Рим, 2017 год

Вечный Город, он же «город на семи холмах», он же просто Рим. Древний, напоминающий о минувших не то что веках, тысячелетиях, которым он был свидетелем. Некоторые строения, пусть и сохранившиеся в… различной степени, многое могли бы порассказать, будь у камней способность говорить. Или если бы мы, люди, понимали шелест ветра, рассекаемого этими самыми камнями. Кровь и жизнь, смерть и рождение, доблесть и предательство. Всё это было в Риме… всё в той или иной степени и осталось, пусть даже вырядившись в современные одежды.

Рим любит проливаемую кровь. Плевать, что сейчас гладиаторы не сражаются на арене Колизея, ведь происходят иные схватки. Да, они скрыты от большинства людей, но суть от этого не меняется.

Мир – спираль, каждый виток которой лишь в деталях отличается от предыдущего. Я с этим точно спорить не стану. Иначе почему меня столь часто заносит в этот самый «город на семи холмах», Римом именуемый? Однозначно не из-за любви к его красотам. Мне по душе Толедо, Флоренция, родной с детства Санкт-Петербург. А тут… Рим красив, но это давящая на душу красота, слишком искусственная, нарочитая. Не моё и всё тут. Вместе с тем я здесь… уже в который раз. Дела рабочие, но довольно специфического рода.

Стук в дверь номера. Вроде как правильный стук, но бережёного бог бережёт, а не бережёного конвой стережёт. Подхожу к двери так, чтобы не оказаться на траектории возможных пуль, которые могут выпустить прямо сквозь хиленькое дверное полотно. И оказываюсь сбоку от двери. Не с той стороны, как многие любят и как показывают в разного рода боевиках. Простенькая уловка, но пару раз уже выручала. Щелчок открывающегося замка…

– Это я, - проскальзывает в номер Мирон, мой помощник, можно даже сказать ассистент, ничуть не удивляющийся принимаемым мерам предосторожности. Он и сам такой. – Всё по плану идёт. Алиса уже внизу, следит за собирающимися в главном зале гостями.

– Объект?

– Первая стадия прошла успешно. Видел я этого юного шлюха, шёл весь такой враскорячку. Педрилы, которых в жопу драли, всегда такими после «актов любви» выползают.

– Хорошо. Получается, первый компонент уже в арабской тушке. Значит, осталось лишь убедиться, что и вторая составляющая там же оказалась. Вот тогда Акбар-Хусейн ибн Сауд гарантированно перестанет отравлять мир своим присутствием.

– А то ж! – хмыкнул Мрон, - обрушиваясь в жалобно заскрипевшее под его весом кресло. - Только странно, что нам его вообще заказали. Янкесы же с саудитами всегда вась-вась.

– Заигрался принц со своей поддержкой Исламского Халифата. Слишком много, слишком напоказ, всего получилось слишком. А нынешний президент, хоть и не фунт изюма, но всё более пристойная личность, чем тот придурковатый лопоухий выходец из гетто.

Тут мой помощник нахмурился, прикуривая сигарету. Явно что-то обдумывал. Обдумав же, поспешил поделиться мыслью:

– Так ты что, Кардинал, думаешь, что нас эти, из больших государственных кабинетов, наняли? От частного же лица заказ шёл, специально проверяли. Конкуренты по нефтянке.

– Так-то оно так, но нутро подсказывает, что без санкции с самого верха этот бизнесмен не стал бы рисковать и валить столь публичную и связанную с сильными мира сего фигуру. Трусоват он, этот Джордж Фергюссон. Зато если дяди из АНБ или там ЦРУ пришли и вежливо предложили решить ОБЩИЕ проблемы… тогда дело совсем другое.

– И давно ты это подозреваешь?

– Давненько, - подтвердил я, после чего добавил. – Мирон, ты что, всерьёз беспокоишься из за цэ-эр-ушников или им подобных? За нами вот уже лет восемь на международном уровне гоняются чуть ли не все значимые игроки мира спецслужб. А толку чуть. Если из-за каждой возможной связи клиента с силовыми структурами заказ отменять, жить куда скучнее станет.

– Тоже верно, - согласился ассистент, по неизменной своей привычке стряхивая пепел прямо на пол, поиском пепельницы не озаботившись. - Но тут ты сам себе сложности с самого начала создал. Цели только те, кто лично тебе глубоко отвратителен.

– Вспомни старика Конфуция, Мирон!

– Ну, был такой старый китаец, про философию и жизненный путь буровил.

– Хватит прибедняться. Любишь косить под неграмотного сидельца, так и развлекайся на здоровье. Только я то знаю, что у тебя филологический факультет за плечами и только чудом не защищённая диссертация. Да и то по причине того, что ты аккурат перед защитой вдумчиво и качественно набил морду сыночку одного из членов совета.

– Карта так легла, Кардинал. Этот урод коксом прямо в универе торговал, гнида. Застал, прямо когда тот пытался впарить отраву одной из моих подружек. И уговаривал, с-сука, что это нормально, что все нюхают. Вот и снюхал… из глубины зассаного толчка.

Оправдывающийся матёрый живорез, привыкший укладывать трупы штабелями… та ещё запоминающаяся картина. Даже меня порой умиляет. Главное, что оправдываться то и не в чем. Поступил тогда по всем понятиям правильно, ну а то, что привык изображать из себя туповатого громилу – это уж его личная забава. Многие ведутся на созданный Мироном образ, в результате чего в итоге, оказываются неприятно удивлены. И это есть очень даже хорошо.

– Вернёмся к китайцам, то есть к Конфуцию. Он сказал замечательную фразу: «Выберите себе работу по душе, и вам не придётся работать, ни единого для в своей жизни».

– Умно сказано.

– Во-от! Именно поэтому я как начал устранять всякую мразь, вроде наркоторговцев, муслимских террористов и им сочувствующих, окончательно оборзевших олигархов, толераствующих политиков и прочую нечисть, так и не собираюсь что-либо менять. Не хочу я работать, Мирон, мне уж лучше заниматься тем делом, которое по душе.

Вздыхает помощник. И я знаю причины. Не потому, что против ликвидаций наших объектов, а исключительно из-за того, что считает, будто мы слишком уж зарвались, успев за минувшие годы отдавить большое количество мозолей на ногах тех, кто управляет нашим основательно прогнившим миром.

Ответ на вопрос, почему мы до сих пор не остановились, хотя денег на десять жизней вперёд хватит, Мирону тоже известен. Адреналин! Та самая игра со смертью, дающая неповторимый заряд эмоций и без которой всё вокруг кажется чересчур пресным, пустым, выцветшим. Да и сам он… не факт что выдержит более года того самого отдыха, о котором стал задумываться последние полгода.

Но небольшой перерыв сделать точно надо. Вот закончим с Акбар-Хусейн ибн Саудом, сделаем перерыв на несколько месяцев. Тёплые края, берег океана, песок… Самое оно после напряжённой работы. Тем более осталось всего ничего, большая часть работы уже сделана. Я поневоле усмехнулся, вспоминая, как нам достался нынешний заказ, и что пришлось сделать для того, чтобы подготовиться к ликвидации объекта.

Принц Акбар-Хусейн ибн Сауд, пятидесяти трёх лет от роду. Был одним из многочисленных принцев саудовского дома. Всего их было не то полторы сотни, не то чуть больше…не велика разница. Большая часть из них ничего толком и не делала, только жрала, пила, трахалась и пускала на ветер доходы от продажи нефти. А вот меньшая… та ещё и продвигала ислам в самых жутких его разновидностях, пытаясь дотянуться до самых отдалённых уголков планеты.

Излишне говорить, что Акбар-Хусейн ибн Сауд относился к представителям той самой меньшей части. Вечно окружённый муллами, имамами и прочей разновидностью фанатиков, сам он прежде всего был озабочен усилением своего влияния. Занять трон принц не особо надеялся, потому как слишком далеко стоял в порядке наследования. В голове у него поселилась совсем иная идея – создать новое государство, новый трон, на который и примостить свою тощую и неоднократно проткнутую задницу.

За последние лет пять он ухитрился достать всех. Европейцев из числа не окончательно потерявших в пучине толераствующего безумия мозги. Ведь именно он посредством своих агентов лоббировал увеличение «квот по приёму беженцев с Ближнего Востока и Северной Африки». Новую американскую администрацию, которая, в отличие от прошлой, понимала, что будет, если в Европе полыхнут бунты исламских фанатиков. Даже мусульмане-шииты скрежетали зубами, понимая, что Акбар-Хусейн ибн Сауд играл далеко не последнюю роль в том, что творилось и продолжает твориться на территории Ливии, Сирии, даже Катара.

Слишком много врагов. И практически полное отсутствие союзников, если не считатьвыродков из Исламского Халифата. Ведь даже в собственной стране, Саудовской Аравии, на него смотрели с некоторой подозрительностью. Наверняка подозревали в том, что принц из числа фигур отнюдь не первой степени имеет чересчур большие аппетиты.

Умные люди понимали, что Акбар-Хусейн ибн Сауд через пару-тройку лет окончательно потеряет актуальность в политических раскладах и его банально спишут в утиль. Скорее всего ещё и на кладбище. Вот только за эти пару-тройку лет он бы ещё успел натворить… всякого-разного, но неизменно паскудного.

И тут р-раз! На «бирже» - как лично я называл сетевую площадку в глубинах всемирной паутины, где выставлялись заказы на устранение тех или иных персон – появился тот самый контакт, весьма для меня интересный. Более чем достойная цена за голову, но вместе с тем требование, чтобы всё прошло тихо, а цель скончалась не от пули и не от взрыва, в а результате естественных причин. Вроде как всем всё будет понятно, но внешние правила приличия соблюдены. Дескать, все смертны, а помереть можно от различных причин. Костью подавиться, слишком много виски выпить или там утонуть, плавая в любимом бассейне. Вот Макс, координирующий получение заказов и финансы наши, и порекомендовал обратить внимание. Получив же добро, стал договариваться о деталях.

Как раз мой профиль. Дело в том, что основным – хотя и не единственным – средством ликвидации объектов у нашей группы были различные яды. Самое то, чтобы к моменту смерти цели оказаться чуть ли не на другом континенте. При желании можно и вовсе такую отраву подобрать, что мало кто сумеет чётко доказать, что человек помер именно от яда, а не от совершенно естественных причин.

Саудовский принц не должен был стать исключением. Только к особо охраняемым персонам требовался и особый подход. Слишком сложно подобраться и поднести отраву таким образом, чтобы самим остаться незамеченными и вне подозрений. Постоянные проверки, отсечение подозрительных персон и всё в этом духе. Но на каждую хитрую задницу находится известно что с винтом. В нашем случае «винтом» должны были стать многокомпонентные яды. Те самые, приём каждой из частей которых по отдельности не вызывает никакого вреда, но как только они смешиваются уже внутри организма, то через некоторое время начинается интенсивная – или не очень, в зависимости от конкретных компонентов и дозировки – реакция, неизменно приводящая «пациента» в мир иной. Главное ухитриться подсунуть три, а лучше всего два компонента так, чтобы это было абсолютно естественно.

Опыт решает всё. А у нас его было предостаточно. Вот и было решено – мной и помощниками, Мироном с Алисой – действовать по привычному сценарию. Один компонент ввести в организм объекта у всех на виду, замаскировав его массовостью. Зато другой, уже чисто для Акбар-Хусейн ибн Сауда.

Невольным носителем второго компонента стал «мальчик по вызову», до которых саудовец был большим охотником. Впрочем, это в мусульманских странах ближнего и не очень Востока распространено настолько широко, что побить данную «порнографическую карту» может разве что сношение с ослами, баранами и прочей четвероногой скотиной.

Разумеется, всему этому предшествовала подготовительная работа. Получая информацию из открытых источников и посредством состоящих на подряде информаторов из числа хакеров, нам удалось получить примерный график поездок саудита. Я не хотел без крайней нужды соваться в его родные края. Работать там… не так удобно, как хотелось бы. Приходится носить совсем уж неприятные личины, да и окружение из арабов симпатии не вызывало ни малейшей. То ли дело родная старушка Европа, пусть и она в последнее десятилетие-другое оказалась изрядно замусорена теми самыми, с позволения сказать, беженцами.

На наше счастье Акбар-Хусейн ибн Сауд не был домоседом, да и в европейские страны любил наведываться. Не во все, конечно, а лишь в те, которые привечали ему подобных. Вот в Венгрию или там Чехию он бы точно не сунулся. Другое дело Германия, Франция… да и Италия в последнее время слишком уж отолерастилась, к моему большому огорчению. Хотя в данном конкретном случае это было нам на руку.

Цель поездки? Какие-то там договорённости с римскими бизнесменами, а заодно и продвижение чего-то вроде «Общества итало-арабской дружбы». Местом проживания и проведения торжественного приёма принц выбрал не абы что, а высокого уровня гостиницу «Цезарь», сняв там для себя и своей свиты чуть ли не два этажа разом. А в придачу и забронировал банкетный зал на всё время своего там пребывания.

Прекрасно. Просто прекрасно! Если известно место обитания объекта, да к тому же не однодневное, то процесс устранения заметно упрощается. Сразу появляется время на тщательную подготовку, и парочку резервных вариантов можно успеть продумать.

Продумали. От души. Многие на нашем месте попробовали бы ликвидировать объект либо в Саудовской Аравии, либо в той же Ливии, куда этот гхыр с бугра тоже выбирался. Но мы это однозначно пропустили. Рим был более… правильным что ли вариантом. Не стоило забывать и о том, что если контракт на ликвидацию Акбар-Хусейн ибн Сауда был своего рода ловушкой, то любители половить рыбку в мутной воде мало-мало, но расслабились.

Касаемо сбора информации о самом саудите и вовсе напрягаться не пришлось. Тут достаточно было несколько часов посидеть в интернете и сделать подборку из наиболее близких ему увлечений. Красивые спортивные автомобили, драгоценные камни большого размера и… мальчики. Хотя на виду Акбар-Хусейн ибн Сауд всегда старался показываться с различными фотомоделями из числа не брезгующих спать с кем попало, на деле же… Не стояло у него на женщин и всё тут. Единственным исключением были несовершеннолетние, но подобное даже в эту либеральную пору он мог себе позволять лишь в родных краях. Там ведь что дети, что мальчики, что ослы с баранами… всё можно.

Тачки и драгоценности нас, что логично, не слишком заинтересовали, в отличие от половых пристрастий араба. Через постель можно и многое узнать, и многого добиться. Даже смерти объекта.

Для начала пришлось заплатить некоторую сумму людям, знающим весь мир римских секс-услуг. Закономерные расходы, если хочешь добиться искомого результата. Отфильтровка тех контор, которые поставляли «товар» гомикам, причём в широком ассортименте и высокого качества. Осталось всего три конторы, за которыми следить куда как легче, чем за полусотней. Не вживую следить, конечно, а из глубин интернета. Алиса, помимо прочих своих немалых достоинств, была неплохим спецом-компьютерщиком. Хакер? Не совсем, потому как собственных творений у неё сроду не водилось, зато использовать чужие разработки была вполне способна, понимала все тонкости сего ремесла.

Кто ищет, тот всегда найдёт! Нашли и мы, аккурат за три дня до прилёта саудовцев в Рим. Секретарь Акбар-Хусейн ибн Сауда, заботящийся о максимальном комфорте своего повелителя, связался с конторой под названием «Райские грезы» и заказал у них «товар» в количестве трёх единиц, причём один из юных шлюхов должен был быть с вполне определённой внешностью. Спецзаказ, чтоб ему пусто было. Понятно для кого, тут и сомневаться не приходилось. База «работников секс-услуг» города Рима у нас с самого начала подготовки к операции присутствовала, поэтому труда произвести выборку не составило.

Дальше пошли… нелицеприятные подробности, от которых Мирон морщился и ругался многоэтажным матом, а Алиса хихикала, но не смущённо, а от всей своей души. Смутить эту бестию вообще ничего не могло. Вопрос был прост: «Что всегда с собой у педрилы по вызову, что он по любому захватит с собой?» Ответ был прост – он сам. Вот и исходная точка, от которой следовало отталкиваться.

Оттолкнулись. И от этого, и от сексуальных привычек объекта. Презервативы араб не любил, считая их… притупляющими ощущения. Предпочитал полную проверенность партнёра, что такие конторы с репутацией как «Райские грёзы» вполне себе обеспечивали. Этого оказалось достаточно. Известны несколько вероятных «юных шлюхов», известна конторка, на которую те трудятся. Оставалось самое главное – подменить их «интимные аксессуары, которыми, миль пардон, они себе задницу смазывали. Сотню евро тут, полтысячи там… Зато итог на загляденье – все нужные смазки-кремы были заменены на такие же по виду, но не по содержанию. Безвредные сами по себе, они содержали первый компонент яда, легко и быстро всасывающийся через кожу в достаточном количестве.

Оставалось разобраться со вторым компонентом. Для этого следовало оказаться в гостинице «Цезарь». При наличии денег – не великая проблема. Снять пару номеров труда не составило: один для меня и Алисы, второй для Мирона. Все мы изображали из себя деловых людей из США, появившихся тут с целью установить контакты с некоторыми представителями власти. Зачем? За ради получения в будущем взаимовыгодных контрактов в области поставок нефти и сжиженного газа. Прикрытие как полагается, никто не должен был что-то заподозрить… в первое время точно. А потом уже всё равно.

Что по любому попадёт в организм Акбар-Хусейн ибн Сауда из числа находящегося в гостинице? Выпивка, вестимо. Способ же добавить что-то в закупоренные бутылки да-авно известен. Берётся шприц с длинной тонкой иглой, втыкается в пробку и вуаля, дополнительный компонент уже в напитке. И никакой проблемы уже потому, что этот компонент сам по себе также ядом не является. Следовательно, почти все отведавшие сего питья не испытают ровным счётом ничего, разве что выпьют слишком много… но и в этом случае будет самое обычное похмелье, от «дополнительного компонента» ничуть не зависящее.

Подобраться к запасам спиртного было… не просто, но и не слишком сложно. Так, в пропорцию, как выражался один мой давний знакомый. Вскружить голову одному из представителей гостиничной администрации, женским вниманием явно не избалованному, было не шибко сложно. Равно как и закольцевать запись в тех камерах наблюдения, которые находились на складах с выпивкой. Дальнейшее просто. Флирт лёгкий, пытающийся перерасти в нечто большее, затем появление потерявшего супругу мужа, то есть меня. Неслабый такой скандал, но не того уровня, чтобы кого-то попросили убраться из гостиницы. В это же время Мирон, пользуясь закольцованными камерами, «фарширует» нужные бутылки вторым компонентом яда. Теперь какую бы бутылку того сорта, который предпочитает Акбар-Хусейн ибн Сауд ему не подадут, она будет из числа «правильных».

Бутылки «зарядили» в вечер перед вселением саудита в гостиницу. Дело было за визитом к нему педика, а он состоялся на следующий день. Сегодня. Вроде бы всё шло именно так, как мы и планировали, но по любому следовало убедиться, увидеть Акбар-Хусейн ибн Сауда в его теперешнем состоянии. Если будут первые признаки отравления – можно спокойно собирать вещички и двигаться отсюда восвояси. В случае же сбоя… был и запасной вариант. Хотя применять его не хотелось бы, риск заметно повышался.

Как увидеть принца? Ответ более чем прост. Совсем скоро в зале должно состояться мероприятие того самого «Общества арабо-итальянской дружбы», одним из главных частей которого и является визит клятого саудита. У всех на виду там будет красоваться, наверняка и речь толкать будет… через переводчика, конечно.

Время? Посмотрим на часы… Ага, сейчас без двадцати пять, а мероприятие начнётся в шесть пополудни. Час с небольшим – срок невеликий. Подождём. Но не просто так, в номере сидючи, а изображая из себя тех, кем мы тут изначально представились. Так что путь лежит в зал, туда и только туда. Алиса и вовсе уже там. Ждёт-с наверное.

Отель «Цезарь», двумя этажами ниже

– Неужели у нас нет даже фотографий этих людей, сэр?

Прежде чем ответить на этот вопрос, старший группы Центрального разведывательного управления США Вильям Мак-Кинтош только и мог, что невесело усмехнуться. Затем обвёл взглядом тех четверых, что находились в номере и лишь после этого произнёс:

– Фотографий предостаточно, агент Бреннон, но Кардинал и его группа постоянно меняют внешность, не говоря про документы. Рисунок на подушечках пальцев выжжен при помощи лазера. Вы и сами… - тут Мак-Кинтош прищурился и приказал. – Агент Бреннон, краткую справку о группе Кардинала!

Тот сразу вытянулся в струнку, показывая недавнее армейское прошлое, после чего чётко, с чувством, оттарабанил:

– Да, сэр! Конечно, сэр! Кардинал – прозвище русского наёмника Артура Линёва, тридцати четырёх лет. Не судим, отсутствует армейское прошлое. Высокооплачиваемый наёмный убийца, цели устраняет при помощи ядов, реже подстраивает несчастные случаи. Непредсказуем, может отказаться от выгодных заказов в пользу оплачиваемых более скромно. Разыскивается в США, России, Евросоюзе, ряде азиатских стран и на Ближнем Востоке. Социопат.

– Члены группы?

– Сергей Миронов по прозвищу Мирон. Возраст – тридцать восемь лет, судим за превышение самообороны и избиение с нанесением увечий. Армейское звание – старший лейтенант. Владеет единоборствами и всеми видами стрелкового оружия.

Алиса, она же Элис. Русская. Фамилия неизвестна, возраст неизвестен. Предположительно, занимается техническим обеспечением группы. В большинстве случаев выдаёт себя за жену или невесту Кардинала.

Макс Доллар. Фамилия неизвестна, возраст неизвестен, национальность предположительно русская. Отвечает за финансы группы. Предположительно имеет место постоянного проживания в Швейцарии. С группой в процессе их основной работы не встречается, но именно он помогает заинтересованным людям выйти с ними на связь. По имеющимся данным, других членов группы не существует, хотя иногда используются «разовые контрактники».

Вильям Мак-Кинтош был доволен, что новый член его группы владеет информацией и способен чётко её излагать. Но вот умению мыслить с высокой степенью гибкости агенту Бреннону ещё следовало научиться. Получится? Тогда приживётся в его группе. Нет… Отправится куда-нибудь в другое место.

– Теперь это уже не тайна и я могу сказать. Мы захватили Макса Доллара, оказавшегося Максимом Возницыным, тридцати лет, русским, окончившим один из их лучших университетов. «Бау-ман-ку»,- Мак-Кинтош поморщился, как и всегда, когда приходилось ломать язык, произнося непривычные для английского языка названия. – Попался на побочных заработках, вскрывал счета хэдж-фондов и снимал с каждой операции доли процента. Долго этим промышлял, но всё же попался. Через него и вышли на остальных членов группы Кардинала.

– Но почему так сложно?

– Хотите сказать, агент Бреннон, что можно было узнать их адреса, нынешние личности…Можно было бы, но он и сам их не знал. У него «ограниченный доступ», только первые трое знают друг о друге всё. Он оказался не полноправным членом группы, а бухгалтером и посредником со знанием IT-технологий. Поэтому только так, ловушка на живца, которого мы сами выбрали. Акбар-Хусейн ибн Сауд для нашей страны вреден, поэтому должен умереть.

– Прошло время этого «шоколадного зайчика» Обамы, - оскалился Саймон Брэгг, ещё один агент группы. – Президент выставил его из Белого Дома с такой же лёгкостью, как раньше выселял просрочивших платежи черномазых из своих жилых комплексов. Теперь любители толерантности могут громко орать, но мы их слушать не станем.

– Не о том говоришь, Саймон. Господин президент умён, а поэтому отдал директору приказ по возможности взять Кардинала живым.

Агент Брэгг кивнул, показывая, что это он помнит. И понимает причины подобного приказа. Кардинал должен был знать многое и о многих. Учитывая же фронт его работ, немалая часть его заказов относилась к ликвидации тех, кто и Америке, точнее её нынешнему руководству, стоял поперёк горла. Была высокая вероятность, что сведения об ЭТИХ людях Кардинал сдаст даже без нажима. В остальном… можно и поторговаться. Да, с такими людьми торговались, это не грязные «ходжи» в Гуантанамо, которых только в ведре с водой притапливать, чтобы те, вереща своими противными голосами, сдавали всех и вся, мигом забыв о так называемом «исламском фанатизме».

– Но как мы можем быть точно уверены в личностях Кардинала и его людей, сэр?

– Мы уже почти уверены, агент Бреннон, - усмехнулся Мак-Кинтош. – Примерный возраст, двое мужчин и женщина, рост с весом в определённых пределах. Все действия, которые хоть немного выходят за рамки обычного. Одна из гостей отеля флиртовала с обслугой. Такое случается, но… Она и её муж – они подходят по известным параметрам. И у них среди других постояльцев есть ещё один знакомый. Возможно, это они и есть.

– И как мы это проверим?

– Отпечатки пальцев, - напомнил молодому коллеге очевидное Брэгг. – У Кардинала и двух других они срезаны лазером. Нам нужно лишь войти и проверить их.

– Войти куда?

– В их номера, сынок! Скоро начнётся приём в честь «Общества арабо-итальянской дружбы». Эти тоже должны там быть. Войдём в их номера, проверим отпечатки. Если их не будет на предметах, которых обязательно должны были касаться хозяева номеров, тогда останемся и прихватим их, когда они вернутся к себе. Не требуется усложнять то, что можно сделать просто.

Бреннон промолчал, а вот Брэгг, которого жизнь успела научить пессимизму, процедил:

– Перекрыть все пути отхода. Я бы поставил в номерах сигналки. Такие, которые и глушилками не перекрыть.

– Ладно, - решился Мак-Кинтош. – Санкционирую. Главный вход, служебный, пожарные выходы будут перекрыты. Местная полиция будет помогать, старшие договорились. Наш агент с каждой их группой. Срок исполнения – час. Потом входим в номера.

Акбар-Хусейн ибн Сауд появился на приёме. И выглядел… печально, равно как и ещё один из его окружения. Частое дыхание, постоянное сглатывание слюны, другие, менее явные признаки… Это могло означать лишь одно – оба компонента яда уже у него в организме. Смерть наступит через двое суток максимум, а лечить ЭТО практически невозможно. На то, чтобы провести анализы и начать синтезировать противоядие, не имея исходной формулы обоих компонентов отравы… В добрый путь, минимум неделю это даже у мастеров своего дела займёт.

– Кажется, наше присутствие тут более не обязательно,- шепнул я Алисе. – А смотреть на этих обезьян… Мне удовольствия не доставляет.

– Мне тоже, - поморщилась девушка. Давай незаметно покинем этот шабаш «дружбы уродов», заберём вещи из номеров и отправимся на отдых. Долгий отдых!

Сложно было возразить, но внезапно смартфон в моём кармане подал признаки жизни. Звонок? Нет, тут совсем иное. Сработало специальное приложение, связывающее средство связи с одним полезным девайсом, который был установлен в обоих наших номерах. И сработал установленный в том, где жили мы с Алисой.

Штука была хоть и простая, но крайне полезная и эффективная. Датчик давления, установленный под паркетом прямо у двери. Он срабатывал каждый раз, когда давление на эту область пола резко повышалось. Глушилки? Не сработают, потому как наряду с обычным, резервный передатчик сигнала был не в номере, а за его пределами, соединённый с датчиком тонким, но всё же проводом. Один, два… четыре. И дополнительный сигнал, свидетельствующий о том, что сигнал пришёл по резервному каналу. О, второй номер тоже подвергся посещению подозрительных гостей. А это значило…

– В номерах нам делать нечего. Уходим. Мирон?

– В баре, следит за обстановкой. Уже отослала сообщение. Третий вариант?

– Он самый.

Третий вариант – это раздельный отход по разным путям. Уж если с глушилками наперевес в номера врывается группа, то глупо рассчитывать на то, что входы-выходы в отель не перекроют. Особенно главный вход.

– Но по главному иду я.

– Но…

– Не спорь. Я так решил. Поднимется шум, вы с Мироном ускользнёте по пожарным выходам. Связь постоянная, но вне отеля, когда прорвёмся – молчание и выбрасываем. Дальнейшая связь по резерву, лишь при нужде или когда окончательно сбросим хвост. Поняла?

– Да.

– Мирон?

– Сейчас… Сам услышишь по каналу, а смс он уже прислал. Матерное.

– Переживёт. Надеюсь… что все мы переживём. И жаль, что большая часть в номере.

– Но часть при нас.

– Но малая часть.

Лицо поневоле кривится в гримасе. Огнестрельного оружия при себе практически нет. То есть оно есть, но замаскированное, которое ни дальностью, ни многозарядностью не отличается. А разного рода химия, способная усыплять, убивать… большая часть в номерах. С собой крохи, лишь то, что маскируется под обычный «полевой набор». И ничего не поделаешь, придётся прорываться с таким скудным арсеналом.

– Расходимся. Как только начнётся шумиха, готовьтесь. Я дам сигнал.

– Ни пуха, ни пера, Артур!

– К чёрту!

Едва она сказала это, как я сделал первый шаг, ведущий в сторону выхода из этого зала. Сконцентрироваться, отбросить в сторону все лишние мысли и тем более эмоции. Есть лишь я и поставленные цели: минимально необходимая и желаемая. И больше ничего… ничего.

Агент Саймон Брэгг, которого Мак-Кинтош, пользуясь положением командира группы, отправил контролировать главный вход отеля «Цезарь», чувствовал себя не слишком то уютно. Вроде бы к его словам – как и в большинстве случаев – прислушались, приняли все меры предосторожности, но… Работать с русскими агент не любил, считая их полными крейзи, способными идти наперекор не то что логике, но и тем рудиментам здравого смысла, которые присущи даже обдолбанным боевикам мексиканских картелей. А уж те могли учудить такое, от чего у всех причастных потом долго голова болела.

– Зашли в номера, - прозвучал из наушника голос Мак-Кинтоша, координирующего всю операцию. – Всё чисто… слишком чисто.

Значит, это они. Именно эта мысль проскочила в голове Брэггса, да так там и осталась. Именно поэтому он, по давней привычке подозревая развитие ситуацию по худшему сценарию, настоятельно рекомендовал Луиджи Ферроне, командира той группы местной полиции, к которой его прикрепили, усилить бдительность. И скинуть тем, кто был в здании, фотографии всех трёх подозреваемых. Даже приврал, что они гарантированно вооружены и очень опасны. На возможные выговоры от старшего группы ему было плевать. Не в первый раз. Выговор – это не пуля, от него не умирают. Зато те, кто дословно выполнял приказы, слишком часто получали в награду несколько выстрелов. Сначала в тело. Потом в качестве салюта над свежей могилой.

Теперь оставалось только ждать и надеяться, что меры предосторожности были всё же лишними. Совсем лишними. Хорошо ещё, что в вестибюле почти не было людей, помимо обслуги отеля и полиции без форменной одежды. Ведь большая часть постояльцев была на том самом приёме, а меньшая… Чем занималась меньшая, Брэгг понятия не имел, да и не особо его это волновало. Не бегают туда-сюда из отеля и обратно и хорошо.

Замигавшая тревожная панель заставила агента мигом переключить на неё своё внимание и подойти к портье за стойкой регистрации.

– Что случилось?

– Пожарная тревога, - без особого беспокойства ответил служащий гостиницы то, о чём Саймон Брэгг и так догадывался. – Задымление здесь, здесь… и вот здесь, - показал он участки, откуда пришли сигналы. – Огня не видно.

Ещё бы! Дымовые шашки, сомневаться даже не приходилось. Активированные в тех местах, где находились люди: в самом большом зале, где проходил приём, и в двух других местах, близких к резервным выходам, использующимся при экстренной эвакуации людей. Два задымления поблизости, два пути отхода. Один из них истинный? Может быть, но совсем не обязательно. Брэгг хорошо помнил о методах отвлечения внимания, поэтому, сообщив по каналу связи, что объекты могут прорваться, смешавшись с запаниковавшей частью постояльцев отеля, сам сконцентрировался на том, чтобы не допустить их прорыва тут, через главный вход.

Минута, другая… А вот и первые постояльцы, которые решили на всякий случай покинуть отель, опасаясь настоящего пожара, не понимая, что это лишь отвлекающий манёвр кое-кого особо хитрого. Все разные, но насчёт первых показавшихся сомнений нет – обычные люди, не похожие на Кардинала и его помощников. Хотя девушка… они умеют столь быстро перевоплощаться, что нельзя не удивляться.

Нет, не она. Это агент Брэгг понял после того, как полицейский из числа местных попросил женщину подойти и предъявить документы. Документов, понятное дело, не оказалось, но зато Саймон смог внимательно сверить лицо с фотографией и удостовериться – это не она. И ничуть этому не огорчился, потому как не имел ни малейшего желания, чтобы Кардинал пробовал покинуть отель этим путём. Принять меры предосторожности – это одно. Останавливать того, кто точно не собирается поднимать руки вверх и сдаваться при первом требовании – совсем другое.

А вот и первые пьяные… Агент Брэгг поневоле усмехнулся, глядя на то, как один, вроде бы относительно трезвый, буквально тащит на себе другого, едва перебирающего ногами. Это же надо так напиться было! Того и гляди начнёт блевать прямо посреди холла. Хотя сейчас на это никто и внимания не обратит, у людей другие проблемы. Да и у него тоже по причине необходимости…

Тут Саймон заметил, что один из покидающих отель постояльцев – подозрения не вызывающий по причине возраста и большой лысины – непонятно почему задержавшийся, остановившийся поблизости от него и других блюстителей закона, вдруг мягко осел на пол, явно теряя сознание. Инфаркт? Просто обморок от избытка переживаний и страха? Такое бывало, но… Упал второй человек, третий… уже из числа полицейских. И тут агент внезапно обострившимся слухом уловил еле слышное шипение со стороны того, первого потерявшего сознание. Такое шипение раздаётся, когда содержавшийся под давлением газ покидает своё вместилище. Газ! Проклятье!

Но прежде чем он успел сделать что-либо, нахлынула невообразимая слабость, а тело просто отказалось выполнять самые простейшие приказы мозга. Оседая на пол, он только и успел, что немного развернуться. Так, чтобы остаться в полусидячем положении, опираясь спиной о дерево стойки. И мог видеть – зрение сохранялось, равно как и возможность хлопать глазами – что происходило вокруг. Правда обзор был органичен из-за не поворачивающейся головы, но и имевшегося было достаточно… для бессильной злобы.

Пьяный! Никакой это был не любитель выпивки, а тот самый Кардинал. Как раз сейчас он отбросил в сторону того человека, который его «поддерживал». На самом деле – реквизит, не более того, игравший свою роль статиста под угрозой приставленного к телу пистолета. «Беретта», полицейского образца, именно такими были вооружены те блюстители порядка, которые находились внутри отеля. Значит, Кардинал уже встретил одного из них и поживился его оружием. Неудивительно. Использовал ещё одного, но уже не для прикрытия, а для доставки контейнера с газом поближе к выбранным целям, чтобы расчистить себе путь. И теперь идёт себе, ничуть не беспокоясь. Почему? Наверное, антидот принял, ведь расслабляющие мышцы организма и парализующие составы бывают самыми разными. Саймон не был специалистом в химии, поэтому не мог сказать это с уверенностью.

Зато он знал другое – находящиеся вне холла гостиницы, увидев нечто странное, должны были среагировать. И они это сделали, ворвавшись в вестибюль и… Тоже попали под действие отравы. Она явно была уже ослаблена, потому как вдохнувшие ядовитый воздух падали, но пытались шевелиться, не выпускали из рук пистолетов и автоматов-коротышек. Вот только таких ждал совсем печальный финал.

Кардинал показал, что не забавы ради прихватил с собой «беретту». Застучали выстрелы, которыми он награждал тех, кто пытался что-то сделать, пусть даже у них это и не слишком получалось. Две пули каждому. Первая обычно летела куда придётся, а вторая шла точно в голову. «Контрольный выстрел» - типичная визитная карточка славян, особенно русских. Их киллеры не давали жертвам даже призрачного шанса на выживание.

Те несколько одиночных выстрелов и одна короткая очередь, которыми пытались ответить местные, ушли в никуда. Всё же будучи отравленными, сложно попасть в цель, очень сложно. Меж тем Кардинал, сменив не до конца расстрелянный магазин, наклонился к одному из трупов, подбирая ещё один ствол – «хеклер-кох» модели UMP-45, из которого его бывший владелец даже выстрелить не успел. Хмыкнул, явно довольный трофеем, прихватил ещё рацию и пару запасных магазинов, после чего двинулся к выходу. Один, без помощников. А это значило одно – они будут покидать отель другими путями.

Вот оно! Наглый прорыв одного и тихий уход двух других. Агент Брэгг только сейчас понял всю картину: группа Кардинала работала по какому-то заранее разработанному плану, одному из вариантов. Видимо, на роль «танка» более всего подходил сам лидер группы. Ложное впечатление, что прорыв будет идти через пожарные выходы. Отвлечение внимания… А потом наглая атака с использованием нафаршированного газовой бомбой гражданского. Применённый самим Кардиналом антидот и… И всё, главной их цели больше нет в пределах отеля «Цезарь». Теперь вся надежда на то, что его сумеют перехватить снаружи. Только… шансы на это становятся всё меньше и меньше. Если попытаются прижать – этот спокойно устроит бойню в центре Рима, не испытывая и тени сомнений. Да и про двух его помощников забывать не стоило. Тот факт, что агент Брэгг их не видел и не слышал, вовсе не означал, что они себя никак не проявят, ограничатся тихим и незаметным ускользанием из западни. Провал… операция полностью провалилась, это было очевидно.

Именно эта печальная мысль крутилась в голове агента ЦРУ перед тем, как сознание окончательно покинуло его.

Очнулся он… в уже знакомой больничной обстановке. Она хоть и различалась в деталях в зависимости от той страны, где Саймон имел несчастье получать очередную пулю или контузию, но общий больничный стиль был сразу узнаваем. Только обычно рядом с кроватью не сидел его непосредственный начальник с забавной смесью разочарования и сдержанного оптимизма на лице.

– Очнулся, - констатировал Мак-Кинтош, видя, что его подчинённый не только открыл глаза, но и осмысленно взирает ими на окружающий мир. – Более десяти часов прошло, Саймон.

– Чем… закончилось? - агент Брэгг с трудом вытолкнул первые слова из глотки, но с удивлением осознал, что чувствует себя вполне неплохо. – И почему я ещё жив? Ядовитый газ…

– Не ядовитый, а релаксант, расслабляющий все мышцы и обладающий сильным снотворным эффектом. Адская смесь, но безопасная для здоровья. Все жертвы умерли от пуль, которыми их угостил Кардинал. Ну и Акбар-Хусейн ибн Сауд с его секретарём-референтом умрут максимум через сутки. Врачи не смогут синтезировать противоядие до того, как яд убьёт их.

– Кардинал…

– После бойни в холле застрелил ещё трёх местных копов у входа, сел в оказавшуюся с ключом в замке «феррари» и рванул на скорости под сотню миль как сраный автогонщик. И ушёл бы, не случись в паре кварталов отсюда обдолбавшегося травой водителя грузовика, перевозящего мороженое мясо. Вылетел на перекрёсток как из ниоткуда.. «Феррари» Кардинала как будто под пресс попала. А его помощники ушли, мы потом записи со всех видеокамер просмотрели. Глупо получилось… и опасно.

– Глупо – это да,- поневоле усмехнулся агент Брэгг, с предельной осторожностью принимая сидячее положение. – А опасность в чём? Наша группа хоть и с огрехами, хоть и благодаря везению, но выполнила порученное. Кардинала больше нет.

– Зато есть его друзья, очень на нас злые. И уже объявившие в письме на имя директора, что через год, два или десять, но все причастные к этой операции умрут. Будут отравлены. Так что Кардинала нет, а его наследство есть… и наследники остались. Вот он бы порадовался!

Саймон Брэгг только и мог, что схватиться за голову. Он помнил, какое впечатление при «знакомстве» на него произвёл Кардинал. А если его помощники, ученики или как там их ещё можно назвать, окажутся под стать своему лидеру… Вендетта от двинутых на всю голову наёмных убийц высшей пробы – это не то, что способствует спокойной жизни. Совсем не то.

– Будь ты проклят, Кардинал, где бы ты сейчас не находится, - простонал Брэгг, в глубине души понимая, что для таких людей проклятия врагов то же самое, что для доброго христианина благословение. – Чтоб твоя загробная жизнь была ещё более безумной, чем твоя жизнь тут! Хотя боюсь, что и это тебя только повеселит, безумная ты зараза!

Флорентийская республика, Пиза, июнь 1492 года

Ох-х… Приснится же такое! Столь глупая смерть от того, что при попытке уйти от погони, точнее уже почти уйдя от неё, врезаться в паршивый грузовик, перевозящий продукты. Нет, однозначно надо больше отдыхать, вот только закончить с долбанным арабом и…

И? Мать моя женщина, это что вообще такое?! Едва открыв глаза, я с трудом удержался от громкого матерного возгласа, потому как увиденное не лезло совсем ни в какие ворота. Для начала, я никогда не нацепил бы на себя длинную, почти до пят, ночную рубаху, больше всего похожую на женский предмет одежды. Ни-ког-да! Даже с самого большого перепоя, а пью я мало и редко. Тут же… Разрекламированное многократно средство, то есть щипок, также ни шиша не помогло. Более того, заставило обратить внимание, что моя рука… не моя рука. Не было родинок, парочки приобретённых шрамов. Повнимательнее присмотревшись, я понял, что и рисунок на подушечках пальцев, уже много лет как выжженный с помощью лазера, присутствует.

Общий вид тела опять же. Не моё оно, зуб даю! Но вместе с тем организм полностью мне подчиняется. И тело, и разум, всё при мне. А вот обстановка вокруг… богатая, сразу видно. Резное дерево, серебряная и местами даже золотая утварь. Зато стекло в окнах какое-то не совсем такое. Мутноватое что ли? Нет, не скажу. Привычно дотронувшись рукой до подбородка, я обнаружил, что обычная для меня по утрам колючая щетина напрочь отсутствует. Так, лёгкий пушок, какой был лет в пятнадцать-семнадцать.

Безумие! Встаю с кровати и подхожу к окну, чтобы взглянуть на творящееся за пределами комнаты. Что я там ожидал увидеть? Думаю, уже всё что угодно, потому как в типичную концепцию материализма это явно не влезало. И вот… За окном типичное такое средневековье, но чем то до боли знакомое. Чем? Да языком же, тупая моя башка! Классический такой итальянский язык. Со всей его экспрессивностью и склонностью носителей довольно громко орать по поводу и без оного.

Значит Италия. И явно не какая-то община повёрнутых на всю голову реконструкторов эпох минувших. Ну не по силу им сварганить ТАКОЕ! Слишком обширно, слишком качественно, слишком реально для постановки. Тогда где я? И ещё более важно другое… Кто я?!

Щ-щёлк! Казалось, я услышал, как внутри головы отошла какая-то заслонка, а оттуда рванул поток образов, звуков, ощущений… памяти. Чужой, стопроцентно не моей. Этот поток всё вливался и вливался в мой разум, заставляя сознание плыть… Обморок показался избавлением от всего этого.

Второй раз я пришёл в себя, лёжа на полу. Зато чувствовал себя не в пример лучше. Совсем хорошо, потому как тайны больше не было. Совсем. На два главных вопроса уже имелись ответы.

Где я? Не то в прошлом, не то в какой-то параллельной ветви мироздания, но похожей на известную мне историю как две капли воды. Точнее? Территория привычной мне Италии, Флорентийская республика, город Пиза. Время же… пятое июня одна тысяча четыреста девяносто второго года. Мдя, далеко меня занесло рекой времени, более полутысячи лет назад по темпоральной шкале отмоталось. Или не отмоталось, а просто другая ветвь, где временной поток совсем по иным законам движется. Бесы его ведают, это мироздание со свойственными ему замысловатыми фокусами.

Кто я? О, тут вообще отдельная картина маслом! Когда я понял, в чьём теле меня угораздило оказаться, едва удалось удержаться от громкого такого, абсолютно искреннего смеха. Вот уж действительно для наёмного убийцы из XXI века по прозвищу Кардинал нашёлся самый подходящий сосуд для принятия его беспокойной души. Сезар де Борха-и-Катанеи, сын Родриго де Борха. Конечно же, это имя «о натюрель», а в италийском и более привычном для моего уха варианте оно звучало как Чезаре Борджиа.

Тот самый Чезаре Борджиа, личность которого – равно как и личность его отца, Родриго, ставшего Папой Александром VI – и в моём времени не утратила своей крайне мрачной известности. Политик, военачальник, интриган, отравитель, убийца, большой любитель женщин и просто циничная сволочь. А сейчас… просто юноша семнадцати лет от роду. Семнадцати? Точно, так и есть, потому как родился он в сентябре семьдесят четвёртого года нынешнего века. Покамест ничем себя проявить не успел – кроме опять же хождения по девочкам и учебы в Пизанском университете, которая совсем недавно закончилась – но в прошлом году уже успел получить назначение епископом Памплоны, что в Арагоне, на землях нынешней Испании.

Причина? Естественно, влияние отца-кардинала, Родриго Борджиа, сделавшего сыну на семнадцатилетие столь роскошный подарок. Роскошный уже только потому, что доходы с епископства давали ежегодно далеко не одну тысячу полновесных золотых дукатов. Неплохое такое вспомосуществование для любящего красивых женщин и не менее красивую жизнь юноши!

Само епископство, что характерно, прошлого хозяина тела ничуть не тяготило. Да и с какого бы гхыра? В таких случаях назначался заместитель, который и отправлялся «по месту службы», таща на себе основную работу за скромную долю доходов. А таким вот «епископам» и прочим «князьям церкви» оставалось лишь время от времени подписывать важные бумаги да продлять сроки полномочий заместителя. Это было абсолютно в порядке вещей.

Что тут можно сказать? Попал так попал! Но это однозначно лучше, чем смерть в столкновении с тем клятым грузовиком. Жалко… Это я про Мирона и Алису. Искренне надеюсь, что им удалось уйти от тех клятых агентов ЦРУ. От души желаю, чтобы у них всё дальше было успешно по жизни. Эх, только вот верится с трудом. Мирон то может и заляжет на дно, а вот Алиса… Бестия будет землю рыть, но постарается достать всех, кого посчитает виновным в моей смерти ТАМ.

Спокойно, Кардинал, спокойно. Ты больше ничего не можешь сделать ТАМ, теперь ты ТУТ и это по любому лучше иного варианта. Надо успокоиться и решить, что вообще будешь делать. Хм, странный вопрос. Перво-наперво надо одеться, а то в одной лишь глубоко бесящей меня рубахе до пят и без штанов чувствую себя как чучело огородное!

Спустя минут десять я не знал, материться или смеяться. Нет, с одеванием никаких проблем не было, память тела передалась в полном объёме, в том числе и «моторная», но сам процесс одевания на себя ЭТОГО был чем-то воистину неописуемым. Одежда XV века в этой местности была… чем-то, более всего напоминая лично мне о «комедии дель арте», разве что без использования масок. Хватало и остальных, кхм, деталей.

Рубашка, тут всё вполне нормально. Довольно длинная, но вполне качественная, из тонкой ткани белого цвета. С обувью тоже было неплохо, хотя и непривычно. Туфли с мягкой подошвой, застёгивающиеся… на пуговицы. Неожиданный элемент, ну да и бес с ним. Не критично. Проблемы начались со штанами. Для начала они были узкими, буквально в облипку, да ещё и ядовито-яркой расцветки. Писк моды, как я понимаю, но зачем же пищать ТАК громко? Нет, однозначно надо будет сменить сей вырвиглазный оттенок на что-то менее кричащее.

Натянув эти самые штаны, я понял, что проблемы отнюдь не закончились. Дело в том, что не было ни привычной мне молнии на причинном месте, ни пуговиц… ничего. Не штаны, а мечта эксгибициониста! Нет, понятное дело, что с открытой нижней анатомией – почему-то сразу вспомнился ядовитый антарктический пингвин из древней стёбной игрушки – по улицам в итальянских землях не ходили. Имелся специальный предмет одежды, гульфиком именуемый. Он как раз и прикрывал прореху… Так, не думать о пингвинах, не думать, я сказал!

Вот, теперь ещё куда ни шло. Оставалось лишь одеть лёгкую куртку с многочисленными разрезами на сгибах – опять же мода такая тут – и без рукавов по причине летней поры. Всё? Нет, ещё имелось оружие. Вон, на столе лежит портупея, где слева крепится меч-шпага со сложной, защищающей кисть руки гардой, а справа длинный кинжал с широким лезвием. Им тоже можно как рубить, так и колоть. И стилет, который принято носить скрыто, за пазухой.

Хм, а раньше я с холодным оружием не так чтобы очень хорошо дружил. Нет, минимум ножевого боя – это святое, но вот бой на длинном клинковом оружии… память тела. Нового, конечно. Надо обязательно как следует потренироваться, связать воедино доставшиеся от прежнего хозяина навыки и собственный разум. Уверен, что найдутся люди, готовые меня потренировать.

Стоп! А ведь интересная штука получается, как ни крути. Обычная одежда, оружие… Вместе с тем Чезаре Борджиа, на минуточку, вполне себе духовное лицо, аж целый епископ. Нестыковка какая-то, или не всё так просто? Память, повинуясь моему желанию, сразу же выдала очередной кусок ценной информации. Оказалось, в италийских землях было в порядке вещей, что и епископы и даже кардиналы спокойно и без каких-либо проблем вели вполне себе светский образ жизни. Более того, для кардинала было абсолютно естественным делом держать штат слуг, шутов, телохранителей, доходящий аж до пары сотен человек, иметь вполне официальных любовниц и детей. Законных детей, официально признанных. Плевать хотели итальянские кардиналы и епископы на все эти церковные обеты, если они входили в противоречие с их пониманием нормальной жизни. И правильно делали, между прочим! Абсолютные им респект и уважение как людям, не собирающимся корчить из себя невесть что и непонятно зачем. Не чета тому убожеству, в которое превратились католические высшие персоны моего времени.

Вот и получалось, что приличествующую сану одежду они носили по большей части на торжественных мероприятиях, да в те дни – нечастые, к слову сказать – когда проводили богослужения. Ну и официальные визиты, тут тоже без «униформы» никак. Облачение епископа, архиепископа и тем паче кардинала придавало визитеру очень солидный вес. Князья церкви, мать их с перехлёстом в центр мирового равновесия!

Для меня это означало лишь то, что не нужно даже для виду постоянно носить столь жуткую вещь, как облачение епископа. И слава богам! Сейчас самое главное – освоиться в новом для меня мире, «врасти» в него, после чего начать предпринимать активные действия. Ага, именно так и никак иначе, ведь плыть по течению никогда не было свойственным мне поведением. Знание тех основных событий, которые могут произойти, пусть станут одними из главных козырей здесь. Нужно лишь правильно их разыграть, только и всего.

Здесь – это в землях нынешней Италии и по соседству первым делом. Увы и ах, но соваться в родные для меня земли Московского царства – да, вроде бы уже царства, Иван III успел объявить себя не великим князем, а именно царём – было откровенно глупым поступком. Языка не знаю – привычный мне русский с нынешним крайне мало общего имеет – перспектив быстро продвинуться не имеется, да и сам Иван III более чем успешно ведёт партию по окончательному собиранию земель русских и агрессивного расширения государства. Правда его непутёвый сын ничего толкового уже не совершит, а внук прогадит большую часть достижений отца, но… Это будет потом, ведь жить Ивану III ещё лет десять, насколько помнится. Вот тогда и будем посмотреть, что да как. А до тех пор надо осваиваться там, где есть более чем шикарный «стартовый капитал». Надо быть полным болваном, чтобы не использовать его в своих целях по полной программе.

Ну что, обновлённый Чезаре, пришла пора заново знакомиться с окружающим миром. Так что движемся к двери, открываем её и для начала обойдём тот дом, в котором сейчас пребываю. Дом, к слову сказать, вполне себе ничего: в два этажа, каменный, более чем комфортабельный по нынешним меркам. Около двух лет назад его купили специально для Чезаре люди его отца, кардинала Родриго Борджиа, дабы отпрыск чувствовал себя в Пизе ещё более комфортно, нежели раньше. Хм, хорошие подарки отца сыну! На прошлый день рождения епископство, на позапрошлый – вот этот особняк в престижном районе Пизы. А ведь детей у кардинала Борджиа много, от одной лишь Ваноццы ди Катанеи четверо: три брата, а именно я, Хуан и Джоффре, и единственная девочка, Лукреция. Те самые… то самое знаменитое семейство Борджиа, описанное во всех известных летописях, обессмертившее себя за какое-то десятилетие понтификата Родриго, он же Александр VI. А что если бы его власть не оборвалась столь неожиданным образом?

Вот тебе и первая дельная мысль, бывший наёмный убийца по прозвищу Кардинал, а ныне родовитый арагонский аристократ Чезаре Борджиа. И мысль очень даже уместная. Надо лишь правильно её развить, для чего требуется понимающий человек, с которым можно… Не то чтобы посоветоваться, скорее узнать о творящемся тут из первых уст и отшлифовать уже смутно оформившийся в голове план первоочередных действий.

Та-ак… Служаночка мимо прошмыгнула, пискнув что-то в качестве приветствия. Хорошенькая такая… и страстная, если её в постель затащить. Кажется, бывший хозяин тела специально таких вот горячих штучек держал в доме. Сразу двух, Джулию и Катарину. А мимо прошмыгнула именно Джулия, у неё формы побогаче и родинка на правой нижней форме очень своеобразная.

Мда, как там был кобельеро, так и тут ситуация явно не изменится. Даже как-то обосновывать изменение пристрастий не придётся, «донор» и сам, несмотря на юный возраст, тот ещё ходок. Почётный енот-потаскун, если можно так выразиться.

Может, стоило всё же отловить эту симпатичную служаночку? Эх, не стоило, как ни печально сие признавать. У неё все достоинства исключительно телесные, в остальном же глуповата и уж точно поговорить о чём то важном получится лишь в режиме монолога. Будет слушать, хлопать глазками и томно вздыхать, наводя на совершенно иные мысли, далёкие от деловых.

А вот этот персонаж – совсем иное дело. Стоило спуститься по лестнице, как в зале на первом этаже дома я увидел крепко сбитого молодчика на вид лет двадцати. Знакомое лицо… Память, работай, давай! Ага, есть узнавание. Мигель де Корелья, знакомый «донору» с раннего детства, только возрастом на пару лет постарше. Родом тоже из Валенсии и, в отличие от моего тела, родился не на итальянской земле, а на арагонской. Уже потом его отец перевёз семью в Рим, а там у большинства арагонцев и особенно каталонцев главным покровителем был кардинал Родриго Борджиа. Оттуда и растут корни нашего с ним знакомства. Родриго посчитал, что его второму по старшинству сыну – тогда был ещё жив Пьетро, рождённый не от Ваноццы ди Катанеи, а от иной женщины – не помешает кто-то чуть постарше, как возможный защитник и товарищ по детским играм. Мигель ведь уже в отроческую пору успел показать себя большим мастером разрешать все конфликты с помощью либо кулаков, либо и вовсе подручных предметов вроде палки или камня.

Несколько позже, когда «донор» подрос до двенадцатилетнего возраста, его вежливо, но не особо слушая протестующие писки, собрали в дорогу, выделив воспитателя-куратора благородного происхождения по имени Хуан де Вера, да и отправили… для начала в университет Перуджи, дабы изучать право и теологию. В качестве же небольшого поощрения ради и защиты от скуки для, вместе с ним выдали ускоряющего пинка и Мигелю де Корелья.

Естественно, оба оболтуса из благородных семейств, не сказать чтобы по уши погрузились в учёбу. Но и совсем уж лодырничать не получалось. Тут и присмотр со стороны Хуана де Вера, и понимание – у Чезаре точно – что нужно приложить хотя бы толику усилий и для отцовского одобрения, и для лучшего продвижения в жизни и… ещё одна причина присутствовала. Младший брат, второй из сыновей Ваноццы ди Катанеи – Хуан Борджиа.

Этого своего брата Чезаре, мягко сказать, недолюбливал. По двум причинам. Первая… вполне себе бытовая. Хуан был с детства капризным, чрезмерно избалованным, привыкшим получать всё и сразу. Причина? Чезаре как-то не особенно до неё докапывался своим тогда ещё совсем детским разумом, а вот мне на досуге явно стоит поковыряться в прикладной психологии отдельно взятого семейства. Зато вторая причина появилась несколько позже. Дело в том, что у семейства Борджиа была довольно устоявшаяся традиция, звучавшая так: «Первый сын носит меч, второй добивается успеха с помощью креста». Иными словами, старшего сына по возможности готовили в военной карьере, второго же, к скажем так, церковной.

«Путём меча» должен был идти Пьетро, но он умер в восемьдесят восьмом году, не достигнув и тридцати лет от роду, оставив после себя титул герцога Гандии, который по всем раскладам долен был перейти к Чезаре, следующему по старшинству сыну Родриго Борджиа. Однако, пролетела птица обломинго феерических габаритов, махнула крылом и… Родриго Борджиа решил оставить Чезаре делать церковную карьеру, а «меч» передать Хуану. И вот после этого неприязнь Чезаре к капризному и избалованному брату превратилась в нечто близкое к ненависти. Надо признать, что сие чувство было полностью взаимным.

Зато с этого момента его усердие к делам учебным заметно повысилось. Появилась ЦЕЛЬ. Какая? Доказать всем, в том числе и своему отцу, что Хуана с ним не то что сравнивать, а ставить рядом нельзя, дабы не вызвать у всех вокруг приступ здорового, искреннего смеха. И первым действительно значимым успехом стало то, что написанная им диссертация по юриспруденции была признана одной из лучших за последние годы из тех, что защищались в университете Пизы. Конечно, нынешние диссертации и близко не стояли с привычными мне, но по этим временам… достойное достижение.

И связями обзавёлся. Разными, полезными и не очень, но особняком стояло знакомство с юным Джованни Медичи. Хотя как юным… он был лишь на год с небольшим младше Чезаре и являлся вторым сыном правителя Флорентийской республики Лоренцо, по прозванию Великолепный. Зато его карьера разом скакнула на такую высоту, которой многие могли лишь позавидовать. В возрасте всего тринадцати лет Папа Иннокентий VIII произвёл его в сан кардинала-мирянина, то есть в малое священство, не отягощённое обетами целомудрия и всего такого прочего. Причина? Исключительно желание угодить могущественному семейству правителей Флоренции, отношения с которыми у Святого Престола были весьма сложными.

Хорошо, что Чезаре понимал пользу такого знакомства. И продолжал его поддерживать, несмотря на то, что понимал всю неоднозначность отношения семей Медичи и Борджиа. Слишком разными порой были цели, хотя столь умудрённый жизнью дипломат и интриган как Родриго Борджиа ухитрялся поддерживать пристойные отношения почти со всеми… кроме совсем уж явных врагов.

И, само собой разумеется, рядом с Чезаре всегда был Мигель де Корелья, за прошедшие годы ставший своего рода «тенью за спиной». Телохранитель, помощник, доверенное лицо и просто товарищ по всем авантюрам и развлечениям, которых в жизни юного Борджиа было более чем достаточно. Достаточно сказать лишь то, что все бордели и трактиры Пизы были ему знакомы от и до. А владельцы последних числили обоих арагонцев среди постоянных и очень выгодных клиентов… хотя порой чрезмерно шумных и любящих побуянить. Ну так молодость, все всё понимали, особенно если за излишнее беспокойство платили золотыми дукатами.

– Мигель, - приветственно машу рукой, подходя ближе к новому и одновременно старому знакомцу. – Утра тебе доброго.

– Утро давно кончилось, Чезаре, день на дворе.

Меланхолично так ответил Корелья, потягивая разбавленное водой вино не то просто так, не то с целью борьбы с похмельем. Вчера, как подсказывает память тела, оба тут присутствующих хорошо погулять изволили, вернувшись домой ближе к утру. Присаживаюсь за тот же стол. И что у нас там за вино? Я вообще не великий любитель, но надо же хотя бы любопытства ради проверить, что пили в XV веке в италийских землях, всегда славившихся виноградной лозой. Хм… запах более чем неплох. И вкус тоже на зависть всем привычным мне винам. Похоже, что-то полезное в прошлом так и осталось, до нас дошли явно не лучшие образчики винодельческого искусства. Хотя я могу быть пристрастен. Да и не было привычки покупать коллекционные вина, стоившие явно больше реальной стоимости. Там ведь в основном понты и ничего кроме них. А здесь… обычный напиток, который многие потребляли не пьянства ради, а исключительно пользы дела для. Если, конечно, разбавлять как следует водой и вообще не злоупотреблять.

– Задумчивый ты сегодня. Неужто, девицы были какими-то не такими? Или беспокоишься за того генуэзца, которого вниз головой в пустую бочку засунули? Так ему там самое место – голова пустая, бочка тоже.

– И они, наконец, нашли друг друга, - усмехаюсь я. – Нет, Мигель, просто задумался о делах. Не вчерашних, а о тех, которые в будущем. Сдаётся мне, в Пизе нам больше делать нечего, это пройденный этап жизни.

– Ты прав, одни и те же лица и мне успели надоесть, - зевнул собеседник, одним своим видом напоминая, что не всякий ночной загул полезен для здоровья. – Тогда… Флоренция?

– Я не о том. Не о новых девках и трактирах. Благие юношеские времена кончились, Мигель, надо начинать думать о том, как воплощать в жизнь наши мечты. У тебя же есть мечта, ты сам о ней часто вспоминаешь.

Во-от, как раз то, что мне и хотелось увидеть. Глаза засверкали, весь подобрался, сосредоточился. И голос стал немного, но другим:

– Я не оставил мысль о сборе своей кондотты. Только для этого нужны деньги, которых у меня нет. И у тебя тоже. Разве что твой почтенный отец…

– Надеюсь, скоро они появятся. Не у моего отца, а лично у меня. Частью его щедротами, частью из собственных источников.

– Доходы с епископства? Сумма немалая, но вычти расходы на содержание дома, любовниц, отдыха и закатывания пиров. Остаётся немного. Вот если отец сумеет убедить Папу сделать тебя хотя бы архиепископом! Я знаю, какие у них доходы. Вот тогда хватит на многое.

Аж зажмурился, наверняка представляя себе увеличившееся количество дукатов, которые тогда будут приходить с завидным постоянством. Понимаю его, чего уж там. Только мелковато мыслит Мигель.

– Твой разум двинулся в верном направлении, но остановился, сделав всего лишь несколько шагов.

– Неужели?

– Именно, друг мой. Напомни-ка мне последние известия из Рима?

– Папа Иннокентий, да продлит Господь его дни, болен, но врачи надеются его исцелить, используя разные способы.

– Как по мне, только лишь чудо поможет Викарию Христа снова встать на ноги, - усмехнулся я. – А если Папа отправляется в мир иной, что тогда происходит?

– Конклав и выборы нового понтифика, - мигом смекнул Корелья. – Надеешься, что твой отец снова выдвинет себя, как после смерти Сикста IV?

– Одной надеждой сыт не будешь. Лучше и самому предпринять кое-какие действия, дабы повысить шансы на благоприятное событие. Ну, так что, Мигель, тебе интересно или не хочется смущать свой ум подобным?

В ответ последовала лишь заковыристая ругань вкупе с отборным богохульством. Корелья, сроду не был благочестивым христианином, равно как и Чезаре, несмотря на сан последнего. Про меня и говорить нечего, по сравнению с теперешним Чезаре, прошлый мог показаться ревностным верующим. Я же… в высшие силы верил – ну а как иначе, после случившегося даже атеист бы уверовал в нечто сверхъестественное – только без тупого фанатизма и явно не склоняясь к христианству и прочим авраамическим верованиям.

А друг детства и юношества «донора» порадовал своей живой и непосредственной реакцией! С таким явно стоит иметь дело, не испугается на полпути из-за какого-то там несоответствия планов с постулатами веры христианской. Это есть хорошо и хорошо весьма. Вот и начнём помаленьку, молитвами себя даже в мыслях не утруждая.

Суть состояла в том, что я знал – Папе Римскому Иннокентию VIII осталось недолго, уже к концу июля он должен был помереть, тем самым освободив Святой Престол и папскую тиару для одного из коллегии кардиналов. Помнил я и тот общеизвестный факт, что хоть Родриго Борджиа и победил, но победа эта буквально висела на волоске. Более того, среди двух наиболее сильных кандидатов – а ими были представитель «миланской партии» Арканио Сфорца и «французской», к тому же поддерживаемой королем Неаполя, Джулиано делла Ровере - имя Родриго Борджиа не рассматривалось как главная угроза. Более того, кардинал Асканио Сфорца считал его в числе своих союзников… до поры самих выборов. В общем, тот ещё клубок интриг, в который мне предстояло окунуться по самую маковку.

Каким образом? Для начала прикинуть существующий расклад сил и лишь после этого подумать, что можно сделать уже сейчас, пользуясь небольшой форой по времени, которая у меня имеется. Вот потому и необходим был собеседник, который, ко всему прочему, не будет излишне болтливым. Мигель де Корелья подходил практически идеально.

– Представь себе, что Папы не станет совсем скоро.

– Представил! – кивнул Мигель, - отодвигая в сторону кувшин с вином и принявшись за нарезанное тончайшими ломтиками копчёное мясо. – Все будут перетягивать на свою сторону кардиналов. Подкуп деньгами, обещания и всё такое. У твоего отца денег много, он вице-канцлер святого Престола.

Что да, то да. Должность вице-канцлера, сама по себе официального дохода почти не приносящая, на деле была золотой и неоскудевающей жилой. Почти все разрешения за подписью Папы проходили через ведомство вице-канцлера. А уж добавить несколько «левых» дозволений и тем более шепнуть словечко за ради разрешения того или иного вопроса в нужную сторону… Родриго Борджиа знал меру, не зарывался, а поэтому его за столько лет – с пятьдесят седьмого, то есть более тридцати лет – с этой должности так и не попросили. Ни один из понтификов, а были они весьма разные! Говорящий такой факт.

– Много, согласен. Но есть король Неаполя, у которого денег больше. И король Франции, который будет союзен Ферранте Неаполитанскому в нынешней ситуации. Им обоим нужен тот, кто ослабит северную Италию.

– То есть Милан?

– Не только, но и его тоже. Хотя Ферранте Неаполитанский не хочет сильного ослабления, ведь жена нынешнего герцога Джан Галеаццо Сфорца – его родная внучка. В целом же Милан и правящие там Сфорца, – то ещё осиное гнездо. Фактический правитель герцогства - не герцог, а его дядюшка Лодовико Сфорца - наверняка выдвинет своего родича, кардинала Асканио Сфорца. У него тоже немалая поддержка, в том числе и среди кардиналов. Два центра силы, которые будут стараться притянуть к себе – деньгами или обещаниями – всех иных. Понимаешь?

– Не совсем, Чезаре. Если есть две такие силы, откуда возьмётся третья?

Мигель де Корелья сроду не был хорош в интригах. Вот владение клинками или военно-тактические задачки – это его. Высокие же материи, то есть политика, интрига, заговоры… в них он был слабоват. Я же, с учётом знаний выходца из XXI века мог много чего учудить, особенно опираясь на столь прочный фундамент, который имелся у моего теперешнего тела. Что и не замедлил продемонстрировать:

– Мы её… слепим. Благо использовать в качестве материала «дерьмо и палки» уж точно не придётся. Есть более благородные стройматериалы: золото и известность кардинала Борджиа. И ещё не следует забывать о его и нашем происхождении.

Поскольку речь велась на каталонском диалекте испанского языка, тут и уточнять не требовалось. Мигель понимающе усмехнулся и спустя несколько секунд уточнил:

– Земляки?

– Да. На прошлом конклаве испанские кардиналы голосовали за моего отца. То же самое они могут сделать и на грядущем. Надо только заранее их предупредить. О том, что Папа Иннокентий VIII очень сильно болен и надежд на выздоровление почти нет.

– Но это… опасно.

– Их действительно почти нет. Возраст понтифика, прежние болезни, ещё кое-что, - тут я сделал многозначительную паузу. Дескать, не всё можно говорить даже близким друзьям. - Опаснее будет, если он помрёт в самом скором времени, а оба кардинала, Луис Хуан дель Мила и Педро Гонсалес де Мендоса, просто не успеют на конклав. Путь то неблизкий, а их отсутствию лишь обрадуются. Сам знаешь, что итальянские кардиналы не любят испанских собратьев.

Корелья всерьёз призадумался. Он прекрасно помнил, что в Риме не любили испанцев, даже тех, кто родился в Вечном Городе или просто в италийских землях. Уж Борджиа это знали неплохо, равно как и находящиеся под покровительством их рода. Наконец он проворчал, вновь подвигая вино к себе поближе.

– Их только двое! И захотят ли они срываться с места лишь в надежде на то, что скоро будет конклав. Как объяснят свой приезд? Арагон и Кастилия лишь недавно изгнали мавров из Гранады, завершив великую Реконкисту.

– А вот этим самым и объяснят! Падение Гранадского эмирата – великая победа не только для Кастилии с Арагоном, но и для всего христианского мира. Удивится ли кто-нибудь, если оба испанских кардинала с достойной свитой совершат паломничество в Рим, дабы помолиться в знак великого достижения? Вряд ли. Что же до побуждения приехать, то и оно найдётся.

– Узнаю своего друга и его живую мысль.

– Правильно делаешь, Мигель. Как думаешь, королеве Изабелле и королю Фердинанду понравится мысль о том, что вместо двух испанских кардиналов их в скором времени станет… допустим, четыре? А во Франции тем временем так и останется один-единственный Андре д’Эспинэ. Магистра ордена иоаннитов д’Обюссона сложно считать французом по крови и духу, он руководствуется интересами своего ордена, по сути небольшого государства.

– Их королевские величества будут довольны. Но писать им, будучи простым епископом и таким юным…

– Писать я буду как епископ, но обоим кардиналам. Только в таких выражениях, что они просто не смогут не ознакомить королевскую чету с некоторыми изложенными на бумаге мыслями. И вместе с тем письмо будет не от кардинала Борджиа, а всего лишь от епископа Памплоны Чезаре Борджиа. Изабелла и Фердинанд умны, и к тому же помнят о том, чем им в своё время помог отец.

Родриго Борджиа действительно помог им обоим, чего уж тут скрывать. Без него они не получили бы разрешения на брак – Изабелла Кастильская и Фердинанд Арагонский были пусть дальними, но родственниками, а значит на такой союз требовалось разрешение Святого Престола. Вице-канцлер грамотно изложил перед тогдашним понтификом всю выгоду от подобного брака и сумел-таки уломать Викария Христа. Результат блестяще подтвердился, особенно в начале этого года, когда и у самых больших противников сего союза не осталось возможностей даже из-за угла злобно шипеть. Падение Гранады, ставшее возможным из-за объединения сил Кастилии и Арагона – оно не только принесло огромную славу королю и королеве, но отсвет лёг и на кардинала Борджиа. А уж он умел пользоваться выигрышной позицией, если только удавалось её получить.

– Когда?

– Незамедлительно, Мигель. Думаю, уже сегодня письма будут написаны, запечатаны, а посланцы отправятся по обоим адресам. С указанием спешить изо всех сил. Но посланцы тайные, об этом ни одна живая душа пронюхать не должна.

– Ветрам не прикажешь.

– Тоже верно. Но у галер не только паруса, есть и вёсла.

– Не у всех.

– А мне все и не требуются, - оскалился я. – В гаванях Флоренции всегда есть суда, идущие в Испанию. Два основных письма. Две копии про запас. Один из двух точно доберётся до мест назначения. Дальше… всё зависит от готовности испанских кардиналов и Изабеллы с Фердинандом предпринять хотя бы незначительные усилия для укрепления престижа своих королевств. Думаю, они охотно согласятся с изложенными в письмах доводами.

– Винченцо! – заорал Мигель. – Бумагу, перья и чернила сюда! Пошевеливайся, дьявол тебя сожри…

Ну, если Мигель де Корелья изволит так громко орать, что-то требуя, значит загорелся идеей. Приятно осознавать, что он оценил высказанные идеи. Вовсе не потому, что его согласие было важно, тут иное. Если понял он, то и другие, куда более опытные и умелые, десяток собак на этом деле съевшие, поймут перспективность предложенного. Вот это действительно играло важную роль. А письма сейчас и составим. Вон, слуга по имени Винченцо уже поспешает, несёт всё заказанное, зная, что в таких ситуациях лучше не медлить. Нрав ведь что у прежнего Чезаре, что у его друга… горячий.

Оказалось, я чересчур оптимистично подошёл к поставленной задаче. Быстро написать письма не получилось, даже за остаток дня и вечер. Лишь к обеду следующего дня я мог с уверенностью сказать, что созданные творения являются достаточно убедительными и в то же время не чрезмерно объёмными. Можно было их отправлять. Что и было сделано. Подпись, печать епископа Памплоны и лично моя, Чезаре Борджиа… Вот после этого оставалось лишь вручить запечатанную корреспонденцию четырём надёжным людям, заплатить аванс и отправить… по прямому назначению в края далёкие.

Достаточно было взглянуть на измученного непривычной работой Мигеля, чтобы понять – работать много вредно. А если уж приходится, то и про отдых забывать не следует. Неудивительно, что предложение отправиться себя показать и людей посмотреть в одну из тратторий – по сути трактиров или же ресторанчиков – было воспринято более чем положительно. С энтузиазмом таким искренним и непритворным! Сразу вскинулся, засобирался… Едва успел сказать, что вообще то мне и самому собраться надобно. Действительно надо, потому как одно дело дом и совсем другое – первый выход в люди.

Признаться, большую часть гардероба хотелось самым примитивным образом выкинуть, ну или раздарить местным приятелям. Кричащие тона – это совсем не моё. Хотя были и вполне пристойные цвета: чёрный, он же с серебряным шитьём, да и темно-красные оттенки имелись. Более серьёзная, несколько мрачноватая цветовая гамма, зато и отторжения не вызывает, и заставляет при взгляде хоть немного, но задуматься о человеке, предпочитающего подобные цвета.

Оружие, без него никуда. Меч-шпага с кинжалом, стилет в скрытых ножнах. С удовольствием взял бы пистолет, но увы и ах…. Имелся один, но был фитильным, то есть лишённым всяческого смысла в обычных городских условиях. А ведь колесцовый замок уже известен, это исторический факт, от которого не скрыться. Мигель, к слову сказать, просто обязан знать это. Сейчас как появится, так и спрошу. О, и ждать не надо, на ловца и зверь бежит! Действительно чуть ли не бежит, до такой степени хочет развеяться после почти двух дней, в течение которых был вынужден иметь дело с творческо-бумажной работой.

– Мигель, один к тебе вопрос есть. Важный.

– А? Только не говори, что всё отменяется! К девушкам хочу, к людям, подальше от бумаги и перьев.

– Обеспокоенная твоя душа! Всё в силе. Просто спросить хотел, есть ли возможность тут, в городе, купить новые пистолеты.

– Так у тебя же есть, - недоумённо захлопал глазами Корелья. – Вон, ты его только что в сторону отложил.

– Это обычный, с фитилём. Я же слышал, что какие-то механики придумали особый механизм, в котором заводят пружину и потом для выстрела достаточно потянуть спусковой крючок.

Напряжённая работа мысли, но я вижу, что совсем уж откровением для Корельи подобные слова не стали. И точно, менее чем через полминуты я получил вполне внятный ответ.

– Вроде слышал, есть в Милане такие. Лодовико Сфорца любит мастеров, умеющих делать полезные для войны приспособления. Только эти пистолеты дорогие, как я слышал, только очень богатые люди могут позволить себе такую диковинку.

– Это неважно. Нужно послать в Милан человека или письмо с заказом нескольких таких.

– Опять письмо!

– Не сегодня. Да и помощь мне тут не потребуется. Обычное дело. Пошли… таверны ждут своих героев.

Уговаривать Корелью на такое точно не стоило. И так чуть копытами землю не роет, от энтузиазма. Забавно, ведь обычнейшее для него времяпрепровождение, а всё едино. Стоит некоторое время поскучать за бумажной работой и вот, результат налицо. Ничего, он у меня и не к такому вскорости привыкнет, к гадалке не ходи!

Отправились на своих двоих, без лошадей и без слуг. Насчёт последнего Мигель даже не пытался возражать, а вот лошади… Упомянул было, что всякое может быть, а в состоянии изрядного подпития сложно домой возвращаться, тем более если с прекрасными синьоринами. Пришлось отговориться тем, что лично я много пить точно не намерен, а если будут прекрасные девицы, то для их препровождения в уютную домашнюю обстановку можно и карету нанять, были бы деньги. А деньги у меня как раз имелись, не без того. Только не в висящем на поясе кошельке – та ещё радость для уличных воров-карманников – а в потаённом, подвешенном к внутренней стороне куртки. Именно там было золото, снаружи же – немного серебра и меди для разных мелочей.

Улицы того ещё, древнего итальянского города… Я бывал в Пизе тогда, много лет тому вперёд, поэтому мог сравнивать то что будет, и то, что есть сейчас, в далёком ещё совсем недавно прошлом. Разница действительно имелась. Полное отсутствие автомобилей, совершенно другие улицы, ярко выраженная атмосфера минувших веков. Хм, атмосфера… Грязновато тут, как ни крути. И это несмотря на то, что италийские земли в сравнении с иными европейскими территориями были чуть ли не образцом чистоты. Мда, от этого, увы и ах, никуда не деться. Придётся привыкать, но не самому подстраиваться, тут без вариантов. Буду как-то поддерживать привычный для себя уровень комфорта, думаю, что знаний и возможностей для этого окажется более чем достаточно. Как-никак оказался в теле не абы кого, а представителя одного из знатнейших семейств.

– Так в какую тратторию идём, Чезаре? – напомнил о себе Мигель. – Если в «Кабана на вертеле», где самые ласковые и опытные девицы, то уже прошли. В «Весёлую вдову» - так тогда уже поворачивать надо. Там хорошее вино из Кастилии должны были привезти. А если…

– Оба раза не угадал, - широко улыбаюсь я. – Хотел бы к куртизанкам, так они лучше всего в ином месте, особом, где можно и на ночь остаться, и к себе пригласить хоть на день, хоть на месяцы. Пить же я и не собирался, сам то знаешь. Захотелось сегодня в «Сломанный стилет» заглянуть.

– Кх-хм, - аж закашлялся от неожиданности Корелья. – Там только мясо хорошо на вертеле или на углях жарят. И больше бывают не студиозусы или молодёжь вроде нас, а кондотьеры и солдаты их кондотт.

– Ты там не раз был, да и я несколько раз заглядывал с тобой вместе. Чужаками мы не станем.

– И повеселиться особо тоже не получится. За собой следить надо, за кошельком тоже. Особенное место, Чезаре.

– Вот потому туда и иду. Кондотьеры и люди из их кондотт – как раз то, что сейчас нужно. Я же говорил – близится время больших перемен. К таким временам стоит готовиться заранее, - отвечая на невысказанный, но почувствованный вопрос, я добавил. – Нет, о найме и всём таком прочем пока речи не идёт. Я просто хочу как следует оценить обстановку подобного места. Почувствовать суть этих людей, понять, чего от них стоит ожидать.

Некоторое время мы двигались в молчании. Не в тишине, потому как вечерний город жил своей, и отнюдь не тихой, жизнью, а именно в молчании. Я смотрел на изменившийся мир вокруг, Корелья же… возможно, перестраивал восприятие не всего мира в целом, а отдельно взятого Чезаре Борджиа.

– Юность кончилась следом за детством, да, Чезаре? – усмехнулся Мигель. - Может ещё немного подождать перед тем, как с головой окунуться во взрослую жизнь?

– А сам-то ты хочешь ожидать, будущий кондотьер? Или больше, чем просто кондотьер.

– Знаешь… Вроде бы и хочется подождать, только в спину словно дьяволы подталкивают!

– Вот и я о том же. Если есть возможность, то грешно её упускать. А я, как вполне законный епископ, о грехах побольше тебя, мирянина, знаю.

Сомнения у Мигеля мигом испарились. Смеётся от души, услышав про моё «знание грехов». Не зря в италийских землях ходили сплетни, что кардиналы с епископами сведущи в грехах человеческих более прочих уже потому, что сами с охотой им потакают.

Меж тем мы почти дошли до нужного места. Вот она, траттория «Сломанный стилет». Не самая благопристойная, для довольно специфичной публики – чужие сюда редко совались, да и не привечали их тут – зато очень прибыльная для владельца. Кондотьеры и их солдаты охотно спускали тут немалую часть заработанного на вино и шлюх, которые тут постоянно крутились. На заднем же дворе – а порой в самой траттории и у главного входа – частенько устраивались разного рода схватки: учебные, до первой крови или и вовсе насмерть. Городская стража старалась в эти дела не лезть, себе дороже выйдет. Ведь Флорентийская республика собственного войска фактически не имела, исключительно наёмные отряды использовала. Да и городская стража тоже была из тех же наёмных отрядов, только специализировавшихся в несколько иной области. Свой своего без веской причины не тронет, это и ежу понятно.

Сегодня было не битком, но таки да довольно многолюдно. Допиться до полного изумления никто из посетителей ещё не успел, девиц лёгкого поведения было мало. Их время ещё не пришло, вот через час-другой «ночных бабочек» тут будет, мама не горюй: на любой вкус и толщину кошелька.

Оказавшись внутри траттории, оба мы показали, что понимаем, куда попали и как тут следует себя вести. Уже потому, что отправились в ту часть заведения, которая была предназначена для более уважаемой публики – для кондотьеров, их офицеров и тех клиентов, которые предпочитали договариваться с наёмниками именно в этом месте, в привычной для них обстановке.

Свободный стол? Присутствует, к тому же пока и выбор есть. Публику вокруг сложно было назвать знакомой, но узнаваемые лица попадались. Вот, к примеру, Винченцо Раталли, капитан кондотты составом чуть менее сотни бойцов. С ним два его помощника-советника, которых по французской моде уже стали называть привычным для меня словом лейтенанты. Эти наверняка просто отдыхают, найм искать для них нет особого смысла. И так долговременный контракт с Флорентийской республикой подписан. Зато Галеаццо Проди совершенно в ином положении. Сидит, крепким вином тоску-печаль залить пытается. Нарвался со своим отрядом на границе с Моденой на тамошних головорезов, а миром разойтись не удалось. Вот и получилось так, что едва вырвался, оставив на поле более чуть ли не две трети отряда. Теперь далеко не факт, что удастся даже не восстановиться до прежнего уровня, а вовсе остаться в числе кондотьеров. Говорили ему умные люди, что стоит не прогуливать с неимоверной лихостью всё заработанное, а держать запас на чёрный день. Не послушал, вот и влетел по крупному. Теперь топит горе в вине, надеясь не то на чудо, не то на получение займа в одном из банков Флоренции. Как по мне, зря надеется, не то у Проди положение, чтобы его флорентийские продувные бестии рискнули кредитовать, пусть даже под немалый процент.

Откуда мне всё это известно? Слухи ходят. Плюс прежний владелец тела любил порой узнавать у Мигеля такие вот новости, да и во время нескольких визитов в это место кое-что в голове задержалось.

– Чего желают почтенные синьоры?

Приятный голосок у служанки, подошедшей к занятому нами столу. И сама она тоже очень даже ничего, даже на мой придирчивый вкус. Есть за что подержаться, черты лица правильные, даже довольно простенькая одежда сидит чуть не в облипку, подчёркивая всё необходимое для пущего эффекта.

– Вино, мясо на углях, сыр, зелень… Мигель, ещё что-то добавишь к заказу?

– Я бы добавил, - усмехнулся горячий каталонский парень. – Только позже.

А служаночка то смущаться даже и не думает. Напротив, глазками стреляет, то в мою, то в его сторону. Дескать, я вся такая понятливая и на всё-всё готовая. Выслушав список заказанного, сразу прощебетала, что очень скоро синьорам всё лично принесёт, после чего удалилась, немаленькой попкой зазывно повиливая.

– Рот закрой, а то челюсть под стол укатится, - хмыкнул я, глядя на впечатлённого Корелью.

– Хороша!

– Так и ветер тебе в спину! Как вернётся, для начала несколько сольдо лично ей «за красивые глаза и не только» за корсаж урони, это сразу оценят «как начало недолгой, но прекрасной дружбы».

– Я думал, что ты сам на неё вид имеешь, - ещё сильнее оживился Мигель. - В твоём же вкусе, даже не отрицай, Чезаре!

– Спору нет. Только сегодня вечером я другим занят буду по большей части. Вон мой интерес, за столами сидит, - указал я как на кондотьеров, так и на простых солдат, из числа имеющих достаточно денег для гульбы в этой недешёвой траттории. – А девицу, если что, и другую найду. Их тут много.

Мигель не стал особо вникать в хитросплетения моих мыслей, предпочтя переключиться на понравившуюся ему красотку. Тем паче она вот-вот снова должна была появиться, здесь заказа долго ждать не приходилось. Нет, ну а что? Ассортимент не так чтобы большой, зато хороший, качественный и все виды мяса с пылу с жару. В очагах постоянно что-то жарилось: на вертеле, на углях… Посетителей то много и все ни разу не аскеты, а на посты изволили положить давно и основательно. Богобоязненность в среде кондотьеров – это абсолютная фантастика.

О, вот и заказ прибыл. И несла его как приглянувшаяся Мигелю служанка, так и ещё одна, явно из числа обслуги другого типа. Чуток постарше, но совсем уж профессионально покачивающая бёдрами, а грудь, казалось, при одном неосторожном движении окончательно выскочит из явно тесного лифа. Не удивлюсь, если это хозяин траттории, узнав редких, но всё ж знакомых клиентов – а также помня их пристрастия – подогнал и вторую, хм, спутницу на вечер.

– Вас как зовут то, прелестницы? - поинтересовался я, когда обе девушки расставляли на столе принесённые блюда. – Нет, мы конечно можем придумать много ласковых и соответствующих прозвищ, но и имена знать хочется.

– Мария… - захлопала глазками приглянувшаяся Мигелю

– Франческа, - а эта красотуля даже легкий поклон изобразила. С чётким пониманием того, что грудь большая, а лиф и тесный, и не слишком может её удержать. – Ой!

Ну да, именно, ой. Вот прямо взял и поверил, что «конфуз» с одеждой просто так произошёл, без твоего на то желания. Эх, неплохое актёрское мастерство надо поощрять, особенно у прекрасной половины человечества. Небольшая золотая монета, дукатом именуемая, на какое-то время исчезла в расселине между грудей Франчески, лицедейке местного значения, тем самым однозначно гарантировав нам пребывание обеих девушек на протяжении всего вечера. В это время золото стоило гораздо больше, чем в моём родном веке.

Родной обстановкой повеяло! Траттория, а по сути обычный такой ресторанчик, не шибко яркое освещение… Рядом добрый приятель, девочки, которые не склонны изображать из себя неприступные крепости. Ностальгия, ети её, нахлынула на пару секунд! Словно вернулся во времена буйной студенческой молодости, когда море по колено и плевать на то, что случится завтра.

Наваждение быстро схлынуло, а вот душевный подъём никуда не испарился, остался со мной. И это радовало. Хотя бы потому, что удалось наконец «зацепиться» за новый-старый мир. Если же появился один крючок, то в скором времени проявятся и другие. Десятки, сотни… они сделают именно то, что от них требуется – помогут окончательно почувствовать себя на своём месте, тем самым сильно облегчая жизнь здесь. Жизнь не в качестве «временного туриста», а своего человека, пусть и с имеющимися козырными картами, припрятанными в рукаве.

Время летело потихоньку. Болтовня ни о чём и обо всём служила неплохим таким фоном. Обе девицы – Франческа, примостившаяся у меня на коленях и Мария, прижавшаяся к Мигелю, откровенно напрашивающаяся на определённое продолжение знакомства – охотно болтали обо всём, о чём их только спрашивали. Но если Мигель ни о чём таком и не спрашивал, интересуясь исключительно самой девицей, то в моём случае была совсем другая картина. Не забывая давать волю рукам своим загребущим, заодно с тисканьем Франчески я спрашивал у девушки, что тут творится и каковы новые слухи-сплетни. Она же, чуя выгодного и весьма щедрого клиента, охотно делилась имеющейся у неё информацией. Подобные дамы знают очень много и почти всегда готовы поделиться знаниями с тем, кто окажется достаточно щедр, для того, чтобы вызвать неудержимый поток красноречия.

Я скупиться не собирался, не зря же после начала разговора Франческа обзавелась ещё одним дукатом и намёком, что это может быть ещё не конец. Потому девушка старалась, вываливая на меня целый ворох сведений о каждом из присутствующих тут кондотьеров, а заодно о тех, кто был тут частым посетителем. Ушки то у девиц лёгкого поведения всегда на макушке. Привыкли слушать, слышать, запоминать… в расчёте примерно на такой вот случай.

Эх, записать бы кое-что, дабы не позапамятовать. К сожалению, место тут не то, да и из образа выпадать не собираюсь. Какой у меня образ? Богатого юноши из знатного семейства, получившего то, что он сейчас имеет, от щедрот семьи. Таких как во Флоренции, так и по всем италийским землям хватало. И присутствие моё тут вполне обосновывалось, к примеру, желанием присмотреться к свободным от найма кондотьерам. Мало ли что может понадобиться, даже не юному епископу далёкой Памплоны, а его могущественному отцу, вице-канцлеру Святого Престола Родриго Борджиа. Все понимающие люди знали, что интересы у сего почтенного синьора широкие и крайне разнообразные. Такому могут понадобиться наёмники, чего уж там скрывать.

Неожиданно и резко поднявшийся шум не мог не привлечь моё внимание. Вот я и спросил у Франчески:

– Чего это тут творится?

– Обычные дела, синьор Чезаре, - горячо прошептала мне на ухо девушка. – Не обращайте внимания.

– Мне интересно.

В ответ тяжкий вздох, после чего девица ещё сильнее прижалась ко мне своей пышной грудью и заговорила:

– Забава у них такая, вы должны слышать. Сейчас освободят место, сдвинув столы к стенам и начнут мастерство показывать. Выйдут двое в штанах и белых рубашках, только с кинжалами в руках, и начнут. До первой крови, у кого она показалась, тот и проиграл. А остальные на них ставки станут делать. Иногда большие.

– Слышал про такое, – я не лукавил, действительно слышал, пусть и не привязывал эту забаву именно к Италии этого времени. - И большие ставки?

– Иногда большие. Порой первая кровь последней оказывается, если кто-то в ярость приходит. Или ставка не та окажется. Или кто-то поставил слишком много и недоволен оказался.

– А ещё подставные поединки случаются, - проявил интерес к поднявшейся теме Мигель, отвлекаясь от хихикающей Марии, чья одежда была совсем уж в беспорядке. – Тогда, если вскрывается, может и резня начаться. И слышал, и разок сам видел. Шесть мертвецов, два десятка раненых… Это ещё не самый худший случай тут, в Пизе. Про Флоренцию и не говорю.

– Вот как тут не посмотреть! – улыбнулся я, аккуратно пересаживая Франческу со своих колен на скамью. – Только смотреть лучше не издалека, а вблизи. Мигель, ты как, интересуешься?

– Не очень… но вместе с тобой.

– Рад. А вы, красавицы, можете тут нас подождать. Исчезать точно не намерены. Да, Мигель?

Судя по взгляду, этот точно не собирался испаряться до тех пор, пока его интерес к служаночке не дойдёт до логического завершения в кровати. Нормальное дело, пусть человек душевно развлекается. Обе стороны ничуть не против, пусть у каждой свои, побудительные причины.

Верно сказала Франческа. Вот уже расчистили довольно большое свободное пространство под импровизированный «ринг» или «ристалище». Как ни назови, суть один бес не поменяется! Вот некоторые из солдат уже скидывают верхнюю одежду, оставаясь лишь в штанах и рубахах, причём последние непременно белые. У кого из собиравшихся участвовать они были иного цвета, те переодевали их. Чистота явно в расчёт не принималась – относительно белые, вот и достаточно.

– Ставки делать будешь? – поинтересовался Корелья, показывая на здешнего «букмекера», который расположился за небольшим столиком, выложив перед собой небольшую аспидную доску и грифельную палочку. Ну и столбики монет разного достоинства, куда без них. – Только я бы слишком много не ставил, тут знать умения бойцов надо.

– Так я и не собираюсь золото в пустоту выбрасывать, - отмахнулся я, вызвав некоторое недоумение Мигеля. Раньше бы Чезаре точно не отказался от такого. – Я пришёл смотреть и слушать, а ставки к этому отношения не имеют. Но тебя удерживать не собираюсь.

– Лучше монеты на прекрасных синьорин потратить. А посмотреть - это да, тут есть на что. Вот, уже начинают.

Прав был товарищ детства Чезаре, ой как прав! Вооружённые длинными кинжалами поединщики показывали уровень своего мастерства. Не было показушных столкновений клинков, звона стали и снопов искр. Оба поединщика кружили друг против друга, лишь изредка обозначая попытки атаковать. Большей частью ложные, но порой и настоящие. Мда, а уровень весьма и весьма. Мирон был бы рад за таким понаблюдать. Он-то являлся большим спецом по САКОНБ (системный армейский комплекс по ножевому бою), а кинжал, пусть и длинный, с армейским клинком конца XX века имел достаточно много общего.

Именно Мирон по-настоящему научил меня работать с коротким клинком. Раньше, до него, я был уверен, что имеющихся знаний более чем достаточно. Вот только друг и помощник сумел показать и доказать, что это вовсе не так. Со стрельбой меня особенно дрючить не приходилось, ей я чуть ли не с детства увлекался, хотя со снайперками и вообще дальнобойным стрелковым оружием не заморачивался. Зато пистолеты и пистолет-пулемёты – это было совсем родным оружием. Ножи… тут иное. Мне наглядно демонстрировали, что бывают ситуации, когда полагающийся исключительно на огнестрел человек просто не успевает им воспользоваться. Именно в подобных ситуациях полезнее короткий клинок. Его и извлечь легче получается, и атаковать можно из совсем неожиданной позиции.

