нина, судя по всему, на кладбище. Прошло всего два дня, как похоронили Гараева. Вчера полночи Алексей писал письмо матери Дениса, но так и не смог написать чего-то путного. То пышные общие фразы выходили, то слишком уж получалось как-то не по-мужски. А ведь Гараев солдат, и он погиб за Родину. И как написать его матери, чтобы она гордилась своим сыном? Да как ни пиши, а все одно понимаешь, что, кроме боли, сейчас ты ничего ей не принесешь. Потом уже, когда она свыкнется с потерей, будет легче. Но это будет потом, а сейчас у нее горе, и подобрать слова для матери, потерявшей сына, сложно. Надо еще подумать, настроиться, решил Алексей, машинально идя следом за Ниной. Так вот, держась на расстоянии, он и дошел до свежей могилы. Здесь над холмиком рыхлой земли виднелась только табличка, на которой масляной краской написано звание, фамилия, имя, отчество и нарисована красная звезда.

Серегина постояла перед холмиком, задумчиво глядя на табличку. Потом опустилась на корточки и аккуратно положила букетик в сторонке от нескольких уже увядающих букетов цветов, положенных на похоронах. Машинально она вырвала несколько травинок из комьев земли. Отбросила в сторону пару сухих веточек, нападавших с ближайшего дерева. А потом опустилась как-то обессиленно на колени и заплакала. Нина плакала тихо, в ладони. Ее плечи не сотрясали рыдания, она не трясла и не качала в отчаянии головой, она просто закрыла лицо руками, и из ее глаз потекли слезы.

О чем она, плача, думала? О том, что вот не получилось снова создать семью, что ушел человек, с которым она могла бы быть счастлива? Вряд ли. Алексей знал, что потеря мужа для Нины до сих пор боль, она не прошла окончательно, она еще в ее душе. Может быть, Нина и смогла бы выйти замуж за Дениса даже этой осенью, предложи он, начни он настаивать. Но все равно она бы помнила о муже и думала о нем. Но не предложил, не успел. И сейчас женщина плакала просто потому, что горе во всей стране, что гибнут замечательные парни, мужчины. Отдают свои жизни за семьи, за близких, даже вот за таких несостоявшихся невест, за свое несостоявшееся счастье, покой. И это будет еще длиться и длиться. И сколько нужно силы женскому сердцу, чтобы видеть, терпеть и надеяться.

И когда Нина поднялась, вытирая платком глаза, отряхивая колени от земли, Зыков подошел.

— Вы принесли цветы? — сказал он, лишь бы как-то начать разговор.

— Вы же видите, — тихо ответила Нина. — Кто-то должен приносить цветы и навещать погибших. Это же так просто.

— Да, нам, живым, все просто. Только больно.

— Старик монах умер, — снова тихо сказала Серегина. — Не справился организм. Слишком слаб и стар.

Зыков знал об этом. Он так и не смог допросить старика, узнать, какие именно иконы, откуда и куда он нес и подозревал ли кого в том, что они хотят эти иконы присвоить. Теперь уже не узнать. Хотя предположения были, что старик шел из Абхазии, из Нового Афона. Алексей отправил туда запрос-ориентировку, но будет ли ответ и когда, он не знал. Наверняка ответ запоздает, а решение принимать надо чуть ли не сейчас. Или даже вчера.

— А у моего мужа и могилы даже нет, — вдруг сказала Нина. — Он погиб в море.

— Для того чтобы помнить человека, могила не всегда нужна. Он ведь у вас там, в сердце, — попробовал ответить учтиво Алексей. — Я хотел вам сказать, Нина. Если вам что-то нужно, то обращайтесь. Я вам обязательно помогу.

— Госпиталь окажет любую помощь, спасибо. Вы думаете, что я слабая, что ничего не смогу в этой жизни? Жалеете меня? Не надо. Жены офицеров, они очень сильные женщины. Всегда были такими и всегда будут. Скоро все закончится, и мы снова будем жить полной жизнью. Мы переживем и это.

Капитан из комендатуры оказался человеком невыдержанным. Алексей понимал, что фронтовик стыдился того, что торчит после ранения в тылу, что его часть сражается, а он вроде как на курорте тут. И его раздражение передавалось, нервировало. В комендатуре не хватало офицеров, большинство рвались на фронт. И вот уже в третий раз Зыкову самому приходилось заниматься слежкой за Клаусом Фроммом. Кстати, помогла Нина, подобрав для Алексея гражданскую одежду своего мужа. Сегодня, надвинув кепку на глаза, прикрываясь от слепящего солнца, Зыков подошел на улице к играющему на камнях мальчонке — сыну одной из обитательниц подвала — и попросил его принести попить, а за это он подарил мальчику настоящее кольцо от ручной гранаты. Присев на самодельную шаткую лавочку, Зыков неспешно пил теплую воду, а мальчик рядом с ним с восхищением и гордостью крутил в руках подарок.

— Что там у вас делается? — спросил Алексей, кивнув на подвальное помещение. — Все на работе или все спят?

— Не-а, — не поднимая глаз, ответил мальчишка. — Дедушка с бабушкой спят, мамка с тетками на работе. А дядька пишет.

— И что он пишет? — насторожился Зыков, понимая, что «дядька» — это Фромм. — Письмо кому-нибудь? Или сказки?

— Не-а, он сказки никогда не рассказывает. И со мной не разговаривает.

Внутри в подвале что-то упало и покатилось. Зыков поспешно сунул пареньку в руки кружку, потрепал по вихрам и пошел, сутулясь, по улице к своему напарнику. Капитан Филиппов курил, морщился и смотрел на солнце. Алексей кивнул ему, чтобы тот не торчал на улице, и они зашли в подворотню.

— Значит, говорите, что вчера профессор изменил маршрут и кого-то ждал?

— Ну да. На углу Железнодорожной и Артельной.

— Шумное местечко! — оценил Зыков. — А вы уверены, что он ни с кем не встречался, что даже мимолетного контакта не было? Например, кто-то прошел, а он ему в руку письмо сунул. Или наоборот.

— Вряд ли. Скорее всего, профессор этот всех сторонился и стоял особнячком. Думаю, хотел, чтобы его заметили. Там часы на стене над дверью бывшего банка. Вот он под часами и топтался. Он вышел!

Зыков сразу высунул голову и посмотрел в сторону подвала. Черное пальто профессора двигалось в их направлении. Разделившись, как было заранее условлено, офицеры пошли по обеим сторонам улицы за Фроммом. Капитан с видом слоняющегося без дела человека, которому на работу еще рано, а домой не хочется. Зыков держал в руках газету, и как только профессор останавливался и оборачивался, он мгновенно раскрывал ее у стены дома и углублялся в чтение. Хотя профессор явно не слежку пытался увидеть, а ждал, что на дороге появится нужная машина. Почему-то так показалось Зыкову.

Сегодня профессор, судя по всему, снова решил нарушить свой обыденный маршрут прогулок. Но теперь он пошел до Садовой улицы и свернул на Тракторную. Внутри у Алексея екнуло. Маршрут вел к дому Нины Серегиной. Но Фромм остановился у арки старого парка и принялся неторопливо закуривать. От парка, кроме этой арки, ничего не осталось. Деревья выкорчеваны разрывами снарядов и бомб, аллеи изуродованы танковыми гусеницами. Но вот арка с выгоревшими буквами устояла. Правда, пробита во многих местах пулями и осколками.

Зыков сразу выделил человека в полосатых брюках, заправленных в сапоги, и черном пиджаке. На голове ни кепки, ни шляпы, волосы подстрижены на армейский манер «под расческу». Он шел, сунув одну руку в карман, а второй рукой бросал себе изредка в рот семечку. Алексей не ошибся. Этот странный человек, пытавшийся изобразить из себя блатного, не имел той развязности в облике, какую он хотел продемонстрировать. Была в нем какая-то фальшь. Слишком он был интеллигентен для такой роли. И вот неизвестный вдруг свернул и перешел улицу, чуть пробежавшись по проезжей части, пропуская легковую автомашину.

Алексей сделал знак капитану разойтись и пошел по улице, чтобы оказаться по другую сторону от профессора. Нужно видеть его и связника с обеих сторон. Тогда ничто не ускользнет от внимания. Стоя с газетой в десяти метрах от профессора, Зыков наблюдал и за Фроммом, и за незнакомцем, который приближался к арке парка. Он не ошибся: при приближении мужчины в черном пиджаке профессор сунул руку в боковой карман пальто и вытащил плотный конверт. Проходя мимо, мужчина взял конверт, даже не сбавив темп движения. Бросив газету, Зыков подал условный знак капитану и, схватившись за пистолет, бросился на незнакомца, получившего пакет. Боковым зрением он уловил какие-то движения, но решил, что его напарник слишком шумно проводит задержание профессора.

— Стоять, руки вверх! — крикнул Зыков. — Контрразведка Смерш!

Он почти схватил незнакомца за плечо, но тут кто-то нанес Алексею такой удар справа в область печени, что он мгновенно задохнулся и едва не упал на колени. Мимо пронеслась машина, и мужчина с пакетом запрыгнул сзади в кузов машины. Стрелять было нельзя, на улице много людей. Зыков обернулся на дорогу, чтобы остановить какую-нибудь машину и броситься в погоню, но на миг опешил. Его напарник сидел на земле и держался за голову. По его щеке стекала кровь. А профессор уже заскакивал в распахнутую дверь черной «эмки» с заляпанными грязью номерами. Зыков успел только заметить две первых цифры: 8 и 7.

Выбежавший из-за угла милиционер с наганом в руке кинулся к капитану, потом к Зыкову, но тот уже протягивал ему удостоверение.

— Срочно организуйте погоню!

— У меня мотоцикл, — кивнул милиционер и побежал назад.

Зыков бросился за ним и увидел, как милиционер пытается завести трофейный мотоцикл с коляской. Он с силой толкал и толкал ногой рукоятку стартера, но машина не заводилась. Все, обе машины были далеко. Милиционер понял, что с его мотоциклом погони не получится, и тут же выбежал на улицу. Он бросился чуть ли не под колеса армейскому «студебекеру». Водитель резко затормозил, а из кабины высунулся молодой лейтенант со щегольскими усиками и замахал кулаком.

Алексей сунул под нос лейтенанту удостоверение, вскочил на подножку и крикнул милиционеру, чтобы тот прыгал в кузов.

— Туда, быстрее, лейтенант! Черная эмка, грязные номера. Цифра 8 и 7. И полуторка со сломанной доской на заднем борту.

Водитель, повинуясь кивку старшего лейтенанта, надавил на педаль, и машина понеслась по разбитой улице к выезду из города. Лейтенант в кабине тоже вытащил пистолет и чуть ли не подпрыгивал от нетерпения, все спрашивая: «Та машина? А это та машина?» Зыков крутил головой во все стороны, рискуя сорваться на кочках с подножки машины или вывихнуть себе шейные позвонки. Он морщился, вспоминая Филиппова с разбитой головой и как они с ним бездарно упустили немецких агентов. «А ведь их прикрывали, а мы не заметили, — злился Алексей. — Связника я заметил, а прикрытие проворонил, шляпа!»

— Вон полуторка! — заорал милиционер в кузове и принялся стучать по крыше машины рукояткой нагана.

Зыков глянул налево и ткнул пальцем, показывая лейтенанту на машину. Тот крикнул водителю, чтобы поворачивал, и чуть ли не сам схватился за рулевое колесо, чтобы помочь повернуть грузовик на полной скорости. Машина влетела в узкий переулок. Впереди маячил знакомый борт со сломанной доской. В кузове преследуемой машины Зыков никого уже не видел и начинал подозревать, что они совершили глупость. Ну хоть кого-то взять, хоть одного человека, и он вытрясет из него все до последнего!

Еще поворот — и кирпичная стена! Водитель резко вдавил педаль тормоза в пол, и всех бросило вперед: кого на кабину, кого на руль и приборную доску. Зыкова снесло с подножки как пушинку, и он ударился о землю, перевернулся удачно через одно плечо и, вскочив, прихрамывая, побежал к машине. За спиной топали милиционер и армейский лейтенант с пистолетом. Дверь с водительской стороны полуторки была открыта, кабина пуста. В кузове тоже никого не было. С кирпичной стены тихо осыпалась земля, оставленная чьим-то ботинком. Как человек, бросивший машину, взобрался на стену, было непонятно. Может, у них тут была предусмотрена лестница с веревкой? Черт их знает. Машина явно угнанная. Надо возвращаться и искать эмку. А профессор ушел!

Добравшись до комендатуры, Зыков позвонил Бойко и рассказал ему о неудавшемся преследовании. Рассказывать о деталях, ошибках и нападении он не стал. Было очень стыдно. Сейчас Алексей очень отчетливо чувствовал, какой это груз — ответственность. Начальником быть хорошо, но очень трудно. Особенно когда не хватает опыта. Он сам попытался все организовать, сам все придумал, и теперь полный провал. Когда он работал в отделе Смерш под началом опытного оперативника, он лишь исполнял то, что прикажут, правда, проявляя вовремя нужную и полезную инициативу. И проколов почти не было, потому что все организовывал опытный человек. «А мне учиться еще и учиться», — с горечью думал Зыков, повесив трубку и выходя из здания комендатуры.

И вдруг в окно высунулся дежурный и крикнул:

— Товарищ старший лейтенант, вас опять к телефону! Тот же самый абонент!

Алексей бросился назад, чуть не сбив с ног какого-то майора. Быстро извинился и побежал по коридору к комнате дежурного.

— Да, Зыков!

— Выходи на улицу, сейчас за тобой мотоциклист подскочит, — торопливо проговорил Бойко. — Кажется, машину эту, эмку, нашли.

— Где?

— Мотоциклист знает, приедешь — увидишь!

…Мотоцикл был без коляски. Тяжелый, мощный зверь въехал во двор комендатуры. Водитель в кожаной крутке и больших летных очках. Он оглянулся. Зыков уже бежал к нему, махая рукой. Вскочив на заднее сиденье, Алексей всем телом, нет, всем существом своим ощутил мощь мотора. Утробно взревев, мотоцикл развернулся на пятачке и вылетел со двора. Лейтенант ехал, вцепившись в водителя и пряча за его спину лицо от ветра. А машина мягко объезжала ямы и воронки, разгонялась и тормозила. Поскрипывая амортизаторами, резко набирала скорость, да так, что Зыкова чуть не сносило с сиденья, и он крепче держался за куртку бойца.

Алексей все понял, когда впереди увидел несколько автомашин и дым, поднимающийся откуда-то справа от дороги. Видимо, из-под обрыва. Раз дым, значит, и огонь, значит, все выгорело к чертям собачьим, и информации опять ноль. Мотоцикл подлетел к легковым автомашинам и затормозил. Зыков снова всем телом врезался в мотоциклиста и с облегчением слез с заднего сиденья. Какой-то лейтенант указал Алексею вниз и коротко сказал:

— Там Бойко.

Алексей посмотрел вниз, прежде чем спускаться. Самые мрачные его ожидания начали сбываться. Черная эмка лежала вверх колесами и горела, как факел. Впрочем, кажется, все, что могло в ней выгореть, уже выгорело. Бойко и пара офицеров крутились около машины, приседали, пытаясь заглянуть в кабину. Зыков вздохнул и начал не спеша спускаться. Спешить тут уже было некуда. Увидев Зыкова, Бойко отряхнул руки и пошел ему навстречу.

— Я как сообщение о происшествии получил, сразу запросил сведения обо всех авариях. Не знал, куда кидаться и чем помочь. А тут сообщили, что машина в кювет свалилась и горит. Ну, я и понял, что та самая.

Алексей молча обошел машину, прикрывая рукой лицо от жара. Сзади он увидел тот самый номер и те же первые две цифры, только теперь номер обгорел, и грязь обгорела. Цифры были видны полностью. Метрах в пяти от машины на песке лежала черная шляпа. Подобрав ее, Зыков стал рассматривать, потом вернулся к Бойко.

— Там в машине человек? Если это его шляпа, то в машине тело Клауса Фромма. Но он сидит на месте водителя, а я не думаю, что профессор умел водить машину. Хотя что мы о нем знаем, о настоящем. Что он еще умеет! И кто он такой. И мне пришла в голову интересная мысль, Вася. А не зря ли кто-то бросил тут шляпу, чтобы мы подумали, что Фромм погиб?

— И не искали его больше? — кивнул Бойко. — Очень разумная мысль.

Через несколько минут подъехавшие пожарные сбили остатки огня, забросали песком потеки горящего бензина и специальным инструментом взломали и сорвали дверь. Обгоревшее тело опознать было сложно. Остатки пальто, ботинок, почерневший труп, местами скелетированный.

— Ладно, надо отправлять в госпиталь на исследование, — сказал Бойко. — Если хочешь, можешь со своей стороны составить перечень вопросов для патологоанатома. У него могли остаться шрамы после операции немецкими врачами, по каким технологиям лечились зубы: по нашим или немецким. Ну и так далее.

— Хорошо, я сейчас вернусь и напишу. В госпиталь я сам передам. Но это не Клаус Фромм. Тот был выше ростом.

— Во-первых, я думаю, что Клаус Фромм, тот самый и настоящий, давно погиб в Крыму. А те, кто прислал сюда этого человека, имели на руках его документы и знали его историю. И под этой правдоподобной легендой прислали своего человека. Так что этот человек в любом случае самозванец. Но мысль эта мне нравится. Я тоже думаю, что нам подсунули чужой труп.

Передав в госпитале перечень вопросов, которые хотелось бы осветить в результате вскрытия, Зыков решил навестить Самохина. Увидев лейтенанта, боец схватил костыль и поспешил выйти из палаты. На улице было прохладно, и они уселись на лавке в коридоре.

— Ты чего такой угрюмый? — спросил Алексей. — Уколы житья не дают?

— Да черт с ними, с этими уколами. Я бы с десяток лишних получил бы, лишь бы польза была. Не хотят меня выписывать, нашли какие-то осложнения. А бригада готовится к выходу, пополнение приняли, технику и вооружение получили. А я валяюсь тут. Это же что значит? Значит, что меня в маршевую роту и на общих основаниях в любую часть по разнарядке, какая там у них на очереди стоит. Или пехота, или аэродромное обслуживание, или вообще водовозом при кухне определят.

— Везде люди воюют, Самохин. Я четыре раза части менял с сорок первого года. Ваша бригада пятая, — сообщил Алексей.

— Уже не наша, не моя, — вздохнул солдат.

— Ничего, борец, тебе не привыкать, — похлопал солдата по ноге Зыков.

— Да ладно, чего уж там, — отмахнулся Самохин. — А у тебя-то как там, на твоем фронте? Может, чем помочь? Последить там, покараулить. В мои руки если кто попадает, тот на своих двоих не уйдет.

— Я помню, — рассмеялся Зыков. — Ты же цирковой борец.

— Было дело. Меня в цирк привели таким же вот, как ты. Двадцать с копейками мне было. Ничего толком не умел, только подковы гнуть и монеты в трубочку сворачивать. А там интересно было. Музыка, значит, зрители. Тебя объявляют, и выходит противник. Глаза сузит, присматривается, значит, примеряется. Слабые места мои выцеливает. И мне бы тоже его понять, раскусить бы, что за фрукт. Да нельзя, народу, ему зрелище подавай. Вот и кидаешься на него, как на трактор, с голыми руками. Там ведь на арене кто побеждает? Думаешь тот, кто сильнее? Нет, братишка. Кто хитрее. Силу, ее с умом применить надо. Перехитрил противника, сгреб его и на ковер, на песок. Где слабину показал, где взгляд растерянный, заморгал, значит.

— Красиво ты, Самохин, рассказываешь. И получается, что у вас там в цирке все как у нас в контрразведке.

— Ну, у вас цирка тоже хватает, — хмыкнул солдат.

— Нас кто-то путает, — не обратив внимания на замечание солдата, заговорил Зыков. — Правдоподобно путает, обманывает. Снайпер, который охотится за старшими офицерами! Куда уж серьезнее и правдоподобнее. И «лежки» подготовлены, и оружие там есть. Да только часть оружия липовая и «лежки» липовые, хотя три раза стреляли в офицеров. Серьезная акция и несерьезное исполнение. А иконы? На кой черт нам иконы подсунули? Точнее, помахали перед носом и забрали из тайника. Это что? Чтобы мы голову ломали? Вот и получается, что как у вас, у цирковых борцов. Примериваются, ложные движения делают, обманные финты всякие. А вот мы сегодня им на хвост наступили, чуть было в захват с замком их не взяли. Они испугались и назад отпрыгнули, и все свои намерения сразу скрыли.

— Ты о чем, лейтенант? — усмехнулся Самохин.

— Я о том, что начинаю понимать противника, — ответил Алексей. — Все, что было раньше, сплошной обман и финты. Я чувствую, что вот-вот так крепко ухвачу противника, что не вырвется. Где-то я рядом с разгадкой. Почему он историк, а, Самохин? Почему не инженер, не пожарный, не баритон из областной филармонии? Что-то это должно означать. Иконы? Так иконы из тайника забрали, а он все равно со связным на встречу вышел? Он не знал, что мы следим за ним. Или знал? Почему не ушел вместе с иконами, если они были целью? Он мог уйти когда угодно, незачем было устраивать эту клоунаду с машиной.