Несколько лет периодических тренировок дали свой результат. Пусть до уровня Мирона мне добраться не удалось – у него в этом был талант, впрочем, как и в других областях, связанных с оружием разных видов – но оказаться на уровне заметно выше среднего у меня получилось. И это, по мнению моего друга, который был тем ещё циником в подобных делах.

Благодарность тебе, друг! Искренняя, душевная, пусть даже ты и не можешь её услышать сквозь толщу веков. После всех выматывающих тренировок я понимал, что делают эти двое, как они это делают и даже примерно представлял, что каждый из них будет делать в следующее мгновение.

Ага, сейчас тот боец, что повыше ростом, должен сделать ложный замах, после чего отступить назад и влево… Точно, так и есть! А второй, не разгадавший это и попытавшийся перейти в контратаку, рванулся вперёд. Туда, где его противника уже не было. Результат… Взмах кинжалом, и вот на боку уже алеет кровь. Рана неглубокая, тем более не представляющая опасности, но… результат налицо. Победа. Не просто, а мной предсказанная. Хорошо и приятно это осознавать.

– Красивый бой, - говорю, ни к кому конкретно не обращаясь. – И тот, который ростом выше, сильный боец, только вот преимущество в длине рук не всегда использует. А зря!

– Карло бережёт руку после ранения, так он левша, - раздаётся слева незнакомый голос. - И жилы рвать не видит нужды. Он с самого начала знал, что Лукино ему не противник.

Поворачиваю голову, чтобы увидеть, кто это решил со мной заговорить… О как, да это ж самолично кондотьер Винченцо Раталли. Неожиданно, но я ничуть не возражаю против такой беседы.

– Синьор Раталли.

– Епископ Борджиа…

– Похвальная осведомлённость, - без тени иронии, но с улыбкой отвечаю я. – Далеко не все интересуются личностями тех, кто приходит в «Сломанный стилет».

– Я предпочитаю знать такие вещи. На душе спокойнее и возможность попасть в неприятную ситуацию меньше. А вы разбираетесь в боях кинжальщиков, синьор Борджиа.

– Мы вроде бы и не во дворце и даже не на пиру у флорентийской или иной знати. Тут лучше зовите меня просто по имени.

– И спеси не видно. Воистину чудеса творятся под ясным небом республики. Тогда и вы, Чезаре, зовите меня по имени. Уверен, оно вам известно.

С юмором попался кондотьер. Это радует. Совсем хорошо, что не я к нему подошёл знакомиться, а он ко мне.

– Само собой, Винченцо. И раз уж зашла речь о кинжальщиках, будут ли ещё столь зрелищные поединки?

– Следующий поединок ничем не удивит. Оба участника… обычные середняки. Зато потом выйдут Стефано Бадоломенти и Бьяджио Моранца. Первый уже много лет считается мастером кинжала. Второй совсем молод, но оттачивает своё мастерство. И оба они в одной кондотте.

– Чьей, хотелось бы узнать…

– Галеаццо Проди, - едва заметно поморщился Раталли. - Вы же знаете, что он недавно попал в сложную ситуацию, потеряв большую половину солдат в той дурацкой стычке.

– Может просто фортуна не озарила своей улыбкой?

– Какая там фортуна! – вспыхнул кондотьер, но тут же утих. – Ах да, вы же можете не знать. Ему не нужно было лезть со своим отрядом на земли Модены. Более того, ему приказали этого не делать. Но он полез, соблазнился слухами о том, что там будет богатый купец из Венеции, да ещё с грузом драгоценных камней из Османской империи.

И вы представляете, Чезаре, купец действительно был, тут наш Галеаццо оказался прав. То есть его не обманули. Но дело в другом…

– Купец, как я понял, был с хорошей охраной.

Раталли понимающе улыбнулся, показывая, что ценит ум в собеседнике.

– Охрана из венецианцев, знающих, как стрелять из аркебуз и арбалетов. И кондотта на службе у родственника герцога Модены, которому и предназначались камни. Проди повезло, что хоть часть его людей вместе с ним сумела уйти.

– Жадность до добра не доводит,- только и мог сказать я. – Не сочтите за грубость, но я удивлён, что его люди всё ещё хранят верность. Ведь, как я понял по вашему голосу, это не первое безумство со стороны Проди.

– Но одно из последних. Кондотта вот-вот разбежится, если он не найдёт новый найм или хотя бы денег на выплату солдатам. Ну вот, как я и говорил. Середнячки!

Последнее относилось к тем самым поединщикам, которые и впрямь не показывали ничего интересного. Ой, ну вот это зачем было делать? Один из них просто напоролся бедром на кинжал соперника. Поединок, само собой, закончился, а пострадавшего потащили в другое помещение, оказывать первую медицинскую помощь. Тот скрипел зубами, грязно и заковыристо ругался, но не в чей-то адрес, а в пустоту. Понимал, что сам дурак!

– Такое часто случается, - заметил Раталли, после чего перескочил на иную тему. – А вы, Чезаре, здесь с какой-то целью, не просто посмотреть.

– Проницательно. И да, не буду этого скрывать. Я… присматриваюсь.

– Найм?

– Естественно. Оцениваю необходимую численность, мастерство бойцов, их готовность идти на определённые жертвы. Сами понимаете, это не показное, как обычно показывают клиентам. Тут вы настоящие.

– Теперь я скажу слово «проницательно» - слегка склонил голову Винченцо Раталли. – Большинству достаточно того, что мы им показываем. Более умные приходят сюда и говорят с нами, капитанами. Но смотреть за нашими лучшими солдатами… вы пошли дальше многих.

– Уверен, не я первый.

– Зато один из немногих. И как?

– Кого-то вроде Проди я точно не найму. Зато кого-то вроде вас – это дело другое.

– Как ни странно, но у Галеаццо есть хорошие солдаты, мастера. Сейчас вы оцените двух из них, тех самых, о которых я упоминал. Поединок начинается.

Именно так. Вышли двое, при одном виде коих становилось ясно – эти настроены серьёзно. Один лет сорока, явно опытный, прошедший через множество схваток, обильно покрытый шрамами ветеран. Второй… немногим старше меня по внешнему виду, худой, гибкий. И с почти полностью скрытым от посторонних лицом. Да и шея… защищена неким «ошейником» из мелких пластин, лежащих внахлёст. Примечательная картина.

– Вот так вид у этого парня! – не сдержался Мигель. - Почему шея то?

– Говорит, что ещё будучи почти ребёнком, чуть было не лишился жизни, когда ему пытались горло перерезать, - охотно ответил Раталли. – Платок же повязан, чтобы нижнюю часть лица скрывал. Говорит, что пыль не любит. У многих из нас свои причуды. Зато и с кинжалом, с мечом обращаться умеет. Стреляет из арбалета, но аркебузу не любит, отдача.

Тут я этого Моранцу понимал. Со столь худощавым телосложением стрельба из оружия с сильной отдачей является тем ещё геморроем. Арбалет для такого куда сподручнее будет. Меж тем оба бойца ждали, не начиная схватку. Причина? Ага, понятно. Ставки ещё не приняты, вокруг столика «букмекера» толпятся люди, которым аж не терпится расстаться с частью своего злата-серебра, в надежде получить больше, ещё больше.

– Хм…

– И что вас удивило, Винченцо?

– У Пьетро Циприани не может быть таких денег, - процедил Раталли, смотря на человека, отсчитывающего немалое число золотых монет. - Зато он верный пёс самого Проди, его тень.

– Подставной бой?

– Нет, это исключено, - отмахнулся кондотьер от самой лишь высказанной Корельей возможности. – Бадоломенти и Моранца озабочены своей репутацией и никогда не станут поддаваться. Но то, что кондотьер ставит немалые деньги на бой между собой своих людей… такое не принято. Старина Галеаццо совсем сел на мель. Посмотрим, что получится.

Действительно, пришло время смотреть. На сей раз оба бойца, к тому же явно успевшие изучить друг друга, перешли к активной фазе, обойдясь без прощупывания. Удары, блоки, уходы с траектории ударов – и всё это на огромной скорости. Только, более возрастной Бадоломенти предпочитал поменьше перемещаться, работая руками, в то время как Моранца использовал гибкость, присущую юности куда больше. Казалось бы, кинжал соперника должен был чиркнуть его по бедру, но он изворачивается, наверняка работая на пределе гибкости связок и суставов. Притворное падение и… перекат в сторону. Рывок вперёд, подобно атакующей кобре. Есть! Мало кто заметил, но часть зрителей всё поняла, равно как и оба бойца. Остановившиеся, ибо для них бой закончился. Да, и если как следует присмотреться, кончик кинжала Моранцы был окрашен алым. Легкий укол в икроножную мышцу во время того самого «броска кобры». И оба соперника были довольны… сам бой с достойным противником явно принёс им массу положительных эмоций.

Наконец и зрители поняли. Как тут не понять, когда победитель показывает кровь на кинжале, а проигравший, задрав штанину, перевязывает не рану даже, так, легчайший укол. Ещё один знак мастерства – нанести именно символ победы, а не мало-мальски серьёзную рану.

– Заметьте, это его первая победа, - усмехнулся Раталли. – Не в учебных поединках, а вот так, перед всеми нами.

– Они не в первый раз?

– Шестой или восьмой, я и не упомню. Юный Бьяджио далеко пойдёт, Чезаре. Если по -глупому не сложит голову в одной из бесчисленных стычек. Уходить ему надо от Проди. И ему, и другим.

– Разве что-то мешает?

– Ничего, решать им и только им. Посмотрите, это интересно, - взгляд кондотьера устремился в сторону Проди и стоящего рядом с ним Циприани, что-то говорящему своему капитану. А сам капитан был сильно чем-то недоволен. – Проди поставил на Бадоломенти… и проиграл. Он не любит терять деньги.

– Бьяджио, иди сюда, поговорить надо!

Этот крик последовал не со стороны самого Проди. О нет, капитан использовал передаточное звено в лице Пьетро Циприани. И меня это сильно заинтересовало.

– Прошу извинить, Винченцо, мы с Мигелем отойдём… туда. Люблю интриги.

– Ваше дело, Чезаре. Но будьте осторожны, Циприани не тот человек, к которому стоит поворачиваться спиной.

Может, юнца по имени Чезаре и стоило предупреждать, но не наёмника по прозвищу Кардинал, ухитрявшегося ускользать от спецур на протяжении долгих лет. Видали мы карликов и покрупнее, право слово! Кондотьера я поблагодарил, после чего аккуратно так, не привлекая особо внимания, двинулся в направлении, где находился Циприани. Прикрытием же служил как бы разговор с Мигелем и желание пройти поближе к столику «букмекера». Как раз по пути. Ещё поближе… и теперь остановиться. Отсюда уже реально различить злобный шёпот Пьетро, направленный в адрес Бьяджио Моранцы. О как, это я правильно подслушать зашёл!

– …выиграть бой, капитан проиграл немалую сумму.

– И что? – непонимание в голосе Моранцы. – Всё было как всегда.

– «Как всегда» ты проигрывал, а теперь вдруг взял и победил. Тебе сколько заплатили? Сколько вам обоим заплатили за это?

– Проспись, Пьетро! Или хочешь, чтобы я тебя на поединке мечом проткнул? Я могу, мне это удовольствие доставит.

Злобное сопение… и неожиданно шёпот переходит в довольно громкие слова, не крик, но на полпути к нему.

– Или вы, два урода, возвращаете половину проигранных капитаном денег или… Обоих из кондотты выставят!

– Плакать не буду. И Стефано тоже. Он уже давно думает, чтобы послать к чертям в ад и Галеаццо Проди и таких как ты. А за нами и оставшиеся боевые парни уйдут, оставив вас, выпавших из-под конского хвоста, на рожи друг друга любоваться.

– Они может и уйдут… только самого тебя ни одна кондотта не возьмёт, если я про тебя порасскажу. Думаешь, от всех всё спрятать удалось?

Не люблю подобные сцены. Было заметно, что чем-то этот самый Циприани кинжальщика зацепил. Понимаю, у всех есть свои тайны, открытие некоторых может и впрямь доставить серьёзные неприятности. А вот шантаж собратьев по оружию не переношу давно и капитально.

– Прячут деньги, трупы и ценные документы, - делаю пару шагов вперёд и оказываюсь совсем рядом с этими двумя. – И если вот этот мастер клинка спрятал что-то из перечисленного, то это его дело. А личные тайны на то и личные, чтобы другие люди в них нос не совали. И по поводу найма… Лично я бы нанял такого мастера, у него есть чему научиться, несмотря на юный возраст.

– Да ты кто такой? Наниматель нашёлся!

– Епископ Памплоны Чезаре де Борджиа-и-Катанеи. Думаю, даже у такого обиженного создателем человека как ты достанет разума, чтобы уверовать в мою способность нанять хоть одного человека, хоть целую кондотту.

Циприани побагровел, цвет его лица стал напоминать спелый помидор. Затем вдохнул-выдохнул, плюнул на пол и процедил:

– Забирайте этого… «сладкого мальчика», епископ. Что с ним делать – вам объяснять не надо, сами разберётесь!

– Это… Я никогда не был содомитом! – взвился Моранца, ухватившись за рукоять кинжала. Ты покойник, Пьетро, я вызы…

Останавливающий жест с моей стороны заставил Бьяджио, этого по сути незнакомого мне человека, поперхнуться собственными словами и замолчать.

– Я как-то привык отличать лгунов и клеветников. И дело не в возрасте, дело в окружении. Он, - тычок пальцем в сторону Моранцы, - На вруна не похож. Зато ты идеальный образец. Пьетро ты Пьетро, мелкий лгунишка и клеветник. С такими как ты часто случаются неприятности. Вот, к примеру, выйдет Пьетро на крыльцо, почесать своё яйцо. Сунет руку… нет яйца…

Быстро вынимать нож я давно научился. Точнее научили. А что нож, что кинжал – разница минимальна. Тут главное нанести точный режущий удар… Почему не колющий? Так не с целью убить. Убивать одного из солдат кондотты в таком месте, не будучи одним из них, да к тому же без действительно веской причины… Нет, я стремился лишь унизить.

И это удалось. Удар перерезал тесёмки, которые поддерживали тот самый забавный предмет одежды, гульфиком именуемый. В результате вся нижняя анатомия Циприани вывалилась на всеобщее обозрение. Можно отрезать это сомнительного качества «фаберже» под самый корень, можно требовать экстренной доставки ядовитых антарктических пингвинов. Нет, чур меня от такой фауны, а то ж я и сам пугаться начну! Ну а первые смешки, переходящие в хохот, уже были слышны. Сам же виновник торжества и не думал шевелиться, понимая, что мой кинжал, он совсем рядом.

– Есть какие-нибудь здравые мысли, Пьетро? – вежливо поинтересовался я. - Или наконец признаешься в том, что оболгал своего собрата по кондотте из-за желания нажиться на нём.

– Признаю, - едва слышно пробурчал тот, кося взглядом вниз, в сторону острия клинка.

– Громче, а то тебя только я и слышу.

– Признаю! Бьяджио Моранцу никто и никогда не видел подставляющим свой зад. У шлюх редко бывает, вот и всё. А они порой шептались, что из него любовник, как из них благородные дамы. Клянусь кондоттой, так всё и было!

Смотрю на этого самого Моранцу, с которого однозначно спало обвинение в содомии, зато по его виду… Мда, покраснел, потупился, словно не боец, а красна девица. Всем сразу стало понятно, что на сей раз Циприани сказал именно то, что имело место в действительности. Сочувствую парню. Ославили импотентом – полным или частичным, не суть как важно – перед всеми людьми, которые его знали и которых знал он. Меньшее зло, чтоб ему пусто было.

– Вот, собственно, и закончилась наша беседа, удовольствия лично мне не доставившая, - процедил я, убирая кинжал от хозяйства Пьетро и делая ему знак убираться. Оставалось лишь с Моранцей разобраться. – Касаемо вас, синьор Моранца. Моё предложение остаётся в силе. Мне действительно не помешает человек, умеющий обращаться с клинком. Оплата… с ней договоримся, но она точно будет не меньше получаемой ранее.

– Я… Нужно подумать.

– Разумеется. Если что, мы за во-он тем столом расположились. Да и мой дом в городе найти легко, достаточно спросить, дорогу за мелкую монету всегда укажут.

Бьяджио кивнул, показывая, что услышал и запомнил. Замечательно. Тут я поневоле усмехнулся, краем глаза видя, как Циприани повязывает вокруг бёдер сорванную с себя куртку, не желая показывать всем определённые анатомические детали. Так, а где там кондотьер Винченцо Раталли? Вон он где расположился, уже за своим столом, с приближёнными бойцами кондотты, которых уже не двое, а трое. Подойти что ли к ним, поговорить кой о чём?

Хорошая реакция не раз меня выручала. Вот и сейчас, только услышав возглас Мигеля, ещё не оформившийся в что-то членораздельное, я на инстинктах начала уходить в сторону от возможной угрозы. Откуда она могла появиться? Только из не обозреваемого мной сектора, то бишь со спины. Уход и одновременно разворот с извлечением клинка из ножен. Не меча-шпаги, а кинжала, он более быстро достаётся.

Вижу движение уже промахнувшегося мимо цели врага. Циприани, чтоб ему до центра земли провалиться, кто ж ещё! Решил рассчитаться, пырнув меня кинжалом, зайдя, как и полагается в таких случаях, со спины. И убивать его хочется да колется. Потому за мгновение до нанесения уже своего смертельного удара меняю решение и бью не кинжалом, а ногой под колено. Сбоку-сзади, самый хороший вариант для того, чтобы попавший под такой удар с грохотом свалился на пол.

Свалился ли Пьетро? Как и полагается, со всеми эффектами! Оставалось лишь рвануться к нему, уже упавшему на пол, сперва пнуть по голове, а потом, уже находящегося в сумеречном состоянии, ударить кинжалом. Не в туловище, всего лишь пришпилить руку, в которой он держал уже выроненное оружие, к дощатому полу.

Вопль был громкий. Если к этому моменту кто-то и не обращал внимание на происходящее, то уж сейчас все отвлеклись от прежних своих дел. Теперь поставить ногу на шею Циприани, дабы тот даже не думал рыпнуться. Хватит мне проблем с его стороны!

– Он попытался напасть, - пожал я плечами. – Сзади, со спины. Нет, может ему и привычно со спины к парням заходить, кто ж его пристрастия разберёт. Но мне это не понравилось. А если он хочет что-то возразить, - взгляд на придавленного. – Может требовать поединка. Одна то рука у него свободна. Или вот Бьяджио Моранца способен оказать ему услугу, спровадив из этого мира… Думаю, в рай он вряд ли попадёт. Хотя молитву, так и быть, прочитаю, может хоть она облегчит его грехи тяжкие.

Недолгое молчание. И слова Моранцы:

– Падаль! Ложно обвинять собратьев по кондотте, нападать со спины на епископа, оказавшегося достойным тут находиться. Я бы тебя зарезал, да сталь осквернять не хочу и хорошее место тоже. Только плевка ты и достоин.

Слова с делом не разошлись. Моранца подошёл вплотную и просто плюнул в искажённое ненавистью и страхом лицо, после чего сказал уже мне:

– Я готов к найму. Может не один, будет ещё один-двое. Вы готовы на такое?

– Вполне. Думаю, к тому времени, как будем отсюда уходить, вы уже определитесь, сколько именно вас будет. А пока…

Моранце всё было понятно. Мне же оставалось только вытащить кинжал из пола, тем самым облегчив грустное положение Циприани. Но поскольку слушать вопли не хотелось, пришлось пнуть его по голове. Дозированно, чтобы отключился, но не очень надолго. Пусть теперь его дружки – а они наверняка остались – его и перевязывают. Мне же хотелось ещё немного пообщаться с Винченцо Раталли. Однако… и идти никуда не пришлось, Винченцо сам шёл в нашу с Мигелем сторону. Ещё несколько шагов и он уже тут.

– Есть разговор, Чезаре.

– За вашим столом или?..

– Или, - слегка помедлив, ответил кондотьер. – Но этих… пусть поскучают в стороне.

– Они столько получили, что могут не скучать, - поневоле улыбнулся я. – Сейчас устроим.

Временно изъять не особо скучавших дам оказалось делом несложным. Проигнорировать печальные взгляды Корельи тоже. Подождёт, однако. Эта служаночка по имени Мария и вовсе готова хоть до утра ждать, тем более так долго разговор точно не продлится.

– Вы правильно поступили, не убив Циприани, Чезаре, - веско произнёс Раталли, когда мы уже сидели за столом, услав девушек погулять. – Вы здесь гость, уж простите за прямоту.

– Я понимаю, - невесело усмехнулся я, жестом остановив дёрнувшегося было Мигеля. – Тут ни принадлежность к семейству Борджиа, ни епископство… да даже кардинальство, будь оно у меня здесь и сейчас, особо много весить не станут. Особый мир. Хотя прирезать этого недоноска мне и впрямь очень хотелось!

– Он и так долго не проживёт. Многим не понравились его сегодняшние слова. Но вас я хочу предостеречь. Не насчёт него, он никто. Есть ещё Галеаццо Проди. Унизив прилюдно Циприани, вы и его влияние уронили в грязную лужу. Пьетро лишь исполнитель, сам он почти ничего не делает по собственной воле.

– Вот оно как. Только сомнительно, что этот ваш Галеаццо попробует взять приступом мой дом.

Кондотьер от души рассмеялся и даже пару раз хлопнул в ладоши, показывая, что оценил шутку.

– Он не самоубийца. Просто будьте осторожны и не появляйтесь без охраны на улицах. Сейчас от Проди уйдут многие, но десяток-полтора останется. Он может и не удержаться от соблазна восстановить пусть своеобразную, но хоть какую-то репутацию.

– Благодарю.

– Пока не за что. Вас ведь интересует возможность найма?

– В достаточной мере. А что, у вас подходит к концу договор? Для меня это было бы хорошим известием.

– Нет, мой найм продлится ещё не один месяц. Зато во Флоренции есть кондотта, которая совсем скоро станет свободной от найма. Её капитан – мой давний знакомый. Как я слышал, сейчас у него около полусотни солдат. Или требуется больше?

Тут я всерьёз призадумался. Не о чём-то абстрактном, а о вполне конкретных финансовых возможностях. К сожалению, прежний хозяин тела не отличался разумным, по моим критериям, отношением к деньгам. А ведь и отец ему немало на расходы выделял, и доходы с епископства поступали за последний год. Однако… что-то около тысячи трёхсот дукатов в наличии имелось. Хватит? Пожалуй, да, если учитывать тот факт, что наиболее важные события будут происходить не позднее пары месяцев.

– Думаю, этого вполне достаточно. Расскажете немного об этом вашем знакомце?

Тут кондотьера уговаривать не пришлось. Он охотно поведал про самого Сальваторе Эспинозу, его способности командовать отрядом, про сильные стороны последнего. Что ж, звучит неплохо. У половины отряда имеется огнестрельное оружие – фитильные аркебузы, но другого пока ни у кого и не водится – доспехи и хорошее холодное оружие также присутствует. Подготовка, по словам Раталли, на весьма высоком уровне. Что же касаемо верности нанимателю…

– Пока вы платите, они будут сражаться. Нет… сами понимаете. И если случится какая-то схватка, не забудьте выделить им долю трофеев. Это запоминается.

Само собой. Хотя очевидно, что псы войны и без того успеют урвать себе что-то ценное с тел поверженного врага. Удивляться этому не стоило, нравы эпохи довольно специфические.

– Думаю, меня это интересует. Насчёт стоимости найма буду договариваться с капитаном кондотты.

– Сальваторе любит торговаться, - подмигнул мне Раталли. И вновь перескочил на другую тему. – А что Моранцу взяли, это вы не пожалеете. Ему лучше уехать на какое-то время из Пизы. После сегодняшнего… заклюют. Всех на поединок не вызвать, а Пьетро успел много наговорить.

– Так пусть он его на поединке прикончит.

– Поздно. Юноша не умеет скрывать эмоции, у него всё на лице. Про содомита и так бы никто не поверил, но другое… Мужская сила у нас тоже ценится. В общем… пусть в других местах погуляет, пока тут всё забудется. А кое-кого из солдат Проди я себе возьму. Тех, кто этого стоит.

Вот кто бы сомневался! Кондотьер Винченцо Раталли с самого начала показался мне тем ещё продуманным хитрованом. И впечатление явно оказалось истинным.

Собственно, основная тема подошла к концу, но я не мог не повыпытывать у опытного вояки кое-какие полезные мелочи. Меня интересовало многое: тактические уловки кондотт, манера ведения боя, дальность дневных переходов, разделение пехоты и конницы. Моя память была загружена знаниями далёкого будущего, а доставшаяся от Чезаре зияла неслабыми пробелами в этой области. Нет, кое-что «донор» знал, но я понимал, что этого явно недостаточно. Чую, будет чему поучиться у того, кого планируя нанять!

Уверен, что Раталли обрадовался, когда нашу с ним беседу – где я спрашивал, а он отвечал – прервал приход Бьяджио Моранцы в компании ещё двух солдат. Решился, значит. Хорошо.

– Втроём, получается, наниматься будете, - констатировал я очевидное. – Что умеют твои друзья, Бьяджио? И какова плата?

– Джузеппе Гамбини и Микеле Греко. Пикинёр и арбалетчик, но владеют и другим оружием, как и все солдаты нормальной кондотты. Про меня вы уже всё знаете. Плата… девять дукатов в месяц каждому.

Девять дукатов. Хм, вполне себе на уровне. Столько платят действительно хорошим наёмникам, не середнячкам. Но учитывая тот факт, что я видел, как сражается Моранца, то и приведённые им люди, за кого он как бы ручается, должны оказаться вполне себе на уровне.

– Годится. Плату за месяц получите, когда окажемся у меня дома. И вот ещё… Через день-два отправляемся во Флоренцию, потому если остались дела в Пизе, завтра завершите их. Всё устраивает?

– Да, - ответил за всю троицу Моранца. – Договор. Мы будем ждать вас и сопроводим, куда скажете.

Событие, как ни крути. Вот и угораздило меня нанять первых бойцов в этом старом-новом мире. Пригодятся ли они? Бесспорно, потому как без пусть малого, но сопровождения по италийским дорогам передвигаться не стоило. Разбойнички, они тут завсегда пошаливать любили. А пока… Посидим тут ещё немного, а потом можно и домой. Сдаётся мне, что в сопровождении не только троицы свеженанятых солдат, но и парочки девиц. Мигель своего в таких делах никогда не упустит. Собственно, я его останавливать даже не собираюсь, у самого настроение более чем неплохое.

Флорентийская республика, Флоренция, июнь 1492 года

Дорога, будь она неладна. Никогда в своей жизни не ездил верхом, а вот пришлось. Тело помнило, что да как, а вот разум как-то с трудом воспринимал это. Иными словами, со стороны не было заметно, что я в седле первый раз в жизни, но нервишки немного пошаливали. Побаиваюсь я этих копытных и ржущих животных, чего тут скрывать. А никуда не деться, тут они единственный вид транспорта, если не желаешь топать на своих двоих.

Дорога на Флоренцию. В привычном мне представлении, это каких-то два часа на машине, если трасса не забита пробками. Здесь же, сто с небольшим километров и за день не преодолеть, если, конечно, не ставить целью насмерть загнать лошадей. Рассчитывать следовало на то, что выехав утром, до цели реально добраться следующим днём. С ночёвкой, само собой разумеется, благо постоялых дворов на дорогах хватало.

Собрались в дорогу на утро третьего дня после того вечера в траттории «Сломанный стилет». И не потому, что сборы сами по себе могли занять много времени. Нет, занять то могли… но лишь для прежнего Чезаре. Он бы не устоял против того, чтобы отправиться в сопровождении слуг, вьючных мулов, загруженных бесполезной похабенью, от которой меня точно бы блевать потянуло.

Нафиг такое счастье! Пять лошадей для меня с Мигелем и троих наёмников, ещё три вьючных, на которых были нагружены действительно нужные вещи, но в меру. Какую? Ту самую, благодаря которой лошади с грузом не должны отставать от тех, что под всадниками. Что было в «багаже»? Некоторое количество запасной одежды – не гардеробы, а именно минимально необходимый запас на обычные и торжественные случаи – запасное оружие, доспехи, которые на себе постоянно не потаскаешь. Ну и всякие-разные мелочи, без которых в дороге не обойтись. К счастью, в доме у «донора» всё это имелось, ничего закупать не пришлось. За единственным исключением – тонкой кольчуги, которую легко можно было носить, не вызывая особых подозрений, что на тебе есть мало-мальски приличная броня. Конечно же, от арбалетного болта и аркебузной пули она не защитит, да и колющий удар мало какой выдержит, но прорубить и тем паче разрезать эту защиту весьма сложно.

Чем же я был занят до отъезда из Пизы? Без лишней спешки улаживал немногие дела, которые были у прошлого хозяина тела. Ну и выдавал чёткие инструкции управляющему, который оставался следить за домом и слугами. Пришлось помотаться по городу… Не одному, в сопровождении как минимум парочки наёмников. Я всерьёз воспринял предупреждение кондотьера Винченцо Раталли и, как оказалось, был прав. Уже вечером первого дня, как мне, так и моим сопровождающим удалось заметить не особо и тайную слежку. Наглость или недостаток умения? Лично я поставил бы на второе. Кто это проявлял любопытство? Я узнать лица не мог по понятной причине, а вот Моранца с Греко мигом опознали бывших сослуживцев по кондотте. Из числа тех, которые должны были остаться с Галеаццо Проди при любых раскладах. Значит, злобится кондотьер-неудачник, решил попробовать последить на предмет возможного лёгкого устранения своего как бы обидчика. «Как бы» по причине того, что я то тут был совершенно ни при чём. Это сам Проди поставил себя в идиотское положение, винить кого-либо было откровенной глупостью. Однако… факт оставался фактом.

Обломиться тебе и неровно обрасти! При таком раскладе я в одиночку на улицах появляться и не собирался. А наш отъезд из Пизы и вовсе ставил жирный крест на поползновениях Проди.

Первый день прошёл… буднично. Обычная дорога, без каких-либо событий. Единственное развлечение – разговоры со спутниками, благо хоть интересных лично для меня тем хватало. Моранцу я уже успел «обрадовать» тем, что ему предстоит долгая работа по передаче мне тех приёмов работы с оружием, которые я видел, равно как и тех, что я увидеть не успел. Особенно это касалось работы с длинными клинками, в которых, как мне было сказано, он тоже весьма неплох.

К вечеру, близ постоялого двора, где было решено заночевать, я в этом и убедился. Мной буквально вытерли пыльную землю, показав разницу между уровнем «донора» и уровнем настоящего мастера своего дела. Что ж, этого стоило ожидать. Небольшим утешением был факт, что и Мигелю пришлось немногим лучше, когда тот решил было испытать свои силы.

Обижаться? Чур меня, от подобной глупости. Немного забавно было видеть выражение лица Моранцы после того, как я, поблагодарив за учебную схватку, сказал, что их будет ещё очень большое количество. До тех пор, пока мне не удастся подтянуться до уровня, чтобы выигрывать хотя бы четверть поединков. Он, судя по всему, подумал, что я оскорблюсь тому, что меня, сына знатного вельможи, превосходит на голову какой-то полунищий наёмник, к тому же если и старше, то не на великие годы. Проигрывать же специально… это явно не в его привычках. Ан нет, ситуация оказалась совсем иной.

– Вы быстро двигаетесь, синьор, успеваете заметить мои удары, - говорил едущий рядом Моранца. – Только длину своего клинка словно не умеете определять. Ваши наставники это упустили из виду. У синьора Корельи это куда менее заметно.

– Учту, - кивнул я, видя, как расцвёл Мигель, всегда радующийся своим успехам в любой области. А мои слабости как раз понятны. Непривычка к длинным клинкам из настоящей жизни и недостаточный уровень мастерства у «донора. Ничего, попробую исправить. – Иные слабости?

– Раньше вы сражались без доспеха. Тело привыкло к свободе, отсутствию тяжести. Это не всегда хорошо.

– Вчера вечером я не снимал кольчугу.

– И правильно, синьор Чезаре. С лёгкой, но качественной защитой вам не страшны скользящие удары, а солдата без брони несколько порезов заставят ослабнуть от потери крови. Лёгкая добыча.

– Пыль позади! – раздался обеспокоенный возглас Джузеппе Гамбини. – Не один и не двое. Много, с десяток всадников. Быстро скачут.

– Приготовиться! – на всякий случай командую я, хотя понимаю, что скорее всего это кто-то по своим делам спешит.

Да, скорее всего так и есть. Дорога то вполне оживлённая, нам и вчера и даже сегодня попадались путники, едущие как во Флоренцию, так и из неё. Только пыль пыли рознь. Если кто-то мчится во весь опор, то причины могут оказаться самые разные… с некоторыми из которых нашей небольшой группе лучше не пересекаться.

Лошадей в сторону с дороги, самим спешиться. Зачем? Хотя бы потому, что стрелять из фитильных аркебуз с седла – то ещё извращение. А их, аркебуз то бишь, у нас три штуки: моя, Мигеля и Гамбини. Плюс то извращение, которое пистолетом называется, оно тоже как бы заряжено и относительно готово к стрельбе. У Греко и Моранцы арбалеты, что тоже очень даже полезно. Для дальней дистанции они лучше, а вот вблизи полезнее огнестрел. Здешний огнестрел, ведь прицельная дальность у этих, с позволения сказать, устройств невелика.

– Я… узнаю их, - выдавил из себя Бьяджо. – Это же люди Проди. Неужели он так озверел?

– Плевать, - процедил я в ответ, готовясь выстрелить, как только враги приблизятся на подобающее расстояние. – Или мы их, или они нас, третьего тут не выйдет. Говорить с ними бесполезно. Как тебе, так и мне.

Моранца против этого явно возражать не собирался, равно как и Гамбини. А вот Греко на что-то надеялся. Ну-ну! Значит краем глаза стоит за ним присматривать. Увы, недоверия к роду людскому мне не занимать. Жизнь была такая… сложная и богатая на разные события.

Сколько же их там? Восемь, девять… одиннадцать. Много! Для нас в плюс лишь то, что мы съехали с дороги и сейчас находились среди небольшой рощицы. Тут на лошади верхом особо не погеройствуешь. По любому придётся либо спешиваться, либо ограничиваться минимальной мобильностью. Лишившись скорости, всадник теряет и практически все преимущества.

Бьяджио стреляет из своего арбалета… Точно! Я так и не понял, в кого он попал – во всадника или в лошадь – но результат один бес устраивал. Четвероногое создание взвилось на дыбы, сбрасывая с себя седока. Минус один. И сразу же пошла перезарядка. Арбалет то с «воротом», его крутить не пару секунд.

– Греко! Стреляй, будь ты проклят!

Мимо… И не поймёшь, то ли просто промазал, то ли не решается стрелять на поражение по бывшим сослуживцам. Ну, хоть перезаряжать принялся, и то хлеб.

А враги уже близко. Ещё немного и можно стрелять из аркебуз, да и арбалеты уже перезаряжены. Так… пора.

– Бей!

И грохот трёх аркебуз звучит так громко, что у меня с невеликой привычки в ушах звенит. Мда, нынешний огнестрел по уровню громкости не чета мне привычному. И дыма то сколько, дыма!

Минус… три. Ещё один держится за руку, в которой торчит оперение арбалетного болта. Не боец теперь, а полбойца… надеюсь, по крайней мере. Зато оставшиеся шесть индивидов уже спрыгивают с лошадей и, уже вооружённые, в броне, движутся к нам, великолепно видя, кто где есть. Сразу становится понятно - они умеют работать слаженно, в то время как у нас с этим большие проблемы. И ещё команда от Проди, громкая такая, напоминающая:

– Епископа живым! Он денег стоит…

Вот оно что! А я то думал, это просто месть. Оказалось же, тут сочетание приятного с полезным. Переставляю фитиль на пистолет, беру его в левую руку. В правую, само собой, клинок. Пусть моё владение им не так чтобы очень, но помимо чисто фехтовальных изысков, есть и иные. Вот они местных могут неприятно удивить. Надеюсь на то.

Привыкшие работать совместно наёмники всей тройкой выдвинулись чуть вперёд, прикрывая нас с Мигелем. Разумно, но… Без нашего участия им явно туго придётся. Шесть против троих… а уж реализовывать такое преимущество в схватках в кондоттах натаскивали с самого начала.

Рисковать! Иного варианта просто нет. Ну и использовать ту карту, что прозвучал приказ брать меня живым. Это волей-неволей, но ограничит агрессию против меня. Будут стараться оглушить, ранить в руки-ноги, но голова и туловище в качестве места поражения будут под запретом. Здесь ранение в торс очень часто оканчивается смертью. Отсутствие нормальной медицины, неумение бороться с воспалениями… рулетка с большинством проигрышных номеров, больше и сказать нечего.

Ужом проскальзываю между Моранцей – он был справа - и Гамбини, теперь оказавшегося по левую от меня руку. Я их основная цель, а это неплохая возможность разыграть тактическое преимущество с этим связанное. Наёмники понимают, но в глазах того же Моранцы ясно читается: «До чего же хлопотный наниматель попался». Мигель, правильно поняв мой взмах рукой, вклинился между Гамбини и Греко. Вот теперь хорошо… относительно, конечно.

Ещё лучше, что у наших противников нет пистолетов. Редкий вид оружия сейчас, в эпоху фитилей, не слишком удобный. Аркебузы есть, но издалека стрелять не решились, меня прибить опасаясь. А в нынешней ситуации пальнуть с близкого расстояния не получится, стрелок станет легкой добычей, пока станет готовить свою бандуру к стрельбе. Отсюда и теперешние проблемы парней Проди с уменьшившихся числом их и неизменным нас.

– Пьетро, старый знакомый! – подмигиваю я целому и невредимому, помимо той ещё раны руки, Циприани. – Никак ты и в самом деле мечтаешь, чтобы тебя в евнухи произвели. Иди сюда, гадость моя.

Оскорбить врага в расчёте на резкий и необдуманный порыв – святое дело. Особенно если это работает. Сейчас… сработало. Рванувшийся вперёд Пьетро поневоле стал лидером атаки. Только пистолет он заметить успел, равно как и поджигающий затравку фитиль. И опытный, хоть и паскудный по нутру, наёмник сделал то, что в таких случаях и полагалось – упал на одно колено. Смысл? Нынешние аркебузы и пистолеты не стреляли сразу, требовалось какое-то небольшое время, прежде чем произойдёт выстрел. Несовершенство пороха, чтоб ему пусто было.

Только я знал, как с этим бороться. Требовалось «вести» дуло оружия за целью. Так случилось и сейчас. Цель упала на колено, желая пропустить пулю над головой? Так и я сдвинул ствол пистолета вниз.

Б-бах! И свинцовый шарик ударяет не в лицо Циприани, а чуть ниже, в шею. А, всё едино ему амбец, с такой раной выжить почти невозможно. Кровища сразу хлынула, а упавший на землю Циприани, пытающийся зажать рану руками, явно не жилец. Гарантия.

Пистолет… Бесполезная тяжесть, который надо бы выронить, но лучше бросить, в сторону одного из двух, наседающих на Моранцу. На какое-то мгновение тот отвлекается от атаки, уворачиваясь от летящего в его голову предмета, и этого хватает Бьяджио, чтобы зацепить второго своего противника, самого Галеаццо Проди.

Успеваю выхватить кинжал и резко приседаю. Ч-чёрт! Забыл про подранка, с арбалетным болтом в руке. А он про нас и особенно меня не забыл, решив ответить любезностью на любезность. Ну да, тоже пальнул из арбалета, непонятно, как ухитрившись его зарядить с такой то раной. Но справился и попал бы мне в плечо, если б я краем глаза не заметил угрозу.

Падает Греко,… мёртвым. Парень явно так и не смог заставить себя драться со вчерашними приятелями в полную силу. Не до конца поверил, что теперь они совсем по разные стороны жизни и смерти. Это было заметно, он явно медлил, только защищался, да и то как-то вяло. За нерешительность и поплатился.

Сам я уже смещаюсь на помощь Джузеппе. Он однозначно на равных со своим противником, а значит… Выпад, заставляющий его уклоняться, а затем парировать удары со стороны Гамбини. Нет, шалишь, от меня тебе не отвязаться. Сокращаю дистанцию, изображая попытку финта шпагой и последующего настоящего удара кинжалом. Есть, купился. На самом же деле я достаточно близко, чтобы просто ударить противника ногой по голени. Сильно не покалечу, лёгкие поножи у него есть, но сбить с шага на пару мгновений вполне реально.

Ага, так и есть. Запнулся, замешкался… и умер от пробившего броню клинка. Хорошо.

– К ним, - взгляд в сторону Бьяджио и Мигеля, которые рубятся вдвоём против двух полноценных противников и одного подранка. – Я арбалетчика.

Кривится Гамбини, но возразить не может. Не дурак, понимает, что шансы справиться с раненым в основную руку у меня есть, в то время как там проку гораздо меньше будет. А ничего не делать я точно не стану, в этом сомнений уже не имелось.

Страх… он не чужд и опытным наёмникам. Понимая, что с одной левой рукой он тот ещё боец, противник струхнул и рванулся к лошади. Бежать? Может и так, только возможно быть и иначе. Там ещё и аркебузы есть. А ну как сначала отъедет, а потом остановится, разожжёт фитиль, подсыплет пороха и ка-ак жахнет! Потому и несусь следом за ним, стремясь если и не догнать, то помешать.

Быстро бегает, и рана ему в этом не помеха. Добрался до лошади, буквально взлетел в седло и ходу. Арбалет давно бросил, теперь только стук копыт.

Что делать? Уж явно не снимать штаны и бегать! Помогать своим надо, вот что. И не глупо бросившись обратно, а более разумным способом. Вот она, лошадь, у которой с левой стороны аркебуза приторочена. И заряжена! Фитиль где? Вот он, запасной, который. Выбить искру… Ну же, зажигайся, паршивое ты древнее творение! Есть. Подсыпать пороха на «полку», прикрепить фитиль. Вот сейчас можно и целиться.

В кого? Либо в Проди, либо в ещё одного. Третий уже мертв, но и у моих людей дела плоховато обстоят. Мигель припал на одну ногу, наверняка получив не сильно серьёзное, но ранение. Гамбини и вовсе скорчился на земле, зажав руками бок. Его и не добили то лишь потому, что Бьяджио был жив, здоров и всё так же опасен. Крутился волчком, отражая атаки с двух сторон сразу.

Ну-ну, думаете, что ваша взяла? Сейчас… Не в Проди, у него слишком хорошие доспехи, а расстояние для аркебузы великовато. Лучше второго. И не в голову целиться, могу не попасть. Здесь мне не там, здесь кучность у оружия просто отвратительная. Поэтому по тулову бить, только так и никак иначе. Прицелился… огонь! Уже привычный сильный толчок в плечо и… вспышка радости. Попал. Не уверен куда именно, но второй из врагов вскрикивает и начинает оседать на землю, тем самым оставляя Галеаццо Проди один на один с бывшим его солдатом. И в этой схватке я однозначно ставлю на Моранцу, особенно учитывая ранение его противника.

Ставлю – это да, но и стоять на месте не собираюсь. Бросаю на землю разряженную аркебузу, не забыв извлечь фитиль, зажав его в зубах – иначе никак, рук у меня всего две - и перемещаюсь к другой лошади, которая, помимо прочего, также несёт на себе подобное оружие. Взгляд в сторону удирающего… Нет, возвращаться он точно не намерен, а значит пусть себе улепётывает.

Схватить становящееся привычным оружие, подсыпать пороху… И понять, что стрелять уже точно не придётся. Финита! Моранца уже извлекает свой клинок из проткнутого насквозь бывшего командира, плюёт на труп и бросается к лежащему на земле Джузеппе. Значит, и мне надо туда же.

Дело было… хреновое. Удар меж рёбер, наверняка повреждено лёгкое, а тут даже обезболивающее и то не водится, не говоря уже о противовоспалительных уколах и тем паче операционных с грамотными хирургами. Может, выживет, но скорее всего, нет. Мы только и могли, что перевязать рану и позаботиться о том, чтобы доставить раненого в более подходящее место. Но уж точно не перекинув его через седло – такое «путешествие» почти гарантированно доконает беднягу.

Мигель… Обычная резаная рана. Промыть крепким вином – надо о более качественной дезинфекции подумать – после чего как следует забинтовать, игнорируя ругань и шипение. Не напрягать ногу сверх минимально необходимого, вот и всё, что можно посоветовать. В отличие от Гамбини.

– Бьяджио, ты больше нашего эти места знаешь. Деревня поблизости есть?

– Есть, на лошади галопом совсем недолго.

– Вот садись на неё и скачи во весь опор. Найми людей и повозку, после сам проследи, чтобы поторапливались. А мы тут побудем, присмотрим за раненым.

– Я должен…

– Защищать нанимателя согласно договору. Помню, - усмехнулся я. – Потому могу ещё раз подтвердить приказ. Раненых бросать нельзя, я этого не приемлю. А сам местность почти не знаю. Бегом к лошади!

Послушался. Меньше чем через минуту по моим внутренним часам Моранца уже мчался в известном ему направлении, нещадно нахлёстывая животину. Надеюсь, особо долго он не задержится. Мне только и оставалось, что спихнуть раненого на Мигеля, а самому отправиться собирать в единую кучу наших и трофейных лошадей. Да и тела стоило стащить в одно место. По какой причине? Вполне банальная цель – обыскать на предмет чего-то действительно ценного. Не то чтобы я сильно надеялся найти золото-бриллианты, но порядку ради. К тому же некоторые надежды на приличный улов вызывал покойный кондотьер-неудачник. Знаю я таких, они деньги в банке или у доверенных лиц хранить не слишком любят. Не доверяют никому, вот единственная причина. Хотя здешние банки, они не привычные мне по родному времени, тут клиентов кидать опасно для здоровья – прирежут и будут в полном праве. Никто за кидалу даже не подумает вступаться. Вот те же флорентийские банкиры – Медичи, Пацци и прочие – очень бережно и тщательно относились как к клиентам, так и к собственным обязанностям. На этом и поднялись, откровенно говоря.

Мысли помогали отвлечься от стонов раненого, равно как и работа по «батованию» лошадей, перетаскиванию тел и сбору трофеев. Оружие, доспехи, небольшие вьюки на лошадях, деньги и украшения. Я решил пока не пренебрегать ничем, потому что Родриго Борджиа ещё не Папа, да и все мои действия с момента попадания в далёкое прошлое… ни разу не схожи с сыновним послушанием. Чистой воды инициатива. Разумная инициатива, спору нет, но пока она не даст должного эффекта, лучше не пытаться получить чего-нибудь с Борджиа-старшего. Вот и буду рассчитывать на собственные силы и средства.

– Роскошная золотая цепь у покойного кондотьера, - хмыкнул я, снимания оный предмет с толстой шеи Проди. – Была… Тебе, случайно, не сильнее твоей нравится?

– Моя привычнее, - отозвался Корелья, устроивший наконец свою ногу так, чтобы она не доставляла особого беспокойства. – Продавать станешь?

– Само собой. Тут почти всё флорентийским торговцам пойдёт. Особо хороших доспехов нет, оружие тоже не лучше нашего с тобой. К лошадям я что-то последнее время безразличен стал. Быстро скачет, вот и ладно.

– Оно и правильно, особенно…

– Стой! – оборвал я Мигеля. – А вот это я удачную штуку нашёл.

Штукой оказался широкий пояс из мягкой, выделанной кожи, который покойный кондотьер носил прямо на теле. Широкий такой, вместительный, с множеством отделений-карманов. И внутри у нас… Золотые монеты. Опять они же, снова они. Хм, ещё и драгоценные камни для разнообразия. Похоже, запас на чёрный день у Проди всё же имелся. Более того, он его всегда при себе таскал. Похвально… с моей точки зрения.

Итак, что имеем? Более семисот дукатов, флоринов и иных монет, примерно одинаковых по весу, а к ним ещё и пара пригоршней драгоценных камней, среди которых есть и несколько крупных. Изумруды, сапфиры, рубины… Их стоимость я при всём на то желании оценить не смогу, тут к ювелиру надобно. Лучше всего вообще припрятать и во Флоренции не показывать. Запас карман не тянет, а с учётом золотой части заначки Галеаццо Проди денег у меня, значительно, так прибавилось. Даже учитывая то, что я намерен немалую их часть выделить тем, кто был рядом в этом бою. Это правильно будет.

– Много! – аж прищёлкнул языком Корелья. – Только ты, Чезаре, убери от греха, чтобы не видели, кому не стоит.

– Это конечно, - согласился я, убирая золото обратно, в отделения снятого с покойника пояса, а камни ссыпав в кошелек, который спрятал у себя под одеждой. - Ты не забывай, что твоя часть тут тоже есть. И Моранцу порадовать стоит. Человек нужный и дело своё знает.

– Я возьму… и прогуляю, - махнул рукой друг детства. – У тебя какие-то совсем большие и на будущее рассчитанные мысли. Вот пока и используй. Получится, тогда в золоте вообще недостатка не станет. Нет… даже думать не хочу.

– Получится. Я слова на ветер бросать не собираюсь.

Народ тут всё же осторожный, можно даже сказать пуганый. Завидев невдалеке от дороги что-то подозрительное, случайные путники нахлёстывали лошадей, чтобы оказаться подальше от потенциально опасного места. Разбойники, в изобилии водящиеся в италийских землях, давно приучили к этому. Хотя один раз пара всадников отделилась было от сопровождаемой повозки, но едва завидев трупы и нас, вполне себе живых и вооружённых, припустила во весь опор, даже не подумав связываться. Другие декорации, зато картина донельзя знакомая.

А затем появились те, кого мы ждали – Моранца в сопровождении аж пары повозок, на каждой из которых восседало по два местных пейзанина. Сам же Бьяджио сразу метнулся к нам, мне даже не требовалось выслушивать вопрос, чтобы дать на него ответ:

– Пока не хуже, но и лучшим его состояние не назову. Пусть его везут в деревню, а мы продолжим путь. Да-да, хороших докторов в округе вряд ли можно найти, а вот в столице республики есть мастера своего дела.

– Тогда почему не отвезти его туда?

– Сам знаешь, - покривился я. – Тряска, даже если в повозке, как тут, сено в мешках, убьёт его в нынешнем состоянии. Поэтому нам дорога во Флоренцию, благо недалеко уже. А услышав звон золота, врач согласится и поехать, и за больным присмотреть и, если позволит состояние, перевезти в более подходящее место, чем простой деревенский дом. Теперь понял?

Понял. Мне же оставалось вручить изрядно напуганному местному жителю некоторую сумму, как вознаграждение за присмотр за раненым, а вдобавок пообещать, что если вздумает отнестись к присмотру с недостаточным усердием… Обещание с моей стороны, пустить его кожу на сапоги и перчатки, было воспринято как и полагается. Теперь точно халявить не станет, потому как верит, что ласковый голос плюс трупы вокруг – достаточно убедительная картина. Также пришлось объяснить, что вторую повозку он уже не увидит, получив вместо неё достаточную на покрытие издержек и немного сверх того сумму.

Что ещё? Тело погибшего Греко. Его полагалось похоронить как можно скорее, в хорошем гробу и в нормальной могиле. Само собой, не за свой счёт. Остальные же… их судьба меня не особенно заботила, пусть сами разбираются или стражников в известность поставят. Они тут хоть и в теории, но порой появляются. Пусть у них голова болит, право слово!

И снова дорога, только уже её заключительный отрезок, и условия немного другие. Мигель в повозке, Моранца за возничего, ну а я всё так же отбиваю задницу о седло, что не доставляет ни малейшего удовольствия. Ах да, за повозкой бредут лошадки без всадников, часть боевых трофеев. Настроение… у меня философское, Корелья больше занят болью в ноге, ну а Бьяджио грустит. Понимаю его, терять хорошо знакомых людей и беспокоиться за их жизни – дело знакомое и очень, чрезвычайно неприятное.

– Жизнь – сложная штука. И даже творец нашего мира не сможет ответить на простейшие, казалось бы, вопросы.

– И это говорит епископ, - не выдержав, Моранца изрёк сие саркастическое замечание. – Я думал, вы должны утешать людей, оказавшихся в сложной ситуации.

– Думать… это уже хорошо. Многие, увы и ах, подобным заниматься даже не пытаются. А лить в души сладкую патоку, тем самым мешая понимать мир таким, какой он есть… Лучше я это оставлю другим, более глупым, а чаще более подлым.

– Подлым? Почему?

– Правильный вопрос. Сначала вспомни привычные проповеди, которые ты во множестве слышал, начиная с детства. А затем сравни с жизнью и тем, что услышишь от таких как я. Потом же, спустя несколько недель, вернёмся к разговору. Если, конечно, сам этого захочешь.

– Странный вы епископ, синьор Чезаре.

Знал бы ты, парень, насколько я странный, по меркам привычного тебе мира! Только не узнаешь, такие тайны исключительно для их носителя и никак иначе. Этих слов ты не услышишь, зато кое-что другое скажу. Поумнее, чем тот бред, которым привыкли пичкать свою паству местные святоши.

– Про умершего твоего друга сначала сказать стоит. Не знаю, как он жил, но видел, как умер. Достойно, с оружием в руке, защищая тех, кто с ним рядом бился. Уж точно не хуже «предсмертной исповеди с отпущением грехов». Я же от всего сердца попрошу, чтобы ТАМ, - слово интонацией выделяю, но без подробностей, – к нему правильно отнеслись. А Гамбини… Пока он жив. И шансы выжить куда больше, чем окажись на его месте простой земледелец или торговец.

– Почему?

– Дух движет материей. Слышал такие слова? Не слышал… Тут суть в том, что человек с сильным духом может, как бы приказывать телу действовать за пределами возможного. Значит, и выздороветь после тяжкой раны тоже. Солдаты, умеющие сражаться и убивать, сами при этом остающиеся на ногах. Правители, из числа не просто сидящих на троне, а ломающие привычный мир вокруг. Ораторы, зажигающие сердца и души слушающих их людей… Подумай над этим, Бьяджио, может поймёшь, почему у твоего приятеля шанс выжить больше, чем у другого.

Задумался Моранца. Пусть, дело по любому полезное. А Мигель, тот скалится. Причина? Не знаю даже. Или нет, точно! Доставшаяся «по наследству» память выбросила на поверхность воспоминания, дающие подсказку. Корелья имел несколько раз возможность послушать Родриго Борджиа, который убеждал в чём-то пришедших к нему гостей. Сейчас же наверняка уловил нечто не аналогичное, но отдалённо напоминающее. Небось, думает будто голос крови таким образом в Чезаре зазвучал. Пускай думает, вполне себе подходящее обоснование, опровергать его точно не собираюсь.

– Необычно будем выглядеть, - поморщившись, когда повозка подскочила на очередной кочке, вымолвил Корелья. – Трое людей, двое в повозке крестьянской, вооружённые как наёмники. А за нами более десятка лошадей. Я бы на месте стражи задержал в воротах и стал выспрашивать кто да откуда.

– Резонно! – вынужденно согласился я. – И печально, что придётся делать то, чего я очень не люблю.

Улыбка Мигеля, полнейшее непонимание Моранцы, особенно когда я приказал ему остановить повозку. А как иначе, не переодеваться же мне на ходу, во время движения! Мда, угораздило же… Ведь знал, что рано или поздно придётся напяливать на себя ЭТО, именуемое епископским облачением. Оказалось, совсем уж рано и никоим образом не поздно. Проклятье!

Епископский перстень я носил почти постоянно, как и полагалось, то есть на безымянном пальце правой руки. Золотой, массивный, с большим аметистом, как и полагалось епископу. Украшение и украшение, пусть даже являющееся символом церковной власти. Но добавлять к этому фиолетовую сутану, будь она неладна… А пришлось.

Только сутану, без прочих элементов, по большому счёту необязательных. Набросил её прямо на кольчугу, потому как оставаться без защиты мне ну совершенно не улыбалось. Догадываюсь, что вид у меня и в процессе и после был ну ни разу не радостный. Неудобно. Непривычно. Внешний вид этого и вовсе бесит. Вместе с тем придётся терпеть, раз уж угораздило оказаться в подобном положении. И ездить на лошади в сем наряд ни разу не удобно. Ведь мы снова начали движение к уже близкой Флоренции.

– Засмеёшься… кину чем-нибудь тяжёлым, - процедил я, глядя на с трудом сдерживающегося Мигеля. – Сам знаешь мои… отношения с этой одеждой, которую я ни разу не просил мне дарить.

Проникся. Помнил, что так оно и было, что церковная карьера была навязана Чезаре его отцом. И взгляд в сторону Моранцы, вполне читаемый.

– Можешь ему сказать, только не так, чтобы я всё это снова слышал. И да, после сегодняшних событий ему можно верить в достаточной мере.

– Как знаешь, Чезаре.

И, получив разрешение на открытие частицы моей жизни, Корелья стал разъяснять Бьяджио Моранце некоторые важные нюансы. Я же получил возможность немного отвлечься. Ненадолго, поскольку пригорода столицы республики уже были смутно, но видны.

Вот, верно сказал Мигель про подозрительность нашей, хм, процессии. Не будь я в епископском облачении, с подобающим перстнем и не представься… далеко не факт, что нам бы быстро удалось миновать стражу у ворот. А так ничего, проскочили. Более того, даже предложили парочку проводников, они же эскорт. Не по причине нашего слабого ориентирования в пределах города, скорее в знак уважения. Во Флоренции всегда старались блюсти баланс во всех смыслах этого слова.

Показать достойный епископского статуса дом, где можно снять достаточное количество комнат? Никаких вопросов, сейчас прямо туда и покажут дорогу. Необходим доктор? Он сам придёт, дабы осмотреть рану моего спутника. Ах, требуется и ещё одного раненого осмотреть, временно оставленного в одной из деревень на пути сюда? Тоже будет сделано. Деньги? О, заплатите немногим позже, это не к спеху.

Приятно было видеть такую предупредительность и желание услужить со стороны представителей власти мелкого калибра. Однако, я и не думал обольщаться на сей счёт. Классическая политика правителей Флоренции издавна заключалась в том, чтобы создавать гостям республики из числа значимых персон атмосферу максимального комфорта. В мелочах. Зато по серьёзным вопросам ситуация менялась. Флорентийцы не зря пользовались славой опытных дипломатов и умелых интриганов, ухитряясь порой даже проигрышные ситуации обернуть в свою пользу. Особенно славились этим Козимо Медичи и его внук Лоренцо, прозванный Великолепным.

Сейчас же правителем Флоренции являлся человек иного масштаба. К несчастью для неё. Пьеро де Медичи, старший сын Лоренцо, незаслуженно прозванный историками Глупым. А ведь глупцом он точно не был. Беспечным, склонным недооценивать угрозы, неудачливым – это да, но точно не глупым.

Над Флорентийской республикой сгущались тучи, что было заметно людям, вооружённым здравым смыслом и толикой цинизма. Флоренция, равно как и владения Папской области, стояли на пути французского короля, который очень уж был заинтересовал в походе в италийские земли. В чём именно был заинтересован Карл VIII? Более всего в Неаполе, хотя и от других кусков не отказался бы. А самый надёжный путь лежал через Милан, Флоренцию и Рим. Стоило французам заручиться поддержкой хотя бы одного из трёх правителей или хотя бы нейтралитетом… как путь сразу же переставал быть действительно опасным.

Впрочем, это пока дело будущего. В настоящий момент Флоренция стояла крепко, продолжая поддерживать баланс сил – уже рушащийся, но речь не о том - между итальянскими государствами в меру своих возможностей и понятий. Ошибочных, как по мне, но тут уж дело личных представлений.

Разместили нас в более чем комфортных условиях, особенно для всего трёх человек. Близко к центру города, в доме с большим количеством прислуги, да и плата за постой была, скажем так, весьма невысокой. Как я понял, этот дом был одним из многочисленных строений, принадлежавших семейству Медичи, и использовался как раз для подобных случаев. Что ж, меня это устраивало. Равно как и очень быстро прибывший доктор со своими учениками, сразу принявшийся осматривать рану Мигеля.

Мои предположения подтвердились – рана была плёвая, Корелье требовалось лишь несколько дней относительного покоя и рекомендация не ввязываться в схватки, даже тренировочные, до полного заживления. Что же касается второго пациента, то доктор Луккезе, получив уговоренное число монет и название деревеньки, обещал уже через час-другой отправиться туда.

Вот и славно. С плеч окончательно свалился груз ответственности, которую я нёс за тех, кто сражался рядом. Как ни крути, а теперь я и впрямь сделал всё, что от меня зависело. Если Джузеппе Гамбини и умрёт от полученной раны, то явно не по причине плохого лечения. Врач вполне достойного по нынешним меркам уровня был к нему послан так скоро, как это возможно. Да и никто не сможет сказать, что я не стремлюсь сохранить жизнь тех, кто сражается на моей стороне. Репутация… и жизненные принципы. В данном случае одно дополняло другое.

Флоренция - красивый город. И я бы не простил себе, если бы не отправился на прогулку по его улицам. Только вот в одиночку бродить по ним - не самое разумное решение. К тому же очень желателен местный житель в качестве проводника. Но когда я поделился этой проблемой с Мигелем, возлежащим на кровати, тот ответил:

– Чезаре, ты иногда меня удивляешь! Если стража проводила тебя до дома, который был снят почти мгновенно, то почему бы им и не стать сопровождающими? Только не забудь им заплатить.

– Уж про это забыть не получится. А так… разумно. Ладно, Мигель, лечись, а я действительно хочу пройтись по городу. Нужно кое-что купить, кое-что заказать. И кондотта рекомендованного нам Сальваторе Эспинозы сама по себе не наймётся.

– Ты собрался туда, где собираются кондотьеры?

– Есть такая мысль.

– Лучше не надо, - покачал головой Корелья. – В Пизе тебя знали хоть немного, а тут ты совсем чужой. Одному, без сопровождения, туда лучше не приходить. Приходить со стражниками ещё хуже. Лучше пошли Бьяджио, он тут бывал. Пусть передаст Эспинозе письмо с твоей печатью. Кондотьер придёт сюда, здесь и поговорите о возможном найме.

– Возможно, так оно будет лучше. Но прогулка по городу со стражниками… Придётся терпеть эту фиолетовую сутану!

– Она внушает простым людям почтение, - елейно произнёс Мигель. И когда я выходил, то знал, что этот паршивец доволен собой до глубины души. Нечасто ему удавалось одержать верх в словесных баталиях.

Со стражниками всё оказалось просто. Они ничуть не возражали сопроводить «почтенного епископа Памплоны» в его прогулке по улицам славной Флоренции. Только попросили немного времени на то, чтобы другие стражники успели прибыть сюда. Приказ не оставлять дом, где мы поселились, без охраны, никто не отменял. Чей именно приказ? Ответ был предсказуем. Пьеро де Медичи, кто ж ещё! Успели уже доложить о моём прибытии в город, вот и вполне естественная реакция. Или это вообще стандартная процедура для любых заметных гостей города. Может быть и так и эдак.

Ждать особо не пришлось, и уже через час с небольшим, я, Моранца и двое приставленных в качестве проводников стражей, уже топали по улицам этого прекрасного города, настоящей жемчужины италийских земель. Первым делом меня интересовал оружейник, торгующий самыми лучшими образчиками огнестрельного оружия. Такой нашёлся, пусть меня и предупредили, что цены там… немалые.

Пешочком, неспешным шагом, прогулка до оружейника заняла минут двадцать, по-моему представлению. А по пути я рассказывал Моранце о том, что именно я хочу там найти, поясняя преимущества.

– Ты же помнишь, какие хлопоты доставляют эти проклятые фитили. Его нужно зажечь, следить, чтобы он не потух или не выпал. Дождь пойдёт, так из аркебузы или пистолета вообще стрелять невозможно.

– Все привыкли к этому. Зато пуля из аркебузы до тридцати-сорока шагов пробивает любой доспех.

– Привыкать нужно к хорошему, а не в плохому. Но и привыкнув, стоит искать средства улучшить имеющееся оружие. Взять те же аркебузы. Раньше у них и приклада то не было, лишь крюк. Теперь есть приклад. Может, пришло время сделать ещё один шаг, а, Бьяджио?

– Новый механизм, о которым вы говорите?

– Он самый. Я слышал, что один миланский мастер уже лет десять назад придумал его, но широкое использование он пока не получил.

Вопросительный взгляд Моранцы… Дескать, если есть что-то хорошее, то это стоит использовать. Ан нет, не всё так просто.

– Цена! Вот он, главный камень преткновения. Если встроить в аркебузу или пистоль ещё и механизм, то стоимость заметно возрастёт. Надеюсь, что у Джакомо Пирелли – того самого оружейных дел мастера – найдётся в продаже искомое. Ехать в Милан у меня нет возможности, а заказывать оттуда оружие – это и долго и не слишком надёжно. Хотя если не будет другого выхода, придётся рискнуть.

– Сейчас и узнаете, синьор. Вот это место.

И точно, оно самое. Пришли, значит. Стражники-сопровождающие пусть снаружи постоят, внутри они мне точно не требуются. Тяну на себя протестующе скрипящую тяжёлую дверь, после чего захожу внутрь. Посмотрим, что из себя представляют оружейные магазины конца XV века.

Темно, тесновато, душновато. И освещение тоже оставляет желать лучшего. В стойках, на стенах, вдоль стен стоят многочисленные образчики холодного оружия, доспехов. Видны и немногочисленные представители огнестрельного оружия. И это место, где по словам флорентийцев, есть самые лучшие образцы аркебуз и пистолетов? Мда, что-то не слишком верится.

– Что угодно синьорам?.. – появившийся человек лет этак около пятидесяти внезапно осекается на полуслове и тут же поправляется. – Простите, Ваше Превосходительство.

Твою ж дивизию с проворотом до характерного щелчка! Пока на мне это фиолетовое одеяние и епископский перстень в придачу, не избежать такого вот. Появившийся перед нами не то хозяин лавки, не то просто продавец склонился в глубоком поклоне, после чего поцеловал перстень. Тот самый, золотой с крупным аметистом, свидетельствующий о положении епископа. Хорошо хоть перчатки нацепить догадался, не иначе как интуиция сработала.

Оказалось, это и впрямь хозяин, мастер-оружейник Джакомо Пирелли. Сперва он как-то до конца не осознал, по какой причине к нему появилось столь высокопоставленное в церковной иерархии лицо. Потом понял и уже готов был здраво воспринимать обращённые к нему слова.

– Мне нужны пистолеты. Не обычные, фитильные, а из числа новинок. Вы, как мастер, в своём деле, должны были слышать о колесцовом замке. Я прав?

– Слышал, Ваше Превосходительство, - подтвердил Пирелли, а его взгляд вильнул куда-то в сторону двери. – Редкий товар. Дорогой.

– Это несущественно. У вас они есть?

– Ну…

– По глазам вижу, что есть. Показывай.

Прямой приказ, куда от него денешься. Оружейник двинулся в направлении той двери, из которой появился. Похоже, там у него и склад, и особо ценные образцы товара. Ведь выставлены были довольно типичные образцы. Опасается, что украдут? Похоже, я вновь обзавёлся привычкой кое-что произносить вслух, потому как получил ответ от Моранцы:

– Оружейников обкрадывать не полезно. Слухи о таком быстро разносятся. А ценный товар в задних комнатах держат, опасаясь, что дурным глазом испортят хорошую, редкую вещь.

– Суеверия,- усмехнулся я. – Впрочем, у каждого они свои. Главное, чтобы лично мне не мешали.

Бьяджио уже не удивлялся. Судя по всему, банально попривык к моим нестандартным для епископа реакциям на те или иные дела и события. Вот и славненько. Особенно если учесть, что поводов ещё много будет. О, вот и Пирелли возвращается, да не просто с товаром в руках, а с двумя ящичками из украшенного резьбой дерева, да ещё и серебряная инструктация присутствует. Твою мать, это что, он мне музейной выделки экземпляры продать решил?

Похоже, я угадал. Как только Пирелли открыл оба ящичка, внутри я увидел довольно большие по габаритам пистолеты – впрочем, маленьких тут и не ожидалось, время не то – обильно украшенные золотом и серебром. Однако! Чую я, что цена этих произведений искусства будет, скажем так, глубоко шокирующей.

– И сколько стоят эти роскошные творения? – поинтересовался я, беря в руки один из пистолетов. - Та-ак. Вроде, всё как и подобает. Завод пружины нормальный, кусочек пирита искру тоже высекает… Рабочий образец.

– Конечно рабочий, Ваше Превосходительство, - аж возмутился оружейник. - Разве я осмелился бы продавать вам сломанный пистолет! И цена за такой редкий, редчайший товар всего двести двадцать дукатов.

– За пару?

– Не шутите так, - заморгал Пирелли, словно пытаясь выжать из глаз слезу. - За каждый. Это будет достойным подарком для того, кому вы хотите его подарить.

– Для себя беру, поскольку мучиться с фитилем во время боя мне очень не понравилось.

Оружейнику явно было пофиг на то, для какой цели и для кого конкретно будет куплен его товар. Он продолжал расхваливать оружие.

– Вы можете больше даже не думать о фитилях. Не нужно зажигать, не нужно бояться влаги. «Полка» до нажатия спускового крючка остаётся закрытой, ну разве это не чудо?

– Чудо, конечно чудо, - вздохнул я. – Особенно когда услышишь цену. Побойтесь бога, мастер.

– Боюсь, Ваше Превосходительство, ой как боюсь! – охотно согласился Пирелли. – Многие считают этот механизм дьявольским. А я хоть и опасаюсь, а всё же продаю… За двести десять дукатов.

– Сто пятьдесят, тогда я лично о твоём здравии помолюсь и отцу, кардиналу Борджиа, эту просьбу передам.

– Борджиа в Риме, а у нас тут Джироламо Савонарола, - поёжился оружейник. – Он, всяко ближе… его сильнее бояться приходится.

Тьфу! Вот ведь упомянули скотину, будь он неладен. Хлопот от этого фанатика однозначно будет выше крыши. И ничего не поделать, придётся разгребать, если только получится. Иначе, натворит столько же пакостей, сколько учинил и в знакомой мне истории. Но пока…

– Я хорошо запомню это имя недостойного служителя Господа, мешающего спокойно жить достойным гражданам Флоренции, - с ясными, понятными любому человеку интонациями произнёс я. – Сто восемьдесят.

– Сто девяносто, - жа-алобно так вздохнул торговец. – И пусть у Вашего Превосходительства окажется очень хорошая память о старом Джакомо.

– Не такой уж вы и старый. Договорились. Увы, пока беру один, но порох, пули и прочее уж извольте присовокупить. И не за поясом же мне его таскать прикажете. Извольте расстараться… за такую то цену!

Уговаривать не пришлось. Приобретённый мной пистолет был товаром штучным, явно не часто приобретаемым, да и цена впечатляла. Мало кто может позволить себе почти две сотни золотых да ещё за новинку, многими считаемую «дьявольским попустительством созданную». Набор пуль, пулелейка, пыжи, шомпол, запас пороха и приспособления для чистки механизма мне предоставили без звука. И подобие кобуры из мягкой кожи тоже. Её вполне можно было прикрепить к поясу, но…

– Портной поблизости есть? – поинтересовался я. – На виду носить в этом облачении не годится, а чтобы под сутаной спрятать и быстро достать при нужде… нужен аккуратный разрез.

– Я всё понял, Ваше Превосходительство, - кивнул оружейник. – Гвидо Таризо, я сейчас объясню, как к нему дойти. Он сейчас работает, шьёт из дорогих тканей, подгоняет любое платье тоже.

Оказалось, нужно сделать лишь несколько шагов, потом повернуть налево и вот она, нужная цель. Поблагодарив, я распрощался с оружейником, не забыв на прощанье упомянуть, что заинтересован в найме мастера-механика, способного создавать подобные пистолеты. И буде таковой найдётся, меня возможно будет найти в Риме, через моего отца, кардинала Родриго Борджиа.

Меня услышали и, как показалось, заинтересовались. Особенно после того, как прозвучал намёк, что хлопоты по поиску будут должным образом вознаграждены. Вот теперь точно всё, дела в этом месте закончены. Пора было двигаться к следующему.

– А сам себе там ничего не присмотрел? – чуть запоздало поинтересовался я у Бьяджио. – Вернуться не проблема.

– Не-ет. Я под себя и оружие, и доспех подбираю. Лучше сделать на заказ, у знакомого мастера. Покупать готовое я не хочу. А такой вот пистолет… Дорого!

– Может потом и дешевле будет. Пока да, дорого. Механизм сложный, мало кто может такие делать. Вот если его упростят – иное дело.

Упрощать есть куда. Я хорошо помнил, что именно из-за сложности колесцовых замков их постепенно вытеснили более простые кремневые, ударного типа. Да, они чаще давали осечки, но были более быстрыми при перезарядке и значительно более дешёвыми. Важный фактор!

У портного не задержались. Пока мне делали разрез на левом боку сутаны и потом маскировали, чтобы видно не было, я попросил у владельца перо с чернилами. Пара листов бумаги, скрученных в трубочку, были с собой на всякий случай. Тут нормальную писчую бумагу не везде и найдёшь. А я привык к наличию, если и не электронной записной книжки, так хотя бы блокнота. Надо, кстати, завести нечто в этом роде. Но опять же, это исключительно под заказ, просто так не продаётся.

Перо и чернила потребовались для того, чтобы написать пару строк кондотьеру Эспинозе. Если уж не лично его искать отправлюсь, то письмо с подписью и печатью однозначно нужно. Тут и знак уважения, и в качестве подтверждения серьёзности намерений. Вес посланника тоже увеличивается. Моранца уже понял, что это не просто так, что ему и отправляться. Не когда-нибудь, а этим днём, сразу после того, как закончится эта прогулка по улицам Флоренции и её торговцам.

Имелись планы порыскать по аптекарям. Что мне там было нужно? То оборудование и запасы сырья, которым в это время больше всего пользовались… алхимики. Понимаю, что алхимия как таковая – это из области фантастики, но химиками экспериментаторами они были очень даже неплохими. А где химия, там и оборудование, пусть и с поправкой на время вокруг. Оно мне и было нужно. Зачем? Глупый вопрос. Примерно по той же причине, по которой в XXI веке я использовал для своей работы лаборатории, оборудованные по последнему слову науки и техники.

Понятно было, что человеку в облачении епископа выйти на алхимика… сложновато будет. Тут надо через совсем других людей, посредников. Кстати, через кондотьеров вполне реально, им по большей части плевать на все церковные заморочки. Но к аптекарям всё равно зайти стоит, хотя бы из чистого любопытства и…

Чьи-то громкие, но осмысленные крики вырвали задумавшегося меня из глубин размышлений по поводу предстоящих важных и не очень дел. Так, и что мы тут имеем? Улица, довольно широкая, а чуть ни не посредине, используя в качестве трибуны пустую дырявую бочку, во всю глотку разорялся монах. Какой? Громкий и весьма потрёпанный.

А если быть чуть серьёзнее? Память, ау, выручай нового хозяина тела! Есть ответ. Доминиканец это. У-у, тот ещё орден. Официально объявленный нищенствующим, то есть монахи по уставу обязаны были отказываться от имущества и жить на подаяния. Пусть даже с полвека тому назад устав несколько… пересмотрели, но всё равно часть полусумасшедших фанатиков, учащих – и крайне настойчиво, с криками и попытками обвинять всех подряд – аскетизму и неукоснительному соблюдению каких-то совсем уж жестких даже с точки зрения других орденов правил была в процентном отношении крайне велика. Неудивительно, что существа, подобные Савонароле, чаще всего выходили именно из зловонной доминиканской кучи.

Одно из таких существ и вопило сейчас, стоя на дырявой бочке, обвиняя всех и вся, в общем, а в частности богатую, хорошо одетую и пахнущую духами синьору лет… Даже не знаю, скорее всего ей было за тридцать, что по нынешним меркам не самый молодой возраст.

Не знаю, что удерживало эту женщину? Может быть откровенная вонь, источаемая монахом? Или же та самая вера в то, что устами таких вот оборванцев, не удосуживающихся даже вымыться, бог передаёт смертным свою волю. Как по мне, бред редкостный, но история знает множество подобных заблуждений.

Выражение явного неприятия на лицах обоих стражников, сейчас моих проводников по славной Флоренции. Даже так! Тогда никаких сомнений и вовсе не остаётся. Жди меня, трухлявое доминиканское полено, я иду тебя пинать. И от того, что не ногой, а словами, тебе ещё тоскливей станет.

–..забывшие о скромности и погрязшие в похоти! – завывал доминиканец, напоминая о дуновении ветра со стороны болота. – Одного платья достаточно человеку, дабы прикрыть наготу свою!

– Это было… громко, - оказавшись в нескольких шагах от проповедника, спокойно произнёс я. – В том смысле, что крики до сих пор в ушах отдаются. Только вот зачастую шёпот мудреца звучит гораздо убедительнее, нежели истошный крик лишённых разума. За что ты пусть не делом, но словом напал на эту женщину, брат мой?

Самому противно произносить слово «брат» по отношению к этому созданию, но правила игры обязывают, иначе нельзя. Доминиканец же открыл было рот, явно намереваясь разразиться очередными пустопорожними завываниями, но… тут же его захлопнул. Жаль, что язык не прикусил, тогда оно вообще роскошно бы получилось.

Что, слабо на человека в епископском облачении орать как на обычную флорентийку, пусть и не из простых, но для всех этих монасей всего лишь одну из паствы, то есть стада человеческого? Видимо, так оно и есть. Смотрит на меня со злостью, а отвечать не спешит. Наверное, надеется, что я исчезну с глаз долой или просто пойду по своим делам, сочтя эту встречу незначительным событием. Обломаешься, монашек, я от такой забавы отказываться не собираюсь.

– Я жду ответа. И кто ты, обвиняющий добрых флорентийцев всего лишь за то, что они одеваются в красивые одежды и не гнушаются использовать приятные ароматы?

– Брат Симон из монахов ордена святого Доминика, из монастыря Сан-Марко, - стушевался было доминиканец, но тут же снова впился взглядом фанатика. На сей раз, выбрав целью… меня. - Я вижу сутану епископа и златой перстень, подтверждающий сан. Почему же князь церкви защищает ничтожную грешницу, роскошью нарядов и блеском золота отвращающую паству нашу от смирения и кротости?! Почему не призвать кары небесные…

– Не ори, уши от тебя болят, брат Симон, - отмахнулся я, от вновь начавшего было завывать в расчёте на толпу доминиканца. – А я, Чезаре де Борджиа-и-Катанеи, епископ Памплоны, отвечу. Не столько даже тебе, сколько добрым флорентийцам. Ты обвиняешь эту милую женщину в богатстве одежд и блеске золотых украшений, но сам противопоставляешь свою рваную рясу, которую носишь не из-за нищеты, ибо Сан-Марко далеко не бедный монастырь, а из тщеславия. Твоя рванина для тебя, те же бархат и шелка, выставляемые напоказ. Я не сужу. Я лишь отмечаю факт.

– Я чую в тебе…

– Молчать! Князь церкви приказывает тебе слушать, - заткнул я, пытающегося вновь кликушествовать оппонента. – И раз уж ты заговорил о чутье, то и я кое-что чую. Чую вонь грязи и немытого тела, коей явно не день, не неделя, а может даже и не один месяц. Неужто, во Флоренции исчезла вода, граждане республики? Да нет, сомнительно это. Может быть, брату Симону просто мил этот запах? Тогда какое право есть у него восставать против аромата духов, который ощущается от синьор и синьорин вашего прекрасного города?

– Чую козни Рима! Козни порочного города, забывшего заповеди Господа нашего!

– Зато я чую в твоих словах отзвук речей Савонаролы. Того самого настоятеля Сан-Марко, который возлюбил кусать за пятки представителей благородного семейства Медичи, собственно и построивших большую часть монастыря, жертвовавших книги в его богатейшую библиотеку. Где же те книги, брат Симон, что это за книги, принимавшиеся братией с благодарностью? Их заперли под замок и стараются не показывать, ибо Савонарола ненавидит большую часть книг, поэзию, учителей риторики. Он ненавидит всё то, что сделало Флоренцию действительно великой. Такие как ты мечтают дать ему власть над телами и душами… Для чего?

– Чтобы нести свет веры в души грешников закоренелых…

– Сорвать платья и облачить женщин в серые рубища. Сжечь книги, которые не нравятся Савонароле, картины, прославляющие красоту и величие минувшего. Уничтожить то, что он называет роскошью. Понравится ли вам спать на охапке соломы, брошенной на каменный пол, флорентийцы? Или же смотреть на жён и дочерей, опустивших глаза в пол и не радующих взгляд? Отсутствие карнавалов, театров, песен… - небольшая, в пару секунд пауза, чтобы слышавшие меня люди малость прониклись. И затем, почуяв момент, завершаю. – Вот такой будет Флоренция согласно желаниям тех, кто стоит за этим… братом Симоном. А пока… В наказание тебе, брат Симон, да будет велено моим, епископа Памплоны, приказом сей же день вымыться и одеяние в подобающий вид привести. Если же скажешь, что не желаешь расходы на это нести, то добрые христиане, нас сейчас слышащие, я уверен, посодействуют. Так?

Смешки, со стороны слушающих. И злобное шипение монаха, впрочем, в слова не перерастающее. Хватило мозгов понять, что вляпался со своей проповедью по самые уши, и отнюдь не в чистую воду. В совсем иную, крайне дурнопахнущую субстанцию. Я же, понимая, что задерживаться будет ошибкой, пошёл себе туда, куда раньше планировал, оставляя за спиной приверженца Савонаролы. Не победителя, проигравшего, причём в совершенно неожиданный для себя момент.

Стоило мне немного удалиться, как вопли раздались с новой силой. Я оборачиваться не собирался, а вот Моранца не удержался. Присвистнул от удивления, после чего повернулся обратно и вымолвил:

– Синьор Чезаре… люди уходят. Развернулись и уходят. Доминиканца больше не слушают.

– Рад за их разум. Видимо, им не понравилась перспектива спать на соломе в хлеву и прочие сомнительные радости. А вообще, Бьяджио, вот что я тебе скажу. Не тронь доминиканца без нужды – вонять будет. И словами и телом. Как этот вот Симон.

Тут засмеялся не только Моранца, уже привыкший малость к моей экстравагантности по меркам этого времени, но и оба стражника. Смех… убивает страх. И опаску тоже. А ведь Савонаролу многие начинали по настоящему опасаться, считать серьёзной угрозой для Флоренции в её привычном виде. Правильно делали, откровенно то говоря. Вот если бы ещё у Пьеро де Медичи была такая черта характера как решительность и умение просчитывать ситуацию хотя бы на два шага вперёд. Увы и ах.

Ну, а у нас были свои дела. Мне к аптекарям, Бьяджио передавать письмо кондотьеру Эспинозе. Хлопоты и ещё раз они же. Куда от них деться?

Флорентийская республика, Флоренция, июнь 1492 года

Порой, ты пытаешься побыстрее завершить все имеющиеся у тебя дела, а они всеми силами этому сопротивляются. Вот примерно так случилось и у меня. Самое забавное заключалось в том, что проблем как таковых не возникло – исключительно задержки. Кондотьера Сальваторе Эспинозы банально не оказалось в городе, он обещался вернуться лишь через несколько дней, даже точный срок не оговорил. Впрочем, быстро покинуть Флоренцию без крайней надобности я всё едино не рассчитывал – рана Корельи хоть и находилась под наблюдением врача, но за день-два точно зажить не могла. Требовалось время. Слава богам, что оно у нас имелось.

Да, имелось, я не оговорился. На дворе по-прежнему был июнь, а Папа Иннокентий VIII должен был помереть лишь к концу июля, как было известно из читанных в далёком будущем исторических книг. Изменения на сей счёт вряд ли могли последовать – я никак не смог бы воздействовать на происходящее в Риме, находясь во Флорентийской республике. Ни прямо, ни косвенно. Единственное значимое воздействие, совершённое мной на сей день – действия, направленные на своевременное прибытие в Рим обоих испанских кардиналов, союзных Родриго Борджиа.

Время ещё имелось. Поэтому я мог тренироваться в бое на мечах и кинжалах с Моранцей, разговаривать с ним и Мигелем, прогуливаться по улицам Флоренции, оценивать красоты местных куртизанок и вообще делать всё, что только пожелаю. Мог, однако…

Вечером второго дня после моего появления в столице Флорентийской республики, в дом, где я временно поселился, прибыл посланник от Пьеро ди Лоренцо де Медичи, фактического правителя республики. Причина оказалась простой – меня – хоть единолично, хоть в сопровождении близких друзей – приглашали на обед. Составлено письмо было в более чем доброжелательных выражениях, так что даже формального повода отказать не нашлось бы. Отказываться я даже и не думал. Лишь после того, как удалился посланник Медичи, спросил у Корельи:

– Готов сопутствовать или нет на то особого желания?

Мигель скорчил страдальческую гримасу, которой я не то чтобы поверил. Тоже мне, великий страдалец, которого силком тянут в роскошный дворец Медичи, де-факто властителей Флоренции.

– Может на боль в ноге пожаловаться, вдруг да поверишь?

– Это вряд ли, - усмехнулся я. – Скажи уж честно, что общество куртизанок, не отягощённых излишней одеждой и тем более целомудрием, для тебя куда предпочтительней необходимости лицезреть сына Лоренцо Великолепного.

– Вот, ты и сам понимаешь. Сражаться и убивать твоих врагов, Чезаре – это я готов делать в любой день. А эти торжества… скучно. И нога. Зачем тебе опирающийся на трость спутник. Возьми Моранцу, у него обе ноги здоровые.

– Лентяй! – припечатал я друга детства одним ёмким словом. – А Бьяджио я действительно возьму как сопровождающего. Вряд ли простой солдат кондотты имел возможность побывать в гостях у столь важной персоны.

– Ага! Только представь его как личного телохранителя. Тогда это не будет нарушением.

– Уж как-нибудь догадался бы. Ладно, болящий, отдыхай… с девицами. Главное не перетрудись в делах постельных.

Не перетрудится, по счастливой физиономии видно было. Рана то плёвая, не в пример той, которую получил Гамбини. Бедняга вроде как не собирался помирать, врач даже уверил, что с высокой вероятностью его пациент выживет, но… Выздоровление обещало быть довольно долгим. Зато живой остался, уже неплохо. Сейчас же мне оставалось лишь озадачить Моранцу новостью, что завтра он окажется не абы где, а во дворце дома Медичи.

Озадачить и впрямь удалось. Бедняга сначала хлопал глазами от удивления, а потом, со всей возможной вежливостью, пытался отбрыкаться от подобной чести. Не получилось, вестимо. Все его попытки разбивались о железный довод: Мигель ещё не до конца оправился от раны, а других доверенных людей у меня во Флоренции просто нет. Вот и что тут можно было возразить? Ни-че-го.

Другой значимый нюанс заключался в том, что идти в гости к Медичи следовало не абы в чём, а в подобающей одежде. Это мне не было необходимости мудрить, даже если б я этого возжелал. Положение епископа обязывало явиться в подобающем виде. Печально, но факт. Зато Моранце однозначно следовало сменить гардероб, да и украшениями озаботиться. С последними всё было легко: имелась как толстенная золотая цепь, снятая с шеи покойного кондотьера Галеаццо Проди, так и перстни. Их, к слову, следовало подогнать под довольно тонкие пальцы Моранцы. Касаемо же одежды… тут не подгонять надо было, а покупать новую. Вот он и был отправлен в форме жёсткого приказа к ювелиру и портному на предмет подправить перстни и купить что-то из уже готового и дорогого, которое можно быстро так подогнать по фигуре.

Справились. Аккурат к следующему утру от того самого портного, который добавлял в епископскую сутану нужный дополнительный штрих… штрихи. Доставили набор предметов одежды, вполне пригодный для появления в высшем обществе. Что тут можно было сказать… неплохо. Единственной деталью, которая вносила элемент хаоса в образ наёмника, была та самая стальная конструкция, защищающая его шею.

– И оно тебе надо? – не мог не полюбопытствовать я. – Я понимаю, что привычка, опасение за сохранность горла и всё такое, но не гармонирует с остальным. Даже я вынужден идти без кольчуги под сутаной, ограничившись пистолетом и кинжалом. На оружие как бы нет запрета, тем более у меня оно скрыто.

– Не могу снять, - смущённо потупился Моранца. Даже покраснел, словно девица на выданье. – Без него я как голый. И мне хуже будет, и вас дурно выставлю перед синьором Медичи.

– Эх, не было хлопот. Ладно, пусть висит это… украшение. Только хоть бархатной лентой закрой. А я, чтобы внимание отвести, коль такое случится, буду много и замысловато врать. Про тяжелую судьбу непризнанного бастарда. Про попытку родственников убить, дабы не было претензий на богатое наследство. Зато ты, Бьяджио, будешь на эту тему молчать. Если же спрашивающие окажутся чрезмерно любопытными, ссылайся на данные клятвы не говорить о своём происхождении до достижения… определённого возраста. Пусть впечатлятся, до поры. Ну а потом, если вдруг снова тема всплывёт на поверхность… До этого сперва дожить надо, а там всегда можно что-то придумать.

Пока я говорил это, следил за лицом наёмника. Хм, а ведь я не так и неправ, судя по всему. Какие-то элементы правды в запланированной для моего спутника легенде явно проскочили. Не умеет Моранца лицо держать в полной мере. Оно и понятно, ну кто бы его этому учил в кондотте, где он, по паре обмолвок, провел года три. Учитывая же, что ему никак не больше девятнадцати-двадцати лет… Интересно девки пляшут! Люблю я разного рода тайны, сразу возникает желание их раскрыть. Не грубо, в данном конкретном случае, а осторожно, не привлекая внимания. Но это потом, не сейчас.

В гости к значимым персонам пешком не ходят! Только на лошадях, да ещё самых лучших, из числа имеющихся. К счастью, у нас с этим проблем не имелось. Большая часть трофейных животин была продана, но оставшиеся являлись более чем достойными представителями своего копытного и лягающегося племени. На них и отправились во дворец Медичи, сопровождаемые добрым десятком из числа охраны правителя Флоренции.

Медичи и роскошь, Медичи и тонкий вкус. Данные понятия неразделимы. Фактические хозяева Флоренции знали толк в прекрасном и стремились сделать окружающую их действительность максимально приближенной к своим мечтам. Удавалось ли им это? Более чем, особенно если учитывать тот факт, что и в моём времени Флоренция оставалась одним из самых прекрасных городов мира. Благодаря не кому-то там, а именно благородному семейству Медичи.

Хорошо, что я знал, как именно требуется себя вести при представлении столь знатной персоне. Память тела продолжала играть важную роль, за что ей большое спасибо. Точнее не ей, а стечению обстоятельств, позволяющему пользоваться столь весомым козырем.

Правитель Флоренции Пьеро ди Лоренцо де Медичи изволил принимать приглашённого гостя, будучи не один, а в компании жены, Альфонсины де Медичи, в девичестве Орсини, и уже далеко не молодого Пьеро Довици да Бибиены, который долго и успешно служил его отцу Лоренцо Великолепному. Очень хороший знак, свидетельствующий о том, что ко мне относятся как к весьма значимой даже для правителя республики персоне. Разумеется, тут больше значило положение Родриго Борджиа, кардинала и вице-канцлера Святого Престола на протяжении аж нескольких понтификатов… Однако, наверняка и обо мне кое-какие слухи успели собрать, особенно из числа совсем недавних.

Положенные по этикету слова, взаимные расшаркивания и наилучшие пожелания… Они длились довольно долго, но наконец закончились. Как-никак я был приглашён на обед, а не исключительно на разговоры. Разумеется, целью сего, хм, обеда было не банальное насыщение желудков, а именно разговор, но приличия следовало соблюдать. Сдаётся мне, что Пьеро де Медичи подозревает, будто я прибыл сюда по отцовскому поручению. Да, на самом деле всё обстоит несколько иначе, но стоит ли мне это раскрывать? И поверят ли в эти мои слова? Тут ещё и возможные плюсы и минусы стоит учитывать, которые можно оценить лишь во время развития беседы с правителем Флоренции. Эх, жизнь моя жестянка! Придётся импровизировать, другого выхода просто не просматривается. Хорошо хоть Моранца особых косяков не допускал. Будучи представлен, вёл себя предельно пристойно, скромно, старался отмалчиваться, хотя было видно – и сама обстановка и люди ему очень интересны. Человеческое любопытство, оно такое.

О, вот и первый проблеск действительной цели моего приглашения возник. И всего то пару минут прошло после того, как все вышеперечисленные оказались за столом очень, к слову сказать, богатым.

– Вы совсем недавно прибыли в наш город, Чезаре, - произнёс Пьеро, смотря словно в никуда. – И успели сделать… кое-что.

– Даже не представляю о чём вы, - пожал я плечами. – В стенах вашего славного города, этой жемчужины всех италийских земель, я ничем не мог себя проявить. Просто не успел. Вот за пределами стен… возможно. Хотя сокращение числа нарушающих спокойствие республики разбойников сложно отнести к числу не угодных богу дел.

– Об этом вы расскажете позже. Моя дорогая Альфонсина любит такие истории.

– Сочту за честь, - встав, я поклонился жене Пьеро, действительно красивой женщине, внешность которой даже беременность на большом сроке не могла сильно испортить. Затем сел обратно и продолжил. – А оказавшись внутри стен, я занимался лишь малозначимыми делами, вроде необходимых покупок и переговорами с кондоттой, которую собираюсь нанять для важных дел. Дела же эти предстоит совершить за пределами прекрасной Флоренции.

Недолгое молчание. Пьеро – действительно красивый и неглупый молодой человек, но в отличие от отца, с отсутствующим «стальным стержнем» - поманил пальцем сидящего рядом советника. Бибиена послушно придвинулся и что-то прошептал своего повелителю. Медичи довольно кивнул, улыбнулся и чётко произнёс:

– Ну как же, Чезаре, вы могли забыть такой интересный разговор с одним из доминиканских проповедников, которого ославили так, что он с горя стал просить самого Савонаролу разрешить временно удалиться из города и проповедовать в других местах республики.

О как! Любопытно. Но если уж тема всплыла, то грешно ей не воспользоваться. Я хорошо знаю уровень искренней неприязни Пьеро де Медичи к его главному, по сути недругу, полубезумному монаху Савонароле.

– Обезумевший монах оскорблял одну из флорентиек, я не мог не вмешаться и не указать монаху подобающее место. Это мой долг, только и всего.

– Долг! Если хотя бы половина флорентийцев разделяла моё отношение к Джироламо Савонароле, нам жилось бы куда легче.

– Увы, я не так много знаю о нём, - частично я изображал неведение, но частично нет. Обрывочные знания истории и реальность… явления разных порядков. – Чем какой-то монах, пусть даже ставший настоятелем монастыря, способен так сильно досадить правителю могущественной и богатой республики?

– Он уже много лет назад появлялся в республике, но не имел успеха со своими проповедями. Потом исчез и снова появился около двух лет назад, ещё при жизни моего отца, - кривясь от едва подавляемой ненависти, начал говорить Медичи. – Джованни Пико делла Мирандола, этот известный учёный и выдающийся мыслитель оказался очарованным его обличительными речами, уж не знаю почему. Он и убедил моего отца вызвать Савонаролу из Генуи. Лучше бы он там и оставался…

Похоже, я попал точно в цель. Пьеро явно хотел поделиться наболевшим и не с кем-нибудь, а с человеком извне, к тому же подобающего положения и не настроенного поддерживать Савонаролу. Я тут подходил по всем критериям сразу.

Пьеро де Медичи продолжал изливать накопившийся яд. Что ж, я мог его понять, ведь именно с момента приезда Савонаролы над Флоренцией и впрямь стали сгущаться тучи. Монах поднабрался умения произносить проповеди, его ораторские таланты стали притягивать немалое количество народа. И были эти его проповеди… своеобразными. Савонарола, по сути, призывал своего бога поразить библейскими карами все италийские земли, по его словам «погрязшие в блуде, гордыне и прочих пороках». Ну и вопли про необходимость обновления существующей церкви, которая, по его словам, отошла от истинного пути.

Потом начались и, кхм, предсказания. Монах рычал и завывал, пророчествуя «смерти трёх тиранов», недвусмысленно намекая на Лоренцо Медичи, Папу Иннокентия VIII и неаполитанского короля Ферранте. По всем понятиям правителю Флоренции стоило бы в лучшем случае пинками выставить из республики охамевшую тварь, а может и укоротить того на целую голову, но… Лоренцо Великолепный совершил одну из немногих своих ошибок, не проявив необходимую жестокость.

Затем началось то, что я бы назвал «полной жестью». Когда Лоренцо Великолепный тяжело заболел, то по непонятной лично мне - да и Пьеро де Медичи также – причине решил пригласить того самого Савонаролу, чтобы исповедоваться. Тот прискакал козликом, но не с целью дать отпущение грехов, а по совсем иным мотивам. Каким? Прочитать тяжело больному, по сути умирающему, человеку гневную проповедь, убеждавшую правителя Флоренции лишить свою семью власти и положения во Флоренции – по словам монаха «вернуть флорентийцам свободу» - а также раздать всё состояние, опять же обделив собственных родных лишь по причине того, что сам Савонарола мнил собственность Медичи «несправедливо приобретённым имуществом, отнятым у законных владельцев».

Хоть Лоренцо Великолепный и был глубоко верующим человеком, но позволять вытирать о себя ноги не собирался. Наглые требования монаха были посланы туда, куда и полагалось, а тот… Сучье отродье величаво удалилось, изображая оскорблённую невинность.

Шантаж умирающего не удался. Умершего вскоре Лоренцо Великолепного оплакивало большинство флорентийцев, явно не согласных с ополоумевшим от чрезмерного чтения библии монахом-фанатиком. Вот только Савонарола не собирался сдаваться, понимая, что одно дело Лоренцо де Медичи, этот великолепный дипломат, интриган и просто политик, а другое – его сын, слабая тень великого отца. И за прошедшие со смерти Лоренцо два с небольшим месяца Савонарола успел изрядно раскачать обстановку во Флоренции, следовало отдать должное его упорству и ораторскому мастерству.

– Впечатляет, - процедил я, после чего сделал несколько глотков сильно разбавленного водой вина. Хотелось смыть «вкус» откровенного гнилья, которое завелось во Флоренции и чувствовало себя более чем комфортно под рясами. - Я бы после такого приказал сначала прилюдно высечь тварь, а затем удавить у всех на виду, после чего тело бросить на прокорм свиньям. Тут и угрозы смертью законному правителю, и нарушение насчёт отпущения грехов умирающему… Этот монах не имел права требовать лишить семейство власти и состояния. Не в его это власти. Так что это в любом случае ересь. А уж слова о том, что «грехи Италии силой делают меня пророком» трактуются совсем однозначно и не в его пользу. Есть повод начать дело о богохульстве. Тем более он «пророчил» смерть и Иннокентию VIII, а понтифику такое не может понравиться.

– Папа болен, - вздохнул Пьеро. – Недавно прибыл гонец из Рима. Здоровье понтифика ухудшается с каждым днём, врачи не уверены, доживёт ли он до конца лета. Это скрывают, но понятно, что скоро соберётся новый конклав. Риму не до Савонаролы.

– Тем более. Когда грядут такие события, будет ли кому дело до пусть даже не повешенного, а сгинувшего монаха?

Слабость характера. Вот она, во всей красе. Пьеро де Медичи явно на дух не выносил оскорбившего и его отца и всё семейство Медичи Савонаролу, но к решительным мерам готов не был. Он опасался возможных последствий, не понимая того, что без риска в деле правителя не обойтись. Можно лишь снизить уровень риска теми или иными действиями. Увы…

– Савонаролу поддерживают низы, особенно нищие и простые крестьяне с ремесленниками, - с разрешения повелителя вымолвил его советник, Бибиена. - Мы опасаемся бунта. Вот если нас поддержат из Рима, тогда другое дело.

Ага, вот куда ветер дует! Не удивлюсь, что меня потому и пригласили, что подумали, будто Чезаре Борджиа сюда не просто так прибыл, а по отцовскому повелению. Подыграем Медичи, но осторожно, чтобы и комар носа не подточил.

– Я всего лишь скромный епископ Памплоны, - теперь улыбнуться, чтобы всем стало понятно… это не совсем так. Вернее, совсем не так. – Говорю только от своего имени. Зато говорить могу не только тут, но и в Риме, куда в скором времени отправлюсь.

– Будет хорошо, если ваш голос услышат.

– И если я не промолчу о том, что Флоренция произвела на меня очень приятное впечатление и лишь присутствие в республике безумного монаха Савонаролы мешает сему месту стать истинным раем на земле… Я помню стратегию вашего отца о прочной связи италийских земель по линии «Милан-Флоренция-Рим-Неаполь». Это очень разумная идея… при условии, что ни одно из звеньев цепи не разорвётся.

– Его пытается разорвать именно Савонарола! – сверкнул глазами Пьеро, на один лишь миг напомнив собравшимся о том, кто был его отцом. – Я считаю мысль моего отца верной и выгодной для всех «звеньев цепи».

– Вы, бесспорно. Но не те, кто будет опираться на внешнюю силу, лежащую к северу от италийских земель, но претендующую слишком на многое. Вы понимаете?

Не совсем. Хотя Пьеро да Бибиена и шепнул что-то на ухо Медичи, но тот лишь неопределённо взмахнул рукой. А ведь я дал довольно толстый намёк на Карла VIII, нынешнего короля Франции. Он как раз поглотил Бретань, планируя успокоить противников этого присоединения деньгами, небольшими территориальными уступками и множеством обещаний. Теперь его взор поневоле обращался в сторону Неаполя, на корону которого он и впрямь мог претендовать… Наравне с Арагоном, но это уже отдельный вопрос.

– Вернёмся к Савонароле, - произнёс Пьеро де Медичи. - Я понимаю, зачем вы здесь, Чезаре. И я… готов поддержать некоторые устремления, видя, что вы поняли возникающую угрозу. Мне захотелось увидеть своего любимого брата Джованни. Очень захотелось!

– Братская любовь – воистину великое чувство, - улыбнулся я. – Вряд ли я буду к этому времени во Флоренции, поэтому передайте ему мои наилучшие пожелания. Если не успею застать его в Риме.

– Непременно передам. И да, я чуть было не забыл, - изобразил Пьеро на лице крайнюю заботливость. – Не нуждаетесь ли вы, Чезаре, в деньгах? Банк Медичи готов поспособствовать решению проблем, которые просто не должны волновать столь достойных князей церкви, как вы и ваш отец. Он же уже озаботился правильно распорядиться имеющимися у него возможностями вице-канцлера?

Бинго! Сейчас мне, по сути, прямым текстом сказали, что в обмен на нейтрализацию, а лучше голову Савонаролы – отделённую от остального тела – санкционированную папской буллой из Рима, Пьеро де Медичи готов предоставить поддержку вполне определённой кандидатуры на неотвратимо приближающихся выборах нового понтифика.

– Мой отец – умный и расчётливый человек. Он уже предпринял ряд верных шагов, чтобы привести в порядок свои дела. И его непременно обрадует готовность главы семьи Медичи помочь процветанию церкви как словами, идущими от вас и кардинала Джованни де Медичи, так и предоставлением помощи со стороны банка.

– Восемьдесят… Нет, сто тысяч дукатов, - махнул рукой Пьеро, явно в последний момент решив округлить сумму. - Они поступят незамедлительно, как только…

Завершать фразу Медичи не стал, но этого и не требовалось. Деньги поступят к Борджиа лишь в тот день, когда умрёт нынешний понтифик. Они ж не просто так, а на вполне себе конкретные цели, то бишь на подкуп колеблющихся кардиналов, дабы те приняли нужное решение. Излишним было говорить, что будучи готовым понести такие траты, глава семьи Медичи вытряхнет душу из своего младшего брата, но заставит того голосовать так, как нужно лично ему, правителю Флоренции. Пусть Пьеро и можно было назвать неудачливым, не готовым на рискованные шаги, но тупым он точно не являлся.

Хорошо. По любым раскладам хорошо. Сто тысяч дукатов плюс ещё один голос на конклаве. С учётом «испанской интриги» можно спокойно ехать в Рим и вываливать на Родриго Борджиа сразу несколько весомых подарков, которые тот точно не отвергнет. Душевное получится «знакомство с отцом».

Меж тем деловая часть обеда явно подошла к концу. Оно и понятно, обе стороны получили немало полезностей для себя и теперь могли просто расслабиться, почувствовать себя не епископом Памплоны и правителем Флоренции, а молодыми людьми, любящими и умеющими ценить жизнь во всех её красочных проявлениях. А что, всё логично. Пьеро ведь было всего двадцать лет, моему новому телу и того меньше… без малого восемнадцать. Тут ещё и жена Пьеро де Медичи, Альфонсина, почувствовала себя чересчур утомлённой и попросила мужа обойтись дальше без её присутствия. Беременность, оно и понятно. Тот возражать даже не собирался, отпустив дражайшую половину отдыхать. Кажется, даже немного обрадовался, что мы остались в чисто мужской компании.

Точно обрадовался, потому как речь свернула на темы, которые в присутствии замужней синьоры из благородного семейства обсуждать точно не стоило. О чём именно? Пьеро интересовался жизнью студентов Пизанского университета и отнюдь не той стороной, которая проходила на виду у наставников. Пьянки, гулянки, присутствующие на оных куртизанки и просто разные девочки. А главное участие во всём этом его младшего брата. Тот, судя по всему, не сильно то делился со старшим некоторыми нюансами своего пребывания в Пизе. Понимаю… очень даже понимаю.

Правителя Флоренции явно не стоило разочаровывать. Вот я и постарался описать весёлое бытие пусть средневекового, но всё же студенчества во всей красе, равно как и поведать о некоторых приключениях младшего брата. Разумеется, исключая те, которые выставили бы Джованни де Медичи в не совсем приглядном свете. Да, таковые присутствовали, чего тут скрывать. Ой нет, скрывать как раз стоило, потому как мне нужны были нормальные отношения с обоими братьями. Правитель Флоренции, кардинал… оба весьма важны как для ближайших планов, так и для рассчитанных на далёкую перспективу.

От сплетен студенческих, далёких от скромности и тем более христианских заповедей, разговор съехал на случившееся со мной на пути из Пизы во Флоренцию. Скрывать было нечего, поэтому я рассказал и причины, приведшие к дорожной схватке – разве что не став концентрироваться на конкретных оскорблениях из уст подручного покойного кондотьера – да и про саму схватку не забыл поведать.

Казалось бы, ну что такого особенного в мелкой стычке? Ан нет, Пьеро де Медичи всерьёз этим заинтересовался. Наверное потому, что и сам бы хотел поучаствовать в чём-то подобном. Вот только правителю республики как то не подобало гоняться за разбойниками, а даже мелких войн пока не происходило. Тех, в которых была бы заинтересована Флоренция. Оставалось лишь вот таким образом, рассказами очевидцев пробавляться. И вдруг не просто очевидец, а парень на пару лет младше, да и второй присутствующий гость примерно одного возраста с правителем Флоренции.

Эх, Медичи… Знал бы ты, что в самом скором времени должно произойти! Это я о неотвратимо надвигающейся на все италийские земли настоящей войне. Не свары двух италийских государств между собой, при необязательном участии прочих итальянцев. О настоящей войне, целью которой является полное подавление, как непосредственных врагов, так и случайно попавшихся под руку или просто заинтересовавших армию вторжения качеством крепостей или же стратегическими выгодами от занятия той или иной территории.

Всё это однозначно будет! Вопрос лишь в том, до какой степени французское нашествие ударит по правителям Италии. Знал ли я ответ на этот вопрос? Увы, но нет. Имелись лишь очень смутные мысли насчёт возможных шагов, которые можно будет предпринять, если выборы нового понтифика пройдут именно так, как им и полагается.

– Отбиться от двукратно превосходящего врага и даже уничтожить почти всех – это заслуживает того, чтобы поднять кубок за победителей! – Пьеро де Медичи сопроводил слово делом. - Пусть все битвы завершаются таким образом для нас, сидящих за столом.

– Поддерживаю, - кивнул я, но прежде, чем отпить из своего кубка, добавил. – И чтоб потерь было меньше. Без них нельзя, но они порой слишком тяжелы.

Медичи поставил пустой кубок на стол, а один из слуг, увидев это, неслышной тенью приблизился, дабы наполнить его из кувшина. Сервис, однако. Хотя я бы говорил потише, ведь слуги – это не только руки, но и уши. Хотя… Наверняка тут самые надёжные, семейство Медичи всегда верно понимало необходимость сохранения тайн.

– А вы должно быть хорошо владеете клинком, Чезаре. Необычно для епископа.

– Увы, - усмехнулся я. – Всех троих в этой битве я застрелил из аркебузы и пистолета. Зато кое-что важное удалось понять.

– О необходимости брать с собой большую охрану?

– Не совсем, Пьеро. О нужде доводить умение обращаться с мечом и кинжалом до уровня владения аркебузой и арбалетом. Хорошо, что у меня есть у кого брать уроки в ближайшее время.

Взгляд в сторону Моранцы, не оставляющий сомнений относительно того, у кого я собираюсь их брать. И слова Медичи, заявившего:

– Мастерство клинка в таком возрасте. Я впечатлён. Но почему ваш спутник столь молчалив? Уж не связано ли это с эти странным «украшением» у него на шее? Под полоской бархата я вижу сталь.

– Жизнь не слишком-то его радовала. Сами знаете, что не всех бастардов отцы признают. Порой из-за опаски, порой из-за сложностей с наследством. У Бьяджио Моранцы как раз такой случай.

– Моранца… Я не слышал этой фамилии среди знатных семей Италии?

– О, это фамилия матери, которая отличалась красотой, но не происхождением. А имя своего отца он вынужден скрывать, ибо дал клятву молчать об этом вплоть до достижения определённого возраста. Что же до того, как вы выразились, «украшения», то у его появления есть своя история, довольно печальная…

Ну всё, теперь правитель Флоренции будет погребён под ушатом качественного вранья, которое я на него собрался вывалить. Собственно, так и случилось. Я выдумывал целую запутанную историю, на ходу вспоминая отдельные отрывки из читанных в детстве приключенческих книг, ну а сам Бьяджио, как и было договорено, поддакивал в нужных местах.

Зачем это всё? Банальное желание заинтересовать Пьеро де Медичи. Пусть лучше послушает интересную, хоть и выдуманную историю, а не изводит разными вопросами о моих планах и планах Родриго Борджиа. Вот насчёт них врать было противопоказано. А чтобы не врать или же врать согласованно, требовалось встретиться с «отцом».

Языком трепать для меня было несложно, особенно под хорошее вино и роскошную закуску. И расслабляющее зрелище, потому как Пьеро де Медичи знал толк в хорошей жизни. Сейчас, помимо качественной выпивки и отборнейших яств, присутствовали очаровательные девушки в полупрозрачных одеждах, что то из себя изображающие, танцующие этак зазывающе. Красота! Тут и чистой воды эстетика, и эротика в одном флаконе. И вот всё это хочет уничтожить Савонарола своими стремлениями привести всю Италию к серому аскетизму и кострам, на которых будут сгорать книги, картины… люди? Нет уж, фра Джироламо Савонарола, лучше тебя самого на шашлык пустить, право слово!

– Говорят, что женщины Флоренции самые красивые в италийских землях, - довольно прищурившись, заявил Пьеро. – Меня в этом не нужно убеждать, ведь так оно и есть. То, что в других местах исключение, у нас правило. Правило красоты! Вы согласны, Чезаре?

– Иначе не смотрел бы на прелестниц с таким интересом.

– О да! Я вижу… Сутана епископа не уничтожила естественное для мужчины стремление к женщине. Ваш спутник, Бьяджио, тоже не без любопытства смотрит на этих танцовщиц. Можете… познакомиться с любой, они готовы скрасить досуг моих званых гостей.

– А ваш?

– Ну… - взгляд в сторону, куда некоторое время назад удалилась его жена. – Я думаю, что епископ Памплоны будет готов отпустить столь малый грех?

– Само собой. Жаль, что не получится авансом это сделать… лет на много.

Да уж. И вообще, что меня, помимо прочего, искренне раздражало, так это открытая ненависть «священных текстов» к женской красоте. Не только у христианства, у всех трёх авраамических религий. Тут, в Италии этого времени, по большей части сумели отставить в сторону постный и бездушный аскетизм христианства, но в остальных местах… Да и тут типажи вроде Савонароды спали и видели рубища, власяницы, самоистязания, горящие костры для вещей и людей. Тьфу, на них!

Зато, на местных девочек «тьфу» сказать получится разве что у гомика, содомита на местном диалекте. Хороши, чертовки! До такой степени, что я не мог удержаться от комментария:

– Мигелю скажу, пожалеет, что сюда не попал.

– Мигелю?

– Мигель де Корелья, друг детства. Тот самый, который после ранения в ногу в предоставленном вами, Пьеро, доме лежит, лечится… Куртизанками, как я полагаю, наверно сразу двумя. Одна справа, другая слева. Только вот сомневаюсь, что они не то что превосходят, а хотя бы не уступают тем прелестным нимфам, которых мы сейчас перед собой видим.

Медичи явно пришлись по вкусу мои слова. Более того, он сделал какой-то знак и танец девушек стал ещё более страстным, захватывающим. Волны эротизма уже не просто расходились во все стороны, а прямо таки захлёстывали зал. Мда, сдаётся мне, продолжение нашего тут пребывания будет запоминающимся. Для меня так точно.

Папская область, Рим, июнь 1492 года

Вице-канцлер Святого Престола, кардинал Родриго Борджиа пребывал в лёгком недоумении. Он за долгие годы, проведённые близ одного из самых значительных центров силы и власти, научился просчитывать многие действия, совершаемые людьми. И в большинстве случае его расчёты оправдывались полностью, иногда частично. Ситуации же, когда люди преподносили сюрпризы, действуя совсем не так, как он от них ожидал… Такое можно было по пальцам пересчитать, если не брать события совсем уж давно минувших лет, когда он был молод и неопытен, не умея читать в сердцах и душах человеческих. Однако же сейчас его смог удивить не кто-то посторонний, а собственный сын. Тот самый, на которого он возлагал наибольшие надежды после смерти первенца.

Чезаре. Когда наблюдатели из Пизы сообщили в своих донесениях, что Чезаре Борджиа, все действия и движения которого они должны были отслеживать, внезапно, без каких-то причин покинул Пизу в сопровождении своего друга детства Мигеля Корельи и нескольких наёмников, оставив в городе многочисленных слуг, да к тому же почти без вещей… Кардиналу было от чего удивиться.

Затем к удивлению добавилась немалая часть гордости за сына, прошедшего «испытание кровью», оказавшись в схватке с остатками одной их многочисленных кондотт Флоренции. Свидетелей этой самой схватки не имелось, но у стражников города Флоренции удалось кое-что узнать. И не только у них. Чезаре не просто участвовал в схватке, но и убил не то двоих, не то троих солдат, неожиданно показав себя отличным стрелком из аркебузы. О таких талантах сына Родриго Борджиа и не подозревал. В любом случае, кровь, пролитая Чезаре, доказывала его готовность… ко многому. Убивавший не может оставаться мальчиком, он уже мужчина. К тому же старшему его сыну скоро должно было исполниться восемнадцать. Более чем подходящий возраст, для по-настоящему взрослой жизни и тех дел, которые ему предстояло получить.

Едва он успел порадоваться, а заодно и с облегчением помолиться во здравие своего нежданно склонного к риску отпрыска, как подоспело новое известие. Чезаре направлялся сюда, в Рим. Теперь уже в сопровождении не нескольких людей, а целой кондотты из полусотни опытных солдат. Опять же без слуг, излишней торжественности… Да вообще без торжественности! Его сын словно бы разом отбросил любовь к красивым одеждам, роскоши. Хотя не ко всей. Чего стоил тот, с позволения сказать, обед, на который его со спутниками пригласил правитель Флоренции Пьеро ди Лоренцо де Медичи.

Обед, как же! Всем известны были куртизанки-танцовщицы, которые появлялись для особо дорогих гостей нового правителя Флоренции. Те самые, привечаемые им уже довольно давно. И присутствие их на том обеде, куда был приглашён Чезаре, могло значить только одно – Пьеро де Медичи был чем-то доволен. Но о чём он мог говорить с его сыном? Этого кардинал Борджиа пока не знал.

Ждать оставалось недолго. Раньше он мог бы сказать, что Чезаре не станет особенно спешить, передвигаясь медленно, совершая недолгие дневные переходы и останавливаясь ночевать либо в подходящих городках, либо в разбитом для него комфортном лагере. Сейчас же… Он решил, что не станет удивляться, если гонец с известием о выезде Чезаре из Флоренции опередит самого Чезаре на день, может быть два.

– Неожиданно взрослеют дети, - улыбнулся кардинал, - поудобнее устраиваясь в кресле, стоящем у раскрытого окна на втором этаже его римского дворца. – Если бы и Хуан тоже…

Хуан, второй сын, его большая любовь и не менее большая проблема. Он упорно не желал взрослеть, зато охотно принимал все преимущества сына кардинала. Принимал как должное и не забывал требовать большего и большего. А выбора не имелось, именно его Родриго готовил к пути военачальника. Именно Хуан должен был стать… опорой для главной его надежды, по имени Чезаре.

Ирония судьбы! Чезаре не понимал – да и не мог понять по малолетству – что отец поставил на него, а не кого-то другого. Поставив же, двинул сына в том направлении, которое являлось наиболее перспективным, наиболее открытым для достижения самого большого выигрыша, который только был возможен. Будь иначе – он бы не стал следовать не закону, а всего лишь привычке рода отправлять второго сына по пути церкви, считающемуся вторичным по значимости.

Только сказать это Чезаре он пока не мог. Было… слишком опасно раскрывать перед сначала ребёнком, а потом юношей собственные далеко идущие планы. Достаточно было одного неосторожного разговора для того, чтобы если не разбить тщательно выстраиваемый «дворец из стекла», то серьёзно усложнить осуществление давно лелеемых планов.

Оставалось ждать. Ждать возможности раскрыть картину, придуманного много лет назад плана, хоть кому то из своей семьи. И одновременно, год за годом, выполнять все, дабы приблизить осуществление. Возведение юного Чезаре в епископский сан было одним из пусть не главных, но немаловажных действий. Уже имелась договорённость с Иннокентием VIII, что через год его сына сделают архиепископом, а спустя ещё год-другой и кардиналом. Болезнь понтифика нарушила договорённость, но вместе с тем не изменила главного. Может быть даже наоборот, приблизила.

Если ничего не изменится, скоро должна была представиться вторая возможность сделать очень важный шаг, без которого остальные просто не могли быть осуществлены. Кардинал Борджиа очень хотел знать будущее хотя бы в общих чертах. Увы, он понимал всю тщетность подобных своих желаний. Зато можно было начинать готовиться, собирая деньги, союзников, равно как и тех, кто мог стать таковым, услышав звон монет или слова, много обещающие в случае принятия верных решений.

Папская область, Рим, июнь 1492 года

И снова здравствуй, город на семи холмах, он же Вечный Город! Вот уж действительно, то ещё прозвище. Я только сейчас смог в полной мере оценить именно это прозвание, полученное Римом в незапамятные времена. Последний раз я был здесь более полутысячи лет тому вперёд, а общие черты один бес явственно заметны. Действительно, время над этим местом в полной мере не властно. Оно вносит лишь частичные изменения, не в силах поменять саму суть Рима.

На сей раз въезд в город прошёл без малейших проблем. Обычное дело – въезжающая в Рим кондотта из полусотни наёмников, заявившая своим нанимателем одного из семейства Борджиа и даже с предъявлением составленного контракта. Дело житейское, особенно во времена, предшествующие смене понтифика. А об этой самой смене заговорили уже всерьёз. Как ни крути, а к концу июня здоровье Иннокентия VIII стало совсем уж печальным. Врачи готовы были предпринимать самые экзотические способы лечения, побуждаемые к тому обещанием огромных денег, но что толку… Медицина этого времени была не сказать, чтобы слишком хороша. Я же знал, что жить нынешнему понтифику оставалось даже чуть менее месяца. Таков уж был отмеренный ему срок в этом мире, изменить который я не мог, даже если бы и хотел. Да и к чему? Пока что ход событий меня более чем устраивал.

Очень даже устраивал. После приглашения на обед к Пьеро де Медичи произошло не так уж много времени, зато хлопот после этого события как то и неслучилось. Напротив, дела шли как по маслу. Без проблем удалось договориться о найме с Сальваторе Эспиноза, охотно предоставившего свою кондотту в моё распоряжение. Цена была вполне разумной: восемь дукатов в месяц простым солдатам, двенадцать двум помощникам кондотьера и двадцать ему самому. Оплата, само собой разумеется, за месяц вперёд, можно даже за два. При задержке выплаты кондотта имела право на следующий же день отправиться по своим делам, объявив себя свободной от найма. Обычное дело, ни у кого вопросов не вызывающее.

Закупки тоже порадовали. У флорентийских аптекарей удалось накупить много разных небесполезных веществ, а у тех, которые аккуратно, но баловались алхимией – компоненты для сильно примитивной, но всё же лаборатории. Разумеется, самому мне было бы сложно выйти на этих людей. Самому, но не с помощью первых лиц республики. Медичи в такой малости отказывать точно не собирался, тем более ходили слухи, что и представители сего почтенного семейства интересовались не одобряемым церковью направлением этой пусть псевдо-, но всё же науки. Я их понимаю, ведь тайна философского камня и разного рода эликсиров, продляющих жизнь, была актуальна уже не один век, да и в моём времени интерес к этой теме не был утрачен. Разве что на смену тиглям и ретортам алхимиков пришли биотехнологии, кибернетика и прочие сферы высоких технологий. Суть же оставалась неизменной – никто не хотел покидать сей мир, прожив в нём что-то около века, а порой и меньше.

Забавно… Мне удалось хоть краешком прикоснуться с теорией переселения душ, но вот рассказать об этом в прежнем мире я не смогу. Тут же не собираюсь по вполне понятным причинам. Вот такие они, шуточки не то судьбы, не то высших сил мироздания, вроде как и безразличных к отдельным людям, но способным подкинуть неслабый такой сюрприз.

Единственное, что было чуточку печально – Эспиноза попросил пять дней, дабы завершить свои дела во Флоренции. Тоже из числа практикуемого, но я, признаться, рассчитывал на более резвый уход из города. Почему? Просто нежелание сидеть на одном месте, когда всё по большому счёту решено и нет смысла штаны просиживать. Да и второе приглашение к Пьеро де Медичи могло последовать!

По какой причине я не хотел наносить ещё один визит правителю Флоренции? Вопрос, на который не было однозначного ответа. Имелась уверенность, что примут меня там со всем дружелюбием и даже снова прекрасных танцовщиц позовут – Мигель так точно хотел пойти, чтобы воочию убедиться в их юности и красоте – но разговоры на серьёзную тему… Потом, всё потом!

Хотя уже когда я покидал Флоренцию в сопровождении кондотты Эспинозы, мне передали письмо с личной печатью правителя Флорентийской республики. В нём были обычные пожелания удачи, подтверждения, что все договорённости остаются в силе и… Слова о том, что он, Пьеро де Медичи понимает и одобряет моё покровительство над Бьяджио Моранцей. Дескать, запоминающаяся персона, способная впечатлить не только на поле боя, но и в других местах. Его юные синьориты, услаждавшие нам взгляд и не только, готовы это подтвердить.

Загадка, однако! Письмо я, само собой разумеется, Моранце не показывал, но упомянул, что он явно сумел впечатлить ту девушку, с которой… тесно общался. И та же реакция: смущение, перевод темы, виляние из стороны в сторону. Что тут сказать, любопытство ты, Бьяджио Моранца, разжигать в людях умеешь. Будет время и настроение – непременно займусь.

Но сейчас не до того, право слово. Оказавшись внутри стен Вечного Города, я приказал кондотте двигаться в направлении к дворцу кардинала Борджиа. Тому самому месту, где постоянно находился либо он сам, либо хоть кто-то из членов небольшого в пределах Италии, но всё равно крайне влиятельного семейства. Как ни крути, но не зря же я попросил Мигеля в сопровождении парочки солдат кондотты ещё на подступах к Риму ускориться и, добравшись до дворца семьи, передать «отцу», что Чезаре Борджиа вот-вот прибудет в отчий дом. Сваливаться, как снег на голову было бы не совсем уместно.

– Рим – великий город, - хрипло каркнул Сальваторе Эспиноза, едущий поблизости от меня, в примерном «центре», чуток растянувшейся по улице кондотты.- Но я говорил вам, синьор Чезаре, мы не слишком хорошо умеем создавать вид.

– И я снова повторю, что не для этого вас нанял, Сальваторе. Мне нужны умелые воины, а не умеющие лишь красоваться в дорогих доспехах и делать страшно-внушительные лица.

Кондотьер лишь кивнул в ответ, на в очередной раз полученное подтверждение. Немногословен, чего уж там. За всё время пути от Флоренции до Рима я так и не смог его толком разговорить. О нет, на заданные вопросы он почти всегда отвечал, вежливо пресекая лишь направленные в сторону его личных дел. Более того, готов был подсказать мне лучшие из возможных по его мнению варианты развития моих способностей, равно как и предоставить наставников из числа своих солдат. Работа с пикой, топором, мечом двуручным, бастардом и лёгкой разновидностью. Насчёт кинжалов я даже спрашивать не пытался, на то у меня Моранца имелся. Да и Эспиноза, скривившись и пару раз дёрнув себя за ус, процедил, что: «Против этого юнца Моранцы никто из его парней не встанет».

Порадовало, чего уж там! В том смысле, что с самого начала верно оценил потенциал первого нанятого лично мной бойца. А вот по поводу стрельбы из арбалета и аркебузы меня вежливо отправили… куда подальше. Сам Сальваторе и оба его лейтенанта, посмотрев на то, как я обращаюсь что с арбалетом, что с аркебузой и пистолетом, высказались в духе «учёного учить – только портить». Зато посоветовали упражняться в быстрой перезарядке аркебузы, потому как сразу было видно – к этому я особенно не привык. Само собой! У моего любимого «глока» был и иной темп стрельбы, и перезарядка не являлась сущим мучением. Но тут мне не там, так что приходилось осваиваться.

Добрались! Вот и обитель Борджиа в Риме. Роскошный дворец, на покупку и обустройство которого ушли многие и многие тысячи полновесных золотых монет. Стоил ли он таких затрат? Право слово, ответить и не возьмусь. С точки зрения ценителей красоты - бесспорно. Да и по негласной традиции положено было каждому кардиналу, скажем так, показывать зримое доказательство своего могущества и влияния. Вот и пыжились обладатели «красных шапок», разбрасывая золото в уплату за сами дворцы, их внутреннее убранство, многочисленный штат слуг и прочее и прочее.

Впрочем, сейчас я зашёл в «родной дом» не с главного входа, а с того, каким обычно пробирались даже не слуги, а те, кто хотел остаться незамеченным. Причина? Я прибыл в Рим под прикрытием кондотты, не отсвечивая епископским облачением. Кто знает, что придёт в голову «отцу», какие именно действия по результатам нашей с ним беседы предстоит осуществить. Само собой я не говорю о приступе гнева со стороны кардинала Борджиа, для этого просто не было оснований. Зато вполне мог последовать приказ выехать в другой город, словно меня даже и не было в Риме. Вот за ради этого я и не стремился обозначать своё тут присутствие, сверх минимально необходимого.

Пискнувшая что-то невнятное служанка, прижавшийся к стене человек средних лет в какой-то серой одежде. Вроде бы, мельком их видел… точнее видел прежний хозяин тела. Плевать. А вот и Мигель, встречает меня и Моранцу у двери, которая ведёт собственно во дворец, пусть и не в парадном варианте. Один, но лицо вполне себе довольное. Хорошо.

– Твой отец во дворце, Чезаре. Ждёт тебя там, где он обычно всегда находился.

– Отлично. Тут дело семейное, сам понимаешь, поэтому возьми Бьяджио и отдохните… где-то тут. Места достаточно.

– А кондотта?

– Эспиноза знает что делать. Деньги на обустройство в городе у него есть, а часть солдат всё равно останется тут, возле дворца. Кого это удивит то! Скоро в Риме будет не протолкнуться от вооружённых людей, служащих самым разным семьям.

Корелья понимающе кивнул. Затем, подтолкнув Моранцу в нужном направлении, двинулся… отдыхать, как я полагаю, то есть в место, где есть вино, уютное мягкое кресло, а если уж и симпатичные служаночки, так этого для друга детства вообще рай на земле. Мне же стоило двинуться на встречу с человеком, которого тут придётся называть отцом. Что ж, посмотрим на, хм, родственника.

До места, которое вполне можно было назвать рабочим кабинетом, я добрался быстро и без проблем. Ноги сами привели к нужному месту. Стук в дверь, затем открыть и… войти.

Здравствуй, кардинал Родриго Борджиа! Вот ты какой, оказывается. Вроде бы и похож на виденные мной в книгах портреты, но в то же время несколько другой. Не низкий, но и не сказать что высокий. Крепко сбитый, с довольно правильными чертами лица, разве что нос подкачал. Как по моему мнению, кто-то в далёком прошлом к этому носу кулаком приложился, да не единожды. А вот что не мог передать ни один портрет – это глаза. В них словно как однажды разожгли неугасимый огонь, так и не смогли больше потушить. Это были глаза человека, сжигаемого изнутри неутолимой жаждой власти и стремлением пробиться на самый верх, способного ради этого на любые жертвы. Видел я таких, хотя в моём времени им приходилось куда сложнее. Обстановка не благоприятствовала, да и сам оскудевший на непреклонных людей мир словно бы противился тому, чтобы его вытаскивали из зловонного тихого болотца, куда он неумолимо погружался. А здесь… Нет, здесь другое. Пусть всё более грубо, жестоко, но зато по настоящему, без импотентов-политиков и горластых право- и кривозащитников. И никакой кардинальской одежды дома. Обычная, пусть и явно дорогая одежда, несколько массивных перстней на пальцах, включая кардинальский. Этот символ власти он носил всегда, даже ночью не снимая, как мне было известно. Понимаю, символ же!

– Здравствуй, отец, - улыбнулся я, приветствуя этого человека. – Я вернулся с добрыми вестями.

– Сын… Чезаре, - Родриго сделал шаг вперёд и остановился, пристально на меня взирая. – Повзрослел, возмужал. А про вести принесённые сейчас расскажешь. Мне очень хочется знать, почему ты покинул Пизу и что делал во Флоренции, особенно в гостях у Пьеро Медичи.

Вот ведь, продувная бестия! Похоже, что старый опытный паук уже успел не просто сплести паутину, простирающуюся по немалой части Италии, но и прицепить пару «нитей» к моей персоне. Неудивительно и… внушает уважение к талантам этого человека.

– У меня на все твои вопросы найдутся ответы, отец. Ведь я действительно повзрослел.

Максимум возможной искренности, улыбка… И в то же время не расслабляться. Разговор с Родриго Борджиа, пусть даже он считает меня своим сыном – то ещё испытание. Так, меня обняли – крепкая хватка у вроде уже пожилого человека более шестидесяти лет от роду – и повлекли за собой к открытому окну. Два кресла, бутылка с вином, кубки, разные мелочи в довесок. Борджиа-старший явно ждал меня.

– Тебе заранее доложили о моём прибытии, отец, - сев в кресло, я задал не вопрос, а скорее констатировал очевидное. - Неужели у тебя во всех городах Италии есть свои люди?

– Не во всех… пока, - слегка улыбнулся Родриго, разливая вино по кубкам. – За твоё прибытие в Рим, сын.

Э, нет, так не пойдёт. Пришлось встать, дойти до замеченного мной кувшина с водой, после чего поставить его на столик, предварительно разбавив вино до приемлемой концентрации. Спиваться я точно не собираюсь! А вот пояснить свои действия надо.

– Хочу держать голову кристально ясной. Разбавленное вино этому неплохо способствует. И да, за нашу встречу!

Выпили. Причём я не мог не отметить, что кардинал не сильно налегал на вино. Тоже видать бережёт здоровье, ну или ясность мышления, оно в любом случае полезно.

– Начнём… с твоего отъезда из Пизы. Почему, Чезаре?

– Этот город перестал быть полезным, - ничуть не лукавя, ответил я. – Дела в университете были окончательно окончены, мне оставалось лишь выбрать тот путь, которым я вернусь в Рим.

– И дорога лежала через Флоренцию.

– Именно, отец. Для начала, в Пизе не оказалось свободной кондотты из числа тех, которые действительно стоят того, чтобы их нанять и не пожалеть об этом. Увы, но предательство пустило корни во всех италийских землях.

Борджиа-старший кивнул, соглашаясь с моими последними словами. Он знал и те причины, по которым люди предавали вчерашних союзников, и то, как пусть частично, но защитить себя от подобного. Опыт выживания при Святом Престоле, он незаменим.

– Я пока не буду спрашивать, зачем тебе понадобилась кондотта. Спрошу о Пьеро де Медичи, правителе Флоренции. О его к тебе интересе и о том, не по его ли приглашению ты покинул Пизу?

– Не по его, зато намерение с ним встретиться присутствовало, - тут я передёрнул карты, но исключительно себе на пользу. – И эта встреча дала результат, который ты, отец, оценишь по достоинству.

– Готов выслушать. Но, если ты сумеешь меня удивить… не пожалеешь.

– Сто тысяч дукатов в день, когда освободится Святой Престол. И поддержка правильного кандидата со стороны младшего брата правителя Флоренции, кардинала Джованни Медичи. Именно это я привёл тебе в подарок из столицы республики.

На меня посмотрели… внимательно, словно бы вместо копии ценного полотна перед ценителем искусства оказался оригинал.

– Пьеро Медичи хоть и не его отец, но он Медичи. Они не делают таких щедрых подарков просто так. И кто же будет этим «правильным» кандидатом?

– Тот, кто лучше других будет отстаивать интересы нашей семьи. А поскольку до Борджиа есть дело только самим Борджиа, то думаю, ответ очевиден. Медичи поддержат тебя, отец. Деньгами, влиянием, голосом кардинала на конклаве, когда тот состоится. Мне, скажем так, удалось обрисовать им печальную перспективу иных исходов.

– И взамен этого?

– «Голова» настоятеля монастыря Сан-Марко, что во Флоренции, монаха-доминиканца Джироламо Савонаролы. Он успел разозлить слишком многих и громко плакать по нему станут лишь немногие очарованные его проповедями значимые люди да республиканское отребье. Но плач последних мало значит, если всё сделать быстро и правильно.

– Савонарола… Уж не тот ли проповедник, который утверждал, что сам Господь говорит его устами? Он ещё пророчествовал о «гибели трёх тиранов», к коим относил Лоренцо Медичи, Иннокентия VIII и Ферранте Неаполитанского.

– Он самый, - усмехнулся я. - Как по мне, невеликая цена за поддержку Флоренции.

Борджиа с некоторым усилием поднялся из кресла и подошёл к открытому окну, выходившему во внутренний дворик, засаженный несколькими деревцами и кустарником. Посмотрел на открывающийся перед ним умиротворяющий вид и, не оборачиваясь ко мне, вымолвил:

– Если и до тебя донеслись слухи о тяжёлой болезни понтифика, то ты понимаешь…

– Многое, отец, но хочу знать и то, что доступно лишь тебе как кардиналу и вице-канцлеру.

– Бог свидетель, если ты начал переманивать голоса кардиналов, то я не имею права скрывать от тебя положение дел. Пойдём к моему столу, Чезаре, бумаги хранятся там.

Мне оставалось лишь следовать за ним, идущим в другой конец довольно просторной комнаты. Именно там находился его рабочий стол, в ящиках и ящичках которого находились самые разные бумаги, разные, но неизменно важные. Хлама тут явно не наличествовало.

Родриго Борджиа, добравшись до своего рабочего места, привычно открыл один из ящиков, вытащил оттуда стопку листов бумаги и бросил на стол. Затем порылся уже в ней. Часть смахнул обратно в ящик, оставшиеся же разложил в довольно сложном порядке на столешнице. Схемы, списки фамилий и сумм, какие-то заметки не слишком красивым почерком. Сразу было видно, что это исключительно для себя, а не на всеобщее обозрение.

– Садись, смотри, - указал он на место рядом с собой. Дескать, придвигай стул и присаживайся, чтобы не смотреть всё это богатство, стоя или с другой стороны стола. – Увидишь, что я думаю о предстоящем конклаве. Знать бы только когда он будет, чтобы не пустить приложенные усилия и деньги по ветру.

– Что говорят врачи? Пьеро де Медичи сказал, что понтифику дают месяц жизни, может чуть больше или меньше. Ему не солгали?

– Возможно и не солгали, - вздохнул Борджиа. – Никто не знает, когда умрёт нынешний понтифик. И все следят друг за другом, ожидая, кто сделает первый шаг, начав покупать голоса членов конклава.

– А внешние союзники?

Родриго Борджиа аж поморщился, настолько эта тема была ему неприятна.

– Милан, Неаполь, Генуя… Франция. Асканио Сфорца должен был связаться со своими родственниками. Джулиано делла Ровере, ранее враг Ферранте Неаполитанского, теперь предстаёт в обличье друга, надеясь на его поддержку и поддержку состоящих у него на службе кондотьеров.

– Просперо Колонна, Виргинио Орсини и иные, менее могущественные?

– Они самые, сын. Похоже, найм собственной кондотты пошёл тебе на пользу. Ты стал в этом разбираться.

– Меньше, чем хотелось бы, отец. Пока лишь общие знания, а на осознание всех тонкостей может уйти немалое время. Но сейчас мы говорили об ином, куда более важном.

– Возня началась вне Рима, Чезаре. В стенах этого города мы ещё выжидаем, не будучи готовыми начать делить наследство ещё живого.

– «Миланцы» и «неаполитанцы». Но кто кого поддерживает уже сейчас? Я говорю о кардиналах.

– Вот составленный мной список. Смотри сам. Я отметил готовых поддержать Асканио Сфорца слева, а Джулиано делла Ровера справа. Если что-то непонятно, не жди, спрашивай незамедлительно.

Спрошу, уж можешь не сомневаться, но сначала изучу список явных сторонников «миланцев» и «неаполитанцев». И начать лучше с союзников Джулиано делла Ровере, давнего и последовательного недруга Борджиа.

Итак, кто тут у нас в не столь коротком, как мне хотелось бы, списке? Сам Джулиано делла Ровере, его родственники Джироламо Бассо делла Ровере и Доменико делла Ровере – само собой разумеется. Плюс ещё один по имени Рафаэль Сансони Галеоти Риарио делла Ровере, хоть и являющийся аж троюродным братом претендента, но из той же шайки-лейки.

Это уже четверо, которые голос свой однозначно отдадут за Джулиано делла Ровере и только за него. Семья, а её без веских причин тут не предадут, как ни крути, да и выгоды в предательстве никто из этих троих не получит, ибо получит много больше от Джулиано, нежели от другого претендента на папскую тиару.

Кто ещё? Джованни Баттиста Зено, который, согласно примечаниям, сделанными рукой Родриго Борджиа, был его давним соперником во внутриватиканских интригах. Считает Борджиа своим врагом, а потому точно не будет союзен даже за большие деньги. Пять.

Антонио Паллавичини, генуэзец. И этим было уже многое сказано. Не местом рождения, а сохранившимися тесными связями с малой родиной. Ведь Генуя явно собиралась сделать ставку на Джулиано делла Ровере, поэтому чью сторону примет Паллавичини гадать не приходилось. Ко всему прочему, являлся большим поклонником небезызвестного Торквемады, основателя инквизиции. Следовательно, симпатии подобного человека более склонялись к «неапольской фракции».

Уже шесть персон, а ведь список покуда не спешил заканчиваться. Нечего сказать, кардинал Джованни делла Ровере подготовил для своего штурма Святого Престола мощное и надёжное основание. Джованни Баттиста Орсини… Член семейства Орсини и этим всё сказано. Будет на стороне того, кто окажется более выгоден для семьи, только и всего. А Орсини любят что? Правильно, они любят деньги, равно как и их давние соперники Колонна. Деньги, земли, дворцы. Сила и одновременно слабость, ведь главное не деньги с землями, а исключительно власть. Джованни Колонна. То же самое, что и Орсини, только из семейства-конкурента. Обычно эти кардиналы грызлись друг с другом как кошка с собакой, но теперь ситуация изменилась. Тут и наличие кондотьеров из их семейств на службе у короля Неаполя, и сильное недоверие к семейству Борджиа из-за испанского происхождения, которое они считали вредным для человека, занимающего Святой Престол.

Восемь! Именно столько фамилий было в списке. Немало и весьма, особенно если учитывать, что всего кардиналов было двадцать семь. Почти треть уже находилась на стороне Джулиано делла Ровере.

– У делла Ровере даже теперь много сторонников, отец, - процедил я, тыча пальцем в список. – Четыре голоса всегда при нём, двое сильно тебя не любят – один лично, другой по велению родного края – остальные двое даже без денег не любят нас как каталонцев, людей, как бы далёких от чаяний семейств римской знати.

– Смотри на другую половину листа.

– Смотрю… И вижу там не самые понятные мне знаки. Ты почему то относишься к сторонникам «миланцев», выдвигающих Асканио Сфорца. Или это ОНИ так думают?

– Пусть думают до поры, - цинично усмехнулся Родриго Борджиа. - В списке подчёркнуты те имена, которые «миланцы» считают верными им, но на самом деле они уже перешли на мою сторону.

Посмотрим, однако. И начнём с самого Асканио Сфорца, претендента на Святой Престол. Родственников среди коллегии кардиналов, в отличие от Джулиано делла Ровере, у него не затесалось, зато есть один земляк и один явный протеже, всем ему обязанный. Земляк – это Джовани Джакомо Склфенати, покорный прежде всего воле рода Сфорца, а уж потом всему или всем остальным. Ну а Федерико ди Сансеверино – протеже самого кардинала Сфорца, которого он вёл по всем ступеням церковной карьеры, оберегая от всяческих проблем. Эти двое ему преданы и артачиться вряд ли станут. Вот и условное ядро в три голоса против четырёх у делла Ровере.

Оливьеро Карафа, архиепископ Неаполитанский и абсолютный враг Ферранте, короля Неаполя. Он поддерживал того, кто был против дела Ровере, то есть Асканио Сфорца, видя в нём и только в нём человека, способного серьёзно приструнить аппетиты Ферранте Неаполитанского. Союзник по необходимости. Однако рядом с его именем стояло примечание, что Родриго Борджиа он сильно не жалует, видя в нём человека «схожих моральных качеств» с королём Ферранте. Плохо, ведь при таком раскладе перетянуть его на нашу сторону будет очень сложно.

Далее шли имена Джованни Батиста Савелли, Франческо Нанни Тодескини-Пикколомини и… Родриго Борджиа. Все отмечены чертой, показывающей уже понятно что. С Родриго Борджиа… Кхм, тут и вопросов возникнуть не может, уже всё понятно. «Отец» обвёл Сфорца вокруг пальца, показывая свою ему лояльность и неприятие партии делла Ровере. Искренней тут была лишь вторая половина утверждений. Далее идём. Кардинал Франческо Пикколомини обязан Борджиа слишком многим, а потому являлся давним и последовательным союзником вице-канцлера по всем вопросам. Что до Савелли… Я понимаю, почему Асканио Сфорца считал его верным союзником «миланцев».

Джованни Баттиста Савелли ненавидел ныне покойного Папу Сикста IV до такой степени, что готов был хоть сейчас вскрыть его могилу и помочиться на гниющие останки понтифика. Обвинение в измене и заключение в замке Святого Ангела сложно забыть. К тому же ходили слухи, что лишь болезнь Сикста IV помешала ему отдать приказ тихо удавить кардинала Савелли в его камере. А кем был Сикст IV? Правильно, его звали Франческо делла Ровере! Вот потому ненависть кардинала Савелли была направлена не только на покойника – он уже мёртв, его не укусишь – а на ещё живых родственников оного.

– Как ты переманил на свою сторону кардинала Савелли, отец? Ему всё равно под чьим знаменем ненавидеть род делла Ровере.

– Асканио Сфорца не обещал ничего конкретного, считая, что ненависти будет достаточно. Я дал туманные, но обещания, что всем дела Ровере станет очень неуютно находится в пределах Рима.

– Простой ход, а многомудрый Асканио до него не додумался, решив обойтись минимумом усилий, - усмехнулся я. – Итак, восемь голосов у партии делла Ровере, семь у Асканио Сфорца, три из которых уже твои. Но ты не стал бы основываться на всего трёх голосах, один из которых лично твой. Должны быть и ещё сторонники.

Родриго Борджиа кивнул и выложил по соседству ещё один лист бумаги, на котором были ещё два столбца с именами.

– Неопределившиеся и те, чей голос я получил или могу получить. Уже полученные голоса обведены кружком.

Пояснения к месту, хотя я мог бы и сам догадаться. Восемь плюс семь равно пятнадцати. Всего кардиналов двадцать семь, то есть имеем дюжину неопределившихся согласно списку Борджиа. Так, будем посмотреть и эти наброски. Ведь для победы на конклаве нужно получить две трети голосов. Не всех кардиналов, а лишь тех, которые смогут на нём присутствовать. Это очень немаловажное уточнение! Умному понятно, что иногда легче подстроить неявку части враждебных кардиналов по тем или иным причинам, чем пытаться переубедить тех, кого переубедить в данной ситуации просто невозможно.

Кого там кружочком обвели? Ага, некоего Паоло ди Фрегозу, генуэзца со сложной судьбой. Аж целых три раза избирался дожем республики Генуя. Два первых избрания продлились всего ничего: первое всего пару недель, второе же чуть более полугода. Особенности республиканского правления, будь оно неладно! Зато в третий раз он продержался на посту дожа республики около пяти лет, но был скинут оттуда восстанием генуэзцев. Что особенно забавно, ему на смену пришло… семейство Сфорца, которое правило Генуей и после того, как закончилось предыдущее полугодовое правление ди Фрегозы. Сфорца… и снова Сфорца. Было понятно, что никаких симпатий к миланцам кардинал Паоло Фрегоза не испытывает. Но и к «неаполитанцам» тоже, потому что эту партию поддерживала Генуя в настоящий момент времени.

Да уж, заковыристый клубок интриг, чего скрывать! В любом случае, Асканио Сфорца и Джулиано делла Ровере на Святом Престоле кардинала Фрегозу явно не устраивали. Зато кандидатура Родриго Борджиа выглядела для изгнанника из Генуи куда более приемлемой. Этим нельзя было не воспользоваться по полной программе.

Теперь второй кардинал, кружком обведённый. Жаль, что второй и последний. Лоренцо Чибо де Мари - родственник ныне ещё живого Папы и этим уже многое сказано. Он очень не хотел терять нынешние возможности, опасаясь, что следующий избранный понтифик задвинет его в пыльный угол, словно никому не нужную мебель. Опасения были вовсе не беспочвенными, поскольку этот кардинал не блистал талантами, являясь довольно серым и посредственным человеком. Однако… это был кардинал, имеющий право голоса.

Вице-канцлер Борджиа был для кардинала Чибо де Мари уже знакомой персоной, с которым были налажены отношения. А обещанная сумма – весьма немалая – и передача в будущем кое-каких доходных земель могла принести «отцу» и этот голос.

– Три плюс два равно пять. Маловато будет, отец! Если даже добавляем юного Медичи, чей голос я привёз из Флоренции, то имеем шесть голосов. Или ты имеешь основания считать, что заняв второе место при первичном голосовании, перетянешь на себя голоса оставшихся сторонников Сфорца?

– Лучше я, чем делла Ровере. Они должны принять как раз такое решение. Я не поскуплюсь на деньги и земли!

– Есть Оливьеро Карафа, который одинаково ненавидит поддерживаемого королём Ферранте делла Ровере и тебя. Он проголосует за Сфорца, но не за Борджиа.

– Это печально, - воздел глаза к потолку Родриго Борджиа. – Потому на его голос я и не рассчитываю. Зато есть другие. Прочти их имена. И можешь не вслух, я и без того их наизусть помню.

Ардичино делла Порта, Джованни Конти, Хорхе да Коста, Джованни Мишель, Маффео Герарди, Луис Хуан дель Мила, Педро Гонсалес де Мендоса, Андре д’Эспинэ, Пьер д’Обюссон. Девять людей, девять голосов. Причём из этих девяти лишь первые пять сейчас в пределах относительной досягаемости. Много ли я знаю о первых пяти? Практически ничего, в чём не стыжусь признаться ни самому себе, ни другим. К тому же, мне явно готовы рассказать всё возможное.

– Первые пятеро… Не знаю, чего от них ждать, разве что венецианец более понятен. Хотя я признаться думал, что он не входит в число кардиналов.

– Маффео Герарди, Патриарх Венеции. Прежде всего, его интересуют дела венецианские. А остальные… не так интересны. Он уже стар, но обязательно будет присутствовать на конклаве. Его кардинальский сан, тут есть особая интрига. Иннокентий VIII возвёл его в кардинальское достоинство тайно от прочих. Знаем только мы, носящие красные шапки.

– Замысловато.

– Таков уж Святой Престол, сын мой. Привыкай, тебе ещё многое предстоит узнать и многому научиться.

Верю. Сразу и безоговорочно. Попадая в змеиный клубок и будучи вынужденным наблюдать сношения жаб с гадюками, быстро понимаешь необходимость разбираться во всех этих… телодвижениях. Хорошо, что у меня будет достойный учитель, который не просто варится в этом котле не первый десяток лет, но и использует жгучее варево в своих целях.

– Может ли он поддержать тебя?

– Да, может, - отчеканил эти два слова Борджиа. - Для Венеции опасно усиление Неаполя. И они подозревают Миланского герцога в стремлении подружиться в Францией. Венеции нужен нынешний баланс. Я могу им пообещать его. И улучшение торговли, которую они столь высоко ценят.

– Подкуп?

Родриго Борджиа расхохотался так сильно, что был вынужден выпить воды. Чтобы унять пробравшую его от чрезмерного смеха икоту.

– Купить… Герарди… Насмешил ты меня, Чезаре! Лет десять назад это могло бы сработать, но не теперь. Он не просто стар, а согнут прожитыми годами. Ему почти всё равно, деньги для него пустой звук. Кардинал ещё помнит про интересы Венеции, но и только.

– Я понял. Он, возможно, встанет на твою сторону, если его правильно убедить. А остальные?

– Ардичино делла Порта – большой сторонник Крестовых походов, возведённый в кардинальский сан нынешним Папой. Совсем недавно со слезами на глазах просился в отставку по слабости здоровья. Вымолил её, удалившись в один из монастырей на покой. Но кардинальская шапка, Чезаре, всё равно на нём. Его уже очень настоятельно просили вернуться обратно. Не по причине высокой важности самого делла Порто, а исключительно из-за желания перетянуть на свою сторону. Делла Ровере и я, как бы от лица Сфорца, но на деле от своего имени. И делла Порта вернётся, он не сможет иначе. Деньги ему не слишком нужны, но вот если пообещать прибавить нескольким монастырям земель… Это способно его пронять.

– Из местной пятёрки остаются лишь двое Джованни – Конти и Мишель – да ещё да Коста.

– Продажны, - отмахнулся Борджиа. – Кто даст больше, за того и отдадут свои голоса. С деньгами Медичи я и вовсе не собираюсь беспокоиться о голосах этих кардиналов. Они воистину будут золотыми!

– Я понял. Подведём промежуточные итоги, отец. Для победы нужно две трети голосов. В случае прибытия на конклав всех кардиналов, то есть двадцати семи…

– Это вряд ли случится…

– Знаю! Но лучше предусмотреть все случайности. В случае прибытия всех для победы нужно восемнадцать голосов, ровно столько будут необходимыми двумя третями. Сейчас я беру листок бумаги, перо, окунаю его в чернила и пишу…

Появилось три имени: делла Ровере, Сфорца, Борджиа. И цифры под каждым именем, а именно восемь, четыре и шесть.

– Основные сторонники, - уточнил я. – Теперь прибавляем Герарди, делла Порту и Конти, получаем девять.

– Пост вице-канцлера, Чезаре. Я не смогу быть одновременно им и Папой. Сфорца может согласиться.

– Пусть так. Ещё плюс три, потому что есть кардинал Карафа. Итого в лучшем для тебя случае двенадцать голосов. Где взять оставшиеся?

Резонный такой было вопрос. Только «отец» не унывал, явно имея в запасе какие-то ходы, наверняка заранее запланированные. Победил же он в известной мне истории, пусть и с минимально необходимым числом голосов.

– Кардиналов будет двадцать три, если ничего не случится. На появление Луиса Хуана дель Мила, Педро Гонсалеса де Мендосы, Андре д’Эспинэ и Пьера д’Обюссона не рассчитывают. Два испанца и два француза.

– Причина! У всего должна быть причина. Тем более у столь весомого события как неявка кардиналов, чей голос может оказаться решающим.

– Она есть. Делла Ровере и Сфорца выжидают, когда состояние понтифика станет совсем приблизившимся к смерти. Первый надеется привлечь на свою сторону д’Эспинэ и возможно д’Обюссона, великого магистра ордена иоаннитов. Сфорца же знает, что один из испанских кардиналов мой дальний, но родственник, второй же просто прислушается к высказанной мной просьбе.

– Я всё ещё не понимаю…

– Едва один пошлёт гонцов, сразу же оживится и другой. Выйдет усиление обоих претендентов на тиару. Вот и ждут, надеясь на ошибку соперника. Вдруг одному удастся послать весточку, но так, чтобы не узнали другие. Возьмём, к примеру, твой приезд в Рим. Если ты выедешь отсюда и отправишься в один из портовых городов, то сразу же люди делла Ровере, не щадя лошадей, понесутся к французским кардиналам. Следим друг за другом… Потому и говорю тебе, что эти четверо вряд ли появятся на конклаве.

Вот оно что! Тогда понимаю ситуацию, когда «отец» сквозь пальцы смотрел на отсутствие испанских союзников. Это не разгильдяйство, столь странное для Борджиа, а игра на выжидание с надеждой исключительно на ошибку противника. Только небрежная, как я погляжу. Перемудрили обе стороны, чего уж там.

– За последние пару недель делла Ровере точно не послал своих людей к французским кардиналам?

– Я уверен. И Сфорца тоже подтвердит.

– Вот и хорошо. Просто замечательно, - расплылся я в широкой и искренней улыбке. – Тогда остаётся лишь сидеть и даже не пытаться посылать посланцев в испанские земли.

Изучающий взгляд старшего Борджиа задержался на мне секунд этак на двадцать, после чего на лице кардинала отразилось понимание.

– Ты сам отправил людей. Флоренция?

– Раньше, отец. Ещё из Пизы. Незаметных, сереньких, такие не привлекают внимания. Само собой, к обоим кардиналам. Писал от своего имени, но так, чтобы было понятно, в чьих интересах их скорое прибытие в Рим.

– И Джулиано делла Ровере это не предвидел. Это сильно облегчит задачу. Главное теперь, чтобы Иннокентий VIII не слишком долго умирал, прости меня бог за такие слова, - после небольшой паузы Родриго Борджиа добавил. – Из Пизы ко мне вернулся совсем другой сын, готовый быть надёжной опорой и доказавший это на деле. Действительно чудо господне!

Радость радостью, а и о делах кардинал забывать не собирался. Хотя бы потому, что схватил перо и переправил цифры на листе. Теперь под именем Борджиа красовались числа восемь, одиннадцать, четырнадцать. Другие же столбцы остались без изменений, что явно радовало вице-канцлера святого Престола.

– Оставшиеся два голоса я найду. Нет, я их куплю! Орсини и Колона никогда не понимали силу власти, мечтая лишь о землях и золоте. Услышав звон монет, они закроют глаза на то, что мы каталонцы.

– Надеюсь, отец.

– Так и будет, Чезаре. Но мы слишком заговорились о делах. Твоя мать, братья и сестра будут рады увидеть своего дорого Чезаре после столь долгого отсутствия. Подожди немного, я провожу тебя к ним во дворец.

– Кондотта…

– О ней позаботятся.

– Мигель и мой личный телохранитель?

– Этот шалопай Корелья, найдёт чем заняться, - отмахнулся Борджиа. – А телохранитель для того и нужен, чтобы охранять. Возьми пять солдат в сопровождение, этого будет достаточно, для подобающего нам, Борджиа.

Вот что тут скажешь? Встреча с Родриго Борджиа прошла более чем удачно. Меня сочли повзрослевшим, поумневшим, научившимся смотреть на мир как полагается старшему сыну столь влиятельной семьи. Теперь остаётся сохранить первое впечатление и даже усилить оное. Средства для этого найдутся. Эх, ещё бы при встрече с остальными «родственниками» в лужу не сесть! Надеюсь, что всё обойдётся.

Папская область, Рим, июль 1492 года

Сложная личная жизнь была у кардинала Родриго Борджиа! Большое количество детей от разных женщин, пусть даже все они были им признаны, а не являлись бастардами. Собственно, постоянно меняющиеся любовницы, лишь малая часть из которых задерживалась на сколь-либо долгое время. Лишь Ваноцца ди Катанеи, родившая своему постоянному любовнику аж четырёх детей, трёх мальчиков и девочку, сумела остаться рядом с любвеобильным каталонцем на долгие годы. Более того, даже когда красота Ваноццы стала увядать из-за возраста, связь её с Родриго Борджиа ничуть не ослабла, разве что стала несколько иной. Эта женщина мудро закрывала глаза на любовниц, оставаясь близкой подругой Родриго Борджиа и матерью его четверых детей.

А о Ваноцце Родриго заботился… Огромный дом-дворец, окружённый охраной из верных лично вице-канцлеру каталонцев. Охрана в Риме всегда была не лишней, особенно учитывая огромное количество разбойничьих шаек в окрестностях и непрекращающуюся вражду семей, среди которых Колонна и Орсини были лишь самыми могущественными, но точно не единственными.

Моя встреча с «семьёй» потребовала немалых усилий в плане актёрского мастерства. Хвала богам, что имелась память, позволявшая не попадать в идиотские ситуации и говорить именно то, что ожидали бы от настоящего Чезаре. Чувствовалось, что мать свою он действительно любил, равно как и сестру. Хуана, мягко сказать, недолюбливал, но не только из-за причины, что его обделили возможностью строить карьеру вне церкви, но и вследствие того, что второй сын Ваноццы ди Катанеи, уступавший возрастом Чезаре всего год, был тем ещё фруктом. Капризный, склочный, мнящий, что все ему чем-то сильно обязаны. Видел я таких, неоднократно в своём родном времени. Типичнейший мальчик-мажор, привыкший, что подаваемые ему на тарелочке с золотой каёмочкой жизненные блага есть нечто само собой разумеющееся. Естественным душевным порывом, с некоторым трудом сдержанным, было желание отвесить ему хорошую такую, затрещину. Чувствуется, что этот гадёныш будет лишь набирать обороты, пока не придёт к естественному финалу… Ведь нож в спине – это естественно для подобных, хм, персонажей.

Зато Лукреция – совершенно иное дело. Достигшая пока всего двенадцати лет, девочка-подросток умела очаровывать как только-только распускающейся красотой, так и своим характером. Любознательность, активность, постоянное желание крутиться вокруг так интересных ей взрослых дел. Она словно стремилась как можно быстрее проскользнуть во взрослую жизнь, пока не понимая, что там не всё так хорошо, как могло казаться. Особенно здесь. Особенно в семье Борджиа, где возможности были равномерно перемешаны с серьёзными опасностями.

Что до младшего, Джоффре, то тут нельзя было сказать ничего особенного. Не гений, но и не бездарь. Обычный подросток со своими мелкими тараканами в голове, довольно спокойным характером и несколько флегматичным отношением к окружающему миру. Отрицательных эмоций не вызывал, да и вообще порой мог просто подойти поговорить, задавая интересные ему вопросы о других городах Италии, о необычном оружии и интересных людях, с которыми я успел повстречаться. Нормальные такие интересы, для пацана одиннадцати лет.

Вот и сейчас я сидел себе в тени выстроенной в саду беседки и занимался тем, что одновременно пытался воссоздать по памяти схему обычного кремневого пистолета и играть в шахматы с Лукрецией, которая последние дни хвостиком таскалась за своим, хм, старшим братом. К слову сказать, ум у неё на подобные игры был вполне заточен, особенно поддаваться не приходилось, чтобы сохранять у той интерес к игре.

– Не увлекайся тем, чтобы «съесть» у противника побольше фигур, - напомнил я этой ещё очень юной, но всё же девушке. – Иногда тебе могут подсунуть фигуру в жертву, чтобы получить выигрыш не в количестве, а в качестве. Расположение фигур на доске, выигрыш темпа развития, отвлечение внимания и создание видимости слабости, наконец.

– Как в жизни?

– Точно так, Лукреция, - улыбнулся я, протянув руку и убрав с её лба выбившуюся из причёски прядь волос. - Весь мир – большая игра. И главное тут не быть фигурой, как большинство людей. Фигуры, независимо от того, пожертвуют ими для победы или нет – остаются всего лишь фигурами, чьим мнением так и не поинтересуются. А потом всех, победивших и проигравших, смахнут с доски в коробку. Остаются только игроки, сестрёнка. Согласись, что лучше двигать фигуры, чем когда двигают тебя, не спрашивая твоего согласия.

Лукреция рьяно закивала, смотря то на меня, то на доску. Оттого и не увидела, как к нам подошёл тот, кого я не испытывал ни малейшего желания видеть. Хуан де Борджиа, герцог Гандии, получивший титул после смерти своего старшего сводного брата Педро Луиса. И вот какого ему тут понадобилось? Хотя, зная этого заср… засланца можно быть уверенным, что ничего хорошего он ни мне, ни Лукреции не скажет. Напротив, ляпнет какую-нибудь гадость по своему обыкновению.

– Шахматы! – пренебрежительно этак фыркнул братец. – Ты зачем этой игре Лукрецию усиленно учишь? Её скоро замуж выдадут.

– Тебе напомнить про замужних женщин, которые управляли империями? Не будем погружаться в глубины прошлого, достаточно взглянуть на Изабеллу, королеву Кастилии. Всем понятно, что правит она, а её муж, король Арагона, подчиняется ей, как более мудрой и опытной в политике и делах управления страной… даже странами.

Вот так тебя, мордой да в коровий блин! Скрипит зубами, багровеет лицом, а сказать против ничего и не может. Как ни крути, а герцогство Гандийское на землях испанских находится. Хулить же сюзерена столь нагло, открыто и без повода… Понимает, что такого делать нельзя при свидетелях. Да, именно при свидетелях, ведь по поводу моей «братской любви» Хуан никаких иллюзий не испытывает. Правильно делает, откровенно то говоря!

Лукреция, та довольна. Приосанилась, смотрит горделиво так в сторону Хуана, зато на меня с явной такой благодарностью. Меж тем Хуан, у которого не получилось сказать одну гадость, экстренно собирался с мыслями, дабы придумать другую. И это у него получилось… как он сам считал. Эх, вот дурную энергию, да на более благие бы цели! Мечты, всего лишь мечты.

– Я герцог Гандии, Чезаре, а ты всего лишь священник. И не надейся, что отец когда-нибудь позволит тебе стать тем, кем ты хотел быть!

– Глупый бедный младший брат, - вздохнул я, смотря на Хуана как на неразумного младенца. Его слова были направлены на того Чезаре, а сейчас ситуация сильно изменилась. Только он этого не был в состоянии понять. – Наш отец тоже «всего лишь священник», если ты забыл про сей факт. И Папа Иннокентий VIII тоже. Теперь попробуй поднапрячься, заставить свою голову работать, после чего подумай вот над чем… Откуда тебе знать, к чему я стремлюсь? Люди меняются, а если у них хватает ума и силы воли, то в лучшую для себя сторону. И уж тем более глупо считать, будто мне кто-то может что-то позволить. Я САМ принимаю решения, хотя стараюсь учитывать, как они отразятся на семье. И тому же самому учу нашу общую сестру. Ты же… пугаешь её замужеством, которое сейчас вообще не должно быть обсуждаемо. Про попытки уязвить меня я молчу, они для меня, что ветер в поле – безвредны и местами немного забавны.

Стоит, злобится, а новых колкостей произнести не решается. Наверняка из опаски, что нежданно сильно изменивший манеру поведения брат снова выставит его полным и окончательным глупцом перед младшей сестрой. Лучшим выходом в его положении было бы просто уйти, но нет, этого Хуан позволить себе не мог, считая это знаком слабости. Вот и стоял, как чучело огородное, пусть и одетое по последней моде и с предельным богатством.

Появление нового человека могло бы стать палочкой-выручалочкой, но… не стало. Проблема для Хуана состояла в том, что появился Бьяджио, обозначенный мной как личный телохранитель и потенциально приближённый, приносящий большую пользу уже сейчас. Какую? Учёба работы с кинжалами и частично мечом. Тренировки шли каждый день. Не только с ним, тут и другие наставники имелись, из числа солдат кондотты Эспинозы, но Бьяджио был на особом положении, потихоньку становясь из наёмника хорошим приятелем. Мигель да он – в настоящий момент я именно им мог доверять куда больше остальных.

Семейство Борджиа, включая самого Родриго, приняло подобное покровительство, оказываемое с моей стороны Моранце, как нечто вполне нормальное и естественное. Верные люди не берутся из ниоткуда, их «растят». А тут ещё и неплохое основание имелось – совместная серьёзная схватка, где мы сражались бок о бок. Только где остальные Борджиа и где отдельно взятый Хуан? Во-от, то-то и оно.

Мажор местного розлива сначала изображал из себя невесть что, но на это внимания особо и не обращали. Затем, завидев первую нашу тренировку, где вооружённый двумя кинжалами Бьяджио, разделал меня под орех без особых усилий, долго радовался, точнее сказать злорадствовал. И всё бы ничего, но тут братец сам решил показать удаль молодецкую, всерьёз рассчитывая наглядно показать своё превосходство… над опытным, пусть и юным годами наёмником. Тот факт, что тренировочный бой должен был проходить с вооружением «меч-кинжал» ситуацию нисколько не менял.

Не знаю, о чём думал Хуан… Скорее всего он вообще мыслями не заморачивался. Моранца без лишних усилий показал высокий уровень владения оружием, раз за разом обозначая проходившие сквозь защиту герцога Гандийского удары. Разгром и унижение… как это воспринимал сам Хуан. И ведь не свалить на то, что его принудили, сам решил удаль показать. К слову сказать, я намекнул ему, что тут всё по-честному, никаких игрушечных боёв. В общем, сам напоролся, потому и жаловаться глупо.

Жаловаться не стал, хватило сообразительности и остатков здравого смысла, зато список объектов его неприязни пополнился ещё и Моранцей. За минувшие дни этот мажорчик пытался цепляться ко всему: юному возрасту, некоторой стеснительности, тихому голосу. Но особенно в качестве мишени для упражнения своего плоского остроумия его привлекал тот самый стальной «ошейник» Бьяджио. В конце концов, не выдержал даже Родриго, много прощавший своему непутёвому сыну. Он заявил прямо, что: «Опытные солдаты, прошедшие не один десяток боёв, лучше знают, что нужно защищать. Одни усиливают защиту рук, другие прикрывающую пах броню. Ну а Моранца решил позаботиться о шее, что вполне объяснимо, так как ему однажды чуть не перерезали горло. А ты, Хуан, как хотя бы в нескольких битвах побываешь, вот тогда и высказывай свое мнение. Пока же оно неуместно и выставляет тебя в дурном свете».

Душевная была отповедь, мне понравилась! И не только мне, почти всем, помимо самого Хуана. Даже его мать, Ваноцца ди Катанеи, и та не вступилась, понимая ситуацию. Она вообще многое понимала, в том числе и излишнюю разбалованность сына… к которой сама была практически не причастна. Увы и ах, тут куда больше был виноват сам Родриго Борджиа, не сумевший именно этому своему сыну дать понять всю картину мира. Теперь пытался что-то поправить, но как по мне, это были откровенно пустые хлопоты. Что выросло, то выросло!

На «ошейник» Моранцы братец нападать перестал, но всеми силами демонстрировать презрение переставать даже и не думал. Скрывал за ним ненависть к тому, кто явно и показательно его в чём-то превосходил, да ещё и не относился к равным по знатности. Вот и сейчас, едва завидев Бьяджио, процедил сквозь зубы:

– Явился, любимчик моего брата-епископа! Лучше себя веди, может он и тебя в шахматы играть станет учить.

– Я не откажусь, синьор Хуан, - улыбнулся Моранца. – Моё умение играть в эту игру мудрецов оставляет желать лучшего. Все мы можем чему-то научиться, только не все готовы это делать по разным причинам.

И с этой стороны оплеуха подоспела, Хуан ты, Хуан… а в голове совсем иное слово, тебя характеризующее, но на ту же букву начинающееся. Ты же сам прямо нарываешься, на подобного рода весомые плюхи. Пусть они не материальны, но сила удара от этого не менее, а то и более сильна.

Последняя капля. Окончательно разобидевшись, младший братец удалился в неизвестном направлении. Вряд ли к отцу жаловаться, скорее всего просто отправился шляться по злачным местам Рима в компании таких же как он мажорчиков и охраны… а может просто слуг. Бес с ним, воздух чище.

– Мой брат неисправим, - развёл я руками, вновь напоминая Бьяджио, что этот фактор никуда не исчезнет.

– Он такой, какой есть. Я видел и похуже.

– Угу. Например, Пьетро Циприани.

Улыбка в ответ и явно поднявшееся настроение. Моранца помнил, что сталось с вышеупомянутым. Тон же моего голоса намекал на то, что подобное наглое поведение редко приводит людей к чему-то хорошему. Ох и нарвётся Хуан Борджиа с его умением создавать себе врагов на пустом месте. В известной мне истории его прирезали лет в двадцать. Не думаю, что ситуация сильно изменится.

А вот Лукреция явно загрустила и где-то даже расстроилась. Иначе не сделала бы совершенно неуместный ход, отдавая коня на съедение за здорово живёшь. Стоило прояснить ситуацию.

– Сестричка, твои мысли явно в стороне от шахматной доски витают, - постучал я по фигуре, которую она подставляла мне своим последним ходом. – Добро бы хорошие мысли, в твоём же случае явно какая-то пакость. Давай же, скажи, что тебя так встревожило?

– Хуан…

– Неужто, обидеть успел? Так я его сейчас за ухо сюда приведу, будет долго и усердно извиняться.

– Он не обидел… он напугал. То есть нет, он напомнил.

Совсем запуталась в словах Лукреция. Пришлось сесть с ней рядом, погладить по шелковистым волосам и лишь потом, успокоившись, она поведала то, что её так растревожило.

– Замужество… Я боюсь, Чезаре! Помолвка уже заключена.

Имелся такой факт, спору нет. Женихом, ещё совсем юной Лукреции был некий Гаспар де Просида, граф д’Аверса, знатный арагонский дворянин. К слову сказать, он был не первым, сменив на посту претендента на руку дочери кардинала Борджиа менее знатного и влиятельного арагонца, некоего Хуана де Сентелеса. Для кардинальской дочери граф д’Аверса был вполне подходящей партией, но вот для того, кем планировал стать Родриго Борджиа, он уже однозначно не котировался. Поэтому я с лёгкой душой мог успокоить тревожную душу подростка. Что и сделал, весомо заявив:

– Между нами, но отец уже вряд ли заинтересован в твоей свадьбе с графом д’Аверса. Ты же знаешь, я не люблю бросать слова в пустоту.

– Знаю, - взбодрилась было сестрёнка, но тут же опять поникла. – Не этот так другой. А я хочу сама решать, за кого выйти замуж. Но ведь это нельзя, да?

А глаза грустные-грустные. Вот как тут можно разочаровывать, по сути, ещё ребёнка, к тому же такого? Очень сложно. Врать же не хотелось. Поэтому надо пообещать что-то такое, что не окажется враньём, но в то же время окажет подбадривающее действие на Лукрецию. Сложноватая такая задачка, но я попробую.

– Не буду обещать, что твоим мужем окажется тот, кого выберешь именно ты. Не даю обещаний, которых возможно не смогу выполнить. Однако! В любом случае твой будущий муж будет относиться к тебе с уважением и лаской, он никогда не осмелится причинить тебе боль. Иначе…

– Что «иначе»?

– Лично заупокойную молитву прочитаю не позднее месяца после нанесённой тебе обиды. И мне плевать, кем он будет: графом, герцогом или королевским сынком.

Глаза Лукреции округлились от удивления, она даже рот ладошкой прикрыла. Видела, что её старший брат абсолютно серьёзен, шуткой тут и не пахнет. Да и Бьяджио, которого Лукреция также успела немного узнать, усмехался этак кривенько, всем своим видом показывая, что да, шутки в прозвучавших словах не найти.

Умная девочка, понятливая. Быстро справилась с эмоциями и уж тем более не стала пугаться меня. Стала более серьёзной, после чего кивнула и тихо прошептала:

– Я запомню эти слова, Чезаре. И Господь мне свидетель, пусть мне не придётся тебе их напоминать. Пусть это твоё обещание никогда не понадобится.

– Тоже на это надеюсь. А сейчас давай-ка вернёмся к нашей партии. Только тот ход, который ты сделала… Переходи заново, иначе будет совсем неинтересно. Мне тоже.

Вот и восстановили спокойную, мирную атмосферу, которая была в беседке до прихода Хуана. Я, юная Лукреция, наблюдающий за игрой Бьяджио… Благодать да и только. Заодно и возможность подумать о том, что произошло за последнее время.

Время. Сейчас оно ползло как беременная эстонская черепаха, несмотря на то, что занятия для себя я находил без каких-либо проблем. Тут и тренировки с оружием разных видов, и работа над оборудованием нормальной – по местным временам – химической лаборатории, и отслеживание текущей политической ситуации в Риме, всех италийских землях и даже за их пределами.

А обстановка начинала накаляться. Теперь почти не оставалось тех, кто верил, будто Иннокентию VIII удастся побороть болезнь. «Миланская» и «неаполитанская» партии готовились подтянуть все свои резервы: финансовые, дипломатические, возможно даже военные. Хотя насчёт последнего я сильно сомневаюсь – никому не нужна была резня, способная уронить и так пошатнувшийся за последнее время престиж папства в грязную навозную лужу. Стоило опасаться разве что Ферранте Неаполитанского. Старик с возрастом окончательно берега потерял и мог учудить напоследок. Не зря докладывали о том, что кондотьеры Орсини и Колонна, состоящие у него на службе, усиливают свои кондотты новыми людьми. И не только они.

Кстати, о кондоттах. В Рим прибыл один из лейтенантов Винченцо Раталли, Паскуале Калоджеро. Не просто так, чтобы подышать римским воздухом, полюбоваться архитектурными красотами и попробовать сочные губки римских куртизанок. Право слово, этого добра и во Флоренции хватало! Причина прибытия была совсем иной. Винченцо Раталли намекал, что его нынешний наниматель готов разорвать контракт и даже не потребует выплаты от него за досрочный уход кондотты.

Интересно девки пляшут… Не удивлюсь, если за этим вырастают уши некоего Медичи, который сейчас правителем всея Флоренции подвизается. Вполне мог узнать про мою попытку сначала нанять Раталли, вот и демонстрирует таким образом знаки внимания, сверх уже имеющихся. Такие жесты доброй воли ничего ему не стоят, а впечатление произведут. А я что, мне оно исключительно на руку. Кондотта у Винченцо помощнее, чем у Эспинозы, хотя я и от уже нанятой отказываться не собирался. Разве что денег буду просить у Родриго Борджиа, пусть проявляет отеческую заботу, помноженную на понимание того, что дополнительная военная сила лишней точно не окажется. Времена между двумя понтификатами в Риме всегда были смутными. Безвластие, ети его за ногу!

Сам Калоджеро сейчас гостил в Риме. Ему было сказано, что я непременно найму кондотту, но несколько дней как минимум ему придётся тут поскучать. И не просто, а не пытаясь связаться со своим кондотьером. Обстановка такая сложилась, требующая не высовываться лишний раз. Тот отнёсся к подобному условию с пониманием, добавив, что самому ему спешить некуда. А вино со шлюхами есть хоть в Пизе, хоть в Риме, хоть в любом другом крупном городе. Да и знакомые найдутся, та же кондотта Эспинозы во главе с ним самим.

Вот и сидел уже четвёртый день, отдыхал душой, но больше всё же телом. Пусть расслабляется. Меж тем буквально вчера пришло письмо из испанских земель, от кардинала Мендосы. Без лишней помпы, деловое такое. Могущественный испанец сообщал, что он, равно как и его собрат по вере кардинал де Мила самое позднее к концу месяца появятся в Риме. Прибудут морем, сойдя как можно ближе к конечной цели своего путешествия. И, само собой разумеется, оба они поддержат почтенного вице-канцлера, памятуя как о прошлых его заслугах перед королевской четой, так и надеясь на будущую крепкую дружбу.

Что сказал в ответ на это сам вице-канцлер? Сначала вознёс хвалу небесам, затем замысловато обругал делла Ровере, со всеми его присными. Рикошетом досталось и тем, кто поддерживал его будущего противника на выборах в конклаве. Естественная такая реакция, от сердца идущая. И полное удовлетворение на лице. Ведь партия «неаполитанцев» до сих пор пребывала в уверенности, что испанские кардиналы пребывают в пошлом неведении относительно обстановки в Риме. А раз так, то… диагноз ясен. Плюс два голоса у нас, а у противников никакого прибытку.

– Шах, - произнёс я, угрожая королю Лукреции.

– А я закроюсь!

– Тогда одним пехотинцем у тебя меньше будет, - подмигнул я, убирая с доски попавшую под удар фигурку. – Думай дальше, как из ситуации выпутываться.

И я подумаю. Точнее продолжу гонять мысли по своему разуму, привыкшему решать множество ребусов ещё с юношеских пор и первых убийств. Тех самых, после которых исчез Артур и появился Кардинал. Кстати, не так давно восстановил и любимые ониксовые чётки, заказав почти точную копию тех, из XXI века. Пока что были не совсем как родные, но я знал, что ощущения сгладятся через несколько дней, максимум неделю.

Мысли… Сейчас они перескочили на лабораторию, в которой уже можно было проводить некоторые опыты с целью получить пару-тройку полезных составов. Как из числа лечебных, так и строго противоположного действия. Если уж попал в тело одного из Борджиа, которых как слухи, так и маститые историки считали специалистами по ядам, то грешно не соответствовать. Особенно если и сам этим промышлял, пользуясь самыми современными для XXI века технологиями. Здесь, конечно, возможностей на порядки меньше и о всякой синтетике лучше забыть, но есть и вполне натуральные средства, здесь почти неизвестные или неизвестные совсем.

Взять, к примеру, рицин. Тот самый, получаемый из семян клещевины после того, как из них отжать касторовое масло. А клещевину в том же Египте уже не один век выращивают, да и в другие страны бобы сего растения попадали. Не знают покамест люди о том, какую опасность скрывает это растение. Яд без цвета, без вкуса и запаха, зато убивающий надёжно и, что особо важно, не моментально. Подгадать дозировку и вообще замечательно будет. Можно с пищей или водой дать объекту, можно посредством укола острием, на которое нанесён яд. На крайний случай реально подлить в воск, из которого сделать свечу или в лампадное масло. Испарения тоже весьма ядовиты.

Самый напрашивающийся вариант среди немалого числа тех, которые реально произвести в здешних условиях. А есть и другие! Взять хотя бы таллий – тот самый металл, который и сам по себе токсичен, но его хлориды и нитраты ещё и в воде хорошо растворяются. При отравлении поражает то печень с почками, то желудок, то иной орган в человеческом организме. Местные же доктора припишут смерть естественным причинам, даже не догадываясь об истинной её природе.

Вариантов предостаточное количество. И все эти яды могут быть созданы в уже устроенной мной лаборатории. Равно как и лекарства, с которыми здесь ещё хуже, чем со средствами, прерывающими жизнь. Достаточно вспомнить хотя бы об одном из распространённейших методов лечения – кровопускании. Его применяли почти при любой ситуации, более чем в девяноста процентов случае, в той или иной степени вредя пациенту. Еще в половине от остатка удаление толики крови было нейтрально для здоровья. Вот такая занимательная арифметика!

– Ещё один шах и мат через три хода, перетаскивая ферзя, заявил я Лукреции. - А ты начинаешь лучше играть, сразу чувствуется. Только учти, что шахматы – это стратегия. Хорошо для развития ума, но мало.

– А что ещё?

– Действительно хочешь узнать? – кивает мелкая, а в глазах искреннее человеческое любопытство. Придётся приоткрывать карты. Хм, каламбур получился нечаянный. – Игральные карты тебе в этом помогут. Для этого нужно не просто так ими забавляться, как многие делают, а учиться играть в особенные игры.

– И ты мне их покажешь!

– Непременно. Особенно ту, играя в которую, требуется читать эмоции соперников. Ведь карты у них в руках, они закрыты. Зато открыты их лица, они не скрывают движения рук, не задумываются и о том, что интонации голосов тоже многое скажут тому, кто умеет слышать, видеть и делать из всего этого правильные выводы.

Разжёг пламя любопытства у девочки. Теперь она меня будет с утра до вечера изводить, прося – а по сути, требуя – научить её столь интересной и полезной забаве. Ничего, раз обещал, значит непременно сделаю. В качестве партнеров по игре привлеку тех же Мигеля и Бьяджио. Первый не отвертится от общественно полезной нагрузки, не всё ему девок щупать. Второй явно отказываться не будет, это я уже сейчас по его глазам вижу.

Я собирался было ещё немного поговорить с Лукрецией, рассказать ей о том, чему она может научиться, если приложит достаточные усилия и вооружится терпением, но тут… Прямо время неожиданных визитов! Родриго Борджиа и вид у него озабоченный донельзя. Не расстроенный, а по-деловому озабоченный. Никак что-то важное случилось? Похоже на то.

– Папочка! – сорвавшаяся с места Лукреция через пару секунд повисла у отца на шее, чему тот ни капли не удивился. Дочь он любил и многое ей позволял. – А ты надолго пришёл?

– Нет, дочка. Давай ты сейчас мне расскажешь о том, что тут у тебя происходит, а потом у меня к Чезаре важный разговор будет.

– Ага, я сегодня…

Взглядом показываю Бьяджио, что тут пошли дела совсем уж личные. Тот понятливо кивнул и бесшумно удалился. Понимает, что одно дело наши с ним отношения, успевшие перерасти в добрые приятельские… и совсем другое вот это вот. Мда, повезло мне с этим человеком, действительно повезло, без тени иронии.

Разговор с Лукрецией занял у главы семейства Борджиа минут, эдак семь, вряд ли больше. Потом он поцеловал дочь и попросил её временно пойти куда-нибудь в другое место. Ну, или она могла остаться тут, а ушли бы он и я. Лукреция выбрала первый вариант и куда-то радостно унеслась. Нормально. А то я человек ленивый, особенно в некоторые моменты времени. Как сейчас, когда очень уж удобно тут, в беседке, себя почувствовал.

– Как я понимаю, случилось что-то важное, но не неприятное для нас, - предположил я, едва только Родриго Борджиа присел на стул, на котором раньше располагалась сестрёнка.

Хм, а ведь я скоро действительно могу начать её считать таковой. В той жизни у меня сестры не было, хотя иногда, уже во взрослом возрасте, я ловил себя на мысли, что не отказался бы от такого расклада. И вот оно, неожиданное воплощение случайных мыслей.

– Понтифик совсем плох, сын. Он совершенно отчаялся и разочаровался в тех докторах, которые его лечат. И обратился к тому, кто использует… опасные средства.

– Туманно. Ты ведь знаешь больше, не можешь не знать по своему положению вице-канцлера. Да и Иннокентий VIII доверяет тебе поболее многих. Или я не прав?

– Доверяет,- согласился тот. - Просто не хочу смущать твой ум раньше времени такими знаниями.

– Отец, я в последний год усиленно изучал яды и противоядия, лекарства и различные настои, предназначенные для достижения многих целей. Поверь, меня очень сложно смутить.

– Ты не говорил об этом своём увлечении, Чезаре.

– Рано было говорить. Зато теперь, когда я кое-чего добился, в самый раз.

Борджиа понимающе кивнул. Сам он более чем достойно для человека этого времени разбирался в тех же самых ядах. Умному понятно, что где яды, там и защищающие от них средства. Ну да об этом, чую я, мы ещё успеем поговорить. А теперь… он готов был рассказать о готовящемся полностью, без купюр.

– Есть давние убеждения, что если тяжело больному человеку выпустить из жил часть крови и влить туда новую, от юного и здорового, то он может начать выздоравливать. Или умереть. Папа Иннокентий VIII решил прибегнуть к этому средству, пребывая в отчаянии. Подготовка уже идёт, нашли трёх юношей, которым заплатили немалые деньги.

– Трёх? Зачем сразу столько?

– Предложение врача.

– Это не врач, а неуч! – поневоле усмехнулся я. – Если уж решился на такие рискованные меры, то мог бы подумать, что кровь, она разная. Может подойти, а может и убить. А три разных носителя крови одновременно… Понтифик обречён.

– Ты уверен?

– Алхимики не все шарлатаны, некоторые знают кое-что очень полезное, - перевёл я стрелки на эту крайне скрытную и обособленную братию. - Мне показалось, тебе стоит знать это.

– Стоит! – подтвердил Борджиа. – Теперь, если я уверен в смерти Иннокентия VIII, то могу начать действовать сразу после того как начнётся это… лечение.

Доволен вице-канцлер, разве что руки не потирает в предвкушении готового начаться действа. И у него есть на то весомые основания. Деньги, имеющиеся и те, которые должны поступить от Медичи. Существующие связи в коллегии кардиналов и влияние вице-канцлера, способное перетянуть кое-кого на свою сторону. Сама эта должность, представляющая очень вкусный пряник, которым реально подкупить сомневающегося важного соперника. Плюс сделанные уже с моей помощью подарки в виде голоса юного кардинала Джованни Медичи и скорого прибытия союзных семье Борджиа испанских кардиналов.

Все козыри на руках? Так может показаться, но на деле кое-чего не хватает. Чего именно? Последнего довода королей, то бишь военной силы. И я сейчас ему об этом напомню.

– Ты забыл о ещё одном важном деле, отец, - произнёс я, вкладывая в свой голос максимум озабоченности, дабы привлечь внимание. – И это стоит постараться исправить за то малое время, которое у нас осталось.

– В самом деле? И что это?

– Сила клинков, которые придадут веса словам и голосам. Сейчас у тебя менее сотни наёмников-каталонцев. Они верны нам, Борджиа, уже потому, что не чувствуют себя в Риме своими. И их тоже… недолюбливают. У меня кондотта в полсотни солдат и совсем недавно я договорился о том, что из Пизы придёт ещё одна, чуть большая по численности. Деньги, уж прости, попрошу у тебя, своих не так много осталось. Но и этого мало, ведь я уверен, что вскоре после смерти Папы зашевелится король Неаполя Ферранте со своими солдатами и наёмниками. Орсини, Колонна, иные капитаны кондотт на его службе. Ты можешь быть уверенным в том, что, оказавшись недовольным результатами выборов, он не уподобится бешеному зверю, бросающемуся на охотника?

– Я не враждую с королем Неаполя. У него тоже нет причин считать меня противником.

– Да, согласен. Но он непредсказуем, мы оба это знаем. И лучше быть готовым к худшему.

Родриго Борджиа серьёзно призадумался. Как ни крути, а я произносил вполне здравые слова. Светило солнышко, беседка оставалась в тени, прохладные напитки для утоления жажды тоже никуда не исчезали… чем я и пользовался. А Борджиа думал. Минуты три уже прошло, вот скоро и пять. Ага, вот и выход из полуотрешённого, свидетельствующего о серьёзных мыслях в голове, состоянии.

– Флорентийские наёмники, предлагаешь использовать их, Чезаре?