…Зыков пришел в общежитие к школьникам, когда они уже вымылись после работы и собрались идти на ужин. Игорь Прокофьевич распоряжался громогласно, энергично жестикулируя. Требовал не мусорить и рабочие фуфайки повесить аккуратно, а не кое-как. Когда вошел Зыков, к нему сразу подлетели улыбающиеся Рита и Алевтина.

— Ой, здрасьте, товарищ старший лейтенант! А вы к нам, Алексей Алексеевич? Вы ужинать с нами не пойдете?

— Спасибо, девочки, — расплылся Алексей в довольной улыбке, все-таки приятно такое внимание. — А где Игорь Прокофьевич?

— Да здесь я, — отозвался учитель и пожал Зыкову руку. — Всем ужинать, ребята, всем ужинать! Ну, с чем пришел? Помощь нужна?

— Да, Игорь, нужна, но не ребятами, у вас и так работы хватает, спать, наверное, по вечерам после отбоя падают, не до шуток и шалостей.

— Неугомонные. С ног валятся, а разыгрывать друг друга горазды все равно, дети еще. Идем присядем. Расскажешь, с чем пришел?

— Да! Ты мне скажи как географ, много ли здесь в районе Новороссийска пещер?

— Много. Здесь много карстовых провалов. Даже знаменитое озеро Абрау поначалу считали карстовым провалом, заполненным родниковыми водами. Под землей много пустот.

— А как можно найти, по карте или по каким-то признакам можно определить, что в этой местности есть карстовые провалы и пещеры, а в этой их мало или нет совсем.

— Ну как ты определишь, — пожал плечами учитель. — Наверное, пока не провалишься или не увидишь своими глазами, то и не определить.

— Ты говорил, что вода растворяет мягкие породы, те, что могут растворяться в воде и вымываются. Так? Но это же значит, что должен быть ручей, маленькая речушка. Вода размывает и вытекает. Ей куда деваться? Такой признак может быть?

— Ну, не обязательно. Вода, размывая породы, может уходить в них, в подземные потоки, в грунтовые воды. Не обязательно они должны стекать на поверхность земли. Хотя наличие родников может о чем-то говорить. Значит, воды выходят на поверхность, им есть что размывать. Если говорить о поверхностных потоках, о ручьях. Ну, может, такой признак, как цвет воды. Известняк, тот делает воду мутной. Наличие железа в воде делает воду в ручье ржавого цвета. Я такие, кстати, видел… А что? Почему ты заговорил про провалы и пещеры?

— Если в горах есть такие места, то зачем рисковать и что-то прятать в городе? Например, если что-то нужно вывезти из города, его лучше перепрятать в пещерах, а уж потом без посторонних глаз переправить в другое место. Логично же?

— А что вывезти, что прячут? Оружие, винтовки снайперские?

— Нет, Игорь, винтовки тут уже роли не играют, они были временным явлением. Это был туман для наших глаз. Странные люди здесь это все замышляют и творят. Разведка у немцев работает четко и ясно. А тут как спектакль какой-то разыгрывают. Того и гляди выйдет человек в черном и давай заклинания читать и пасы руками делать. Мистика какая-то.

Утром, когда туман еще висел на скалах, Зыков, в свитере и брезентовой куртке с капюшоном, ушел в горы. В голове билась одна и та же мысль: ржавая вода, питьевая вода, чистая вода и ржавая вода, которую пить нельзя. Старик просил приносить ему не только еду, но и воду. Был там поток, через который Зыков перепрыгивал. Ржавый поток, он на камнях такой же след оставлял, и русло было ржавое. Монах там пить не мог. И там, где снайпер был, где они Гараева подловили и убили в спину, там тоже был такой след ржавой воды. И он тек от маленькой пещеры монаха, в которой тот прятал свои иконы, в ту сторону, откуда стрелял снайпер и ранил старика.

Они специально это сделали, они специально хотели, чтобы мы сюда нос не совали. Но если был снайпер, то как же мы не будем совать нос, мы просто обязаны местность там прочесать! И прочесали, правда, немного не там, но это не важно. Мы думали и поступали, как они и планировали. Мы думали, что раз снайпер здесь стрелял, раз он в этом месте засветился, то появляться ему тут больше не следует. Мы так решили, прочесали с пятое на десятое один кусок плато и ушли. По нашему мнению, тут диверсантам делать нечего, опасно им тут показываться. А они тут и сделали свое логово! Боевая группа колесила на украденных машинах, а потом пряталась в карстовых пещерах.

Алексей не пошел по открытой местности, хотя так было проще и быстрее. Он почти ползком и на четвереньках пробрался к пещере, в которой жил эти дни старик. Осмотрев ее еще раз внутри и не найдя ничего примечательного и важного, он ушел за скалы неподалеку. Ну, теперь точно можно сказать, что в пещере монаха он не пропустил ничего важного. Идем дальше. Зыков приложил к глазам бинокль и стал смотреть на скалы в том месте, откуда стрелял снайпер.

После примерно часа осмотра он нашел темный, с красноватым оттенком след русла ручья. Он вытекал из-под камней и уходил вниз, под землю. И там, где он исчезал, могло быть нужное место. Раз исчез ручей, значит, он размыл породы и ушел под землю. Там пещера, там ее нужно искать. Снайпер был выше и немного в стороне, а пещера среди скал, к ней на машине не подъедешь, в нее все, что нужно, таскают на руках. Вот почему они убили старика. Им надо, чтобы сюда перестали таскаться люди. Двух зайцев сразу. Искали иконы и убрали его с авансцены.

«Мои домыслы начальство слушать не станет, — думал Зыков. — Прикажут сворачиваться и отправляться к новому месту службы. И я должен доделать эту работу, именно я. Нельзя думать о мести, так мне заявило начальство. Ну нет, весь наш народ живет, работает и воюет, желая отомстить за все содеянное с нашей страной. Месть есть и будет, пока мы не разгромим врага, пока не вышвырнем с нашей земли, пока мы не покончим с фашизмом как явлением, как с раковой опухолью. Раз и навсегда, чтобы потомкам не досталось за нас переделывать и доделывать то, что мы не доделали сейчас».

Так осторожно и так медленно Зыков не передвигался еще ни разу в жизни. Шаг за шагом, долго стоял или сидел и смотрел по сторонам, смотрел на птиц, не вспугнет ли кто их, даже принюхивался. Ведь враг тоже ест и пьет. И запах костра — это доказательство, подсказка. А учитывая, что в этой местности мало древесины, даже для костра, то еду готовить они себе будут на керосинке или бензиновой печке. А это вонь. Но только в том случае, если у них тут кто-то постоянно дежурит. Но, скорее всего, никто не дежурит, скорее всего, место замаскировано и… может быть, заминировано на случай, если пожалуют незваные гости.

Солнце светило в спину, когда Зыков добрался до того места, где ручей исчезал. Он затекал под камни и исчезал совсем. Пещера была, и она замаскирована кустарником, жердями от какой-то разобранной пастушьей сакли и растением перекати-поле. Соваться туда сейчас? Ну нет. Пусть приходят те, кому положено. Тогда и посмотрим, заминировано или нет. Теперь нужно наблюдение. Приметы нужны, тех, кто появится. И не хватать сразу, а следует проследить за ними.

Алексей спустился вниз, когда начало темнеть. Он вернулся в отдел, думая, звонить Бойко или нет. Нет, надо все обдумать, а потом с капитаном обсуждать, вырабатывать план действий. Но время идет, ох, как быстро идет время!

Зазвонил внутренний телефон, и Зыков взял трубку.

— Товарищ старший лейтенант, — прозвучал в динамике голос дежурного. — К вам женщина. Представилась Серегиной. Пропустить?

Нина вошла без стука и остановилась в дверях, серьезно глядя на Зыкова. Она вообще сейчас была какая-то странная. Одета строго, почти по-походному — шерстная плотная юбка, чулки, черные резиновые сапожки, свитер под горло и брезентовая куртка. На хозяйственные работы собралась или за грибами?

— Алексей, вы должны меня выслушать, — твердо сказала Серегина. — Это важно. Только не подумайте, что это женский каприз или психическое заболевание. Я жена офицера. Мой муж погиб в бою за родину, много близких мне людей сложили головы. Я хочу вам помочь. Не отказывайте мне, прошу вас. Я хочу вам помочь найти диверсантов. Дайте мне задание, которое я способна выполнить. Нет, простите, я сказала не то. Я смогу выполнить любое задание, лишь бы добраться до врага!

— И все-таки я боюсь ваших эмоций, — покачал головой оперативник, вспомнив слова своего начальника о том, что месть — плохой советчик и помощник в бою, в работе. — Если вами руководит лишь месть…

— А чем руководствуются солдаты на передовой, летчики в небе, вступая в схватку с вражескими самолетами, которые бомбят наши города, моряки в море, которые выходят в шторм и бьют врага в любую погоду? Чем они руководствуются? — Нина говорила спокойно, рассудительно. — Месть, желание уничтожить врага и освободить свою страну. Это же так просто — защищать свою родину везде, где бы ты ни был. И там, где упал один, на его место должен встать другой.

— Вы так оделись, потому что уже готовы к работе? — Зыков спросил, стараясь, чтобы на его лице не появилось улыбки.

— Конечно, — просто ответила женщина.

— Скажите, Нина, вы умеете наблюдать? Вы сможете заметить, запомнить и назвать приметы человека, если увидите его лишь один раз?

— Знаете, еще до войны я смотрела со стороны на службу своего мужа. На пирсе я видела его с матросами из экипажа. И мы вечерами часто обсуждали его подчиненных, даже офицеров. Я всегда безошибочно определяла по лицам характер человека, его деловые качества, советовала мужу, предупреждала, чего от этого человека можно ждать. В том числе и хорошего. Я неплохой физиономист, если вы об этом. И я очень наблюдательная.

«А что, — вдруг подумал Зыков. — Неплохая команда. По крайней мере, это дополнительные глаза, это реально то, чего мне сейчас не хватает. Женщина, мужчина, хромающий и бредущий с палочкой».

Решившись, Зыков усадил Нину на стул и стал объяснять ей, что от нее требуется. Наблюдать, только наблюдать в бинокль и записывать время, записывать приметы, особенности. Весь день, а как стемнеет, возвращаться в пещеру.

— Я буду приходить под утро и получать от вас информацию. Вы не боитесь?

— Я ничего не боюсь, — спокойно ответила Нина. Она сунула руку в карман своей куртки и вытащила вальтер. — А еще у меня есть вот это. Не вздумайте отбирать у меня его и не спрашивайте откуда, где я его взяла. В пистолете обойма и еще четыре полных обоймы к нему.

— Нина, я вас не воевать отправляю, — постарался быть убедительным Алексей. — Вы, наоборот, должны быть там тише воды и ниже травы. Незаметной. Если вас увидят, это провал всей нашей затеи, большой ущерб делу нашему. Понимаете?