– Не совсем чтобы флорентийских, отец. У Флоренции нет собственной армии по большому то счёту. Зато есть достаточное количество денег для найма как отдельных солдат, так и целых отрядов. Кто-то заключил длительные договоры, кто-то свободен или готов разорвать уже имеющийся и чем-то не устраивающий найм. Уж тысячу-другую на не слишком большой период времени нанять сможем. А в дальнейшем есть над чем серьёзно подумать. Ты ведь понимаешь, что объединяет Рим и Флоренцию?

– Деньги. Выборность власти, хотя она… разная.

– Я о другом. Отсутствие собственной армии. А это, что ни говори, большая слабость. Да и то у Пьеро Медичи есть с десяток верных лично ему кондотьеров со своими немаленькими отрядами плюс обычные, то и дело меняющиеся группы наёмников. Флоренция может защитить себя, если не наделает грубых ошибок. Рим… беззащитен по большому то счёту. Гарнизон замка Святого Ангела, который каждый понтифик подбирает из верных ему людей, да городская стража, числом невеликая. И всё!

Отблеск тревоги в глазах собеседника. Но тут же попытка парировать прозвучавшие слова, угрожающие привычному миропорядку.

– У Святого престола есть Гонфалоньер Церкви, что командует войсками понтифика.

– А где они, эти войска?

– Они предоставляются по его требованию теми, кто… - тут Борджиа осёкся разом, осознав простую ловушку, в которую понтифики попали очень давно, но явно не слишком об этом задумывались. Или же предпочитали гнать от себя прочь дурные мысли. – Да-а… Чезаре, мы чуть было не оказались в очень печальном положении.

Я деликатно не стал обращать внимания на неуместное здесь слово «мы». Никогда не следует напоминать союзнику о его промахах, если это не идёт на пользу дела. Вместо этого я произнёс:

– Будем исправлять прошлые недоработки, отец. Они ж не наши, а прежних понтификов. Деньги есть, вот и потратим часть из них на то, чтобы нанять и подтянуть поближе к Риму как минимум тысячи две наёмников. В противовес тем, которые притащит за собой Ферранте Неаполитанский. Пьеро де Медичи и слова против не скажет, он уже сделал свою ставку на тебя.

– И потом… Оставим часть из них.

– Несомненно,- усмехнулся я. – Самых лучших, которые способны не просто убивать, но ещё и быть наставниками для других. Святому Престолу нужно собственное войско. А то ж непорядок. Гонфалоньер, по сути, командующий армией, в наличии, а сама армия отсутствует. Чужие солдаты, они не свои, на них нет никакой надежды. Наёмники и то лучше, они верны деньгам, которые получают.

– Расходы. Армия стоит много денег.

Верно, армия всегда была прожорливым зверем, пожирающим золото с серебром, лошадей, провизию, оружие, разного рода амуницию. Только это свой зверь, правитель использует его для того, чтобы защищать себя и нападать на других. И горе тому, что забыл завести себе такого вот хищника или же держал его в небрежении.

– Так и Викарий Христа получает немало золотых дукатов в год от своих бенефиций. Ты вице-канцлер, вот и скажи, сколько доходу приносили Иннокентию VIII налоги с его владений?

– Чуть менее двухсот пятидесяти тысяч дукатов в год, - не задумавшись ни на секунду, ответил Родриго Борджиа, показывая полное владение обстановкой. – Это не считая иных, разовых поступлений, которые не предсказать заранее.

– Вот и посчитаем. Простой наёмный солдат обходится от трёх до пяти дукатов в месяц. Опытный, как те, которых нанял я, семь-десять. То есть тысяча простых обойдётся в год примерно в тридцать-шестьдесят тысяч дукатов, а опытных - от восьмидесяти до ста двадцати тысяч. Много? – и тут же сам ответил на свой вопрос. – Бесспорно. Только вот правитель, не желающий кормить свою армию, в скором времени станет кормить чужую.

– Жестокие для некоторых людей слова.

– Зато правдивые, отец. В Риме слишком много трат на увеселения и слишком мало думают о том, что красота цветёт лишь под защитой острой стали. Даже у роз есть шипы, так почему люди должны быть беспечнее цветов?

– Мы поговорим об этом и не раз. После того как я займу место, к которому шёл много лет. А сейчас… Можешь использовать столько денег, сколько сочтёшь нужным. Нанимай хоть флорентийцев, хоть венецианцев, хоть любых иных.

– Любых не надо! Неаполитанцев и генуэзцев не рискну, да и к миланцам стоит относиться с предельной осторожностью.

– Ты меня понял. И да, вливать в жилы Иннокентия VIII кровь юношей будут завтра.

Я услышал. Следовательно, пора. Плевать на скрытность, теперь можно открыто посылать гонцов хоть во Флоренцию, хоть в Пизу, хоть в любые иные города и страны. Быстро, спешно, нанимая те свободные отряды, которые стоят запрашиваемых ими денег, да к тому же не отличаются повышенной склонностью менять флаг посреди битвы.

Кого послать от себя? Пожалуй, Мигеля Корелью. Ему я верю, к тому же он достаточно знатного происхождения, чтобы его воспринимали именно как доверенное лицо.

Что буду делать я сам? Ждать смерти нынешнего Папы, следить за обстановкой, которая будет меняться буквально на глазах, а заодно готовиться к другим, более серьёзным мерам воздействия, если таковые понадобятся. Они понадобятся, нутром чую!

Папская область, Рим, июль 1492 года

Смерть понтифика всегда была значимым событием. Вот и сегодня, днём двадцать пятого июля одна тысяча четырёхсот девяносто второго года, произошло одно из таковых. Иннокентий VIII, двести тринадцатый по счёту Папа Римский, умер, так и не сумев справиться с болезнью. Попытка переливания чужой крови ожидаемо закончилась с плачевным результатом. Оно и понятно, ведь надеяться, что у всех трёх юношей, чью кровь решил использовать лекарь-шарлатан, вряд ли могли оказаться одинаковые группы крови. Что уж тут говорить о самом Иннокентии VIII! Шанс на то, что игра в эту «русскую рулетку», где не один, а множество патронов заряжены в барабан, окажется для него выигрышной стремились к нулю.

В общем, история, известная мне по книгам, не изменилась. Так и хотелось воскликнуть: «Король умер, да здравствует король!» Увы, до этого пока не дошло. Нового «короля» будут выбирать приближённые ныне почившего, тут именно так полагается.

Рим… затаился. Наступал короткий период безвластия, во время которого могло твориться всё, что только можно себе представить. Состоятельные обитатели города в это время предпочитали скрыться за прочными стенами своих домов, вооружившись и приготовившись защищать себя и близких от разбойничьего беспредела. А он будет, к гадалке не ходи! Каждый раз происходил пусть кратковременный, но разгул преступности.

Знатные семьи Романии, те уличных разбойников бояться даже не думали, но вот под шумок свести счёты с врагами готовились. С теми, кто потеряет осторожность и рискнёт высунуться за пределы охраняемой территории дворцов и загородных вилл.

Ну а простым жителям «города на семи холмах» оставалось лишь забиться в какую-нибудь щель и молиться о том, чтобы период безвластия закончился как можно скорее. Только молиться им и оставалось, хотя занятие явно бесполезное. Что-то я сроду не видел отклика высших сущностей на мольбы человеческие, сколь бы искренними они ни являлись.

Иннокентий VIII умер, и происходила подготовка к его похоронам. Вестимо, они должны были стать торжественными, как и полагается в таких случаях. А вот когда эта церемония закончится и пройдёт ещё несколько дней… начнётся главное – конклав. Именно к нему готовились все без исключения кардиналы, находящиеся сейчас в Риме или же спешащие сюда прибыть.

Окончательно становилось ясно, кто чью сторону принимает в начавшемся противостоянии. На стороне Джулиано делла Ровере выступал его не столь давний враг, король Неаполя Ферранте. Денег со старого скупердяя кардинал делла Ровере получить даже не надеялся, но вот возможная поддержка его армии, а особенно кондотьеров – совсем другое дело. Эта поддержка могла пригодиться в том случае, если выборы… зайдут в тупик. Тогда напоминание о находящемся не столь далеко от Рима войске могло, скажем так, склонить некоторых членов конклава на его сторону.

Также его кандидатуру поддерживала Генуя и… Франция. Король Карл VIII, как оказалось, уже давно перевёл на счета делла Ровере сумму, равную аж двумстам тысячам дукатов. Считалось, что она поможет кардиналу купить недостающие голоса.

Имелась поддержка и у Асканио Сфорца. За него горой стояло герцогство Миланское, где давненько правили его родичи. Венеция также… предпочитала видеть на Святом Престоле кого угодно, лишь бы не делла Ровере, опасного своим излишним рвением и связями с той же Францией и Неаполем. Правда поддержка была… скромной, скорее моральной. Насчёт Флоренции… тут выходила вообще забавная картина. Асканио Сфорца и его «миланцы» считали, что Родриго Борджиа добился благорасположения правителя Флоренции с целью возвести на Святой Престол именно кардинала Сфорца. Видно сильно задурил им головы вице-канцлер, раз сей туман до сих пор не спешил развеиваться.

Флорентийская же республика много чего предоставила. Деньги – это понятно, но не ими едиными. Собственно, во Флоренцию и в Пизу уже неслись во весь опор, загоняя лошадей и пересаживаясь на новых, гонцы от семьи Борджиа, во главе с Мигелем де Корелья. Они везли с собой слова и письма, удостоверяющие, что Борджиа готовы нанять те кондотты, которые свободны от найма или готовы разорвать имеющиеся контракты. Достойная плата, длительный срок найма, возможные премиальные выплаты… И благорасположение со стороны правителя Флоренции Пьеро де Медичи, который мог гарантировать кондотьерам, что их не обманут с выплатами. А слово Медичи – пусть не Лоренцо Великолепного, а всего лишь его сына – довольно много стоило в этой буйной среде. Следовательно, можно было ожидать, что максимум через десять дней вблизи Рима окажется достаточное количество наёмников под флагами семьи Борджиа, чтобы остудить излишне горячие головы любителей простых решений.

Семью вице-канцлер решил вывезти на загородную виллу, причём, по моему мнению, решение это было абсолютно верным. Вилла ведь, не абы какая, а просторная, удобная, окружённая охраной из почти сотни верных только Борджиа каталонцев. Оставаться в Риме периода безвластия, особенно когда кардиналы удалятся – точнее сказать, когда их закроют – для выборов нового папы было бы неразумно. По ту сторону стен Рима их легче защитить.

В самом городе из всех Борджиа должны будут остаться лишь Родриго Борджиа и моя персона. За свою безопасность я не беспокоился. Кондотта Сальваторе Эспинозы являлась надёжным щитом против разного рода мелких неприятностей. А в случае возникновения крупных… к тому времени по любому доберутся отряды из Флоренции.

К сожалению, уезжать хотели не все…

– Почему мы должны ехать за город, Чезаре? – вопрошала и хлопала своими глазищами Лукреция. – Отец остаётся здесь, ты тоже.

– Начинается новая партия игры, мелкая.

– Я не мелкая!

– Угу, конечно, - поневоле улыбнулся я, гладя на безуспешно пытающуюся надуться сестру. – Вот пройдёт ещё года полтора, тогда будешь уже совсем другой, так тебя никому назвать и в голову не придёт. Даже мне.

– Да?

– Обязательно. Станешь настоящей юной синьориной, поражающей всех вокруг своей красотой. Уж мне можешь поверить, так оно и будет.

Разговор этот шёл у входа во дворец, принадлежащий семье Борджиа. У входа, потому как именно сейчас готовились к отбытию за город большинство членов семьи. Недовольно кривящийся Хуан; обеспокоенная, но держащая лицо Ваноцца ди Катанеи; юный Джоффре, старающийся держаться предельно серьёзно, но выдающий истинное своё состояние изредка бросаемыми взглядами то на карету, то на каталонцев охраны. Проняло даже этого пацана, с доброй долей флегмы в характере! Лукреция же до последнего решила быть рядом со мной. Похоже, что её привязанность к старшему брату за последнее время стала и вовсе огромной. Удивляться не стоило, она и в знакомой мне истории была, как утверждали многие, самым близким для него человеком. В слухи насчёт инцеста мне и тогда-то не верилось, а сейчас и тем более. Может, попутали с действительно сильной родственной связью? Уж что-что, а придумывать грязь, на пустом месте многие горазды, особенно если эту грязь можно с пользой вывались на своих врагов.

– И когда мы вернёмся?

– Пара недель, не больше. Может быть, сумею вас навестить. Но не обещаю.

– А постараешься?

– Постараюсь, - улыбаюсь я и легким толчком направляю Лукрецию в сторону её матери.

Пошла, хотя и без малейшего желания. Понимаю, её бы воля, так за мной хвостиком и таскалась. Нет уж, тебе пока рано. Хотя, готовить это создание к тому, чтобы она смогла в полной мере противостоять окружающему миру, я уже начал. Сначала надо учить думать, потом делать нужные выводы. И лишь затем придёт время обучать её действиям. Не владению оружием, хотя пистолет и стилет для дамы вполне пристойным вариантом окажутся, а умению отдавать приказы, следить за их выполнением и не бояться. Главное, не бояться! В том числе и убивать чужими руками. Для дочери семейства Борджиа это умение необходимо вдвойне. Слишком много врагов, а многих из них оставлять в живых, смерти подобно. На том они в прошлый раз и погорели. Да-да, как это ни странно звучит, но рухнуло семейство из-за излишнего своего гуманизма, не озаботившись добить главных врагов, когда была такая возможность. Это ещё сам великий Макиавелли заметил в известнейшей своей книге «Государь».

– Береги себя, Чезаре!

А это уже слова Ваноццы, обладающей довольно редким качеством – любить всех своих детей одинаково, не выделяя кого-либо из них. За это однозначно стоит уважать человека. Именно это я и проявлял, понимая, что она никогда не сможет узнать истину, а чувство уважения при данном раскладе вполне способно сойти за сыновнюю любовь. Вроде как получалось и вполне успешно.

– Само собой, мама, - улыбаюсь в ответ. – Но я должен оставаться здесь, отцу необходимо помочь… в его делах.

Вслух я про эти самые дела не говорю, но Ваноцца наверняка знает о самом большом желании своего давнего любовника – сесть на Святой Престол. А это его последний шанс, ведь случись победить делла Ровере – человеку не первой молодости, но ещё и не старому в свои сорок восемь лет – и с мечтой о папской тиаре можно будет попрощаться.

Вот и всё. Загрузились большей частью в карету, Хуан же гарцует на лошади, источая тонны презрения в мой адрес. Пара повозок с самыми ценными вещами, эскорт из бравых каталонцев, вооружённых до зубов. Тронулись! Я следил за удаляющейся процессией до тех пор, пока её хвост окончательно не исчез. Одно дело сделано, пусть и наиболее лёгкое из тех, которые мне предстоят. Это же подтвердил и Моранца, появившийся рядом почти незамеченным, по своему «милому» обыкновению.

– Пора, Чезаре, твой отец ждёт.

– Знаю. Вот сейчас и поедем к нему.

Поедем – это значит в пределы папской резиденции – малого города внутри большого. Туда вообще мало кто мог зайти из числа простого народа. Повышенные меры безопасности, внутреннее кольцо стражи.

Бьяджио, весь из себя сосредоточенный, явно старается изо всех сил соответствовать положению доверенного лица и просто телохранителя. Забавная местами личность. Лишь недавно удалось отучить его обращаться ко мне словами «синьор Чезаре», когда вокруг нет постороннего народа. И вообще, скромный… для наёмника Мигель вот по этой причине любит подкалывать, на свой манер. Не по злобе, так, для большего раскрепощения для. А как он это понимает? Вино, куртизанки, да побольше, побольше!

Секретов то от Корельи не было, в курсе друг детства, что Родриго Борджиа нацелился на самый верх. Вот и пообещал, если всё осуществится, устроить такую гулянку, что весь Рим содрогнётся. Отборное вино, самые роскошные и утончённые куртизанки минимум по пять на каждого из особо приглашённых гостей. Всё в традициях древнеримских оргий. И на попытки Бьяджио отползти в сторону по мотивам «я ж не из числа знатных семей и вообще простой наёмник» внимания не обратил. Так что быть Моранце одним из почётных гостей на этом пиру и без малейших вариантов.

По дороге в Ватиканский дворец я получил возможность посмотреть на разом изменившийся Рим. Город притих, испуганно смотря на происходящее, ожидая и надеясь. Уже начинали мелькать подозрительные такие личности, ранее выползавшие на улицы лишь с наступлением темноты. А сейчас… вечер, это да, но ранний, едва начавшийся. На нашу небольшую группу из семи человек – я, Бьяджио и пять наёмников – конечно же, никто не бросился бы, но вот одиночного всадника могли бы попробовать сбить с коня, дабы поживиться деньгами, украшениями, да просто богатой одеждой, наконец. Для римского отребья годилась любая добыча.

Вот ведь, шпана подзаборная! Уже начали грабить прохожих прямо на улицах. Прямо сейчас какая-то шваль прижала одного хорошо одетого горожанина к стене дома и, под угрозой кинжала, приставленного к животу, деловито обчищала. Непорядок, как ни крути. Поднимаю руку, приказывая остановиться. А затем… показываю на четверых нарушителей общественного спокойствия в особо грубой форме. И лишь несколько слов:

– Одного поговорить. Во-он того, побогаче одетого.

Наёмникам дважды объяснять не требуется. А брать пленных так, чтобы проблем не возникло, этому их в кондоттах – если кондотты не откровенный мусор – хорошо учат. Вот и сейчас зарядить арбалеты не заняло слишком много времени. Самое забавное то, что все четверо представителей криминалитета мелкого пошиба так и не прекратили заниматься своим делом. Видели, что не сильно далеко от них остановилась группа всадников, но так и не сообразили дурными своими головами относительно возможного риска. Причина? Привычка того, что в дни безвластия никому ни до чего нет дела. По большей части так оно и есть, но у меня на их беду… несколько извращённое чувство юмора.

Стрелять из арбалетов с такой близкой дистанции – попадания практически гарантированы. Особенно в нашем конкретном случае. Три трупа, один же, воя, держится за простреленную ногу. Убежать в таком состоянии… крайне сложно. Зато жертва ограбления, во-он уже где, убегает резво, быстро, даже не попытавшись поблагодарить своих спасителей. Ну, да я не в обиде. К тому же понимаю его желание свалить куда подальше. На нас ведь не написано, кто мы такие будем.

– Стефано, Лиджо! Тащите сюда этот мешок навоза.

Хорошие солдаты у Эспинозы. Вышколенные и без промедления выполняющие все те приказы, которые не выглядят совсем уж безумными. Вот и сейчас, деловито так проверили подстреленных на предмет того, не притворяется ли кто-то из них… Правильно так проверили, ткнув клинком каждого. Нет, не шевелятся, арбалетных болтов для приведения «разбойникус вульгарис» в мёртвое состояние оказалось вполне достаточно. Хм, попутно ещё и на предмет кошельков проверили, а найденное деловито прибрали к рукам. Нормально, обычное дело для наёмников. Понимают, что такие мелочи не стоят того, чтобы на них обращал внимание наниматель в моём лице.

Зато того, с простреленной ногой, первым делом повязали, скрутив руки коротким куском верёвки. Для профилактики ещё и кулаком по зубам двинули, чтобы стоны и вопли не раздражали. О как, результат налицо! Поняв, что его стоны тут никого не радуют, раненый заткнулся, вскрикивая уже пореже, ведь тащили его не особо обращая внимание на рану.

– Что скажешь, разбойная твоя душа?

– Что вам надо, то и скажу… Ох!

Понятливый! Права качать не пытается, готов к полному сотрудничеству. Неудивительно, учитывая, как быстро трое его подельников превратились в лишённые жизни кучи инертной материи.

– Разбойник?

– Ну, я это…

– И это, и то. Тебе вторую ногу прострелить или лучше оскопить для начала?

Связанные руки инстинктивно прикрыли весьма дорогую для всего мужского рода часть тела. И жа-алобные такие звуки:

– Грешен, господин. Отпустите. Я же вам ничего не сделал. Как можно, на знатных синьоров руку поднимать.

– Ибо поймают и шкуру с живого спустят, - усмехнулся я. – Ты как, простой «труженик ножа и дубины» или чуток повыше будешь?

– Простой я, совсем простой…

– И значит совершенно бесполезный. Где-то здесь поблизости удобное место было, чтобы верёвку перекинуть… с петлёй на конце.

– Простите глупого Альберто, - бухнулся на колени разбойничек, решив наплевать на так и торчащий из ноги арбалетный борт. И ведь даже не пытается стонать. Вот что страх животворящий с такой публикой делает. – Обманул, как есть обманул. Я тут главный был.

– Над всеми-всеми?

Обострившимся перед прямой угрозой смерти разумом Альберто, судя по всему, понял, что опасно не только преуменьшать, но и преувеличивать. А ну, как и впрямь повесят! И повесил бы, не люблю этих долбанных гоп-стопщиков, одинаковых, как я понял, во все времена и эпохи.

– Альберто не маленький человек, но и не большой. Но Альберто может быть полезен. Хочет быть полезен!

– Лиджо, выдерни болт из ноги этого «желающего быть полезным», перетяни рану, чтоб кровью не истёк. С собой возьмём, чтобы позже я мог с ним по душам побеседовать.

Вот не планировал особо копаться в делах римского отребья… в ближайшее время, но раз уж так карта легла, то немного придётся. Не в ущерб прочему, конечно. Полезно знать не только о верхах Вечного Города, но и о низах. Порой именно среди подобных людей ходят крайне интересные слухи, да и использовать кое-кого из местных уголовников в качестве поставщиков информации будет разумным ходом. Особенно, если альтернативой долговременному сотрудничеству в качестве информатора будет, в лучшем случае бегство из Рима, ну а в худшем та самая виселица, про которую я этому самому Альберто уже напомнил.

Ватиканский дворец был воистину красив! Изначально был всего лишь Ватиканский холм, на котором веке этак в VI был построен дворец тогдашним понтификом. Затем какое-то время, начиная с Папы Льва II, чей понтификат приходился на стык VIII-IX веков, Ватиканский дворец использовался как резиденция понтификов, но потом его забросили, он стал второстепенным местом, куда можно время от времени приезжать, но отнюдь не находиться большую часть времени. Главной резиденцией стал иной дворец, Латеранский.

Однако после возвращения Святого Престола из «Авиньонского пленения» на «историческую родину» на Ватикан вновь обратили внимание. Ну а Сикст IV – тот самый, который правил в Риме до Иннокентия VIII – не просто стал расширять дворец, а делал это в воистину серьёзных масштабах. Сикстинская капелла – одно из тех самых расширений, точнее сказать, наиболее известное из оных. Иннокентий VIII поручил возвести Бельведерский дворец как часть общего комплекса, ну и дальше, я уверен, будет то же самое увеличение. Расширение, улучшение уже имеющегося и так далее.

Нас встретили даже не внутри, а снаружи. Едва я успел соскочить с коня и в сопровождении Бьяджио подойти к вице-канцлеру, как стало ясно – беседа будет не слишком долгая и по делу. Родриго Борджиа был не обеспокоен, скорее просто взволнован всем тем объёмом хлопот, который на него свалился. Но первый его вопрос был про семью:

– Ваноцца и дети уехали?

– Да, в сопровождении каталонцев. Золото и прочие ценности тоже с ними отослал во избежание всякого.

– Уже легче, - облегчённо выдохнул Родриго Борджиа.

– Согласен. Что у тебя нового и важного?

– Идёт подготовка к похоронам. Пышным и торжественным, как и восхождение покойного на Святой Престол.

– Пусть хоронят, это для нас не очень важно. Кардиналы?

– Почти все в Риме. Большинство здесь, в Ватикане. В первых числах августа начнётся конклав. Деньги Медичи поступили, забери.

Киваю в знак согласия. Это хорошая новость, подтверждающая договорённость с правителем Флоренции и по сему пункту тоже. И спешу обрадовать «отца» очередным известием.

– Совсем скоро прибудут испанцы. Оба наших важных гостя движутся по морю в сопровождении десятка военных кораблей. Одно судно, наиболее быстроходное, было выслано вперёд. Оттуда и новости. Мне организовать встречу?

– Тебе… можно, - после недолгих раздумий согласился Родриго Борджиа. – Если я сам не смогу, встретишь гостей как мой полномочный представитель. Кардинал де Мила твой дальний родственник, если не забыл.

– Помню. И это хорошо для нас. Ещё поручения?

– Все дела с Флоренцией поручаю тебе. У меня чересчур много дел после смерти Иннокентия.

– Сделаю и уж точно не подведу.

– Я верю в тебя, Чезаре. А сейчас возвращайся, я бы и рад поговорить с тобой подольше, но должность вице-канцлера в такое время… многое даёт, но и ко многому обязывает.

Обижаться на это я даже не собирался. Не мы такие, жизнь вокруг такая замысловатая.

– А это ещё что такое? – вице-канцлер ткнул пальцем в сторону спутанного по рукам и ногам Альберто, переброшенного через конскую спину как тюк с поклажей.

– Разбойник римский обыкновенный, одна штука. Попался по дороге, как тут не прихватить.

– Неужели по дороге ты не нашёл ни одной верёвки и подходящего места, чтобы его вздёрнуть, Чезаре? Высоко и сразу, если уж не захотел пачкать клинки наёмников.

– М-м… М-м-уы!

– Отец, не пугай пленника. А то обгадится и бедняге Лиджо будет совсем неуютно везти на своей лошади столь пронзительно пахнущий груз.

Родриго Борджиа лишь усмехнулся, поняв, что это не просто блажь с моей стороны, а нечто вполне осмысленное. Бросил ещё один взгляд в сторону извивающегося пленника, обеспокоенного своей судьбой, и поинтересовался.

– Зачем?

– Сначала расскажет о таких же как он, о городском отребье, не дающем добрым римлянам спать по ночам.

– Они вечны. Извести их пробовали многие, но никому так и не удалось. Лучше просто время от времени сокращать их число.

– Понимаю и не собираюсь заниматься сизифовым трудом. Просто эта малопочтенная публика знает много полезного. Пусть несколько из них приносят в клювиках ценные и нужные нам сведения, а за это… будем позволять им жить дальше. К тому же, я уверен, они охотно будут выдавать своих друзей-соперников. Ведь шайки всегда зарились на «охотничьи угодья» друг друга.

– Делай, как знаешь,- не придавая идее особого значения, отмахнулся Борджиа. – Я посмотрю, может из этого что-то и выйдет. А если и нет, мы ничего не потеряем. Главное, не забывай о действительно важном.

– Не забуду, отец.

Недооценивает вице-канцлер пользу от агентуры в уголовной среде. Понимаю, для нынешней эпохи это не совсем обычный шаг. Зато с течением времени, уверен, я смогу ему на практике доказать, что «городские крысы» способны притаскивать не только хлам, но и настоящие жемчужины, которые таятся среди отбросов. Нужно лишь немного подождать. Ну а пока… пора возвращаться обратно, в опустевший дом. И работать. Ведь дел меньше не становится в эту смутную пору. Напротив, они словно бы почкованием размножаются.

Прибытие в Рим обоих испанских кардиналов прошло как-то буднично, почти по-семейному. В том смысле, что Родриго Борджиа приходился родственником Луису Хуану де Мила и неплохо был знаком с Педро Гонсалесом де Мендосой. Ага, он таки да нашёл возможность лично их встретить у ворот Рима, будучи в сопровождении пары десятков наёмников и источая радушие с доброжелательностью. Вполне, кстати, искренние чувства, ведь всем было понятно – прибыли его явные союзники.

Видел ли я лично эту встречу? Нет, не довелось. Хлопоты по встрече первых прибывших из Флоренции кондотт и размещение их в окрестностях Рима занимали почти всё моё время. Почему наёмников приходилось располагать за пределами римских стен? Да чтобы не заставлять нервничать сверх меры Колонна, Орсини и иные знатные семейства. Внутри города должны были находиться лишь отряды Эспинозы и таки да прибывшего под мою руку Винченцо Раталли.

К слову сказать, именно этот кондотьер стал на данный момент основным моим советником по военным делам. Не потому что был таким уж подкованным в делах тактики и стратегии, просто в силу своего положения хорошо знал настроения среди наёмников и особенности их мышления. Самое-то для нашей ситуации, когда почти все отряды на службе Борджиа – те самые кондотты, воюющие лишь до тех пор, пока платятся хорошие деньги и нет риска очень уж больших потерь.

Я как раз собирался, собрав в комнате дворца, выбранной под свой личный кабинет, Раталли, Эспинозу и Корелью – про Бьяджио Моранцу и говорить нечего, он давно уже стал своего рода тенью за моей спиной – обсудить действия уже прибывших и долженствующих прибыть в скором времени отрядов, но планы, скажем так, несколько скорректировались появлением ещё одного человека. Из Ватикана на краткое время прибыл сам вице-канцлер, Родриго Борджиа собственной персоной. И явно не с целью поговорить «о гхырах о пряниках»!

В общем, как только в комнату зашёл глава семейства Борджиа, да ещё в полном кардинальском облачении, все мной приглашённые встали и низко поклонились. Раздражённый взмах рукой словно бы приказал не валять дурака. Понимаю, «отец» человек не из тех, которые ставят ритуал превыше всего остального. Сейчас же у вице-канцлера голова была занята совсем иными делами. Это он и доказал следующими своими словами:

– Кубок вина мне. Полный и побыстрее.

Пожав плечами, Эспиноза дотопал до столика, где стояли несколько бутылок. Откупорил одну из них и, набулькав ёмкость согласно заказу, вручил Борджиа со словами:

– Извольте, Ваше Высокопреосвященство.

Приняв кубок и поблагодарив лёгким кивком, Родриго Борджиа залпом осушил сосуд, пару секунд постоял в тишине, и потом словно бы ослабла до предела сжатая пружина. Он выдохнул и, слегка ссутулившись, сделал несколько шагов до свободного кресла, куда и опустился с заметным облегчением. Я сделал знак, чтобы собравшиеся соблюдали тишину, дали человеку прийти в себя, почувствовать себя не в окружении врагов и соперников, а в домашней обстановке.

Вроде бы помогло. Менее чем через минуту Родриго Борджиа обвёл присутствующих вполне разумным, пристально изучающим взором, после чего вымолвил:

– Ты собрал здесь тех, кто важен, Чезаре?

– Да, отец. Но если ты пожелаешь, они могут на время удалиться.

– Может быть потом, но не сейчас, - отказался Родриго Борджиа. – Как твои успехи, Чезаре?

– Свыше четырёх сотен солдат уже находятся возле Рима. Ещё около тысячи прибудут в течение ближайшей недели. С полутора тысячами клинков и поддержкой Флорентийской республики за спиной мы можем не слишком опасаться возможного броска на Рим армии короля Ферранте. Первый натиск, стоя на стенах, отразим. А дальше и ополчение, и городская стража, и помощь Флоренции непременно подтянется.

– А Ферранте уже собрал армию?

Достаточно было моего взгляда в сторону Винченцо Раталли и тот, поднявшись, начал докладывать. О чём? О том, что ему удалось узнать через своих знакомых кондотьеров, их лейтенантов. Наёмники в италийских землях всегда поддерживали связи друг с другом. Зная это, можно было кое-что полезное узнать. Главное не скупиться и не изображать из себя сверхнадменного аристократа. У меня с этим всё было в порядке, потому и сведения поступали, пусть и не так много, как хотелось бы.

– Король Ферранте не поднял свою армию, но состоящие у нашего на службе кондотьеры готовы выступить в любой день. Кое-кто из кондотты Виргинио Орсини шепнул моему человеку, что они ждут только королевского слова.

– Угроза серьёзна?

– У Виргинио Орсини и Просперо Колонна по две с лишним сотни солдат. Ещё семь кондотьеров на службе у короля Ферранте обладают более скромными силами. Около тысячи, но это мастера своего дела, как и собранные под знаменем вашей семьи, Ваше Высокопреосвященство.

– Немного.

– Не скажите! Это лишь первая часть. Ферранте Неаполитанский подведёт к Риму и свои войска, если сочтёт это необходимым. Но он не станет этого делать, если посчитает риск поражения достаточно большим, а кондотты Орсини, Колонна и иных не будут идти на смерть. Им не за это платят. И с деньгами у Неаполя не очень хорошо.

Это ещё слабо сказано! Плохо было у Неаполя с деньгами, потому и не оказывал король Ферранте поддержку золотом своему кандидату, кардиналу Джулиано делла Ровере. Зато Франция, та готова была оказать полную поддержку… пока что деньгами, лелея вполне себе понятные планы на италийские земли. Именно про это я и посчитал нужным напомнить.

– Военную угрозу мы по сути уже парировали, подводя кондотты близко к Риму. Ввязываться в военное противостояние против законно избранного Папы при поддержке того ещё и достаточным числом клинков даже Ферранте не станет. Остаются собственно, выборы. И тут нужны деньги и иные средства, чтобы перетянуть голоса сомневающихся на свою сторону. У тебя, отец, есть и золото, и иные средства воздействия. Но и у делла Ровере есть большие возможности. Золото Карла VIII, короля Франции, плюс явная поддержка Генуи. Поправь меня, если я ошибаюсь.

– Ошибок я не услышал, Чезаре. Карл VIII поступил так же, как и Пьеро Медичи – приказал связанным с ним итальянским банкирам выдать двести тысяч дукатов кардиналу делла Ровере после того как испустит дух Иннокентий VIII.

– Много!

– Джулиано делла Ровере и его родственники уже сильно обеспокоены. Прибыли оба испанских кардинала, а французские уже не успеют, это понятно. Конклав начнётся через два дня, второго августа. Ожидание полезно лишь нашим противникам, нам оно вредно.

Вот кто бы спорил, но точно не я! Однако, остались ещё кое-какие вопросы. Часть из них можно обсудить и в этой компании, но один вопрос исключительно тет-а-тет. Но о нем напоследок, понятное дело.

– На время конклава все его участники изолируются от внешнего мира, это всем известно, - констатировал я очевидный факт. – Но связь нужна, это также всем понятно. Навскидку могу предложить три варианта: стрелы с обмотанными вокруг древка записками, голубиная почта и световые сигналы. Ты вице-канцлер, поэтому имеешь… определённые преимущества, возможность пронести не только отполированную медную пластину или небольшое зеркало – это могут все – но и арбалет с болтами и даже нескольких голубей в клетке.

– Делла Ровере и Сфорца не останутся в стороне, - криво усмехнулся Родриго Борджиа. - И не станут слишком сильно следить за мной, если я не стану мешать им.

– Внутри отведённой для конклава территории дворца?

– Верно, сын. Кто может определить, долетел ли до места голубь и тем более, не выронил ли привязанное к лапке письмо. Если сумеешь узнать планы Джулиано делла Ровере, это может оказаться полезным. Но будь осторожен.

– Непременно буду, отец. А ещё вокруг Рима будут разведывать обстановку отряды конницы, чтобы ни одно перемещение не осталось вне нашего внимания. На это сил хватит. Вот, посмотри…

Карта была заранее повешена на стене. Точнее сказать две карты: одна Рима и окрестностей, вторая же изображала все италийские земли и прилегающие к ним страны. Сейчас была более полезна первая, но и нужность второй оспаривать никто не собирался.

Когда были до конца обговорены военные и частично политические вопросы, я лично попросил всех временно удалиться, оставив меня и Родриго Борджиа наедине. Возражений, понятно дело, не последовало, всем было ясно, что есть дела, многолюдства и вообще лишних ушей не требующие.

– Важный разговор, - не спросил, а с утвердительными интонациями произнёс глава семейства Борджиа после того, как за Бьяджио, выходившим последним, закрылась дверь. - Хотелось бы без плохих вестей.

– Без плохих, отец. Просто есть одно… предложение. У тебя ведь нет устойчивого большинства в две трети голосов.

– Предстоит поторговаться с теми, кого будет покупать и делла Ровере, - не скромничая, признал Родриго Борджиа. – Зато у меня плата щедрее и не только деньгами.

– Признаю. Сам для этого все усилия прикладывал. Вот потому хочу сказать о ещё одной… возможности. Из числа тех, которые совсем уж за пределами «добропорядочного и богобоязненного христианина». Сам то я на такое спокойно пойду, но нужно твоё согласие.

– Все на конклаве будут обманывать, нарушать клятвы, продавать или продаваться. Многие готовы позвать или уже позвали помощников из других стран, взяли от них деньги и готовы взять войска. Мы пляшем над трупом только что умершего, готовясь устроить свару за его регалии, - невесело усмехнулся Родриго Борджиа, явно не испытывающий никаких иллюзий. И насчёт себя, и тем паче относительно других кардиналов. – Осталось лишь одно – лишение жизни кого-то из важных людей в этом городе.

Умён глава клана Борджиа! И умеет читать в людских душах, равно как не тешить себя иллюзиями. Видеть мир без прикрас, без масок у людей на лицах – умение не то чтобы совсем уж сложное. Тут другое. Мало кто готов видеть мир без прикрас. Это многое даёт, но зато и многое отнимает. Открываются глаза… выжигается часть эмоций, сердца… очень сложно сохранить целостность самого себя. Мне ли не знать, наёмному убийце по прозвищу Кардинал, прокладывавшему свой путь по десяткам трупов.

– Кого хочешь убить, Чезаре?

– Того, кто не является твоим союзником, но вместе с тем никогда не станет поддерживать кардинала делла Ровере, - ответил я, играясь с новыми чётками, привыкая к ним вот уже к которым по счёту там и первым здесь. - Убить врага значит указать на себя. Уничтожить союзника нынешнего или того, кто может им стать – откровенная глупость. Зато отправить в рай или ад – это мне безразлично – того, кто враг нашего врага, но союзником нашим становиться не хочет… У этого действия есть несомненная польза.

– Кардинал и архиепископ Неаполя Оливьеро Карафа, ненавидящий своего короля.

– Он самый. Жертва, которую полезно принести. Фигура с шахматной доски, отданная в дебюте игры ради выигрыша в позиции и темпе в разгар партии.

– Но почему?

Чисто циничное устранение лишней карты в колоде. Лишней для желаемого нам расклада. Родриго Борджиа мигом вычислил кандидатуру, которую я предложил устранить, но вот цели пока ускользали от его разума. Разума тренированного, мощного, способного принимать правильные решения, но… XV век на дворе, а не привычный мне XXI. Большая разница не только во внешних атрибутах, но и в психологии человеческой. Точнее сказать, не везде она дошла до такого уровня многоходовых кровавых комбинаций. Вот разве что канувшая в Лету Византия времён упадка… там действительно могли бы понять мои мотивы. Здесь же придётся открывать карты самому.

– Если кардинал Карафа умрёт на второй день конклава – а плохо ему станет уже в первый день, это я могу обещать – то на кого падут подозрения? Не на Асканио Сфорца, потому что Карафа намерен поддержать его кандидатуру. Не на тебя, ведь ты стал бы с ним договариваться, предлагая не деньги, а устроить разного рода неприятности королю Ферранте Неаполитанскому. Зато для делла Ровере кардинал Оливьеро Карафа на конклаве враг абсолютный и непримиримый. Он же считает делла Ровере марионеткой короля Ферранте и слушать не хочет никакие оправдания, если таковые и последуют. Как я слышал, непременно будет убеждать других голосовать за Асканио Сфорца. А без него для делла Ровере наступит если не «тишь, гладь да божья благодать», то проблем поубавится. Так могут подумать!

– Цель оправдывает средства, да, Чезаре? – Родриго Борджиа явно колебался. Не по причине мягкости характера, а из-за того, как оценивал риск подобного, что и подтвердил. – Все мы привыкли к тому, что нас могут попытаться отравить. На то и заводят дегустаторов, чтобы те, случись что, приняли удар на себя. И они часто меняются, сын.

– То есть ты в целом не против такого хода, но опасаешься именно неудачной попытки?

Кивает, подтверждая то, что мне и хотелось услышать. Вот и чудненько, поскольку подсыпать что-то в пищу или питьё – не самый лучший вариант во многих ситуациях. Хотя, это смотря как делать, ведь есть яды с отложенным действием, многокомпонентные и всё в этом роде. Там, откуда я пришёл, конечно. Здесь, увы и ах, арсенал для почтенных отравителей куда как более скуден.

– Есть у меня подходящий специально для Карафы «эликсир кратколетия», отец. Бесцветный, с отсутствующим вкусом и запахом, начинает действовать на следующий после попадания в организм день. До этой жидкости можно спокойно дотрагиваться, через кожу не действует. А вот при попадании в желудок или прямо в кровь… можно готовить гроб.

– Хочешь поцарапать кардинала Карафу какой-то заточенной железкой? – хмыкнул вице-канцлер. – Его свита, она же охрана, готова защищать его от убийц, посланных королём Ферранте.

– Не так прямолинейно. Есть два основных варианта. Первый заключается в том, что ядом можно смазать, к примеру, перстень. Точнее выступающий шип. Им и поцарапать кожу на открытом участке тела во время прохождения мимо или при поцелуе руки. Но тут нужна немалая ловкость. Второй вариант мне нравится больше. Использовать «духовую трубку», причём стрелок будет в закрытой повозке или карете.

– Духовую… трубку?

– Известное со стародавних времён в азиатских землях устройство, позволяющее стрелять заостренными маленькими дротиками. Изготавливается элементарно, хотя пользоваться сложновато. И почти никакого риска. Почувствовав укол в ту же шею, человек скорее всего подумает, что его слепень ужалил. Прикоснётся к пострадавшему месту и… смахнёт. Я могу показать и яд, и духовую трубку.

– Показывай.

Дело несложное. Из потайного ящичка стола я извлек флакон с бесцветной жидкостью. Из другого, на сей раз не потаённого – небольшую духовую трубку и несколько дротиков с оперением, раскрашенным под того самого слепня. А достав, показал, как это всё будет работать. Право слово, для меня было пустяковым делом попасть в мишень, находящуюся в нескольких метрах. Практика, однако. Приходилось использовать нечто подобное… много лет тому вперёд.

Впечатлить единственного зрителя мне удалось. Любой человек с живым умом понял бы всю перспективность подобного метода. Стрелок невидим, попавшая в цель «стрела» не вызывает подозрений и даже не принесёт сильной боли. А укус слепня в Риме дело обычное. Так ещё и яд подействует далеко не сразу, не определить, когда именно он попал в организм и каким способом. Хотя насчёт способа… наверняка спишут на отравление посредством подсыпания в еду или питьё.

– Где и когда Карафа будет вне Ватикана, я тебе скажу. Но кто будет из этой чудасии в него стрелять?

– Только тот, кому я могу доверять. А таких мало. Кроме меня самого, только Мигель и Бьяджио. Да и то Мигеля я обучить не успел. Так что выбор только из нас двоих. Там посмотрим. А риска нет, отец. Ну кто ж о таком подумать то сможет?

– Никто. Я бы не подумал. Ладно, Чезаре, бог нас простит за прегрешения.

– Ну как ему не простить своего наместника на земле, - усмехнулся я. – Главное, чтобы Карафа оказался на улицах Рима, а остальное – это уже моя забота.

– Окажется.

Больше мне ничего и не требовалось. Можно было заканчивать наш разговор тет-а-тет или же перевести в иное русло, более безобидное. Например, насчёт семьи. Это я и сделал, заговорил о том, какие возможности откроются перед всеми нами в случае успеха. Благодатная оказалась тема, чёрт возьми. И долгая, потому как Родриго Борджиа, воодушевившись, начал говорить о планах на каждого из своих детей. Обширных, далеко идущих. Это стоило послушать. Пока просто послушать, ведь влиять на этого человека лучше не сейчас – в настоящий момент ему нужна полная уверенность в своих силах – а несколько позже. Дело в том, что не все планы мне нравились, некоторые явно стоило скорректировать.

Папская область, Рим, август 1492 года

Конклав! Уже пятый по счёту из числа тех, в которых он принимал личное участие, на памяти Родриго Борджиа. И теперь он был намерен победить, во что бы то ни стало. Деньги, связи, влияние нынешней своей должности вице-канцлера – он бросил на чашу весов всё, что только мог. Даже согласился на убийство одного из собратьев-кардиналов, лишь бы получить очередное усиление своей позиции. Поэтому смотреть на кардинала Оливьеро Карафу, живого мертвеца, который ходил, говорил, но уже был покойником, было очень сложно. А то, что Карафа скоро умрёт, было видно знающему подоплёку событий человеку.

Яд ему ввели вчера. Именно тем способом, который предложил и лично осуществил его собственный сын. Чезаре лично выстрелил из этой своей духовой трубки, находясь в карете, окна которой были занавешены плотной тканью. Выстрелил… и попал точно в цель – шею кардинала Карафы. Тот лишь поморщился и, мазнув рукой по шее, сам смахнул неглубоко вонзившийся дротик-колючку. Это было вчера. Сегодня же кардинал выглядел… больным. На лице выступил обильный пот, он порой покачивался и жаловался на то, что сильно кружится голова. Именно те признаки отравления, о которых говорил Чезаре. Равно как и о том, что в крайнем случае завтра, жертва яда умрёт. Ну а к ночи должна впасть в бессознательное состояние.

Насчёт же остального вице-канцлер был относительно спокоен. Всё шло именно так, как и в прошлые четыре раза. Всех их, двадцать пять кардиналов, собрали в одном из крыльев Ватиканского дворца, после чего заперли двери, отсекающие всю коллегию от внешнего мира. Теперь там были только они и малое число слуг из числа специально выбранных, не имеющих никакой возможности как-либо влиять на происходящее. Теперь им, запертым, предстояло находиться в этих помещениях до тех пор, пока они не придут к должному решению, не выберут нового Папу двумя третями голосов.

Правила были знакомые. То самое закрытое крыло дворца, подача еды через специально проделанное в двери окно, отсутствие – официальное, а не фактическое – контактов с внешним миром. Одно голосование в первый день и по два, в последующие. Если же в течение трёх дней Папа не будет избран, рацион будет ограничен одним блюдом в день. В случае продления конклава ещё на два дня – рацион исключительно из хлеба и воды. Не самая приятная перспектива для подавляющего большинства членов конклава, которым понятие пост, в принципе не было знакомо, они о нём лишь пастве говорили.

Совсем скоро должно было состояться первое голосование. Все понимали, что оно даст лишь первичную расстановку сил, покажет, кто и на чьей стороне находится. Да, покажет, поскольку тайное голосование – отнюдь не то, на что согласились бы основные претенденты на папскую тиару. Оно ведь так удобно для тех, кто пообещает одно, а сделает совсем другое. Потому только открытое выражение своего мнения, чтобы знать, с кого спрашивать.

А сейчас к вице-канцлеру Борджиа приближался соперник сейчас, союзник и хороший приятель, в прошлом и желаемый союзник в будущем - кардинал Асканио Сфорца.

– Делла Ровере обеспокоен, Родриго. Прибытие испанцев стало для него ударом стилета в спину. Как ты это проделал?

– У каждого из нас свои тайны, Асканио.

– Брось… Раньше да, но теперь мы все закрыты здесь, в этих комнатах.

– Ты прав, прости, - не стал накалять обстановку Борджиа. – Мой старший сын, Чезаре, был в Пизе. Оттуда и отправились посланники к обоим испанцам.

– Просто… и действенно, - вынужден был согласиться Сфорца. – Его никто не принимал всерьёз, даже я. Юнец. А вот оно как получилось. Но делла Ровере по прежнему имеет большую поддержку.

– Как и мы. Прости, Асканио, мне нужно кое с чем переговорить.

– Я понимаю.

Нет, с пониманием у кардинала Сфорца было не так хорошо, как он думал. Уже потому, что он продолжал считать, что вице-канцлер играет на его стороне, а не ведёт собственную партию. Борджиа улыбнулся, представив себе, каким «приятным подарком» станет для Сфорца первое же голосование.

С кем сейчас нужно было поговорить, так это с Маффео Герарди. Самый старый из присутствующих, Патриарх Венеции вроде бы и согласился поддержать именно его, Борджиа, но возраст… Порой он впадал в такую сильную отрешённость, что события недавнего прошлого не то что забывались, скорее подёргивались туманной дымкой. Родриго искал его взглядом и наконец, нашёл. Старый венецианец сидел в кресле, клюя носом и не проявляя никакого интереса к происходящему.

– Кардинал Герарди, я хочу спросить… Кардинал!

Борджиа положил руку на плечо старика и потряс коллегу по конклаву, стремясь вернуть того из царства грёз обратно на грешную землю. И вроде бы получилось. Тот дёрнулся и посмотрел на нарушившего его покой. Взгляд, сначала мутный, постепенно прояснился.

– Вице-канцлер, - раздался не голос даже, скорее шёпот. – Уже началось?

– Нет, но скоро. Наш договор в силе?

– Договор?

– Венеция получит торговые льготы и полную поддержку Святого Престола в случае осложнений с Османской империей. Не на словах, а на деле. И я готов поддержать вашу республику, если она захочет… немного расшириться за счёт неверных. Не всё же моим испанским землякам получать славу победителей мусульман.

– Слава Венеции… да, это очень важно, - пробормотал Герарди. – Мой голос будет отдан вам, вице-канцлер Борджиа. А сейчас оставьте меня, я устал.

В это Родриго охотно верил. Патриарх Венеции был не просто усталым и потрёпанным жизнью, он утомился даже находиться в этом мире. Иногда такое случалось с людьми. Им просто… надоедало влачить существование. Как Маффео Герарди. Его ещё держало чувство долга, но никак не что-то личное. Впрочем, главным было то, что кардинал помнил о заключённых договорённостях. А пока…

Пришло время. И вот епископ Бадахоса Бернардино Лопес де Карвахал, посланник Кастилии и Арагона при Святом Престоле, выбранный распорядителем процедуры выборов понтифика, уже начал произносить молитву. В ней он призывал творца послать знамение собравшимся членам конклава, дабы те выбрали следующим Папой воистину достойного человека из своих рядов. И чтобы сделали это быстро, без промедлений, которые столь тягостны для всего христианского мира, ибо показывают отсутствие общего мнения у князей церкви.

Молитва длилась довольно долго, но тут собравшиеся были привычны и не к такому. Опыт, он позволял на многое смотреть с должным пониманием. Но вот, наконец, Бернардино де Карвахал закончил со словами и перешёл к делу, то есть к первому голосованию, единственному в этот день.

– …и да будет услышан голос каждого из вас. Я стану называть ваши имена, а вы ответствуете, за кого отдаёте свой голос на этих выборах нового викария Христа. Вы готовы? – переждав череду выразивших согласие начать голосование возгласов. Епископ Бадахоса продолжил. – Кардинал Джованни Баттиста Зено, за кого вы готовы отдать свой голос?

– За кардинала Джулиано делла Ровере,- вымолвил названный, глядя сначала на названного им претендента, а потом, но уже с заметной такой неприязнью, в сторону Сфорца и Борджиа.

– Кардинал Оливьеро Карафа?

– Асканио С-сфорца, - с трудом выдавил из себя отравленный, вытирая ручьём льющийся пот.

– Кардинал Доменико делла Ровере

– Делла Ровере! – эхом откликнулся тот.

Епископ Бадахоса поневоле улыбнулся

– Вас много. Уточните имя кардинала, за которого отдаёте голос.

– Джулиано делла Ровере, разумеется.

– Услышано.

Затем были названы имена трёх остальных кардиналов из рода делла Ровере. Естественно, все они, включая самого Джулиано, назвали то же самое имя, тут никто и не думал удивляться. Меж тем Бернардино Лопес де Карвахал продолжал, называя всё новых кардиналов.

– Кардинал Лоренцо Чибо де Мари.

– Родриго Борджиа.

– Кардинал Асканио Сфорца.

– Оставляю голос при себе.

Это означало, что он голосует сам за себя. Естественно для одного из явных претендентов на Святой Престол, точно так же поступил и Джулиано делла Ровере. Но прозвучавшее имя Борджиа, вылетевшее из уст родственника покойного понтифика, насторожило Сфорцу.

– Кардинал Родриго Борджиа.

– Оставляю голос при себе.

Гром среди ясного неба. Для самого Сфорца и для делла Ровере, которые не рассчитывали на такое. Ведь оба хорошо знали вице-канцлера. И именно поэтому его абсолютно уверенный голос говорил о многом. В частности о том, что он успел заручиться поддержкой немалого числа кардиналов.

– Кардинал Франческо Тодескини-Пикколомини.

– Борджиа.

– Кардинал Маффео Герарди.

Молчание. Ещё дважды было повторено имя Патриарха Венеции и лишь после этого он ненадолго воспрял из глубин крепкого сна.

– Да…

– За кого вы отдаёте свой голос, чтобы выбрать нового понтифика?

– А Иннокентий VIII умер? – Ах да, я что-то помню. И помню про Венецию, про её благо. Родриго Борджиа его обеспечит.

И назвав имя, старейший кардинал из присутствующих вновь стал клевать носов, даже тихонько похрапывая. Однако… он ясно выразил свою позицию, даже на помрачение старческого сознания было не свалить.

– Кардинал Джованни Колонна.

– Джулиано делла Ровере.

– Кардинал Джованни Склфенати.

– Сфорца.

– Кардинал Джованни Конти.

– Сфорца.

– Кардинал Джованни Батиста Орсини.

– Джулиано делла Ровере.

– Кардинал Федерико ди Сансеверино.

– Асканио Сфорца.

Кардинал Сфорца возвёл глаза к потолку, видимо, рассчитывая узреть так не то откровение небес, не то подсказку, что же ему делать, когда рушились давно лелеемые планы. Стало понятно, что вице-канцлер Родриго Борджиа решил сам побороться за место на Святом Престоле. Пусть пока он получил всего три голоса, включая свой, но одно то, что он сумел договориться с дряхлым венецианцем… А испанские кардиналы? Они непременно отдадут свои голоса за Борджиа, слишком хорошо знакомы, один и вовсе его родственник. И другие… Асканио пытался понять, кого ещё успел убедить или купить этот хитрый каталонец. Хотя это он услышит очень скоро.

– Кардинал Педро Гонсалес де Мендоса

– Отдаю свой голос вице-канцлеру Святого Престола.

– Кардинал Луис Хуан де Мила.

– За Родриго, - улыбнулся тот. – Я очень хорошо знаю и его, и ту пользу, которую он принесёт всем нам.

Вот тут и делла Ровере заворочался, сжимая подлокотники кресла так, что кровь отлила от пальцев. И вместе с этим бормотал что-то, возможно и не молитвы. Да, возможно, поскольку его взгляд, направленный на кардинала Борджиа, не сулил ничего хорошего. Родриго его понимал, ведь на данный момент за делла Ровере было подано семь голосов, а за него, вице-канцлера, уже шесть. Сфорца, с его пятью, отставал даже сейчас.

А голосование продолжалось, отсчитывая голоса, словно песчинки, падающие из одной емкости песочных часов в другую.

– Кардинал Джованни Мишель.

– Джулиано делла Ровере.

– Кардинал Хорхе да Коста

– Борджиа.

– Кардинал Джованни Батиста Савелли.

– Родриго Борджиа, - сверкнув глазами, кардинал добавил. – Хватит роду делла Ровере занимать святой Престол. Они опасны даже для нас, носящих красные сутаны!

Ненависть, звучащая в голосе Савелли, была столь яркая, что епископ Бадахоса аж вздрогнул, хотя направлена она была совсем не в его сторону. Он даже не решился сделать вспыльчивому кардиналу замечание, предпочтя сделать вид, что ничего не услышал.

– Кардинал Антонио Паллавичини.

– Джулиано делла Ровере.

– Кардинал Джованни Медичи.

– Борджиа, - покривился самый юный из конклава. – Да, Родриго Борджиа, он сейчас необходим церкви.

Родриго лишь понимающе улыбнулся. У юного Медичи были собственные предпочтения, он бы сам проголосовал за Сфорца, но увы, этого ему не позволили. Пьеро, его старший брат и правитель Флоренции, имел достаточно высокое влияние на младшего брата. Отсюда и его голос, отданный за главу семейства Борджиа. Мудрое решение, с любой стороны мудрое.

– Кардинал Паоло ди Фрегоза.

– Борджиа.

– И наконец, кардинал Ардичино делла Порта.

– Отдаю свой голос за Асканио Сфорца, - проскрипел буквально за уши притащенный в Рим кардинал, больше всего мечтавший уйти на покой.

– Теперь я подведу итоги, - повысил голос Бернардино Лопес де Карвахал, гордый от той чести, которая была ему доверена. – За кардинала Асканио Сфорца подано шесть голосов. За кардинала Родриго Борджиа… десять голосов. И за кардинала Джулиано делла Ровере – девять голосов. Сегодня никто не получил необходимого числа голосов.

Последние слова вообще никого не удивили. Выборы, которые принесли бы одному из претендентов необходимое число голосов в первый же день… Такое предположение способно было вызвать одни лишь улыбки у всех собравшихся кардиналов.

Борджиа был… почти что доволен. Уже после первого голосования он не просто показал серьёзность своих притязаний на папскую тиару, но и оказался впереди обоих своих соперников. Его поддержали существующие сторонники, осталось купить тех, кто должен был ими стать. И начинать следовало с самого главного из них. Поэтому, проходя мимо Сфорца, он незаметным для других жестом поманил того за собой. Место, где проходил конклав, было достаточно большим, чтобы желающие поговорить без посторонних, могли это сделать.

Через несколько минут, стоя в небольшой комнате с несколько спёртым воздухом, Борджиа хотел было задать вопрос, но… сам вынужден был отвечать. Кардинал Сфорца оказался проворнее.

– Выходит ты сам решил стать Викарием Христа, Родриго?

– Я был бы глупцом, не используй выпавший мне шанс, Асканио. Моих сторонников уже больше. Я нашёл, чем можно увлечь каждого из них и было бы неразумно отдать их тебе, несмотря на наши хорошие отношения.

– И где ты найдёшь ещё семь голосов?

– Попрошу тебя поддержать меня на этих выборов. А где ты, там и остальные. Особенно если ты лично объяснишь им, что Борджиа куда лучше семейства делла Ровере. Все помнят понтификат Сикста IV и то, к чему он привёл.

Асканио Сфорца поморщился при прозвучавшем предложении, но слушал внимательно. Он считал, что всегда стоит сначала выслушать, потом оценить предложенное, а уж потом думать, соглашаться или отвергать. Но слова вице-канцлера…

– Что ты можешь предложить за моё согласие на такое?

– Я не могу быть и Папой, и вице-канцлером, Асканио. Это очень важная должность, дающая деньги, связи, влияние. И она будет твоей, если ты поддержишь меня. Моё предложение стоит того, чтобы ты над ним подумал. Я не прошу немедленного ответа, завтра… будет новый день. И не стоит нам переманивать голоса друг у друга. Есть делла Ровере.

– Предлагаешь раздёргать его сторонников?

– Да, - процедил Борджиа. – Я попробую купить Мишеля и Орсини. Ты же обрати внимание на Паллавичини и Колонна.

– Нет. Орсини я возьму себе.

– Хорошо, - не медля согласился вице-канцлер. – Но Паллавичини скорее прислушается к тебе, потому его лучше оставь себе.

– Понимаю. И я попробую купить Джованни Батиста Зено.

Борджиа понимающе усмехнулся. Очевидно было, что Сфорца ещё надеется перетянуть голоса на свою сторону. Пока так, а если получится, то… И сейчас затея с отравлением Карафы заиграла новыми красками. После такого удара Сфорца действительно не сможет оправиться. И понятно в чью сторону будут направлены его подозрения.

– Пробуй! Меня он ненавидит.

Обменявшись ещё несколькими фразами, оба кардинала разошлись в разные стороны. Точнее сказать, каждый к своим сторонникам, обсудить с самыми верными из них то, кто и к кому отправится вести переговоры. Уже появившимся и подтверждённым основным претендентам не стоило самим метаться из стороны в сторону. Первые подходы предстояло сделать их сподвижникам. Таков уж Рим, особенно та его часть, которая крепко связана со Святым Престолом.

Первый день конклава. Вроде бы всё, что зависело лично от меня, я уже сделал. Теперь оставалось самое сложное – ждать. Чего именно? Первого известия от Родриго Борджиа, но не только. Те наёмники из кондотт Раталли и Эспинозы, которые были наиболее внимательными и умеющими излишне не отсвечивать, были посланы в окрестности дворцов, принадлежащих Сфорца и делла Ровере. Особенно важными являлись резиденции последнего семейства. Ёжикам понятно, что кардиналы Асканио Сфорца и Джулиано делла Ровере тоже будут связываться со своими доверенными лицами.

Доверенные Сфорца интересовали меня не так сильно, как братец кардинала Джулиано делла Ровере по имени Джованни. Это был тот ещё кадр! Племянник Сикста IV, он ещё в семьдесят пятом получил должность префекта Рима. Более того, на закате понтификата своего дядюшки он получил должность Гонфалоньера Церкви, то есть главнокомандующего, которую занимал вплоть до восемьдесят девятого. Затем его попёрли оттуда, но пост префекта Вечного Города он за собой сохранил.

Это было… плохо. Городская стража, подчиняющаяся в период безвластия префекту, могла, случись что, доставить массу хлопот. И уж тем более всё семейство делла Ровере чувствовало себя не просто в безопасности, а абсолютно вольготно.

Ну да не о том речь. Именно Джованни делла Ровере был с крайне высокой степенью вероятности тем человеком, к которому поступят сведения от его братца, претендующего на папскую тиару. Следовательно, именно за его домом следовало следить прежде всего. Не за тем, кто туда входит, совсем наоборот. Интересовали выходящие оттуда люди, особенно движущиеся к выходу из Рима. Был отдан приказ хватать всех таких. Разумеется, лишь после того, как они окажутся за пределами города. Если без сопровождения – совсем хорошо. В сопровождении… можно лишь пожалеть тех, кто попробует сопротивляться. Как ни крути, а подтянутые к Риму кондотты давали ощутимое преимущество.

Пока всё было тихо. Тишь да гладь, да грёбаная коромыслом благодать! До того момента, как в комнату, где сидели я, Бьяджио и Мигель, не ворвался Винченцо Раталли с малость ошалелыми глазами, с порога заявивший:

– Синьор Чезаре, мы его поймали!

– Кого? Комара на своей шее или шлюху, прокравшуюся для соблазнения твоих лейтенантов?

– Монаха! Бродячего монаха, который выехал из ворот Рима на шелудивом муле. Только это был не простой монах. Вы правильно сказали нам не пропускать никого, особенно таких вот… При нём было письмо с печатью префекта Рима.

– Есть! – вскочил я с кресла, попутно сбив со стола жалобно звякнувший кубок. Давай его сюда, Винченцо!

Кондотьер, сделав несколько шагов вперёд, передал мне в руки ценный трофей, попутно сказав. – А монаха мы немного поучили… ножнами мечей. Но живой, только рожа опухшая. Его тоже привезли.

– Через те же ворота? – хмыкнул Мигель. – Ну ты, Винченцо, и отважный человек.

– Через другие ворота. Синьор Корелья, - нарочито обиженное лицо кондотьера было… совсем не натуральным. – Дали по голове, засунули в мешок. Так и провезли. Несколько сольди страже, они и не посмотрели.

– Успокоились, доблестные вы мои. С монахом мы поговорить успеем, если это вообще понадобится. Вряд ли он что-то знает.

– Может и знать. Кого попало не пошлют.

– Верно, Бьяджио, - согласился я с Моранцей, который хоть и не любил вмешиваться в разговоры тех, кого считал выше себя по положению, но в таких ситуациях не молчал. – Может и сделаем из монаха святого, но позже. А пока лучше прочитать, чего там в письме начертано.

Недоумение на лицах, и лишь через несколько секунд, когда я уже сломал печать и развернул лист бумаги, Раталли спросил, не в силах усмирить любопытство:

– Сделаем святого… Это как?

– При помощи калёного железа, бичей и прочих средств, используемых против служителей церкви в самые древние времена. Как мне говорил отец, а он получше многих знает эти вопросы: «Без ужасных мук телесных, мало кто может удостоиться святости». Вот и сделаем такой подарок пойманному вами монаху. Если, конечно, он сам того захочет. Я человек добрый, можно даже сказать щедрый. Раздаю святость практически бесплатно.

Мигель откровенно заржал, Бьяджио усмехнулся… Раталли же, как ещё не успевший привыкнуть, сначала осмотрелся вокруг. Нет, приятель, тут отцов-инквизиторов не водится, они сейчас большей части в Испании. Если же всё нормально пройдёт, эту заразу надобно будет сначала ограничить, а потом вывести как тараканов. Вреда от них масса, польза же крайне сомнительна.

Что до текста письма, то тут… Да, тут было на что посмотреть. Префект Рима Джованни делла Ровере отправил это послание не абы кому, а самому королю Франции Карлу VIII. Обеспокоенное такое, жалобное. Вроде бы и от своего имени, но ссылаясь на то, что его брат, претендующий на папскую тиару, уже очень обеспокоен случившимся в первый же день конклава. Ведь из трёх претендентов большее число голосов набрал даже не Сфорца, а Родриго Борджиа, которого, помимо прочих, поддержали и испанские кардиналы. А Кастилия с Арагоном, как всем понятно, не слишком дружественны Франции. И это ещё мягко выражаясь.

– Почему делла Ровере начал плакаться французу уже сейчас? – спросил я, положив письмо на стол, чтобы все могли ознакомиться с сим образчиком не самого лучшего стиля. – Выборы только-только начались, всё может измениться. Не то чтобы я этого хотел, совсем наоборот. Причину не могу понять!

– А всё просто, Чезаре, - хмыкнул Мигель, быстрее остальных дочитавший письмо и оценивший его содержание. – Джулиано делла Ровере понял, что сторонники Сфорца и твоего отца объединены тем, что не любят всех делла Ровере. И имеют денег и влияния больше, чем он один. Он может лишь оттягивать неизбежный выбор одного из двух зол. Сфорца или Борджиа, Борджиа или Сфорца. Но не делла Ровере!

– Ищет запасной путь, - подтвердил кондотьер. - Сфорца ему не друг, Борджиа и вовсе враг. Но его поддержали Неаполь, Генуя и Франция. Генуя мало что может за пределами своих земель. Неаполь… Я бы не стал рассчитывать на старого безумца Ферранте. Он может принять и оказать помощь, а может содрать с тебя живого кожу и отдать таксидермисту для своего «обеденного зала».

Тут я невольно передёрнулся, да и другие находящиеся в комнате не остались равнодушными. Король Неаполя был самым настоящим чудовищем и это ни разу не преувеличение. Матёрый садист, обожающий пытать до смерти своих врагов, а из тел делать чучела и рассаживать их за обеденным столом. Не просто рассаживать! Ферранте Неаполитанский любил обедать в компании своих мёртвых поверженных врагов, среди всех этих специфических ароматов и жуткой атмосферы. Слуги, подающие блюда, то и дело падали в обморок… это тоже забавляло короля.

Эх, на таком безумце психиатры могли бы не один десяток диссертаций защитить и написать столько же монографий, более чем нужных для понимания той глубины, до которой может докатиться человек.

Типаж! И ведь при всём при том садист и изверг крепко сидел на троне, с ним многие просто опасались связываться. А ну, как и их тоже… к чучельникам… возможно ещё в полуживом состоянии. К тому же Ферранте умел и любил не только пытать, но и воевать. Грязно, жёстко, без оглядки на любые правила, но это лишь давало ему дополнительные возможности.

– Верно, Винченцо. Генуя слаба. Король Неаполя непредсказуем, а потому чрезмерно опасен. Остаётся… Франция, будь она неладна. Её король Карл VIII давно точит зубы на Неаполь. А сейчас, проглотив Бретань, он усилился до опасного уровня.

– Его соседи этим недовольны. Вот-вот стычки на границах перерастут в настоящую войну.

– Её можно предотвратить, заткнув им рты кусками пирога, - отмахнулся я. – Взгляните на карту! Фердинанд Арагонский давно жаждет возвращения Русильона. Император Священной Римской империи Максимилиан может удовольствовать возвращением приданого своей дочери и выплатой немалой суммы «за беспокойство». Про Генриха Английского я и вовсе молчу… Он предпочитает мир и золото войне. Если Карл VIII решится обратить взгляд на итальянские земли, то… с соседями договориться будет возможно. Слишком уж вкусный кусок этот Неаполь! Большой, жирный, стратегически выгодный. Надеюсь, ни у кого нет сомнений, что Джулиано делла Ровере без малейших сомнений разорвёт временный союз с королём Ферранте?

– Какие тут сомнения, - фыркнул Мигель. – Всего пару лет назад они были врагами. Слышал даже, что Ферранте выделил пустой стул в своей «комнате мертвецов» как раз для этого неугомонного кардинала.

– Тем более. Это письмо, - я положил руку на лист бумаги, - оно будет очень полезно в будущем. Равно как и тот, кто его вёз. Заковать в кандалы, следить, чтобы с собой не покончил, кормить вволю. Он нужен живым и говорящим. Если ещё кого-то притащат из числа посланцев семейки делла Ровере – те же самые указания. Свидетелей много не бывает, равно как и столь откровенных писем.

Мнутся, не решаясь высказать мнение. Наконец Бьяджио, открытая душа, с тяжким вздохом произносит:

– Кардинала Джулиано делла Ровере это не обвинит. Его брат и он – разные люди. Его не обвинить.

– Так я и не собираюсь обвинять его СЕЙЧАС. Это письмо может лишь подпортить его репутацию, будучи показано отдельным людям. Но вот если пройдоха потом попробует удрать во Францию… Вот тогда письма станут серьёзным оружием против всей его семьи.

– Интриги, везде интриги, - простонал Мигель Корелья, закрывая глаза рукой. – Глаза б мои их не видели! Лучше честная война, а не… это.

– Может и войны дождёмся, - не пожелал шутить Раталли. - При победе Борджиа многие будут недовольны.

– Тихо! Сначала моему отцу надо победить, на этом и сосредоточимся. И вообще, где там письмецо уже от него? Давно пора.

Пора там или не пора, но весточка прилетела на голубиных крыльях лишь спустя час с лишним. Не сказать, что я ощутимо нервничал, но ждать – то ещё сомнительное удовольствие. Зато когда я разворачивал скрученную в трубочку записку, то первое, что удалось заметить – добрый стиль послания. Действительно бодрый, даже очень. Родриго Борджиа был доволен прошедшим днём и спешил этим поделиться.

«Дорогой Чезаре, первый день прошёл лучше, чем мы могли надеяться. Десять голосов уже мои. Делла Ровере отстаёт на один шаг, Сфорца на целых четыре. Единственная печаль – моя головная боль, усилившаяся к вечеру. Но к утру, хвала Господу, она должна пройти…»

Та-ак, значит отравленному Карафе к вечеру стало совсем хреново и Родриго Борджиа надеется, что завтра тому придёт окончательный кердык. Неплохо при любом раскладе. Читаем дальше.

«Кардинал Джованни Мишель должен получить сорок пять тысяч дукатов. Кардинал Колонна – двадцать тысяч и следующие земли и аббатства Борджиа…»

Плюс два голоса, получаем двенадцать. А кардиналы нынче дороги. Один предпочёл хапнуть всю сумму наличностью, второй часть золотом, зато другую – землёй и аббатствами. Хотя чего я удивляюсь то? Колонна знают толк в продажности. Видимо, этот их представитель, видя явную силу вице-канцлера, быстро переметнулся на его сторону, выторговав очередной куш для своего и так могущественного семейства. Привыкли что они, что Орсини измерять влияние исключительно деньгами и землёй. А предпочитающий их власти, обречён проиграть. Не сразу, так в перспективе. И теперь, как мне кажется, эта самая перспектива стоит на пороге и радостно скалится в их златолюбивые лица. Только они пока ещё её не видят и это есть хорошо.

Дальше… Ну понятно, список кардиналов с пометками кто за кого голосовал. Полезная информация! Зато строчки ниже ещё более радуют взгляд.

«Сфорца заинтересован предложением, но упрямится. Надеюсь внушить ему, что это разумно. Время, на него уповаю».

Ага, точнее на скорую смерть одного из сторонников Асканио Сфорца. Но если так, то двенадцать плюс пять равно семнадцать. Вполне достаточное число голосов для получения папской тиары. Нам оставалось лишь выполнить поручения главы семейства Борджиа по подкупу двух указанных им кардиналов, после чего передать информацию об этом. Как? Стандартным, использовавшимся на протяжении вот уже нескольких десятков конклавов способом – при доставке еды кардиналам. Все знали, что вместе с едой те получают послания. Знали и… закрывали глаза. Уже потому, что было понятно – без этого нарушения выборы будут длиться не дни, а недели и месяцы. Ведь тем кардиналам, чьи голоса были куплены, требовалось подтверждение, что оплата действительно уже осуществлена. Так и жили. Римские традиции, чтоб им пусто было.

Разумеется, читать записку Родриго Борджиа я присутствующим не разрешил. Сам изложил начертанное там, но своими словами. А потом началось… Перевод денег Мишелю и Колонне, переоформление документов на земли и аббатства. Всё это необходимо было сделать за ночь, чтобы к утру уже не мы, а доверенные лица кардиналов Мишеля и Колонна сообщили своим патронам, что условия сделки выполнены, что теперь можно и отдавать голоса покупателю.

Неудивительно, что когда уже глубокой ночью пришло сообщение о том, что находящегося в бессознательном состоянии кардинала Оливьеро Карафу вынесли из закрытого крыла дворца, специально для такого случая, открыв одну из дверей… особых эмоций это не вызвало. Ближний круг и так знал, что кардинал не жилец. Остальным же было совсем не до того, дел и так хватало. И это неплохо!

Папская область, Рим, август 1492 года

Утреннее голосование практически ничем не отличалось от предыдущего. Ну, за тремя исключениями. Впавший в беспамятство и вынесенный за пределы расположения конклава кардинал Оливьеро Карафа уже не был в состоянии отдать свой голос за Асканио Сфорца. Зато довольные полученными известиями кардиналы Мишель и Колонна проголосовали за Родриго Борджиа, тем самым увеличив число его сторонников до двенадцати. Двенадцать. Девять. Пять. Именно столько голосов было подано за Борджиа, делла Ровере и Сфорца соответственно. Учитывая же необходимость получить две трети плюс один голос и выбывание из числа выборщиков кардинала Карафы… До заветных семнадцати ему оставалось получить всего пять сторонников.

И средство для их получения у него имелись. Целых два средства, если быть точным. Первое – торги с Асканио Сфорца. Даже за вычетом Карафы он мог предоставить те самые пять голосов. Второе – умирающий Карафа, чья приближающаяся смерть могла навести склонившихся в сторону делла Ровере на вполне определённые мысли, особенно если с ними как следует поговорить. Напомнить о том, кому прежде всего выгодна смерть неаполитанца.

Как раз поэтому, он попросил четырёх кардиналов составить ему компанию. Кого? Асканио Сфорца, Антонио Паллавичини, Джованни Батиста Зено и Джованни Батиста Орсини. Трёх сторонников Джулиано делла Ровере и третьего по голосам кандидата на папскую тиару. Выбор был более чем оправдан. Только трое из оставшихся семи не были накрепко связаны с Джулиано делла Ровера. Ну а Асканио Сфорца мог отчасти говорить и от лица тех, кто был предан именно ему, а не деньгам и землям, за которые покупались голоса многих членов конклава.

– Что ты хочешь нам сказать… Борджиа? – процедил Зено. – Я не желаю видеть тебя на Святом Престоле, и никакие деньги этого не изменят.

– Дай ему высказаться, Джованни, - немного укоряющим тоном вымолвил Паллавичини. – Вице-канцлера можно не любить, но не считать наивным или просто глупцом. Видишь же, Орсини и Сфорца слушают. Нам тоже следует это сделать.

– Ладно, Антонио. Я буду слушать, но и только!

– Большего от нас и не просят, - веским тоном добавил Асканио. – Мы слушаем тебя, Родриго. Внимательно, не упустим ничего из сказанного тобой.

Борджиа такой подход вполне устраивал. Ему требовалось всего лишь указать на крайне подозрительную болезнь кардинала Карафы и напомнить о его врагах, а также о безжалостности главнейшего из них.

– Мне не нравится такое быстрое ухудшение здоровья кардинала Карафы, - начал вице-канцлер, придав своему лицу скорбно-обеспокоенное выражение. - Если человек, ещё вчера здоровый, попав на конклав, вдруг начинает жаловаться на кружащуюся голову, обильный пот, а потом лишается чувств и впадает в беспамятство… Мне шепнули, когда его уносили отсюда, что он умирает.

– Яд? – встрепенулся Орсини. – Мы заперты тут, а значит… Не хочешь же ты сказать, Борджиа, что отравитель находится среди нас? Это было бы возмутительно! Смерть во время конклава… да такая подозрительная.

– Если кардинал действительно отравлен.

– Благодарю тебя, Асканио, - кивнул вице-канцлер. – И нет, я не обвиняю одного из нас, носящих кардинальское облачение. Есть слуги. Есть повара. И у Карафы были опасные враги. Среди них те, которые не остановились бы ни перед чем, чтобы покончить со столь раздражающим противником.

Все четверо слушающих Борджиа кардиналов хорошо разбирались в итальянских делах, знали, кто кому друг и кому враг в настоящий момент времени. Неудивительно, что сразу поняли, в сторону кого вице-канцлер бросил первый камень. Возразить? А что, на каком основании? Ненависть короля Ферранте к кардиналу Карафе, главному князю церкви на территории королевства, была известна всем и каждому. Обе стороны секрета из этого не делали. Несмотря на это, Зено рискнул попробовать если не возразить, то усомниться. Не в самой причастности Ферранте Неаполитанского, а в том, что это имеет отношение к делла Ровере.

– Кардинал Джулиано делла Ровере никогда не стал бы травить одного из нас, даже такого как ты, Борджиа. И договариваться об отравлении с королём Ферранте тоже.

– Я не думал обвинять его в участии, - парировал вице-канцлер, поскольку возражение было из числа предсказуемых, а потому и ответные ходы уже имелись. – Он не помогал, но вот позволить своему неапольскому союзнику разделаться с врагом, закрыв на это глаза, он мог. И тем самым напугать нас всех, особенно сторонников почтенного кардинала Сфорца. Смотрите, один из вас отравлен! Не идите по его стопам, поостерегитесь, дайте выбрать следующим понтификом моего друга Джулиано. А кто следующим? Или вы думаете, что Джулиано делла Ровере не закроет глаза, если его коронованному другу не понравится кто-то ещё из нас, кардиналов? Яд, гаррота или его любимое свежевание? Вы все знаете этого человека!

– Хватит! – сделал отстраняющий жест Сфорца. – Мне тоже подозрительно случившееся с Карафой. И я помню про забавы короля Ферранте. Если он осмелился на такое, а делла Ровере промолчал… Я не хочу оказаться даже в камерах замка Святого Ангела, как это случалось с некоторыми кардиналами при его дяде, Сиксте IV, не говоря уже про смерть от яда, гарроты или чего похуже. Человек, которого поддерживает Ферранте, оказавшийся на Святом Престоле и обязанный королю Неаполя… Он опасен для нас. Для всех, независимо от того, отдавали ли вы за него свой голос или нет. Или хотите поддерживать его всегда и во всём.

Орсини точно не хотел, иначе бы не процедил сквозь зубы:

– Бедный Святой Престол, на который сядут Борджиа или Сфорца. А иного пути нет, я не хочу видеть там… делла Ровере после случившегося. Даже если он и не виновен, я буду постоянно ждать яда в собственном кубке с вином!

– Не верю! – выдохнул Зено. – Даже после твоих, Орсини, слов. Простите, я пойду. Не хочу это слышать. Что Борджиа, что Сфорца… Верить вам себе дороже.

– А я подумаю… кому из вас отдать свой голос, - усмехнулся Антонио Паллавичини. – Подумайте и вы, как будете убеждать. Пока что ты, Асканио, более красноречив. Сорок пять тысяч дукатов и одно миленькое аббатство приятно ласкают мою исстрадавшуюся душу.

– Антонио говорит излишне откровенно, зато верно, - поддержал кардинала Орсини. – Мы открыты для разговора с вами обоими. Думайте и решайте, желающие стать новым понтификом.

Выпустив эту парфянскую стрелу, Орсини удалился, прихватив с собой и Антонио Паллавичини. Зено убрался ещё раньше, так что Борджиа остался наедине со своим соперником, который вот-вот готов был стать союзником. И он даже знал, как можно его к этому подтолкнуть.

– Вот мы и снова можем поговорить вдвоём, Асканио. Джулиано делла Ровере нам не соперник, у него осталось лишь пять голосов!

– Да, он ошибся, выбирая союзников, - согласился Сфорца. Не думал, что Ферранте осмелится и на это!

– Он обезумел, обедая в обществе трупов, Асканио. Но не о нём разговор. О нас, претендующих на место Викария Христа. У меня двенадцать голосов, у тебя пять. Ну, шесть, если Паллавичини склоняется на твою сторону. Ещё двое торгуются. И они будут, подобно комарам, высасывать из нас кровь, дожидаясь лучшего предложения, которое окончательно истощит наши кошельки.

– Так всегда было.

– И будет, всё верно. Но у меня больше шансов, поэтому…

– Сдаться?

– Не совсем так. Пост вице-канцлера будет твоим. Это большие деньги и немалая власть. А сверх него я готов возместить тебе те средства, которыми ты купил голоса поддерживающих тебя кардиналов. Ты выйдешь с конклава ничего не потерявшим, но получившим самую значимую должность при Святом Престоле. Такое мало кому удавалось!

Крайне щедрое предложение прозвучало сейчас. И вице-канцлер видел по лицу собеседника, что соблазн велик. Крайне велик! Ничего не потерять, вернув уже потраченное, а вдобавок приобрести теперешнюю должность Родриго Борджиа. Он не мешал Асканио думать, лишь наблюдая за тем как тот, прикрыв глаза, шевелит губами и время от времени взмахивает рукой. Наконец, ожидание закончилось.

– Я согласен. Сегодня поговорю со своими союзниками. Зато завтра они проголосуют за тебя. Но ты даже не представляешь, сколько я им уже заплатил. Хватит ли тебе денег, Родриго? Достанет ли аббатств и земель?

– Есть папская сокровищница, Асканио. Похороны забрали далеко не всё, что там было. Осталось достаточно и для тебя, и для праздника в честь моего избрания. Иннокентий VIII, мир праху его, успел скопить достаточную сумму. Всем хватит! Пойдём, обговорим те суммы, с которыми мне придётся расстаться.

– Пойдём, - не стал отказываться Сфорца.

Без нескольких дней Папа улыбался, глядя на без столько же дней вице-канцлера. Он сам получил то, что желал давным-давно. То есть скоро получит. Ну а его давнишний приятель сделал важный шаг вперёд, что должно было успокоить и его личные амбиции, и амбиции всего рода Сфорца. Да, они не получили всего, но и ничего не проиграли. А это уже много, для отважившихся всерьёз побороться за папскую тиару, дающую власть не только над церковью, но и над всей Папской областью – немаленькой такой страной. И очень удобным началом для того, кто хотел получить гораздо большее. Но об этом не пришло время говорить даже самым близким. Впрочем… Чезаре уже дорос. По крайней мере, Родриго Борджиа искренне хотел так думать. Очень хотел.

Джулиано делла Ровере сидел в окружении трёх своих родственников-кардиналов и кардинала Джованни Батиста Зено, которые только и оставались ему верны. Деньги, полученные из Генуи и особенно Франции, поддержка короля Феранте Неаполитанского – всё это шло прахом! И виной тому – эта досадная, нелепейшая смерть Оливьеро Карафы, к которой он совершенно не был причастен. Не был, но кто-то его убил. И шепот кардиналов уже показал, что виновного не то нашли, не то назначили. Ферранте Неаполитанский, действительно большой враг кардинала Карафы, не раз грозившийся покончить с неугодным ему князем церкви. Только грозиться и действительно это делать – разные понятия.

И всё же Карафа умер вчера, а сегодня… Было понятно, что Борджиа сумел договориться со Сфорца. К тому же из переданной утром записки многое удалось узнать.

– Кардинал Мишель.

– Борджиа…

– Кардинал Колонна.

– За Родриго Борджиа…

Выборы заканчивались. Только чудо могло помешать нынешнему вице-канцлеру стать Папой. Вот и Доменико делла Ровере прошипел сквозь зубы:

– Проклятый испанец купил всех, кого смог.

Да, купил. Или договорился отдать принадлежащие его семье земли и аббатства, понимая, что получит гораздо больше.

– Кардинал Маффео Герарди.

Опять молчание… Джулиано делла Ровере усмехнулся, видя как до старца, опять заснувшего, пытаются докричаться.

– Даже во сне он проголосует за Борджиа, - невесело пошутил он. – Мы проиграли это сражение.

– Но не войну, - процедил Рафаэль Риарио делла Ровере.

– Кардинал Герарди!

– Борджиа… и дайте человеку отдохнуть.

– Да, сражение – это ещё не война, Рафаэль, – подтвердил Джулиано. – но об этом не здесь. Не сейчас.

Произнеся это, лидер семейства делла Ровере вновь вспомнил о полученных из внешнего мира новостях. Плохих для него лично и его родственников. Его брат Джованни делла Ровере, являющийся префектом Рима, сообщил, что вокруг города то и дело шныряют небольшие отряды всадников из числа наёмников Борджиа. Ещё большее их число ждёт приказа в окрестностях города. Пара сотен уже внутри и, по словам верных ему людей, готова выполнить любые приказы, которые последуют от юного сына вице-канцлера, Чезаре Борджиа, епископа Памплоны.

– Кардинал Доменико делла Ровере.

– За Джулиано делла Ровере.

Уже пустые слова. Всем ясно, чем завершится это голосование. Папа будет избран уже на третий день конклава. Ему же надо подумать, как можно избавить Святой Престол от столь недостойного понтифика, погрязшего в церковном подкупе. Но сейчас…

– Кардинал Лоренцо Чибо де Мари.

– Борджиа.

– И снова я подведу итоги, - Бернардино Лопес де Карвахал был доволен и не скрывал этого. – Окончательные! За кардинала Джулиано делла Ровере подано семь голосов. За кардинала Родриго Борджиа… семнадцать голосов. Кардинал Родриго Борджиа получил необходимое число голосов! Я благодарю Господа за столь быстрое завершение конклава и сейчас же распоряжусь, чтобы двери были открыты, а люди Рима увидев валящий из трубы белый дым, узнали, что ожидаемое свершилось. У Святого Престола вновь появился достойный хозяин. Нам осталось лишь провести необходимые процедуры и узнать то имя, которым наречётся кардинал Борджиа в миг своего становления папой.

Формальности. Теперь, после получения необходимого большинства голосов, между Борджиа и папством оставались лишь они. Незначительные, не способные помешать. Та же проверка мужского хозяйства будущего понтифика, во избежание появления новой «папессы Иоанны», которая то ли была, то ли её и вовсе не было и это всего лишь одна из многочисленных легенд давнего времени. В любом случае, при наличии такого количества детей у Родриго Борджиа точно никто не сомневается в его принадлежности к мужчинам.

– Наше заточение оказалось недолгим. Но почему я не чувствую радости? – грустно вымолвил ещё один родственник Джулиано, Джироламо Бассо делла Ровере. – Я опасаюсь, что испанец, едва только сядет на Святой Престол, покажет нам своё настоящее лицо. Будет возводить в кардинальское достоинство испанцев, желающие найдутся.

– И у него в Каталонии много родственников.

– Много, Доменико. Он уже показал, что Испания его поддерживает. Попомни мои слова, скоро кардиналов-испанцев станет слишком много!

Слова Джироламо резанули по душе Джулиано делла Ровере. Сильно, потому как были сказаны с пониманием обстановки. Любой понтифик стремится окружить себя обязанными лично ему людьми. А Борджиа, испанец по происхождению и имевший именно там самые крепкие связи, просто обязан был опираться на своих. И это значило одно – итальянское влияние в итальянском же Риме оказывалось под угрозой. С этим нужно было бороться, но вот как? Тут следовало хорошо подумать.

Спать. Пожалуй, это было самое сильное моё желание, потому как две подряд бессонные ночи изрядно выбили меня из колеи. Добро бы днём удавалось нормально отдохнуть, но нет, в это время суток тоже хватало разных дел. В первую ночь это были хлопоты с подкупом кардиналов Мишеля и Колонна. Затем, ближе к полудню, пришло известие, что помер Оливьеро Карафа. Ожидаемое известие, но мне-то от этого было ни капельки не легче! Пусть доклады от патрулей в городе и вокруг стекались к Мигелю, Эспинозе и Раталли, но они-то потом всё это несли ко мне. Нужно было слушать, реагировать, действовать, случись что. К счастью, действовать как раз не приходилось, но возможность форс-мажора никуда не исчезала.

Вечером другая головная боль. Родриго Борджиа прислал очередную весточку. О том, что ему удалось договорится с Асканио Сфорца и завтра конклав должен завершиться.

И опять беготня с выгребанием почти до дна всех запасов семьи Борджиа и контактов с доверенными лицами Асканио Сфорца. Ведь помимо должности вице-канцлера он и иные блага запросил. Немалые такие, поэтому сейчас был лишь аванс, но никак не полный перевод. Неудивительно, что на утро третьего дня конклава я спал прямо в кресле и на вбежавшего в кабинет Мигеля прореагировал бурно и исключительно нецензурными словами. Ему ещё повезло, что я ничего тяжёлого в его сторону не швырнул. Удержался в самый последний момент, потому как уже схватил было подвернувшийся под руку пустой кубок… Спасли Корелью лишь произнесённые им слова:

– Белый дым, Чезаре! Виден белый дым!

– Проклятье. Тысяча демонов в задницу делла Ровере… всему их семейству, - из разжавшихся пальцев выскользнул кубок, которому не суждено было быть запушенным в Мигеля, упав на пол. Звука не было слышно, ибо ковёр, он толстый, ноги чуть не по щиколотку утопают. – Значит… всё получилось?

– А, похоже, так и есть, Чезаре. Если тебе отец сказал и дым появился, значит новый Папа избран. И он из рода Борджиа!

Был повод порадоваться, да ещё какой. Однако… Расслабляться не стоило. Именно в такие моменты можно упустить из рук то, что вроде уже по всем правилам не должно ускользнуть. Но жизнь, она любит тех, кто осмеливается разного рода правила нарушать. Именно поэтому я не мог позволить себе расслабиться.

– Не расслабляемся! Мигель, зови сюда кондотьеров. Буду приказы раздавать.

– Ферранте опасаешься?

– Он вроде пока далеко, но лучше ещё раз перепроверить и вообще. Сюда их тащи, а я сейчас немного в себя приду и буду их, куда надо посылать. Громко и уверенно.

Вздохнув, Корелья выскользнул за дверь. Впрочем, один я оставался недолго, уже через полминуты его сменил Бьяджио, который, такое впечатление, если и спал, то где-то поблизости. Слишком уж серьёзно воспринимал свои обязанности охранника. Для здешнего времени серьёзно, потому как XV век и XXI – две большие разницы слишком во многих аспектах.

Взбодриться бы, да нечем по большому счёту. Кофе ещё нет, чая тоже… не в принципе нет, а нет в Европе. Не завезли, покамест. Может и стоит как следует задуматься, благо торговые пути в Китай и то место, которое потом назовут Эфиопией, вполне себе присутствуют. Климат в Италии, конечно, не для кофе, но вот чай… кто знает, может быть и вырастет. Надо подумать, однозначно надо! Пока же, как притопают кондотьеры, озадачить их вводом в Рим большей половины подконтрольных нам отрядов. Меньшая останется снаружи – патрулировать окрестности и охранять семью Борджиа. Вроде бы уже ничего не должно случиться, но бережёного бог бережёт, как говорила монахиня, натягивая на свечку презерватив.

Что же планировал делать я сам? Поспешать в Ватикан, дабы удостовериться в победе именно Родриго Борджиа, а не кого-то иного.

Сказано – сделано. Недолгий путь по улицам Рима, которым на сей раз недолго пришлось пребывать почти пустыми. Безвластие закончилось, не успев толком начаться. Обычно конклавы длились гораздо больше, чем неполных три дня, а если точнее, то всего двух суток. Вот что значит правильно проведённая подготовительная работа!

Пройти в Ватиканский дворец? Элементарно, если на тебе облачение епископа, а твою физиономию уже успели узнать. К тому же первых слов было достаточно, чтобы понять – свершилось именно то, чего я и ожидал. Новым Папой Римским стал Родриго Борджиа, поэтому пропустили и меня, и Мигеля с Бьяджио и десяток бойцов из кондотты Раталли в качестве сопровождения. Более того, охотно сопроводили к тому месту, где находился новоизбранный.

Вежливый стук в дверь и вот я захожу в комнату, оставляя за её стенами как ватиканских холуёв, так и своих спутников. И что я вижу? Родриго Борджиа, бывший кардинал, бывший вице-канцлер – не де-юре, но де-факто – стоящий чуть ли не посреди комнаты и молящийся. Редкое, доложу я вам, зрелище, потому как он, несмотря на все свои церковные регалии, особо верующим точно не был. Мне ли не знать! Память, она штука такая, не подводит, пусть и заимствованная у прежнего хозяина тела.

– Отец! Молитва, она не убежит, её и прервать можно. А я пришёл поздравить и тебя и всю нашу семью с достижением цели.

– Чезаре…- отмер, наконец, Родриго Борджиа. - Я чувствую себя так, будто сам Господь смотрит на меня и шепчет слова поддержки мне на ухо. Кажется, стоит захотеть и я смогу парить на крышами домов Рима, осеняя крестным знамением…

Шок, чтоб ему пусто было. Пусть вызванный радостным известием, но всё равно шок. Теперь предстоит стоять – хотя можно и сидеть – и слушать всю эту религиозную муть, от которой меня неудержимо тянет блевать. Выбора тут просто не имеется, лекарств, помимо ушата холодной воды или старой доброй оплеухи просто не существует. А применять одно из них к новоизбранному понтифику… неразумно. Лучше уж посижу, поскучаю. Один бес дольше четверти часа такое обычно не длится. Хотя у «отца» вроде раньше не случалось. Видимо, повод и впрямь оказался слишком сильно бьющим по нервной системе.

Мне только и оставалось, что стоять, спиной стену подпирая. Пятнадцать минут, двадцать, полчаса… Ага, наконец-то! И бессвязные речи закончились, и периодические воззвания к небесам, сменившись на постепенно проявляющийся в глазах разум. Родриго Борджиа перестал стоять статуей нерукотворной, добрался до кресла, в которое и рухнул, утирая пот со лба.

– Не могу поверить, что это, наконец, случилось.

– Я тоже. Полчаса, отец! Именно столько я стоял тут и ждал, пока ты закончишь из себя монаха на молитве изображать. Нет, я понимаю, если бы перед теми, кто мог это по достоинству оценить, но у меня-то давняя и полная устойчивость перед всем этим.

– Эх, Чезаре, в тебе от князя церкви лишь перстень да сутана, которая появляется лишь тогда, когда без неё не обойтись.

– Зато есть другие достоинства, куда более значимые. А я ведь по делу…

Новоизбранный понтифик кивнул, разрешая поговорить и о делах.

– Гарнизон замка Святого Ангела и охрану Ватикана надо менять срочно. Прежних, с уважением и подарками, но гнать поскорее.

– Все так делали.

– Все, да не так. И медлили. И гнали окончательно. А мы оставим, только не там, а пока в Риме. Посмотрим, кто из них готов служить именно нам, Борджиа, как часть постоянного войска. А в замок Святого Ангела и в сам Ватикан пока посадим часть каталонцев и несколько кондотт в полном составе.

– Наёмники из Флоренции…

– Знаю и понимаю. Поэтому вызови каталонцев, они тут чужаки, мы для них единственная опора и поддержка. Кондоттам иное дело найдётся. Заодно постепенно отсеются те, которых держать при себе не стоит. И нужно будет собирать армию. Нормальную, серьёзную, способную защитить твою власть от тех, которые попытаются её оспорить.

Усмешка. Это зря, это в нём эйфория говорит. Небось, сейчас ещё что-нибудь этакое выспреннее скажет. И точно, осенив себя крестным знамением, чеканит:

– Никто не осмелится поднять руку на наместника Господа, на Викария самого Христа.

– Филипп Красивый даже из могилы смотрит на тебя с явным скепсисом, отец, - усмехнулся я. – А уж Гийом де Ногаре, верный помощник того французского короля и вовсе хохочет, вспоминая ту весомую оплеуху, которую вручил в знак «благоговения перед Викарием Христа и самим Святым Престолом», арестовывая Папу Бонифация при всём честном народе.

– Собственный сын решил испортить мне настроение в такой светлый день, - скривился Родриго, вставая и начиная расхаживать по комнате. – И зачем ты напомнил об этом печальном событии именно сейчас?

– Чтобы иллюзии не подменили собой реальность в твоих глазах, отец. Опять напомню, что Папская область очень слаба. Даже внутри неё ты не будешь иметь серьёзной власти, там все эти Орсини, Колонна, местная ветвь Сфорца и прочие, несть им числа. Они могут предоставить тебе солдат, а могут и отказать. Такое не раз бывало при прежних понтификах. Их это… устраивало. Но я слишком хорошо знаю тебя. Ты другой.

– Да, другой, - сверкнул глазищами Родриго Борджиа. – Мы поговорим об этом серьёзно потом, после празднеств в честь моего избрания. Они должны запомниться и римлянам, и гостям из разных стран.

– Пыль в глаза…

– Но пыль необходимая, - погрозил мне пальцем собеседник. - Пусть смотрят, пусть восторгаются, пусть пьют изысканные вина и пожирают самые дорогие и редкие яства. Подарки будут вручены всем избранным гостям, а для простого народа бесплатное угощение и мириады медных и серебряных монет, бросаемых в толпу.

Понимаю. Как ни крути, а коронация всегда должна быть масштабной, торжественной, запоминающейся. Иначе не поймут-с.

– Это я понимаю. Зато после окончания…

– Мы серьёзно поговорим, сын. А чтобы улучшить тебе настроение, знай, что совсем скоро ты станешь архиепископом Валенсии. Должность даст тебе доходы до двадцати тысяч дукатов в год.

– Немало. Можешь не сомневаться, у меня уже есть мысли, на что их потратить.

– Раньше я бы сказан, что на убранство дворца, который у тебя тоже появится в Риме, на роскошные наряды, куртизанок и пиры, но теперь…

– Из всего списка верны лишь куртизанки, да и то в меру. Я же не Мигель, который сколько бы денег в кошельке не водилось, спускает их, лишь завидев красивую мордашку.

Родриго Борджиа улыбнулся, не понаслышке зная особенности характера друга детства своего сына. И добавил.

– Двадцати тысяч на армию не хватит.

– Знаю. На это деньги у тебя просить буду. И много, потому как хочу удержать всех тех, кого смогу из числа кондотьеров, уже нанятых. Думаю, получится оставить около тысячи солдат, остальные уйдут обратно во Флоренцию, как только найм закончится.

– На три месяца нанимали.

– Сам и нанимал, - невесело улыбнулся я. – Понимаю, что они дорогие, но это лучшие кондотты из тех, которых можно было найти. Они могут и воевать, и натаскивать новичков. Я их с прицелом и на эту работу брал. Новонабранные, они куда дешевле обходиться будут, но получив должные уроки от лучших бойцов Италии, быстро смогут стать чем-то большим, чем вчерашний крестьянин или ремесленник. А уж боевое крещение им устроить всегда можно, врагов у нашей семьи хватает, повод придумать и вовсе несложно.

– Про деньги ты так и не сказал…

– И точно, голова моя дырявая. Прости, отец, двое суток почти не спал. Войско – то не только солдаты, но и оружие, и амуниция. Вот тут мы, в землях италийских, начинаем сильно отставать. Нужно гораздо больше аркебузиров, причём умеющих правильно обращаться с оружием. Сами фитильные аркебузы… под дождём они почти бесполезны. А ведь есть решение.

– Этот твой хитрый пистоль, который ты с собой даже сейчас притащил?

Родриго Борджиа посмотрел на то место, где он находился, скрытый под епископской сутаной. Знал, что я и впрямь без него никуда. Без них, точнее сказать, потому как мне привезли из Флоренции и второй, парный к уже купленному.

– Пока колесцовый замок слишком дорог. А вот если его упростить, удешевить, чтобы его смогли делать не только мастера-механики, но и более скромные талантами ремесленники… Тогда аркебузы будут гораздо более эффективными. Зато кавалерию можно будет вооружить такими вот малышами, - я извлёк один из своих пистолетов. – Дорого? Согласен. Зато возможность поубавить численность врагов дорогого стоит.

– Мечтания.

– Отнюдь, - отрезал я. – Есть чертежи замка нового типа, для которого нужно гораздо меньше усилий, да и скорострельность должна сильно повыситься. Требуются лишь мастера, мастерская и некоторое время для воплощения в металле тех самых чертежей. Ну и деньги, куда без них! И это ещё не всё!

– Тогда говори дальше, Чезаре.

– Артиллерия, отец. У нас и в других италийских государствах это по большей части старые бомбарды. Зато в Англии и Франции производятся куда более современные орудия. Более мощные, стреляющие на далёкое расстояние. Случись что, стены наших крепостей будут разрушены, если им доведётся испытать на себе пушки новых образцов. И от ответной стрельбы будет мало проку, если ядра бомбард просто не достанут до вражеских орудий. Этим также придётся серьёзно заняться. Требуется найти пушечных мастеров, готовых обновить нашу артиллерию, запастись бронзой, загрузить заказами литейные мастерские. Понимаю, что это дело долгое, но я хочу начать готовиться к этому уже сейчас.

– На тебе сутана епископа. Скоро ты станешь архиепископом, а на консистории я собираюсь возвести тебя в кардинальское достоинство.

– Буду только благодарен, - оскалился я, чем вызвал не самое слабое недоумение «отца». – Ты удивлён? Зря. Неужели думал, что я стану противиться своему возвышению.

– Если честно – да.

– К цели можно идти разными путями. Вот я и не собираюсь отказываться от средств, которые этот путь заметно облегчат. И вовсе необязательно красоваться в одежде Гонфалоньера Церкви или же иного военачальника, чтобы принимать решения. Порой управлять, находясь за спинами других, гораздо удобнее. Ведь тот же Гонфалоньер Церкви подвластен тебе, Викарию Христа. Я успел это понять и осознать имеющиеся выгоды.

Родриго Борджиа медлил, гладя на меня, играющегося с ониксовыми чётками. Пистолет уже занял место в кобуре, нечего ему отсвечивать на вольном воздухе. Я же смотрел на нового понтифика, пытаясь прочитать его теперешние эмоции. От этого разговора многое зависело. По сути, я дал понять, что не собираюсь сопротивляться церковной карьере. Более того, полностью принимаю и поддерживаю начинания главы семейства. Однако… не просто так. Сутану я легко переживу – главное, чтобы не на постоянной основе её таскать – а вот от влияния на военные дела отказываться даже не собираюсь. Только так и никак иначе.

– Я склонен согласиться… с большей частью сказанного тобой, Чезаре, - произнёс. Наконец Родриго Борджиа. – Но пока хочу насладиться подготовкой к празднику и самим праздником. И тебе тоже будет полезно отвлечься и отдохнуть.

– Бесспорно, отец. И мне, и всей нашей семье. Но что касаемо праздника, я осмелюсь предложить не забыть об очень полезном для нас человеке, которого стоит пригласить. Вежливо, со всем уважением, добиваясь, чтобы это не было воспринято как «одно из многих приглашений».

– Медичи… - скривился Борджиа. – Я помню про правителя Флоренции. Указ о запрещении Савонароле читать проповеди и вообще находиться на землях Флоренции будет подписан сразу же, как только это станет возможным. Пусть Пьеро хоть этим довольствуется, хоть повесит бешеного монаха в центре площади – Рим и пальцем не пошевелит.

– Флорентийская республика – щит против вторжения с севера. Если Рим возьмёт его в руки, то это окажется очень полезным. Нам не нужно кормить Медичи, они и без того обогатились с помощью своих банков. Всего лишь лить елей на их души и проявлять уважение. Пьеро де Медичи не чета своему отцу, он чувствителен к знакам внимания. Пусть тешится… до поры.

– Мне понравились последние слова. До поры! И о них мы тоже поговорим. Хорошо! Я напишу Пьеро де Медичи так, что он увидит - Святой Престол благоволит лично ему и его семье. Пошлю с особым посланником и богатыми дарами. Если после такого он не примчится в Рим на праздник, значит, я разучился разбираться в людях.

– А первоочередные дела… Я могу начинать замещать гарнизон замка Святого Ангела и с другими делами разбираться.

– Можешь, всё можешь. Я понял, что с тобой легче согласиться.

Это верно подмечено. Порой долбить в одну точку оказывается небесполезным занятием. Особенно, если подобрать нужный момент, как сейчас, когда Родриго Борджиа пребывал в эйфории от случившегося. Он, как ни крути, предоставил мне если и не карт-бланш, то возможность начать. Пока этого достаточно, а в момент коронационных торжеств я и новые плюшки для себя выбью. Главное тут – правильно сформулировать просьбы, чтобы мне дали больше, чем сами поняли. И относительно этого уже есть несколько придумок.

Папская область, Рим, август 1492 года

День коронации, двадцать первое августа одна тысяча четыреста девяноста второго года. Можно было устроить её на несколько дней раньше, но… Почётный гость, правитель Флоренции Пьеро де Медичи, прибыл всего пару дней назад. Довольный прибыл, в полном осознании того, что поставил на нужную карту и не остался без воздаяния.

Да, уже понял! Джироламо Савонарола, неведомыми путями – в теории неведомыми, а на практике от своих сторонников, которые имелись и среди князей церкви – пронюхал, что новый Папа сразу же после коронации издаст буллу, запрещающую ему проповедовать и вообще находиться во Флоренции, предпочёл бегство. Правда не простое, а преподнесённое своим многочисленным сторонникам как временное, вынужденное под угрозой со стороны «коварного тирана, обманом получившего тиару».

Куда отправилось это стихийное бедствие, которое так и не было схвачено чрезмерно осторожным правителем Флоренции, несмотря на крайнюю желательность подобного действа? Думается мне, что или в Геную, или прямиком во Францию. Других вариантов вроде как и не было. Миланцы, ставленник которых должен был стать вице-канцлером, не стали бы держать такую хворобу на своих землях из нежелания портить отношения одновременно с Римом и Флоренцией. Неаполь? Отношение старика Ферранте с проповедником было известным, но Савонаролу оно бы явно не устроило. Мученическая смерть может и не была им отвергаема как таковая, но не тогда, когда она осталась бы… практически незамеченной и без нужных последствий.

Венеция? Дожу и приближённым было бы плевать на беглого проповедника, но за определённую плату они бы отправили его лично правителю Флоренции, да ещё в красивой упаковке, увенчанной розовым бантиком. Венецианцы очень любили деньги, это было известно всем. Остальные независимые владения Италии являлись слишком… незначительными, Риму или Флоренции достаточно было как следует надавить, дабы получить желаемое.

Так что Генуя или Франция, других вариантов не водилось. Я бы поставил на то, что в итоге всё равно будет Франция. Семейство делла Ровере тоже туда начинало смотреть. Не удивлюсь, если спустя некоторое время после коронации во владения Карла VIII помчатся если и не все, то уж один из четырёх кардиналов этой фамилии. Однако, это всё потом, сейчас они сидели тихо и даже выражали свои поздравления новоизбранному понтифику, принявшему имя Александр за порядковым номером шесть.

Сама коронация однозначно удалась. Собственно тройную тиару, вот уже давно носимую Викариями Христа, возложили на Александра VI на ступенях базилики Святого Петра. Присутствовали все участвовавшие в конклаве кардиналы, иностранные послы и представители знатных семейств Италии. Поздравления, пожелания, множество пышных речей и торжествующих возгласов… всё, как и всегда в таких ситуациях. Искренности мизер, помпезности воз и маленькая тележка. Зато зрелище крайне поучительное и любопытное. Особенно для меня, также присутствовавшего на церемонии сразу в двух ипостасях: родственника, наряду с прочими детьми понтифика и Ваноццей ди Катанеи, его неофициальной супругой, а также епископа, князя церкви с перспективами в самом скором времени сменить фиолетовую сутану, на красную.

Подхалимаж просто зашкаливал. Чего стоило сравнение Папы Александра VI с Александром Македонским! Авансовое такое сравнение. Как ни крути, но Родриго Борджиа до великого правителя и полководца покамест было как до Москвы в позе буквы зю… через реки и горы, поля и леса. Но когда льстецов это останавливало? Они всегда найдут что сказать, не останавливаясь перед самыми неправдоподобными комплиментами. Не любви к искусству ради, а исключительно в чаянии разного рода подачек – как материальных, так и неощутимых руками, но способных многое принести в будущем. У меня-то на этих мерзопакостников иммунитет, а вот тут, в Италии конца XV века кое-что и умные люди способны принять за чистую монету.

Семья Папы была счастлива. Даже Хуан, этот инфант террибль, в этот день не досаждал окружающим своими капризами и скверным нравом. Правда, пыжился, как надутый гондон, но это было ещё более-менее терпимо. Зато Ваноцца сияла, с гордостью глядя то на любовника, то на своих детей, которым теперь, по её глубокому и искреннему убеждению, открывалось множество путей для счастливой и долгой жизни. Да уж, так можно было подумать, имелись все основания, но знание истории настоятельно так шептало, что может быть и совсем иной расклад. По сути, только Лукреция прожила хоть и не слишком долгую, но относительно счастливую жизнь. Остальные… Впрочем, не стоит о том знании, оно есть у меня, но не у других. Меня же подобный путь совершенно не устраивает по самой банальной причине – тело Чезаре Борджиа теперь моё. В моих интересах изменить многое из известного, хотя бы из инстинкта самосохранения. Собственно, именно этим я и занимаюсь.

А Лукреция сияла, равно как и Джоффре. Но последний мне не так чтобы сильно интересен. Может потом интерес и повысится – пока же это всего лишь подросток со склонностью к погружению в себя и ничего больше. Не бесит и слава всем богам, которые только есть! Мне одного Хуана выше крыши хватает.

Само действо под названием коронация кончилось, равно как и все официальные поздравления, которые звучали внутри собора. Начался следующий этап – торжественное шествие по улицам Рима.

Возглавлял шествие Гонфалоньер Церкви по имени Никколо Орсини ди Питильяно – кондотьер, успевший на своём веку, то есть к его нынешнему полтиннику, послужить чуть ли не всем итальянским государям. Папская область, затем Неаполитанское королевство, Флоренция, опять Неаполь, снова Святой Престол, в третий раз Флорентийская республика и в третий же раз вернулся сюда, в Рим, где милостью Иннокентия VIII занял высшую военную должность.

Ох и чесались у меня руки его выпнуть по причине невысокой надёжности! Только вот на кого менять и как убеждать Родриго Борджиа в необходимости менять всю верхушку, не только армейскую? Ведь куда опаснее сейчас наличие однозначно враждебного семье Борджиа человека на посту римского префекта.. Мда, везде хлопоты… Так что этот наёмник и слуга многих государей пусть пока красуется на роскошном коне во главе процессии. Доверять я ему точно не собираюсь. Более того, буду пытаться следить за каждым шагов этого умудрённого жизнью кондотьера и хитреца.

А вот следом за Гонфалоньером Церкви несли богато украшенный паланкин, на котором восседал новый Папа Римский, Александр VI. Концы мантии понтифика, согласно традиции, поддерживали два кардинала: Джованни де Медичи и Луис Хуан дель Мила. Это был знак, понятный всем, кто мало-мальски разбирался в делах Рима. Укрепление связей нового понтифика с Флоренцией и подтверждение добрых отношений с Кастилией и Арагоном. По хорошему, стоило бы вместо дель Мила поставить на его место кардинала Мендосу, но у последнего здоровье серьёзно пошаливало. Вот во избежание конфуза и пришлось обойтись таким вариантом.

После собственно папского паланкина шла основная масса: монахи различных орденов из числа мало-мало важных персон в своих орденах, представители знатных семей Папской области, про кардиналов и епископов я вообще не говорю. Разумеется, более важные личности не на своих двоих топали, а кто в седле, кто в каретах, кто сидючи в паланкинах, пусть и менее богато украшенных. И сыпались деньги… в толпу. Медные реки, ручьи серебряные… Радостные крики, периодические короткие драки за халявную денежку, которую так сложно поделить. Обычное дело в таких случаях.

Но вот всё это утомительное шествие по римским улицам подошло к финалу. Большая часть процессии пошла в далёкие порнографические… то бишь, расползлась по церквям и домам, ну а меньшая, из числа особо важных и избранных персон, осталась на завершение празднования.

Типичный торжественный приём, только без привычной для меня обстановки XXI века. Хотя если представить, что находишься на вечеринке у реконструкторов времён минувших… тогда совсем ничего. Разве что танцы совсем непривычные, только и всего. В остальном всё более чем на уровне: красивые женщины, изысканные блюда и вина, блеск драгоценностей. Хотя последних могло бы быть и поменьше! Многие тут явно считали, что чем больше золота и каменьев на себя навесить, тем сильнее произведённое впечатление.

– Как вам это, епископ? – поинтересовался подошедший Бернардино Лопес де Карвахал, посланник Кастилии и Арагона при святом Престоле.

– Помпезно… пока ещё епископ, - улыбнулся я, намекая уже на известный Карвахалу факт, что в самом скором времени он будет возведён в кардинальский сан. – Вот только излишнее количество золота… Всем понятно, что когда дура не знает, куда девать павлинье перо, она вставляет его себе в задницу. Но когда примерно то же самое делает дурак - это удручает особенно сильно. Мужчину должен украшать блеск клинка, а не обилие золота. Последнего должно быть в меру.

– Ядовито… пока ещё епископ Чезаре Борджиа, - вернул толику иронии испанец, знающий о том, что не он один станет кардиналом в ближайшие несколько недель. – Изабелла Кастильская и Фердинанд Арагонский надеются, что понтификат вашего отца будет отмечен крепкой дружбой между нами.

– Иначе бы вы не готовились примерить кардинальскую шапку. Да и Мендоса не стал бы выбирать того, кто через год или около того также станет кардиналом ему в помощь. Ведь вы, Бернардино, как я понимаю, пока останетесь в Риме?

– Ненадолго. Так было признано более важным для моих короля и королевы, - склонился в лёгком поклоне епископ. - И если вам интересно, взгляните на посла Франции. Во-он там он, за колонной притаился, смотрит на всех со смесью печали и злости во взоре.

– Успешно скрывает… от многих.

– Такова наша работа.

Уж насчёт этого спорить, точно не намерен. Жизнь дипломата, она такая, порой весьма нелёгкая. Вот и епископ Жан Бильер де Лагрола, епископ Ломбеса и аббат монастыря Сен-Дени, хлебнул полной ложкой тоски с печалью. Короля Франции Карла VIII однозначно не устраивала кандидатура нового понтифика, только сделать он пока ничего не мог. Проглоченная им Бретань плохо переваривалась, а сытая отрыжка, пущенная его обожравшимся величеством в сторону соседей, заставила тех начать активные сборы, с целью выдать обжоре живительных звездюлей.

Эх, Папской области не помешал бы полноценный военный союз с Кастилией и Арагоном, но… Сомнительно, что это случится по двум причинам. Во-первых, союзникам для этого надо дать что-то действительно значимое, а список невелик. Испанию интересует Неаполь, вот только, как говорится в знаменитой присказке, такая корова нужна самому. Во-вторых, я пока в душе не представляю, можно ли уговорить Родриго Борджиа на столь решительные действия с учётом того, что он пока не видит какой-либо серьёзной угрозы со стороны короля Франции. Ах да, есть ещё и «в третьих»! Захотят ли Кастилия с Арагоном вмешиваться в серьёзную бучу с самого начала, если есть неиллюзорная возможность дождаться, пока все со всеми передерутся, после чего аккуратно и без особых усилий проглотить тот самый Неаполь, не понеся ни военных, ни финансовых потерь. Высокая политика, ети её!

Ещё немного поболтав с Карвахалем, я откочевал подальше от посланца Кастилии и Арагона. Излишнее внимание к нему может быть неправильно – а главное не в нужную для нас сторону – понято. Хотел было пообщаться с Мигелем, но, едва только успел его поймать и оттащить от одной крайне симпатичной – особенно со стороны кормы – синьорины, как поймали уже меня. И не абы кто, а сам правитель Флоренции Пьеро де Медичи, основательно выпивший и одновременно довольный жизнью.

– Чезаре! И… Мигель Корелья, - Медичи пошатывался, но пока ещё держался на ногах, да и речь была вполне связной. - Коронация понтифика была запоминающейся. Не думаю, что её удастся превзойти в скором времени.

– Думаю, в скором времени церемоний коронации вообще не будет проводиться.

– О да, конечно же. Ваш отец крепок телом и духом. А Савонарола удрал. Говорят, что во Францию. Рад, что ваша семья так скоро сдержала своё обещание.

– Доносились слухи.

– Сутану по дороге не потерял? – захохотал Мигель. – А может сразу голову?

– Мой друг, несмотря на некоторую грубоватость сказанного, прав, - вздохнул я. - И дело тут не в сдержанном мной обещании, я их всегда держу. Таков уж уродился. Проблема в оставшихся у Савонаролы сторонниках. Они же не только среди народа, но и среди аристократов и князей церкви порой встречаются. Странно, но так и есть. И сомневаюсь я, что будучи во Франции, он прекратит свои проповеди.

– Будет обличать Карла VIII? Тогда ему несдобровать.

Тут мне оставалось лишь вздохнуть, после чего внести ясность в ситуацию, которую Пьеро де Медичи не то не понимал, не то просто недооценивал.

– Карла ваш бесноватый монах трогать в своих речах не станет. В плохом смысле, само собой разумеется. А вот выставить его как богобоязненного христианина, которому сам Творец готов вручить в руки меч для сокрушения тиранов в итальянских землях… Не забывайте, что Савонарола утверждает, что бог говорит его устами. Он… удобный инструмент для того, кто понимает его ценность и рискнёт его использовать. Королю Франции, к огромному сожалению, в уме не откажешь.

– Бретань! Не забывай о ней, Чезаре.

– Благодарю, Мигель. Да, синьор Медичи, Бретань, точнее возня вокруг неё. Пока Франция не разберётся с этой проблемой, мы можем спать спокойно. Хотя… спать как раз надо бы поменьше.

– А причина тому…

– Неаполь, само собой разумеется. У короля Карла VIII хороший аппетит. Сейчас он переварит Бретань, после чего начнёт осматриваться вокруг, с целью найти очередное «блюдо». А как добраться из Франции до Неаполя? Только через Милан, Флоренцию и Рим.

– Вы мрачно смотрите на мир, Чезаре. Особенно в такой прекрасный день.

– Хорошо, сегодня действительно не стоит. Зато завтра… Вы ведь получили приглашение в замок Святого Ангела.

– От вас и получил. Второе празднование одного и того же события…

– Зато, предстоящее для более узкого круга лиц. Там точно не будет римской знати, которая улыбается в лицо, а на деле готова вонзить нож в спину или подлить яду в кубок. Да и эти лицемерные настоятели монастырей, часть из которых жаждет лишь золота и новых земель, а другая видит в моём отце кого угодно, но не властителя Рима и всей Папской области.

– Чезаре…

Ага, Мигель предупреждает об осторожности. Правильно делает, хотя я тоже ушами не хлопаю, отслеживаю, чтобы никто посторонний даже не думал к нам подобраться. Да и Бьяджио бдит, безмолвной тенью стоя в нескольких шагах от нас.

– Мигель прав,- вздыхаю я. – Здесь такие разговоры вести не стоит. В отличие от замка Святого Ангела, где лишних ушей по определению быть не может. А если они там и появятся, то быстро окажутся в подземельях. Ну, так что, синьор Медичи, вы окажете честь семье Борджиа своим присутствием?

– И снова скажу «да», - кивнул правитель Флоренции. – Умеете заинтересовать, Чезаре. А пока, - он перевернул кубок, показывая, что тот успел опустеть за время нашей беседы, - мне нужно вновь наполнить сосуд соком виноградной лозы. И поближе познакомиться с прекрасными римлянками.

– Они будут и завтра, можете не сомневаться.

– Даже не думаю, зная ваше трепетное отношение к женской красоте.

Пьеро де Медичи улыбнулся, затем почему-то подмигнул Моранце и удалился нетвёрдой походкой. За вином и девочками, тут и гадать нечего. Ничего, это нормально. Сегодняшнее действо лично для меня не более чем прелюдия к завтрашнему. Признаюсь честно, мало кто из присутствующих тут окажется там. Тут – официальная мишура и показуха. Там же будут собраны те, кто действительно важен для будущего семьи Борджиа. И даже сам её глава, Родриго, вынужден будет уделить часть своего драгоценного времени, появившись среди иных персон. Точно появится, на то уже есть договорённость. Пока же и мне стоит немного расслабиться. Но в меру, потому как завтра тоже многое предстоит.

Замок Святого Ангела. Главная, как по мне, твердыня Рима, последний рубеж обороны, должным образом защищённый и практически отрезанный от всего остального мира. С Ватиканом его соединял единственный укрепленный коридор длиной что-то около километра. Ну и имелись потайные ходы, куда ж без них то, способных вывести из собственно замка за пределы Рима. Впрочем, это уж совсем на крайний случай, потому как эту твердыню ещё никто никогда не смог взять штурмом.

Место, удобное во всех отношениях. Именно туда были приглашены кондотьеры с наиболее нужными и важными бойцами их кондотт, правитель Флоренции Пьеро де Медичи с несколькими спутниками и, само собой разумеется, представители семьи Борджиа. Как говорится, общество должно было собраться небольшое, но крайне… Нет, приличным это по нынешним меркам точно не назвать. Зато, такой состав приглашённых однозначно демонстрировал собравшимся, что понтификат Родриго Борджиа будет делать ставку не только не дипломатию, но и на силу клинков. Ту самую силу, о которой целый ряд понтификов то просто забывал, то недооценивал, то пытался использовать чужих воинов, при этом, не имея собственных. К слову сказать, Гонфалоньера Церкви тут не было, как раз по причине не слишком то наблюдаемого доверия.

Доверие… Скользкая тема. Приглашённые кондотьеры тоже были наёмниками, этого у них не отнять. Зато сам факт их тут присутствия служил чуток замаскированным приглашением перейти к Риму на постоянную службу. А это, как ни крути, могло дать им много преимуществ в будущем. Если, конечно, планы увенчаются успехом. Риск… тот самый, который дело благородное.

Меж тем перед собственно началом мероприятия – часа этак за три – Родриго Борджиа, уже окончательно решивший обустроиться именно в замке Святого Ангела, а не в Ватиканском дворце, попросил меня к нему зайти. Срочно, не откладывая.

В таких случаях ни отказываться, ни откладывать встречу без очень веских оснований не принято. Пришлось, топая сапогами по плитам пола, нестись на зов понтифика. Радовало одно – в коридорах замка были знакомые всё лица: каталонцы из личной охраны Родриго Борджиа, а также солдаты из кондотт Раталли и Эспинозы. С таким гарнизоном замка можно было чувствовать себя если и не в полной, то в относительной безопасности. И сразу мелькнула мысль о том, что гарнизон так и должен быть разделённым на части. Сейчас это итальянцы и каталонцы… вполне устраивающая лично меня комбинация. Каталонская часть верна уже сейчас, итальянскую ещё требуется как следует испытать. Но сама идея… однозначно хорошая, не раз уже опробованная как в нынешнем прошлом, так и в том, которое ещё только будет.

– Отец? – произнёс я, войдя в комнату, где он должен был меня ждать. Ага, точно вот и он. В нормальной одежде, а не в этом папском облачении, поневоле вызывающем улыбку. – Только не говори, что передумал появиться на пиршестве и сказать несколько слов доблестным кондотьерам и их лейтенантам. Моя чувствительная душа такого не перенесёт.

– Паяц ты иногда, Чезаре, - вздохнул понтифик, закрывая книгу, которую до этого перелистывал и откладывая её в сторону. – У меня важный разговор, касательно семейных дел.

– Со вчерашнего дня, с самого момента, когда тебя короновали той самой тройной тиарой, все дела Папской области так или иначе относятся к семье Борджиа.

Говоря, я исследовал пару кувшинов, в которых было… вино. И снова вино. Про бутылки вообще не говорю, проверять их содержимое точно не стоило. Оставалось лишь позвонить в колокольчик и когда появился слуга, приказать:

– Воды. Холодной, - как только дверь за халдеем закрылась, я обратился к «отцу». – Неужто и впрямь семейное дело. Опять Хуан устроил нам проблему?

– Нет. Не больше, чем обычно. Он, конечно, слишком много выпил и приставал не только к куртизанкам, но его остановили. Речь о Лукреции.

– Вот уж это прелестное создание никогда не доставляло проблем. Умная, понимающая… красивая даже сейчас, в свои двенадцать. Еще два-три года и она станет одной из самых красивых женщин Рима, а может и не только.

– О её красоте я и хочу поговорить, Чезаре, - вздохнул понтифик. – То, что было хорошо для дочери кардинала, недостаточно для дочери Папы.

Твою мать. Судя по всему, разговор будет о том, чего хотелось бы избежать до поры до времени. Дела, связанные с помолвками, обручениями, свадьбами будь они неладны. Для меня вполне приемлемы помолвки в юном возрасте. Договорённости на то и договорённости, чтобы их заключать, затем корректировать, в случае форс-мажорных случаев даже менять. Вот только «милые» обычаи здешней эпохи, касаемые заключения ранних, очень ранних браков… как же они меня бесят. Особенно то, что изменить систему я не в силах. Остаётся лишь оградить от подобного свой круг общения… Вот только удастся ли мне это сделать? Даже и не знаю, но пробовать по любому буду, иначе себя уважать перестану.

– Если ты говоришь про разрыв помолвки с графом д’Аверса, то я готов поддержать это. Он действительно не пара моей сестре.

– Рад, что ты это понимаешь, сынок, - расцвёл Родриго Борджиа. - Ей нужен совсем другой жених. Из могущественного итальянского рода, с которым нам следует заключить союз и скрепить его свадьбой.

– Постой, отец! – вскинулся я, услышав то самое проклятое слово. – О какой, чёрт побери, свадьбе ты говоришь? Лукреции всего двенадцать лет! Двенадцать! Она же ещё ребёнок.

– Не горячись, Чезаре. Я говорю лишь о помолвке, о самом браке до того, как ей пойдёт четырнадцатый год, и речи быть не может.

Проклятье. Моё представление и здешнее – две большие разницы.

– Это твоя дочь и моя сестра. Младшая сестра. И это не просто девица, а дочь самого Викария Христа. Сам подумай, зачем подвергать её такому испытанию, как ранний брак…

Не могу сказать, что началась внутрисемейная склока, но разговор был довольно серьёзным. Я упирал на то, что Родриго Борджиа не стоит раньше времени пихать собственную дочь во все аспекты взрослой жизни. К тому же столь ранние браки редко к чему хорошему приводят. Имелись и примеры из истории, та же Бельтранеха, претендентка на престол Кастилии, вышедшая замуж в тринадцать лет, что не слишком хорошо повлияло на её душевное здоровье.

Родриго Борджиа, которому приводили как теоретические, так и практические доводы не в пользу ранних браков, сопел, пыхтел, краснел и отбрёхивался. Только получалось у него… не слишком убедительно даже для него самого. Уже по той причине, что «политические выгоды» и «интересы Святого престола» были не шибко весомыми аргументами в сравнении с нормальной жизнью его любимой дочери. Понимая, что я не смогу выколотить всё желаемое, пришлось ограничиться своеобразной страховкой Лукреции от «прелестей» раннего брака. Спустя почти час изнуряющего для обеих сторон разговора я произнёс:

– Если тебе уж так хочется выдать Лукрецию замуж… Ладно, пусть будет так. Но ни о какой консуммации брака и речи быть не может до тех пор, пока ей пятнадцатый год не пойдёт.

– Допустим…

– И на протяжении этого самого года она сама будет решать, когда окажется, хм, готова. Если же её супруг попробует сунуть известно что туда, куда до оговоренного срока не положено… Я лично позабочусь о том, чтобы его жизнь была короткой и мучительно болезненной. А ты, отец, знаешь, что я способен это сделать самыми замысловатыми способами.

– Ты становишься опасным человеком, Чезаре. По Риму уже поползли первые слухи о тебе.

– Слухи всегда ползут, такова уж их природа. Но мы не договорили насчёт Лукреции.

– Согласен. Я тоже беспокоюсь о её жизни. Не тебе одному охранять её покой.

– Это значит ты…

– Признаю правоту твоих опасений. И готов поставить такие условия претендентам на её руку.

Ф-фух. Прямо от сердца отлегло. Разумеется, даже не получи я такого согласия от Родриго Борджиа, всё равно сделал бы по своему. К примеру, новоявленный супруг мог споткнуться, спускаясь с лестницы, подавиться рыбьей костью, внезапно скончаться от лихорадки или какой-то загадочной болезни. А так… может всё и обойдётся.

– Ты не стал бы заводить этот разговор просто так отец, - произнёс я уже тогда, когда основной спор подошёл к концу. – Должны быть варианты для замужества, причём очень для тебя важные. Странно только, что ты озаботился сперва Лукрецией, а не Хуаном.

– Хуан… Он скоро отправится в герцогство Гандийское, - усмехнулся понтифик. – Там должен будет найти себе супругу среди испанской знати, испросить моё разрешение на брак и позаботиться о наследниках. Он наша связь с родной землей и с супружеской четой Изабеллы и Фернандо.

– Значит Лукреция…

– Попробуй догадаться. Если ты сумеешь это сделать, Чезаре, я вдобавок к уже обещанному присутствию на пиру для твоих наёмников…

– Наших наёмников!

– Хорошо, наших, - отмахнулся Родриго Борджиа. – Так вот, я не просто буду там, но и найду для каждого из кондотьеров и для правителя Флоренции слова, которые придутся им по душе.

Даже малость неловко стало. Совсем малость, на какое-то мгновение. Я знал, куда метит Родриго Борджиа по умолчанию, поэтому не мог ошибиться. Зато стоило бросить единственный взгляд на его самодовольную физиономию, как неловкость бесследно исчезла.

– Тебя могут интересовать только родственники короля Ферранте или герцога Миланского. Со злобным старче Ферранте ты ещё не мог успеть о чём-то договориться, зато Сфорца – другое дело. Один из них твой давний приятель, а с недавних пор ещё и вице-канцлер. Что же насчёт конкретного Сфорца из их немалого числа… гадать я не собираюсь. Им может быть кто угодно, но непременно имеющий хотя бы одну, а лучше две крепости. Я прав?

– Мне придётся говорить с этими наёмниками, - опечалился Родриго Борджиа. – Да, это Сфорца. Мы нуждаемся в союзе с этим семейством, с Миланом и его герцогом.

– Герцог Милана Джан Галеаццо Мария Сфорца – типичное ничтожество, неспособное взять власть в свои руки, полностью подвластное своему дядюшке Лодовико. Пьяница, лентяй, интересующийся лишь вином и изредка соколиной и псовой охотой, - скривился я. – Зато Лодовико Сфорца, куда более известный по прозвищу Мавр, оправдывает его с давних пор. Он так же коварен и склонен к предательству, как это мерзкое племя.

– Он важен для Рима, Чезаре!

– А я и не отрицаю его важность. Лишь напоминаю, что верить нельзя ни Джан Галеаццо – из-за скудости ума и неприспособленности к управлению чем-либо – ни тем более его дяде Лодовико. Последнему как раз из-за ума и коварства. Жаль, что коварство у Мавра заметно преобладает над умом. Хотя посмотрим, как оно всё обернётся.

Судя по всему, Родриго Борджиа и сам не испытывал иллюзий. Просто делал то, что сделали бы на его месте многие политики итальянских земель. Он пытался укрепить положение браками детей с возможными союзниками. Ну да, не с ними самими, а с их родственниками, хотя суть от этого не шибко менялась.

– А Неаполь?

– Сфорца сами пришли. Асканио ходит вокруг меня и почти открыто говорит, чего хотят его миланские родственники. Король Ферранте ещё никого не прислал. Вот когда пришлёт…

– Именно «когда», а не «если»?

– Именно, Чезаре, - тут Родриго Борджиа ударил кулаком по столу, а в глазах промелькнуло нечто совсем уж яростное и тёмное. Даже для меня, отнюдь не белого и пушистого наёмного убийцы, пусть и со своими принципами. - Я хочу оградить нас с севера, сделать Милан союзным Святому Престолу на несколько лет. Ты решил подружиться с Медичи, несомненно, не просто так.

– Щит на пути к Риму, ты это знаешь.

Понтифик кивнул, уже будучи знаком с этой моей метафорой. И, малость успокоившись, продолжил:

Милан с Севера, Неаполь с юга. И Флоренция рядом, правитель которой из-за отсутствия собственных мыслей продолжает использовать мысли своих отца и прадеда.

– «Цепь»?

– Удачная для нас идея.

– Для нас – это для Борджиа.

Улыбка в ответ. Плевать хотел Родриго на интересы Святого Престола, Рима, итальянских земель… его интересовала исключительно семья Борджиа и её величие. То самое величие, которое могло принести его папство при правильном розыгрыше доставшихся карт. Такой подход к делу я не только понимал, но и всецело поддерживал. Хотя, не мог не обратить внимание на парочку слабых мест, которые требовалось в срочном порядке заново покрывать слоем брони.

– Два человека, отец. Один явный враг, а второй… пока просто возможное слабое место. Это я про тех, угрозу со стороны которых можно убрать в самом скором времени и без последствий. Твоей власти более чем достаточно.

– Угроза?

– Она, противная. Первый – префект Рима, Джованни Делла Ровере. Родной брат Джулиано делла Ровере, твоего недавнего соперника, постоянного недоброжелателя и… с момента избрания тебя Папой лютого врага.

– Я знаю это. Кто второй?

– Гонфалоньер Церкви Никколо Орсини ди Питильяно. Не враг, не недоброжелатель… просто слишком часто менявший хозяев наёмник. Впрочем, командующий армией в отсутствие самой армии не слишком опасен. Если ты не начнёшь ему доверять.

– Мне свойственно доверие чужим, сын?

– Нет, отец, - поневоле улыбнулся я. – В таком грехе тебя точно не заподозрить.

– То-то и оно. А префект Рима… Тронь я его сейчас, сразу начнутся крики аж четырёх кардиналов, а может и большего их числа. Он устраивает Орсини, Колонна, Чибо, иные семьи Романии. Необходима осторожность.

– То есть укрепление связей с соседями и армия. Понятно, - вздохнул я. – На мне Флоренция и помощь в создании армии. Ты же будешь склонять на нашу сторону Милан, Неаполь и… находить деньги.

– Ты упрощаешь сложные вещи, Чезаре. Но… посмотрим. Господь нам поможет.

Лично я на высшие силы надеяться точно не собираюсь. Да, один раз они мне помогли, избавив от смерти, но перенеся душу сюда, во вполне пригодное для жизни и очень перспективное тело. Только я сильно сомневаюсь, что это именно то божество, к которому сейчас взывал Родриго Борджиа, он же Папа Римский Александр VI.

Ладно, пока забью на это дело. Сейчас важное событие, по сути, первый сбор тех, на кого я хоть как-то могу рассчитывать тут. И привязка их не столько даже к моей персоне, столько к тому, кто стоит за Чезаре Борджиа. Ага, та самая демонстрация поддержки отца начинаний сына. В духе времени и с должной степенью внушительности. Замок Святого Ангела, присутствие на пирушке кондотьеров самого Папы и его родственников, да и правитель Флоренции явно знаковая фигура. Расклад хорош, осталось лишь верно его разыграть.

Папская область, Рим, август 1492 года

Вчерашнее торжество по случаю коронации нового понтифика и сегодняшняя пирушка – две большие разницы. Для меня так точно. Там были все, кто обязан был присутствовать. Тут – те, кто уже являлся или мог стать в потенциале важными, ключевыми персонами в планах на будущее. И минимум пафосности… за исключением собственно Папы Римского Александра VI, который, как и обещал, сначала обратился ко всем приглашённым, а затем и каждого из значимых для меня персон отдельно упомянул. Пьеро де Медичи то это воспринял как само собой разумеющееся, правитель Флоренции как-никак, зато кондотьеры были впечатлены по полной программе. Приглашение на отдельное торжество, проводимое на следующий день после официального… Это многое значило и мало-мальски умные люди легко могли понять довольно прозрачный намёк.

Они были нужны и важны. А после такого вот подтверждения собственной значимости они… вряд ли будут особо упираться, когда каждому из приглашённых кондотьеров поступят предложения перейти на, скажем так, постоянный найм. Да и будущие услуги не только в чисто военных, но и наставнических делах тоже не должны вызвать отторжения.

К слову сказать, семейство Борджиа присутствовало в полном составе. Даже не столь часто появляющаяся на публике в силу определённых причин Ваноцца и младшие дети, то есть Лукреция и Джоффре. Сейчас же смысл в этом имелся, что признавал и сам Родриго Борджиа.

Смысл был в появлении, но не в пребывании долгое время. Именно поэтому Ваноцца ди Катанеи очень быстро удалилась, прихватив с собой Джоффре и попытавшись проделать то же самое с Лукрецией. Однако… сестрёнка проявила характер. Не закапризничала, а именно проявила характер, тихо, но уверенно заявив матери:

– Я хочу остаться. Это полезно.

– Чем для тебя полезно вот это? – махнула рукой Ваноцца, явно не ожидая внятного ответа и ожидая услышать что-то вроде «Я просто хочу посмотреть» или «Мне тут интересно». Только это было бы в духе Хуана, а не юного, но уже успевшего усвоить кое-какие уроки подростка, которым являлась Лукреция.

– Они это будущая сила, мама. Чезаре же их для этого и привёл. Показать нас. Не себя, а всех нас. Чтобы они служили верно, знали, что и мы будем к ним благоволить. Пусть запомнят не только его и отца, но и меня!

Туше! Я радостно и от души улыбался, слушая слова юного создания. Суметь в таком возрасте понять, очевидное для взрослых, но сложное для восприятия подростка… заслуживает уважения. Видя же, что Ваноцца колеблется, я вынужден был вмешаться.

– Как только тут начнётся то, что не подобает видеть Лукреции, я отправлю её к тебе, мама. Но сейчас… Это полезно и ей. Пусть посмотрит на них, а я подскажу своей сестре, как лучше всего общаться с подобными людьми, что делать для того, чтобы они были верны и не попытались предать. Предостерегу от самых распространенных ошибок, опять же. Ты ведь мне веришь?

– А кому, если не тебе? – немного печально вздохнула Ваноцца ди Катанеи. – Мне ли не знать, что ты никогда не сделаешь ничего опасного, для Лукреции. Только… не спеши так сильно. Оба вы спешите.

– Спешит лишь отец, а я пытаюсь его сдерживать, - понизив голос совсем уж до шёпота, ответил я. – Более того, я не ставлю сестру перед проблемами взрослой жизни, а всего лишь показываю ей жизнь и учу, как с ней обращаться к своей пользе. Красота у неё от природы, от матери… Пользоваться ей не столь сложно, да и ты, если что, сможешь обучить. А вот ум нужно упражнять постоянно. Не отвлечённый от мира, а с конкретными примерами. Вот как здесь.

Ваноцце оставалось лишь оставить Лукрецию на моё попечение, после чего, прихватив Джоффре, удалиться. И неугомонное создание сразу же принялось доставать меня различными вопросами. Очень различными. Мы не сидели на месте, а медленно перемещались среди гостей, которые были куда больше заинтересованы не сидением за столом, а танцующими и поющими под живую музыку – а иной тут и не водилось – прекрасными девушками. Пока только смотрели, но потом… Хотя при наступлении этого самого «потом» сестры тут точно не окажется, не для её возраста вид.

– А почему тут из тех, кто был вчера, только Медичи? Ну и Мигель с Бьяджио, но они всегда рядом с тобой.

– Правильные вопросы задаёшь, Лукреция, - улыбнулся я, кивая раскланивающемуся перед юной Борджиа, лейтенанту одной из кондотт. – Потому что остальные либо лживы до глубин своих сгнивших изнутри душ, либо изначально враждебны нашей семье, либо… с ними не стоит связываться.

– Но как ты определишь это, Чезаре?

– Легко. С Пьеро де Медичи у нас была договоренность. Мы помогаем ему изгнать из Флоренции опасного врага его власти, а он для осуществления этого поддержал выдвижение нашего отца на Святой Престол. К тому же, его видение желаемого будущего в какой-то мере похоже на желаемое мной. В ближайшее время точно. А вот посланник Кастилии и Арагона Карвахал сейчас источает благожелательность, но…

– Потом может стать врагом. Да?

– Не совсем. Потом желания его короля и королевы могут стать иными, идущими вразрез с желаниями нашей семьи. Это называется политика и тебе придётся в ней разбираться. Пора.

– Меня учат.

– Да, сестрёнка, учат, рассказывая о государствах на итальянских землях, о их правителях, спорных землях. Но вот о том, на что люди готовы, чтобы получить их - это тебе ещё не поведали. Взять, например…

Благословенна будь моя привычка краем уха отслеживать звуки со стороны! И тем более звуки знакомого и очень раздражающего меня голоса Хуана Борджия. Этот инфант террибль снова принялся за своё любимое занятие – пытаться надуваться спесью и обливать окружающих людей помоями. Не всех, конечно. Пыжиться перед тем же Пьеро де Медичи он не осмеливался… пока что. Зато заметив, что Винченцо Раталли и Мигель беседуют с тем самым правителем Флоренции, он явно пришёл в негодование. Причина? Святая уверенность, что какой-то там кондотьер без череды знатных предков и рта не смеет раскрыть перед представителем дома Медичи. Поскольку разговор шёл между этими тремя и касался важности подготовки солдат не по одной, а по нескольким специальностям – тему, откровенно говоря, поднял Раталли в разговоре с Мигелем, а Пьеро де Медичи присоединился потом, из чистого любопытства – Хуану встревать туда было… сложновато. Во-первых, непонимание темы разговора. Во-вторых, его присоединиться не приглашали, а спесь мешала вежливо вступить в беседу. Результат… печальный. Он решил «беседовать с пустотой», делясь с ней своими мыслями. Ну, то есть тем, что могло сойти за оные при некоторой снисходительности.

– До чего разительная перемена между днём вчерашним и сегодняшним. Вчера я находился среди кардиналов и посланников королей, рядом с владетельными синьорами Романии, Милана и Неаполя. А что теперь? Теперь я должен смотреть, как веселятся какие-то наёмники. Те, которым так благоволит мой братец, не желающий носить сутану и играющийся в игрушки с армией, которую ему никогда не дадут.

Громко разглагольствовало это чудовище в дорогих одеждах и с пустой головой, обращаясь как бы к выловленной им танцовщице, а на деле стремясь поделиться пакостями с другим людьми, которые его слышали. Вот что тут поделать? Извинившись перед Лукрецией, я целенаправленно двинулся в сторону этого создания, спеша пригасить неприятную ситуацию ещё до того, как она станет заметна приглашённым. Однако, слишком громко Хуан «делился» своим пакостным мнением, потому и привлёк внимание Мигеля де Корельи, который за словом в карман не лез, а моего братца сильно недолюбливал. И церемониться с ним явно не собирался, стремясь высказать пусть и в приличной форме, но крайне негативное отношение.

– Слова не всегда только слова, герцог Гандийский, - процедил Мигель, приблизившись к Хуану гораздо быстрее, чем это успел сделать я. - И неуместно для одного из хозяев оскорбительно отзываться о гостях, которых пригласили и рады видеть ваш отец, Папа Александр VI, а также ваш брат, епископ Памплоны Чезаре Борджиа. Не порочьте… самого себя. Их вы всё равно этим не принизите, только лишь себя. Тут, - широкий взмах рукой, - собрались люди, понимающие жизнь и различающие слова и дела. Вам есть чему поучиться у опытных кондотьеров, если хотите когда-нибудь водить войска в бой, а не ограничиваться словами… пустыми словами.

– Учитесь у своего старшего брата, синьор Борджиа, - усмехнулся Пьеро де Медичи, заметно подвыпивший и чувствующий возможность говорить. Не скрывая истинного отношения со своей высоты правителя не самого слабого государства. - Он умеет превращать слово в оружие, что и доказал, будучи в моих владениях. И к голосам его друзей, пусть они могут показаться излишне строгими, вам стоит прислушаться. Это слова людей, видевших кровь и смерть.

Умные слова, сказанные избалованному мажорчику, почти всегда приводят к абсолютно противоположному результату, нежели тот, на который мог рассчитывать произнесший их. Накинуться на Медичи с колкими словами? О нет, Хуан был скотиной, но не полным кретином. Мигель? Этот мог смешать его с навозом на виду у всех, при этом, не сказав ни единого плохого слова, используя лишь интонации жалости и сочувствия. Зато был тот, кого он уже не раз пытался доставать и кто в силу своеобразного склада характера куда лучше чувствовал себя в споре с оружием в руках, а не в словесных дуэлях с людьми с высоким положением. Это я про Бьяджио Моранцу. Ведь именно мой телохранитель подвернулся под уязвлённое самолюбие Хуана.

– Учиться надо у достойных. Только не все гости достойны даже находиться здесь. Мой брат из жалости и стремления собирать всяких бродяг притаскивает в дом вот таких вот… головорезов, назначая их собственными телохранителями. И ещё пытается выдавать их за непризнанных отпрысков знатного рода. А какого, так и не говорит.

– Хуан, - процедил я, добравшись наконец до этого стихийного бедствия. – Ты слишком много выпил. Ты же знаешь, что некоторые сорта вина чрезмерны для нашего возраста. Поэтому…

– Сам разбавляй вино водой, Чезаре! – повысил голос тот, явно настроившись на полную конфронтацию. – И я не о вине, а о твоём круге общения, странном для сына рода Борджиа. Твои знакомцы…

Я видел, как скривился Мигель, готовый начать смешивать Хуана с отбросами, но ждущий от меня отмашки. Его взгляд говорил именно об этом. Изумлённые глаза Лукреции, которая хорошо знала своего нелюбимого братца, но такого всё ж не могла ожидать. Недовольное ворчание оказавшихся в зоне слышимости кондотьеров. Кажется, в этот момент они провели черту, отделяющую Хуана Борджиа от остальных членов семейства.

– Глупо, - поморщился Медичи. – И попытка оскорбить семью, и этого достойного… молодого человека. Может вы и впрямь чересчур много выпили?

– Хуан! – прогремел голос уже самого понтифика, смотревшего на неразумного отпрыска так, как будто более всего он хотел его высечь, можно даже прилюдно. – Ты устал, тебе нужно восстановить силы.

– Но отец…

– А завтра мы с тобой поговорим. Иди!

По сути, Родриго Борджиа выставил своего проблемного сына с устроенного для специально приглашённых гостей пира как щенка, напрудившего лужу прямо на дорогой ковёр. Унизительно? Бесспорно. Но это было единственно возможной реакцией на прозвучавшие публично нелестные для его же собственной семьи слова, вылетевшие из уст неразумного сына.

Оправдываться за что-либо Александр VI даже не думал. Не по положению было бы. Пьеро де Медичи это хорошо понимал, потому как вырос в семье правителя, я тоже, но по несколько иной причине. Ну а кондотьеры и их приближённые бойцы, те просто были довольны, что возмутитель спокойствия и источник нелестных о них слов был быстро и сурово изгнан из помещения. И им это весьма понравилось! Ведь это действие ещё нагляднее показало, что их тут готовы ценить и уважать, если они будут верно служить… семейству Борджиа. Не Святому Престолу, не Риму, а именно Борджиа, тут наёмники со стажем хорошо чувствовали разницу.

Я думал, что на сём этот печальный эпизод кончился, но оказалось по иному. Точнее сказать, печали и впрямь больше не было. Просто Пьеро де Медичи попросил понтифика и мою не шибко скромную персону отойти в сторону от местами довольно шумных гостей. Лишь тогда, когда мы переместились в одну из многочисленных ниш в стенах зала, он произнёс, улыбнувшись:

– Вам повезло с сыном, Ваше Святейшество

– Я знаю. Но ваши слова радуют.

– К сожалению, порадуют только эти слова, - с извиняющимся выражением лица развёл руками Медичи. - Сегодня примчался гонец из Флоренции. Сторонники изгнанного Савонаролы пытаются продолжать его проповеди. И ждут, что их духовный наставник вновь будет призван. Не мной, так кем-то ещё.

– Изгнание Савонаролы в силе, - рыкнул Родриго Борджиа. – Если он осмелится вернуться в вашу республику, можете схватить его, заковать в цепи и привести в Рим.

– Или по тихому удавить в заточении, - усмехнулся я. - Никто тут и слезинки не проронит по бесноватому монаху, желающему ввергнуть все итальянские земли в посты, аскезу и прочие «святые инквизиции».

– Чезаре…

– Что такое, отец? Здесь нет тех, кто мог бы быть возмущён чем-то подобным, разве что слуги, да и те будут молчать. Тут молчать. А улицы Рима… Плебс всегда готов плюнуть в сторону дворца или бросить туда камень. Но стоит дать им хлеба и зрелищ, как говорил великий Цезарь, как они начинают любить правителя. Таков уж наш Рим. К тому же у меня есть те, кто рассказывает о творящемся на улицах. Они не осмелятся обмануть.

Точно не осмелятся! Тот самый Альберто, дружков-грабителей которого наёмники перестреляли из арбалетов, а его самого прихватили в качестве трофея, после вдумчивой беседы согласился на любое сотрудничество. Потом ещё нескольких себе подобных к нам притащил. Страх и золото… эти две опоры начали работать на полных оборотах, а я получил неплохие источники информации.

Меж тем Родриго Борджиа кивнул, соглашаясь с моими словами, а вот Медичи явно о чём-то задумался. Ненадолго, потому как уже через несколько мгновений произнёс:

– Цезарь… Чезаре. Разные люди, но одно имя. Мне будет интересно смотреть за тем, как человек с таким же именем и схожими амбициями будет прокладывать дальнейшую дорогу. Только не говорите мне, Чезаре, что положение простого епископа вас устраивает.

– Я… промолчу. А может, что то скажу. Ведь язык дан человеку для того, чтобы скрывать свои мысли.

Неизвестная здесь фраза авторства великого дипломата по имени Талейран пришлась по душе обоим собеседникам. Но Медичи, одобрительно улыбнувшись, заговорил опять о любимой больной мозоли.

– Флорентийцы отличаются от римлян. К сожалению или к счастью – одному богу ведомо. А ещё они полюбили сравнивать меня с моими отцом и прадедом, не понимая, что мы живём в разные времена. Иногда удерживать завоёванное не менее сложно, чем завоёвывать.

– Вы так обеспокоены этими последователями Савонаролы? Разгоните их силой, это же скажет и мой сын.

– Их уже разогнали, Ваше Святейшество. И разгонят ещё столько раз, сколько потребуется. Только зерно уже брошено в землю, а я буду обрывать ростки, но оставлять корень всех бед. И при любой угрозе он станет особо опасным, пустив вверх не жалкий росток, а мощное дерево со стволом и ветвями.

Иносказательно выражается Пьеро де Медичи, а суть один бес понятна. Изгнания Савонаролы ему мало, он хочет большего. Союза между Римом и Флоренцией. Понимает ли это «отец»? Судя по лицу – да. И не собирается с ходу отвергать поступившее от дома Медичи предложение, хотя и соглашаться моментально тоже не в его правилах. Сначала станет оценивать, тут к гадалке не ходи. Но что ответит здесь и сейчас?

– Я, как Викарий Христа, никогда не оттолкну верного сына церкви, пришедшего искать помощи.

– А как Борджиа?

– Понтифик даёт вам, Пьеро де Медичи, отпущение грехов, благословение и обещание помолиться за вас, - возвёл глаза к потолку Родриго Борджиа, чем меня точно не обманул. Голос у него был… специфический. - Чезаре, верный сын… Господа нашего поможет вам, поддержав дополнительным словом и молитвой на трудном и тернистом пути.

Сказав это, Александр VI перекрестил правителя Флоренции, пробормотав краткую молитву, после чего и был таков. Вот ведь зараза, многохитрая! Сам улизнул, но оставил меня, довольно толсто намекнув Медичи, что если хочешь помощи Борджиа, то вот он, явный представитель семейства, с которым ты уже имел дело. Ясно, чётко… элегантно.

– Понтифик… умеет завершить разговор, - покачал головой Пьеро де Медичи. – Надеюсь, мы сможем его продолжить.

Не вопрос, тут скорее утверждение и продавливание желаемого. Хорошо, что в данном случае желания Медичи полностью совпадают с моими. Иначе не было бы его на этом званом вечере.

– Обязательно продолжим, - подтверждаю я. - Медичи и Борджиа есть о чём поговорить и о чём договориться. У нас ведь довольно схожее положение в нынешнее время.

– Прозвучало таинственно.

– Вовсе нет. Вы правитель Флоренции, который по сути унаследовал власть над республикой от отца, но де-факто вас могут сместить как знать, так и взбунтовавшийся плебс. И вы это хорошо понимаете, оттуда и вполне разумное беспокойство, - видя отсвет гнева на лице Медичи, вскидываю руку в успокаивающем жесте, говоря. – Ни в коем случае не сочтите это за неуважение и тем более оскорбление. Скорее уж это признание заслуг вашей семьи, которая уже не первое поколение держит власть над влиятельным государством в своих руках, не имея прочной основы как у Сфорца в Милане или Трастамара в Неаполе.

– Основы? Ах да, трон!

– Так и есть. Вы ведь даже без выборов обошлись, какие в той же Венеции постоянно проводятся, меняя одного дожа на другого, порой словно перчатки, с такой же частотой.

Гнева уже нет, есть лишь насмешливо-пренебрежительная гримаса, явно адресованная в адрес венецианцев. Понимаю, но… этот конкретный Медичи всё же слишком высокого мнения о себе. Он хоть и неглуп, но не ровня своему прадеду Козимо и тем паче отцу, Лоренцо Великолепному. Как монарх, он был бы на своём месте и мог быть более чем успешен. Но вот чтобы крепко восседать на месте правителя, взявшего власть как бы по наследству, и вместе с тем, не имея формальных прав на неё… тут надо быть помесью льва и змеи, обладая силой и ядом, умом и коварством. До такого уровня Пьеро заметно не дотягивал.

– Вы говорили о сходстве, Чезаре.

– Оно явное. Мы, Борджиа, тоже имели власть тут, в Риме. Но Папа Каликст III, он же Альфонсо Борджиа, сделав моего отца кардиналом, а его брата, Педро Луиса, гонфалоньером Церкви, чем получил власть и над собираемыми войсками… не мог удержать эту самую власть для семьи после своей смерти. И вот теперь мы снова получили эту власть. Заодно сохранили память о том, как она была потеряна.

Я сказал даже больше, чем хотел, когда начинал эту речь. Почему? Реакция собеседника. Если бы я почувствовал отблеск подозрительности или же затухающий интерес – сразу бы свернул тему, ограничившись необходимым минимумом. Но нет! Слова задели чувствительные струны в душе Пьеро де Медичи. Не в первый раз, к слову сказать. Этим человеком можно было… не манипулировать, скорее, играть на тех самых струнах, заставляя его чувствовать определённые эмоции и тем самым повышать вероятность принятия соответствующих решений. Особенно тех, которые, по его мнению, могли поставить его в ряд со славными предками.

– Действительно… общего много, - медленно произнёс глава семьи Медичи, словно пробуя каждое слово на вкус. - Нашим родам стоит… Дружить? Нет, тут иное, более сложное. Союзничать?

– Совпали дороги, по которым Борджиа и Медичи выгоднее всего идти, - подсказал я запутавшемуся в словах Пьеро.

– Сильная Флоренция полезна Риму и наоборот?

– Не-ет, - покачал я головой. – Процветание дома Медичи выгодно роду Борджиа. И наоборот. Мы уже использовали в своих целях вашу силу, отплатив собственной. Борджиа не банкиры, мы не очень хорошо разбираемся в деньгах. То есть разбираемся, конечно, но это не основной наш талант. Да и управлять всеми этими денежными реками… я не слишком хорошо это себе представляю, как и мой отец. Зато паутина политики и клубки интриг, которые приходится то запутывать, то распутывать… И ещё армия, которая должна придать крепость строящемуся зданию власти. Теперь я более понятно говорю?

– Понятнее, Чезаре. И для первого разговора мы сказали уже много. Хороших, полезных слов. Общий путь, который я всё же назову более привычным словом, союз… пойдёт на пользу. Приезжайте во Флоренцию снова. Скоро. Может быть уже в новой одежде.

– Красного цвета?

– Она будет вам к лицу. Пока же поднимем кубки за наш сегодняшний разговор. И за другие, которые последуют.

Возражений не было да и быть не могло. Эта беседа, если не случится чего-то совсем из ряда вон выходящего, могла многое изменить. К лучшему для меня и всех Борджиа, само собой разумеется. Медичи и впрямь были очень важны и полезны. Странно, что Родриго Борджиа в привычной, мне истории так и не взялся разыгрывать именно эту партию, предпочтя сделать ошибочную ставку… ставки на иных персон. А может и пытался, просто не сложилось. История, она испещрена как белыми пятнами неизвестности, так и чернильными помарками, которыми одни и те же события по-разному объясняют, а то и вовсе искажают согласно веяниям текущего момента. Ну да ладно, сейчас меня одолевали совсем другие проблемы.

К тому времени, как я вернулся в общий зал, веселье только усилилось. Хорошо ещё, что за Лукрецией в моё отсутствие присматривали Мигель и Бьяджио. Хотя первый уже изнывал без тесного знакомства с прекрасными певичками и танцовщицами, а второй… Бьяджио был не то что навеселе, а откровенно пьян, поскольку проглатывал один кубок вина за другим. Похоже, хамское выступление Хуана не только напрочь испортило ему настроение, но и заставило заливать расстройство вином.

– Ну что, сестрёнка, не сильно тебя огорчил этот дурень, по недоразумению оказавшийся нашим родственником?

– Не сильно. Я привыкла, - вздохнула Лукреция. И тут же, не желая продолжать эту тему, перескочила на другую. – А о чём ты говорил с отцом и Медичи?

– О делах важных и государственных, - слегка щелкнув по носу любопытное создание, ответил я. – Вот немного подрастёшь, я тебя буду в них посвящать. Хочешь?

– Да!

– Тогда с завтрашнего дня продолжим наши с тобой уроки по самым разным «предметам». И вовсе не тем, которыми тебя пичкают обычные наставники. А сейчас… Как тебе это общество в сравнении со вчерашним?

– Нравятся больше. Они… честнее. Грубые, но мало что скрывают. Хотя, со мной вежливы и очень. Это забавно.

– Ты им понравилась, юная красавица. И это хорошо. Пусть привыкают видеть тебя почаще. Про себя и отца я даже не говорю. А вот ты – тут другое дело.

– Какое?

– Вот как начнёшь понимать, тогда и поговорим. Не стоит делать второй шаг раньше первого, а то ноги заплетаться станут.

– Я буду стараться идти ровно. Во взрослой жизни, о которой ты мне так часто говоришь.

– Верные слова. Пока же ещё раз обойди зал, но не со мной, а… Раталли, подойди!

Кондотьер, оказавшийся не так и далеко, уже довольно скоро был рядом и слушал мою небольшую просьбу.

– Винченцо, моя сестра нас скоро покидает. Будь любезен, сопроводи синьорину Лукрецию, когда она будет прощаться с гостями.

– Конечно, синьор Чезаре, это честь для меня.

Именно честь, он не шутил. Явный знак доверия, причём сделанный на публику, при всей честной компании кондотьеров, этих псов войны. Сначала само приглашение, затем осаживание хамского выпада Хуана Борджиа, а теперь ещё и это. Благоволение нового понтифика и вообще всего рода Борджиа к этим псам войны было высказано явно и открыто. Теперь им оставалось лишь принять решение, готовы ли они связать путь своих кондотт не со Святым Престолом – в этом случае не присутствовала бы вся семья – а именно с родом, главой которого был Папа Александр VI. И что-то мне подсказывало, что большинство из них примут положительное для нас решение.

Про Раталли уже и говорить не стоило – он был наш со всей своей кондоттой и даже собственными потрохами. Достаточно было посмотреть на то, как он вёл под руку юную представительницу рода Борджиа, чтобы понять – этот решение уже принял и менять без веских причин точно не станет. А за ним и остальные охотно последуют, ведь кондотта Раталли далеко не самая худшая, скорее наоборот. Невелика числом, в сравнении с отрядами Орсини и Колонна, но умениями солдаты точно не уступают.

– Они уже у тебя в руках, Чезаре, - прошептал на ухо Мигель, обдавая запахом вина, которого он тоже выпил немало, пусть и держал себя под контролем. – Затея действительно удалась, хотя я не до конца верил.

– Зато теперь убедился.

– Ещё как! Жаль, что ты не можешь возглавить… Прости.

– Пустое. Возглавить можешь и ты.

– Какой из меня военачальник…

– Зато ты умеешь слушать дельные советы. От меня, хотя бы.

Корелья закивал, соглашаясь с тем, что в этом случае готов. Затем решил выпить за это дело, да так увлёкся выбором сорта вина, что едва не пропустил мимо ушей мой следующий вопрос.

– А? Что ты сказал, Чезаре?

– Бьяджио совсем никакой, вот-вот вместо нашего приятеля будет недвижное тело. Неужто так сильно задели слова этого существа, лишь по ошибке зовущегося Борджиа?

– Вот такой он чувствительный, - только и мог сказать Мигель, разводя руками, а заодно расплескивая вино из кубка. – Он с клинком в руке и без… разные люди. Бывает же такое! Ты вот что, Чезаре, сделай. Бьяджио уже пьян, давай его оттащим в одну из комнат, туда же приведём пару куртизанок из тех, которые особо искусные в исцелении душ, да и пусть устроят ему отдых.

– В таком то состоянии? – невольно усмехнулся я. – Не уверен, что всё как надо работать будет.

– Неважно! Главное, хорошие девушки под боком. С ними даже спать куда приятнее. Они и не к таким привыкли, не то ещё повидали! Заодно утром помогут в себя прийти.

– А ведь ты прав, друг мой. Уговорил! Сейчас попрощаюсь с Лукрецией, пожелаю ей приятных снов, а потом уже и это напившееся чудо отволоку в одну из комнат. Ты же девочек приведи, двух, как и говорил. Выбор тебе доверяю, ты в этом богоугодном деле куда лучше меня разбираешься.

Так и сделали. Попрощавшись с Лукрецией, которая аж светилась от избытка впечатлений и отношения к ней со стороны гостей, я ещё немного подождал, убедившись, что почти все гости более чем довольны своим нынешним состоянием. Ну а как иначе то, положение хозяина пирушки обязывало. Уже началось откровенное лапанье девушек, которые были ничуть не против. Довольные возгласы полуобнажённых красоток, грубоватые местами комментарии псов войны… Пускай развлекаются. Любителей буянить тут вроде не водилось, да и предупреждали приглашённых о необходимости держать себя в рамках приличия. Относительных, но всё же, рамках.

Мне же пора было утаскивать Бьяджио. Моранца, несмотря на то, что я уже убирал от него кубки с вином и бутылки, упорно накачивался, точнее, продолжал это делать. Похоже, поставил себе цель нализаться, до состояния нестояния. Хотя и уверял, что: «Плевать мне на этого Х-хуана, который только говорить и может, а на деле его любой может на мясо разделать и в Тибр спустить». Может оно и так, спорить не буду. Только я успел узнать, что он плохо реагирует, на те ситуации, когда его положение не даёт поставить на место того, что на невидимой иерархической лестнице находится сразу на несколько ступеней выше. И заступничество других не сильно помогает, потому как самостоятельность у Моранцы также была довольно сильно развита.

– Ну всё, герой. Хватит с вином воевать, - усмехнулся я, отодвигая от Бьяджио и кубок, и две стоящие рядом бутылки. О, обе уже пустые. – Пить хватит, пора в кроватку отдыхать.

– Я ещё…

– Ты не «ещё», а уже. Уже пьян до изумления, я такое не так часто видел. Так что не брыкайся, тогда дотащу тебя без проблем. Иначе тут спать будешь… после удара бутылкой по голове. Ты меня знаешь, я могу.

Несколько наёмников, которые услышали моё воззвание к остаткам здравого смысла, одобрительно закивали, парочка даже высказалась на предмет того, что хоть так, хоть этак, а отдыха Бьяджио не миновать. И лучше уж по хорошему, а не от соприкосновения бутылки и головы. Голова на утро болеть куда меньше станет.

Ага, послушался, цепляться за стул перестал, позволив себя тащить и даже в меру оставшихся сил передвигая ноги. Вот ведь чудо в перьях! И вообще, где это видано, чтобы человек тащил собственного пьяного телохранителя на предмет проспаться? Впрочем, учитывая наши более чем приятельские отношения… нормально. Охраны вокруг и так более чем достаточно. И из числа солдат Раталли с Эспинозой, и других, давно уже прибывших в Рим из Каталонии. Да, замок Святого Ангела становился местом, в котором представителям семейства Борджиа и их званым гостям можно было чувствовать себя почти в полной безопасности. Почему именно почти? Форс-мажорные обстоятельства никто не отменял. Опасность, она могла подкрасться с любой стороны и забывать об этом не следовало. История готова привести не то что десятки, сотни примеров, когда видных персон убивали в казалось бы, полностью безопасных местах. Я этого забывать не собирался.

Дотащив Бьяджио до одной из гостевых комнат, я сгрузил подающее слабые признаки жизни тело на кровать и облегчённо выдохнул. Заодно поблагодарил судьбу за то, что Моранца был весьма хрупкого телосложения, а следовательно и весил немного.

Можно было спокойно выдохнуть и отправиться обратно к гостям. Мигель знает, куда я это пьяное чудо потащил, так что не заблудится, когда куртизанок доставлять будет. А если и заблудится… Как по мне, этому вот телу гораздо полезнее сон, чем попытки растормошить со стороны девочек, пусть даже и профессионалок. Прикинув все эти доводы, я уже совсем собрался было выходить, как изменившееся дыхание Моранцы заставило обернуться. Да твою же так и ещё раз этак с особо хитрым проворотом! Пребывая в пьяном состоянии, Бьяджио ухитрился расположиться так, что его неизменное «шейное украшение» из стальных пластин очень уж неудобно повернулось, мешая дышать. Сам же он, пребывая в нездоровом алкогольном сне, поправить его не мог. Оставлять это было нельзя, вдруг, чего доброго, ещё задохнётся! Мне такое нафиг не требуется!

Разбираться, как там удобнее и лучше расположить «ошейник» я даже не собирался, куда надёжнее было просто снять его к ангельской бабушке и всё тут. Здесь Моранце всё равно ничего не угрожает… помимо неслабого похмелья поутру. Найдя место, где располагалась довольно простенькая защёлка, я снял мешающий нормальному сну аксессуар и… И эпически охренел, по-иному и не выразиться. О нет, никаких уродливых шрамов на шее не было, равно как и родимых пятен, которых многие и впрямь обоснованно стесняются и прячут от постороннего взгляда. Тем паче тут, в Европе конца XV века, где родимые пятна порой могли принять за «дьявольскую метку». Ничего этого не было, под «ошейником» находилась обычная кожа. Только вот не было и ещё кое-чего. Адамова яблока.

Может у меня глюки? На птичку перепила точно не свалить, вина я практически не употреблял, а употреблённое было до такой степени разбавлено водой, что о действии алкоголя и говорить не следовало. Придётся проверить. В штаны я, понятное дело, не полезу, а вот другой явный признак, с ним гораздо проще.

Расстегнуть лёгкую куртку, называемую тут соттовесте, затем рубашку… Нет, я не ошибся, будь оно всё проклято. Под рубашкой были типичные такие обмотки, оттянув которые можно было увидеть часть небольшой, размера явно не дотягивающего до второго, но превосходящей первый женской груди. Так вот ты какой, северный олень! Может ты и Моранца, но ни разу не Бьяджио. Теперь понятен и этот экзотический аксессуар, закрывающий шею, и байка, выдуманная для оправдания присутствия оного. В другом месте не прокатило бы, но среди наёмников и не такие странности встречаются. А эта была вполне себе неплохо замотивирована. Хм, более чем неплохо!

Присмотревшись, я и впрямь увидел шрам на шее. Тонкий, от не шибко опасного пореза, но он был. И явно, нанесённый не просто так, не по случайности. Загадка на загадке.

Становились понятны и странноватые комментарии от Пьеро де Медичи насчёт того, что мой, хм, телохранитель сильно запомнился девочкам. Ещё бы они его не запомнили! Странно другое – что его инкогнито не развалилось в клочья тогда, в Пизе или ещё раньше. Ведь три с лишним года в кондоттах, среди всё повидавшего контингента псов войны… Чудеса, да и только. Или просто жизнь, которая порой подкидывает такое, что ни в сказке сказать, ни топором на заборе не вырубить.

Дела, однако. Понятное дело, что положение этого… этой, мать её, Моранцы, не изменится. Я из другого времени, воспитан в иной среде, поэтому меня совершенно не напрягает факт, что телохранитель сменил гендерную принадлежность. Зато местные, с ними куда сложнее. От них ей лучше и дальше скрывать свой маленький секрет.

Слишком я призадумался, поэтому появление Мигеля с двумя полураздетыми дамочками отнюдь не тяжёлого поведения стало немного неожиданным. А ведь в обычном состоянии я услышал бы его пораньше, а не тогда, когда он уже дверь открывал. Теперь поздно его гнать пыльным веником, это можно было сделать, будучи по ту сторону двери. Сейчас же… Разве что дамочек однозначно следует отправить восвояси. Или просто в коридор.

– Так, красотки! – я хлопнул в ладоши, привлекая их внимание. – Поскучайте чуток в коридоре, моему другу плохо после выпитого. А потом веселье обязательно продолжится.

Меня тут же уверили, что они готовы ждать таких интересных мужчин очень долго, но хотелось бы побыстрее, после чего ускользнули в указанном направлении. Мигеля бы туда же, следом за ними, но этот особо любопытный тип, хоть и был в подпитии, но понимания ситуации не утратил. И с наблюдательностью у него всё было в порядке. К сожалению.

– Бьяджио в очередной раз нас удивил…. Удивила, - хмыкнул Корелья, бросив взгляд на шею, а потом на обмотки под частично расстегнутой рубашкой. – И что теперь?

– Ничего. Мне безразлично, что у моего телохранителя и хорошего приятеля в штанах. Только теперь пить будет редко и мало, чтобы не случилось как сейчас, но с другими действующими лицами. Я – это одно дело. Другие же устроят из этого маленького недоразумения огромную проблему.

– А я ей ещё куртизанок притащил. Двух куртизанок. Теперь себе возьму, чтобы не скучали. Тут им… делать нечего ни сегодня, ни вообще.

– Эт-то ты зря так думаешь, - усмехнулся я. – Нашу знакомую, как я понял, девушки очень даже привлекают. Взглядов в сторону мужчин я никогда не замечал, а вот в сторону женщин их было более чем достаточно. Кстати, вот и смущение объяснилось. Опаска… вполне понятная. И осторожность в выборе.

Мигель понимающе кивнул. Более чем подходящий объект для шантажа, если секрет станет известен кому-то с не шибко крепкими моральными устоями.

– Всё как раньше?

– Ага. За тем исключением, что мне, когда она проспится и придёт в себя, придётся рассказать, что волею случая её секрет перестал быть для меня таковым. И подсказать несколько дополнительных мер предосторожности. А вот тебе лучше помолчать. По крайней мере, пока.

– И чем я хуже то?

– Не хуже, просто… ты у нас слишком известен как большой любитель красивых девушек. В большом количестве и когда угодно. Не стоит… смущать её. Пусть немного привыкнет хотя бы к тому, что её секрет не секрет хотя бы для одного человека. А там уж посмотрим на состояние её души.

– Понял. Молчу и веду себя как раньше. То есть постараюсь, - внёс поправку Корелья. – Это… неожиданно.

– Не для тебя одного. А сейчас давай, тебя две девицы за дверью ждут. Я сейчас верну все на место, кроме этого клятого «ошейника». В пьяном состоянии она им случайно горло себе пережать может. Зато утром мы непременно поговорим.

Мигель усмехнулся, явно представляя себе подобный разговор, после чего вышел из комнаты. Пошёл продолжать веселье, понятное дело. Мне же сейчас надо застегнуть рубашку неожиданно образовавшейся в своём окружении девушки, куртку, после чего, оставив поблизости от кровати запас воды на утро, тихо удалиться.

Увы и ах… Когда застёгивал рубашку, ощутил, что за мной вполне осознано наблюдают. Ну да, точно, открыла глаза и смотрит. Внимательно так, да и алкогольного дурмана заметно меньше. Неужто так быстро выветриться успел? Или же…

– Я всё слышала.

Понятно. И шок от того, что её главная тайна раскрыта, мобилизовал скрытые возможности организма, заставив ударными темпами протрезветь. Скорее всего, это лишь временно, потом бедолагу снова накроет и похмелье всё едино неизбежно, но сейчас она вполне пригодна для разговора.

– Раз слышала, то должна понимать, что беспокоиться тебе не о чем. Только пить явно не стоит, не твоё это.

– Странный…

– Если ты обо мне, знакомая синьорина с незнакомым именем, то всё верно, есть такая особенность. Только тебе от этой странности была одна сплошная польза и никакого вреда.

– Бьянка.

– Приятно снова познакомиться, - подмигнул я заметно покрасневшей девушке. – Красивое имя, тебе идёт. Но, сама понимаешь, вряд ли буду обращаться к тебе так. Водички? Холодненькой…

– Да.

– Тогда вот, держи и не облейся, а то я вижу, как руки трясутся от избытка впечатлений.

Руки у Бьянки и впрямь заметно подрагивали. Отходняк от эмоциональной вспышки, тут и сомневаться не приходится. Пила она долго, жадно, правда, порой постукивая зубами о край кубка. Наконец, я забрал у неё из рук пустой кубок и, поставив его на столик, спросил:

– Ну что, хоть немного пришла в себя?

– Думаю… да, - прислушавшись к собственным ощущениям, ответила она. – Знаешь, это очень непривычно. Больше трёх лет ко мне обращались как к мужчине.

– Прямо уж и всегда?

– Почти… – и опять искреннее смущение, столь сильно меня забавляющее. – Кое-кто видел.

– Не болтливыми твои подружки оказались, как я понимаю.

– Их это забавляло. Что они знают то, о чём другие и подумать не могут.

Женская солидарность в одном из своих забавных воплощений. Охотно верю, поэтому киваю, соглашаясь с высказанным Бьянкой. А она уже еле слышным шёпотом уточняет:

– Тебе это не противно слышать?

Понятный вопрос… для здешнего времени. Но не для человека XXI века, для которого лесбийская эротика уж точно не повод для расстройства. Чистая эстетика и никак не менее того.

– Ничуть. Вот если двое мужчин… Тогда возникнет искушение отрезать всё ненужное, а оставшееся сопроводить добротным пинком под зад куда подальше. Девушки же… одна красота плюс вторая красота – звучит неплохо. Так что можешь не беспокоиться, я с пониманием отношусь к тяге к прекрасному.

Кажется, Бьянка в очередной раз ощутила всю гамму ощущений от взрыва мозга. Вроде и привычное уже явление, а всё давно нехило на её разум действует.

– Ну… да. Тогда я рада.

– Главное старайся выбирать таких же не склонных к болтливости подруг, какие у тебя были раньше. Вот и все мои советы по этому поводу. Важнее другое. Может, есть что-то ещё из того, что лучше бы знать? А то ведь вдруг я и впрямь смогу чем-то помочь, а ты будешь скрывать это из странных стеснительных мотивов.

– Ничего такого… особенного. Только то, что меня привело в первую кондотту. Желание не просто выжить, но стать сильной, чтобы больше никогда не было страшно.

И неожиданно для себя Бьянка вывалила на меня историю своей прошлой жизни, той самой, где она ещё не была «Бьяджио Моранца». История, честно то сказать, весьма незатейливая, таких и раньше хватало. Да и в привычном мне времени случались, пусть и не такие открыто-отвратительные. Хотя… всякое бывало. Обычная семья торговца средней руки, с женой и двумя дочерьми. Затем глава семейства погибает от оспы – это заболевание было распространено повсеместно, а смертность от него была весьма и весьма немаленькой – и оставшаяся мать с двумя детьми начинает себя чувствовать… довольно неуютно.

Отсюда и довольно быстрое второе замужество, оказавшееся для Бьянки худшим из возможных вариантов. Дело в том, что отчим начал к ней приставать, а поскольку был из довольно влиятельной семьи и пользовался в квартале, где они жили, определённым влиянием, то… Жалобы матери ни к чему не привели, Бьянку сочли малолетней вруньей. Ещё и новому муженьку сказали, что у дочери совсем с головой плохо стало. Плюс общий с новым супругом ребёнок, сын, добавлял крепости браку.

Отчим немного выждал, чтобы окончательно развеять возможные подозрения, после чего принялся за старое. Однако любителю приставать к собственной падчерице пришлось горько пожалеть о подобных действиях. В тот день, когда тот, пользуясь отсутствием жены, уехавшей на пару дней, решил добиться желаемого… В общем, сперва получил винной бутылкой по голове, а затем и нож в сердце. Бьянка уже тогда поняла, что полумеры не помогут, а месть со стороны недобитого отчима может оказаться страшной. Ну, или его родственников, уже за добитого урода. Потому вычистила закрома покойника от денег, попрощалась с сестрой, обещав той писать по мере возможности, после чего растворилась для своих родных на просторах италийских земель. Дальше… облик юного парнишки, первоначальное обучение владению оружием, на что изъятых денег вполне хватило. Поступление в кондотту, ознаменовавшее начало карьеры юной наёмницы, которая в конце концов и привела её к довольно странному нанимателю в моём лице.

– И как теперь твоя семья? Живы, надеюсь?

– Живы и здоровы, - ощутимо загрустила Бьянка. – Смерть жирной свиньи, то есть моего отчима Юлия свалили на грабителей. Никому из его родственников не захотелось делать позор достоянием всех рыночных сплетниц. А мать меня прокляла и считает, что теперь у неё только одна дочь, Риккарда, моя младшая сестра. Ей было нелегко.

– Матери?

– Сестре! - вспыхнула Бьянка. – Если я для матери умерла, то и её для меня не существует. Она так и не поняла, что я не собиралась быть тряпкой, о которую будут вытирать ноги скоты, вроде Юлия и его родственников. И им точно не следовало пытаться срывать зло на Риккарде!

– Неужто, попытались? Я примерно догадываюсь, что ты с ними могла сделать.

– Не я. То есть не я сама, – покачала головой девушка. – Наняла через третьи руки нескольких наёмных убийц, они и удавили гарротой двоих особо крикливых, мешавших жить сестрёнке. Послание поняли верно, с тех пор её не беспокоили. А деньги… Я хорошо зарабатывала, хватало и для себя, и ей посылать. Вместе с письмами.

– Сама ты, как я понимаю, домой не возвращалась?

Бьянка помотала головой из стороны в сторону, подтверждая моё предположение. Тут я её полностью понимаю и поддерживаю. Для начала, возвращаться к матери, которая по сути её предала – действие абсолютно бессмысленное. Во-вторых, угроза разоблачения нынешней маски вполне себе реальная. Но имелся тут и ещё один нюанс… Точнее нюансы.

– А ты так мне и не сказала, откуда родом.

– Беневенто.

Произнеся название говоря, Бьянка со стоном схватилась за голову. Понятно, вот и первые симптомы подступающего похмелья. Сложно чем-то помочь, разве что ещё немного водички. Спросив её об этом и получив согласие, я налил страдающей от «птички перепила» наёмнице ещё полкубка прохладной воды и вручил со словами:

– Пей помедленнее, так лучше будет.

И пока Бьянка, страдальчески морщась, прихлёбывала воду, припомнил, что город Беневенто находится на территории королевства Неаполь. Не рядом с Римом, но и не совсем уж дальний свет. Расстояние… примерно как до города Флоренции.

– Твоей сестре сколько лет хоть?

– Она почти на три года младше меня.

– Вот уж, вроде как и ответила, а на самом деле нет, - улыбнулся я. – Учитывая, что теперь я точно не знаю, столько лет тебе…

– Девятнадцать.

Совсем ещё молодая, а уже настолько бурная биография. Вот уж и впрямь иногда людям выпадает по жизни такой расклад, что только диву даёшься.

– Значит, Риккарде около шестнадцати. Смотри, как бы её незаметно для тебя замуж не выдали. А то, если уж в твоем Беневенто такие уроды попадаются, как твой неудавшийся отчим… Лучше приглядывать.

– Она сразу напишет, если её попытаются против желания замуж выдать. Мы договорились! И вообще, побоятся после случившегося.

– Может и так, тут тебе виднее. Но если что – спокойно можешь перевезти свою родственницу в Рим.

– Мне же нельзя там появляться.

– Тебе – это кому? Беглянке по имения Бьянка? Наверняка. А вот Бьяджио Моранце, одному из приближённых без пары недель кардинала Чезаре Борджиа – это совсем другое дело. Хотя… Достаточно твоего письма для твоей сестры, которое доставят из Рима и ещё одного, уже за подписью кого-то из кардиналов. Придумать достаточно убедительный повод несложно. А если письмо не просто так, а в сопровождении вооружённых людей с гербами Папской области и самих Борджиа на одежде… Сильно сомневаюсь, что кто-то осмелится спорить из-за девушки, уж прости, из незнатной семьи.

– Было бы хорошо. Но я не понимаю.

– Чего?

– Зачем тебе все эти хлопоты, Чезаре?

Дурная голова. Это я про Бьянку, не про себя. Подозрительность ко всем и вся, вполне обоснованная конечно, не могла не оставить на неё отпечаток. Понимаю и даже не пытаюсь возмущаться.

– Если у одного из моих друзей, а по совместительству человека, на которого уже давненько имеются большие планы, есть беспокоящие его проблемы… Глупо оставлять это без вмешательства. Да и не люблю я, когда в моём окружении появляются печальные лица, если печаль эту можно убрать, решив одну-две маленьких проблемы. Понятно?

Кивает и глаза отводит. И с чего бы это? А, всё ясно. Глаза стали на мокром месте. Придвигаюсь поближе и обнимаю это нахохлившееся чудо, правда, предупредив:

– К девушке, которая друг, не пристаю. Просто успокойся, а то расплачешься сейчас ещё. Опытной наёмнице и моей наставнице в бою на кинжалах это как бы и не подобает.

Подобает там или нет, но вышел я из комнаты минут через сорок. Сначала меня использовали как жилетку, в которую удобно поплакаться, потом просто попросили остаться еще ненадолго. И лишь когда выпитое всё же взяло своё, и девушка банально вырубилась от избытка эмоций и не рассосавшегося ещё алкоголя, я смог выбраться, закрыв за собой дверь. Стоило вернуться к гостям, они там ещё долго будут куролесить. Да и девушки… Организм отчётливо напоминал о том, что женское общество рядом будет воспринято более чем благотворно. А Бьяджио, оказавшийся вовсе даже Бьянкой… Просто очередной интересный факт в и так насыщенной событиями жизни. Переживать из-за этого я точно не собирался. Ничего не менялось, разве что добавлялся интересный нюанс, только и всего. Вроде как.

Флорентийская республика, Флоренция, сентябрь 1492 года

Совсем недавно я ехал из Флоренции в Рим. Сейчас же путешествовал из Рима во Флоренцию, но за небольшой период времени многое изменилось. В Рим ехал епископ Памплоны, сын вице-канцлера Святого Престола, кардинала Родриго Борджиа. Ехал с вполне уже определившимся планами, для их скорейшего воплощения. Зато во Флоренцию двигался архиепископ Валенсии, кардинал Чезаре Борджиа, сын Папы Римского Александра VI. Хороший такой взлёт, ничего не скажешь.

Возведение меня любимого в кардиналы произошло первого сентября, на первой консистории, собранной новым понтификом. По большому то счёту, именно для этого он её и собрал, хотя вместе со мной кардиналом стал и ещё один человек – посланник Изабеллы Кастильской и Альфонсо Арагонского Бернардино Лопес де Карвахал.. Два новых кардинала, оба испанцы… Тут и частичное выполнение обещанного испанской королевской чете – ещё одного их ставленника должны были назначить на следующей консистории, в следующем году, так что у Изабеллы с Фердинандом было время, как следует обдумать подходящую кандидатуру – и продвижение понтификом своего родственника в коллегию кардиналов. Первого из родственников, потому как Родриго Борджиа не собирался на этом останавливаться. Мне он говорил, что планирует возвести в кардинальское достоинство ещё как минимум троих родичей, путь и не столь близких. Оставалось лишь произвести предварительную проверку на верность и подготовить их к этому возвышению.

Впрочем, это были исключительно его дела, в это я пока лезть даже не собирался. Других дел хватало. Для начала требовалось разгрести авгиевы конюшни, оставшиеся после предыдущего понтифика, Иннокентия VIII. Он так и не смог стать по настоящему полновластным правителем Папской области. Знатные семьи Романии, испокон веков имевшие немало власти, при его понтификате совсем уж обнаглели, в грош не ставя первое лицо в Риме, восседающее на Святом Престоле. Налоги толком не платили, про пополнение своими отрядами папского войска – отсутствующего де-факто, но присутствующего де-юре – и говорить не приходилось. Хотя нет, налоги они порой платили, но делали это… своеобразно. Порой просто поставляли некоторую сумму как «дар Святому Престолу» по тому или иному поводу. Полное отсутствие светской власти во всей красе. Хотя в теории все эти Орсини, Колонна, делла Ровере и прочие считались вассалами здравствующего понтифика.

Изменить эту систему, привести её к мало-мальски пристойному виду? Хотелось бы, спору нет, но слов тут было бы недостаточно. В лучшем случае, посмеются. В худшем… не устраивающий знать Романии понтифик сменится на другого, а старый попросту умрёт от вполне естественных причин. Яд, падение с лестницы… да мало ли способов существует! Сам это прекрасно знаю и готов все без исключения применить к собственным врагам.

Нет уж, тут требовалась подготовка. Отсюда и желание Родриго Борджиа как можно скорее обезопасить своё положение на престоле заключением союзов с влиятельными в итальянских землях игроками. Время поджимало, ведь к югу от Папской области располагался… Неаполь. Король Ферранте был сильно недоволен исходом выборов. Сейчас он взял своего рода оперативную паузу, выжидая, пока прояснится новая расстановка сил, кто точно поддерживает нового папу Римского, кто нейтрален, а кто в той или иной степени враждебен Александру VI. А враждебно настроенных персон хватало.

Сам Родриго Борджиа через вице-канцлера Асканио Сфорца был занят зондированием обстановки на предмет заключения союза между родами. Да, Лукреция, увы и ах, должна была выступить связующей нитью. Лично у меня было подозрение, переходящее в твёрдую уверенность, что ничем хорошим всё это не закончится, но… Подозрения к делу не пришьёшь. А потому при разговорах с «отцом» я даже не пытался их развивать. Не время ещё, вот и всё. Зато подкопы под префекта Рима Джованни делла Ровере шли по полной программе. К слову сказать, перехваченное ещё во время конклава письмо этого делла Ровере к королю Франции Карлу VIII и курьер в рясе, который должен был его доставить – оно действительно пришлось более чем в тему. Беседа с монахом, сейчас обретавшимся в одной из подземных камер замка Святого Ангела, ещё сильнее разожгла у понтифика желание уменьшить число делла Ровере в Риме. Если уж не путем укорачивания на голову, то уж посредством изгнания куда подальше. Но…

Осторожность, будь она неладна! Снятие префекта, который устраивал знать Романии, способно было ещё сильнее разжечь огонь недовольства с их стороны. А поводов, признаться честно, уже хватало. Тут и назначение двух новых кардиналов-испанцев, один из которых был ещё и законным сыном Александра VI. И обзаведение Викария Христа хоть каким-то собственным войском, пусть пока и в зачаточном состоянии. Немногим более тысячи солдат – это не так чтобы серьёзно, особенно учитывая факт, что это вместе с гарнизоном замка Святого Ангела. Однако все понимали, что любая дорога начинается с первого шага, а тысяча с лишним бойцов – намного больше, чем требуется для личной охраны и гарнизона замка Святого Ангела.