— Я все понимаю, не девочка же. А это я вам показала к тому, что я, если придется, смогу и постоять за себя или дорого продать свою жизнь. Я готова, вы не сомневайтесь, Алексей. И стрелять я умею. Меня муж научил.

…Самохин с радостью согласился помочь. Зыков настоял и убедил главного врача, что боец может находиться на восстановлении в другом месте, но соблюдать при этом все рекомендации врача. В конечном итоге удостоверение Смерш решило все. Комнату у одинокой старушки Зыков нашел быстро. Всего в четырехстах метрах от того места, куда Самохину придется выходить «гулять» с палочкой или с костылем.

С учителем Зыков встретился вечером, когда его уставшие за день школьники спали.

— Когда вы возвращаетесь домой в Сочи?

— Постараемся подольше задержаться, но руководство настаивает, чтобы мы вернулись и приступили к занятиям до наступления холодов. Не хотелось бы простужать детей. Они сделали многое. И работая на развалинах, а девочки в госпитале, помогали готовить еду для людей, кто остался без крова. Мы шесть машин с детьми, оставшимися без родителей, отправили из города в черноморские санатории. Временно, конечно. Потом их распределят по интернатам.

— Игорь, мне не хотелось тебя просить, но выхода другого нет.

— Да понял я, понял, Леша. Говори, что надо! Я же понимаю, что ты один остался, что твои товарищи погибли в боях вместе с морскими пехотинцами, а работать надо.

— Только мальчишек твоих не прошу. Ты мне один нужен. Всего на пару или тройку дней. Есть кого за себя оставить?

— Есть, — кивнул с усмешкой учитель. — Я такую профилактическую работу провел с ребятами после того случая в горах, когда ты появился. Они поняли, что геройствовать — не всегда хорошо. Важнее мужественное и каждодневное самопожертвование.

— Как вы, учителя, умеете красиво выражаться, — тихо засмеялся Зыков.

— А мы стараемся, чтобы и души у детей остались такими же красивыми. А оставлю я за себя того самого Володьку, что бросился грудью на вооруженных врагов, чтобы защитить Риту и меня. Он понимает свою ответственность, авторитет у него есть. Прикажет, все выполнять будут, потому что видят, как я его уважаю и как доверяю ему. Они уже взрослые, понимают, что доверие — это важно, это признак!

— Признак чего?

— Многого…

Сейчас он семечки не лузгал и не старался походить манерами и походкой на блатного. И клетчатых брюк на нем не было. Но те же сапоги, тот же черный пиджак и те же самые волосы, которые запомнились Зыкову во время бездарной попытки задержать профессора Фромма. Что он здесь делает, не боится попасться? Ведь его видели однажды, могут опознать, могли и у нас, и в милиции сделать рисунок, портрет для опознания и раздать постовым, патрулям, дворникам.

Мужчина протолкался через толпу людей на рынке и свернул под навес, под которым с раннего утра продавали молоко, сметану и масло те, кто сумел сберечь скотину. Сейчас уже под навесом было пусто, только две старушки торговали калеными семечками. Зыков хорошо видел мужчину, который стоял, положив руки на прилавок, барабаня пальцами по доскам, и крутил головой из стороны в сторону. Значит, ждет кого-то, понял Алексей. Он приблизился еще к незнакомцу и встал за дородной женщиной с козьей безрукавкой в руках.

А вот и второй! Сунув какую-то денежку старухе и получив от нее кулек с семечками, к мужчине в черном пиджаке подошел худой, как дистрофик, парень со шрамом на шее пониже уха. Он облокотился одной рукой о прилавок и стал лузгать семечки, плюя себе под ноги шелуху. Одновременно он умудрялся разговаривать. О чем они говорили, Зыков понять не мог. По губам он читать не умел, да и не смог бы что-то прочитать по губам человека, который умел и семечки грызть, и разговаривать. Какая уж тут артикуляция! Бойко появился в нескольких шагах от прилавка. Рядом с ним были два оперативника. У ворот остановился и заглушил мотор тот самый мотоциклист, который подвозил Зыкова к месту падения машины.

Ого! Уголовник, не переставая грызть семечки, сунул руку под вельветовую куртку и достал оттуда что-то завернутое в полотенце. То, что это уголовник, Зыков догадался сразу, даже не видя наколок на руках худого. Он больше приглядывался к тому, что он передал этому типу в черном пиджаке. Знакомые очертания в свертке. Черт, да он же ему пистолет передал. Ага, а вот и оплата. Мужчина сунул уголовнику несколько свернутых купюр.

Сделка состоялась. Уголовник одним движением наклонился и исчез под прилавком. Секунда — и его голова мелькнула уже за спинами торговок метрах в двадцати от места встречи. Мужчина в черном пиджаке сунул сверток в карман, отчего тут раздулся. Через несколько шагов он остановился, оглянулся и, быстро развернув полотенце, сунул в карман пистолет. Теперь пиджак так заметно и сильно не оттопыривался. Полотенце он небрежно бросил под другой прилавок и пошел к выходу с рынка. Один из оперативников поднял полотенце, а Зыков пошел догонять неизвестного.

Увидев, что Зыков пошел за мужчиной в пиджаке, Бойко сделал знак одному из оперативников, чтобы тот подстраховал Алексея. С двумя другими помощниками они двинулись за уголовником. Интересная личность. Подбежавший сотрудник с биноклем в руках шепнул:

— Ствол, товарищ капитан. Он ему пистолет продал.

Около административного здания и склада красовалась груда мусора, которую не могли убрать вот уже несколько дней. Там, за этой грудой, в заборе имелись две доски, которые держались каждая на одном верхнем гвозде. Этим лазом пользовались пацаны, когда им не хотелось огибать весь двор. Ну, и карманники, после того как «подрезали» у кого-то кошелек или сумку, часто сокращали путь через этот лаз.

Уголовнику воспользоваться этим путем не дали. Его взяли у двери подсобного помещения. Схватив за руки цепкими пальцами, ему сразу завернули руки за спину, втолкнули в эту дверь и протащили по коридору, зажав задержанному рот, потому что опытный тип попытался сразу привлечь к себе внимание общественности беспределом милиции.

— Так, заткнулся и выслушал меня, — сразу с места в карьер начал Бойко.

Саша Пензяк, увидев перед собой двух офицеров в военной форме и еще двух в гражданской, насторожился. Это не милиция, не уголовка. Тут что-то другое. И он послушно замолчал, пытаясь сообразить, как себя вести, что на него будут вешать и как отбрыкиваться. Опыт у Пензяка был. За свои тридцать два года он прошел много дорожек, и все они были шаткие. Жизнь его учила другому, не тому, чему учат в школе. А все потому, что, оставшись без родителей в раннем возрасте, он неизбежно в первые годы советской власти угодил в среду беспризорников, а там надо было выживать, чтобы не умереть с голоду. Надо было научиться воровать, научиться вести себя в блатной среде. И себя в обиду не давать, и не нарываться на неприятности со старшими.

Он вырос сообразительным, шустрым. Удачно миновал несколько поножовщин во время криминального передела, где и заработал этот шрам. Вообще-то ему намеревались перерезать горло, но и здесь он сумел вывернуться. Саша Пензяк всегда выворачивался. Потому и жив был до сих пор, и периодически сытно ел и сладко спал. Правда, двух сроков ему не удалось избежать, но жить можно везде, если умеючи. А Пензяк жить умел. Вот и сейчас он соображал, как вывернуться. Понимал, нутром своим воровским чувствовал, что попал он в чужое поле, на чужие огурцы. И не до него тут, не интересен он этим людям. Просто почему-то оказался в ненужное время в ненужном месте и угодил им под руку. Ну, как говорится, как вошел, так и выйди. И Пензяк решил выходить. И он замолчал и стал слушать.

— Значит, так, фраерок, — Бойко уселся на край стола. — Слушай и мотай на ус. Мы из НКВД. Ты попал в поле зрения военной контрразведки Смерш. Слыхал, что это за органы?

— Кто ж не слыхал, — сглотнув, ответил Саша. — Смерть шпионам, значит.

— Молодец, понимаешь, что контора серьезная, под Москвой ходит, под первыми лицами государства. Ты для них как семечка, и шелухи не останется. Сплюнут и не заметят. А оно тебе надо? Думаю, что у тебя своя дорога в этой жизни, и ты на чужую тропу шагнул случайно. А знал бы, то за километр обошел бы. Так ведь?

— Мне это ни к чему, — согласился Пензяк. — Ко мне какие вопросы, начальник? Я родину не продавал.

— Надеюсь на это. Как тебя зовут? По паспорту как? И как в вашей блатной среде кличут?

— Саша Пензяк. В здешней уголовке знают, только нет на меня ничего. А по паспорту я Александр Егорович Суханов тысяча девятьсот одиннадцатого года рождения.

— Ты, Саша, ввязался в нехорошее дело. Кому ты на рынке под навесом молочным только что ствол продал? Имей в виду, я не спрашиваю, где ты его взял, да при каких обстоятельствах. Очень сомневаюсь, что ствол «чистый», но и это сейчас не важно. Кто покупатель?

— Слышь, начальник, ты рангом, я так понимаю, повыше уголовки будешь. Давай договоримся. Я тебе весь расклад, а ты меня уголовке сдаешь по минимуму. Так, на пару лет общего режима. Пойдет? Ствол чистый, зуб даю. Меня на мокрухе не поймаешь.

— Договорились. Колись теперь.

— Значит, так, этот бубновый ко мне подошел два дня назад. Видел кое-что на рынке, а чего, я рассказывать не буду. Просек он, кто я такой и какой масти. Подошел и «листиками» передо мной зашуршал. Говорит, не обижу, за помощь отблагодарю. Пачку мне сует и говорит, что аванс это, а за работу еще в три раза больше и еще столько же лично мне. Мне это глаза-то замутило. Кинуть я его решил, понял же, что фраер не нашего огорода. Мы эти деньги в первую же ночь спустили. А утром я вспомнил, и жалко мне стало такой фарт упускать. Он просил хату чистую, на которую уголовка глаз не положила. Переждать ему надо было там. А потом хотел, чтобы мы его втихую из города с грузом вывели. Ну и ствол попросил достать.

— Ствол ты ему сегодня сделал. Что за груз?

— Он не сказал, да и мне это до фонтана. Мы его все равно бы не выпустили из города.

— Что, пришили бы? — спросил один из оперативников.

— Нет, начальник, — криво усмехнулся Пензяк, и от этого шрам на его шее натянулся и покраснел. — На мне крови нет и не будет. Раздели бы и в исподнем в вагон товарный положили бы. Потом бы его через сутки на товарной станции нашли. Там бы ментура разбиралась с ним. Он же все равно про нас ничего никому бы не рассказал. Нет за ним никого, так чего я буду пупок рвать?