Поэтому понтифик и отправлял меня во Флоренцию уже в статусе своего официального представителя с целью скрепить по сути уже состоявшийся союз. Более того, дал понять, что выстраивание связей с домом Сфорца – дело важное и нужное, но зная и понимая характер Лодовико Сфорца, фактического правителя Миланского герцогства… Иллюзий касаемо крепости заключаемого союза нет и быть не может. Зато с Флоренцией, а точнее с домом Медичи общие интересы как раз присутствуют. И обещать Пьеро де Медичи можно и нужно многое. Разумеется, получив ответные обещания, желательно подкреплённые действиями с его стороны.

Протестовать против подобного поручения я даже не думал. Лишь оговорил то, что беру с собой полусотню наёмников под командованием Раталли, поскольку они, кхм, достаточного уровня надёжности. Ну, а присмотр за оставшимися, пусть осуществляет Мигель де Корелья. «Отец» пытался сослаться на его молодость и неопытность, но… хватило напоминания о том, что и я как бы ни разу не убелённый сединами старец. К тому же командование и общий присмотр – явления несколько разные. В конце концов, не передавать же только-только зарождающееся личное войско под командование Никколо Орсини ди Питильяно.

Аргумент подействовал. Немного поворчав, глава семейства Борджиа признал логичность подобного подхода. Результат? В Риме продолжало закипать адское месиво интриг и взаимных подозрений, ну а я в сопровождении по большей части хорошо знакомых персон приближаюсь к самому, как по мне, запоминающемуся городу в этой части света… к Флоренции.

– Ну что, Бьяджио, не успел соскучиться по жемчужине италийских земель? – спросил я у едущей рядом переодетой девушки. – Запоминающийся ведь город, притягивающий к себе.

– И хлопотный, - поморщилась Бьянка, особых симпатий, в отличие от меня, не испытывающая. - И поручение это… сложное.

– Нормальное. По сути, мы лишь закрепим то, о чём предварительно успели договориться. Заодно обсудим вопрос укрепления Медичи в республике. А то сейчас у Пьеро довольно странное положение. Вроде бы и правитель, а власть стоит на песке. Есть лишь слава предков, немалые деньги его банка да желание удержать власть, во что бы то ни стало. Этого маловато будет, особенно при столь большом количестве недоброжелателей.

– Их так много?

– Ещё бы, - усмехнулся я. – Вот и Раталли подтвердит. Да, Винченцо?

Услышав своё имя, кондотьер, едущий несколько поодаль, направил свой четвероногий транспорт к нам, пристроившись от меня по левую руку, в то время как Бьянка находилась по правую. Понимая, что он толком ничего не слышал, я кратко пояснил суть нашего разговора и возникший у Моранцы вопрос.

– Верно. Медичи – это могущественный род, но их не любят многие. Даже у Лоренцо Великолепного было множество врагов, а он умел очаровывать людей. Его сын… Он не слаб, но и не так силён, как отец. Зато врагов стало ещё больше. Семьи Флоренции хотят вернуть прежние времена, когда они все имели по куску власти, ведь сейчас от этих кусков остались только крошки. Вся власть у Пьеро де Медичи, делиться ей он не собирается.

– А если поделится?

– У него отберут всё. Точнее почти всё, усмехнулся я, отвечая на слова Бьянки. – Знать Флорентийской республики готова использовать для этой цели кого угодно. Тот же Савонарола, без поддержки знати был бы никем. Все его проповеди перед плебсом… это укус комара. Комаров прихлопывают, как только они начинают слишком сильно раздражать.

– Но он был жив и здоров. Синьор Медичи… боялся его даже изгнать, - Моранца придержала свою чересчур резвую лошадь, пытающуюся вырваться вперёд. – Только после буллы Папы монах исчез из республики.

– Конечно же. Его предупредили те, кто сделал на него ставку. Только сам Савонарола исчез, а его помощники и сторонники остались. Медичи, будучи в Риме, говорил, что плебс продолжают подбивать на бунт. Пока это не удаётся, но… Им и не требуется сделать это как можно скорее, достаточно лишь поддерживать недовольство, чтобы при серьёзной угрозе извне власть Медичи серьёзно пошатнулась. Удар снаружи и изнутри одновременно. Не все способны противостоять подобному.

Что Раталли, что Моранца – оба слушали внимательно, понимая важность сказанных слов. Я приоткрывал работу потаённых механизмов, которые управляли Папской областью, Флоренцией, да и на другие государства имели немалое влияние. И не простой дорожный трёп это был, а вполне осознанное введение собеседников в мир большой политики. Только дурак стал бы на моём месте пытаться тащить весь воз в одиночку. Нет уж, часть груза стоит переваливать на заместителей ‒ ближнее окружение, которому в достаточной степени доверяешь. Вот и я пробую, проверяю выбранные для этой цели кандидатуры. Собственно в Бьянке я почти уверен, её тайна неслабо так скрепила и так уже установившуюся связь. Про Мигеля и вовсе молчу, этот дамский угодник привязан к Чезаре… хм, то бишь уже ко мне с давних пор. Зато с Винченцо Раталли сложнее будет. В настоящий момент имеется неплохое взаимопонимание, да и логика должна подсказывать опытному кондотьеру всю выгоду от долговременного сотрудничества. Однако, чужая душа потёмки. Лучше всего тут подойдёт термин «испытательный срок». То бишь, особых секретов не раскрывать, но давать довольно важные поручения, постепенно повышая уровень сложности и секретности, не забывая про «проверки на лояльность». Если не будет замечен ни в одной мутной истории, тогда… проверку прошёл. Если же нет, тогда возможные самые разные варианты. А, поживём-посмотрим, пока не стоит бежать впереди паровоза.

Меж тем Раталли, исполняя мою просьбу, стал рассказывать о знатных семьях Флоренции, которые вот уже очень давно грызлись за влияние сначала между собой, а потом уже с Медичи. Сразу вспомнились Пацци, которые при полной поддержке тогдашнего понтифика Сикста IV и всей его родни из семейства делла Ровере, попробовали осуществить переворот во Флоренции. Для Пацци это закончилось плачевно, и даже кардинала Риарио чуть было не сподобились повесить. Однако, это показывало истинное отношение верхушки республики к роду Медичи. Их… ненавидели. Не как людей, а как удачливых соперников, добившихся того, о чём другие могли только мечтать.

К слову сказать, судьба Пацци, которые потеряли большую часть земель и немалую мужского состава семьи, служила наглядным предостережением другим. Да и готовность Медичи противостоять хоть самому Папе Римскому под сомнение не ставилась, ибо такое при Лоренцо Великолепном тоже имело место быть. Он был тем ещё талантливым политиком и интриганом! Увы, довольно ранняя смерть не дала ему завершить преобразование Флорентийской республики в… допустим, герцогство Флорентийское, построенное по образцу того же Миланского. А именно к этому всё и шло.

Интересно, понимал ли Пьеро стремления своего отца? Точнее сказать, открыл ли покойный свои планы сыну? Гадать не берусь, но очень скоро выясню это. Флоренция уже близко.

В отличие от первого моего въезда в столицу республики, этот оказался куда как внушительнее. Оно и понятно. Тогда в город въехали четыре подозрительных типуса, двое из которых, к тому же были ранены. Теперь… полсотни воинов при оружии, в броне, на великолепных лошадях, сопровождающие самого настоящего кардинала. Да-а, в кои то веки во Флоренции одновременно окажутся сразу два носителя «красных шапок». Я не оговорился, дело в том, что Джованни Медичи был временно утащен правителем Флоренции в родной город. Не удивлюсь, если старший брат наставлял младшего насчёт того, что именно ему следует делать в Риме в ближайшее время. Ну а выдать юному кардиналу полные инструкции нельзя было до того, как состоится уже наш с правителем Флоренции разговор.

– Тот же дом? – поинтересовалась Бьянка, когда мы миновали ворота и в сопровождении нескольких стражников двигались по улицам города.

– На сей раз, нет. Тогда приезжал всего лишь епископ Борджиа, да ещё по собственному желанию, вовсе не рассчитывая на непременную встречу с Пьеро де Медичи. Сейчас ситуация совсем иная. Меня пригласили, следовательно…

– Дворец семьи Медичи?

– Он самый, Моранца, - подтвердил я. – Да и о солдатах заботиться ни нам, ни Раталли не придётся. Они – это сопровождение посланца Викария Христа. Поэтому все заботы о них поручаются принимающей стороне, то есть людям Медичи.

– Я всё равно прослежу за всем. И мои лейтенанты.

– Правильно сделаешь, - поддержал я здоровую паранойю кондотьера. – Доверие – крайне редкое явление в нашем суровом мире. И вот ещё что…

– Да, синьор Чезаре?

– Пусть поодиночке на улицах города не появляются. Неспокойно мне.

Сказав это, я посмотрел по сторонам. Город… немного изменился. Не внешне, тут всё было так, как и в прошлый наш визит. Зато атмосфера едва заметно, но отличалась даже на первый взгляд. Такое впечатление, что город был поражён странным вирусом, летающим в воздухе, но поражающим не тела, а души.

Настороженность в глазах некоторых людей… Неприязнь на лицах попавшихся навстречу ремесленниках. О, а вот и откровенная ненависть во взгляде монаха, который, едва завидев меня, стал усиленно креститься и что-то бормотать себе под нос. Хм, занятно! Это я про увиденную синьору средних лет, идущую в сопровождении пары… Нет, их даже слугами назвать нельзя, типичные охранники, вооружённые и даже в лёгкой броне.

– Смотрите,- указал я в сторону сначала монаха, потом синьоры с охраной. – Тревожно что-то в прекрасной Флоренции.

– Тревожно, - согласился Раталли. – И пока непонятно, из-за чего и чем может грозить.

– Монах может помнить твою… проповедь, - подумав, процедила Бьянка. – Синьора могла просто выйти с большой суммой денег в кошельке или опасается нападения кого-то конкретного. Ремесленники просто не любят богато одетых наёмников и не в восторге от гостей из Рима. Но всё вместе… Мне вспомнилось то, о чём говорил синьор Медичи.

– Про готовящиеся бунты?

– И про сторонников изгнанного Джироламо Савонаролы.

– Не исключено. Так что по пути к дворцу смотрим вокруг, оцениваем, набираемся впечатлений. Пригодится. И вот ещё что. Не прямой дорогой, а сначала проедемся по улицам Флоренции. Тем, которые проходят по не самым хорошим местам.

Сопровождающие нас несколько стражников не сказать что обрадовались, но и возникать не стали. Как ни крути, но наш приезд не был назначен на определённое время, а желание важного гостя проехаться по улицам Флоренции… Не было веских причин не исполнить сию маленькую блажь. Вот мы и кружили по широким улицам и узким улочкам, хотя уже и не полным, а половинным составом. Оставшиеся должны были пересечься с нами уже вблизи от главной резиденции Медичи. Ничего, подождут, проблем тут в принципе не возникнет. Они ж не сами по себе, а под руководством одного из лейтенантов Раталли, Паскуале Калоджеро.

Мне не показалось! И Моранца оказалась более чем права в своих рассуждениях. Наше присутствие тут было воспринято… агрессивно. То есть открытой агрессии было мало, но вот потаённой хватало. Герб рода Борджиа – бык на красном поле – был известен и до избрания Родриго понтификом, теперь же этот символ, стал узнаваем по всей Италии! Но узнавание и принятие в хорошем ключе – порой абсолютно разные штуки.

– Нам не рады, - поморщился Раталли, в очередной раз, услышав вопль из переулка на тему «убирайтесь из Флоренции, грешники нового Вавилона». – Лучше не искушать судьбу.

Я лишь отмахнулся от этих слов кондотьера. «Новый Вавилон» - именно так бешеный монах Савонарола называл теперешний Рим, желая тем самым подчеркнуть греховность города и тех, кто в нём правит. Интересный симптом! Если на улицах звучат слова этого монаха, несмотря на его устранение из республики и подавление верными дому Медичи людьми уличных выступлений – значит, дело зашло куда дальше, чем я надеялся. В том смысле, что у крикунов есть очень существенная поддержка среди знати Флоренции. Это реально было предположить, но до чего же не хотелось, чтобы самые мрачные прогнозы воплощались в действительность.

– Становится опасно, - зашипела Бьянка, уворачиваясь от какого-то гнилого овоща, чуть было не попавшего в неё. – Сначала гнильё, потом могут полететь камни.

– Лучше скорее убраться из этого квартала, - вторил ей Раталли. – Иначе мои люди ответят сталью.

А это идея! Только несколько… смягчим ответные меры. Тем более я вижу, что в толпе не только простой люд, но и монашеские рясы. Вот они, истинные подстрекатели.

– Раталли! Бить ножнами и древками. Разогнать толпу, схватить монахов в ней. Это приказ не только Чезаре Борджиа, но и кардинала, посланника Его Святейшества. Действуй! Живыми их сюда!

Наёмникам было, по большому-то счёту, плевать, кого именно разгонять, хватать, тащить. Про благоговение перед рясой и вовсе речи не шло, я специально старался брать такие отряды, командиры которых не было замечены в излишней и вообще религиозности. Кондотта же Винченцо Раталли и вовсе состояла не то чтобы из безбожников, но умеющих разделять понятия веры и её жрецов. То есть они могли верить в бога, но никак не в носителей креста и рясы. Это было как нельзя кстати, для моих планов, не только сегодняшних, но и вообще. Ставить лучше на тех, в ком нет и отблеска религиозного фанатизма. Сей аспект останется неизменным от и до, а то я слишком хорошо знаю, на что способны дубоголовые фанатики от авраамических религий.

Хорошо пошло! Это я про разгон толпы и выхватывание из оной её «души» - тех самых подстрекателей, которые все как один были в монашеских облачениях. Два, четыре… семь. Всем им, как следует давали по голове, после чего вязали имеющимися у любого хозяйственного наёмника верёвками и навьючивали на лошадей.

– Кляпы не забываем!

Ф-фу… Теперь, помимо гнилья, летели и камни. Солдаты то уворачивались, лишь изредка тот или иной вид метательного снаряда ударялся о броню. А вот лошади… в них и гнильё, и камни попадали куда чаще, вызывая то возмущённое, то жалобное ржание.

– Отходим… и быстро.

Приказ был явно, не зря отдан. Немалой части любителей покидать гнильё и камни ввалили душевно и по полной программе, заодно выдернув из толпы координаторов этого безобразия, но религиозный фанатизм – штука серьёзная. Без нескольких трупов или хотя бы вида крови примитивные инстинкты толпы не унять. А мы не в Риме, мы в гостях. Значит… Правильно, сваливать и быстро. Именно это мы и сделали, провожаемые воплями, камнями и попытками бежать следом. Хотя нескольких ударов, сбивающих с ног, и таранов тушами лошадей хватило, чтобы охладить пыл совсем уж увлекшихся преследованием.

– Вырвались…

– И с добычей, - поддержал Моранцу Раталли, смотря на переброшенные через лошадиные спины тела, некоторым из которых именно сейчас засовывали в рот кляпы из скомканной ткани.

– Верно. Нечего им орать, спокойствие Флоренции нарушая. Если уж хотят выразить свое неодобрение происходящим, то пусть делают это смиренным мычанием, подобающим сану и положению, - хохотнул я, потому как именно это парочка трофеев и пыталась делать. А затем уже погромче, для сопровождающих нас флорентийских стражников, добавил. – Оскорбление посланника Святого Престола, да со стороны лиц духовного звания, оно очень строго карается. Это дело церкви… в моём лице.

Говорил я это и внимательно смотрел на лица флорентийцев. Ага, нормально. Если и было какое-то неодобрение, то тщательно скрываемое. Значит, неплохо Медичи поставили отбор людей в городскую стражу, раз она не поддаётся на провокации религиозного характера. Не всё так плохо в солнечной Флоренции!

Стоп! А вот это совсем интересно. Ба, какие люди среди трофеев, вот уж не ожидал столь скорой встречи!

– Бьяджио, ты только посмотри на одного из наших пленников, - улыбаясь от всей души, крикнул я. – Это же мой старый знакомый ещё по прошлому посещению сего чудесного города. Такой же оборванный и столь же вонючий доминиканец по имени Симон. Вот уж не чаял снова свидеться, да в такой ситуации.

– Да, это и впрямь он, - подтвердила Бьянка, глядя на извивающегося Симона, что-то угрожающе мычащего сквозь кляп. - Теперь понятны гнилые овощи и камни. Но такое совпадение…

– Нити судьбы, воля творца. Называть можно по-разному, только суть от этого не поменяется. Зато теперь мне ещё сильнее хочется вдумчиво и подробно поговорить как с ним, так и с прочими подстрекателями простых флорентийцев.

Полное понимание во взгляде девушки. И вопрос от кондотьера:

– Куда тогда везти этого Симона и других?

– Придётся ко дворцу Медичи тащить, Винченцо, - вздохнул я, понимая неуместность подобного, но не находя иного варианта. – Буду просить самого Пьеро де Медичи, чтобы он позволил их день-другой подержать в подвалах, пока как следует не допрошу. Но отказать не должен, схвачены они по серьёзному обвинению. В моей власти их хоть на куски разрезать или чучела набить, по примеру короля Ферранте.

– Гр-х, - закашлялся кондотьер. – Этого вам не простят, синьор Чезаре.

– Сторонники Савонаролы и так меня ненавидят за изгнание их кумира. Хуже не станет. Вот отпусти я этих пакостников… тогда меня сочтут слабым. Поэтому вопрос лишь в виде сурового наказания, но никак не в его наличии или отсутствии.

– Вам виднее. Я кондотьер, мне привычнее военное дело, а не политика, особенно Святого Престола.

– Привыкнешь… и научишься. Иначе сложно будет понимать смысл происходящего и правильным образом реагировать.

Призадумался Раталли. Это он правильно делает. Думать и само по себе полезно, а над такими вопросами тем более. Уж коли угораздило его оказаться у меня на службе, пусть окончательно привыкает к нестандартным по местным меркам реакциям и методам достижения поставленных целей. То ли ещё будет!

Приняли нас хорошо. Меня и приближённых вроде Моранцы, Раталли и ещё нескольких разместили с подобающим комфортом, остальных… тоже с подобающим, но уже их положению. «Груз» если и вызвал удивление, то люди Медичи никаких особых эмоций не проявили. Уточнили только, как именно следует обращаться с этими «трофеями». Я попросил, чтобы вволю кормили-поили, но держали закованными в кандалы и без каких-либо признаков уважения. Особенно Симона, которого поместить отдельно. Более того, также прозвучала просьба, чтобы парочка моих людей была при пленниках. Надеюсь, что это пожелание будет также выполнено! К моменту, когда придёт время побеседовать, пленники, а особенно доминиканец по имени Симон, должны быть в максимально подавленном, но ни в коей мере не истощённом состоянии. Отсюда и заказ условий содержания арестованных. Именно арестованных, я рассматриваю их исключительно в таком аспекте!

А вот встреча с правителем Флоренции состоялась лишь на следующее утро. Это не было признаком неуважения, вовсе нет! Почти сразу же после нашего заселения в его резиденцию пришёл один из его приближённых, передав приветственные слова от правителя республики и сожаления, что срочные дела не позволяют ему встретиться с посланником Викария Христа именно сегодня. Зато завтра – другое дело.

И что тут можно было сказать? Только уверить посланца, что я ни в коем случае не в обиде, но с нетерпением жду момента встречи. Тут даже лукавить не пришлось, именно так всё и обстояло. Глупо обижаться на то, что при неожиданном появлении хозяин – и более того, правитель довольно сильного государства – бросит все дела и побежит встречать тебя. А Пьеро де Медичи ни разу не вассал Рима. Назначенная на завтра встреча меня также вполне устраивала. Значит, есть время привести себя в порядок, вымыться после дороги, как следует выспаться и вообще почувствовать себя человеком.

Проклятье, чуть было не забыл! Пришлось уже поздним вечером тащиться в соседние, хм, апартаменты, где разместили Моранцу, которую я на этот раз объявил помощником в делах дипломатических. Неслабое такое повышение статуса, но зато дающее определённые выгоды. Зачем на ночь глядя? Уж точно не с целью поприставать – даже если забыть про тот факт, что для всех она была парнем, и это могли… совсем неправильно понять, имелся и ещё один нюанс. Дам лёгкого поведения и так более чем достаточно, а подкатывать к переодетой девушке не самой великой красоты и иными сексуальными пристрастиями… Вдвойне глупо. Я ж не падкий на экзотику коллекционер, который может рисковать лишиться хороших отношений с нужным и важным человеком ради подобной мелочи. Вместе с тем именно её главная тайна и была темой, относительно которой требовалось кое-что сказать.

После стука в дверь мне открыли… довольно быстро. И тревога в глазах, Бьянка явно заподозрила что-то неладное. Не применительно ко мне, а в целом. Мало ли какие неприятности могут ожидать в другом государстве даже кардинала, даже личного посланника Папы Римского.

– Всё в порядке,- поспешил я успокоить девушку, перешагивая порог и захлопывая за собой дверь. Ещё и засов задвинул, чтоб уж наверняка. – Просто совсем позабыл сказать про одну вещь, которую тебе надо знать перед завтрашней встречей с Пьеро де Медичи.

Так, полное внимание включено, теперь Бьянка не то что слова, интонации не упустит. Идёт следом за мной и ждёт, пока я начну говорить. Вот ведь… тень безмолвная! Хорошо хоть это у неё не постоянно, а лишь когда рядом посторонний народ или вот в таких ситуациях, в «рабочем режиме». Вроде и привык, но порой всё же немного напрягает. Обрушиваюсь за жалобно скрипнувший стул и, жестом предложив ей также не стоять столбом, говорю о том, что меня сюда привело.

– Боюсь, что твою тайну в этом городе кое-кто знает.

Паника в глазах и видно с трудом подавляемое желание свалить куда подальше. Наверняка сохраняет относительное спокойствие лишь по причине того, что я озабоченности не проявляю.

– Кто? – а голос заметно сел, единственное слово с трудом из горла вытолкнулось.

– Как я полагаю, сам Пьеро де Медичи. В письме, которое он передал, когда мы покидали Флоренцию, были слова о том, что «понимаю и одобряю ваше покровительство над Бьяджио Моранцей. Запоминающаяся персона, способная впечатлить не только на поле боя, но и в других местах. Юные синьориты, услаждавшие нам взгляд и не только, готовы это подтвердить». Как я понял, ты… не удержалась от одной, а то и двух, местных красоток.

– От одной, - и взгляд в пол. – Значит, она рассказала. Но тогда…

– Успокойся. Уж если Пьеро Медичи тогда не счёл нужным раскрывать твою тайну людям и в Риме тоже ни слова не проронил. Как я понимаю, его это забавляет. Но он был уверен, что я с самого начала всё о тебе знал.

– Он думает, что мы… спим вместе?

А сколько праведного негодования! Не в мой адрес, это бы я ощутил сразу. Тут другое, но в то же время… Нет, наверняка показалось.

– Естественная мысль с его точки зрения, разубеждать Медичи в этом я не собираюсь, подтверждать убеждение тем более. Я и сказал то это лишь потому, чтобы ты не дёргалась, если услышишь какие-нибудь двусмысленные замечания или сомнительные шуточки с его стороны. Пусть тешится, у каждого свои особенности. К тому же если человек уверен, что знает чью-то тайну, он становится чуток менее осторожным и более раскованным. В наших переговорах это будет полезно, сама должна понимать.

– Буду вести себя сдержанно. Но это… неприятно. Ощущать, что твою тайну знает тот, кто в любой момент может просто для забавы её раскрыть.

– Просто для забавы – не может. Ему нет смысла портить мне настроение. Вот если бы мы приехали не к нему, а, например, к королю Неаполя – тогда да, он непременно бы воспользовался случаем уязвить неприятного гостя. Медичи же нужен союз с нами, а не вражда. Так что не беспокойся. Ладно, - произнёс я, поднимаясь. – Ты отдыхай, а я пойду. Пожалуй, повидаюсь со знакомым монахом. Интересно будет допросить его на сон грядущий.

– Как же я? – встрепенулась девушка. – Я всё ещё твой охранник.

– Сейчас, скорее советник и помощник, но не суть. Тебе оно надо, видеть, как я буду выжимать из этого куска грязи правду? Ведь наряду со словами в таких случаях выходят крики, и кровь, стоны и… разные другие материальные субстанции. Грязное дело, хотя порой нужное.

– Как будто я пыток не видела! Не узнай ты мою тайну, не стал бы задавать вопроса.

– Хм, тоже верно. Уж извини, естественное для нормального человека поведение.

– Ты и нормальный человек, - улыбнулась Бьянка. – Нет, Чезаре, я могу назвать тебя как угодно: надёжным, внимательным, человеком чести и просто другом… Ой!

– И чего значит это твоё «ой»? Если последнее слово смутило, то зря. Тебя я именно другом и считаю. Мне плевать, что там у тебя в штанах. Хотя увидеть в другом облачении было бы… любопытно. Но любопытство носит исключительно общий характер.

Последнее уточнение было не лишним. А то объясняй потом, чего это идущий рядом со мной спутник такой…. пунцовый.

– Нормальный человек! – фыркнула девушка, подхватывая оружие и проскальзывая к двери и на пару секунд позабыв про то, что привыкла контролировать собственные движения, искусственно огрубляя их, делая почти неотличимыми, от мужских.

Напомнить ей что ли? Ан нет, уже не нужно. Спохватилась, вернула всё как было. Забавная она. Чувствую, что мне начинает нравиться вот так вот беззлобно её подкалывать. Если же мне что-то нравится, то по доброй воле я от этого сроду не отказывался.

Само собой разумеется, в подземную часть резиденции Медичи нас сопровождали местные охранники. Немногословные, явно мастера обращения с оружием и… абсолютно нелюбопытные. Точнее сказать, не демонстрирующие это самое любопытство. Я понимал, что все наши перемещения и действия вне отведённых покоев будут непременно доложены вышестоящим, а особо интересное поведают и самому Пьеро де Медичи. Только вот вся шутка была в том, что скрывать мне было почти нечего. Тем более в допросе монаха-доминиканца Симона и его коллег по «работе». Они все явно работали против нынешнего правителя Флоренции, тут и к гадалке не ходи. Поэтому стоило выжать первую дозу информации ещё до моего с ним разговора. Полезно знать до какой степени успела накалиться обстановка. И узнать это не из мимолётных наблюдений на улицах города, не от по-любому сглаживающих общую картину сторонников Медичи, а от самых настоящих врагов нынешней власти.

Оказавшись на подземном уровне, я мысленно не то чтобы восхитился – это к замку Святого Ангела – но отдал должное роду Медичи. Оно и верно, в любой резиденции, действительно влиятельного рода, должны быть и такие помещения как подземные камеры для врагов. Не всегда разумно – а порой и вовсе невозможно – держать некоторых особо важных и ценных пленников где-то далеко. А если они всегда рядом, то и проблем с их вызволением на порядок меньше, и всегда можно хоть ликвидировать, хоть перепрятать. Это понимали и понтифики с их замком Святого Ангела, и Ферранте Неаполитанский, а вот теперь я и в деловых качествах рода Медичи наглядно убедился.

– Что скажешь, Модесто? – обратился я к одному из двух наёмников, которым разрешили быть среди присматривающих за заключёнными. – Как эти монахи себя вели?

– Орали сильно, синьор Чезаре, - ответил тот, попытавшись принять нечто вроде парадной стойки, но расслабившийся после взмаха рукой, показывающего, что нечего здесь и сейчас фигнёй страдать. – Этот, который Симон, карой Творца грозился. Монах какой-то, против вас, целого кардинала. Всем ясно, кто к богу поближе будет.

– Разумная мысль, я с ней точно спорить не собираюсь. Только сейчас-то я криков не слышу. Неужто, утомился? Вместе с приятелями своими.

– Не, эти сами не успокоились бы. Просто Симон погромче других орал и его не перебивали. Они даже смолкали, его заслышав. Главный, видать! Но когда совсем слушать нельзя стало, мы им кляпы обратно в рот. Теперь тихо, только мычат потихоньку и кандалами звенят. Вон, опять начали.

Хм, а ведь так и есть. Возмущённое мычание и звон кандалов действительно слышались. Оживились, болезные. Ну да ничего, сейчас я с самым главным возмутителем спокойствия говорить буду.

– Симон ведь в отдельной камере?

Модесто открыл было рот, но тут же закрыл, поняв, что я обращаюсь не к нему, а к здешним тюремщикам. Вот один из оных и ответил.

– В отдельной, Ваше Высокопреосвященство. Прикажете расковать и вывести?

– Отнюдь. Просто открой дверь, а мы с ним побеседуем. Ведь твой господин отдал приказ не мешать моему… разговору с этими людьми.

– Точно так, Ваше Высокопреосвященство. И помогать, если что нужно. Мы умеем заставить говорить, вам и утруждаться не надо. А от греха вы же нас избавите. Все же монаха пытать без разрешения…

– Оно у вас есть, - проговорив формулу отпущения грехов для всех тут присутствующих, я убедился, что и это небольшое препятствие кануло в Лету. – Пока просто открой дверь и кляп у него изо рта вынь. Затем будь рядом, если что-то понадобится, я скажу. Вдруг этот самый брат Симон, решивший, что может напасть на кардинала, посланца самого Викария Христа, решит раскаяться и поведает как о своих прегрешениях, так и о тайнах тех, кто стоит за его спиной. И за спинами ему подобных.

Говорю эти слова не просто так, а чтобы они отложились в памяти у тюремщиков. Я ж не «наивный чукотский парень», чтобы всерьёз думать, что среди тюремщиков нет кого-то с приличной памятью, способного хоть примерно, но пересказать своему начальству всё тут происходящее.

Хорошо висит! Это я про Симона, которого, видимо по причине монашества, по сути распяли на стене, прикрепив руки и ноги с вбитым в стену кольцам. Сейчас пленник злобно вращал глазами, мычал, завидев, кто к нему в гости пожаловал, а как только изо рта извлекли кляп, разразился потоком проклятий:

– Отродье Нового Вавилона, утопающего в грехе! Бастард того, кто обманом залез на Святой Престол, осквернив его своим седалищем, и сейчас источает смрад на все италийские и иные озарённые светом истинной веры земли. Богохульное…

– А ты, я вижу, так и не удосужился помыться. Похоже, грязь – неотъемлемая часть тебя, равно как и омерзительный смрад, в котором ты обвиняешь… меня, только пару часов как мывшегося.

Ох, как воздух то ртом хватает. Ну да, я его понимаю, второй раз и в ту же самую ловушку попался. Плохо у тебя с красноречием, монах, очень плохо. Изрекать благоглупости громким голосом и прессовать богобоязненных флорентийцев можешь, но как только встречаешь жесткую ответку, так сразу и теряешься. Хотя оно у многих проповедников-авраамистов встречается. Почти у всех, если быть честным. Отсюда и животная ненависть к трудам древних мастеров риторики вроде Сократа, Цицерона и прочих. Не зря, сам Савонарола ненавидел авторов дохристианской эпохи, которые мастерски владели словом. Умён, паскуда, поэтому понимал, что читающий написанные ими книги вполне может и сам научиться некоторым приёмам, после чего приобретёт иммунитет к болтовне ему подобных проповедников, тянущих в грязь и примитивность бытия.

– Впрочем, мы сейчас не о твоей вони говорить будем, - использовал я возникшую паузу, пока монах приходил в себя от очередной психологической оплеухи. - Как кардинал и посланник Его Святейшества Александра VI я повелеваю тебе, брат Симон, раскрыть мне правду о том, по чьему наущению ты склонял флорентийцев к неповиновению. Равно как и обо всех тех, кто был в этом замешан. В противном случае я имею право, данное мне Викарием Христа, силой вырвать у тебя эти ответы.

– Я не признаю ублюдка Борджиа кардиналом Церкви, а его распутного отца Папой Римским! – взвыл монах. - Можете разрезать мою плоть на куски, прижечь меня раскалённым железом, измыслить иные муки… Я с радостью приму любую муку, потому что душа отправится в райские кущи, куда вам, грещникам, никогда не попасть! Тот, кто слышит голос самого Господа, сказал нам об этом!

Всё, впал в молитвенный экстаз, сейчас он, по сути, под мощнейшей наркотой находится, пытать его попросту бесполезно. Но кое-что этот болван уже сказал, сам того толком не поняв в этом изменённом психическом состоянии.

– Только один недоносок во всей Италии не просто утверждает, что с ним сам бог разговаривает, но ещё и ухитряется кое-кого в этом убедить, - хмыкнул я. – Уши Савонаролы виднеются и за этими беспорядками. Неудивительно, чего уж там.

– Прикажете железо калить, Ваше Высокопреосвященство?

– Нет, любезный, он сейчас в таком состоянии, что это бесполезно. Скорее сдохнет, чем говорить начнёт. А если и не сдохнет, то перед следующим допросом его лечить долго придётся, – призадумавшись, я добавил. – Лучше с других начать. Они наверняка не такие фанатичные, а знать могут немногим меньше Симона. Да и раскалённое железо… грубо. Например, можно принести сюда… муравейник. Ага, именно муравейник, после чего поместить его рядом с одним из любителей скрывать правду. После чего, связав болезного, посадить его на этот самый муравейник. Муравьишкам такое сильно не понравится. Они его сначала просто кусать начнут, а потом и жрать заживо. Для пущей привлекательности можно выбранного вымазать сладким сиропом. Они это любят, быстрее кушать станут. Говорят, что за пару дней от человека только скелет и остаётся. Или за три дня, я уж и позабыл немного. Только вот кого из них мне на это дело первым пустить? Есть желающие?

Говоря это, я уже был вне камеры, где находился Симон. Другие же пленники были не столь готовы приносить себя в жертву. Точнее сказать, не все из пленников были готовы к этому. Наловчившись ещё много лет тому вперёд с ходу отбирать наименее устойчивых, я ткнул пальцем в показавшихся наиболее податливыми.

– Этот… Ну и тот, я пока не решил, кого первого. А ко второму можно просто крысу в чашке привязать и свечу поднести. Этот зверёк куда быстрее муравьёв языки развязывает. Правда выжить после такого не всем удаётся, если слишком долго упорствуют.

– Я расскажу, Ваше Высокопреосвященство! – забился в истерике тот, которому светила крыса. – Помилуйте, недостойного раба божьего Августина!

– Может и помилую. Говори! А ты, Бьяджио, записывать будешь. Перо с чернилами и бумагу сюда. Быстро!

Раскололся один из голубчиков, от головы до жопы, это без сомнения. А раз начал говорить, то теперь его заткнуть сложновато будет. Единственная проблема – отсеять действительно ценную информацию от откровенного мусора и снизить процент мольб о пощаде и прочих ненужных возгласов.

Флорентийская республика, Флоренция, сентябрь 1492 года

Утро добрым… бывает довольно редко. В моём случае, отсутствие доброты объяснялось тем, что допоздна засиделся в подземной части резиденции Медичи, слушая словесные испражнения сначала одного из монахов, оказавшегося самым нестойким, а затем и других. Всем известно, что как только начинает колоться первый из кодлы, то другим на порядок легче последовать его примеру. Дескать, не мы начали, он больше других виноватый.

Да, разговорились не все, а лишь трое из семи, про Симона я и вовсе молчу. Этого психологическим прессингом не проймёшь, надо применять допрос третьей степени, причём не обычный для этого времени, а замысловатый, способный пробить броню фанатизма. Стоит ли овчинка выделки? Несомненно, потому как этот самый Симон был не мелкой сошкой, а вполне себе доверенным лицом, сбежавшего во Францию Джироламо Савонаролы. Не единственным, само собой разумеется, и даже не из главных, но для начала и такого источника информации будет достаточно.

Это будет потом, а сейчас хватит и уже полученной от прихвостней Савонаролы информации. Пьеро де Медичи она не то чтобы понравится – нравиться такое в принципе не может – но вот полезность сведений он не сможет не признать. А если хватит решимости, то и необходимые меры принять постарается. Я даже пересказывать услышанное не собираюсь, просто дам ему почитать допросные листы, которые по моей просьбе вела Бьянка. Вполне достаточно будет! Не отдам, а дам временно, мне и самому они потом пригодятся. Если хочет – пусть прикажет и ему хоть десять копий соорудят.

К слову сказать, сейчас я шёл вместе с Бьянкой на встречу с правителем Флоренции. В качестве подарка – те самые допросные листы в руках у моей спутницы. Ну и те предложения, которые имелись в голове и должны были быть озвучены в самом скором времени. Ах да, ещё один важный плюс – на мне не было столь раздражающей сутаны. Огромная за это благодарность лично Пьеро – он подтвердил, что это не торжественный приём, а беседа с крайне ограниченным числом присутствующих. Следовательно, можно было не издеваться над собственным чувством прекрасного и обойтись нормальной одеждой.

Мда, а круг присутствующих и впрямь ограниченный. В небольшой – по меркам Медичи, конечно – комнате, нас встречали всего два человека, а именно сам Пьеро и его младший брат Джованни, который самый юный в настоящий момент кардинал. А заодно давний знакомый Чезаре ещё по университету в Пизе. Всё, больше никого, кроме слуг, которых и считать не стоило, и вообще, они должны были убраться, куда подальше при начале собственно разговора.

– Рад приветствовать правителя славной Флоренции, а также его брата, с коим я давно имею честь быть знакомым. Мой помощник и советник Бьяджио Моранца, - представляю и свою спутницу, прикидывающуюся спутником. – Напомню и про то, что я, кардинал Чезаре Борджиа, являюсь посланником Викария Христа и уполномочен говорить от его имени. Мои слова – это и его слова.

– Мы тебе верим, - улыбается Пьеро и повелевающим жестом выпроваживает двоих слуг и наших провожатых. И лишь после того, как двери за ними закрываются, продолжает. – Теперь можем поговорить без… церемоний. Да, Джованни, без церемоний! – в голосе слышно отчётливое давление на младшего брата. – Хочется тебе даже тут ходить в полном облачении кардинала – ходи, я не запрещаю. Только это не обязательно.

Правильно делает. А то Джованни и впрямь после возведения в кардиналы стал слишком… важно-возвышенный. Да и уровень религиозности заметно повысился, что с моей точки зрения не есть хорошо. Ему бы побольше времени проводить не с церковниками, а со своим братом и его окружением. Всяко, полезнее будет! Впрочем, это не моё дело, да и не собираюсь я вмешиваться в чисто семейные разборки. Лучше приму приглашение и устроюсь за небольшим столом, который явно не просто так тут стоит, уставленный как приятными вещами – выпивка с закуской – так и полезными, к числу которых относятся перья с чернилами, листы бумаги и карты Флоренции и окрестных земель. Похоже, Пьеро де Медичи тоже настроен на серьёзную и длительную беседу. Но для начала разместимся за столом и…

– Каждое моё посещение вашего прекрасного города оборачивается неожиданными происшествиями. Так было в прошлый раз, так же случилось и вчера. Что самое интересное, в обоих случаях я столкнулся с одним и тем же человеком.

– Монах-доминиканец, брат Симон из монастыря Сан-Марко, - понимающе кивнул Пьеро. – Надеюсь, ему и его братьям удобно в кандалах.

– Более чем. Они так способствуют разговорчивости в некоторых случаях, - взяв у Бьянки стопку допросных листов, я передал её правителю Флоренции. – Не дарю, но копию снять посоветовал бы. Сомневаюсь, что присутствовавшие при допросе тюремщики дословно всё передали своему начальству.

– Передали… в общих чертах, - заинтересовался первым же листом Пьеро де Медичи. - Савонарола, доверенные братья из монастыря Сан-Марко, постоянно поступающие письма из Франции, где находится Савонарола. Приказы проповедовать во имя свержения «недостойного сына нераскаявшегося тирана», восстановление Совета коммуны и Совета народа. Наделение их прежними правами… Поддерживать связи с «знатными друзьями». Будь проклят, этот беглый монах! Надо было его отравить или повесить как ты, Чезаре, говорил ещё тогда, при первой нашей встрече. Жаль… Как жаль, что я тогда опасался возможных бунтов. Они… и без того начались.

– Людей нужно успокоить.

– Ты говоришь «успокоить», Джованни? А как можно успокоить тех, кто уже давно слушает только твоего врага, да ещё считает, что с ним сам Господь говорит? Нет, брат, тут словами уже не обойтись, я пробовал. Но сперва, я прочитаю это вот, - Пьеро потряс пачкой листов,- до конца. А вы пока друг с другом поговорите.

И погрузился в дальнейшее чтение, тем самым показав, что информацию ему передали явно в слишком уж общих чертах. Тут или халатность или… Мда, более вероятен второй вариант, который мы сейчас и прощупаем.

– Джованни, а скажи-ка мне вот что, - мягко заговорил я с давним знакомцем прежнего Чезаре. – Кто среди приближённых твоего брата настолько туп, что не в полной мере передал столь важные сведения об узнанном на допросе монахов из числа последователей Савонаролы?

– Среди советников Пьеро нет глупцов!

– Это печально… - так, глаза юного кардинала вот-вот на лоб вылезут от изумления. А Бьянка улыбается, уже успев привыкнуть к постоянному выносу мозга с моей стороны. – Потому что тогда остаётся предположить более печальный вариант. Кто-то умышленно не передал правителю Флорентийской республики важные новости, предпочтя уменьшить уровень угрозы, исходящий от сторонников Джироламо Савонаролы. Только вот кто именно? Увы, сие мне неведомо. Пока. Может, ты скажешь?

Замялся… Знает, но говорить не хочет! Это не подозрение, а самая настоящая уверенность. Доставшейся памятью я мог пользоваться от и до, поэтому хорошо помнил, в какие моменты юный Медичи говорит правду, в какие врёт, а когда, вот как сейчас, пытается соскочить с темы и мучительно ищет подходящие случаю слова. Никудышный из него интриган и манипулятор. Это я со знанием дела говорю!

– Джованни, мы слишком хорошо и давно друг друга знаем…

– Ты о чём, Чезаре?

– О твоих попытках уйти от неприятного вопроса. Молчишь, уши краснеть начинают, глаза в сторону отводишь. Ещё перечислять?

– Не надо, - вздохнул младший брат правителя Флоренции. - А ты стал ещё более жёстким и хитрым.

– Жизнь вокруг такая. Не будешь соответствовать, враги мигом этим воспользуются. Итак, я до сих пор жду ответа на вопрос.

– Анджело Полициано… наш наставник в детстве. И он до сих пор при Пьеро, брат доверяет ему.

Полициано… Нет, ничего такого я о нём не знаю, помимо минимально необходимого. Изучил приближённых Пьеро де Медичи перед визитом сюда. А как иначе то? Лоренцо Великолепный избрал этого довольно известного поэта и мастера написания различных трактатов в качестве воспитателя своих сыновей. Наверняка стимулом послужил вполне душевно написанный тем трактат «О заговоре Пацци», в пух и прах разгромивший мотивы заговора этого семейства. Рикошетом и тогдашнему Папе Сиксту IV досталось, но именно что рикошетом и при помощи крайне косвенных намёков. По идее, этот человек был крепко связан с семейством Медичи.

Загадка, однако! Но в глупости его обвинить нельзя, это точно. Во внезапно развившийся маразм у человека в возрасте менее сорока лет тем более не верится. Значит, остаётся лишь умысел. Причина? Судить точно не берусь, мало информации. Придётся выяснять.

– И почему человек, всем обязанный вашей семье, мог утаить важность полученных сведений от сына своего покровителя? Подумай, как следует, Джованни, это очень важный вопрос.

– Это должно быть просто недоразумение… Случайность!

– Случайности существуют, но встречаются куда реже, чем принято считать. Большая их часть – это всего лишь не выявленные закономерности, - клевал я череп юному кардиналу. – Поэтому, давай ты сейчас возьмёшь лист бумаги, в центре напишешь имя Полициано, а стрелочками соединишь его имя с именами тех, с кем он в последние пару лет довольно часто и близко общается.

– Но…

– Надо, Джованни, надо! Ты ведь хочешь помочь своему брату, у которого и так множество проблем?

Возмущённо засопел, но перо взял, обмакнул его в чернила и начала покрывать лист бумаги именами. Мне только и оставалось, что следить за обоими братьями Медичи и параллельно перебрасываться общими фразами с Бьянкой. Поднимать сколь-либо важные темы до того, как хотя бы один из братьев не закончит свои дела, особого смысла не было. А отвлекать их… Нафиг! Лучше спокойно посидеть, благо напитки с закусками присутствуют, собеседник тоже. Скучать точно не придётся.

Ага, отлично! Джованни закончил раньше, в то время как правитель Флоренции всё ещё читал допросные листы, периодически ругаясь, поминая то Савонаролу, то флорентийскую знать, то сами силы небесные в нелестном для последних варианте. Пробрало значит, да до самых потрохов. Правильно, ибо нечего пребывать в каких-то нелепых иллюзиях. Ситуация во Флоренции была и впрямь весьма серьёзная. О нет, далеко не критическая, но запускать гнойники ни в коем случае не стоило, особенно учитывая увиденное мной на недавно чистом листе бумаги. Некоторые связи Анджело Полициано были… сомнительными, но одна так и бросалась в глаза, словно девственница в борделе.

– И после этого ещё могут быть какие-то сомнения? - скорбно вопросил я не столько у Джованни Медичи, сколько у безмолвного потолка. - Вот же оно, имя человека, который не просто подозрителен, а почти прямо замешан в связях с главным врагом твоего брата! Ну, Джованни, произнеси вслух то имя, на которое указывает мой палец!

– Пико делла Мирандола, - послушно прочитал младший Медичи. – Каббалист, еретик, чуть было не осуждённый трибуналом святой инквизиции. Какое он имеет отношение к тому, в чём ты подозреваешь Полициано?

– Самое непосредственное. Похоже, преследования со стороны Иннокентия VIII сильно его напугали, да и во Франции, куда он бежал, его некоторое время держали в заключении в Венсенском замке. Вот он и решил кинуться в другую сторону – от каббалы и неоплатонизма в пучины толкования библии под влиянием… монахов-доминиканцев. Из монастыря Сан-Марко! Напомню ещё и о том, что именно делла Мирандола был одним из инициаторов приглашения во Флоренцию Савонаролы. Теперь прозрел… кардинал?

Джованни было стыдно, по лицу видно. Забыть про такие факты, в результате чего не обратить внимания на связь собственного бывшего наставника с главным врагом семьи Медичи….

– Вот тебе и связь Полициано с Савонаролой. Может быть, напрямую их общение и не было всем заметным, но оно могло быть. Стоит порасспрашивать этого человека насчёт неверно понимаемого чувства признательности к своим покровителям.

– И порасспрашиваю, - процедил отбросивший допросные листы Пьеро де Медичи. – Помоги ему бог, если он в этом виновен! Я прощу ошибку, даже небрежение, но не предательство. Эти листы… омерзительны!

– Таково уж свойство подобных документов, - пожал я плечами. – С комедиями Аристофана или трактатами Аристотеля их точно не сравнить.

– Но копию я сниму! И снова благодарю тебя за такой… подарок. Надеюсь, что если эти монахи расскажут что-то ещё, Борджиа поделятся с нами, Медичи.

– Непременно. Но я вынужден забрать их в Рим.

Пьеро лишь махнул рукой. Дескать, мне безразлично, где именно их будут потрошить, главное, чтобы результаты оного действа не пролетели мимо моих ушей. И сразу перешёл к тому вопросу, из-за которого я сюда прибыл.

– Род Медичи готов заключить союз с родом Борджиа. Наши банки, сила самой Флоренции и её связи с другими государствами – очень значимая помощь в любых начинаниях.

– Не сомневаюсь.

– А что предложите вы? У Папы Александра VI было время обдумать.

– Предложение не разочарует род Медичи. Александр VI, глава рода Борджиа и он же Викарий Христа, выражает недоумение. Отчего Пьеро де Медичи, сын Лоренцо Великолепного, правитель и некоронованный властелин Флоренции, медлит с тем, чтобы заявить свои права?

– Права на что?

– Конечно же, на корону. Ещё не существующую, но могущую появиться корону герцога Флорентийского. Святой Престол с радостью поддержит создание нового герцогства и коронует того, кто воистину этого достоин. Потомка тех, кто дал Флоренции её нынешнее величие.

Шах и мат! Пьеро де Медичи явно получил в качестве предложения то, на что не рассчитывал, но от чего не мог отказаться. Всем было очевидно, к чему вели дело сначала Козимо, а потом Лоренцо – прадед и отец нынешнего правителя Флоренции. Да и сам Пьеро вёл себя практически как коронованная особа, управляя Флоренцией методами, подобающими монарху, а не какому-нибудь венецианскому или генуэзскому дожу. Препятствием для перехода было лишь то, что до нынешних пор Святой Престол даже не заикался относительно подобного. Понтификам была выгодна именно республиканская Флоренция, по умолчанию более слабая и подверженная внутренним распрям. И уж тем более сильным монархиям, вроде Испании или Франции не требовалось создание на итальянских землях ещё одного хищника. Хватало проблем и с Неаполем.

А тут… Случилось предложение от Борджиа. Отказаться? Нутро не позволит. Остаётся лишь принимать предложение, пусть даже с пониманием, что и заплатить придётся за поддержку, и воплотить трансформацию республики в герцогство будет не так-то просто.

– Я хочу сменить положение правителя на настоящую власть, - не стал лукавить Пьеро де Медичи. – Но будет много крови.

– Путь тех, кто стремится к короне, выстлан трупами и орошён кровью, а не состоит из лепестков роз.

– Знаю, Чезаре! Мне хватит решимости объявить себя герцогом Флорентийским, но не рухнет ли возведённый трон в считанные дни?

– Нет, если он ощетинится мечами и пушками, - оскалился я. – У вас есть деньги. Много денег. Стяните во Флоренцию всех стоящих наёмников, которые не проникнутся симпатиями к сохранению республики. Ну и лишним будет говорить о том, чтобы простому народу… понравилась монархия вместо республики.

– Им нравится Савонарола и его бредни, - покривился старший из братьев. - Ты сам допрашивал этих монахов и проповеди их главного вдохновителя тоже должен был читать. Их записывали.

– Допрашивал, читал. Внимательно, кстати! А самый лучший способ выбить землю из-под ног таких врагов – перехватить часть требований. Но лишь те, которые не представляют угрозы для Медичи.

Интерес во взгляде Пьеро. Сын своего отца, он понимал, что и речи быть не может о восстановлении власти Советов коммун и народа. А если не это, то…

– «Присваивающие себе деньги простонародья, все доходы и налоги», - процедил он принадлежащие Савонароле слова. - Этот монах ненавидит не только банкирский дом Медичи, но и другие. Будь его воля, он бы и сами деньги отменил, вернувшись к натуральному обмену.

– Так перехватите у него это оружие. Вы, Медичи, в состоянии это сделать. За месяц-другой до провозглашения себя герцогом Флорентийским почему бы не снизить проценты по банковским займам для жителей Флоренции? В том числе и по уже взятым. Резко, сразу этим можно удивить многих. Зато другие банкиры окажутся в худшем положении. Да и налоги…

– Понизить на время.

– Лучше уж простить долги «в честь коронации», а потом понизить, но не слишком сильно. Всё равно будет выигрыш в целом.

– В твоих предложениях есть смысл, Чезаре. Думаю, я смогу с ними согласиться. С частью точно. Но на всё это нужно время.

Тут можно было лишь развести руками, демонстрируя полное согласие. Подобные вещи мгновенно не делаются, требуется длительная подготовка. Но и затягивать также не рекомендуется, больно уж ситуация сложная, требующая скорого разрешения.

– Год?

– Много, - вздохнул я. – Савонарола уже во Франции и вряд ли король Карл VIII, большой любитель зариться на чужое, не использует его в своих целях. А союзников найти всегда можно. Хрупкая система баланса италийских государств рушится, словно карточный домик. Неаполь, Милан, Рим, Флоренция… У всех нас свои интересы, которые не могут совпадать. Неизбежен раскол на отдельные блоки. По сути, сейчас он и происходит.

– Тогда начало весны. Предстоит решать денежный вопрос, стягивать наёмников, не вызывая серьёзных подозрений.

– Можно сделать вид, что они вербуются для Рима, - напомнила о себе Бьянка. – Теперь это никого не удивит.

Идея не то чтобы привела Пьеро де Медичи в восторг, но и отторжения не вызвала. А потом пошло-поехало. Долгая и утомительная работа по согласованию наметившегося союза. Финансы, войска, политика… особенно политика. Ведь можно было лишь с той или иной степенью достоверности предполагать, как отнесутся другие государства к трансформации Флоренции из республики в монархию.

Меня же интересовало и другое. Что именно? Мастера-оружейники, способные производить огнестрельное оружие, причём не абы какое, а приличного по нынешним меркам качества. Не устаревшие бомбарды, которых в итальянских землях хватало, а современные пушки вроде состоящих на вооружении в армиях Франции и Англии. И тут у правителя Флоренции было куда больше возможностей добыть достаточное их количество. Сам он, как оказалось, относился к артиллерии без особого энтузиазма, но пообещал посодействовать. Не по принципу «получил обещание и отвяжись», а серьёзно постараться решить эту мою проблему. Значит, можно было ожидать, что в скором времени в окрестностях Рима появятся мастера по отливке бронзовых орудий самого разного калибра. Нужны были как полевые, так и устанавливаемые на стенах орудия, разве что, на осадных монструозинах пока зацикливаться не следует. На них уходит слишком много дорогой бронзы, а применение в ближайшее время не просматривается. Тут бы с обороной разобраться!

Этот день, а за ним ещё один и ещё… Более недели – вот какое время потребовалось на полную выработку и утрясание деталей союзного договора между Борджиа и Медичи. Но это того стоило. Самое забавное было в том, что обе стороны получали много полезного, не поступаясь никакими своими ресурсами. Такое бывает редко, но всё же случается. Вот потому грешно было бы не воспользоваться столь удачным стечением обстоятельств.

Бьянка использовала затянувшееся обсуждение ещё и для того, чтобы посетить своего давнего приятеля – Джузеппе Гамбини. Он таки да, сумел выжить после полученного ранения. Пусть до полного выздоровления было ещё далеко, но даже с местной медициной было ясно, что довольно скоро он полностью восстановится. От меня же в качестве подарка была передана некоторая сумма золотом с наилучшими пожеланиями. Заодно напоминанием того, что при желании продолжить карьеру наёмника место в одном из отрядов всегда найдётся. Проверенными людьми я разбрасываться не привык. И привыкать не собираюсь.

Я покидал Флоренцию в приподнятом настроении, несмотря на то, что был в состоянии выжатого и подвяленного на солнышке лимона. Поставленная задача была выполнена, да не просто так, а с солидным бонусом в лице брата Симона и ещё парочки монахов, которых, скованных по рукам и ногам, мы везли как особо ценные трофеи.

За нашими же спинами, в солнечной прекрасной Флоренции начиналась совсем другая эпоха. Пусть об этом знало очень малое число людей, это не столь важно. Ведь правитель этого государства наконец-то закусил удила и попёр в атаку на своих явных врагов. Для начала он решил почистить как улицы от подстрекающих народ монахов из монастыря Сан-Марко и прочих сочувствующих, так и иные места от их покровителей, из куда более высокопоставленных. Да и собственное окружение прошерстить следовало. Начальная точка проверки уже имелась – собственный наставник в детские годы Анджело Полициано. Увы и ах, но его связь с Савонаролой была почти доказанным фактом. Что там да как – это уже внутрисемейное дело Медичи, я в него лезть даже не собирался. Однако по хмурому виду Пьеро и совсем уж расстроенному выражению лица Джованни… Не удивлюсь, если в ближайшее время окажется, что почтенный воспитатель правителя Флоренции неожиданно скончался, о чём будут скорбеть все члены рода Медичи.

Скорбеть об этом я буду в одном - единственном случае – если перед кончиной этот самый Полициано не успеет исповедоваться обо всех связях с Савонаролой и его сторонниками. А в остальном… Если предаёшь тех, кто тебе доверял – тогда не удивляйся, если тебя возьмут за шиворот и начнут делать больно коваными сапогами.

Меня же вновь ждёт Рим, проклятый многократно и многократно же воспетый почитателями. Вечный Город, где ждут дела, ждет Папа Александр VI. Да и сам я жду возможности окончательно разорвать известное мне течение истории, благо с каждым новым шагом возможности влиять на происходящее возрастают. Надеюсь, что эта приятная для меня ситуация не испарится. Впрочем, нет судьбы кроме той, что мы творим сами!

Папская область, Рим, октябрь 1492 года

Рим – город, где жизнь всегда бурлит и переливается через край котла. Но на этот раз из этого города вывалилось ещё кое-что, после чего поспешило, быстро перебирая лапами, уползти в сторону Остии. Что-то звалось кардиналом Джулиано делла Ровере и обладало очень развитым инстинктом самосохранения.

Почему этот главный враг Борджиа среди кардиналов убежал из Рима именно теперь? Пока я не знал и мог лишь догадываться, что именно его спугнуло. Явно не тот факт, что Родриго Борджиа озаботился наймом нескольких кондотт и вообще начал формировать собственное войско, пусть поначалу и скромное. В этом случае он поспешил бы убраться сразу после возложения на «отца» тройной тиары. Но нет, он убрался из Рима за несколько дней до моего возвращения. Тут было что-то иное.

Куда вероятнее выглядела гипотеза о том, что лидеру семейства делла Ровере сильно не понравился мой вояж во Флоренцию. Но казалось бы, какое дело этому семейству до союза Рима с Флоренцией? Чем сильнее Святой Престол, тем… слабее те, кто хочет падения нынешнего понтифика. Или же шашни делла Ровере с Францией не только не закончились, но и усилились? Во Франции у нас сейчас отсиживается кто? Правильно, сам Джироламо Савонарола. Проклятье! Если эта теория верна, то короля Франции станут ещё сильнее подталкивать в сторону Италии. Эх, прикончить бы этого долбанного Джулиано делла Ровере, вот только не получится. Раньше его смерть вызвала бы однозначные подозрения в сторону семьи Борджиа, а теперь… При крайней необходимости можно было состряпать обвинение в связях с Францией, пусть не слишком убедительное, но до Остии не добраться. Прихватить пока можно либо его родичей кардиналов – вызовет громкие протесты других носителей красных шапок по причине недоказуемости связей с делами родича – либо префекта Рима. А это пока не решается сделать сам Александр VI, опасаясь вызвать недовольство римской знати. Тупик, пока что.

Остия! Всего лишь одно из доказательств того, что Папа Римский толком не властен на своей же земле. Владения Колонна, Орсини, Сфорца, делла Ровере и прочих, они испещрили всю Папскую область, делая понтифика лишь номинальным хозяином. К примеру, появись папский легат под стенами Остии, этих «морских ворот» Рима, расположенных в устье Тибра и заяви о желании Викария Христа получить находящегося там кардинала делла Ровере в цепях… Что будет? Громкий смех с крепостных стен или более мягкий по форме, но по существу не менее унизительный отказ повиноваться.

Позорище, до которого довело то самое чередование понтификов вне всякой связи друг с другом. Только один успевал минимально укрепиться, как р-раз… и его, с позволения сказать, преемник начинает всё с нуля. Откуда уж тут взяться нормальной власти над лордами Романии и иных земель папской области! Парадоксально, но факт – имеющие власть отлучать отдельных людей и целые государства, вызывать серьёзнейшие политические кризисы и разрешать их, сами понтифики имели минимальное влияние в пределах собственных земель. Ни нормальных вассалов, ни собственной армии. Разве что деньги имелись, да и то мало кто из понтификов умел находить им верное применение. Пиры, дворцы, расходы на живописцев и поэтов… Мало кто в последнее время использовал золото по назначению, в качестве инструмента для получения власти и силы. Последним был тот самый Каликст III, тоже Борджиа. Мда, тоска-печаль, которую надобно исправлять в самом скором времени. Ведь его, то есть времени, не так и много осталось. Угроза вторжения Франции, повисшая над итальянскими землями, словно дамоклов меч, заставляет форсировать некоторые события. При всём желании я не могу сказать, сколько относительно спокойного времени у меня осталось. Кое-что уже изменилось, поэтому известные мне даты могут тоже измениться, может даже значительно. И сомневаюсь, что в сторону, мне полезную.

Ну а в целом, в Риме дела шли неплохо. Прошла суматоха первых недель правления нового папы, народ успокоился и вернулся в обычный ритм жизни. А вот знать пока присматривалась, терзаемая смутными тревогами и вполне определёнными подозрениями. Далеко не все понтифики начинали своё правление с того, что брали под контроль не только замок Святого Ангела и Ватикан, но и весь Рим. Особенно его укрепления, куда ставили исключительно своих людей, оставляя на долю префекта исключительно управленческие дела.

Ещё одной важной лично для меня новостью было то, что Родриго Борджиа хватило ума и решимости определить постоянным местом обитания Ваноццы ди Катанеи и своих детей замок Святого Ангела. Это не означало, что в городе они не показывались, вовсе нет. Ещё как показывались, только непременно в сопровождении немалой охраны из верных каталонцев. Что тут сказать, верное решение. Нельзя было исключать, что враги могли решиться на удар, а что может быть больнее для человека, чем удар по собственным детям и их матери.

Хотя не совсем разумный, как по мне, поступок также имел место быть. Глава семейства Борджиа, привыкший ни в чём себе не отказывать, завёл себе новую любовницу – Джулию Фарнезе, женщину исключительной красоты и элегантности. И ладно, что о ней знала Ваноцца, относившаяся к кобелиной натуре отца её детей с мудрой снисходительностью. Могла узнать и Лукреция, которой знать подобное было всё же рановато… Через год-другой ещё ладно, но не теперь.

Только тут я точно ничего не мог сделать. Точнее в принципе мог, но не считал, что игра стоит свеч. Запас конфликтов с «отцом» следовало сберегать для более важных с моей точки зрения случаев. Любовные похождения Родриго Борджиа к особо важному, увы и ах, не относились.

Мой доклад, о произошедшем во Флоренции, был принят… хорошо принят. С нашей стороны давалось немного – по меркам самого Родриго Борджиа – а получалось не в пример больше. Хотя «отец» всё равно потребовал несколько дней на внимательное обдумывание итогового союзного договора. Вовсе не по причине стремления что-то в нём поменять, а скорее из желания взять паузу и отдохнуть от слишком уж активного отпрыска, который только вернулся в Рим, а уже выносит ему мозг.

Ничего, переживём. Понимаю, что у него «медовый месяц» с очередной пассией, в такое время сложновато думать верхней головой, когда вся кровь к нижней приливает. У меня тоже было чем заняться. Тут и капанье на мозг Мигелю, который присматривал за наёмниками не то чтобы плохо, но и не идеально. И встреча с остальными членами семьи Борджиа… За исключением Хуана, с которым разговаривать никакого желания не имелось. Зато Лукреция – дело иное. Эта вцепилась в меня как пиявка, не прося, а буквально требуя рассказа о пребывании во Флоренции, новых особенных уроков и просто присутствия «любимого старшего брата». Вот как от такой отвяжешься?

А через несколько дней после возвращения случилась небольшая неприятность. Бьянку угораздило приболеть. По моим меркам мелочь, ничего особенного, но здесь, в этом времени, где доктора больше всего любят пускать кровь всеми возможными способами… Нафиг, эти коновалы и здорового лба порой залечить могли, что уж тут говорить о хрупкой, пусть и боевитой девушке. К тому же любой осмотр покажет… её истинную половую принадлежность, чего хотелось бы избежать. Нет, конечно любому врачу можно пригрозить «анальными карами», выражающимися в засовывании туда с проворотом кинжала или и вовсе древка от алебарды, но лучше обойтись без таких крайностей. В конце концов, делами заниматься я могу вне зависимости от местоположения. Бумаги и чертежи, они легко переносятся.

Недоумение со стороны слуг? Меня оно вообще не колыхало. Что же до охраны, то часть оной уже успела убедиться, что в медицине я понимаю не меньше здешних эскулапов. А куда деваться? Я и с той жизни вынес немало знаний о медицине, как и положено опытному отравителю, а уж тут эти самые знания, дабы не забыть, для гарантии ещё и на бумагу перенёс. Ёжику понятно, что тут или сам лечись или… тебя и твоих близких просто угробят, свято веря, что стараются сделать как лучше. Только вот получится… как всегда, по меткому выражению одного дебила от отечественной политики.

Что до лечения, то тут никаких кровопусканий, исключительно травяные настои как внутрь, так и наружно. Не большой поклонник гомеопатии, но за неимением лучшего и она годилась. Неудивительно, что уже на третий день от болезни как таковой остались лишь жалкие ошмётки, выражавшиеся в некоторой вялости и повышенной сонливости.

На исходе третьего дня припёрся и вездесущий Мигель с разными вопросами относительно дел военных, а именно проконсультироваться относительно найма ещё одной кондотты, лидер которой самолично притопал со своими солдатами в Рим и выражал однозначное желание поступить на службу. Рекомендации у него имелись, Раталли с Эспинозой также его знали. Небольшая проблема была лишь в том, что совсем недавно кондотта была на службе у Ферранте Неаполитанского, а это могло быть по разному истолковано.

Не хотелось будить задремавшую Бьянку, поэтому я предложил Мигелю обсудить всё за пределами отведённых ей комнат. Думал, что пройтись по коридорам замка в компании нормального человека и поговорить о делах будет неплохой идеей…

Идея сама по себе и впрямь была неплохая, но едва только оказавшись в коридоре, я наткнулся на человека, которого совсем не хотел видеть. Хуан, чтоб этому засранцу пусто было! Едва завидел меня с Мигелем, выходящих из комнат Моранцы, как сразу гнусно оскалился и поспешил в нашу сторону.

– Чего тебе надо, Хуан? – процедил я, заранее понимая, что ничего хорошего он мне не скажет. – Лучше иди куда шёл и дружков с собой прихвати.

Ну да, сей позор семейства Борджиа появился тут не один, а в компании пары таких же прожигателей жизни, чьи имена я если и помнил, то давно выбросил из головы. Типичные прихлебатели, радостно подтявкивающие в случаях, когда это безопасно, и поджимающие хвост при малейшей опасности. Только таких спутников этот клоун и мог прихватить. Кажется, пора намекнуть «отцу», что замок Святого Ангела нуждается в срочной очистке от шляющихся здесь паразитов.

– Чезаре… И Мигель. Оба выходите из двери, за которой живёт такой дорогой вам человек, что мой брат и у постели сидит. Днём и даже ночью. А я думал, что тебе куртизанки нравятся. Неужели я ошибался?

И шакалий смех двух его спутников. Та-ак, кажется, я его сейчас буду бить и непременно ногами. Сначала его, потом шакалят. Или наоборот? Мигель, тот сразу понял изменившееся выражение моего лица и усмехнулся, скрестив руки на груди. Понимал, что за такое оскорбление если не убивают, то калечат. И плевать, кто его нанес: случайный человек, враг, мимолётный знакомый или даже родственник. А затем лишь несколько слов:

– Я это слышал.

– Слышал он, - надуваясь от чувства собственной важности, шагнул вперёд один из спутников Хуана. - Герцог Гандийский и ещё раз может повторить худородному каталонскому дворянчику и кардиналу, который даже сутану носить забывает. А ещё…

Голос сменился утробным воем. Оно и понятно, ведь когда носок сапога привычно врезается в область нижней анатомии, только выть, падая на пол, и остаётся. И продолжать сие богоугодное занятие, держась за отбитые причиндалы, наверняка мечтая лишь об одном – поскорее потерять сознание. Не-ет, гнида, тебе это не удастся, я бил с расчётом, чтобы жертва оставалась в сознании.

Теперь пришло время второго, опешившего от такого развития событий. А затем и братца… С-сука рваная! Он оказался не так прямолинеен, как я рассчитывал, использовав отвлечение снимания своими холуями для того, чтобы проникнуть внутрь комнат Бьянки. Ещё и засов за собой задвинул, выродок. Теперь или дверь ломать или ждать, пока Моранца его приведёт в жалкое и убогое состояние. Убивать не станет, а вот покалечить может спросонья. У неё ж стилет под подушкой, пара кинжалов на прикроватном столике, да и меч недалеко притаился.

Последний из доступных «боксёрских груш», сильно побледнев, тянулся в клинку, но позволять ему его обнажать никто не собирался. Я даже устраивать бой на холодном оружии не хотел. Рефлекс, он работает быстрее, а мне привычнее огнестрел. Оба пистолета всегда при мне, даже тут, в замке Святого Ангела. Взвод курка, приводящий механизм в готовность к выстрелу. И выстрел прямо от бедра. Хорошо ещё, что в последний момент разум послал телу сигнал, что труп нежелателен. Вот вылетевшая из ствола пуля и прошила не голову и не торс, а всего лишь ногу. Грохот выстрела, уже второй крик, несколько в иной тональности. Прямо концерт для двух голосов без оркестра намечается со скорым присоединением третьего исполнителя.

– Громко, - усмехнулся Мигель. – Сейчас охрана прибежит. Уже бежит.

– Это замок моего отца. На меня напали, предварительно оскорбив. И вообще, бегут парни из кондотты Раталли, - узнав бегущего впереди прочих Нино, большого мастера орудовать короткой пикой, я помахал ему рукой и крикнул. – Нино, рад видеть, что ты и быстр, и с пикой наперевес. Представляешь, тут меня два недоноска пытались обидеть. Сначала словом. Потом делом…

Вот бег и закончился. Меня узнали, а потому наёмникам было глубоко плевать, кого там вразумлял их непосредственный наниматель. Разве что обычное лёгкое любопытство присутствовало. И деловые качества.

– Паоло, пост слева. Гвидо – ты справа, - заорал Нино, используя своё положение… назовём это словом десятник. – Останавливайте беспокоящихся, говорите, что это синьор Чезаре стрелял. И что все охраняемые в порядке.

– Пока в порядке,- внёс толику иронии Мигель, дождавшись, пока двое наёмников на высокой скорости унесутся в указанных направлениях. – Слушайте!

И точно. За дверью раздался тоскливый, полный боли вой очень знакомой тональности. Именно так воют, когда не просто бьют по яйцам, а ме-едленно так сжимают их в кулаке. Бьянка отжигает не по детски, за что честь ей и хвала. Вот только опасаюсь, что её инкогнито может оказаться раскрыто. Надеюсь, что нет, но надежды – это такое особое понятие… Мда, не стоит об этом.

– Как думаешь, Мигель, мой отец сильно расстроится, если у него будет сын-кастрат?

– Мигель лишь скалился во все зубы. Мнение же остальных косвенным образом выразил Нино, до которого наконец, дошло. Возле чьей двери мы стоим.

– Там же Моранца… Помилуй Господь безумца, который туда влез. Бьяджио не помилует.

Я же тем временем пнул по разику обоих пострадавших, чтобы прекратить столь раздражающие звуки. Поскольку пинки были по голове, то их вполне хватило. Заодно стало гораздо лучше слышно происходящее за закрытой дверью. Ругань Бьянки, постепенно смещающаяся ближе к нам, да и меняющие тональность стоны Хуана. Похоже, она его за собой тащила, периодически взбадривая душевными пинками. Мда, значит полностью выздоровела, сомнений не осталось. Болящие, такими сложными загибами не выражаются.

Звук отодвигаемого засова, открывающаяся дверь…

– Рад, что с тобой всё в порядке, - бросив пристальный взгляд на девушку, констатирую я. – Этот урод не успел напакостить?

– Получил сначала ногой в живот, затем по зубам рукоятью кинжала, - фыркнула девушка, выглядящая вполне бодро и вдобавок не показывающая своей половой принадлежности. Хм, если Хуан ничего не разглядел, это хорошо. – А потом, когда яйца медленно сжимают, трепыхаться сложно.

– Ах ты грязная, дешёвая…

Х-хак. Удар кулаком в солнечник, которым я наградил позор семьи Борджиа, выбил из того дух и заставил подавиться словами. Печально, он всё же успел понять, что к чему, по заметно погрустневшему лицу Бьянки видно. Ничего, сейчас я ему буду показательную порку устраивать.

Взять за грудки и отшвырнуть скрючившуюся тварь к стене, да так, чтобы всеми рёбрами жесткость камня прочувствовал. Затем придержать, дабы не свалился, и начать ритмичную обработку кулаками его гнилых потрохов, да так, чтобы до душонки достучаться.

– Мелкое, позорящее род ничтожество, - по ребрам тварь. – Разве тебе мама с папой не говорили, что нельзя оскорблять членов семьи? – теперь по печёночке, но не фатально, а то дохлый ещё больше хлопот доставит, нежели живой. – За такие оскорбления, которые я от тебя и двух твоих прихлебателей услышал… Назвать содомитом… меня, - по зубам, два раза, чтобы число оных поубавилось. – Тебе надо было отрезать как язык, так и мужское хозяйство, – опять в «солнышко». – И уж тем более низко и подло врываться в комнаты моего больного друга.

Ногой по яйцам в качестве завершающего аккорда, после чего с совсем уж жалобным мычанием герцог Гандийский падает на пол. Хм, не только падает, но, стоя на четвереньках в позе «страдающего шакала», начинает заблёвывать пол. Ф-фу, хорошо хоть отскочить успел, а то переодеваться бы пришлось. Если сапоги в крови, их реально отмыть. А отмывать от блевотины… как-то даже западло.

– Он не забудет, - цедит Мигель, глядя на блюющего Хуана.

– Вот и правильно, - сплёвываю в сторону братца, показывая ещё раз своё отношение к этому подобию человека.- А забудет, я снова напомню. Таким же образом и снова при свидетелях из числа тех людей, которые стоят гораздо выше него. Ведь даже родившийся в чести и роскоши может по собственной воле упасть в грязь. Но и порождённый в низах способен высоко подняться, если поймёт, что такое честь, гордость и разовьёт в себе силу духа, свойственную знати. Мне куда ближе вторые.

И взгляд на Моранцу, Нино, прочих наёмников. Прозрачнейший намёк. И мои действия под стать. Я на все сто процентов уверен, что уже через пару дней по всем поступившим на службу роду Борджиа кондоттам разнесётся описание случившегося сегодня. Оно окончательно уничтожит репутацию этого… человекоподобного. После подобной экзекуции на глазах у «личной гвардии» дома Борджиа Хуану никогда и думать не придётся о каких-либо значимых военных постах в Папской области. Звездой накрылись его мечтания на сию тему. В этой ветви развития мира шиш ему, а не пост гонфалоньера.

О, никак проблевался и уже не на четвереньках, а на коленях стоит. Утёрся рукавом рубашки, смотрит на меня с дичайшей, безграничной ненавистью и цедит сквозь зубы, но так, чтобы всем слышно было.

– Сегодня же расскажу отцу! Убить меня не осмелишься… А он узнает про этого твоего… друга! Чем ты там занимаешься с этой… шлюхой, которая в мужское вырядилась.

– Болван!

Шаг вперёд, и моя нога взрезается… не в голову, а в задницу братца, повергая того в прежнее горизонтальное положение.

– Катись отсюда, жалкое подобие человека. Убивать тебя… клинок пачкать. У тебя в жилах не кровь, а жидкое дерьмо, позор рода Борджиа. Пшёл вон!

Никто не собирался помогать… этому. Сам встал и, держась за стенку, поковылял куда-то. Наверняка к отцу жаловаться, как и обещал. Плевать! После того как Родриго Борджиа узнает, что именно учудил его проблемный отпрыск… Меня если и заденет, то исключительно рикошетом. Сейчас важнее бледная, как мел Бьянка, прячущая глаза и едва удерживающаяся от того, чтобы скрыться в своих комнатах. Всем понятно, что последние слова Хуана были правдой. Мда, не умеет девушка делать лицо кирпичом, чтобы большая часть обвинений соскальзывала, словно вода от рук, смазанных вазелином.

– Что глаза то свои уставили? – обвожу взглядом наёмников. – Вы Моранцу давно знаете. Я недавно, но это пустяки. Мы бок о бок сражались, вы тоже знаете, каков этот человек в сражениях. И называть мастера клинка шлюхой – позор не только для произнёсшего это, но и для тех, кто готов в это поверить.

– Женщина… - изумлённо покачивает головой Нино, явно выражая мнение всех своих собратьев. – Ну и дела!

– А тебе что, есть разница? – вступает Корелья. – Или от этого ты станешь лучше со своей пикой обращаться, а она короткие клинки из рук выронит.

– Не, я против Моранцы только в учебном бою выйду. Так слишком опасно, – спешит откреститься Нино. – Что два кинжала, что меч-шпага с дагой… Не приведи Господь под них попасть.

– Вот то-то! Со мной она не спала, с вами тем более. Так где тут шлюха, о которой твердил тот человек, - Мигель разражено махнул рукой в сторону, куда удалился Хуан. – Или вы что-то против синьора Чезаре сказать хотите?

Перебивающий всё остальное аргумент. Эта компания матёрых головорезов, против меня точно слова против сказать не подумала бы, без крайне веских на то причин. Причины? Даже самый тупой из наёмников понимал, что им даётся шанс взлететь наверх, занять своё место среди римской знати, если они покажут себя в лучшем виде. Да и сам я успел себя зарекомендовать как человек, не боящийся крови, готовый вставать в один строй с обычными бойцами. Это для кондотт многое значило.

– Добрый боец, и не сказать, что кардинал…

– Кондотьер бы из него хороший получился!

– Слово держит…

И прочие высказывания в этом духе раздались, накладываясь одно на другое, сливаясь в гул из более чем десятка голосов. Мигель всё правильно сделал, переведя удивление наёмников сутью Бьянки в мою сторону. А раз так, то пора и мне кое-что сказать.

– Знаю, что не удержите языки за зубами, - жестом прерываю попытавшихся было что-то возразить. – После пары бутылок вина точно разболтаете. Что я, первый раз вас вижу или плохо узнать успел?

Смотрю на знакомые физиомордии. Частью пытаются изобразить виноватость, частью открыто скалятся, признавая за собой этот грех.

– То-то. Потому и не буду просить о невыполнимом. Но если кто-нибудь будет слухи распускать или считать, что от узнанного вами что-то в отношении Моранцы изменится… Я умею смотреть и слушать и на воображение не жалуюсь. Оно у меня богатое.

– Мы сами ничего, - переминается с ноги на ногу Нино, молчаливо поддерживаемый остальными. – Только найдутся другие, особенно из других кондотт.

– Так я и не говорю, что буду разрывать с такими найм, - отвечаю, сразу поняв суть того, что пытались сказать, но не решались. – Просто…. не одобрю, и отношение к таким людям будет не такое хорошее.

А отсутствие хорошего отношения – сильно сниженные шансы подняться вверх. Умный поймёт, а до дураков всё едино не достучишься, у них лобная кость насквозь прорастает, напрочь вытесняя из головы мозг.

– Все всё поняли и до других донесут, Чезаре, - хмыкнул Мигель, после чего развил бурную деятельность. - Слуг сюда. Быстро! Раненых к врачу, кровь и прочее чтоб подтёрли. Что, я должен за этим за всем наблюдать? Увидели интересное и сразу…

Пока Корелья занимался привычным для себя в последнее время делом, то есть командовал наёмниками, я приобнял стоящую как истукан Бьянку и, словно куклу, механически переставляющую ноги, повёл за собой в её же комнаты. Что тут сказать, придётся заниматься прикладной психотерапией.

Прошло около часа, прежде чем я оказался в обществе совершенно другого человека – Родриго Борджиа. Весьма раздражённого, пусть и пытающегося это скрыть. Ну да, меня, словно репку с огорода, выдернули из комнат Бьянки, которую я только-только начал успокаивать. И ведь не откажешься! Пришлось брать за шиворот Мигеля, чтобы он «заступал на пост», строго-настрого предупредив о недопустимости плоских острот и попыток распускать свой павлиний хвост перед той, кому он нафиг не сдался.

– И что это было, сын? – задавая этот вопрос, глава семьи Борджиа не сидел себе спокойно, а ходил взад-вперёд передо мной, словно строгий наставник перед неучем студенческого роду-племени.

– Догадываюсь, о чём ты сейчас. Но это было необходимой воспитательной работой.

– Воспитательной? – остановившись, наконец, повысил голос понтифик. – У Хуана…

– Нет ни одной разумной мысли в голове, отец, - перебил я его. – Потому как в ином случае он не пытался бы на глазах своей, с позволения сказать, свиты и в присутствии моего друга обозвать меня любителем мужских задниц. И это только в начале нашего недолгого сегодняшнего общения.

Хм. Об этом Хуан своему отцу точно не поведал. Наверняка расписывал исключительно мои «противоправные» в отношении него любимого действия. Во всех подробностях, изображая невинного ангелочка, как он это с детства любил. Когда верили, когда нет, но привычка с той поры намертво укоренилась. Привык, что даже если не верили, ничего ему плохого не было. Вот и допотакались этому изначально гниловатому субъекту.

Так, Родриго Борджиа пару раз глубоко вдохнул-выдохнул, пытаясь успокоиться, после чего подошёл к креслу и сел в него, смотря на меня уже с несколько иным выражением.

– Он действительно сказал тебе это?

– Мигель может подтвердить.

– Мигель… Ладно. Ты сказал, это было не все.

– Само собой, отец, одним этим оскорблением он не ограничился. После, наверняка по наущению моего брата, один из его спутников обозвал Мигеля «худородным каталонским дворянчиков» и попытался оскорбить меня, но по скудости ума не смог этого толком сделать. Однако, я вынужден был наказать этих двух ничтожеств, вздумавших принимать участие в оскорблении одного из нас, Борджиа. Одного, сподручнее было ударить ногой. Второго, который схватился за клинок, успокоить выстрелом из пистолета. Ранения болезненные, но для жизни угрозы не представляющие.

Родриго Борджиа, слушая моё изложение событий, уже заметно помрачнел. Уверен, на моём месте он бы приказал убить этих двух и считал бы себя в полном праве. Я же предпочёл ограничиться болезненным и унизительным уроком, проведённым собственноручно. Это тоже было достойным действом для Борджиа.

– Только, как оказалось, мой брат затеял всё это лишь для того, чтобы отвлечь меня и потешить своё неуёмное любопытство.

– Любопытство?

– Именно оно, отец, как бы глупо это ни прозвучало. Хуана заинтересовало, почему я проявляю такую заботу к своему заболевшему другу и помощнику, Бьяджио Моранце. Ты о нём знаешь, сперва он стал моим телохранителем после того как нам довелось сражаться бок о бок по дороге во Флоренцию.

– Помню. Но любопытство… Хуан мог просто спросить. Хотя…. – снова нахмурился мой собеседник. – То, что он узнал, в некоторой мере извиняет его желание узнать причину твоего интереса.

– Обвинить прилюдно своего брата в крайне оскорбительной манере, подставить своих вроде как друзей под клинки и пули, понимая, что я спокойно могу их за это убить… И всё это ради удовлетворения любопытства? Без малейших попыток узнать, просто спросив, как брат брата? Кто-то из твоих сыновей сошёл с ума и это точно не я!

Крыть тут было нечем, разве что матом. Родриго Борджиа заёрзал в кресле, начиная чувствовать себя не слишком уютно. И понимал, что на этом его старший сын не остановится. И оказался прав.

– Вламываться в комнаты больного, а точнее не до конца выздоровевшего человека не только оскорбительно, но ещё и глупо! Это же не кто-то, а опытный наёмник, привыкший убивать и умеющий это делать. Прости, отец, но Хуан проявил себя не только человеком без чести, но ещё и глупцом, - тут у Родриго Борджиа ощутимо дёрнулось лицо. Нервный тик, хоть и кратковременный, охотно понимаю и сочувствую. – Каким чудом он не напоролся на один из кинжалов Моранцы, я так и не понял. Опыт наёмника, который просто не захотел убивать, понимая ситуацию. Хуана просто выволокли ко мне, словно щенка, сделавшего лужу посреди комнаты.

– И ты избил его. При всех, напоказ.

Я лишь кивнул, признавая очевидное. Но молчать не собирался, уточнив свои мотивы.

– Это был единственный выход, позволяющий избежать больших проблем. И заметь, отец, я даже не упоминаю сами оскорбления, нанесённые мне.

– Ты мог привести его ко мне, я бы нашёл, что… - тут понтифик осёкся, поняв, что я говорю об ином аспекте случившегося. – Погоди, Чезаре! Ты сказал о том, что хотел избежать проблем. Каких?

– Та армия, которую я начинаю собирать. А те люди, которые станут и уже становятся её ядром, никогда не станут уважать того, кого безнаказанно оскорбляют в собственном доме. Над проглотившими такие оскорбления лишь смеются. Более того, их презирают. А отсвет презрения падает и на их родственников. О да, кондотты продолжали бы служить, брали бы золото, но переметнулись бы на другую сторону при удобном и выгодном случае. Слабых и презираемых нанимателей всегда предают. Зато сейчас они презирают лишь моего брата, который и без того не имел уважения среди них. Остальных же Борджиа они стали уважать ещё сильнее, как способных разделять кровь и честь. Кондотты – это особый мир, отец, а я немного успел их изучить.

Родриго Борджиа молчал, я тоже не собирался нарушать повисшую тишину, понимая, что ему надо посидеть в таком вот безмолвии и обдумать случившееся. Можно было понять, какие мысли сейчас крутятся у него в голове. Двое его сыновей с этого дня в принципе не могут сохранять нормальные отношения. А что он может сделать? Обвинить меня? Тут даже на эмоциях не получится, ведь оскорбления, подобные тем, что прозвучали от Хуана, принято смывать кровью. Уж кому-кому, а каталонцу это лучше многих известно.

Значило ли это, что он обвинит во всём Хуана? Сомнительно… Как-никак, это тоже его сын, причём избалованный сверх меры. Значит, придётся искать какое-нибудь компромиссное решение, не способное сильно задеть меня, но и оставляющее Хуану какие-то шансы избежать совсем уж большого позора. Вот только в Риме ему в ближайшее время делать нечего, у бойцов кондотт нет привычки хранить в тайне такие известия.

– Ты поставил меня в сложное положение, Чезаре, - отмер, наконец, Родриго Борджиа. – У меня имелись большие планы на всех своих сыновей.

– Судьба, отец. Хуан сам выбрал этот путь из всех лежащих перед ним. Я лишь спасал плачевное положение, стремясь обратить проигрыш в возможность.

– Умение играть словами. Оно ещё не раз тебе пригодится, но передо мной не всегда нужно. Я знаю, что ты не любишь своего брата. Может в этом есть и моя вина. Ещё тогда, когда я принял решение о твоём пути князя церкви. А Хуан возгордился своей… избранностью и полученным после смерти брата титулом герцога Гандии. Он не понял, что было уготовано каждому из вас, моих сыновей. Понял ли ты… Кажется, да, но недавно.

– Мне ответить?

– Нет, Чезаре, может потом, но не теперь. Я думал отправить Хуана в его герцогство через год, чтобы он стал своим среди арагонской и кастильской знати, нашёл себе невесту, породнившись с могущественным испанским родом. Теперь придётся сделать это раньше срока. В Риме должны позабыть случившееся сегодня.

– Я понимаю. Это будет лучшим для него выходом.

– К которому привело сегодняшнее, - поморщился понтифик. – Завтра я буду говорить с тобой, сын. Надеюсь, у тебя найдутся предложения, которые хоть частично возместят мои нарушенные планы. Ведь со временем я хотел…

Тут он замолчал, пристально глядя мне в глаза, рискнуть? Или ну нафиг этот самый риск? Нет, всё же стоит попробовать закончить, опираясь на известное мне из той истории.

– Ты готовил его на Гонфалоньера Церкви, а меня на своё место, - произнёс я, избегая как вопросительных интонаций, так и излишней уверенности. – И теперь думаешь, как заполнить возникшую пустоту в своём рассчитанном не на один год плане.

– Савонарола утверждает, что сам Господь говорил его устами. А кто говорит твоими, раз ты успешно пытаешься читать в человеческой душе?

– Разум, отец. Тот же, который использовали Цезарь и Ганнибал, Аларих и Вильгельм Завоеватель. Достаточно прислушиваться к нему и многое тайное становится явным. И да, у меня есть идеи касаемо «заполнения пустоты». Много идей, которые должны тебе понравиться. Для заполнения пустоты на месте армии и её командования. Для восполнения денег и арсеналов, в которых тоже довольно пусто. Есть всё, нужно лишь твоё одобрение и помощь. Одному… никак не справиться.

– Завтра. Всё завтра, Чезаре, - немного приободрившимся тоном произнес Родриго Борджиа. – Сегодня мне предстоит успокаивать твою мать, ведь и Хуан её сын. Ты понимаешь, что он жаловался не только мне, но и ей.

Ещё бы! Ничего, это не страшно. А пока мне оставалось попрощаться с «отцом» до завтрашнего дня и поспешить вернуться к Бьянке, за состояние которой я всерьёз беспокоился. Мигель, конечно, должен был постараться не допустить особых эксцессов, но у него в этом деле опыта… маловато будет.

Забавно, но Родриго Борджиа практически не затронул тему половой принадлежности Моранцы. Забыл? В это я категорически отказываюсь верить. Скорее всего, отложил до нашего завтрашнего разговора. Эх, вот подсказывает интуиция, что это самое завтра будет для меня нелёгким днём!

Верно говорят, что один из лучших способов отвлечь человека от того, что он считает большими проблемами – загрузить его важными делами. Помогает далеко не всегда, но в тех случаях, когда часть проблем откровенно надуманная, вполне годится. Именно поэтому, вернувшись в комнаты Бьянки, где девушка, пусть и в меру сил отвлекаемая Мигелем, занималась самоедством, я поставил её перед фактом:

– Можем остаться тут, можем отправиться ко мне, но срочно необходимо довести до ума мои предложения отцу касаемо усиления влияния семьи Борджиа. А это и ваше влияние, как вы должны понимать.

– Я то, готов, - не раздумывая ни секунды, ответил Корелья. – А она?

– Тут всё зависит от того, предпочтёт ли она показывать слабость, упиваясь свалившейся на неё неприятностью или, собравшись с духом, плюнет судьбе в лицо и двинется вперёд, показывая, что главное в человеке голова, а не находящееся между ног. В конце концов, даже если не брать таких исторических персон как Жанна д’Арк, есть ещё куда более близкая и до сих пор живая и здравствующая Катарина Сфорца, которую враги боятся до обмоченных штанов. Так что, Бьянка, рискнёшь стать новой Катариной? Или будешь прятаться от возможных ощупывающих взглядов и ухмыляющихся лиц разной швали?

Моральная оплеуха, отвешенная в медицинских целях, сработала. Девушка подняла опущенную до сего момента голову и посмотрела сначала на меня, потом на Мигеля, затем снова на меня. И в глазах разгорался знакомый огонёк.

– Это будет… сложно. Я столько времени пыталась быть тем, кто может добиться уважения. А тут снова.

– Так ничего не поменялось. Я тебя уважаю, Мигель, полагаю, тоже. Даже солдаты из кондотты Раталли, слышавшие вопли Хуана, и те поняли, что не всё так просто, как может показаться.

– Если будут насмешки, мне придётся…

– Вызвать кое-кого на поединок? Не возражаю. А тех, кто попытается уклониться, мотивируя это твоим естеством… Тех, я полагаю, сможет порубить на куски кто-нибудь другой. Что касается твоего происхождения – тут тоже решаемо. Ещё в бытность моего отца вице-канцлером, он, работая с бумагами Святого Престола, мог вывернуть правду наизнанку и сделать откровенную ложь истиной в глазах людей. Так почему ты думаешь, что сын не унаследовал кое-какие черты своего отца?

– Чезаре хитрый, - хмыкнул Корелья. – А представить тебя бастардом одной из знатных, но бедных семей… не так дорого. Только не сыном, а дочерью, против природы не возразишь.

Ехидная улыбка Мигеля, впрочем, мало что меняла. Обещания всяческим образом поддержать и даже решить больной вопрос с происхождением… Это заставило Бьянку окончательно встрепенуться и, стряхнув с себя тоску-печаль, произнести.

– Какие планы и чем они важны?

– Многим. Отец хотел со временем сделать Хуана Гонфалоньером Церкви, а меня продвигать на место своего преемника. Но теперь из братца Гонфалоньер как из Мигеля девственник. Я своими действиями нарушил его планы, а потому до завтрашнего дня должен представить другие возможности, на замену разрушенным.

– Вот оно как.

– Именно, Мигель. Я и так начал вести свою партию на этой шахматной доске. Так что ничего, по большому счёту, не поменялось. Необходимо лишь ускориться, сделать невнятные наброски уже оформленными схемами, по которым можно воплощать планы в жизнь. И одному мне это делать… сложно. Так что будете помогать. Оба!

– И с чего начнём? – а это уже Бьянка ушки навострила. – Ты ведь не только о замене Хуана другим человеком.

– Верно, не только и не столько. Армия. Оружие. Деньги. Решим эти три проблемы в кратчайшие сроки – сможем придавить многоголовое чудище, которое называется знать Папской области. Ведь сейчас мой отец обладает лишь малой долей той власти, которой должен обладать. Это пора исправить.

– Как?

– С чьей помощью?

– Два вопроса и оба по-своему верные, - улыбаюсь я. – Вот сейчас и начнём, только лучше всё же сменить обстановку. Собираемся и идём ко мне. Там есть наброски, пусть и черновые, да и вызывать нужных людей лучше по привычному им адресу.

Нет, всё же эта девушка очень забавно краснеет. Хотя по всем прикидкам должна была привыкнуть к моим подколкам. Но нет, всё как и прежде, забавно… и мило. Ладно, хватит отвлекаться, ведь работы непочатый край. И чую я, если кто и будет ночью спать, то только Бьянка, да и то по причине того, что ей это сейчас нужно. Нам же с Мигелем предстоит абсолютно бессонная ночь и утро, а потом разговор с самим Родриго Борджиа. Серьёзный разговор, на крайне важные темы.

Папская область, Рим, октябрь 1492 года

Хорошо поработали. Вечер, ночь… Хотя, под утро вырубился не то что Мигель, но и я. Продрал глаза лишь когда утро вот-вот должно было стать днём, да и то по причине того, что в дверь стучали. Громко и настойчиво. Именно стучали, потому как войти можно было лишь тогда, когда дверь в мои комнаты не была заперта на засов. А это было крайне редко, не в пример прочим, к кому слуги шастали, как будто так и надо. Ничего не поделать, психология совсем из иного времени, так что… подстраиваться под некоторые здешние привычки я даже не собирался.

Зевнув и несколькими движениями размяв затёкшие после короткого сна в кресле мышцы, я потащился открывать. Сперва отодвинуть смотровую щель – ещё одно новшество, которое сделали специально для меня, я убедился, что гость из числа тех, кого можно и нужно впустить, а не рявкнуть через дверь, посылая в далёкое порнографическое путешествие.

– Привет, сестрёнка, - улыбнулся я, отодвинув засов и открыв дверь. - Рад тебя видеть и прости за помятый вид. Всю ночь работал.

– Здравствуй, Чезаре, - повила у меня на шее Лукреция. – Как же хорошо, что ты поколотил Хуана! Теперь он делает вид, что и меня не знает. Так хорошо! Только маму жалко, она за него беспокоится.

– Материнское сердце.

– Ага. Он делает вид, что совсем избитый, но врёт. Я так маме и сказала, - поделилась со мной и этим нюансом Лукреция, ураганом врываясь в ту комнату, которую я называл гостиной. – Она только вздыхает и говорит, что его пожалеть надо. И на тебя не злится. Ты к ней сегодня загляни, она рада будет.

– Непременно. Только после того, как поговорю с отцом, у нас очень важные и срочные дела. Ты об этом матери обязательно скажи и передай от меня, сама понимаешь что. Слова найдёшь, ты у меня умная. Потом и я появлюсь. Э, ты куда это собралась?

Лукреция, уже собравшаяся было проскользнуть в сторону моей спальни, скорчила такую умильно-невинную рожицу, что я с трудом удержался от смеха. Но утаивать причину своего поступка не стала.

– Я просто хочу посмотреть на Бьяджио, который оказался не совсем Бьяджио… Она там?

– Там. Спит. А в другой комнате Мигель, тоже в царстве Морфея. Я же говорил, что всю ночь пришлось работать.

– Ой! А она разве не… ну ты понимаешь.

– Нет, она просто мой друг.

– Тогда почему притворялась? И как её на самом деле зовут?

– Настоящее имя – Бьянка. А зачем… Сама у неё спросишь, только не сейчас.

Лукреция кивнула, хотя было видно, что шило в одном месте не даёт подростку покоя, как и положено в этом возрасте.

– А когда?

– Может, сегодня вечером. Хотя лучше завтра, потому как после разговора с отцом, на котором ей тоже надо бы присутствовать, сил у всех участников беседы точно не останется. Понимаешь?

– Ага. Но завтра я обязательно приду. Только куда? Опять к тебе?

Язва! Пока малолетняя, но задатки видны, да и обучение, проводимое моей циничной натурой, идеально ложатся на уже имеющуюся основу. В том числе, наследственную. Борджиа никогда не были ангелами, скорее уж совсем наоборот. Лукреция же скоро должна была выйти из поры счастливого детства. Я мог лишь помочь ей сделать это так, чтобы если кому и пришлось от этого плохо, то исключительно её недоброжелателям. Собственно, пока получалось.

– Нет, к ней. Ко мне, если хочешь увидеть именно меня.

– Ага-ага, верю, - хитро посмотрела мелкая бестия, после чего собралась обратно, напоследок выпалив. – Бьянке привет! И скажи, что мне интересно, какая она в другом виде.

Интересно ей! Может быть, мне тоже интересно, так и что с того? Да и обрядить Бьянку в платье – это разве что мифическим героям под силу, ведь никакого принуждения тут в принципе быть не может. Так, стоп! А то в голову сами собой лезут мысли на тему того, как это чудо в перьях будет выглядеть в более чем роскошных одеяниях, носимых синьорами из знатных семей Рима.

Нет уж, пора будить что её, что Мигеля, после чего приводить себя в порядок и готовиться предстать пред грозные очи Родриго Борджиа. Сидели ведь не зря, прорабатывая в подробностях те самые планы, которые должны будут примирить «отца» с крушением той части его планов, которые были завязаны на Хуана.

Оказалось, времени хватило. Более того, чтобы не отвлекаться на могущие оказаться болезненными темы, я – после того, как и Мигель и Бьянка были разбужены, накормлены поздним завтраком и даже успели добраться до собственных апартаментов на предмет умыться-переодеться – вновь втянул их в обсуждение того, что было вроде как и обговорено, но не во всех деталях. Спор как раз зашёл о необходимости дальнейшего развития артиллерии, когда ко мне постучался не гость, а посланник от Родриго Борджиа. Понтифик требовал к себе меня, причём не затягивая. Что ж, я был готов. Бумаги с набросками планов присутствуют, голова тем более при себе. А ещё двое спутников. Надеюсь, удастся и их протащить на этот разговор. По крайней мере, некоторые аргументы в пользу «расширенного формата встречи» я готов привести.

Само собой разумеется, сразу других людей на разговор с «отцом» я не притащил. Попросил их подождать у входа в покои понтифика. Если удастся договориться, их позовут. Воспринято это было совершенно нормально, более того, Бьянкой с заметным облегчением. Девушка явно не хотела встречаться с моим отцов в новом амплуа и после всего приключившегося, где она волей-неволей, но послужила спусковым крючком череды событий.

Александр VI встречал меня в своём кабинете. Собранный, готовый к разговору, настроившийся на беседу не столько с сыном, сколько с помощником в государственных делах. Это было… хорошо. Нет, скажу совсем откровенно – замечательный расклад. Сейчас эмоции с его стороны могли быть разными, не всегда положительными, а вот деловая сторона натуры этого конкретного Борджиа всегда была выше всяческих похвал.

– У тебя усталый вид, Чезаре, - подметил он следы бессонной ночи на моём лице, когда я сгружал на стол несколько свитков с заметками и чертежами. – Надеюсь, это не следы бурно проведённой ночи?

– Бурно, но не в общепринятом смысле слова, - усмехнулся я. – Была настоящая оргия… в окружении книг, писчих перьев, листов бумаги и советов моих помощников. Куртизанки утомляют гораздо меньше, чем двое моих друзей, критикующих то, что, казалось бы, в критике уже не нуждается.

– Двое друзей?

– Мигель и Бьянка… Ты её знаешь как Бьяджио, но теперь глупо зазывать её мужским именем.

Пробный шар показал, что хоть «отцу» и не шибко приятно было упоминание о девушке, но видимой реакции не последовало. Он лишь кивнул, показывая, что принял услышанное во внимание. Я же продолжил.

– Мы разбили задачи, стоящие перед родом Борджиа, на нуждающиеся в скорейшем разрешении, и те, реализация которых может занять и несколько лет без потери желаемого. К первоочередным, относятся получение большой денежной суммы, значительная часть которой должна пойти на найм нескольких тысяч солдат и вооружению их современных оружием. Особняком стоит артиллерия, качество которой в итальянских государствах оставляет желать лучшего. В более далёкой перспективе нам необходимо получить командующего Папской армией, полностью преданного семье, а также гарантию того, что твоё, отец, положение будет устойчиво как никогда. Более того, необходимо выбить из-под ног твоих врагов – нынешних и будущих – иллюзию того, что попытка устранить тебя, даже окажись она удачной, даст им хоть что-то, помимо дополнительных бед и несчастий.

– Амбициозно. И ты хочешь уверить меня, сын, что всё это было сделано тобой за один день, и ты можешь показать и рассказать мне, как именно это сделать?

– Вовсе не за один день, отец, - я говорил, глядя в лицо главе рода Борджиа и ни на миг не отводя взгляда. – После вчерашней беседы я лишь окончательно оформил свои мысли и перенёс их на бумагу. Заодно поделился ими со своими помощниками-советниками. Без этого шага нельзя отсеять лишние элементы. Зато получившееся, способно приятно удивить тебя. В многих аспектах, даже не сомневайся.

– Я знаю тебя и то, как сильно ты изменился, став из юноши мужчиной. Но озабоченный лишь вином и куртизанками Мигель Корелья… Эта девчонка, притворявшаяся наёмником и с которой ты странным образом связан… С трудом верится, что они тебе помогали. Давай так сделаем. Скажи, как ты собираешься быстро получить действительно большую сумму денег, не занимая у банкиров и не расставаясь с принадлежащими нам землями и аббатствами? Тогда я признаю, что это не просто слова. И поверь, я хочу признать это, ты уже показал, что умеешь находить неожиданные, но выгодные для нас решения.

– Легко, отец. У тебя как у Папы Римского есть один, хм, ресурс, который ты легко сможешь продать так, что никто об этом даже не узнает. У ресурса есть имя. И имя это – Джем, брат турецкого султана Баязида.

Родриго Борджиа понимал, о ком я говорю, да и историю этого человека хорошо знал. Дело в том, что по «милым» турецким традициям, наследуя умершему отцу, новый султан начинал своё правление с того, что убивал или, что бывало куда реже – заключал в тюрьму всех своих братьев во избежание возможных бунтов и войны на трон. Но, в случае предшествовавшего Баязиду Мехмеда II, дело обернулось несколько иначе. Мехмед, тогда ещё наследник, решил не испытывать судьбу и гарантировать то, что именно он станет следующим султаном. Да и ждать смерти отца ему надоело. Вот и подсуетился гадёныш, найдя профессионального отравителя, который убрал главное на пути к трону препятствие.

А затем началась война между двумя братьями, - старшим, то есть Баязидом. И младшим, по имени Джем – ведь на стороне каждого было вполне достаточное число войск. В подробности той войны я особенно не вникал – хотя и жалел, что у государей Европы не хватило ума и сообразительности воспользоваться моментом и нанести удар, по ослабленной междоусобицей Османской империи – но по итогам оной, Джем потерпел сокрушительное поражение и бежал на остров Родос, под защиту магистра ордена иоаннитов Пьера д’Обюссона.

Почему под защиту христиан, а не своих единоверцев и вообще родственных по крови правителей? Просто по причине работающего инстинкта самосохранения. Джем понимал, что туркам и прочим арабам в принципе нельзя доверять, держать слово они категорически не способны и охотно выдадут его, стоит лишь купить или запугать. Исключений на Востоке не случалось. Вообще.

Магистр д’Обюссон ничего не обещал сдавшемуся на его милость турку. Более того, решил продать этот кусок трясущегося от страха мяса его победившему братцу, Баязиду, и даже начал вести с ним переговоры, требуя освобождения пленников и передачи ордену части островов Эгейского моря. Однако… Восток и переговоры – вещи слабо совместимые, поэтому почти сразу после их начала Баязид попробовал подослать к брату убийц. Безуспешно, но этим самым вынудил д’Обюссона прервать переговоры и постараться спрятать ценного пленника там, где до него точно не дотянутся очередные убийцы.

Естественно, в качестве места временного пребывания была выбрана Франция. Кровь, она не вода, знаете ли. Однако Джем по всем законам чести продолжал являться пленником ордена иоаннитов и никого другого. Магистр ордена хорошо понимал, какие выгоды это сулит. Живой и здоровый Джем был неиллюзорной угрозой для Баязида. Ведь государи Европы могли использовать брата султана как символ, подготавливая вторжение в пределы Османской империи. В теории, конечно, потому как склоки между собой мешали объединить силы. Но угроза существовала, а потому Баязид, постукивая зубами и портя воздух от самой возможности того, что оставшиеся сторонники Джема, случись что, поддержат армию вторжения, таки да пошёл на переговоры.

Два этапа торгов. На первом из них магистр ордена иоаннитов торговался с посланниками турецкого султана. Успешно торговался, потому как ежегодные выплаты в размере сорока пяти тысяч дукатов – это очень большая сумма. Хотя бы по той причине, что приблизительный доход самого султана Баязида составлял около ста двадцати тысяч. Иными словами, сутан готов был ежегодно отчислять треть своих денег, лишь бы его младший брат содержался за решёткой и не мог доставлять ему проблем.

А затем был второй этап, потому как магистр д’Обюссон был невеликой персоной в сравнении с королем Франции Карлом VIII, Папой Римским Иннокентием VIII и королём Венгрии Корвином. Все они хотели сами наложить лапу на столь доходного пленника, выделив д’Обюссону кусок в качестве отступного. Магистр здраво оценил собственные силы и не стал сопротивляться. Наиболее выгодными оказались условия, предложенные Римом. Магистр получил кардинальский сан, немалую сумму золотом и обещание, что если турки попробуют напасть на Родос – предоставление всемерной помощи Святого Престола в организации отпора мусульманам.

Итогом стало заключение Джема в один из секторов замка Святого Ангела, где он и находился с весны восемьдесят девятого года. Деньги за его тут пребывание также поступали каждую весну, ровно сорок пять тысяч полновесных золотых дукатов, без примеси паршивой лигатуры. И вот теперь я предлагал понтифику, сменившему Иннокентия VIII, использовать эту козырную карту для получения выигрыша в темпе.

– Отдать источник постоянного дохода? Зачем?

– Не отдать, а получить единовременно гораздо большую сумму, - уточнил я. – Отправить к султану Баязиду посла с тайным поручением предложить ему заплатить за устранение столь сильно беспокоящей его угрозы. Скажем… в размере десяти-, а то и пятнадцатилетней суммы платежей.

– У Баязида проблемы с золотом, его сокровищница показала дно, - усмехнулся Родриго Борджиа. – Сама мысль неплоха, но обстоятельства…

– Не обязательно брать деньгами, когда имеется возможность взять иным товаром. И я не про земли, которые нам сейчас просто нечем удерживать, с почти отсутствующей армией.

– Я не понимаю, что ты хочешь сказать, Чезаре.

– У нас недостаточно денег, отец. Но на что мы потратим их, как только получим? – задав вопрос, я тут же на него ответил, не дожидаясь слов Александра VI. – Большей частью на сбор войска. А что есть у Османской империи, к огромному моему сожалению? Какой товар продаётся на многих позорных рынках этой проклятой страны?

– Рабы-христиане, - процедил Борджиа. – И ты хочешь, чтобы Баязид рассчитался за своего брата живым товаром?

– Именно так! Одного паршивого турка в обмен на большое количество людей, которые станут ядром твоего войска, обязанные семье Борджиа за освобождение от участи, которая хуже смерти. Подписавшие договор о… скажем, пятилетнем найме за изначально довольно скромную плату. Не знать, представителей которой и так выкупают за большие деньги. Обычных воинов и тех, кого можно быстро подготовить в этой области. И нам не обязательно подбирать итальянцев. Есть испанцы, португальцы, венгры, московиты, прочие… Они не связаны с твоими врагами в Папской области и за её пределами, потому и беспокоиться на сей счёт не придётся. А чтобы султан Баязид не опасался, что собранная сила обратится против него… Перемирие сроком на несколько лет, как я полагаю, сможет его успокоить.

Зацепило. Уж этого человека я изучил получше многих. Его движения и взгляды во время того, как я говорил, интонации в словах. Всё это позволяло с высокой степенью вероятности судить, что идея ему действительно понравилась.

– Целая армия в обмен на одного турка. Мне нравятся эти слова. Нужно подумать, - небольшая пауза, - как лучше всего провести переговоры и получить желаемое. И когда ты это придумал?

– А как только первый раз прошёлся по коридорам замка Святого Ангела после твоего избрания Папой. И наткнулся на ту часть, где содержится этот особо важный пленник. Вот тогда первый раз и пришла в голову мысль. Окончательно же оформил её вчера вечером, проговорил перед помощниками. Надо же было понять степень убедительности такого предложения.

– Хорошо, убедил, - вздохнул Борджиа. – И в том, что твои слова стоят воплощения в жизнь, и в пользе от этих… советников.

– Так я могу их пригласить. Убедишься, что оба они понимают, о чём идёт речь.

– Искать, звать… Не хочу прерываться.

– Это не потребуется. Они ждут меня совсем рядом.

– Хитрец! Ладно, зови. Обоих.

Дело нехитрое. Выйти и уже через пару минут вернуться в компании глубоко пофигистичного к происходящему Мигеля Корельи и заметно робеющей Бьянки. Официальное представление последней, поцелуй папского перстня от обоих гостей как необходимое вступление. А затем пара… пара десятков вопросов от понтифика относительно затеи с продажей Джема его брату. Цель абсолютно прозрачна – проверить, действительно ли оба приглашённых разбираются в теме и не на уровне «тупо запомнил». Проверка удалась. В хорошем смысле этого слова, потому как показала вовлечённость в тему как Мигеля, так и Бьянки. Правда последняя упорно смотрела в пол, частенько запиналась, а голос то и дело переходил в шёпот. Мне постоянно приходилось напоминать ей, что при такой громкости её не то что мой отец, я и то с трудом слышу.

Убедившись, что я не просто так говорил о вовлечённости своих друзей и помощников в процесс планирования, Родриго Борджиа попросил переходить ко второй и весьма важной в его понимании части разговора. К той, которая связана с кандидатурой на место командующего всеми войсками Папской области. Что ж, тут я тоже готов был неслабо его удивить.

– Здесь процесс займет как минимум пару лет, отец. Нет смысла назначать кого-то со стороны, если его можно и вырастить, и придать ему большой вес. На первых этапах даже не понадобится беспокоить нынешнего Гонфалоньера Церкви. Пусть Никколо Орсини де Питильяно пребывает в благостном расположении духа и даже не пытается делиться беспокойством со своими родственниками. Я предлагаю совершить глубокий обходной маневр и зайти противнику с тыла.

– Насколько глубокий?

– Очень глубокий. И первая остановка в прошлом – время понтификата нашего родственника, Альфонсо ди Борджиа, известного также как Папа Каликст III.

– Я хорошо помню своего дядю и время его правления. Продолжай.

– Охотно. Во время своего правления Каликст III подписал один рескрипт и огласил одну буллу. Эти два документа очень для нас важны. И особенно значимо то, что он тоже был одним из нас, из рода Борджиа. Рескрипт о посмертном оправдании Жанны д’Арк пятьдесят шестого года. Булла о даровании «Томарскому ордену», по сути, наследнику ордена тамплиеров на землях Португалии, дополнительных привилегий, равно как и подтверждающий его правопреемственность тамплиерам.

Искренняя попытка понять… и крах этой самой попытки. Родриго Борджиа не улавливал связи между этими двумя документами, подписанными его дядей, и теми возможностями, которые они предоставляли. Не сказать, что я был этим расстроен, но всё-таки можно было и догадаться. Или это с колокольни уроженца XX века понятно, какую интригу тут можно провернуть? Скорее всего, так оно и есть.

– Я помню эти документы. Они… обычные.

– И в этом немалая часть их очарования. Борджиа посмертно оправдали известнейшую француженку, оставившую заметный след в истории. Они же помогли наследникам тамплиеров в Португалии упрочить своё положение и считаются друзьями Томарского ордена. Следовательно, тебе ничего не помешает посмертно оправдать ещё одного мертвеца, а также попросить об услуге нынешнего великого магистра «томарцев»

– Какой мертвец и какая услуга?

– Мертвеца звали Жаком де Моле. А услуга… Если с последнего великого магистра тамплиеров самим Папой Римским будут посмертно сняты все обвинения, а магистр Томарского ордена не окажется совсем уж твердолобым, то мы сможем восстановить орден тамплиеров. А значит, претендовать на те земли, которые были им подвластны. Выборочно, конечно, потому как с некоторыми нынешними владельцами ссориться точно не следует.

– Вот ты куда стремишься! – Родриго Борджиа встал и подошел к стене, где находилась карта большей части известных в настоящее время земель. – Владения тамплиеров были обширны. И по булле Иннокентия II от одна тысяча сто тридцать девятого года они могут свободно пересекать любые границы и не подчиняются никому, кроме Папы Римского. Булла до сих пор не отменена.

Такого подарочка судьбы я не ожидал! То есть орден тамплиеров уже обладал этой важнейшей для меня особенностью. Да ещё пересечение любых границ. Это ж просто праздник какой-то! А Родриго Борджиа, не отходя от карты, показывал мне владения некогда могущественного ордена

– Акра, Газа в землях Палестины, руины цитадели Святого Якова, крепость Сефед в Галилее, замок Дарбаск в Антиохии и вся северная её часть, Сидон, Тартус и остров Руад в Сирии. Наконец, главное представительство ордена в Иерусалиме.

– Крит, - тихо вымолвила Бьянка. – Ордену принадлежал остров Крит. Множество владений во Франции, кое-что на итальянских землях. Об этом тоже стоит помнить.

– Ссориться с союзниками в Венеции глупо.

– А во Франции союзников нет, - это уже Мигель напоминает понтифику об очевидном. - Орден был велик… и опасен. Борджиа тоже достойны этого величия.

Костяная палочка, которой Родриго Борджиа недавно указывал на карте мира области, принадлежащие некогда тамплиерам, была отложена в сторону. Сам же он схватился за висящий на груди массивный и богато украшенный крест. Александр VI из рода Борджиа полностью осознал, что именно ему сейчас было предложено как вариант, как цель на ближайшие… и не только ближайшие годы.

– Так вот почему мой столь тяготеющий к мечу и войне сын успокоился и с радостью принял сан кардинала. Ведь д’Обюссон, магистр ордена иоаннитов, ТОЖЕ кардинал. Да, Чезаре?

– Именно так, отец, - не стал я отпираться от очевидного. – Если перед тобой закрывается одна дверь, это не повод опускать руки. Надо лишь отыскать другую, ведущую к той же цели. Ну, или обзавестись воровскими отмычками, разница невелика.

– А ты осознаёшь риск?

– Его можно уменьшить, если действовать шаг за шагом. Сначала продажа Джема и образование ядра армии. Затем начало её нормального, современного вооружения, которое совпадёт со сменой Флорентийской республики на герцогство Флорентийское. Затем должно последовать некоторое укрепление позиций нашей семьи в Папской области и уже потом – возрождение ордена тамплиеров. Конечно же, при моём непосредственном участии.

– Новыми тамплиерами станут…

– Те, кто сумеет зарекомендовать себя во Флоренции и при укрощении знати Романии, Умбрии и иных земель, подвластных Святому Престолу. Вот, к примеру, чем плох Мигель? Или уже показавшие себя в боях кондотьеры?

Родриго Борджиа понял, что у меня на любой вопрос найдётся ответ. К тому же ему предлагались не пустые мечтания, а вполне реальные планы по усилению могущества семьи. Рискованные и с толикой авантюризма? Да. Требующие длительной и тщательной подготовки? Бесспорно! Несбыточные? Ни в коем случае.

– Свою… подругу тебе всё равно тамплиером не сделать. Смирись, грешник с перстнем кардинала на руке!

– Мой отец так шутит, - поспешил я успокоить Мигеля и особенно Бьянку. Ведь так оно и было. – Да к тому же мою подругу вполне устроит положение одного из советников, которое она уже занимает. Верно, Бьянка?

Кивает, глядя на меня с заметным энтузиазмом. Я же, пользуясь случаем, решил продвинуть возможность избавления девушки от того, что реально могло в ближайшее время доставить ей проблем. Мелких, но много.

– Просьба, отец… Насчёт неё.

– Если подобрать подобающее платье, то лучшие портные Рима к твоим услугам. Мне самому интересно, на какую девушку польстился мой сын.

– Бьянка и платья, - улыбнулся я. – Не думаю, что они сочетаются, но не из-за внешности, а исключительно из-за пристрастия юной синьорины к одежде, не мешающей ношению меча и кинжалов. Тут другая беда. Она… из простой семьи. А ты давно знаешь, что можно сделать в таких случаях, если очень надо.

Кардинал и вице-канцлер с многолетним стажем интриг и подлогов знал это лучше всех в Риме. Судя по всему, сейчас на него нахлынула лёгкая ностальгия по недавним временам, когда подобные забавы были не забавами, а необходимостью. И вот снова… теперь исключительно удовольствия ради.

– Незаконная дочь уже умершего аристократа. Или ещё живого, которому достаточно малого, чтобы он готов был признать… неожиданное дитя. Откуда ты, бедствие, свалившееся на голову моего сына? Где родилась?

Жестом показываю Бьянке не смущаться и отвечать, не обращая внимания на забавы веселящегося Борджиа. К счастью, Бьянка наверняка подумала, что это у Борджиа… семейное. По крайней мере, отвечала уже с меньшей робостью, не срываясь с нормального голоса на шёпот.

– Беневент.

– Прикажу покопаться в архивах. Через несколько дней будет твоя… советница, - слово было произнесено настолько ехидно, что было понятно, что имеется в виду, - бастардом из благородного, но небогатого рода. Может и по внешности на выбранного «отца» похожей. Теперь… гони своих советников прочь. Надо наедине поговорить.

Бьянка исчезла первой, от облегчения даже про правила этикета позабыв. Придётся на эту тему натаскивать. Хотя тоже тот ещё вопрос… По какой его части, мужской или женской? Может у Катарины Сфорца спросить, если вдруг пересечёмся?

Зато Мигель де Корелья покинул нас по всем правилам, которые сей каталонский дворянин знал от и до. Кто бы ещё сомневался! Подождав, пока за другом закроется дверь и убедившись, что Родриго Борджиа разольёт вино по кубкам – мне разбавленное водой в пропорции один к трём – я поинтересовался, принимая кубок:

– За что пьём, отец?

– За величие Борджиа, - ответил тот, подняв наполненный кубок, после чего провозгласил. - Или Цезарь или никто! Это к нам обоим относится.

– Не поспоришь.

До дна, само собой разумеется, пить я даже не собирался, но несколько глотков сделал. Сама формулировка тоста показывала, что глава рода Борджиа решил начать ту самую игру, о которой мы говорили. Он знал, что я это знаю и так далее. Оставалось загадкой лишь то, зачем он решил завершить встречу тет-а-тет. Спросить? Так ведь и сам скажет, чего зря язык напрягать.

– Ты боишься угрозы со стороны Франции. Я же опасаюсь Неаполя. Но беда в том, что мы оба правы.

– Поясни.

– Конечно, для того тебя и задержал. Сначала твой страх… Джулиано делла Ровере в Остии, его оттуда не достать. Его брат, префект Рима, состоит в переписке с королём Франции Карлом VIII, донося ему обо всём происходящем в моём городе, в моей столице. И там же монах Савонарола, которого мы изгнали из Флоренции.

– Это было верное и много давшее нам решение!

– Так и есть, Чезаре, - согласился понтифик, допивая остатки вина из кубка. – Король Франции хочет получить Неаполь, мне это уже нашептали немногие люди, которые верны Святому престолу, а не Карлу. Зато по дороге к Неаполю…

– Не откажется и от того, что под ноги подвернётся. А с силой его армии может подвернуться многое. Он лишь ждёт, пока сможет закончить суету вокруг Бретани, умиротворить недовольных крошками этого большого и сытного пирога.

Родриго Борджиа невесело кивал, соглашаясь с моими дополнениями к своим словам. Дождавшись же, пока я замолчу, снова заговорил.

– Потому нам нужен союз со Сфорца. Сфорца – это Милан. Милан и Флоренция, поддержанные нами, могут поставить заслон французской саранче. Но если бы только Франция! Ты не знаешь, но Франческо Чибо, сын покойного понтифика, продаёт пожалованный ему отцом замок Черветери. Покупатель – Вирджинио Орсини!

Вот ведь засада! В слэнговом понимании этого слова, но от этого ни черта не легче. Замок имел стратегическое значение, потому как стоял на полпути из Рима во Флоренцию. Выпадая из рук не только понтифика, но и мало-мальски дружественно настроенного владельца, он делал путь во Флоренцию куда менее удобным.

Вирджинио Орсини… Произносим это имя, а в уме держим совсем другое – Ферранте Неаполитанский. Именно он вот уже не один год держал при себе и этого кондотьера и его немалых размеров кондотту. Понятен был и выбор покупателя, деньги которому однозначно поступили из кармана короля Неаполя. Орсини! Представители этой семьи, чем только ни владели на территории Папской области. Отобрать же замок, пусть даже стратегического значения, у одного из их семейки – значило практически объявить войну всей этой многочисленной и хорошо вооружённой своре. Рановато… пока.

– Неблагодарный кусок грязи, - скривился я, понимая, что именно произойдёт, как только произойдёт такая покупка. Воздействие через родственника-кардинала?

– Не поможет. Ему предложат слишком много. И Орсини поддерживают эту сделку. Чибо не станет с ними ссориться.

– А с нами, Борджиа, значит станет. Они не поняли, кого им на самом деле нужно бояться.

– Две угрозы, сын. С двух сторон. Теперь ты понимаешь.

– Тогда нам нужно всего лишь выиграть время, - оскалился я. – Срочно продавать султану его братца Джема, набирать армию из тех, кого сможем вырвать у турок… и вооружать их должным образом. Развяжи мне руки, отец! Ты не можешь не видеть, что я готов взять на себя немалую часть твоих проблем. Флоренцию я уже сделал союзником Борджиа. То есть Медичи, но они и должны стать олицетворением этой земли. Дай сделать второй шаг, третий и так до нашей общей цели.

– Шагай… Но не свались в пропасть, которая всегда рядом. В ту бездну, подстерегающую любящих играть с судьбой.

– Я не боюсь смотреть в Бездну. Более того, я готов встретить взгляд самой Бездны.

Родриго Борджиа… поверил. И решился сделать то, что я просил – дать мне почти ничем не ограниченную свободу действий. Не во всём, конечно, а в области, ограниченной тем планом, о котором сегодня говорили. Но этого мне было волне достаточно. Неаполь, Франция… Два врага, угрожающих Риму, первый из которых ещё не понимал, что второй для него куда более опасен. По этой причине нам и нужно было лишь потянуть время. Увидев истинную для себя угрозу, король Неаполя просто вынужден будет дать задний ход и спешно начать дружить с тем, кого совсем недавно хотел втоптать в грязь. Но для старика Ферранте менять сторону дело столь же привычное, как дыхание. От огорчения точно не помрёт. Разве что от возраста и застарелых болезней, но сей аспект меня также особо не волнует.

Что же тогда волнует? Да сама жизнь вокруг. Новая, яркая, как оказалось, ничуть не уступающая той, бывшей много веков тому вперёд. И ещё… Интересно, может всё же Бьянка будет неплохо выглядеть в платье? Если представится такая возможность – непременно проверю.

«Авиньонское пленение» - период с 1309 по 1378 год, когда резиденция Пап, находилась не в Риме, а во французском Авиньоне. Естественно, Папы этого периода находились под полным контролем королей Франции, да и число кардиналов-французов было велико.

Аркебуза - гладкоствольное, фитильное, дульнозарядное ружьё, фактически первое ручное огнестрельное оружие. Прицельная дальность составляла около 50 метров у качественных образцов, примерно на этом же расстоянии выпущенная пуля пробивала рыцарский доспех.

Базилика – в католицизме титул для особо значимых церквей. Он присваивается исключительно Папой Римским.

Батование – применительно к лошадям означает их взаимное связывание таким образом, чтобы они стояли рядом друг с другом, головами в разные стороны, а повод каждой вяжется к сбруе соседней лошади. Таким образом, если лошади шарахнутся, то, дергая одна вперед, другая назад, друг друга удерживают.

Булла – основной папский документ в эпоху средневековья со свинцовой, а при особых случаях с золотой печатью (собственно, по латыни булла и означает термин «печать»).

Вице-канцлер – руководитель Апостольской канцелярии при Святом Престоле, имеющий второе по значению влияние после самого понтифика, обладающий весомыми внутриполитическими и дипломатическими полномочиями.

Гаррота ‒ оружие ближнего боя, изготовленное из прочного шнура или стальной струны длиной около полуметра с прикреплёнными к его концам ручками или верёвочными петлями для хвата руками.

Гонфалоньер Церкви – он же несколько позже Капитан-генерал Церкви. По сути, командующий войсками Папы Римского.

Дож – титул выборного правителя в некоторых итальянских республиках (Венеция, Генуя).

Дукат – золотая монета весом примерно в три с половиной грамма. Чеканилась в Венеции, сменила флорентийский флорин как стандарт того времени в европейских странах.

«Инфант террибль» ‒ ужасный ребёнок. Человек, доставляющий окружающим массу беспокойства своими необоснованными капризами. Как правило, выражение применяется к людям, уже успевшим выйти из детского возраста, но не достигшим 25-30 лет.

Иоанниты – они же Госпитальеры, позднее Мальтийские рыцари или Рыцари Мальты. Полное название звучало следующим образом: «Иерусалимский, Родосский и Мальтийский Суверенный Военный Странноприимный Омрден Святого Иоанна». Основаны в 1080 году в Иерусалиме в качестве госпиталя, христианская организация, целью которой была забота о неимущих, больных или раненых пилигримах в Святой земле. Весьма скоро, в1099 году произошла окончательная трансформация в религиозно-военный орден со своим уставом.

Каббалист – мистическое учение, основанное на иудейской мифологии.

Колесцовый замок ‒ механизм огнестрельного оружия, в котором необходимая для воспламенения порохового заряда искра высекается с помощью вращающегося колёсика с насечкой. Считается, что был создан в 80-х годах XV века Леонардо да Винчи. Являлся важнейшим для этого времени изобретением, поскольку позволял отказаться от фитильного воспламенения порохового заряда, являвшегося ненадёжным (дождь, влага) и крайне замедляющим перезарядку огнестрельного оружия.

Комедия дель арте – она же комедия масок. Вид итальянского театра, спектакли которого создавались с широким использованием импровизации, с участием актёров, одетых в одежду кричаще-ярких цветов и носящих маски-символы.

Кондотта – изначально договор о найме на военную службу в средневековой Италии. Позднее термин стал обозначать сам отряд наёмников. Как правило, отличались высоким мастерством и получали плату, значительно превосходящую таковую у обычных солдат. Могли состоять как из итальянцев, так и из иностранных солдат.

Кондотьер – руководитель отряда наёмников (кондотты).

Конклав – собрание кардиналов, созываемое после смерти или низложения Папы Римского для избрания нового понтифика.

Консистория – собрание кардиналов, созываемое и возглавляемое Папой Римским. На нем принимаются значимые решения, в том числе, оглашаются имена возводимых в сан кардинала.

Консуммация - термин, употребляемый иногда для одной из составляющих брака, а именно первого осуществления брачных отношений (полового акта).

Лигатура ‒ добавляется к драгоценному металлу для доведения ювелирного сплава до определённой пробы, для изменения цвета сплава, а также для придания ему различных полезных свойств. В частности, добавляемая к золоту монет лигатура предназначена для снижения «мягкости» основного компонента (золота).

Орден Христа – см. Томарский орден.

Паланкин ‒ средство передвижения, в виде укреплённого на длинных шестах крытого кресла или ложа, переносимого носильщиками.

Патриарх Венеции – глава венецианского духовенства, находящийся под влиянием правителей Венецианской республики, по сути проводивший исключительно угодную дожам политику.

Совет коммуны – во Флорентийской республике наряду с Советом народа законодательный орган в составе 192 представителей (по 40 членов торгово-ремесленных цехов и 8 дворян от каждого квартала), в котором главную роль играли представители старших (более престижных) цехов.

Совет народа ‒ во Флорентийской республике наряду с Советом коммуны законодательный орган в составе 160 представителей (по 10 членов торгово-ремесленных цехов от каждого района), две трети которого избирались от младших цехов и лишь треть от старших.

Сольди (сольдо) – серебряная разменная монета, имевшая хождение в итальянских государствах с конца XII века.

Тамплиеры (храмовники) ‒ они же Орден бедных рыцарей Христа, Орден бедных рыцарей Иерусалимского храма, Бедные воины Христа и Храма Соломона. Духовно-рыцарский орден, основанный на Святой земле в 1119 году группой рыцарей во главе с Гуго де Пейном после Первого крестового похода. Второй по времени основания ‒ после Иоаннитов ‒ из религиозных военных орденов. К концу XIII века имели обширные владения на территории большинства государств Европы, контролировали большую часть финансовых потоков и обладали большим влиянием на верхушку аристократии многих государств. Разгромлены королём Франции Филиппом IV Красивым при активной поддержке Папы Климента V. Оба они опасались – и вполне обоснованно – утратить свою власть – один светскую, второй духовную, поскольку великие магистры храмовников обладали влиянием не меньшим, чем короли. По мнению некоторых историков, им оставалось сделать лишь несколько шагов до преобразования своего ордена в полноценное государство.

Тиара – головной убор в виде высокой шапки.

Томарский орден ‒ духовно-рыцарский орден, правопреемник тамплиеров на территории Португалии. Учреждён в 1318 году португальским королём Динишем для продолжения начатой тамплиерами борьбы с мусульманами. Папа Иоанн XXII позволил передать ордену все владения португальских тамплиеров, включая замок Томар, ставший в 1347 году резиденцией великого магистра. Отсюда и название ордена.

Pater – молитва в христианстве, она же «Отче наш».

Османская империя, Стамбул, январь 1493 года

Винченцо Раталли, ещё совсем недавно обычный кондотьер — пусть и довольно сильной, пользующейся хорошей репутацией кондотты — год назад не мог даже помыслить о том, чтобы стать папским легатом, личным представителем понтифика. Да, это было разовое поручение, зато очень весомое, значимое как для Святого Престола, так и для того, кто сидел на нём. И для того, кто находился рядом с ним.

Чезаре Борджиа, сын Родриго Борджиа, ныне Папы Александра VI. Тот самый человек, встреча с которым в одной из тратторий Пизы неожиданно обернулась для кондотьера Раталли… возможностью не просто заработать, получить выгодный найм, но и дала шанс вознестись очень высоко. Теперь оставалось не упасть, закрепиться рядом с новой силой. Той силой, что уже показала свою жёсткость, решительность, стремление не просто сидеть на Святом Престоле, но и получить светскую власть. Духовной для Борджиа явно не хватало.

Винченцо немногое мог сказать о Папе Александре VI, но вот о его сыне, кардинале Чезаре Борджиа смог составить впечатление, особенно касаемо того, что под сутаной кардинала скрывались броня и меч воина… Порой в самом прямом смысле, без иносказаний. Те, кого этот каталонец приближал к себе, знали — кардинальский сан для Чезаре всего лишь средство к достижению власти, не более того. Зато было известно и то, что юный Борджиа поставил на личную преданность, а вовсе не на связи приближённых с римской или иной знатью. А как иначе, если именно сила кондотт стала первым камнем в создаваемой папской армии. Кондотт, которые по сути служили не Святому Престолу, а исключительно семейству Борджиа. Теперь ещё и отправка его в качестве легата к самому султану Оттоманской империи Баязиду II.

Разумеется, он отправился в Стамбул, бывший Константинополь, не просто так, а с полагающимся папскому легату сопровождением, на специально выделенном корабле. И получив указания почти на все могущие возникнуть ситуации. Чезаре не поленился лично наставлять его два дня напролёт, с небольшими перерывами. Это показывало то, какую значимость младший Борджиа придавал предстоящим переговорам.

Раталли честно признавался самому себе, что более прочего опасался нападения на посольские корабли со стороны многочисленных в Средиземном море мусульманских пиратов, которым плевать было на посольскую принадлежность кораблей. Да и сами турки… тоже те ещё приверженцы дипломатии, готовые нарушить неприкосновенность послов при первом же случае. Однако на сей раз ему повезло, бог явно был на стороне Рима. Посольство успешно добралось до Стамбула, было встречено — без излишнего почёта и вежливости, хотя это ничуть не смутило бывалого наёмника и свежесотворённого папской волей легата — после чего… Ожидание.

Да, несмотря на важность предмета переговоров лично для султана Баязида II, проклятый Господом магометанин предпочитал сначала как следует «выдержать» посланника понтифика и лишь после этого допустить его до разговора с собой. Винченцо оставалось лишь ждать. Хорошо хоть посольству выделили подобающие положению комнаты. И вот уже больше недели он большую часть времени проводил в этих комнатах, снова и снова беседуя со своими помощниками, Паскуале Калоджеро и Фредо Гриццони, которые были с ним чуть ли не с момента создания кондотты.

— Была Византия, а стало…. Я и слов подобрать не могу, кроме ругательств, — вновь напомнил о своём неприятии всего вокруг происходящего Фредо. — И в этом, прости меня, дева Мария, богомерзком месте мы должны сидеть и ждать.

— Сидим, ждём, — невозмутимо ответил Калоджеро, на восточный манер устроившийся на груде подушек и цедящий неплохое вино. — Это тебе не в «Сломанном стилете» шлюх за груди хватать, мы сейчас сопровождающие аж папского легата. Да, Винченцо?

Раталли отмахнулся, поскольку слишком давно знал этих двоих. Знал и мог наперёд сказать, что они предпримут, что скажут, о чём подумают. Равно как и они могли предсказать его собственные действия. В кондоттах знают всё обо всех… почти. Исключения есть всегда, жизнь не раз напоминала об этом.

— Турки, они любят показать «неверным» или «гяурам», как они нас называют, свою важность. Синьор Чезаре мне говорил, я вам. Неужели забыли?

— Помним, — вздохнул Фредо. — Просто тут сидеть уже сил нет. Хочется что-то делать, а не только пить, спать и на танцы здешних девок любоваться.

— А среди них и итальянки, и испанки, и другие, кого поймали, а потом на базарах продали. Некоторых прямо по весу, как скотину!

Ярость Паскуале Винченцо Раталли хорошо понимал. Дочь брата его матери так чуть было не сгинула в гареме одного из арабов. Повезло, что сумели выкупить, но на это ушли очень большие деньги, чуть было не разорившие всю семью. И с тех самых пор весь род Калоджеро был готов терпеть мавров, турок и прочих лишь в мёртвом виде, ну или в живом, но неумолимо приближавшемся к смерти. Иного просто не признавалось. А тут вдруг посольство в одно из сочащихся чёрным гноем сердец чудовища, враждебного всему с детства близкому. Тяжело это для некоторых.

— Терпи, Паскуале, просто терпи. Сам знаешь, что мы сюда не просто так, а для того, чтобы обменять одного турка на множество солдат. Или тех, кто может ими стать в самом скором времени. Кардинал Борджиа знает, что делает.

Вот с этим ни один из его помощников спорить даже не собирался. И саму затею все трое поддерживали. Один турок, пусть и брат султана. Множество попавших в рабство кастильцев, италийцев, арагонцев, германцев и прочих. Понятно было, кто ценнее и полезнее для Рима и его прежних понтификов, а кто для Борджиа, умеющих смотреть чуть дальше, чем в глубину собственного кармана.

Этим напоминанием Раталли немного успокоил своих людей, которые от вынужденного безделья начинали ощутимо звереть. Вместе с тем было понятно, что надолго их терпения всё едино не хватит. Требовалось придумать что-то новое, но… К счастью, уже через пару дней после того разговора им была назначена аудиенция у султана Баязида II

Дворец Топкапы. Именно это место было резиденцией султанов с семьдесят восьмого года. Сначала там успел пару лет поприсутствовать завоеватель Константинополя Мехмед II, а потом и его сынок Баязид II, который правил и по сей день. Оба султана не жили в Топкапы, они только раздавали приказы как своему дивану, так и пашам, что властвовали в тех или иных частях империи. Там же принимали послов со всех сторон света. Жили же хоть и рядом, но за пределами этого дворца, считая его недостаточно обширным и удобным для размещения обширного гарема, куда, помимо жён, входило и множество наложниц, что постоянно менялись.

Раталли уже успел за время пребывания в Стамбуле прогуляться по улицам этого древнего города. Увидеть удалось многое, что он не просто запоминал, но и записывал. Зачем? Так приказал Чезаре, а его стоило слушаться в таких делах. Чего хотел кардинал Борджиа? Как всегда… странного. Его интересовало, насколько сильно изменилась бывшая столица Византии за те сорок лет, что прошли с момента крушения последнего обломка некогда великого Рима Восточного. Вид улиц города, люди, его населяющие, общие ощущения и сравнение их с теми, которые возникали при посещении Рима италийского.

Бывший кондотьер не собирался забивать себе голову сверх необходимого. Приказали смотреть, слушать, записывать? Вот он и выполнял порученное, стараясь сделать это с предельным усердием. Пусть потом Чезаре разбирается, что делать с его наблюдениями, как их использовать в своих целях.

Но и ему было ясно — это уже не Византия, а Османия. Не Константинополь, а Стамбул. Прежнее же население частью было перебито во время падения города, частью обращено в рабство… Частью же просто покорилось, включая духовенство. И тут ему вспомнились слова кардинала Борджиа, сказавшего очередные запоминающиеся, но необычные для «князя церкви» слова: «Для многих из них важна только вера, но не кровь и не честь. Так было в испанских землях, в Московии, так же стало и в бывшей Византии. Окажешься там, сам всё увидишь».

Вот Раталли и увидел, хотя не был уверен, что хотел подобных зрелищ. Бывшая твердыня христианства — одна из нескольких, но не это главное — ныне захваченная магометанами, по улицам которой ходят завоеватели, переделавшие самые значимые христианские церкви под свои мечети, множество христианских же рабов, пленённых в разных европейских землях. И в то же время по этому самому Стамбулу вполне свободно перемещаются… христианские же священники. Не находящиеся в составе посольств, а именно живущие тут постоянно. Ведущие службы, молящиеся Господу и… ничуть не смущающиеся происходящим вокруг.

Одно дело слышать про творящееся тут и в иных местах, пусть из уст человека, которому можно и нужно верить. Совсем другое — увидеть это самому. От подобного что-то в душе матёрого наёмника… не хрустнуло, а скорее изменилось. Ему было не привыкать к обману и лицемерию, но… Но должно же было быть в жизни хоть немного святого? Должно. Только сейчас это самое «святое» словно задало вопрос: «А то ли ты считал святым, Винченцо? Тех ли людей считал проводниками высших сил, воли небес? Или ещё того хуже…» Додумывать папский легат откровенно побоялся, зато напомнил себе о том, что по прибытии обратно в Рим непременно поговорит с кардиналом Борджиа не только о порученном ему, но и о другом, о личном.

Перед тем, как оказаться собственно перед султаном, папскому легату пришлось пройти довольно сложный церемониал. Сначала его просели через ведущие в первый двор Ворота Повелителя, Баб-ы Хумаюн, некое преддверие основных помещений дворца. И лишь затем, спустя некоторое время, позволили в сопровождении немалого числа стражей султана пройти через Баб-ус-Селям, они же Ворота Приветствия. Там и находился диван, правительство при султане, полностью ему покорное и озвучивающее волю Амир уль-моминина — предводителя всех правоверных, как любили себя величать главы Дома Османа.

Никаких почестей папскому легату оказывать не собирались. Дескать, ты тут лишь ничтожный гяур, не больше. Одно это должно было сильно унизить, заставить чувствовать гнев, страх, неуверенность. Хорошо ещё, что пожив некоторое время не просто в Риме, а по сути при папском дворе, бывший кондотьер успел не просто привыкнуть, но и научиться не особенно обращать внимания… на всякое. И наставления Борджиа насчёт османских забав помогали сохранять ум ясным и холодным.

Но всё проходит, прошло и это. Прелюдия миновала, началось главное. Переговоры. И слова одного из разряженных как павлин приближённых султана Баязида II были тому подтверждением:

— Султан Баязид II, хан, властитель Дома Османа, султан султанов, хан ханов, предводитель правоверных и наследник пророка Владыки Вселенной, защитник святых городов Мекки и Медины, владыка Константинополя, Адрианополя и Бурсы, со всеми зависимыми странами и границами, и многих других стран и городов, спрашивает у посланника Александра VI о причинах, что бросили его, ныне пребывающего в прахе у ног устрашителя мира, на порог дворца Топкапы?

«Турки любят говорить много, витиевато и с целью унизить хотя бы словами. Не обращай внимания и делай свое дело. Они расплатятся не только за дела, но даже за слова, которые бросают в разные стороны», — предупреждал Раталли кардинал Борджиа. Исходя из этого легат и собирался действовать. Говоря в ответ нечто столь же витиеватое, заблаговременно разученное, он извлёк из футляра запечатанный печатью Александра VI свиток, который должен был попасть в руки Баязида II и только в его. Для того, чтобы избежать излишнего любопытства султанских придворных, этих самых свитков было два. Сломав первую печать, можно было прочитать лишь то, что дело касается одного очень ценного пленника, который в настоящее время содержится в Замке святого Ангела и очень важен как для Святого Престола, так и для самого султана. Этот намёк Баязид II просто обязан был понять.

Так и получилось. Первую печать сломали ещё до того, как послание дошло до султана, но вот прочитав написанное — а оно было на латыни и на местном, османском наречии — «стая павлинов» всполошилась, залопотала и… В общем, вторую печать тронуть побоялись. Головы, они свои, не чужие. Страсть же султанов к скорому отрубанию голов, а то и сажанию на кол тех, кто их либо прогневил, либо увидел что-то лишнее…. Известное всем дело.

Винченцо внимательно смотрел на происходящее и старался запоминать каждую мелочь. «В таких местах, в таких делах не бывает бесполезных знаний. Есть лишь то, что пока нельзя использовать и то, смысл чего не может быть осознан». И опять легату пришли в голову слова Чезаре Борджиа. Вот и прояснилось значение слов. Узнать, кто сильнее боится султана из его придворных — это важно. И ему сейчас предоставилась редкая возможность наблюдать за ними истинными, на малое время сбросившими маски. Может и не все это сделали, но точно большая часть.

Когда после нескольких сказанных лично султаном слов и повелительного жеста количество присутствующих… заметно уменьшилось, стало понятно, что послание было не просто прочитано, но и правильно понято. Лицо Баязида тоже заметно изменилось, теперь на нём прослеживалось заметное беспокойство. Понятное дело, ведь речь должна была пойти о серьёзной угрозе. Тут уж не до того, чтобы пытаться унижать того, кто прибыл вести переговоры, находясь в заведомо не проигрышной позиции.

Вновь слова, но на сей раз обращённые к нему, Винченцо Раталли, папскому легату. Не напрямую, а через переводчика, само собой разумеется.

— Властитель Дома Османа желает узнать, что хочет получить Александр VI, владыка Рима и окрестных земель, за выданную султану султанов голову его недостойного брата?

— Гияс ад-Дин Джем ещё довольно молод и может прожить долгие годы, пользуясь гостеприимством понтифика, — слегка улыбнувшись, начал Раталли. — И дожидаясь подходящего времени, чтобы попытаться предъявить претензии на трон… принадлежащий великому Баязиду по праву рождения и силе клинков его войска. Потому мой повелитель через мои уста предлагает солнцеликому султану избавиться от ежегодной утомительной выплаты Святому Престолу.

Недолгое молчание, во время которого султан думал, взвешивая услышанное. И оно очевидно не вызывало ни гнева, ни досады. Скорее нечто противоположное.

— Предводитель правоверных и наследник пророка согласен заплатить за голову предавшего его и весь мир правоверных Гияс ад-Дина Джема единожды, избавив и себя, и владыку Рима от нужды ежегодных хлопот. И предлагает триста тысяч дукатов.

— Брат великого султана, как я имел смелость напомнить, ещё достаточно молод. Три с небольшим десятка лет, лучшие врачи на случай болезни, достойные «дорогого и ценного пленника» условия, — напомнил легат об очевидном, но тут же, понимая нежелание султана платить слишком уж много, добавил. — Но Папа Александр VI понимает, что такие суммы существенны даже для великих и могущественных правителей. Посему предлагает вам и вовсе не расходовать золото, дав Риму нечто иное — то, чего очень много в вашей великой империи.

Жест, показывающий заинтересованность султана, и переводчик тут же поспешил облечь в слова увиденное:

— Могучий брат Солнца и Луны желает узнать, что Папа Римский хочет получить вместо денег?

— Людей. Тех, которые были захвачены в плен воинами великого султана и сейчас либо ожидают своей участи, либо уже находятся на галерах или в иных местах, — быстро и уверенно ответил легат, благо это было как раз то, ради чего он сюда и прибыл. — Италийцы, германцы, венгры, московиты, испанцы, литвины, поляки. Мы готовы выкупить по достойной цене всех тех, кого сочтём нужными для себя. На сумму… в четыреста пятьдесят тысяч дукатов. И не откажемся от наиболее… непокорных, которых надсмотрщики всё равно забьют в ближайшее время, не заставив работать.

Вот тут султан предпочёл сначала поговорить со своим визирем и реис-эффенди. Раталли и не думал, что получит ответ сразу, поэтому спокойно ждал. Однако… уже не в позе просителя, а в нормальной обстановке. Столик с напитками, восточные сладости, несколько подушек для удобного не то сидения, не то возлежания. Он так и не понял, к чему это ближе, зато осознал, что ситуация благоприятствует получению желаемого. Турецкого языка он почти не знал, лишь отдельные слова и обрывки фраз, которые удалось воспринять во время подготовки к посольству и во время его. Только и этого хватило, чтобы понять — Баязид II готов купить предлагаемый товар, просто сперва хочет как следует поторговаться.

Забавляло же опытного наёмника другое — его хоть и «отставили в сторону», но не удалили из зала, тем самым позволяя слушать и слышать. Причина? Кроме чрезмерной спеси османов ответов просто не находилось. Да и была ли особая разница? Особенно когда шушуканье турок закончилось и тот же переводчик изрёк предложение султана:

— Четыреста тысяч дукатов. На эту сумму наследник пророка разрешает выкупить рабов. Что делать с ними дальше — уже ваша забота. И он напоминает, что простой раб мужчина, способный выполнять тяжелые работы, стоит от тридцати до сорока дукатов. Сначала будете выкупать тех, кто находится в собственности Дома Османа.

В этом то Раталли сомневаться и не думал. Сначала султан продаст тех, за кого может получить деньги. Затем отдаст рабов других собственников, выкупив тех по цене… заметно меньшей, нежели та, которая прозвучала. Чезаре предупреждал об этом, но велел не торговаться. В любом случае четыреста тысяч — более чем достаточная цена, даже со всеми ухищрениями турок.

— Это устраивает моего господина, — вымолвил легат, сгибаясь в поклоне, хотя его и с души воротило от подобных почестей, что он вынужден был отдавать султану. — Осталось обговорить время смерти Гияс ад-Дина и вашу уверенность в ней. Вот что приказал мне передать Папа Александр VI…

Всегда можно убедить даже очень подозрительного, враждебно настроенного человека. Разумеется, если правильно подобрать слова и сопутствующие им действия. А Борджиа умели это делать, причём с давних пор. Дать врагу то, что по всем понятиям можно использовать против них, но на деле… не столь и опасное. Сейчас этим «опасным» должно было стать письмо, написанное Папой Римским и заверенное его е печатью, в коем говорилось о желании Александра VI продать Джема Гияс ад-Дина его брату, султану Баязиду. Обнародование этого документа могло довольно сильно скомпрометировать викария Христа… по мнению многих, в том числе и по мнению приближённых турецкого султана. Вот и получилось, что Баязид II быстро согласился принять такой «залог».

Что же до дальнейших действий самого Раталли и его помощников, то они были очевидны. Им предстояло долго и усердно выбирать тех попавших в плен и рабство, которые могли быть использованы как будущие солдаты армии семейства Борджиа и готовы были подписать договор о начальном пятилетнем найме. А уж являлись ли они солдатами уже сейчас или их требовалось подготовить… Кардинал Борджиа не зря особенно часто говорил, что надо брать и тех и других. Качественную сталь можно переплавить в клинок, а вот поеденный ржавчиной мусор таким и останется. Потому нужны были те, кто не сломался, не принял рабский ошейник, кто готов был грызть зубами и пылал ненавистью. Ведь если есть ненависть, то жива душа. И Раталли охотно соглашался с этим мнением юного Борджиа, пусть и идущим вразрез с проповедями многих и многих священников.

Папская область, Рим, февраль 1493 года

Блокировать кинжалом удар меча, уйти в сторону от кинжала. Попытаться отскочить вправо-назад, разрывая дистанцию… Ч-чёрт! Недостаточно быстро это сделал, и вот уже чувствую, что острие кинжала Моранцы упирается мне в бок. Проигрыш… Незнамо какой по счёту.

— И сколько лет мне предстоит издеваться над собой, чтобы хотя бы один из пяти поединков у тебя выигрывать? — спрашиваю я у Бьянки, вонзая клинок в рыхлую землю тренировочной площадки, а кинжал вбрасывая в ножны на поясе.

— Не меньше двух лет. У тебя хорошие задатки, Чезаре. Но их не развивали как должно.

Понимаю и даже не думаю обижаться на пусть не самое лестное, зато честно высказанное мнение. До Моранцы мне далеко, тут действительно годы тренировок требуются. Но не мне ж одному. Ага, я это про Мигеля, которого моя, хм, телохранительница тоже в пыли валяет на раз-два без малейших сомнений и проблем. Правда сегодня и вообще в ближайшее время ему это не светит. Причина тут более чем уважительная — нет Корельи в Риме, по делам в Миланское герцогство укатил, да не один, а с сопровождением. Каким делам? Важным и срочным, связанным с договорами о поставках угля, железа и… мастеров. И ему ещё повезло, что не в далёкие арагонско-кастильские края поехал. Слишком он важное и доверенное лицо, чтобы в дальние путешествия без крайней нужды посылать. Нет, туда покатили иные люди, больше связанные с Александром VI, он же Родриго Борджиа.

Что требовалось достать там? Опять же мастеров, способных выплавлять действительно качественную сталь, необходимую для нового оружия. Плюс пушечных дел мастера. Плюс механики, плюс специалисты по созданию кораблей и усовершенствованию крепостных стен. Риму, точнее роду Борджиа нужно было многое… и многие. А в Каталонии в частности и Арагоне в целом род был более чем известен. Теперь же, когда его глава восседал на Святом Престоле и готов был щедро платить землякам… Право слово, желающие сменить одно место на другое просто обязаны были найтись. Предлагалось им много по любым меркам.

— Ещё один бой?

Неутомимое создание! Я уже откровенно выдохся, а Моранца ещё ого-го как резво прыгает. Вот и верь после этого, что женский организм не так вынослив, как мужской. Брешут поди! Или это многолетние тренировки настолько закалили Бьянку, что она способна дать фору многим и многим? Может и так.

— Нет уж, на сегодня с меня хватит. От развития тела к тренировке духа перейду, — открестился я отдельнейших тренировочных боёв. — А я немного отдохну, приведу себя в порядок и… Буду в мастерской. Ты знаешь, где она.

— Знаю, — отозвалась Бьянка, которой тоже требовалось привести себя в порядок. Земля в волосах, грязная и мятая одежда. Не самые приятные ощущения. — Я скоро буду.

Верю. Её зацикленность на моей охране никуда не исчезла, скорее поднялась на новый уровень. Даже тут, в замке Святого Ангела, с недавних пор твердыне семейства Борджиа, она была готова к чему угодно, в том числе и к прямому нападению. Вот и стала моей постоянной тенью, что вело к ещё большему расползанию слухов среди гарнизона замка… да и по всему Риму тоже. Шила в мешке утаить предсказуемо не удалось. Это я про половую принадлежность Моранцы.

— Тебя опять побили, братик, — притворно печально вздохнула Лукреция, всё это время наблюдавшая за нашими тренировочными поединками. Она вообще полюбила смотреть на тренировки и наблюдать за составляющими основную часть гарнизона бойцами кондотт. — Тебе не обидно?

— Ничуть. Лучше проигрывать в таких вот учебных боях с сильным соперником, нежели пыжиться, побеждая на них слабаков и… получить полосу отточенной стали в живот на поле боя.

— Ты кардинал, тебе нельзя быть на поле боя.

— Может нельзя, а может и можно. Если что, то наш общий отец легко отпустит своему сыну подобный, хм, грех. Ты пока лучше расскажи что у тебя с новыми занятиями. Теми самыми, которые я рекомендовал.

И замолотила кофемолка! Рекомендованные мной занятия интересовали Лукрецию куда больше, нежели те, что полагались ей как «дочери благородного семейства». Умение видеть и понимать как ложь, так и её оттенки. Прикладная психология — пусть такого слова тут нет, но суть то всё едино не меняется — способствующая пониманию чужих интриг и проворачиванию своих. Азы в обращении со стилетом, в том числе и его метание в цель. Основы ядов, хотя тут пока лишь в области противоядий и умения распознавать основные виды отравы. Дегустаторы, они ведь далеко не панацея, есть яды отложенного действия, пусть пока их не так и много. Ну и политика во всей красе и многообразии оттенков и полутонов. Вот это было тем, что действительно требуется дочери рода Борджиа. А всякая хрень вроде этикета, танцев и тому подобного… Они хоть и нужны, но не первостепенны.

Эх, вот слушаю сейчас Лукрецию и понимаю, что вместо пусть и умной, талантливой, неординарной, но девушки своего времени может сформироваться нечто на порядок более опасное. Особенно важно, что без тех цепей, которые опутывают с детства почти всех живущих в этой эпохе. Я ведь начал прививать ей модель поведения авантюристки века не шестнадцатого, а вовсе даже двадцать первого. Осторожно, шаг за шагом, но ещё немного и процесс станет необратимым. Такая «Лукреция 2.0», коли сочтёт кого-то за угрозу — хоть сама стилетом ткнёт, хоть нужному человеку поручит. Даже на исповедь по сему малозначимому поводу не пойдёт. И вообще от христианских заповедей в другую сторону двинется, не считая сие нужным и важным для собственного развития. Не сейчас, конечно, а после «прохождения полного курса» от своего, хм, старшего брата.

Слушал, местами поддакивал или задавал короткие вопросы по существу. Голова же была большей частью занята совсем другими вопросами. Их, увы и ах, хватало. Адское варево, которое булькало, источая клубы зловонного пара, было приготовлено при моём непосредственном участии. Весь вопрос был в том, чтобы оно было скормлено или опрокинуто за шиворот нужным объектам, а не ошпарило меня самого.

Чего стоило то, что Савонарола под крылышком у короля Франции Карла VIIIизрыгал пророчество за пророчеством, которые все как одно сулили Риму беды и несчастья, пока на Святом Престоле восседает «антихрист в папской тиаре» и «отродье самого Люцифера». Сам по себе этот фанатик мало чего стоил, но обладая поддержкой немалой части простых флорентийцев и даже кое-какой знати, мог бы натворить дел. Мог бы, но… Частично угроза с его стороны должна быть нейтрализована в скором времени. Если точнее, то в начале весны, когда Пьеро де Медичи при полной поддержке Святого Престола должен взять в свои руки не просто власть, а власть самого настоящего монарха. И перестроить Флоренцию из республики в великое герцогство. Все документы уже готовы, осталось лишь оформить и печати приложить.

— Чезаре! Ты меня не слушаешь…

— Слушаю, сестрёнка, — улыбнулся я и в доказательство этого уточнил. — Ты сейчас говорила, что иногда не нужно раскрывать вражеского соглядатая, скармливая ему вместо правды заранее составленную правдоподобную ложь. Только не забудь, что это сработает лишь несколько раз, а потом…

— Потом от него лучше избавиться. Совсем.

— Предварительно отдав его мастерам развязывать языки, — подтвердил я. — Всё верно. Я доволен твоими успехами.

— Всё-таки слушал. А мне показалось, что о чём-то своём задумался.

— Беру пример с Гая Юлия Цезаря, — ответил я чистую правду. — Он, по свидетельству современников, делал одновременно сразу несколько дел. Вот и я стараюсь. Во многом достойный образец.

— Для подражания?

Тут я отрицательно покачал головой, вызвав неслабое такое удивление у Лукреции. И сразу же, не дожидаясь шквала вопросов, пояснил:

— Учиться можно и нужно, причём как у живых, так и у мёртвых, того заслуживающих. Вот только подражать не стоит никому. Стоит ли пытаться стать бледной копией, а не ярким оригиналом?

— Не стоит… наверное.

— Точно не стоит. К тому же ошибки совершали многие, никто не был от них избавлен. Цезарь тоже. Он и был убит оттого, что не сумел распознать врагов в своём ближайшем окружении. Зато дал другим урок, что порой рядом может таиться «брут», прикидывающийся другом.

— А как это узнать?

— Не всё сразу. Ты лишь в начале пути, делаешь первые осторожные шаги. Время у нас есть, много времени. Тебе ведь сколько лет?

— Скоро исполнится тринадцать!

— Во-от. Значит года два-три до того, как твой возраст начнут считать пригодным для интриг и политики, у нас есть. И их надобно правильно использовать. Пока же…

— Да?

— Мне нужно привести себя в порядок и заняться делами. А ты, юное создание, возвращайся к себе, не стоит излишне приковывать внимание слуг к тому, чем ты занимаешься на самом деле.

— Я поняла.

Действительно поняла, потому как спустя минуту Лукреции уже не было в поле зрения. Ещё один полезный урок, данный в самом начале, состоял в объяснении необходимости как можно меньше рассказывать о том, чему именно я её учу. Маскировать всё под обычное девичье любопытство и желание проводить больше времени с любимым братом. И пока эта самая маскировка вполне работала. Слуги и даже её мать ни о чём таком не догадывались. Зато Родриго Борджиа — это совсем другое дело. Мне он ничего не говорил, но вот оставалось ли для него наши с Лукрецией дела хоть на какую-то часть тайной… Сильно сомневаюсь. Но если и знал, то не мешал, что меня тоже вполне устраивало.

Пока же действительно стоило сменить одежду, залезть в ванну — которая здесь не обычное дело, а роскошь, доступная исключительно сильным мира сего — после чего уже в пристойном, отмытом виде приступить к иным делам. На свежую голову и думается легче. Проверено, к тому же далеко не единожды. А если эту ванную принимать совместно с одной из служаночек, которые… набраны в одном из римских борделей, так оно совсем хорошо. К слову сказать, скоро эти самые «места интимных радостей» могут стать очень опасными. Причина? Одна оч-чень паскудная болячка, которую завезут моряки с судов Христофора Колумба, вернувшиеся после открытия нового континента, Америки.

Сифилис. Очередная чума этого века, в довесок к уже имеющимся чуме классической и оспе. И если насчёт оспы уже многое предпринято, а «сифон» тоже реально на местной «материальной базе» если не лечить, так хотя бы смягчать течение болезни, то вот с натуральной чумой… Вот тут куда сложнее. Думай, выходец из буйного двадцать первого века, наёмный убийца, отравитель и неплохой химик по прозвищу Кардинал, думай! Именно мозг всегда был твоим основным оружием, остальное лишь облегчало выполнение тобой же разработанных планов.

Подумать удалось. Отдохнуть тоже, в компании и со всеми удобствами. И вот уже когда я успел привести себя практически в «парадный» вид и даже побриться — никаких помощников в этом деле, наличие человека с острым лезвием у моей шеи было категорически неприемлемо — раздался стук в дверь. Хорошо хоть не несколькими минутами раньше, а то рука могла дрогнуть, а я на дух не переношу даже малые порезы.

— Кто? — прорычал я, двигаясь в направлении двери, ведущей из моих комнат с коридор замка.

Его Святейшество, Папа Римский Александр VI просит кардинала Чезаре Борджиа явиться к нему, — прозвучал приглушённый дверью голос. Вроде бы один из слуг «отца», из числа облачённых в рясу. — Это важно.

— Скоро буду. Жди.

Кажется, мои планы посидеть в мастерской и поработать над кое-какими задумками временно откладываются. Интересно, что понадобилось «отцу» сегодня, да к тому же в срочном порядке? Надеюсь, что это не очередная неприятность, свалившаяся на наши головы.

Одежда… вполне. Меч-шпага на поясе, пара пистолетов там же, да и про стилет я не забыл. Вроде мне и нечего опасаться в «цитадели Борджиа», но бережёного бог бережёт, а не бережёного… известно кто стережёт. Эту истину я как еще много веков тому вперёд усвоил, так и забывать не намерен. Остаётся лишь чисто на рефлексах проверить, кто находится за дверью, отодвинув в сторону заслонку смотровой щели. Нормально, да и охрана виднеется.

Паранойя, над которой могут начать смеяться? Первая часть — вполне вероятно. А вот насчёт «посмеяться» — это точно нет. Может всякие там слуги и похихикивали в своих каморках, но вот гарнизон замка, составленный из много повидавших «псов войны» относился к такому не то что с пониманием, а с уважением. Они то знали, как легко добраться до человека, пренебрегающего мерами безопасности. Врагов у рода Борджиа и раньше хватало, сейчас же их количество заметно увеличилось. А насчёт моего умения и готовности лично отправить человека к богу в гости были случаи убедиться.

Выхожу, закрываю за собой дверь и следую за «проводником» в рясе. Пусть ведёт, «вергилий» хренов, коли уж по этикету так положено. Зато пара топающих рядом со мной бойцов — это уже не этикет, тут исключительно суровые будни. Чуть менее месяца назад при попытке проникнуть в замок отловили нескольких хорошо вооружённых наёмников. Кто именно их нанял, они толком и не знали, но вот цели были вполне себе понятные — прикончить понтифика и его сына, а именно Чезаре Борджиа.

Откуда «привет» прилетел? Вариантов масса. Прихвостни Савонаролы, пожелание скорой смерти от Ферранте Неаполитанского, который и сам был одной ногой в могиле… Кардинал Джулиано делла Ровере, покамест так и сидящий в Остии, без особой вежливости отправляющий обратно посланников понтифика с требованиями явиться пред очи викария Христа, или кто-то из его многочисленных родичей опять же. Другие варианты были куда менее вероятны, хотя и их нельзя было сбрасывать со счетов.

— Кардинал…

Оп-па. А вот и телохранительни… ца. Моранца собственной персоной, в своем обычном виде, то есть в полностью мужском одеянии, разве что уже без своего стального «ошейника», горло закрывающего. Теперь там обычная широкая полоса черного бархата, чтобы уж совсем имидж не менять. Скрывать то уже по большому счёту нечего, разве что от совсем левого народа. Так от них и полосы ткани вполне достаточно.

Киваю своей боевой подруге и просто помощнице в делах, тем самым показывая, что увидел и предлагаю присоединиться. Не думаю, что она будет присутствовать при разговоре с «отцом», но до его комнат дойдёт и моего выхода оттуда ждать будет. Устоявшаяся уже традиция, чтоб ей пусто было. О нет, я вовсе не против её общества, просто автоматически срабатывает рефлекс. Тот самый, побуждающий разгрузить женщину от части хлопот. С этим уж ничего не поделать, воспитание у меня такое.

Добравшись до покоев Родриго Борджиа, я обнаружил понтифика в задумчивом, но отнюдь не печальном или мрачном состоянии. Это означало одно — подоспели какие-то новости, которые нельзя было однозначно отнести ни к плохим, ни к хорошим. Уже неплохо.

— А Чезаре! Быстро пришёл, не пришлось искать тебя в твоих подземных мастерских, которые больше алхимику подходят, или на площадке, звенящего мечами с наёмниками.

— Так ведь все перечисленное и нужно, и важно, отец, — парировал я, проходя и устраиваясь поудобнее в одном из массивных и, как по мне, слишком уж украшенных в ущерб удобству, кресел. — Ты сам видел и готовые результаты, и те, которые скоро будут представлены на твой суд.

— Видел и признаю их пользу. Только сейчас я не о них хочу поговорить. О том, что за стенами Рима и вне нашей власти.

— Неаполь? Франция? Может Милан? Или и вовсе из далёких Кастилии с Арагоном нечто новое прибыло с целью сделать нашу жизнь ещё более замысловатой?

Загадочная улыбка, которую я уже не первый раз видел. Что-то особенно заковыристое ему не то сказали, не то он сам понял из донесений. Будем послушать,

— Донесение от моих людей в Остии.

— Делла Ровере зашевелился?

— И не просто, а, по наблюдениям, собирается бежать из наших земель далеко на север… во Францию.

Тут я поневоле скривился, понимая, что от этого будет масса проблем. Заметив это, «отец» слегка улыбнулся и успокаивающим таким голосом произнёс:

— Не всё так плохо, сын мой. Просто так он не стал бы бежать от нас, отрываться от своих родственников — кардиналов и римского префекта — и союзников. Некоторые, кстати, перестали ими быть.

— Неужели? И кто отказался от нашего дорогого и любимого кардинала Джулиано?

— Скорее отказался он. Вынужденно, поняв, что бывший союзник уже не помощь, а камень, привязанный к ноге.

Удивил меня «отец», чего тут скрывать. Лично я покамест не видел ни одной причины, по которой делла Ровере захотел бы отказаться от одной из союзных ему сил. Глаза у меня поневоле скользнули в сторону карты, которую Родриго Борджиа с недавних пор повесил на стене. Карты земель италийских и смежных, что для нас были очень важны. И взгляд мой не остался незамеченным.

— Не туда смотришь, Чезаре. Остия — морские ворота Рима, туда стекается много важных слухов и верных сведений. В том числе из Кастилии с Арагоном.

— Изабелле с Фердинандом не интересен кардинал делла Ровере, — мигом сообразил я. — Они что-то хотят сказать тебе?

— К нам едет новый посол. Бернардино Лопес де Карвахал, став кардиналом, понадобился королевской чете там, но не здесь. Его заменит Диего Лопес де Харо, который везёт нам от их католических величеств небольшой, но ценный дар. Не материальный, но духовный. Ты знаешь, сын, что иные слова опаснее меча.

— Против кого они направлены, отец?

— До Изабеллы, особо мне благодарной, дошли слухи, — тут Родриго Борджиа цинично улыбнулся, показывая, что это было отнюдь не случайностью, — что король Неаполя Ферранте лелеет враждебные для семьи Борджиа замыслы. А Кастилии и Арагону лучше дружить с сидящим на Святом Престоле. Они уже получили одного нового кардинала и получат ещё. Не только кардиналов, но и поддержку их политики.

Вот куда ведёт старый интриган! Ведь и в Кастилии с Арагоном, и в Неаполе на тронах сидят представители династии Трастамара. Пусть Ферранте и из боковой ветви династии, но до сей поры он пользовался пусть молчаливой, местами ограниченной, но поддержкой могущественных родичей. А сейчас ситуация может измениться. Добавим к этому отлучение самого Ферранте и его потомков от церкви, устроенное покойным Иннокентием VIII и получим…

— Ты знаешь, что именно скажет посол насчёт Неаполя?

— Конечно. Их католические величества были настолько любезны, что позволили моим доверенным людям узнать содержание послания ещё до того, как к нам прибудетДиего Лопес де Харо. Там будет написано, что: «Соединенные Короны Испании, Кастилия и Арагон, защищать короля Ферранте Неаполитанского не будут».

— И старый хищник становится вкусной дичиной, — оскалился я. — Без поддержки Трастамара, с имеющимся отлучением от церкви и ненавистью большей части вассалов. С пустеющей сокровищницей, которую истощают выплаты наёмникам. И с нависающей угрозой со стороны Франции и не только. Неудивительно, что Джулиано делла Ровере больше не желает видеть короля Неаполя в числе своих союзников. Теперь он отрезан от всех, и это можно использовать.

— Ты думаешь о войне против Неаполя? Слишком многие претендуют на эту корону, — поморщился понтифик. — Кастилия хочет Неаполь, Франция хочет Неаполь, вассалы Ферранте хотят его голову, отделённую от тела… Но загнанный в угол волк может кинуться на загонщиков, успев перед смертью порвать кого-то из них. Велик риск, у Ферранте всё ещё сильная армия, и сам он одарённый полководец. Стар, болен, но командовать можно и не на поле, а из-за стен крепостей.

— А разве я сказал что-либо о войне с Неаполем? — ласковую такую улыбку, специально предназначенную для демонстрации коварства и хитрости. — Нет уж, зачем рушить то, что может быть полезно? Однако зачем нам, Борджиа, сильный Неаполь? И неважно, кто будет им править. Зато слабое государство, уязвимое, нуждающееся в защите — это совсем другое дело, отец. Пока же пусть Ферранте почувствует себя неуютно, ощутит одиночество и ледяные объятия страха от надвигающихся на его королевство угроз. Мы же… можем поговорить о другом. Например, о Милане. И о Сфорца, будь они прокляты!

— Не любишь ты их.

Я лишь развёл руками, даже не думая отрицать очевидное. Не люблю, да по многим причинам. Особенно учитывая наши с «отцом» расхождения относительно замужества Лукреции, подготовка к которому шла полным ходом. Но именно подготовка, ведь мне удалось, играя на том, что им сей брак нужен и важен куда больше нашего, растянуть предварительный период… на большой срок.

Жених… О нём мало что можно было сказать. Джованни Сфорца, двадцати шести лет от роду, был довольно средненьким и сереньким представителем многолюдного рода, не более того. Из всех достоинств — разве что крепость Пезаро на границах Папской области, да связь с родом Гонзаго, владевшим герцогством Мантуя. Его первая жена, ныне покойная, была из их рода.

— Свадьба будет летом, это уже решено, Чезаре. Здесь, в Риме.

— Само собой, отец. Не в Милан же нам ехать, это было бы не самым умным, учитывая склонность Лодовико Сфорца к предательству в самый подходящий для него момент. Но до лета ожидается и иное, не менее важное для нас событие. Во Флоренции.

— И что во Флоренции? Её дела, как ты и просил, переданы тебе.

— Пьеро де Медичи готов начать.

— Уже? — недоверчиво хмыкнул Родриго Борджиа. — Помню, мы говорили о начале весны.

— Мне удалось его… убедить. Чем дольше он тянет, тем сильнее станут голоса сторонников Савонаролы. Давить смутьянов лучше, когда сидишь на троне, а не на шатком креслице правителя республики, к тому же не выбранного, а оказавшегося там просто так. Я думаю отправиться туда в самом скором времени. Не один, а в сопровождении нескольких сотен солдат.

Понтифик закашлялся, явно не ожидая такой резвости с моей стороны. Странно, я думал, что он уже попривык. Кашель был заглушен несколькими глотками вина, а последовавшие за этим слова были вполне ожидаемы.

— Ты не можешь вести их. Возьми «знамя».

— Эспиноза сойдёт. Инициативы мало, но своё дело знает. Много брать не буду, в Риме должны оставаться наши солдаты, помимо гарнизона этого замка. Да и скоро начнут прибывать бывшие рабы османов. Много… Их нужно не только вооружать и кормить, но и кого учить, кого немного переучивать.

— Рим давно такого не видел, — вздохнул «отец». — Пленник?

— Как только прибудет большая часть «выкупа», удавим на глазах у того османского паши, которого султан Баязид II пришлёт для того, чтобы удостовериться в смерти «любимого брата». Думаю, к этому времени я уже вернусь из уже обновлённой Флоренции.

Беседа длилась, но во время неё оба мы старательно избегали даже упоминать Хуана Борджиа, который отправился в Арагон некоторое время тому назад, лишившись даже теоретической возможности занять в будущем должность Гонфалоньера Церкви и вообще пользоваться авторитетом среди собственных солдат. Но выгодно женить непутёвого отпрыска глава рода Борджиа ещё мог, что и собирался сделать. Более того, велась переписка с кастильско-арагонской королевской четой, дабы они подобрали «мальчику» подходящую невесту. Изабелла была особо заинтересована в связи Трастамара с нынешним Папой, потому и искала какую-то пусть дальнюю, но родственницу, подходящую по всем критериям.

Пускай. Мне этот «мажорчик», прилюдно униженный и морально уничтоженный, уже не опасен по большому счёту. Конечно же, близко к себе ЭТО подпускать не стоит, памятуя о мстительности Хуана, но это ж так, обычные, естественные меры предосторожности.

А удивлять по крупному «отца» буду немного позже, уже после того, как вернусь из Флоренции. Есть у меня планы и как раз тогда придёт время претворять их в жизнь. Много планов, разных и порой довольно шокирующих с учётом местных реалий.

Беседа с «отцом» меня неслабо так утомила, хотя я всеми силами стремился этого не показать. Вроде бы ничего особо напрягающего, но после тренировки и последующих «водных процедур» в компании сговорчивой и умелой девицы… С некоторым трудом преодолев естественное желание вернуться в свои комнаты а завалиться поспать часиков этак несколько, я всё же отправился в ту самую не то мастерскую, не то лабораторию, за которую большинство здешних алхимиков готово было бы душу продать.

Само собой, размещалась она заметно пониже уровня земли, но вентиляция присутствовала. Без неё никак, особенно если учитывать всю ту химию, которая там находилась и производилась. Эксперименты, мать их! В моей голове были теоретические и практические знания родом из далёкого будущего, но вот воспроизвести их на местной элементной базе было той ещё задачей. Ведь изначально тут даже спирт как таковой привычным для меня образом не использовался! Мрак да и только.

Охрана. Она присутствовала близ моей лаборатории постоянно и готова была остановить любого, кто проявил бы неуместное любопытство. Доступ внутрь имел крайне ограниченный круг лиц, которых можно было по пальцам пересчитать. Секретность, однако, без неё нельзя, а то растащат все секреты по закоулкам Рима, а там и распродадут. Нет уж, такого «счастья» мне и даром не надобно.

— Всё спокойно? — спросил я у трио солдат, охранявших лабораторию.

— Спокойно, Ваше Высокопреосвященство, — вытянулся Романо, один из бойцов бывшей кондотты Раталли. — Только внутри этот германец, Гортенхельц.

Это нормально. Мы с Моранцей туда пройдём, возможно надолго.

Сказано было для тех, кто нас сопровождал. Дескать, ждать необязательно, а если что, то одного из троицы здешних охранников в сопровождение возьмём. Это место, к слову сказать, расположенное неподалёку от моих покоев, пусть и значительно ниже, было одним из тех, которые являлись совсем уж защищёнными даже по меркам замка Святого Ангела.

Скрипнула, открываясь, окованная железом дверь, открывая мне доступ в собственную лабораторию. Пропускать Бьянку вперёд… бесполезно. Она всеми силами показывала и доказывала всем вокруг, что боец, телохранитель, помощник в разного рода делах, но уж точно не «слабая женщина». Следовательно, могла лишь «разведывать путь», «прокладывать дорогу» и всё в этом духе. А тут никаких угроз и быть не могло.

— Господин Чезаре, я не ждал вас раньше вечера.

— Бывает. А я взял и появился тут, Вильгельм, — ответил я человеку, находящемуся в лаборатории, Вильгельму фон Гортенхельцу. — И как видишь, не один.

— Синьор… Моранца, — германец улыбнулся, великолепно зная о половой принадлежности сопутствующей мне личности, но не озвучивающий её из чувства такта. — Не забудьте закрыть дверь и засов задвинуть. А вас, господин Чезаре, я попрошу подойти и посмотреть на записи, которые мне доставили из известного нам всем места. О, это копии, не оригинал, я понимаю необходимость осторожности.

Ещё бы он не понимал! Это место было хоть и лабораторией, но не той, само нахождение в которой было бы опасным. Для особо рискованных опытов имелось совсем иное место и находились там совсем другие люди, случись с которыми беда, было бы… не так печально.

Вообще же мне сильно повезло, когда пару месяцев назад обнаружил этого вот фон Гортенхельца, бежавшего из Майнца, что в Священной Римской империи по причинам обвинения в богомерзкой алхимии, колдовстве и надругательстве над трупами. Переводя с мракобесного сленга на нормальный язык, дело было в том, что Вильгельм исследовал трупы — как свежие, так и в разных стадиях разложения — ставил различные алхимические опыты с целью получить в том числе и мифический философский камень. А ещё не особенно то собирался торчать в церкви на службах и соблюдать посты. Всё это сначала подмечали, потом угрожали, маскируя угрозы под «отеческие увещевания», ну а потом собрались тащить сначала в застенки, а потом, вестимо, на костёр. Только немец был не дурак и быстро смазал пятки салом в направлении куда подальше.

Правда и тут занимался тем же самым, вызывая повышенную возбудимость фанатиков. Их, увы, в это время везде было в избытке. Однако именно увязший по уши в «колдовстве» и алхимии, с напрочь убитой репутацией человек мне и требовался. Такому бежать от покровителя резона нет, если только нормально с ним себя вести, а не хаметь, как это делали некоторые не слишком умные люди. В общем, после того как объект был изучен и признан пригодным для вербовки, оставалось заявиться в сопровождении нескольких солдат и сделать предложение, от которого очень сложно отказаться. Нет, ну а что? Работать под «крышей» кардинала и сына самого Папы Римского — при таком раскладе даже самые яростные недоброжелатели засунут язык в жопу и будут лишь жа-алобно так пофыркивать.

А уж потом Вильгельм и себе подручных находил, правда, каждого из оных согласовывал со мной. Критерии же отбора были не то чтобы очень жёсткие, но жёсткие разумно. Откровенная шушера не требовалась, безумцы тем паче, равно как и религиозно озабоченные. Я нуждался в тех, кто мог нормально воспринимать новые подходы к науке, не крестясь поминутно и не объявляя знания «дьявольскими кознями». Для этого больше всего подходили те самые алхимики, которые и без того одной своей принадлежностью к сей «социальной группе» ставили себя на грань, а порой и за грань местных законов. И уж чего-чего, а излишней религиозности там сроду не водилось. Ведь какая была основная цель алхимиков? Получение философского камня, который, как всем известно, должен быть даровать два результата: золото из свинца и напиток бессмертия. Бессмертие же, полученное для тела, оно фундаментально противоречило церковной идеологии. Получалось, что алхимики почти все уже по одной своей сути проходили тест на здравомыслие и отсутствие мракобесия..

Работа с Гортенхельцем… сложилась. Почуяв, что я не сынок влиятельного папы, а более чем понимаю в научных делах, немец, получивший роскошную лабораторию, шикарное по его меркам финансирование и возможность творить, окончательно перестал задирать нос и впрягся в работу. И его совершенно не заботило то, что направление творчества указывалось исключительно мной.

Медицина! Вот что было важнее всего прочего. Меня ни разу не прельщало загнуться от какой-нибудь плёвой по меркам моего времени болячки, тут представляющей собой воистину смертельную угрозу. И самыми первоочередными задачами, которые следовало решить, и можно было это сделать в довольно краткие сроки, являлись: отсутствие дезинфекции при лечении ран и особенно проведении операций, отсутствие нормальных болеутоляющих и наркоза, а также вакцинация против оспы. Вот этим я и озаботился за прошедшее время.

Наркоз? А что тут изобретать велосипед, если материал не просто есть, но и применяется, пусть и не так, как оно требуется. Это, если что, про опий, который и в это время любили курить ловцы кайфа, выжигающие себе мозги сей ядрёной отравой. Разумеется, никаких инъекций, пока на такое замахиваться не стоило, но вот соорудить спиртовой раствор опийной настойки было более чем реально.

Соорудили, при этом заодно составив таблицу расчёта дозировки, исходя из массы тела пациента и конкретных случаев. Более того, не раз успели проверить, погружая в забытье тех, кто, будучи в сознании, вряд ли перенёс бы операцию, померев от банального болевого шока.

Про дезинфекцию инструментов, бинтов и рук проводящего лечение врача и говорить нечего — тут в принципе особых проблем возникнуть не могло. Ну, кроме косности человеческой и инерции мышления. Только дело в том, что пока это было лишь опытами, единичными случаями. Было несколько врачей в Риме, которым я просто приказал врачевать пациентов именно так и никак иначе. В противном случае каждого из эскулапов ожидали большие проблемы, причём каждого свои, по вполне реальным их прегрешениям, за которые могли и повесить. В общем, слушались как миленькие, используя кипячение бинтов с последующим хранением в запечатанной воском упаковке, тщательное мытьё рук перед работой и последующее протирание их спиртом, равно как и пациента в области раны. Что характерно, смертность и тем более осложнения у экспериментальных партий больных резко пошли на убыль.

Зато оспа… тут следовало быть очень и очень осторожным, к тому же самому и близко не подходить к этой заразе до получения рабочей вакцины. Привычка с детства читать много и разное позволила запомнить, что было два способа вакцинации — рискованный и нормальный. Само собой разумеется, второй привлекал куда больше.

Известная с древних времён вариоляция, описанная ещё Ар-Рази и Авиценной, и вакцинация. Первая могла привести к смерти прививаемого, пусть и ориентировочно в трёх-пяти процентах случаев, а также иногда, хоть и довольно редко, не страховала от повторного заражения оспой. Надо ли оно мне было, играть в «русскую рулетку» со смертью? Конечно же нет.

Зато была вакцинация, по сути схожая с вариоляцией, но за вычетом одного маленького нюанса. То же самое прививание здоровому человеческому организму нескольких «нитей» ткани из оспенной «язвы», иначе пустулы, но не человеческой, а… коровьей или лошадиной. До понимания близкой связи оспы коровьей и человеческой дошли лишь в конце XVIII века, тогда же были проведены и соответствующие опыты. Успешные! Прививание коровьей оспой давало иммунитет к натуральной, да к тому же смертность от прививок отсутствовала и повторные заражения не наблюдались.

Грешно было не воспользоваться опытом веков грядущих в собственных целях. Вот я и того, воспользовался, приказав парочке помощников Гортенхельца найти в окрестностях Рима больных оспой коров и использовать поражённую болезнью ткань для прививания человеку. Добровольцев, понятное дело, найти было бы сложновато, зато имелись мавританские рабы, которых спрашивать точно никто не собирался. Им это и прививали. А затем, выждав некоторое время, привили человеческую оспу. И она, как и следовало ожидать, не вызвала никакого эффекта. Именно это было в доставленном от помощников Вильгельма сообщении, которое я и прочитал.

— Замечательно! Как и предполагалось, две разные болезни, у людей и коров, оказались родственными, — произнёс я не для себя, а для Бьянки и Гортенхельца. — Более того, неестественное заражение коровьей оспой защищает от заражения той, что у людей. Выждем ещё немного и…

— И что?

— Защитим от этой угрозы самих себя и всё окружение, само собой разумеется. Чтобы никто не сомневался, я буду в числе первых.

— Опыты убедительны, — процедил Вильгельм, но его аж перекосило от застарелого и естественного для этого времени страха перед этой болезнью. — Я… готов пойти на такое.

Моранца кивнула, соглашаясь. Верит она мне с некоторых пор, чего уж скрывать. А страх перед многим у неё давненько перегорел, оставшись лишь перед… известно какой областью. В других же — нет, шалишь.

— Но осмелюсь предупредить Ваше Преосвященство, — придавая своим словам предельно официальный тон, вновь заговорил алхимик. — Очень многие будут всеми силами уклоняться от этого действа. Возможны разные действия со стороны тех, кого вы, руководствуясь несомненно добрыми намерениями, захотите защитить от болезни.

Правильное предупреждение… для Чезаре Борджиа, каталонского аристократа. Зато наёмному убийце по прозвищу Кардинал, родившемуся во второй половине XX века, и без предупреждений очевидно, что облагодетельствовать людей против их воли — то ещё занятие, радующее лишь склонных к мазохизму идеалистов.

— Всё по доброй воле, Вильгельм. Кто хочет помирать от оспы в то время, когда другим она в принципе не грозит, используя молитвы вместо действенного лекарства… Это их проблемы, а не мои. Дуракам и бог жить не велел. Умные же, увидев, что предложенное лечение действенно, сами обратятся к тебе или другим, кто будет это делать.

— Слухи всё равно поползут. О колдовстве.

— Понимаю, тебе это знакомо. Только тявкать на кардинала открыто мало кто осмелится. А подобные Савонароле… Когда его казнят у всех на виду, заодно с самыми значимыми последователями, другие бесноватые сильно задумаются, прежде чем идти по тому же пути, выдавая себя за пророков, святых и прочих.

Алхимик лишь тяжко вздыхал, не возражая, потому как хотел в это верить, но и не спеша соглашаться, будучи сильно пуганым в недавнем и не только прошлом. Понимаю его, успел уже собственными глазами увидеть силу местного мракобесия, источником которого были даже не князья церкви, в большинстве вполне адекватные, а бесноватая шваль из Орденов вроде доминиканского. Монахи, а точнее исповедуемая ими идеология, вообще являлись главной проблемой, которую предстояло решать. Хорошо ещё, что не в ближней и даже не в среднесрочной перспективе.

— Это будет… великое достижение, — с нотками явного восхищения в голосе произнесла Моранца, имея в виду средство от оспы. — Одна из двух жутких болезней вдруг возьмёт и станет безопасной.

— Не сразу, лишь со временем. Глупцов и невежд куда больше, чем нормальных, умных, готовых принять новое людей. Поэтому умирать от этой болезни будут ещё слишком долго.

— Всё равно! Кто хочет, тот спастись сможет.

— Это да, тут ты верно говоришь. Однако… не медициной единой.

Намёк был верно понят. Под химию и связанную с ней медицину была выделена лишь одна из частей лаборатории. Другая же больше заслуживала названия мастерской. Тут колдовали с механикой, причём с размахом, замысловато, от души. Прежде всего в том аспекте, который был связан с оружейными делами. Теми самыми, о которых я ещё осенью говорил Родриго Борджиа как о важных.

Артиллерия и лёгкое стрелковое оружие — вот те два краеугольных камня, на которых должны основываться победы формируемой армии. Ведь как с одним, так и с другим здесь, в этом времени, было, мягко говоря, печально. Фитильные аркебузы, у которых не имелось даже нормального приклада. Примитивные орудия, стреляющие в основном каменными ядрами или россыпью более мелких камней, называемых дробом. Вот и всё по большому то счёту. Колесцовые замки хоть и появились, но были большой, дорогой и очень редкой диковинкой, о мало-мальски массовом распространении которых даже заикаться не стоило.

Ах да, с недавних пор и первые нормальные лафеты у орудий появились, теперь их спокойно перемещали по полю биты. Хорошо? С одной стороны да, не придётся и это с нуля делать. И в то же самое время плохо по причине того, что не удастся самому ввести подобное новшество и снять первые, самые жирные сливки с подобного усовершенствования.

Ладно, это лишь частность на общем фоне. Сейчас в мастерской находились так сказать опытные образцы того, что нужно было запускать в массовое производство, равно так и те, которые уже сделали этот шаг. Хм… мелкий такой шаг, неуверенный и прихрамывающий. Это я про кремневый замок для аркебуз и пистолетов. Дело тут было вовсе не в самой схеме, а в нехватке нормальных материалов, точнее сказать качественной стали, так называемой пружинной. Годилась сталь, используемая теми же толедскими мастерами, а также их шведскими коллегами. Но привлечь испанских оружейников было куда легче, поэтому… выбор очевиден.