— Ну, это ты правильно решил, Александр Егорович, — согласился Бойко. — Повезло тебе, что у вас до расчетов не дошло. А то бы ты в кальсонах ехал сейчас в Абхазию. Может, и по частям бы. В разных вагонах. Повезло тебе, что мы вмешались. Ладно, поедешь в милицию. Про ствол пой что хочешь, все равно проверят, как только его возьмут. Если что еще вспомнишь, детали какие, людей, может, тех, кто с этим покупателем были или кого он упоминал. Завтра утром увидимся, и еще, может, чего расскажешь.

«Пиджак» шел спокойно. Это Зыков оценил. Не оглядывался, не крутил головой, руку не держал в кармане, в который положил пистолет. А вот Алексей, конечно, нервничал. Свежо в памяти было задержание, когда они упустили и профессора, и этого вот человека. Прикрывал их встречу кто-то, помогли скрыться. Сейчас может все повториться. «Пиджак» прошел почти квартал по улице, а потом, открыв калитку, вошел во двор за дощатый забор. Калитку он за собой прикрыл плотно, и Зыкову оставалось только либо зайти во двор и сыграть роль человека, который ошибся адресом, а искал мастерскую по ремонту мотоциклов, либо просто обойти вокруг и посмотреть, что за двор, что за деревянное строение и есть ли еще один вход, в данном случае «выход».

О мотоцикле он вспомнил, как выяснилось, не зря. Видать, где-то в глубинах подсознания чувствовал Алексей подвох. И за то, что в калитку следом не стал заходить, он тоже себя потом хвалил. Дойдя до угла и свернув в другой переулок, Алексей услышал, как где-то рядом завелся мотор мотоцикла. Лишь мгновение понадобилось, чтобы понять, что мотоцикл совсем рядом, за стенами сарая. И вот распахнулась массивная створка, и на улицу выехал мотоциклист. Зыков сразу узнал в нем того человека в черном пиджаке. Чувство злости и отчаяния захлестнули Алексея, он выхватил пистолет и прицелился. Люди, машины, все это мелькало, а мушка плясала на спине мотоциклиста, который удалялся.

Знакомый рокот почти оглушил. Алексей отшатнулся и тут же узнал того самого бойца в кожаной летной куртке, на большом трофейном мотоцикле. Кивнув Зыкову, чтобы садился, мотоциклист прибавил газу и рванул с места. Мощный двигатель заурчал, заревел, и тяжелая двухколесная машина понеслась по дороге. Боец умело обходил попутные машины, разъезжался со встречными. Он прибавлял скорость, когда дорога становилась свободнее. Больше всего досаждали пешеходы, отвыкшие от дорожного движения и нормальных современных улиц среди этих развалин. Вскоре Зыков увидел впереди мотоцикл и черный пиджак.

— Вон он! — крикнул лейтенант. — Мотоцикл без коляски!

Город кончился совсем неожиданно. Просто сразу начались частные дома, а потом развалины, пустыри, трава, камни. Здесь асфальта не было совсем, и мотоциклист впереди сначала сбавил скорость, но, увидев, что сзади показался другой мотоцикл, мужчина заподозрил неладное и прибавил ходу. Теперь он подпрыгивал, часто приподнимаясь над сиденьем, удерживаясь лишь на ногах. Мощная машина, на которой ехал Зыков, приближалась, рыча все громче. Обхватив бойца поперек туловища рукой и прижавшись к нему грудью, Алексей вытащил пистолет и дважды выстрелил в воздух. Ему показалось, что из-за рева мощного мотоцикла выстрелов никто не расслышит. Но мужчина впереди расслышал, он оглянулся, попытался прибавить скорость, но когда понял, что по прямой не уйти, резко свернул на повороте влево.

Каким-то чудом он удержался в седле мотоцикла, его машину занесло, протащило юзом пару метров, он завилял, но все же выправился и снова понесся вперед, но только уже по проселку с рытвинами, камнями и большими лужами. Преследователи тоже повернули, но только плавнее, потеряв в скорости и мгновенно отстав, но боец быстро сократил расстояние, добавив газу. Ехать становилось все труднее и труднее, проселок исчез совсем. Дорога потянулась вверх, потом снова пошла по ровной поверхности. Мотоциклы незаметно поднялись на небольшое взгорье, где дорог не было вообще никогда.

— Буду стрелять! — крикнул Алексей бойцу за рулем мотоцикла.

Тот кивнул и выехал правее на траву, полагая, что там ровнее, и рука с пистолетом старшего лейтенанта не будет так прыгать. А Зыков прекрасно понимал, что целиться в таком положении дело бестолковое. При стрельбе на бегу, в движении, в транспорте, вообще в движении целиться нельзя. Тут используется другой способ. Когда Зыкову показывали этот способ и заставляли тренироваться, он не сразу понял, что от него требуется, но потом оказалось, что принцип простой. Это принцип продолжения твоей руки, твоего пальца. Если ты стоишь в кабине лифта, тебе нужно нажать на кнопку этажа, ты же не целишься. Ты просто вытягиваешь руку с вытянутым пальцем и независимо от того, на уровне головы у тебя рука или на уровне живота, ты легко и точно попадаешь пальцем в кнопку. Так следует и стрелять. Как будто ты пальцем попадаешь в кнопку. Только она не в метре от тебя, а уже в двух метрах, потом в трех метрах. Ты учишься от живота попадать в то же место, куда сделал предыдущий выстрел, и так все увеличивая и увеличивая расстояние. Ты «удлиняешь» свою руку, привыкая точно «тыкать пальцем» в кнопку, как бы далеко она ни находилась.

Зыков опустил руку с пистолетом вниз, настраиваясь на стрельбу. Сейчас оба мотоцикла ехали примерно с одинаковой скоростью. Эта гонка может продолжаться бесконечно или до тех пор, когда у одного из них закончится горючее или когда кто-то из двух мотоциклистов не справится с управлением. Алексей рывком поднял руку, согнутую в локте, и выстрелил. Пуля прошла в нескольких сантиметрах левее от спины в черном пиджаке. И то только потому, что мотоцикл вильнул. Еще выстрел, и пуля срикошетила от переднего крыла мотоцикла.

Диверсант занервничал или просто испугался. Он дернул руль вправо и тут же угодил колесом в кротовину или сурчину. Мотоцикл мгновенно взлетел задним бешено вращающимся колесом вверх и отлетел в сторону. Мотоциклист упал, перекатился и тут же вскочил, немного оглушенный и ошарашенный тем, что не пострадал. Зыков обрадовался, но тут такая же участь постигла и их мотоцикл. Предательская ямка, которую было не заметить на такой скорости, да в сухой траве. Тяжелый мотоцикл бросило в сторону. Алексей не удержался в седле и полетел на траву.

Со страшным ревом мотоцикл упал и перевернулся на другой бок. Боец оказался зажатым тяжелой техникой. Он закричал, выгибаясь дугой. Алексей подскочил к мотоциклу и, поднатужившись, приподнял его. Боец выдернул ногу и стал кататься по земле. Стало понятно, что его ногу прижало к земле раскаленной выхлопной трубой. Поджав ногу под себя, мотоциклист замахал Зыкову, чтобы тот бежал дальше, делал свою работу. И Алексей бросился догонять диверсанта. Свернув за скалу, они побежали между редкими кривыми деревцами, Алексей несколько раз кричал, приказывая остановиться. Он понимал, что еще немного, и догонит этого человека. Стрелять не хотелось. Не хотелось еще и потому, что раненого потом придется тащить назад на себе.

Старый деревянный дом на каменном основании из неровного природного камня появился тоже неожиданно. Беглец даже как-то быстрее стал бежать, видимо, чувствуя, что его ждет помощь или у него появилась надежда скрыться. Зыков же, наоборот, был взбешен, он и думать не хотел о том, что упустит диверсанта еще раз. Сейчас ему никто не мог помешать, он готов снести на своем пути все преграды и чувствовал, что в состоянии сделать это. Стену проломить? Проломить, перестрелять десяток бандитов? Да он их разнесет в клочья! Всех в клочья, но этот тип больше не уйдет!

Мужчина забежал за дом и исчез. Зыков бросился за ним, и тут же перед ним вырос мужчина, наставивший на него пистолет. Неизвестный не успел ничего приказать, он даже рта не раскрыл, как Зыков метнулся в сторону и одновременно с этим выстрелил. Противник упал на бок, зажимая бедро у самого паха. Зыков бросился в другую сторону и, почти не целясь, выстрелил в раненого еще раз, чтобы не оставлять боеспособного противника за спиной. Пуля угодила тому в грудь, и мужчина распростерся без движения на сухой траве.

Движение в окне спереди и слева Алексей уловил боковым зрением и сразу пригнулся, бросившись в сторону. Два выстрела не достигли цели, а оперативник был уже в мертвой зоне. Алексей не успел даже подумать, сработали рефлексы пехотного командира с передовой. Он подхватил с земли небольшой продолговатый камень размером с кулак и привычно гаркнул, как кричат своим товарищам во время штурма вражеских позиций:

— Граната!

В доме на этот крик отреагировали правильно. По крайней мере, он их испугал, сколько их там ни было. А Зыков, подскочив и поставив ногу на фундамент, сунул руку в окно и, не целясь, веером выпустил пять пуль в комнату. Он сразу бросился бежать дальше, огибая дом. На ходу лейтенант выбросил пустую обойму из пистолета и достал из кармана новую. Но вставить ее в оружие он не успел. Еще один мужчина коренастого телосложения выскочил навстречу. В руках у него был немецкий автомат. Видимо, он не ждал нападения с этой стороны, а предполагал атаку на их убежище со стороны кустарника. И когда неизвестный в форме советского офицера вдруг появился слева от него, он круто развернулся. Но Алексей не дал ему возможности выстрелить. Он на бегу развернулся, ввинчиваясь между стволом автомата и телом противника. Удар, который Алексей должен был нанести рукояткой пустого пистолета противнику в висок, просвистел мимо. Диверсант в последний момент успел чуть пригнуться, и рука прошла мимо. Зато сам диверсант, все еще не выпуская автомата из рук, попытался ударить Зыкова ногой в живот. Алексей увидел это движение в самом начале и, выронив пустой пистолет, перехватил ногу противника и рванул ее вверх.

Мужичина опрокинулся, роняя автомат. Ударившись спиной о землю, он сморщился, видимо, под спину ему попал камень, но тут же, собравшись с силами, диверсант двумя ногами ударил вперед, целясь в колени оперативника. Зыков увернулся, но потерял равновесие и упал. Они покатились по траве, пытаясь пальцами добраться до горла друг друга. Алексей вовремя вспомнил о своей финке, после третьего поворота, когда сильный противник все же добрался до его горла, он правой рукой выдернул финку из ножен и подставил к животу диверсанта. Лезвие вошло с хрустом, мужчина вскрикнул, и его пальцы ослабли. Зыков лбом ударил его в переносицу, выдернул нож и нанес еще один удар, теперь уже в горло.

Вскочив на колени, Зыков стал озираться по сторонам, не обращая внимания на смертельно раненого человека, который хрипел и изо рта и горла которого хлестала, булькая, кровь. Найдя пистолет, он быстро вставил новую обойму в рукоятку и сунул его в карман. Потом он подобрал автомат своего противника. Привычным движением отсоединил магазин, проверил, есть ли патроны, и снова вставил его в оружие.

«Пиджак», где «пиджак»? Он не мог убежать далеко. Некуда здесь бежать. Дальше только горы, на которые можно без снаряжения подняться метров на десять, а потом или упасть назад, или спускаться добровольно. «В доме он прячется, надеется, что меня убили, — мелькнула у Алексея мысль. — Раз бежал сюда, раз здесь охрана, которая на меня напала, значит, тут у них какая-то база. Сколько же их? Мы же одну банду уже перебили».

Алексей осторожно обошел дом и увидел входную дверь. Три каменные ступени и наполовину открытая дверь. Стараясь наступать неслышно, Алексей поднялся по ступеням, подошел к двери, еще раз огляделся вокруг, убеждаясь, что прятаться врагам здесь больше негде, и шагнул вперед. Ударив в дверь ногой так, что она резко распахнулась, он сунул ствол автомата внутрь, дал короткую очередь и забежал сам. Что-то вроде прихожей, а дальше еще одна дверь и тоже открыта. И снова удар ногой, снова ствол внутрь и, не глядя, автоматная очередь.

Автомат замер в руках Алексея. Значит, магазин пуст. Он рванул из кармана пистолет и ворвался в комнату. Мужчина в черном пиджаке стоял, вжавшись в стену в дальнем углу, и таращился на старшего лейтенанта безумными глазами. Пистолет он держал в руке, но оружие будто плясало в его ладони. Злой до состояния бешенства, Зыков выпятил челюсть и рявкнул на весь дом:

— Бросай оружие!

И следом четырежды выстрелил в стену у самой головы мужчины. На голову диверсанту посыпались щепки, полетела пыль, в воздухе и в ушах стоял гул выстрелов, в ноздри лез кислый запах сгоревшего пороха. Мужчина выпустил из руки пистолет и, зажав голову руками, опустился на колени. Его трясло так, как будто он был болен болотной лихорадкой. Зыков подошел, сунул мужчине под нос ствол пистолета и заставил подняться.

— Еще кто есть в доме? Сколько человек?

— Трое… — прошептал пленник! — Трое было всего. Вы… всех убили.

— Ты следующий! — снова рявкнул Зыков, но теперь прямо в лицо мужчине.

— Нет! — застонал тот, закрывая лицо руками. — Только не убивайте меня, не убивайте.

— Нет? — переспросил Зыков, обходя комнату и выглядывая в окно. — Что это за место, почему оно охраняется?

— Это я его нашел, для себя. Этим людям я заплатил, чтобы охраняли. Они ничего не знали, думали, что я с этими. Никто больше про это место не знает.

— Так, все интереснее и интереснее. — Зыков обернулся к мужчине, пинком отшвырнул к стене его пистолет, отметив, что он его даже с предохранителя не снял. Стволом пистолета поднял руки мужчины в стороны и обыскал его. Ничего, кроме пачки советских денег, сигарет со спичками и паспорта, он не нашел. — Лыков Петр Федорович? Это настоящее имя?

— Нет, это все поддельное, нам все сделали, когда отправляли сюда. Я не виноват, я исполнитель, но я ничего не делал и никого не убивал. Меня послали, потому что я понимаю в иконах, я разбираюсь немного.

— Ну-ка, по порядку! Кто и когда вас сюда забросил?

— Нас не забросили, нас просто привезли сюда, когда стало ясно, что Красная армия готовит наступление и возьмет город. Тут еще немцы были, когда нас под разными документами привезли и спрятали в подвалах, в пещерах. Мы потом выбирались и по одному, по двое собирались вместе. Раскрывали тайники с оружием, с документами, с одеждой.

— Сколько всего вас здесь человек?

— Я не знаю, меня не посвящали. Я знал только своего шефа и двенадцать человек боевой группы, которые должны были участвовать в силовых акциях, если возникнет необходимость.

— Цель?

— Я не знаю настоящей цели. Ее знает кто-то из главных. Но я не знаю даже этого. Моя задача была найти иконы и определить их ценность. Я только подозреваю, поймите, я не знаю точно, я просто подозреваю, что есть главная цель, а иконы — это только… не главное. Мне кажется, их хотели бросить. Они нужны были для отвода глаз, чтобы обмануть вас, отвлечь от настоящей цели. А я задумал украсть их и сбежать. Они бы не нашли меня на освобожденной территории.

— Зачем были нужны снайперы?

— Снайперы? — Лыков уставился на Алексея, не понимая, о чем тот говорит. — Я не знаю про снайперов. Нет, была винтовка с оптическим прицелом, когда стреляли в монаха. Но я не знал, что были еще снайперы. Что они вообще были. У нас каждый знал только маленькую часть всей операции, только свою часть. Меня использовали как связного, у меня надежные документы, но кого и с кем я связывал, я не знаю.

— Немец правда погиб в той машине?

— Какой немец? Простите?

— Клаус Фромм! Мужчина в черном пальто и черной шляпе, который уехал на черной эмке, когда вы запрыгнули в кузов грузовика. Позже мы нашли эту машину сгоревшей, и в ней обгоревшее тело, приблизительно так же одетое.

— А! Нет, там было тело другого человека. Но это не немец… у нас не было немцев, а этот, как вы его назвали…Клаус? Мы его знали как Николая Николаевича. Он жив, а где находится, я не знаю.

— Так значит! — пробормотал Зыков, вдруг почувствовав, как он за сегодня устал. — Ладно. Где иконы?

— Здесь, — кивнул мужчина на большой облезлый сундук у стены.

— Доставай, но только осторожнее. Они правда имеют большую ценность?

— Да, правда, — в голосе мужчины прозвучала тоска. — Шесть икон. Четыре из них десятого века.

Он подошел к сундуку, поднял крышку и стал осторожно вынимать из него иконы, тщательно завернутые в какие-то холсты, полотенца. Он вынимал и осторожно складывал на полу, а Алексей стоял у окна, посматривая на улицу. Не хватало еще, чтобы его застигли тут врасплох другие любители старины. Что-то не верится, что этот Лыков так легко обманул своих хозяев. А может, они этого и хотели. Пока мы им занимаемся, гоняемся за ним и иконами, они делают главное дело и смываются безнаказанными. Может, ему разрешили обмануть, заставили так думать, а он и рад-радешенек.

Алексей подходил к своей квартире в надежде умыться, сбросить сапоги и провалиться в глубокий сон. Ночь была безлунной, пасмурной, еще вечером поднялся ветер. Лейтенант поднял воротник куртки и засунул руки поглубже в карманы. Поспать удастся часа четыре, но и этого сейчас хватит, когда еле держишься на ногах. Иконы найдены, и смерть старого монаха была не напрасной. Примерно понятно, что у старшего этой группы, с неясной пока главной целью, осталось всего три или четыре человека. Вся группа почти уничтожена.

Где-то впереди в темноте негромко охнула женщина, и Зыков сразу остановился и достал пистолет. Темные улицы в такую ночь таят в себе любые опасности. В такие ночи только убийцам и диверсантам ходить. Если ты, конечно, не веришь еще в какую-нибудь нечисть. Плавно, без щелчка отведя собачку затвора назад, Зыков двинулся вдоль стены дома на звук. Через несколько метров в свете керосиновой лампы, стоявшей на подоконнике квартиры первого этажа, он увидел сидевшую на лавке женщину, которая потирала ногу в районе колена. Присмотревшись, Алексей похолодел. Это была Нина Серегина. А ведь она сейчас должна была находиться в горах возле пещеры вместе с Игорем и наблюдать. Неужели что-то случилось? Беда?

— Нина? — окликнул он женщину и удивился, с какой скоростью женщина выхватила пистолет и навела его в темноте на неизвестного. — Тихо, тихо! Это я, Алексей!

— Слава богу. Я уж думала, что не дождусь вас. Или еще хуже, что с вами что-то случилось, а я не знаю даже, к кому еще обратиться.

— Пойдемте ко мне, — предложил Зыков. — Я слышал ваш голос, вы вскрикнули? Ушиблись, ногу подвернули?

— Да, в темноте коленкой о лавку ударилась. Аж искры из глаз. Да не переживайте, у женщин все как у кошек заживает. Не это главное, главное, что мы видели и слышали. Они что-то носят в грот там, в скале. Я думала, что в темноте не дойду, дорогу не найду, но Игорь настоял, чтобы я ушла к вам, а он остался наблюдать.

— Пойдемте, — Алексей подал Нине руку, и она поднялась с лавки.

Придерживая ее за локоть, он подвел женщину к двери, ведущей в подъезд. Открыл дверь, и тут же услышал шум мотора. Он оглянулся и увидел, как из-за угла вылетела легковая машина и свернула к этому дому, к этому подъезду. Фары на миг ослепили его, и тут же раздались один за другим два выстрела. Каким-то шестым чувством Алексей ощутил опасность. Дело было даже не в фарах. Эта машина вполне могла оказаться машиной отдела Бойко, и он мог послать за Зыковым своего сотрудника. И, прежде чем прозвучали выстрелы, лейтенант толкнул женщину внутрь подъезда и захлопнул за собой дверь. Он слышал, как пули пробили древесину двери, как откололись щепки, он успел даже увидеть две пулевых пробоины в двери. Через них пробивался свет фар машины снаружи.

Алексей, лежа на полу, разрядил обойму пистолета в дверь, рассчитывая, что пуля заденет кого-то из нападавших, повредит их машину. Да и просто заставит их помедлить с нападением. На ходу меняя обойму, он подтолкнул Нину к лестнице и зашептал на ухо:

— По лестнице вниз, там бывшая дворницкая! Там не закрыто, там просто грязный подвал и всякий хлам. И выход на улицу, о котором эти люди вряд ли знают. Беги!

Нина вскочила и, придерживаясь за перила и прихрамывая, бросилась вниз по ступеням. Зыков поспешил за ней. Потом обогнал, помог открыть дверь и снова закрыл ее за собой. Он слышал, как снаружи у подъезда снова стреляли, потом, кажется, все же кто-то рискнул открыть дверь подъезда. «Интересно, что они будут делать, когда поймут, что нас там нет? А сколько их? А знают ли они, где я живу, в какой квартире? Лучше бы знали, тогда они потеряют время, пытаясь найти меня там и убить». На ощупь Алексей пробрался через помещение бывшей дворницкой и подошел к двери полуподвала. Хорошо, что он как-то днем, еще в светлое время, прошел здесь на всякий случай. Теперь это все пригодилось. Шесть ступенек вверх, и он приложил ухо к двери, потом медленно открыл ее наружу и высунул голову. Нина шла следом, старясь не стонать от боли в ушибленной ноге. Все, они оказались в приямке полуподвальной двери. Теперь нужно подняться наверх и добежать до ближайших развалин. Как долго эти люди намерены рисковать, ведь стрельба ночью слышна в городе далеко? Сюда все патрули сейчас сбегутся.

— Хальт, здесь они! — раздался крик, и тут же не очень яркий луч фонарика ударил в глаза.

«Ловушка! — промелькнула в голове Алексея мысль. Если остаться на месте, то ловушка. Если они захотели меня убить или убить Нину, то бандитам ничего не стоит бросить сюда гранату. Да хоть пять гранат. Чего им церемониться, им приказ выполнить и скрыться». Эти мысли пронеслись в голове за долю секунды, и решение Алексей принял за это же время. Он вырвал из руки Нины ее пистолет и крикнул: «Я стреляю, а вы бегите в развалины!»

Каким чудом Алексей успел выстрелить первым, неизвестно. Скорее всего, его противники вообще не думали, что кто-то будет стрелять, они, возможно, рассчитывали, что эти двое опять спрячутся в подвале. Но Зыков, подтолкнув Нину к лестнице, вскинул оба пистолета и разрядил одновременно две обоймы в сторону врагов. Упал и разлетелся вдребезги фонарик, кто-то закричал. Алексей прыгнул и боком выкатился из полуподвального помещения. Он успел вставить в свой пистолет новую обойму, когда в ответ со стороны бандитов прозвучали выстрелы Две пули ударились в камни двора прямо перед его лицом, одна, кажется, прорвала рукав. Задела руку или нет, Зыков не понял, он вскочил и побежал за Ниной, на ходу опустошая еще одну обойму.

Все, остались только две, напомнил он сам себе и упал возле развалин. Несколько выстрелов бандиты сделали в темноту, но пули прошли далеко. Когда Алексей по битому кирпичу и различному мусору забирался за остатки стен, бандиты сделали еще несколько выстрелов. Одна из пуль прошла так близко от щеки лейтенанта, что он почувствовал, как лицо обдуло горячим ветерком. Он опустился на корточки за кирпичной стеной и весь обратился в слух. «Тишина, снаружи тишина. Звука автомобильного мотора не слышно? Уехали, бросили машину или я ее повредил, когда стрелял через дверь? Неважно. Главное, сейчас не пропустить звука шагов. Если они захотят подобраться сюда незаметно, им это вряд ли удастся, но новая перестрелка, когда стрелять будут несколько человек, да по вспышкам моих выстрелов обнаружат. Тогда мне конец. Было бы хоть патронов побольше, а с двумя обоймами мне это на тридцать секунд боя в таких условиях. Есть еще пистолет Нины, но где сама Нина? Патроны к этой игрушке у нее».

Выстрелов больше не было. Алексей сидел не шевелясь около тридцати минут, вслушиваясь и вслушиваясь в ночную тишину. Потом раздались звуки автомобильных моторов. Сразу с трех сторон. И топот ног и голоса, выкрикивающие команды. Свои! Лучи света автомобильных фар лизнули стены развалин, и тогда Алексей увидел Нину. Она сидела напротив него всего в пяти шагах и держала в руке половинку кирпича. И держала так, что готова была бросить его, ударить им. А ведь она слышала его шаги, его дыхание. Могли у нее нервы не выдержать? Могли. Могла она его в темноте со страху огреть этим кирпичом? Запросто! Потом луч света скользнул и замер на лице Зыкова. И тогда женщина бросила кирпич, а потом спохватилась и зажала рот рукой.

— О господи! Я же в вас чуть не бросила. Я чуть не умерла от страха, не зная, кто сидит напротив и молчит. Как притаился!

— У вас железные нервы, Нина, — улыбнулся лейтенант. — Вы не представляете, как я рад этому обстоятельству!

А потом с улицы стали звать Зыкова, и он узнал голос Бойко. Выбравшись наружу и помогая выбраться Нине, Алексей спустился на улицу и увидел в свете автомобильных фар три тела. Он и Нина стояли сбоку от дома, и им было видно, что у машины, стоявшей недалеко от подъезда, лежат два тела, и одно — недалеко от входа в дворницкую. Бойко с фонариком в руке стоял над крайним телом. Повернувшись к Алексею, он осветил его, потом опустил фонарик.

— Кто из вас двоих в рубашке родился? — спросил капитан.

— Просто повезло, что они подъехали, когда мы вошли в подъезд, им закрытая дверь помешала прицельно стрелять, а мне было все равно.

— Ну да, видел я ту дверь, — кивнул Бойко. — Мне показалось, что в нее из пулемета стреляли. Как вы выскочили и до развалин умудрились добежать?

— Они про дворницкую не знали, а я знал. И даже проверил ее недавно, — ответил Зыков и, подойдя вплотную к Бойко, сказал уже тише: — Есть грот, за ним сейчас наблюдают. Туда что-то носят и прячут. Мне кажется, что произошло нечто, чего мы не знаем. И эти ребята готовятся уходить, выполнив свою задачу.

Алексей коротко рассказал про учителя, про свою идею с карстовыми пещерами и как его идея оправдалась. Бойко слушал и молчал.

— Значит, говоришь, раньше не носили, а теперь носят? Прячут что-то. Ты уверен, что это единственное место, что знаешь к нему все пути подхода и отхода? А может, они бактериологическое иди химическое оружие там прячут?

— Ну, ты придумал, — тихо засмеялся Зыков. — Они не принесли, они что-то хотят вывезти отсюда. А вот что, если икон мы их лишили.

— Ну-ка, пошли в машину, покажешь на карте.

При свете фонарика они втроем рассматривали карту. Нина показала, как она шла туда и как сегодня возвращалась назад. Получался карстовый район, и немаленький. Особенно если учесть, что по пещерам, связанным между собой, можно вообще уйти незаметно и далеко. Лыков или не знал, или соврал, что у старшего группы остались бойцы. Сегодняшняя попытка покушения на Зыкова показала, что силы еще есть. Хотя, может, это последние силы. Ночью в горы никто не пойдет. На рассвете можно перекрыть весь район. Но им не успеть собрать подразделения, не успеть поставить задачу и не успеть за остаток ночи выдвинуться, сориентироваться на местности. Может быть путаница и, не дай бог, кто-то примет своих за бандитов.

— Вот что, Василий! — решительно сказал Зыков. — Бери сутки на все дела, собирай подразделения, а завтра на рассвете выводи оцепление и утраивай «карусель» вокруг карстового района.

— А если завтра они уйдут? — с сомнением предположил Бойко. — Возьмут то, зачем пришли, и уйдут? А если это наши оперативные карты, схемы, мало ли что может вскрыться.

— А вот чтобы этого не произошло, я отправляюсь туда сейчас же. К рассвету буду на месте. А дальше будем действовать по обстоятельствам.

— Я с тобой, — вдруг сказала Нина, впервые назвав Зыкова на «ты».

— Ну-ну, — запротестовал Бойко. — Только этого не хватало. Давайте-ка вы, гражданка Серегина…

— А если снова придется идти за помощью, а если снова придется важные сведения нести. А я все уже знаю, я этот путь ночью прошла! Вам этого мало, для вас это не доказательство, что я могу серьезно помочь вам?

Вместо ответа Зыков достал из кармана пистолет и протянул его Нине.

Нина уснула. Зыков осторожно поправил брезент, которым она была накрыта, и подумал, что вот и пригодилась волшебная теплая и легкая безрукавка альпиниста Горячева. Ноги гудели, но сейчас было не до этого. Игорь, сидевший рядом с биноклем, тихо рассказывал:

— Они принесли три полных солдатских вещмешка. Судя по тому, как несли, как снимали, они были тяжелыми. Если бы это было на фронте, я бы сказал, что боец готовится к длительному переходу или рейду в тыл противника. Или предполагается атака с развитием наступления вглубь обороны противника. Тогда у солдата в вещмешке был бы комплект боезапаса, сухой паек на три дня, смена портянок, два комплекта индивидуальных пакетов. Ну, все как обычно.

— А теперь представь, что мы не на фронте, не на передовой, а в глубоком тылу, а цель у этих людей примерно такая же. И состав содержимого примерно такой же. О чем это может говорить?

— О том, что они готовятся уходить и берут с собой запас еды, патронов и гранат побольше на случай боестолкновения? Ты на это намекаешь?

— На это. Они в тылу, их самолет или катер на берегу не ждет. Они пешком будут уходить до какого-то места, а потом, когда мы здесь потеряем их след, пересядут на поезд, например. На товарняке знаешь как далеко можно уехать! Хоть до Урала. А вот беда в том, что наши подразделения смогут развернуться вокруг этого района только к завтрашнему утру.

— Наши действия, командир?

— Ты охраняешь и защищаешь Нину. Она и так натерпелась и много чего потеряла. Пусть отдыхает, пусть домой попадет и в госпитале пользу приносит людям. Дочка у нее в Саратове у бабушки. А там, — Зыков кивнул на замаскированный грот, — ты мне ничем не поможешь. наоборот, только мешать будешь. Если что пойдет не так, они на оцепление нарвутся. А если наши не успеют оцепить район, значит, их другие возьмут по горячим следам.

— Ты забыл, что я фронтовик, — хмуро возразил Игорь.

— Не забыл, а помню, — зашипел на него Алексей. — Поэтому я тебе и доверяю Нину. Ты сможешь ее защитить, спасти, если что будет не так. Потому что ты фронтовик!

Они замолчали, наблюдая за окрестностями. Зыков смотрел вниз на склоны, не появится ли там человек, а Игорь почти не отрывал от глаз бинокль и рассматривал скалы, особенно вход в грот, который был так основательно замаскирован. Постепенно посветлело небо на востоке. Тучи рассеялись, и поздние утренние звезды успели покрасоваться над горами. Солнце поднималось над Большим Кавказским хребтом долго. На той стороне, на берегах Каспия было уже солнечно и тепло, а здесь еще царил предутренний влажный и зябкий полумрак. И вот неожиданно, как вспышка, как всплеск, засветилось, заиграло лучами в феерическом ареоле и поползло, поползло через горы на небо ярким шаром расплавленного золота солнце.

— Идут, — толкнул Зыков учителя.

Игорь опомнился. Залюбовался восходом и забыл, что надо наблюдать. Да, солдат из меня выветривается, а вот учитель уже, кажется, заполнил все мое естество. Проворонил врага! Он повернулся с биноклем в ту сторону, куда указал лейтенант. Снизу по склону поднимались четверо. Двое опять несли полные вещмешки. В середине процессии Зыков увидел Фромма. Тот был в своем неизменном черном пальто и в шляпе. Только, кажется, шляпа у него другая. Значит, там, у машины, он не пожалел своей шляпы, а теперь достал новую? И что, без шляпы вообще никак нельзя?

— Этот, в шляпе, вчера был? — спросил Зыков.

— Нет, не было. Вон тот коренастый с кривоватыми ногами был. Первый, который с мешком идет в солдатской пилотке, тот тоже был.

— Получается, что это все его войско? — хмыкнул Зыков. — Не густо. А мы ведь почти всех перебили! Значит, так, Игорь, слушай и запоминай. Ты здесь с Ниной. Они войдут в грот, и я подбираюсь ближе, чтобы побольше увидеть. Если я на них нападу или они на меня, твоя задача спасти Нину, а потом рассказать, что и как тут было. Запомни, не ввязываться! Если убьют и тебя, то вообще никто ничего не узнает. Кто и куда ушел, не узнают. Ты понимаешь, что в этой ситуации не геройствовать надо, а с умом распорядиться ситуацией?

— Понимаю, — хмуро отозвался учитель.

— Все, замерли, и больше ни слова. Как только они снимут маскировку и войдут туда, я выдвигаюсь. Удачи тебе, учитель!

Алексей отложил бинокль, когда увидел, что четверка скрылась в гроте. Подхватив автомат и не сводя глаз с пещеры, он стал пробираться между камнями ближе к цели. Игорь, прикусив от волнения губу, стал смотреть, иногда прикладывая к глазам бинокль. Чем там занимались эти люди, он не видел. Зато он хорошо видел, как Зыков подходил все ближе и ближе. Потом лейтенант замер.

Алексей смотрел на грот, и его подмывало подойти ближе и заглянуть в него. Он устал бороться с этим желанием и, возможно, рискнул бы, но тут из грота вышли трое с вещмешками за плечами и быстро пошли на северо-запад между камнями. Вторым в середине цепочки шел человек в черном длинном пальто и шляпе. Четвертого не было. Что за чертовщина? Алексей не выдержал и побежал к гроту.

Он все же заглянул внутрь, и в утренних лучах солнца увидел человека, лежавшего на земле лицом вниз с нелепо подогнутой рукой. Ну, теперь ясно. Один лишний. Убрали свидетеля или чем-то делиться не захотели. Ну и черт с вами, махнул Зыков рукой. Троих легче брать, чем четверых. Алексей догнал их примерно через полкилометра. Последний обернулся, увидел лейтенанта и сразу, не раздумывая, дал автоматную очередь. Алексей в прыжке тоже дал короткую очередь, а упав между камнями, перекатился и пополз влево.

Он высунулся там, где появления его головы никто не ожидал. Его вообще никто не ждал. Трое спешили, почти убегали. И Зыков бросился в погоню с криками: «Стой, стрелять буду»! В ответ снова автоматная очередь. И тогда Алексей, старательно прицелившись, дал очередь по ногам того, кто шел первым. Он был самым открытым из всей троицы. Человек упал, попытался встать и снова упал. А двое развернулись и стали поливать очередями камни, за которыми спрятался Зыков. Он высунулся, дал очередь и бросился вправо, туда, где большие камни защитят его, даже дадут возможность бежать в полный рост.

Он бежал и слышал какие-то крики. Диверсанты его не слышали и не видели. В кого они стреляют? Оцепление? Нет, рано еще, и оно будет дальше, но не сейчас. И тут до Алексея дошло, что он не видит в руках этих троих длинного свертка, обвязанного бечевкой. Ну, не важно. Он снова выскочил, готовясь стрелять, и увидел тело человека в длинном пальто и без шляпы. Шляпу катил ветер, а голова человека была в крови. И это была голова не Клауса Фромма. Это молодой человек, чернявый. Посмотрев вперед, Зыков увидел, как, прыгая с камня на камень, убегает человек. Один. Подняв автомат, Алексей выстрелил, и человек упал.

Прежде чем бежать дальше, лейтенант все же перевернул тело. Нет, не Фромм, просто в его пальто. Значит, сам Фромм лежит сейчас в гроте с нелепо вывернутой рукой. Ни черта он не лежит. Он специально одел этого человека в свое пальто и шляпу. Он заставил нас всех привыкнуть, что именно он так ходит — в пальто и шляпе. А он уже давно бежит в другую сторону. И с тем свертком. Ах, черт!

Возвращаться было поздно, надо закончить с этой троицей. Один убит. Зыков пошел по камням, глядя по сторонам. Раненого с перебитыми ногами он нашел через пять минут. Диверсант стонал и пытался разорвать зубами индивидуальный пакет. Увидев Зыкова, он потянулся за автоматом, но лейтенант, подбежав, пнул оружие так, что оно отлетело за камни. Присев, Алексей помог разорвать пакет, бросил его диверсанту и побежал дальше. А второй тоже не убежит. Стреножил он его так, что теперь на себе тащить придется. Третий, где третий?

Третий лежал далеко внизу. Он пролетел метров двадцать, ударился о выступ скалы и еще летел метров десять до камней под стеной. «Если я в него и не попал, то он все равно разбился насмерть, — мелькнула у Зыкова мысль. — Ладно, хоть одного тащить, а не двух». И Алексей поспешил перевязать раненого. Пока тот потерял не очень много крови, тащить его будет легче.

Игорь слышал стрельбу и не понимал, что происходит. Наверное, Зыков преследует диверсантов. Глупо и обидно сидеть вот так без дела, когда там Алексея могут убить. Нина проснулась и схватила учителя за руку. Он вкратце объяснил ей, что происходит, и снова замолчал, прислушиваясь к коротким очередям. Пока стреляют, значит, кто-то жив. А вот когда перестанут стрелять, будет совсем не ясно, кто победил. И тут Нина схватила Игоря за руку и очень тихо, почти в самое ухо, обжигая дыханием, прошептала: «Смотри!» Но теперь Игорь и сам увидел немолодого человека, который нес на ремне продолговатый сверток. Он шел и периодически оглядывался на звуки стрельбы. И шел он как раз к тому месту, где сидели за камнями Игорь и Нина. «А ведь Зыков молодец, — подумал вдруг с улыбкой учитель. — Ах, какой же он молодец, молодчина просто. Я про него на уроках ребятам буду во время классного часа рассказывать». Протянув Нине ее пистолет, Игорь прижал палец к губам и пополз в сторону за камни. Нина кивнула и взвела курок.

Когда мужчина пересек последнюю груду камней и спрыгнул на траву, перед ним откуда ни возьмись появилась молодая женщина в брезентовой куртке и резиновых сапожках. Она держала двумя руками пистолет и целилась в него.

— Руки вверх! Я сказала — руки вверх!

— Дамочка, вы с ума сошли, — улыбнулся профессор. — Вы что? Нельзя так с оружием обращаться. Вы вообще где его нашли?

Он говорил, повернувшись чуть боком к женщине, чтобы она не видела, как его рука скользнет за ремень сзади. Но когда он выхватил пистолет, чья-то сильная рука сжала его кисть и вывернула ее, выбивая оружие.

— Вам же сказали, папаша, — произнес мужской незнакомый голос, — руки надо поднять!

В ухо уперся холодный ствол его же пистолета. Руки профессора стали подниматься.

В кабинете территориального отдела НКВД, кроме Зыкова и Бойко, сидел заместитель начальника управления Смерш армии и седовласый мужчина в очках с круглыми стеклами, которые он старательно и почти ежеминутно протирал мягкой тряпочкой. Допрос вести пришлось здесь, потому что штаб 255-й бригады вместе с подразделениями отправился к новому месту назначения.

— Так как вас зовут на самом деле, Клаус Фромм? — спросил Зыков. — И где настоящий профессор из свердловского краеведческого музея?

Арестованный отвернулся и демонстративно стал смотреть в окно. Подполковник раскрыл на столе картонную папку и стал вынимать из нее лист за листом какие-то бумаги.

— Не хотите отвечать. Ничего, пока можете и помолчать, но потом отвечать все же придется. Много за что отвечать, господин Фогель, штандартенфюрер Фогель. Не так ли? Один из главных идеологов Аненербе, доктор истории, доктор филологии Берлинского университета. А ведь вы могли бы сделать великолепную карьеру ученого и заслужить признание научного мира. А вы занялись кровавыми розысками никому не нужных раритетов.

— Вам не понять этого, — гордо вскинув голову, ответил немец. — Это Бальмунг — меч Зигфрида, это величайшая реликвия нации. Бальмунг был выкован Велундом для Одина, сломан и перекован Регином. Этим мечом Зигфрид поразил дракона, искупался в его крови и стал неуязвимым. Этот меч, как символ духа Германии, укрепит дух его народа, и тогда никто не свете не сможет сломить великий рейх. Он был утерян еще во времена Крестовых походов. Но мы проследили путь священного меча и нашли его.

— Насколько я помню, в ваших сказаниях так же указывается… — Мужчина, протиравший круглые очки, водрузил их на нос и продолжил: — Насколько я помню «Песнь о Нибелунгах», а также вагнеровский цикл «Нотунг», если не ошибаюсь, то Зигфрид был уязвим. Он не заметил лист дерева, прилепившийся к нему под лопаткой. Единственное место, где его тела не коснулась кровь дракона. Туда его впоследствии и поразили. Не так ли? Так вот, господин Фогель, ваша фанатическая вера и в фюрера, и в ваши сказания, и в ваше особенное право править миром — это и есть ваша уязвимая точка, ваша ахиллесова пята. Не находите повторения между древними эллинскими сказаниями и германскими. Вы повторяете чужие песни и чужие ошибки.

— Вы можете насмехаться над безоружным, — снова гордо сказал немец.

— А вы даже не подозреваете, насколько вы сейчас смешны, — рассмеялся русский профессор. — Этому мечу, который вам подсунули в Турции как древнюю реликвию, всего-то сто двадцать лет. Удивлены? Не верите? А вы посмотрите вот на это клеймо под перекрестием, а потом посмотрите на эти вот клейма более поздних мечей. Я занимаюсь историей кузнечного дела в Причерноморье уже сорок лет. Меч выкован мастером Вахтангом Мелидзе по заказу одного коллекционера из Тифлиса. Тот продал свою коллекцию в Иран в 1885 году, а там она разошлась по разным рукам и так никогда и не была собрана снова.

— Этого не может быть, — прошептал Фогель, беря из рук профессора увеличительное стекло и склоняясь то над альбомом по истории оружия, то над рукоятью меча.

— А вообще-то этот меч носит еще одно название — Проклятый меч. Говорят, что восемь из одиннадцати его хозяев умерли насильственной смертью. Так что символично, что и вам он не принес ни счастья, ни пользы, господин Фогель. А только один позор. Уведите его!

  Nicht schießen! Nicht schießen! (нем.) — Не стрелять! Не стрелять!