Очевиден, но пока из-за нехватки мастеров и материала производство кремневых замков «батарейного» типа шло ни шатко ни валко. Почему был выбран именно такой вариант замка? Сочетание простоты конструкции и её же надёжности. Курок с зажатым в нём с помощью винта кусочком жёсткого кремня специальной формы. При нажатии на спуск кремень ударялся об огниво, по совместительству и крышку «полки» — стальную пластину, покрытую насечкой для гарантированного получения искры. Искра попадала на «полку», где находилось некоторое количество пороха, после чего он воспламенялся и через затравочное отверстие достигал основного заряда в стволе оружия. Ну и боевые пружины — основная и подогнивная, куда без них. Именно пружины и были самым сложным в изготовлении замка, как раз для них требовалась наиболее качественная сталь и мастера, способные работать с ней на должном уровне.

Недостатки? Их хватало. Тут и осечка примерно на каждом десятом выстреле, и необходимость прочищать от нагара затравочное отверстие и нежелательность долго держать оружие в заряженном состоянии из-за отсыревания пороха на «полке». Зато куда более простой и дешёвый вариант в сравнении с колесцовым замком. И возможность среднему обученному стрелку делать три выстрела в минуту, а при усиленных тренировках и больше. Игра явно стоила свеч.

— Скоро прибудут мастера из Арагона и Кастилии, — напомнила об ожидаемом мной событии Бьянка, видя, как я смотрю на несколько опытных образцов с кремневым замком. — Тогда можно будет быстрее переделывать фитильные аркебузы и делать новые.

— Хочется верить. Хорошо хоть с прикладами таких проблем нет.

А вот тут девушке «захорошело». По вполне понятной и болезненной причине — она некоторое время тому назад не удержалась от желания попробовать пострелять не из пистолетов, а из аркебузы нового типа. И ощутить на себе всю сомнительную прелесть отдачи в том смысле, в каком лично я её понимал, раньше ведь как всё было? Приклад в привычном мне понимании отсутствовал как класс. Имелось нечто вроде скруглённой палки, которая зажималась под мышкой. Тупо и примитивно? Без сомнения, но именно так всё и было.

Мне такая фигня радости никак не доставляла, поэтому при первом же удобном случае был взят лист бумаги, перо и создан простенький, но понятный рисунок нормального приклада. Не забыл и про тот факт, что при прикладывании к плечу приклада столь мощного по силе выстрела оружия отдача может вызвать минимум ушиб, а при неудачном раскладе и перелом ключицы. Требовался депмфер, смягчающий силу отдачи. О резиновых накладках пока и мечтать не приходилось, а вот присобачить к плечу небольшую подушечку, набитую конским волосом — самое оно, так и в известной мне истории поступали. Потом…, посмотрим, может и что-то более пристойное соорудить сумею.

Моранца же… После того, как получила неплохой синяк на плече от отдачи после парочки выстрелов, пусть и смягчённый прикреплённой подушкой, больше решила не связываться с аркебузами. Вот пистолеты — это другое дело, их она сильно зауважала. Хоть один, да носила при себе, а порой и пару. Колесцовых, вестимо, ведь для себя и близкого круга ограничиваться кремневыми я как-то не собирался.

С лёгким стрелковым оружием всё было более-менее понятно, зато артиллерия напоминала о себе постоянно. В сравнении с теми же Францией или Англией итальянские государства сильно отставали. Как в числе орудий, так и в их качестве. Время бомбард уходило, слишком недалеко и со слабой силой летели выпущенные из них ядра. Требовались новые модели пушек и мортир, а также правильные к ним боеприпасы. Для первого были наняты мастера, обошедшиеся казне в немалую сумму, но того стоившие, к тому же способные воспринимать те новшества, которые можно было ввести при создании орудий. Оставалось только обзавестись нужным объёмом бронзы и чугуна, из которых в это время отливались орудия. Дорого? Бесспорно. Только никуда от этих расходов не денешься. И пусть Родриго Борджиа тоскливо вздыхает и жалобно покряхтывает, но отмахнуться от необходимости создания действительно мощной артиллерии ему не удастся. Понтифик успел осознать, что скоро грядут серьёзные войны с опасными врагами, против которых простой пехотой и кавалерией много не навоюешь.

— Ты хотел показать новые ядра к пушкам, Чезаре.

— Так и есть, — согласился я, услышав слова девушки. — И поскольку привык выполнять свои обещания, то… Смотри.

Сдёрнуть ткань со стола, на котором на специальных подставках покоились новые виды боеприпасов к орудиям. Было просто, зато дало нужный эффект. Да уж, подобных придумок в этом времени ещё не видели.

— И что это?

Задав вопрос. Бьянка не столько ожидала скорого ответа, сколько просто выразила своё искреннее удивление. Неудивительно, ведь увиденное ею не было ни обычными ядрами, ни картечью.

— Пояснить?

— Если можно.

А как тут окажешь то? Девушкам вообще отказывать сложно, а уж если они при полном при параде, то есть при оружии…

— Собственно, это то самое, о чём мы уже несколько раз говорили как в твоём присутствии, так и при Мигеле с ещё несколькими. Для начала самое простенькое — цепные ядра. Название, думаю, вопросов не вызывает.

Какие уж тут вопросы! Две вариации — соединённые длиной в пару-тройку метров цепью ядра или половинки ядра. Что лучше — тут надо статистику нарабатывать, потому на первых порах лучше поровну использовать. А там уж видно будет, какая разновидность более эффективной окажется.

— Помню. Это чтобы по парусам и прочей корабельной оснастке стрелять, — радостно улыбнулась Моранца. — Интересно, как это выглядеть будет.

— Впечатляюще. Но не кораблями едиными. Если такие вот цепные ядра, да по плотному строю пехоты ударят, мало не покажется. У этого снаряда широкое применение. И страшноватое, кровавое.

Улыбка приугасла, но интерес никуда не делся. Бьянка не кисейная барышня, а довольно опытный и умелый боец, повидавшая за свою короткую пока жизнь много схваток, из которых ей удавалось выбраться не просто живой, но и без серьёзных ранений.

— А ещё?

— Есть и ещё. Вильгельм, поверни-ка бомбу. Ну ту, которая изнутри видна.

Гортенхельц, исполняя приказ повернул довольно весомый образец так, что стали видны его потроха. И это производило впечатление же потому, что здесь такого ещё не видели. Хотя казалось бы, что мешало сделать ядро пустотелым, а внутрь натолкать смесь пороха и мелких каменных или железных поражающих элементов. Отверстие же закупорить деревянной полой дистанционной трубкой, обеспечивающей замедление взрыва.

— Порох и мелкая картечь внутри — это я понимаю, ты рассказывал, — призадумалась Моранца, глядя на бомбу с частично отсутствующей оболочкой, что показывала внутреннее строение. — А вот эта деревяшка, внутри пустая, она замедлит взрыв, да? Но как?

— Проще простого. Набиваем поплотнее пороховой мякотью и обрезаем на нужную длину, которая опытным путём устанавливается. Поджиг произойдёт во время выстрела. Пороховая мякоть воспламенится и к тому моменту, когда огонь дойдёт до конца и соприкоснётся с основным зарядом… Бум! И бомба разорвётся посреди вражеского строя, нанося множество ран тем, кто на свою беду оказался рядом. Ещё один вид бомбы — зажигательная, она исключительно для пальбы по городским постройкам или по кораблям. Внутри две части — порох и зажигательная смесь. Взорвётся гораздо слабее, но подожжёт находящееся вокруг. Теперь поняла?

— Конечно. А испытать?

— Успеем. Можно в ближайшие дни, перед отъездом во Флоренцию, за городом. И чтобы вокруг никого, помимо тех, кому можно верить. Пусть новые снаряды для пушек окажутся крайне неприятным подарком для врагов.

— Врагов вокруг много.

— Значит надо постараться, чтобы подарков на всех хватило, — оскалился я. — К тому же есть у меня и ещё мысли на тему того, как в дальнейшем улучшить бомбы. Потом, не сейчас.

Это я, если что, про шрапнель. Хотя как именно сделать так, чтобы взрыв происходил в воздухе… тут высокая точность нужна, а не абы какая. В общем, думать буду, долго и усердно. Не теперь, потом. Пока же так, чтобы и главный мой алхимик не расслаблялся, и Бьянке полезно в восторженном состоянии пребывать. Аж посмотреть приятно. Ещё больше, чем обычно.

Флоренция, конец февраля 1493 года

Зачастил я во Флоренцию, зачастил! А куда денешься, если она стала чуть ли не краеугольным камнем во внешней политике Рима. Основная ставка сделана на род Медичи, не доброты душевной ради, а исключительно собственной выгоды для. Относительно слабая Флоренция, сама по себе не способная на активную внешнюю политику, но служащая заслоном для Рима с севера — тот результат, который требуется получить.

Именно для его достижения я и выдвинулся из Рима в сопровождении шести сотен войска, находящегося под знаменем Борджиа и номинально возглавляемого Мигелем де Корелья. Ага, он таки да успел вернуться из Милана — сманив немалое количество специалистов и заключив договора по поставке большого числа нужных Риму ресурсов — и тем самым избавил меня от необходимости выбора между Сальваторе Эспинозой и ещё парочкой перешедших на постоянную службу семье Борджиа кондотьеров. Нет уж, Эспиноза пусть в Риме остаётся, контролирует тамошнюю непростую обстановку. Здесь же, во Флоренции, Мигель куда полезнее, несмотря на свою юность и некоторое свойственное ему разгильдяйство. Почему так? Он понимает мои планы полностью, не нужно объяснять дважды. Плюс ко всему, «друг детства» даже не попытается перехватывать поводья. Мой собственный возраст, сутана кардинала… он уже полностью научился отметать сии факторы в сторону. Он, Винченцо Раталли с его помощниками-лейтенантами тоже. Увы, последние пока ещё занимались наиболее важным делом — формировали и отправляли в Папскую область новые и новые партии выкупленных у османов рабов. Тех самых, которые в скором времени станут основным кадровым составом папской армии. Нет, не так. Армии Борджиа, потому что как мне, так и самому Александру VI нужна была преданность личная, а не тому, кто носит тиару понтифика.

Зачем вообще понадобился шестисотенный отряд со мной во главе? Демонстрация силы противникам Пьеро де Медичи и напоминание о том, что в случае чего из Рима могут выдвинуться и новые отряды, которые охотно помогут верным роду Медичи войскам придавить любое сопротивление. Масштабных боёв, конечно, не ожидалось, но вот отдельные операции по устранению фанатиков Савонаролы и особо рьяных сторонников республики… Уверен, что без этого точно не обойдётся. Слишком много Медичи успели нажить противников, а то и откровенных врагов среди флорентийской знати. Далеко не все смогут смириться с тем, что их давние конкуренты сделают последний шаг, закрепив свою власть над Флоренцией с помощью короны великих герцогов Флорентийских. Той самой, которую я и вёз. Не саму корону, а полнейшее одобрение Папы Римского Александра VI намерения Пьеро де Медичи возложить на себя сие украшение.

— Флоренция, Флоренция… — ворчал Мигель, едущий чуть справа от меня. — Скоро я эти места не хуже Пизы и Рима выучу. Только и делаем, что туда-сюда ездим.

— А ты не ворчи, — отозвалась Моранца, пытающаяся вразумить малость забрыкавшегося коня андалузской породы. — Первый раз я был никем, простым наёмником, а Чезаре лишь епископом Памплоны. Во второй он стал сыном не вице-канцлера, а понтифика, приехавшим с важными поручениями. Теперь кардинал, везущий правителю Флоренции право короноваться. Ты и вовсе командир не такого пока большого, но войска.

— Я же не жалуюсь. Разнообразия хочется, новизны!

— Это новых флорентийских шлюх что ли?

Заслышав последние слова Моранцы, едущие в пределах слышимости солдаты откровенно заржали. Что поделать, кобелизм Корельи был ни разу не тайной. Сами же солдаты кондотт, как люди не чуждые прекрасного, это вполне понимали и разделяли.

— Признанному потомку благородного рода Медельяччи, имеющему владения близ Беневента, не стоит так грубо выражаться, — придал своему лицу постно-благостное выражение Мигель. — Учите правила этикета, Бьяджио, они обязательно пригодятся. Учите вдвойне, это будет ещё более верным решением.

Подцепил, причём аккурат за слабое место. Не злобно, а так, по приятельски, даже я не мог удержаться от улыбки. А Бьянка малость покраснела, понимая, что именно подразумевал Корелья.

Дело всё в том, что Родриго Борджиа довольно быстро, почти незамедлительно по своим меркам, выполнил данное мне осенью обещание. То самое, относительно перевода Моранцы из обычного сословия в благородное. Самому заниматься подобными мелочами понтифику не по чину, так что он лишь отдал распоряжение и вуаля, скоро появился более чем достойный результат. Близ Беневента обнаружился нобиль Витторио де Медельяччи, находящийся в стеснённых обстоятельствах и готовый за не столь большое вознаграждение признать, что Бьянка Моранца является его незаконнорожденной дочерью. А заодно и её сестра Риккарда… за небольшую доплату к основной сумме.

Дальше и вовсе было дело техники. Подача прошения в канцелярию Святого Престола о признании его «дорогих дочерей» законнорожденными, моментальное удовлетворение прошения, и вот уже обе девушки становятся ни разу не простолюдинками. К огромному удивлению матери обеих, к которой явились посланцы из Рима и сообщили, что та, оказывается, многие лета тому назад была пусть периодической, но любовницей почтенного синьора, дочери же не от законного мужа, а именно от Витторио де Медельяччи. И возражения не принимаются, ибо с мнением Святого Престола спорить для простой горожанки чрезвычайно опасное занятие.

Шок — это по-нашему. А именно шоковое состояние и возникло у этой недостойной и тени моего уважения женщины, охотно отказавшейся от собственной дочери лишь по той причине, что она прирезала домогавщегося её отчима и сбежала куда подальше. Зато, чуть было не обделавшись от страха, она не пыталась и пискнуть по поводу того, что и вторая её дочь отправляется в края далёкие, римские.

Бьянка была не то что довольна, а счастлива прибытию единственного действительно родного её человека. Мать она за родню давно уже не считала по понятным причинам. Но наравне с радостью Моранца, а ныне Медельяччи получила для себя кучу неслабых таких хлопот. Каких именно? Связанных с тем, что она хоть и де Медельяччи, но именно что «она», девушка благородного происхождения, весьма молодая и с хорошими знакомствами среди верхушки Рима. А как ещё назвать вполне себе тесную, пусть и дружескую, связь с кардиналом Борджиа и довольно благожелательное, пусть и ироничное, отношение самого понтифика. Знакомства с менее значимыми персонами, тем не менее резко идущими вверх в римской иерархии, я и вовсе не упоминаю.

— И как твоя сестра осваивается в доме почтенной Адрианы де Мила, родственницыЕго Святейшества? — оседлал любимого конька Мигель, учившийся подтрунивать над окружающими, явно взяв меня за пример. — Удачно ли идёт обучение тем вещам, которые полагается знать благородной юной синьорине?

— Благодарю, моя сестра схватывает всё на лету. Это у нас семейное, — съязвила в ответ Бьянка. — Ты и сам знаешь, как быстро я учусь всему, что может пригодиться.

Знает он. И я знаю, чего тут скрывать. Бедной девушке приходилось учить не просто этикет, но сразу две его ветви — мужскую и женскую. Откровенно говоря, первую часть разучивать никто и не заставлял, Напротив, мягко и ненавязчиво намекали, что это вряд ли будет востребовано. Она Бьянка де Медельяччи, а не Бьяджио, под маской которого провела немалую часть своей жизни.

Однако в этой части бытия с Бьянкой по части упрямства могло поспорить только одно живое существо, а именно осёл. Амазонка местного розлива накрепко вбила себе в голову, что во всех возможных случаях будет продолжать выдавать себя за парня. И доблестно игнорировать улыбки тех, кто был посвящён в её, кхм, тайну, которая успела разлететься если не по всему Риму, то уж по особнякам знати точно. С такими скабрезными подробностями, что таки ой.

Хорошо ещё, что в лицо такое Бьянке никто не ляпнул, опасаясь соответствующей реакции с моей стороны. Сам я, по положению князя церкви, вызывать на дуэль не мог, а вот использовать для этой цели кого-то из своих людей или и вовсе отдать приказ по тихому устранить хама… В подобных ответных действиях даже не сомневались. Был один прецедент. Жил себе один любящий покуражиться типус, а потом вдруг раз и исчез. И совесть меня ни разу не укусила, потому как у него и помимо недержания поганых слов много неприятных черт было. Например, склонность силой добиваться у юных девушек взаимности. Где он теперь? Тибр — река со своеобразной историей, в ней много чего тонет, включая трупы. Если же предварительно труп раздеть, к рукам-ногам камни привязать и пару раз молотом по лицу с целью полной неузнаваемости… то и концы в воду. В прямом смысле этого слова

Касаемо же Бьянки… Меня откровенно забавляло разучивание ею предназначенного для девушки этикета и воспроизводство элементов оного в её мужском образе. Как говорится, мыши плакали, кололись, но продолжали кушать кактус. Она понимала, что в самом скором времени просто вынуждена будет, скажем так, официально принять естественный облик. И уже знала, когда именно сие событие произойдёт. На действительно важном мероприятии, которое, пусть и вызывало у меня нервную чесотку, но неотвратимо приближалось. Свадьба Лукреции, вызванная исключительно политическими мотивами. Вдвойне досадно было осознавать тот факт, что она при любом раскладе будет не только вредной для юного создания, но и откровенно бессмысленной и лишней. Заключать какие бы то ни было договоры с Лодовико Сфорца себе дороже, предаст при первом удобном и даже не очень удобном случае, такова уж природа этого человека.

Лето, а значит и примерно намеченная дата, приближались, нагоняя на девушку неслабую тоску. Вздыхала, смотрела этак тоскливо, пыталась даже возмущённо пофыркивать, утверждая, что её там присутствие вовсе не обязательно, тем более в таком парадном виде. Ан нет, бесполезно. Бьянка была придавлена весомейшим аргументом. Дескать, если уж решила быть как подругой, так и помощницей в делах, то будь любезна не пятиться в обратном направлении. Немалая часть политики вершится не в тиши кабинетов, но и на торжественных мероприятиях, среди скопления важных персон. Следовательно, необходимо присутствие на оных. А в мужском обличье… не поймут-с, не то сейчас время.

Приняла доводы, скрипя зубами. Впрочем, я понимал, что Бьянка всё равно будет большую часть времени проводить в том виде, который считает более для себя подходящим. И лишь в таких вот важных случаях, уступать стечению обстоятельств.

— Бегство делла Ровере во Францию — вот что меня беспокоит, — процедил Мигель, переводя разговор в серьёзное русло. — Как исчез из Остии, так твоему отцу, Чезаре, лишь через несколько дней доложили, что и как.

— Остия… Морские ворота Рима, Риму толком и не подчиняющиеся. Хотя про бегство — это ты не совсем верно говоришь. Джулиано делла Ровере не бежал, а просто тихо покинул город и отправился в приличное его положению путешествие.

— Так он и скажет и его сторонники тоже, — опечалилась Бьянка. — Эх, взял бы и… шею сломал, с коня упавши. Или холодной водой подавился… совершенно случайно.

— Намёк понятен, но увы, не то положение. Их, кардиналов делла Ровере, слишком много. Если даже случится что-то с одним, оставшиеся из него мученика сделают. А это сейчас опасно! Много мучеников, пострадавших от «антихриста на Святом Престоле», не ко времени. Хватает и одного Савонаролы.

Мои слова были поняты правильно. Дескать, не ко времени. Вот когда всё уляжется или же Савонарола покинет сей грешный мир и после этого ситуация успокоится, вот тогда возможны варианты. И всё равно, пусть даже ожидаемое, подобное развитие событий совсем не радовало. Карл Французский уже серьёзно точит зубы как на Неаполь, так и на всё, что по дороге к нему попадётся. Теперь же к нему под крылышко сбежал не только бесноватый проповедник из Флоренции, но и целый кардинал делла Ровере, имеющий неслабую поддержку италийской знати. В том числе на территории Папской области. И если Савонаролу Карл будет играть как пешку, то вот делла Ровере… с ним сложнее. Этот кардинал наверняка не изменил своего стремления стать Папой, да и историю хорошо знает. Те самые моменты, когда понтификов стаскивали с престола, срывали тиару, а на освободившееся место сажали своего ставленника.

— Гонка на опережение, — произнёс я, но понимая, что услышанное без пояснений мало чего стоит, добавил. — Если Джулиано делла Ровере сумеет доказать Карлу VIII свою значимость в итальянских землях, тогда счёт пойдёт не на годы, а на месяцы.

— Ты о чём, Чезаре?

— О французских претензиях, Мигель. Флорентийский проповедник, бежавший из Рима кардинал, имеющий поддержку ещё нескольких «красных шапок». Что ещё нужно могучему претенденту на корону Неаполя и всего находящегося поблизости для того, чтобы начать поход?

— Собрать армию.

— Безопасный до поры путь.

Первый ответ от Корельи, второй от Бьянки. И оба, что характерно, правильные. Приятно осознавать их профессиональный рост и повышающееся умение разбираться в делах политических, можно даже сказать государственных. Теперь осталось лишь сложить оба их ответа, дабы получить истину.

— Чтобы не просто собрать армию, но двинуть её в нашем направлении, Карлу нужно договориться о нейтралитете с Кастилией плюс Арагоном, Священной Римской империей и… Англией.

— Бретань?

— Она, родимая, — подтвердил я, осаживая вздумавшего было рвануться вперёд коня. — Стоять, хвор-роба! Не везёт мне что-то с лошадьми последнее время.

— Чаще ездить на них надо, — с ноткой торжества посоветовал Мигель, который раньше, до известных событий, не был лучшим из нас наездником. — А ты последние месяцы только по необходимости, а не для удовольствия.

— Ладно, потом наверстаю, — отмахнулся я, хотя понимал, что тут не навёрстывать, а приводить память тела с соответствие с собственными умениями. Это с клинками я постоянно тренируюсь, но не в верховой езде. Хотя надо, ой надо, тут это умение одно из важнейших, к тому же статусных. — Но не о том говорим. От соседей Карл откупится, от кого деньгами, от кого кусками спорных земель. После этого ему останется лишь выбрать путь. Думаю, нам не нужно останавливаться и доставать карту, вы и так должны её помнить.

Кивает Мигель, Бьянка хранит молчание… как знак согласия. Оба моих помощника чуть ли не ежедневно видели карты как италийских земель, как и всея Европы и даже частично Африки с Азией. Уверен, что нужные картинки у них намертво в мозгах отпечатались.

— Мигель, вот ты и скажи, через какие государства армия Карла VIII будет топать от Франции до Неаполя?

— Савойя, Милан, Модена… Флоренция. И Папская область, конечно.

— И для облегчения этого пути нужно…

— Получить союзника, деньгами или обещаниями, — опередила задумавшегося Корелью Бьянка. — Ты хочешь сказать, что… Чезаре!

Вскрикнула она громко, точнее даже взвизгнула, чего я категорически не ожидал. Более того, не ожидало то четвероногое, на котором я находился. Мля-я… Каким чудом мне удалось удержаться в седле — сам не понимаю. Да и под Мигелем «транспорт» взбрыкнуть попытался, явно испугавшись крика, способного составить конкуренцию любой гарпии.

— Вот и что это такое было? — пристально посмотрел я на смутившуюся Бьянку. — С какой, позволь полюбопытствовать, целью?

— Прости… Просто я в тот момент поняла суть загадки.

— Ну, тогда только и остаётся, что простить и выслушать. Давай уже, новое воплощение Архимеда. Только тот слово «эврика» орал, а ты моё имя. Наводит на размышления. Ладно уж, это я так, шучу, зато жду более осмысленных слов, чем тот крик.

— Милан. Лодовико Сфорца сейчас там правит, а Джан Галеаццо, коронованный герцог, женат на внучке Ферранте Неаполитанского. Карл VIII может купить Лодовико обещанием признать его герцогом Неаполя после… смерти племянника. А во Флоренции Савонарола. Монах-правитель… Такое может быть?

Тут оставалось лишь улыбнуться и неопределенно взмахнуть рукой. Типа чего только в нашем мире не бывает. Зато тут и Мигель решил внести свою лепту в прогнозирование событий.

— Но теперь, если Флоренция станет не республикой, а герцогством, то на Савонаролу сложно рассчитывать.

— Верно. Вот мы и спешим это исполнить. Чем больше времени будет у Пьеро де Медичи для укрепления своей власти и придавливания врагов, тем большая крепость будет у «римского щита», каковым мы, Борджиа, хотим видеть обновлённую Флоренцию. Только обо всём, что сейчас говорилось, во Флоренции молчать. Даже стены имеют уши.

Прониклись. Оба. Что же до понимания того, что потайные ходы и тем более слуховые отверстия есть в любом нормальном итальянском дворце… тут и напоминать не стоило. Чай не дети уже, всё и сами осознают. Следовательно, поостерегутся беседовать о том, что объявлено действительно важной тайной. Тут ведь дело в том, что сам Пьеро де Медичи хоть и не глупец, но и не гений интриги. Вполне может пропустить мимо разума происходящее где-то там, вне Флоренции, особенно теперь, когда всю его голову занимают мысли о том, к чему стремились его предки, начиная с Козимо Медичи — власти над Флоренцией. Не частичной, как сейчас, а настоящей, основанной на праве монарха, к тому же поддержанного Святым Престолом. Пока ещё это очень важный фактор, хотя уже и не такой, как некоторое время тому назад. Времена меняются, это нельзя забывать.

— Стены Флоренции! — крикнул кто-то из солдат, наверняка повторивший переданное от головного дозора. — Мы уже рядом, передайте командиру.

Значит добрались. Почти. Осталось войти в город, причём сделать это так, чтобы всем было понятно, кто мы и под чьим знаменем прибыли в пока ещё республику Флоренция.

Монастырь Сан-Марко, своего рода цитадель противников рода Медичи, над которой витал дух самого Савонаролы, сейчас скрывающегося во Франции. Крепость, по сути своей лишённая настоящих стен, да и защитников в прямом смысле слова у неё было маловато. Монахи — это в большинстве своём ни разу не воины. Их оружие — ядовитые слова, собственно яды в особо сложных случаях, да костры, на которые они очень уж сильно полюбили отправлять тех, кто вызывал у них тревогу.

Этим нельзя было не воспользоваться. Нельзя! Вот Пьеро де Медичи и воспользовался, после не слишком продолжительных, но настойчивых убеждений с моей стороны. Я же, в свою очередь, не мог не принять деятельного участия в «искоренении ереси», носителями коей Папой Александром VI были объявлены ВСЕ последователи Савонаролы, не пожелавшие публично отречься от идей своего духовного наставника.

— Забегали, как муравьи после того, как на муравейник наступили, — усмехаюсь я, видя, что творится вокруг.

— Муравьи с зубами, Ваше Высокопреосвященство, — скалится в ответ Гаэтано Рикотто, один из кондотьеров «второго ряда». — Не стоило вам самому с нами внутрь идти.

Вроде и говорит, а на деле видно, что и ему, и прочим «псам войны» это более чем по душе. Нечасто их наниматели во время пусть и невеликого, но всё же боя, находятся рядом.

Краем глаза вижу, как выскочивший из-за угла человек даже не в рясе, а неплохом доспехе пехотинца целится из арбалета… в кого-то. Да и пофиг в кого, ведь рефлексы работают даже вперёд мысли, не зря же в одной из рук у меня пистолет уже со взведённым курком. Б-бах! И словивший пулю прямо в не скрытое шлемом лицо противник падает замертво, а арбалет, из которого так и не успели выстрелить, тоже падает… на его тело.

— Стрелков опасайтесь, — рявкает Рикотто. — Тут дьявольский лабиринт, в этом их святом монастыре.

Так оно по сути и есть. Окружить монастырь со всех сторон, блокировать выходы просто и тайные отнорки, после чего ворваться внутрь — это было самой простой частью плана. А вот начать планомерную зачистку, по возможности хватая живыми и относительно невредимыми местных обитателей — это оказалось сложнее, чем я ожидал. Хотя бы потому, что на наличие внутри немалого количества нормальных таких, вооружённых до зубов бойцов я никак не рассчитывал.

Мать вашу, да никто не рассчитывал. Эх, что ж ты, моя внутренняя паранойя, на этот раз не сработала? Прошляпил, будучи уверенным, что последователи Савонаролы оставят свою «цитадель идеологии» этакой благостной и спокойной. Впрочем, они может и хотели бы, да только их союзники сами по себе могли настоять на охране столь ценного для себя ресурса.

— Первый этаж полностью наш, — подлетает с докладом один из солдат, изрекая новость не то мне, не то Рикотто, не то обоим сразу. Лицо скрыто шлемом, поэтому узнать его проблематично. — Штурмуем лестницы. Много стрелков, за каждой колонной прячутся.

— Аркебузиры?

— Стреляют. И хорошо.

Что стреляют — это я и без его слов слышу. Причём часто палят, ведь не фитильные девайсы, а новые, кремневые. Плюс и с новыми, нормальными прикладами, позволяющими целиться по человечески, а не через пень-колоду.

— Пленники? — влезла с вопросом Бьянка, которая если и отходила от меня, то на шаг-другой. Телохранительница ж.

— Много. Монахи не воины.

— Хорошо, — протянул я, задумавшись. — Главная цель — настоятель, отец Франциск. Его помощники тоже сгодятся.

— Постараемся…

В голосе Рикотто были определённые сомнения. Чтобы захватить цель, нужно хотя бы знать, как её опознать. Печально но с этим имелись определённые проблемы. Внешность отца Франциска была самая обычная для монаха доминиканца: лишённая каких-либо особых примет одежда, незапоминающееся лицо, среднее телосложение. Всё среднее! Оставалось хватать всех в надежде на успех и скрестить пальцы, тем самым уповая на внимательность солдат, на отсутствие нам неведомых потайных ходов, ведущих за пределы монастыря Сан-Марко.

Торжествующие крики после очередного, на сей раз дружного, залпа из аркебуз свидетельствовали об успехе. Топот ног, лязг клинков и крики раненых.

— Прорвались, — констатировал очевидное Рикотто. — Синьор Черазе, вы скоро сможете…

— Смогу я уже сейчас. Идём следом за прорвавшимися солдатами. По сторонам смотреть внимательно, тут много чего есть. И много кого.

Последнее — это я про фанатичных монахов, некоторые из которых с радостью разменяют свою жизнь на жизнь «отродья, вышедшее из чресел блудницы антихриста, оскверняющего Святой Престол». Витиевато выражаются, самки собаки! Зато это показывает, что меня стали считать угрозой, а не простым папенькиным сынком, каких в Италии хватало.

Кровь, трупы, стоны раненых. Пленники, связанные кусками веревки по рукам и ногам, лежащие у стен и призывающие на наши головы все кары небесные. Нашли кого пугать! Мне оно и вовсе пофиг, бойцы кондотт также подбирались из числа не шибко религиозных. «Псы войны» вообще не склонны считать монахов и даже князей церкви кем-то неприкосновенным. Сразу вспомнился великий писатель Артур Конан Дойл и его роман «Белый отряд». Про тех самых людей войны, повидавших разное и не склонных трепетать перед носителями креста и рясы, даже самыми значимыми.

Вспомнился оттуда один совсем уж говорящий фрагмент, давным-давно впечатавшийся в память и не собирающийся оттуда исчезать. Сейчас оказался не только к месту, но ещё и ко времени. Ну почти ко времени.

«— Значит, ваш отряд удостоился тогда преклонить колени перед нашим святейшим отцом папой Урбаном, опорой и средоточием христианства? — с интересом спросил Аллейн. — Может быть, вам и самому удалось узреть его величественный лик?

— Я дважды видел его, — ответил лучник, — такой тощенький, крысоватый, на подбородке струпья. В первый раз мы выжали из него пять тысяч крон, хотя он очень сопротивлялся. Во второй раз попросили десять тысяч, но пришли к соглашению только через три дня, и я лично считаю, что лучше бы нам тогда просто разграбить дворец. Помню, управляющий его двором и кардиналы вышли вперед и спросили нас, согласимся мы взять семь тысяч, папское благословение и полное отпущение грехов или десять, но с бесповоротным отлучением и притом по всей форме. Мы были единодушного мнения, что лучше десять тысяч и проклятие, но сэра Джона как-то удалось уговорить, и мы получили отпущение и благословение — вопреки своей воле. Может, оно и к лучшему, ибо Отряд тогда очень нуждался в отпущении грехов».

И вот велика ли разница между английскими наёмниками и итальянскими? Сильно в том сомневаюсь.

Сопротивление защитников было сломлено. Может и не полностью, но путь наверх был открыт, а число настоящих воинов в этих стенах не могло быть чрезмерным. К тому же количество трупов говорило само за себя. Большая часть из них пала от аркебузных пуль — хороших таких, с голубиное яйцо, оставляющих мало шансов на выживание при попадании в тело. Калибр, однако!

— К келье настоятеля, может быть он там.

— А может и нет.

— Зато бумаги частью останутся, Рикотто, — оборвал я кондотьера. — И пусть парни не ослабляют натиск. Только осторожнее, загнанные в угол крысы больно кусаются.

— Зубы обломаем! Не первый раз уже.

Верю. Плевать им «на чины и стулья», если вовремя платят, подкидывают монет за особо хорошую работу, а к тому же не бросают совсем уж в пекло как расходный материал. По большому счёту ребятки довольно простые, если понять некоторые их особенности. Я понимал, что уже давало хорошую отдачу.

— Вот она, дверь, — выдохнул один из флорентийцев, взятых из числа людей Медичи как раз для работы проводника. Он тут уже был, причём не так давно. — Закрыто…

— Оно и понятно, — усмехнулся я. — Взрывать долго, к тому же опасно. А найдите-ка мне что-то вроде тарана. Живо!

Громко орёт Рикотто, требуя из-под земли достать что-то бревнообразное и прочное, чтоб дверь к ангелам на небеса улетела. Я же, выждав чуток, тоже ору, но уже обращаясь к засевшим за дверью, пусть и не знаю ещё, кто там и в каком количестве:

— Если откроете дверь — уйдёте целыми и невредимыми. Мне нужен только отец Франциск, — про то, что и помощники пригодятся, пока промолчу. Про бумаги тем паче.

— Убирайся из божьего дома, изблёванный из своих гнилых уст Люциферов ублюдок Борджиа!

Неплохо поставленный голос, чисто церковная склонность к основанным на религии оскорблениям… Интересно.

— Это он?

Антонио, тот самый находящийся поблизости проводник-флорентиец, чешет затылок и с лёгкой толикой неуверенности в голосе тянет:

— Похож… Но я его голос слышал, когда он не кричал, спокойно говорил.

— Будем считать, что он, — теряю интерес к флорентийцу и вновь, повысив голос, обращаюсь к находящимся за закрытой дверью. — Каждому по полсотни дукатов, если вытащите мне отца Франциска, живого и здорового. Сами же уйдёте с почетом, с оружием и вещами. Жду ответа, но недолго!

А в ответ опять проклятия. Видимо, по-хорошему договориться не судьба. Ладно, переживём. Мы переживём, потому как в долгой и счастливой жизни находящихся за дверью я ох как не уверен! Особенно учитывая то, что сюда уже тащили импровизированный таран. Мать моя женщина, да они ж какую-то статую сюда приволокли и собираются выбивать дверь её постаментом. И как только не надорвались?

Хрясь, снова хрясь… основание статуи показывало себя с самой лучшей стороны, а вот дверь похрустывала и потрескивала, не выдерживая «святых ударов».

— И всё же есть в святых своя, особенная сила, — вздохнул я. — Вот так посмотрит слабо верующий в бога на силу, с которой сия святая статуя воздействует на дверь, которой еретики отгородились от меня, кардинала и посланца понтифика…

— И что?

— Да кто его знает, Рикотто, — тут только и можно было, что развести руками. — Вот если посмотрят, впечатлениями поделятся, тогда и видно будет.

— Ну вы, Ваше Высокопреосвященство, и скажете порой. Парни первый раз такого кардинала видят… и епископов таких тоже не было. Всё повеления покаяться, жертвовать на благо церкви, а вы нам грехи сразу отпускаете, по первому пожеланию.

— Не все. Выборочно.

Кондотьер лишь оскалиться соизволил. Знал, что пакости вроде насилия, содомского греха и тому подобные мерзости… Тут я скорее сам могу устроить кары земные, не особенно вдаваясь в воздаяние небесное.

Хр-рупс. Сломали таки. Не статую, её отбросили в сторону и вроде бы что-то от неё отвалилось. Плевать. Последнее усилие, и вот путь полностью свободен. Прикрываясь щитами, внутрь помещения ломанулись сразу двое солдат, а уж за ними и остальные, готовые при нужде как стрелять, так и клинками поработать. Понимают, что мне нужны не тела, а живые и пригодные для разговора пленники. Особенно важен настоятель монастыря Сан-Марко. То, что знает он, остальным может и не быть известно.

Несколько выстрелов, лязг клинков. Ну, млин, если напортачат — устрою им клизму с дохлыми ёжиками.

— Синьор Чезаре…

Так, если солдаты зовут меня, то это явно ситуация не из стандартных. Захожу, отмечая, что Бьянка всё так же рядом, с лёгким мечом в одной руке и пистолетом в другой. Готова хоть выстрелить, хоть проткнуть, хоть собой меня закрыть. Хотя последнее — лучше бы кто другой на этот случай нашёлся. Охранников у меня сейчас хватает, а вот друзей и помощников по пальцам пересчитать.

Картина Репина «Приплыли» во всей сомнительной красе! Три трупа вражеских солдат, один раненый, скрючившийся у стенки и сучащий ногами, прижав руки к животу. И кровь… не жилец, сразу понятно. Мёртвый монах, ещё парочку сейчас вяжут мои обормоты. Им, кстати, тоже досталось — двое раненых явно нуждаются в квалифицированной врачебной помощи. Хорошо, что это понимают другие, уже устремляясь к товарищам с целью содрать доспех, перевязать, а там уж и к доктору.

Но не это главное, не это. Отец Франциск, будь он неладен, укрылся за двумя оставшимися защитниками, один из которых и вовсе с большим, окованным стальными полосами щитом. Вроде бы и бес бы с ними, с защитниками, пристрелить их дело нехитрое. Или зарубить, чтоб уж точно главный трофей не задеть. Ан нет, не так всё просто, как хотелось бы.

— Зачем тебе эта скляночка, Франциск? — спрашиваю я у доминиканца, хотя и так понимаю её назначение. — Самоубийство есть грех великий, это я тебе как кардинал говорю. Брось отраву, и обещаю, мы с тобой вежливо поговорим, после чего можешь катиться к своему обожаемому Савонароле. Слово Чезаре Борджиа, а его я никогда не нарушал.

Злобно зыркает глазами, но пока молчит. Знает, собака страшная и вшивая — в прямом смысле слова, ибо мытьё и монахи, особенно вроде доминиканцев, почти не сочетаются — что если Родриго Борджиа можно обвинить в нарушении слова, то Борджиа же, но Чезаре, старается блюсти авторитет.

— Большинство твоих братьев живо, пусть и побито, и связано. Расскажи о связях Савонаролы во Франции, поведай про то, кого он приказал поддерживать из флорентийской знати… Тогда отпущу тебя, их, про обвинение в ереси и говорить нечего. Папа Римский, отец наш и наместник Господа на земле, милостив, он дарует своё прощение.

— Он не наш, а только твой отец, ублюдок! — внезапно взвыл Франциск. — Флоренция склонится, узрив говорящего от имени Господа, его истинного наместника в мире, не богомерзкого испанца, развратника и властолюбца. И сам Рим падёт к ногам тех, кто уже скоро придёт вернуть Святому Престолу прежнюю чистоту, — тут доминиканец, накрутивший себя до полного исступления, опрокинул содержимое пузырька к себе в пасть и, скривившись, прохрипел. — Про-кли-на-ю! Весь род Борджиа… Всех… тебя…

Труп. И тут же попытались прорваться двое защитников настоятеля. Удалось ли им? Конечно же, нет. Брать их живьём особого смысла не было, поэтому аркебузиры нажали на спусковые крючки своего пока ещё громоздкого оружия и… Бедные мои уши. В горячке боя — это ещё ладно, но когда вот так вот, то совсем тяжко.

— Проклинать он меня вздумал, — хмыкнул я, подходя к телу ныне покойного настоятеля. — Нездоровое какое-то стремление что у Савонаролы, что у его последователей. Как видят нормального, умного человека, так сразу проклинать. Похоже, им мила лишь глупость и ограниченность. Печально стало смотреть на некоторых слуг церкви, совсем печально.

— Синьор?

— Это я так, мыслю вслух, Гаэтано, не обращай внимания. Лучше проследи, чтобы придавили последние очаги сопротивления в этом месте.

Я же займусь сперва бумагами, а потом допросом монахов. Или сперва допросом, а бумаги могут и подождать, Да, пожалуй так. И тут мне поневоле вспомнилось то, что было недавно, почти сразу после нашего прибытия во Флоренцию…

Флоренция, немногим ранее

Состояние, близкое к предвоенному. Я бы описал атмосферу в городе именно так. Большое количество стражи на улицах, у ворот и вовсе натуральная боевая группа, готовая к чему угодно. И неоднозначная реакция горожан на прибытие нашего отряда. Часть была откровенно рада, другая демонстрировала нарочитое безразличие. Зато третья, не такая и малочисленная, готова была закидать гнильём и камнями, едва опознали знамя дома Борджиа. Только лишь приказ проявлять по возможности сдержанность удерживал некоторых солдат от естественного душевного порыва. Какого? Надирания задниц и бития морд тех местных, которые всяческим образом, словами и бросанием гнилья, выражали своё к нам отношение.

Зато Пьеро де Медичи встретил нас со всем уважением. Более того, был непритворно рад видеть не столько даже дополнительные шесть сотен солдат, сколько сам символ поддержки со стороны как Святого Престола, так и собственно рода Борджиа.

Само собой, на встречу с правителем Флоренции и без нескольких дней либо герцогом, либо изгнанником отправились лишь я, Мигель, да моя… да уже телохранительница, её истинное лицо являлось секретом лишь для несведущих в светской жизни Рима. Почти те же и Мигель, вот как это называлось. Ведь Пьеро де Меличи встречал нас в компании — помимо безмолвной стражи и нескольких слуг, видимо, тоже доверенных — своего брата-кардинала, жены да советника, того самого Довици да Бибиены. И вид у всех них был весьма озабоченный.

Ритуальные «пляски с бубном» на сей раз продлились совсем недолго, на грани допустимого. Медичи с места в карьер задал наиболее интересующий его вопрос:

— Бумаги за подписью Папы, вы привезли их?

— Само собой, великий герцог Флорентийский Пьеро I Медичи, — улыбнулся я, доставая из свитка бумаги, скреплённые подписью Александра VI и его же печатью. — Если слово понтифика ещё что-то значит во Флоренции, то оно будет услышано и принято многими. Вам остаётся лишь позаботиться об этом. А пришедшие со мной солдаты наглядно подтвердят, что Рим и сам Александр VI желают сохранения власти Медичи и перехода республики в монархию.

Слова прозвучали, а документ перешёл в руки Пьеро, тем самым подтвердив ранее достигнутые договорённости. Всё ж одно дело слышать, а совсем другое — убедиться в том, что слово сдержано. В славящейся предательствами и постоянными переходами с одной стороны на другую Италии это немаловажно. Облегчение на лице самого Пьеро, с каждой секундой уходящая нездоровая бледность Альфонсины, его жены. Разве что советник, Бибиена, удержался от проявления эмоций, да и то по причине многолетнего опыта и почтенного возраста. Нервничать ему явно не стоило.

— Господь и Дева Мария милостивы к нам, — упав на колени, схватился за крест кардинал Джованни Медичи, со временем всё больше углубляющийся в религию. — Не оставил ты наш род, дал нам поддержку…

— Не сейчас, брат, — положил руку на плечо Джованни Пьеро де Медичи. — Успеем помолиться, возблагодарить Господа нашего. Сейчас нужно успокоить флорентийцев.

— Успокоить? — саркастически хмыкнул я, вновь убедившись в неслабой нерешительности Пьеро в тех случаях, когда требовалось действовать быстро и жёстко. — Нас старательно закидывали грязью и гнильём, я не раз повторял своим людям, что надо до поры сдерживаться. Отдайте приказ, герцог Флорентийский. Пора! Созовите представителей флорентийской знати, вы же должны были предварительно выяснить, кто будет поддерживать дом Медичи.

Невесёлая такая улыбка в ответ. И полные горечи слова:

— Корсини и Портинари поддержат, но только словами. Гонди останутся нейтральными. Остальные с радостью разорвут в клочья всё наше достояние. Им всё равно, под чьим знаменем свергнуть Медичи. Думают, что потом или договорятся или сбросят вслед за нами.

— Кто?

— Содерини, Питти, Строцци, Ручеллаи, Филикайя, Сахетти, Уццано, иные, не такие влиятельные. Даже изгнанные из Флоренции Альбицци из-за пределов и то поддерживают тех, кто против нас, их давних врагов.

— Почти все семьи Флоренции, — подсказал Мигель то, что я и без него знал. — И у них тоже есть наёмники.

— Которых нужно не просто собрать, но и дать указания. Да и не все будут сражаться с врагом, который неизмеримо сильнее. Главное для нас — как можно скорее и эффектнее это показать. Ударить по тем, кто сильнее всех выступает против вас, герцог. А отсюда вопрос… Кто подбивает простых флорентийцев против вас, кто стоит за их спинами?

— Я перечислил своих врагов.

Так, да не совсем. Мои спутники с ходу поняли, что подразумевалось, а вот оба Медичи… пока что подтормаживали. Зато Альфонсина, подтверждая коварство не просто женское и итальянское, но истинной дочери рода Орсини, вымолвила:

— На улицах кричат разные люди, но слова исходят от Савонаролы. Даже из Франции он подбивает добрых флорентийцев на зло.

Браво и ещё раз брависсимо. Я склонил голову, показывая, что восхищён проницательностью Альфонсины. Так оно и было, собственно говоря. И если сказано «а», то пора говорить и «б».

— Я понимаю вашу вынужденную сдержанность в отношении тех, кто укрылся не просто за стенами монастырей и церквей страны, но ещё и под рясой. Вы, герцог, скованы тем, что подобных смутьянов должна судить власть не светская, но духовная. А потому… Бумагу!

— Ваше Высокопреосвященство, — улыбаясь на зависть рыбе акуле, Бяьнка подала мне хранящийся до сего момента у неё документ.

— Благодарю, — приняв у неё из рук ценный документ, я произнёс. — Не короной единой. Есть и другой документ, в нынешней неспокойной обстановке не менее важный. Согласно ему все, кто продолжает поддерживать Савонаролу, объявлены еретиками и отлученными от церкви, подлежащими церковному суду в Риме либо на месте, но с участием полномочного представителя Папы Александра VI. Именно таковым я и являюсь, что подтверждается здесь. Прочитайте и убедитесь.

И прочитали, и убедились. Бумага, надобно сказать, была страшненькая. От неё несло даже не кровью и пыточными подвалами, а гарью костров «во имя Господа и веры истинной». Признаюсь честно, мне было противно держать в руках… такое. Пользоваться подобным следовало лишь как той отравой, которая лишь в минимальных дозах и единичных случаях употребления становится лекарством. Иначе же — смерть, причём в страшных мучениях. Увы, но с волками жить — сам шкурой обрастёшь и на луну завоешь.

Оставалось задать лишь один вопрос, ответ на который был известен заранее.

— Скажите мне, Пьеро, где больше всего сторонников Савонаролы, продолжающих разбрасывать семена гнева и войны по всей Флоренции?

— В монастыре Сан-Марко, конечно, — вздохнул Медичи. — Савонарола бежал, кое-кто арестован вами же, но другие остались. Сами они больше не кричат…

— Совсем?

— Кричат меньше, — поправился Пьеро. — Только их слушают. И слуху помогает звон золота из кошельков Содерини, Уццано и иных.

— Тогда сегодня же монастырь Сан-Марко будет окружён, а находящиеся в нём либо склонятся перед посланником самого Папы Римского, покаявшись в своей склонности к еретическому учению Савонаролы либо… Тот документ, что у вас в руках, даёт мне большие полномочия.

— И вы пойдёте на такое? Ах да, зря я спросил. Кардинал Чезаре Борджиа, несмотря на свою молодость, уже успел приобрести некоторую известность.

Именно так. Сначала ты работаешь на репутацию, а потом репутация начинает работать на тебя. Родриго Борджиа тоже, хм, создал себе репутацию, но несколько иного рода. Такую, что мне с самого начала понадобилось выстраивать свою собственную, отличную от понтифика. И каждая из наших репутаций полезнее в своих случаях. Жизнь, как ни крути, сложная штука.

Вот Джованни Медичи, тоже кардинал, тяжко вздыхает и явно шепчет молитвы. Память, доставшаяся по наследству, подсказывает, что раньше был куда менее богомольным, теперь же… Ряса явно не слишком хорошо влияет на мозг некоторых её носителей. Если же к собственно кардинальской или иной сутане добавить частое чтение разных «библий» и выслушивание проповедей фанатиков вроде Савонаролы, тогда совсем плохо может оказаться. Надо что-то менять в окружающем мире. Медленно, осторожно, двигаясь аккуратными шагами, но не абы куда, а в нужном направлении. И хвала всем высшим силам — а они несомненно есть, мне ли это не знать — что ресурсы для этих самых изменений есть уже сейчас. Потом, ежели правильно всё делать, их станет куда больше. А пока…

— Считайте, что находящиеся в стенах Сан-Марко сподвижники Савонаролы — а значит ваши враги — больше не доставят хлопот. Заодно и скажут, кто именно из семей Флоренции больше других связан с Савонаролой и как именно связан. Что особенно ценно, показания будут получены не под пыткой. Вы же знаете, Пьеро, я умею убеждать людей. Но вы…

— Говорите, Чезаре! Есть другая часть… работы?

— И сделать её можете только вы. Приказать закрыть ворота города сразу после того, как мои люди окружат монастырь Сан-Марко. Незадолго же до сего события было бы хорошо пригласить в ваш дворец представителей тех самых семей: дружественных, нейтральных, даже враждебных. Обещав, если нужно, полную безопасность.

— Репутация Медичи…

Кардинал Медичи, брат Пьеро, пискнул было что-то, но тут же был прерван. Уже потому, что не понял сути высказанного мной предложения. Ну почему Борджиа всегда подозревают в излишнем коварстве? Вопрос риторический, я и так понимаю, что «отец» постарался со своими порой слишком яркими действиями, не внушающими другим и тени доверия к своим словам.

— А кто сказал, что они подвергнутся хоть малейшей опасности, мой дорогой Джованни? Зайдут во дворец, выйдут из него без малейших проблем. Только к тому моменту и Сан-Марко перестанет быть оплотом сторонников Савонаролы, и город окажется закрыт, да и вы будете знать, кто именно и до какой степени поддерживал фанатика-доминиканца. А уж со знанием, кто есть кто среди ваших врагов и на какие действия каждый из них способен, правильно разыграть сию шахматную партию вы сможете без особенного труда.

— Безопасность для членов флорентийских семей не значит её же для наёмников и слуг, — злорадство в голосе Мигеля било через край. — Без поддержки наёмных и вассальных клинков они смогут немногое, даже если захотят. И на банки ваших соперников, которые поддерживали еретика Савонаролу, обещания безопасности могут не распространяться. Векселя, золото, серебро… Для герцога Флорентийского это не будет лишним. Ни для кого не будет.

Намёк прозвучал и наверняка был услышан. Дескать, Господь повелел делиться… Даже амёбы это услышали и с незапамятных времён делятся ровно пополам. Право слово, зачем Медичи конкуренты из числа врагов? Лучше дать им выбор — полностью поддержать новую-старую власть, но увенчанную герцогской короной, либо лишиться большей части своего имущества. Но на всякий случай я уточнил, дабы слова моего друга и помощника поняли действительно правильно.

— Сначала ведь можно поговорить по-хорошему, а уж потом, если не внемлют увещеваниям, принять иные меры.

— Прийти могут не все, — процедил Пьеро.

— А вот с не пришедшими разговор будет идти как с явными врагами. Ибо это есть неуважение не только к вам, Медичи, но и к самой Флоренции, на землях которой они живут и процветают.

Ещё немного разговоров, уточнений и… Пьеро де Медичи окончательно удалось убедить последовать разработанному плану. А вместе с тем я понял ещё один немаловажный аспект, касающихся будущих отношений с Флоренцией. Здесь нужен хороший посол, который будет не столько дипломатом, сколько наблюдателем, а порой и устами рода Борджиа. Иначе нерешительность будущего герцога может дорогого стоить. Прежде всего ему самому.

— Мигель, для окружения Сан-Марко и взятия его под контроль будет достаточно двух сотен солдат из числа наших и одну, я надеюсь, предоставит нам герцог Флорентийский, — взгляд в сторону старшего Медичи и уточнение. — Они будут вне монастыря, внутрь пойдут исключительно мои люди.

— Под вашим, кардинал, командованием?

— О нет, Пьеро. Номинально будет руководить капитан Рикотто.

— Понимаю… Очередной удобный для вас человек.

— Так и есть, — ничуть не смутился я, да и Мигель, которого явно попытались уколоть, лишь ехидно хмыкнул, показывая своё к этому отношение. — Ещё по полусотне отправится к каждым воротам города. Оставшиеся же во главе с Мигелем помогут в охране дворца, дабы не было различных эксцессов со стороны приглашённых ваших гостей.

Дворцовый переворот, вот то, что предлагалось. Быстро, в меру нагло, с поддержкой оного со стороны официальной церкви и соседнего государства по совместительству. И шансы на успешный исход были более чем приличными. Осталось лишь получить конечное одобрение Пьеро де Медичи и готовиться к занятию монастыря Сан-Марко, внутри которого так много важного, полезного… способного говорить, выдавая важные тайны.

И вот первая часть плана закончилась. Монастырь Сан-Марко захвачен, пусть это и оказалось куда более сложной задачей, чем представлялось изначально. Имелись пленники — к сожалению, в их число не попал настоятель монастыря, выбравший пузырёк с ядом, лишь бы не начать говорить — кое-какие интересные бумаги. Более того, несколько защищавших монастырь солдат тоже оказались в плену. Кто-то был ранен, кое-кто сам бросил оружие, не желая гибнуть за идеалы Савонаролы и его последователей. И трое — солдат и два монаха, один из которых был кем-то вроде секретаря у отца Франциска — сейчас стояли передо мной, заметно побитые и связанные. Где? В месте, где совсем недавно жил и работал тот самый самоотравившийся настоятель. Только теперь в его кресле сидел я, а позади стояла Бьянка, готовая помочь как словом, так и делом. Любым, благо какое-либо почтение к монахам у неё и так то было не на великом уровне, а уж учитывая проведённое в моём обществе немалое время… В общем, она сейчас могла и по мордасам им двинуть, и выпотрошить одним из своих кинжалов, благо «отпущение грехов» сразу получит, аж от целого кардинала.

— Ну что, грешники и еретики, будем душу то облегчать, дабы избежать сурового наказания? — довольно мирно поинтересовался я у выбранной для разговора троицы. — Или придётся переходить от нормального разговора к тому, который так любят ваши собратья-инквизиторы? Сам то я вас на ленты резать не буду, другим поручу. Правда удовольствия никому из нас это не доставит. И да, чтобы избежать недопониманий. Вы, согласно эдикту Александра VI, уже еретики, как последователи отлучённого от церкви Савонаролы, беглого монаха. Однако! Можете не просто облегчить свою участь, но и получить полное прощение при достаточной разговорчивости, — уточнил я важный аспект своего предложения. — Скажете, что мне нужно, после чего свободны. Не сразу, а, допустим, дней через пять-семь.

Сами по себе мои слова мало что значили, только вот под ними находилась серьёзнейшая база — собственно взятый штурмом монастырь, почти поголовно перебитая охрана, пленённые монахи и отравившийся настоятель. Это давало пленникам понимание того, что и с ними церемониться никто не станет, нужные сведения получат тем или иным способом.

Что до этой конкретной троицы — солдата по имени Джованни, прикреплённого к переводу книг и разных документов Марка и того самого «секретаря» покойного настоятеля Гвидо — они были выбраны не столько по причине значимости, сколько из-за замеченного мной нежелания подвергаться пыткам и отсутствию явных следов фанатизма. Хотя с Гвидо могло быть и не совсем так, но уж больно интересную должность он занимал.

— Я прошу о милости, Ваше Высокопреосвященство, — бухнулся на колени Марк. — Помилуйте согрешившего по незнанию, позвольте покаяться и делами искупитьсодеянное…

Пошло-поехало. Как раз то, что и требовалось. Если заговорил один, побуждаемый теми или иными мотивами, то за ним и другим легче выкладывать то, что раньше говорить не хотели. Начать же стоило… с того, кто именно прислал сюда солдат и какие планы на ближне- и среднесрочные перспективы строили приверженцы Савонаролы вкупе с флорентийской знатью, готовой союзничать с бесноватым доминиканцем. Мне оставалось лишь сказать Бьянке, чтобы она перестала стоять за моей спиной, а присаживалась, брала бумагу, перо с чернилами и начинала записывать откровения поплывших пленников. Они… старались. Старались сильно, старались хорошо. И плоды их откровений не слишком ровными строками с периодически образующимися кляксами, но таки да ложились на бумагу.

Какие лица, какие имена! Семья Содерини, особо ярко засветившаяся и именно их наёмники по большей части были задействованы в охране монастыря. Ручеллаи тоже, пусть и в чуть меньшей степени. Договорённости с Савонаролой по поводу полного содействия в сокрушении «тирании Медичи», финансовые обязательства. Наивные! С Савонаролой договориться нереально, как и с любым другим фанатиком. Он будет обещать, а потом отопрётся от всего сказанного, ибо ему «Господь повелел» действовать так, а не иначе.

Другие семьи, включая давних ненавистников рода Медичи, а именно изгнанных за пределы Флоренции Альбицци, также подсуетились, заранее готовясь к… французскому вторжению, которое воспринимали пусть и не как манну небесную, но как удачный инструмент для окончательного избавления от власти Медичи. То, что за такую помощь потребуется дорого заплатить, в том числе вассальной зависимостью от французской короны, а также рядом земель и крепостей, считалось «приемлемой ценой».

А вот с чем Медичи ошибся уже теперь, так это с семейством Гонди, которые вроде бы объявили о своём нейтралитете. Ага, щ-щаз! Не более чем простое прикрытие, чтобы наблюдать, делать определённые выводы, после чего либо действовать самим, либо через союзные семьи. Много чего предстояло сегодня узнать Пьеро де Медичи! И мало что из узнанного ему понравится. Твою ж мать, это надо было настолько не контролировать ситуацию, чтобы позволитьразвиться у себя под боком целому змеиному гнезду… в рясах.

Эх, были бы таблетки для повышения решительности! Тогда Пьеро получил бы двойную… может даже тройную дозировку. Вроде бы и не глуп, а в то же время нерешителен просто до одури. Зато теперь я окончательно убедился в том, что без нескольких наблюдателей и грамотных советников под боком этому новоиспечённому герцогу не выстоять. Сольёт Флоренцию, как пить дать сольёт, выжидая и жуя резину вместо того, чтобы действовать.

— Есть что принести герцогу Флорентийскому, — улыбнулась Бьянка сразу после того, как первый, сжатый этап допроса был завершён. — И допросные листы, и найденные бумаги — они доказывают участие и монахов, и нескольких семей Флоренции в заговоре Савонаролы. И не только его, но и коронованной особы.

— А вот это мы до поры вперёд выдвигать не станем. Не стоит излишне пугать Медичи.

— Тогда что будем делать?

— Всё просто. Полсотни флорентийцев и столько же наших солдат остаются тут. Охрана пленников, разбор и сортировка монастырских архивов, которые я по возможности хочу вывезти в Рим, как и часть пленников.

— Часть?

— Ну не всех же. Только тех, с которыми говорить надо долго и вдумчиво. Пригодятся, чтобы вскрыть связи с Францией и всех тех, кто будет поддерживать вторжение в италийские земли французских варваров.

— Вот оно как…

— Именно так. Да, я надеюсь, что гонцов во дворец Медичи уже успели послать.

Успели. Оказалось, распорядились сразу же после того, как были подавлены основные очаги сопротивления. Кстати, о нём…

Потерь среди наших солдат было немного, а ранеными уже занимались, благо о том, чтобы к каждому мало-мальски крупному отряду были приписаны доктора, пусть и не из местных, кхм, светил, я заранее озаботился. К тому же «светила» мне нафиг не требовались, они слишком уж раздулись от собственной мнимой важности и в штыки встречали те самые нововведения, которые внедрялись с моей подачи для своих солдат в приказном порядке. Зато я мог быть уверен, что никто не умрёт во время хирургического вмешательства от болевого шока, да и риск заражения ран от занесённой грязи заметно снизится.

Замечательно проявили себя аркебузы, снабжённые кремневыми замками. Проблема с ними заключалась лишь в одном — слишком малое количество. Нужна была сталь наподобие «толедской», требовалось и достаточное количество мастеров, умеющих её получать и грамотно работать с механикой. Проблема решалась, но не так быстро, как хотелось бы. А мастера из Арагона, о доставке которых хлопотали люди «отца» в тех местах, должны будут прибыть примерно через месяц.

В любом случае, захват Сан-Марко дал нам именно то, чего от него и требовалось — доказательства причастности как местных церковников, так и немалого процента флорентийской знати к заговору Савонаролы по свержению Медичи. Большего и не требовалось. Свидетели, причём ни разу не пытанные. Документы, в которых встречались оч-чень интересные намёки. Связать одно с другим, и получается вполне достаточная база для того, чтобы ответные действия являлись полностью оправданными. Юридическая точка зрения, о ней даже в это время без нужды забывать не стоило.

— Ну что, Бьянка, тут закончили, пора в другое место. Заодно полюбуешься на самый цвет флорентийской знати.

— И на то, как поменяются выражения их лиц?

— Не без этого, — хмыкнул я, представив себе ту картину, которую скоро предстоит узреть воочию. — Главное, чтобы в самом городе не начались слишком масштабные беспорядки.

Бьянка как-то не особо обратила внимания на эти мои слова. Зря. Лично мне хотелось бы обойтись без лишнего кровопролития, да и прессовать сверх необходимого флорентийскую знать тоже не есть хорошо. Даже из такого вот сплющенного состояния они смогут доставить немало неприятностей потом, когда начнётся глобальная заварушка по всей Италии. Эх, дела-делишки. Посмотрим, как всё пройдёт во дворце Медичи, куда мы сейчас и направимся. Искренне надеюсь на удачный для нас расклад не только на ближнюю, но и на отдалённую перспективу.

Флоренция, февраль 1493 года

Мигель Корелья не подвёл, совместно с верными Медичи людьми организовав такую охрану дворца и прилегающей к нему территории, что ни крысе, ни рясе не прошмыгнуть. Принцип был прост и выражался в словах: «Выборочно впускать и никого из посторонних не выпускать». Да и люди Медичи были предупреждены о том, что многих могут временно притормозить, от греха подальше. Продажность рода человеческого следовало учитывать, особенно тут, в Италии, где все привыкли продаваться, перепродаваться и сдаваться во временное пользование.

Нас, само собой разумеется, не просто запустили внутрь «внешнего кольца», но и уведомили, что приглашённые представители знатных семей Флоренции уже внутри, причём не так чтобы недавно. Это порадовало. Зато несколько насторожил тот факт, что во многих случаях прибыли не главы семей, а их полномочные представители. То есть вроде бы и весомые персоны, но не такие, изоляция которых существенно усложнит действия оставшимся. О том же, чтобы появиться всей верхушкой, ни у одной семьи и речи не шло. С другой стороны, попыток покинуть пределы города или начать бузу на улицах тоже вестей не поступало.

— Новость о штурме Сан-Марко не спрятать, — шепнула Бьянка. — Выстрелы, крики… Об этом уже сейчас знают многие, а через пару часов станет известно всему городу.

— Неизбежное зло. Зато ворота города закрыты, а так сразу пытаться пробивать путь силой, ещё не будучи уверенными, что это нужно… На такое семьи не пойдут.

— Если им не откроют ворота.

— Для того там и находятся наши солдаты. Ворота точно не откроют. Вот через стены отдельные особенно прозорливые могут попробовать перебраться. Только это единицы, а не поток.

Знакомые уже места. Был тут, да, причём даже не единожды. Сказать, что совсем родные места, не возьмусь, но ориентироваться уже вполне в состоянии. Вот и не удивился, когда ближе ко входу в небольшой зал, где Пьеро де Медичи любил принимать особо важных гостей, нас встретил Мигель, одновременно радостный и озабоченный.

— Что у тебя лицо такое… двойственное? — с ходу полюбопытствовал я. — Никак проблемы образовались?

— И они тоже, — не стал скрывать Корелья. — Только сначала, Чезаре, ты бы в сутану облачился. Вашему Высокопреосвященству полагается предстать во всём великолепии.

— Помню я, помню. Не видишь что ли, чего Бьянка в руке несёт?

Вышеупомянутая возмущённо этак засопела. Чего это вдруг? Ах да, ещё никак не привыкнет, что её во всеуслышанье женским именем начинают величать. А что поделать? Откровенно глупо, как по мне, носить маску, которая уже давно никого не обманывает. Вот потому на людях начинаю обращаться к ней по настоящему имени и постепенно повышаю частоту таких обращений, дабы мало-помалу привыкала.

— Теперь вижу, — присмотревшись, вымолвил Мигель. — Тогда облачайся, пора. Я же скажу, что там было и что может случиться уже очень скоро.

— Плохое?

— Нет, плохим не назвать, — помявшись, ответил Корелья, в то время как я отстёгивал ножны с мечом и избавлялся от плаща. — Ты уже должен знать, что прибыли представители почти всех приглашённых семей, но не их главы. Зато один из самых влиятельных Содерини, Пьеро, появился. Он среди всех самый значимый, говорит так, словно интересы половины Флоренции представляет.

— Значит, проклюнулся будущий вожак. Содерини… У нас теперь на эту семейку три телеги доказательств и подписанные признания монахов Сан-Марко и их охранников, которых нанимали те же Содерини наравне с иными семьями Флоренции.

Ах как возрадовался Мигель, посмотреть приятно. Казалось ещё немного, нимб вокруг головы вспыхнет, настолько благостное выражение лица у него стало. Наверняка представил себе итоговый результат всех наших хлопот. Однако… до этого ещё дожить надо. Закончив воевать с сутаной, я спросил:

— Что Пьеро Медичи, герцог наш новоявленный?

— Убеждает. Пытается прикинуться пламенным оратором, доказать, что корона на голове его как Медичи и наследника таких титанов как Козимо и Лоренцо Великолепный выведет Флоренцию на новую высоту, принесёт ещё большие богатство, славу и процветание.

— И что, неужели получается?

— Плохо получается, — посмотрел Корелья на вклинившуюся в разговор Бьянку. — Спеси в нём на двух герцогов хватит, а вот убедительности и властности много меньше. Его и слушают потому, что не принимают всерьез, в отличие от нас. Спрашивают, какое право имеет такой большой отряд из Рима находиться внутри столицы республики Флоренция? И осторожно намекают, что это может плохо кончиться для самого Пьеро и всего рода Медичи. Про Сан-Марко они не знают, как и про закрытые ворота города.

— Пусть и дальше не знают. Сделаем вот что… Ты можешь войти в зал и подойти к Пьеро Медичи так, чтобы передать ему о новостях, чтобы остальные ничего не услышали? Потом уже и я появлюсь.

— Смогу, — ни секунды не колебался Мигель. — Он тут правитель, может делать всё, что за грань не выходит. И стражники в зале опытные, много их. Если прикажет — хоть схватят гостей, хоть глотки вскроют.

— Лишнее, им обещали безопасность. К тому же, как я понял, помимо Пьеро Содерини, там слишком важных персон не пожаловало. Потому просто сделай то, что я сказал. И как сделаешь, вернёшься, чтобы я знал.

Кивнув, Корелья устремился в сторону ведущей в зал двери. Вот и чудненько. Осталось совсем немного обождать и… Вот тогда увидим, кто есть кто и как будет реагировать на столь резко изменившуюся обстановку.

Жалко, что тут ещё нет нормальных, то есть карманных часов. Знаменитые «нюрнбергские яйца», первые рабочие и мало-мальски не единичные образцы появятся лет через пять-семь, насколько я помню. Покамест же только массивные, со сложной такой механикой. Дело в том, что мне было интересно, сколько времени пройдёт до того момента, как Корелья вернётся, выполнив ему порученное. Пока же оставалось лишь перекидываться словами с Бьянкой, развлекаясь обсуждением мысли, которая внезапно пришла мне в голову.

— А знаешь, что я подумал… Ближайшее из действительно важных событий, на котором тебе просто необходимо присутствовать — это отнюдь не столь нежелательная для меня и самой Лукреции её свадьба, — подмигнул я телохранительнице, помощнице и подруге в одном лице. — Мы вполне можем и даже должны перенести твоё появление в новом, точнее сказать истинном облике.

— Я буду только рад…а, — с усилием выдавила из себя именно такую речевую конструкцию Бьянка. — Ты ведь, понимаешь, Чезаре, мне непросто предстать в платье, как девушка. Много причин. И я… боюсь.

— Мы ведь уже говорили об этом, никто даже не осмелится пискнуть и тем более рыкнуть в твою сторону.

— Понимаю, только всё равно побаиваюсь. Но я уже готова. И Лукреция сказала, что хочет, чтобы я там… была. Не как Бьяджо Моранца, а как Бьянка де Медельяччи. Я… обещала.

Ба, даже так! Интересно девки пляшут. Похоже, юная Лукреция получила нехилое влияние на мою боевую подругу, особенных усилий к тому не прилагая. Надо, однозначно надо будет спросить у неё, как ей удалось совершить подобный подвиг, сравнимый с деяниями самого Геракла. Заставить Бьянку пусть вынужденно, но всё же примириться с предстоящим выходом в свет в женском облике, к тому же без попыток улизнуть — это серьёзно. Но раз уж такой расклад, то и мои следующие слова будут не столь эмоционально восприняты. Надеюсь.

— Дело в том, что ожидается иное событие, на которое соберётся ещё большее количество правителей итальянских земель и прочих значимых персон. Да и нельзя им пропустить столь значимое событие, как торжественная коронация первого великого герцога Флорентийского Пьеро I Медичи. Лорды Умбрии, Романии и иных земель папской области, представители Милана, Венеции, Генуи, Феррары и иных государств, что помельче. Даже из Неаполя должны появиться представители, несмотря на все сложности, и посланники из иных стран, которых в Риме предостаточно. Более чем подходящий момент для того, чтобы заявить о себе не просто как о Бьянке де Медельяччи, а как о важной части новой силы Рима и не только. Там соберутся достаточно умные люди, умеющие отличить глупенькую куклу в дорогой одежде от той, на кого следует обратить внимание и… опасаться.

— И это будет…

— Довольно скоро, да, — подтвердил я то, что Бьянка и без того понимала. — Не хочу и не собираюсь приказывать, поэтому всего лишь прошу. Это важно. Как для меня, так и для тебя. Причин много, могу тебе их одну за другой изложить во всех подробностях. Кстати, сестрёнка моя порадуется.

— Эх… Никогда не думала, что моя жизнь как Бьяджо Моранцы закончится вот так.

— Как «так»? — подначил я девушку.

— Из простого наёмника стать сначала охранником, а потом помощником не просто кардинала, а сына понтифика, который хочет стать… Ну, ты же понимаешь, не хочу здесь.

— И правильно. Об этом говорить можно лишь там, где точно не подслушают. Но сказанное тобой означает…

— Да. Согласна я, уговорил, — потупилась Бьянка. — Появлюсь именно тогда, когда будет эта коронация. Надеюсь, что она будет, ничего же ещё не решено.

— Ты серьёзно думаешь, что есть значимые препятствия? Вопрос лишь в том, какой именно получит Пьеро I Флоренцию — невредимой или с изрядными подпалинами на боках. Хотелось бы добиться первого варианта, но если что, второй тоже сойдёт. Особенно учитывая…

— Мигель.

— Что? — осекся я, но тут и сам увидел, что появился более чем довольный Корелья. — Вот и моё время пришло, а ты сопровождай. Ты же мой самый верный и надёжный телохранитель, не так ли?

Пришла пора познакомиться! Именно с этой мыслью я, сопровождаемый Бьянкой и ещё тремя бойцами, вооружёнными до зубов, в том числе и пистолетами, по паре на брата, зашёл в небольшой зал, двери в который передо мной заботливо так отворили не то слуги, не то переодетые наёмники — что более вероятно — рода Медичи. Ибо сомнительно, что сейчас тут много настоящих слуг, зато бойцы, знающие с какой стороны держаться за клинок — совсем другое дело.

Вот они, представители флорентийских семей, прошу не любить и не жаловать. Я не оговорился, мне их любить и жаловать точно не стоило, ведь они были в лучшем случае нейтральны, в худшем же представляли собой помеху далеко идущим планам. Только одно дело не любить, а другое — относиться с уважением и вести себя вежливо. По крайней мере, до той поры, пока они себя будут держать в определенных рамках. А хамить человеку в кардинальском облачении… таких умников надобно ещё поискать. Тут знать Флоренции, а не фанатики вроде Савонаролы, не к ночи будет помянут.

Моё появление особого удивления не вызвало — все тут собравшиеся были в курсе прибытия в город кардинала Чезаре Борджиа в сопровождении шести сотен солдат под знаменем даже не Рима, не Папы, а именно рода Борджиа, что понимающим и умным людям на многое намекало. Дескать, никакой религии ради неё самой, исключительно прагматичная политика. Игра символами, она в землях итальянских применялась давно и умело.

— Ваше Высокопреосвященство…

— Кардинал Борджиа…

— Кардинал.

Проявив ответную вежливость, то есть поприветствовав собравшихся вместе иотдельно Пьеро Медичи, но уже как герцога Флорентийского, я вызвал… эмоции. Их, понятное дело, не озвучили, но лица многие удержать не сумели. И чтобы окончательно прояснить ситуацию, я вымолвил:

— Как посланник Его Святейшества, Папы Александра VI, спешу заявить, что Святой Престол, взвесив все обстоятельства, согласился с просьбой правителя Флоренции Пьеро Медичи о создании великого герцогства Флорентийского. Папа Александр VI даёт герцогу Пьеро I Флорентийскому своё благословение и приглашает его в Рим, дабы короновать его в той торжественной обстановке, которая только и подобает подобному великому для всех итальянских земель событию. Сказанное мной есть истина, подтверждённая не только словом как посланника викария Христа, но и этой бумагой. Если кто-то из собравшихся в этом зале желает, то может ознакомиться с ней.

Никакого блефа. Бумага была оформлена по всем правилам, не придерёшься. И пусть смотрят, никаких проблем. Даже если какой-то «герой» решит её разорвать или даже попытается, милль пардон, скушать, то у меня ещё две копии имеются.

— Позвольте, Ваше Высокопреосвященство, — аж выпрыгнул из кресла Пьеро Содерини, тот, кому многие явно доверили говорить от своего имени. — Я не одинок в своём удивлении этим. Пьеро Медичи — правитель республики Флоренция, но никто из нас, тех, кто является опорой власти республики, не мог и помыслить о таком! Флоренция была республикой, ей остаётся, такой и останется до тех пор, пока мы все, семьи, на которых держится вся сила этой земли, не примем иное решение. Простите, но Пьеро Медичи обманул Его Святейшество, а потому… Если угодно, другие это подтвердят.

— Он не говорил об этом с нами, — прошипел Паоло Сахетти. — Тайком послать людей и письмо в Рим чтобы припасть к ногам викария Христа можно, но есть ли в этом законная сила?

— Мы сожалеем о случившемся и просим прощения у Папы Александра за доставленное беспокойство, — тяжко и лицемерно вздыхал Вителеццо Ручеллаи. — В ближайшие дни от республики отправится посольство в Рим, везущее богатые дары и просящее о милости к неразумному нашему собрату, который поспешил вызвать ложное впечатление у великого человека, наместника Господа нашего на земле.

И так далее, и всё в том же стиле. Дескать, мы все тут соль земли флорентийской и без нашего согласия даже муха воздух не испортит. Знаем, проходили, наблюдали. А ведь при Лоренцо Великолепном все эти красавцы и пискнуть боялись, особенно после провалившегося заговора Пацци, когда даже сам кардинал Риарио, племянничек папы Сикста, с трудом миновал судьбы сплясать на верёвке. Сейчас же, поняв, что Пьеро ни разу не копия своего жесткого и решительного отца, флорентийская знать, более схожая с олигархией, закусила удила. Серьёзно так закусила, раз решилась так открыто и при посланнике Рима в моём лице поливать презрением правителя республики, напрочь отказывая ему в праве стать герцогом Флорентийским.

Более того, якобы нейтральное семейство Гонди тоже, хм, отбросило маску, показав свой кариесный злобный оскал. Ну-ну! Хорошо хоть Корсини и Портинари, равно как и ещё парочка из совсем уж малозначимых в сравнении с теми же Содерини, воздерживались от подобного, предпочитая выступать в примирительном ключе. Дескать, всё бывает, со всеми случается и надо бы отбросить случившееся недоразумение и жить дружно, по старым республиканским традициям. То есть с Медичи ссориться не хотим, ибо союзники, но конфликтовать с единым оппозиционным фронтом тоже боимся.

Эх, менее года прошло со смерти Лоренцо Великолепного, а уже такой бардак. Не успел он подготовить сына. Хотя нет, скорее уж банально не смог. Увы и ах, но ни один из его сыновей не отличался выдающимися лидерскими качествами или хотя бы способностью проводить жёсткую политику при наличии силы воли и подобающего уровня решительности. Вот он, нынешний правитель Флоренции и фактически уже её герцог, сидит, морщится при выслушивании очередных нелицеприятных для себя слов, но не реагирует, лишь порой посматривает в мою сторону. Можно было бы принять это за выдержку, порой правителю сильно необходимую, но все его предыдущие действия говорили об обратном. «Выдержка» покоилась не на умении ждать подходящего времени для наиболее болезненного удара по противнику, а на неготовности совершить этот самый удар без долгих, мучительных раздумий, отягощённых колебаниями. Печально.

Ладно, вы хотите геморроя для своих родов, вы его получите. В самой болезненной и непроходящей форме, что особо характерно, благо средств для этого у меня вполне достаточно. Пару раз хлопнув в ладоши, тем самым привлекая к себе внимания, я вкрадчиво поинтересовался у представителей флорентийской знати:

— А знаете ли вы, синьоры, что Папа Александр VI отлучил от церкви как Савонаролу, чьё учение объявлено еретическим, так и всех его последователей из числа тех, кто не поспешит покаяться и разорвать все связи с этим лжепророком и хулителем на Святой Престол и самого викария Христа?

— Нет, мы этого не знали, глядя мне в глаза, без трепета и колебаний ответил Пьеро Содерини. — Нам печально слышать о том, что Святому Престолу не удалось убедить фра Джироламо в необходимости смирить своё выдающееся красноречие. Он мог быть полезен для нашей матери церкви.

Печальные вы мои! Зато умеют врать, глядя прямо в глаза, и никак сей факт не выдавать. Полезнейшее умение для политика, интригана, банкира и вообще для целого ряда занятий. Только на сей раз положение у всех вас в целом и у тебя, Пьеро Содерини, в частности, заведомо проигрышное. Не рассчитали вы решительность не Пьеро Меличи, а рода Борджиа, представители которого решили взять быка за рога, а вас, соответственно, аккурат за яйца.

— Мог быть, но не захотел. И вы могли… — усмехнулся я. — И тоже не захотели. О нет, не говорите, почтенный синьор Содерини, — пришлось сделать отстраняющийся жест, прерывая попытку флорентийца вставить свой комментарий, — вы ещё успеете. Пока вам лучше слушать. Дело в том, что совсем недавномы навестили монастырь Сан-Марко. Правда меня, посланца Папы Римского, кардинала Чезаре Борджиа, туда почему-то не хотели пускать, но с этим удалось справиться. Методы убеждения были выбраны верные.

— Где не действует слово, вступает сила, — процедил Пьеро Медичи, который после всего услышанного в свой адрес смотрел на представителей знатных семей Флоренции так, словно хотел поджарить большую часть из них на медленном огне. А может действительно хотел, этого также не стоило исключать. — Монастырь Сан-Марко был захвачен, невзирая на сопротивление находящихся там наёмников Их было много и они…

— Простите, герцог, но не смущайте сверх меры своих нерадивых подданных. Им ещё многое предстоит услышать, увидеть, осознать.

— Конечно кардинал, — понял весьма прозрачный намёк старший Медичи. — Вам, Чезаре, моему другу и верному союзнику Флоренции, здесь отныне и навсегда можно многое. Как и всему роду Борджиа, пришедшему на помощь Медичи тогда, когда от них отвернулись те, кто должен был думать прежде всего о Флоренции, а не о…

Тут Пьеро замолчал, поняв, что может сказать откровенно лишнее сейчас. Но я понял его, чего уж. Слово «Франция» не прозвучало, вот и слава богам. С другой стороны, это не очень хорошо. Медичи понял, кто за всем этим стоит, ибо дураком он не был. Слабохарактерным, нерешительным, медлительным… но не дураком.

Важно ли это именно сейчас? Не слишком. Имеются более насущные проблемы, а именно окончательная прессовка тут собравшихся, до которых дошло, какая может быть связь между взятым монастырём Сан-Марко и их личными проблемами. Если же кто до сих пор не понял, я могу помочь.

— Настоятель монастыря Сан-Марко, отец Франциск, много чего знал, равно как и его приближённые. О Савонароле. О его связях среди братьев Ордена святого Доминика и не только. Не только братьев, но и среди мирян Флоренции. А нанятые солдаты, защищавшие еретиков внутри монастыря, не захотели отправляться к палачу и тоже много рассказали. Подписанные Папой Александром VI бумаги о признании Савонаролы и его последователей еретиками. Признания некоторых монахов Сан-Марко и солдат-наёмников… И известный во Флоренции род Содерини, почтенный Пьеро, там упоминается отнюдь не единожды. Заодно и другие рода из числа тех, представители которых тут присутствуют.

Смотря на меняющиеся выражения лиц собравшихся тут, мне поневоле вспомнился один псевдофилософский диалог о вечности и казённой части человеческого организма:

«— А мы в прошлом или в будущем? — спросила Алиса.

— Мы в жопе, — ответил кролик.

— А "жопа" — это настоящее? — спросила Алиса.

— А "жопа" — это у нас символ вечности».

Именно этот, хм, «символ вечности» во весь рост вставал перед Пьеро Содерини, Вителеццо Ручеллаи, Паоло Сахетти и иными, кто ещё совсем недавно вдохновенно витийствовал, будучи почти уверенными, что им ничего не грозит, а дни власти Медичи сочтены. Оказалось, всё совсем наоборот.

— Вы обещали, — с усилием выдавил из горла эти два слова Ручеллаи.

— И обещание будет выполнено, — с ненавистью глядя на одного из своих врагов, процедил Медичи. — Вас выпустят отсюда через день или два.

— И вонзят кинжал в спину на улицах города.

Это уже Пьеро Содерини, которому смелости явно не занимать. Или отчаяние так себя проявило, раз взялся провоцировать Медичи, который с удовольствием сделал бы именно это. Однако, подобный шаг был бы не только неуместен, но и откровенно вреден сейчас, в данных условиях.

— Как кардинал, могу обещать, что в стенах этого города вам ничего не угрожает, — поспешил я опередить Медичи, который вполне мог сказать нечто несвоевременное. — Думаю, я выражу мысли герцога Флорентийского, сказав, что роду Альбицци, а может даже самому Савонароле будет с кем перемолвиться долгими и печальными вечерами… вне италийских земель.

— Благодарю за… щедрость, — сказал, как отплюнулся Содерини. — Но вам это не забудут. И не простят.

— А вы смелый человек, Содерини, — не выдержал я. — Будь на моём месте кто-то другой и… Сами должны понимать.

Он понимал, но явно не смог удержаться от выплеска искренней ненависти в сторону как мою, так и всего рода Борджиа. Зато Пьеро Медичи им как серьёзный враг не воспринимался, тёзка свежеиспечённого герцога умел грамотно расставлять приоритеты. Запомним и учтём. Я слово держу, поэтому отсюда он выйдет, из города тоже. А вот потом не исключено, что его ужалит «пчёлка» с рицином или же другой яд окажется в еде или питье. Тот, который ни на одного дегустатора сразу не подействует, а потому подобная мера предосторожности окажется бессмысленной.

Меж тем Пьеро I, герцог Флоренции, отдал своё первое в новом статусе распоряжение — вывести «гостей» из зала. По большей части без особых почестей, ну а кое-кого со всем уважением. Как первым, так и вторым предстояло всего лишь подождать, не более того. Но явным и только сейчас проявившим себя врагам Медичи предстояло ждать, будучи запертыми в отдельных помещениях, минимум сутки-другие. Что до мало-мальски союзных семей, то с ними Пьеро должен был побеседовать в куда более скором времени.

Закончилось? Вовсе нет. Этот разговор всего лишь позволил расставить все точки над «ё», показать Пьеро и мне, кто из семей Флоренции союзник, кто противник. Нейтралов тут… не осталось. Теперь требовалось начинать активную фазу действий. Да, именно активную, потому как случившееся в Сан-Марко было всего лишь предварительной фазой, подготовкой к основному этапу.

Замолкли отдельные возмущённые возгласы и попытки оправдать собственные, недавно сказанные слова со стороны выводимых из зала. Всё, посторонних больше не осталось, только сам Пьеро Медичи, появившийся откуда то его братец-кардинал, да я с Бьянкой. Не считая охраны, конечно, но их в данной ситуации считать явно не стоило. Необходимый элемент декора, не более того.

— Ваше высочество, — улыбнувшись, обратился я к Пьеро. — Вы же знаете, что надлежит сделать?

Даже не намёк, а прямое напоминание о тех обсуждениях, которые были ранее. Рассматривались несколько вариантов развития событий и для каждого из них разработаны свои планы. Теперешняя ситуация была вполне стандартной, а значит и шаблон-заготовка для дальнейших действий также присутствовал.

— Гонцы в Пизу, Ареццо, Ливорно и другие города уже отправились, Чезаре, — обращаясь ко мне по имени, Медичи всеми силами показывал приязнь. Недавние события ещё раз показали ему, что врагов у семьи Медичи более чем достаточно, а вот союзников далеко не так много, как он хотел. Даже значительно меньше, чем мог ожидать. — Наёмникам в каждом из этих городов хорошо заплачено, они должны быть верны.

— Только сперва Флоренция.

Обмякший в своём кресле, которое пока ещё не походило на трон, Пьеро кивнул, соглашаясь. Понятное дело, что столица важнее прочего. Для взятия же её под полный контроль предстояло поработать.

— Кардинал, — смотрю на Джованни и тот, перестав шептать не то молитвы, не то просьбы к высшим силам, встречает взгляд и даже не отводит свои глаза, как порой бывало. — Надеюсь, что в городе есть достаточное число священников, которые поддерживают дом Медичи?

— Если хорошо поискать…

— А разве это уже не сделано? — нарочито изумляюсь я. — Тогда нужно как можно скорее собрать их и пусть в церквях возносят хвалы Господу, что Пьеро Медичи, всей душой беспокоясь о благе Флоренции и флорентийцев, решил возложить на себя тяжкий груз не республиканского правителя, а монарха, чья власть не от людей, но от бога. И про полную поддержку Святого Престола пусть не забывают.

— И про охрану, — напомнила Бьянка. — Могут побить.

— Точно, охрана должна быть подобающей. И на площадях пусть глашатаи кричат во всю глотку о том же самом, но попроще, для обычного народа. Им надо доходчиво, понятно, без изысков. Снижение налогов, прощение процентов по займам, взятым в банке Медичи.

Пьеро этот удар по кошельку не сильно нравился, но ничего не поделать, корона того стоила. Хотя банкиры, они банкиры и есть, пусть и из благородного рода. Я не удивился, когда услышал следующие слова:

— Конфискация банковских контор бунтовщиков может ещё сильнее укрепить меня на троне. Они уже высказали своё отношение к Медичи и ко мне! Такое нельзя стерпеть.

— Нельзя, — охотно согласился я. — Только вот что делают сейчас все эти Содерини, Ручеллаи и прочие Строцци, узнав о закрытии городских ворот и о взятии штурмом монастыря Сан-Марко, оплоте учеников Савонаролы?

— Готовятся бежать.

— Или сражаться, — парировал я мнение, высказанное Пьеро. — И лучше бы с ними договориться, дабы избежать уличных боёв, пожаров и прочих сомнительных прелестей, столь часто возникающих при смене власти. Уверен, что большинство флорентийцев ещё помнят, что творилось в дни «заговора Пацци», когда пытались свергнуть вашего великого отца.

Медичи помрачнели и задумались. Оба были тогда ещё детьми, Джованни и вовсе несмышлёнышем трёх лет от роду, оо суть не в этом. Обоим не хотелось быть причастными к излишней крови, которая ознаменовала бы собой первые дни перехода от республики к монархии. Я их более чем понимал, а значит и выдавленные Пьеро слова не стали откровением.

— Договориться можно, но только о признании моей власти над Флоренцией. Хочется казнить многих, но придётся обойтись изгнанием. Только не сочтут ли желание договориться за слабость?

— Не сочтут, если перед этим показана сила. Тем же, кому мало примера монастыря Сан-Марко, придётся добавить. Но вашему высочеству лучше прибегнуть к силе лишь тогда, когда кто-то откажется слушать.

— Они откажутся. Чезаре, — процедил Пьеро. — Вы не знаете их так, как знаю я!

— Отказавшиеся потеряют ВСЁ своё состояние. Это покажет как готовность Медичи к дипломатии, так и их жёсткость к тем, кто не пожелал воспользоваться милостью герцога Флорентийского.

Вот и произведена «идеологическая накачка». Глаза у Пьеро заблестели, решительности прибавилось, теперь остаётся лишь следить за его действиями и, случись что, вежливо вносить коррективы. В ближайшие сутки город должен перейти под контроль наших войск. Наших — это отрядов Медичи и Борджиа. Именно под знамёнами родов, а никак не Рима и Флоренции, должна происходить — и уже происходит — смена власти. Кому нужно, тот поймёт. Сейчас или несколько позже — это не так и важно. Хотя… лучше, если до некоторых персон этот посыл дойдёт с некоторым запозданием.

Франция, Париж, март 1493 года

Любой правитель, тем более могущественного государства, рано или поздно привыкает к тому, что хорошие известия чередуются с не слишком радующими, а то и вовсе плохими. Другое дело, что получая любой вид этих самых новостей, умный правитель сперва как следует подумает, а уж потом будет заносить услышанное в раздел дурных, нейтральных или радующих событий. Ну и про разновидности трёх основных разделов забывать также не следовало.

Король Франции Карл VIII старался взвешенно, вдумчиво подходить к решению тех или иных задачек, которые жизнь подкидывала ему с завидным постоянством. Ещё в первые годы правления случилась война за сохранение короны с герцогом Орлеанским. Опасным противником, пользующимся поддержкой немалой части французской знати игерцога Бретонского. Тогда ему повезло, опытные полководцы во главе с Луи де Ла Тремуйлем не просто разбили войска бунтовщика, но смогли взять в плен его самого, тем самым обезглавив восстание. Да и Франциск Бретонский был вынужден чуть ли не капитулировать, став лишь чем-то немного большим, чем вассал короны. Чего стоило обязательство не выдавать замуж своих дочерей без позволения французской короны. Ведь у Франциска были… только дочери из числа законных, наследующих корону Бретани.

Затем окончательное закрепление на троне, удачное стечение обстоятельств, когда Франциск Бретонский отдал богу душу… Женитьба на Анне, его дочери — вынужденная для последней, ибо как ещё понимать ситуацию, когда предложение «руки и сердца» передаётся женихом посредством вторгнувшейся во владения невесты армии — и де-факто присоединение Бретани к Франции.

Последующие длительные и сложные переговоры с соседями — Арагоном, Священной Римской империей, Англией, которые были недовольны столь резким усилением роли Франции и её могущества. Они длились немалое время, но совсем недавно завершились. Благополучно по мнению как самого Карла, так и его советников. Не считать же серьёзной потерей не слишком значительные в сравнении с самой Бретанью куски земельных владений и денежных сумм, брошенных соседям как откуп за свободу рук в ближайшее время.

А свобода действий требовалась Карлу VIII как никогда раньше! Ему хотелось больше, ещё больше земель и славы для себя лично и той короны, что была возложена на его голову в весьма юном возрасте. Вместе с тем достаточно было взглянуть на карту, чтобы увидеть и — при наличии должным образом развитого разума — понять, что почти все соседи Франции обладают схожим с ней могуществом. На юге — Кастилия с Арагоном, раздражать которых по крупному — напрашиваться на серьёзную войну с неизвестными последствиями. Победители мавров, успешно завершившие длившуюся не один век Реконкисту, с закалённой в боях армией и готовностью использовать её при первом же представившемся случае… Нет уж, Карл был слаб телом, но не умом.

Про Священную Римскую империю в качестве будущей жертвы даже думать не стоило! Пусть империя была довольно рыхлой, подтачиваемой изнутри проблемами с непокорными императору Максимилаиану I вассалами, но это лишь при ведении войны атакующей. Зато натиск извне империя отразила бы без особых сложностей, после чего стала бы концентрировать силы для ответного удара. Не только свои, но и союзнические. А уж оторвать от его Франции пару-тройку пограничных провинций, да при поддержке такого сильного союзника мало кто отказался бы. К тому же Максимилиан был сильно обижен на него, Карла, из-за нехорошо закончившегося сватовства императорской дочери. Пусть он вернул приданое и сверху добавил, но память то осталась. Нет, смотреть в сторону империи стоило лишь с пусть ложной, но дружелюбной улыбкой.

Англия… Все помнили, что такое война с этим врагом, Столетняя война оставила слишком глубокий, воистину неизгладимый след. Может именно поэтому без крайней необходимости ни сам король, ни его советники не хотели связываться с этим островом. Уж точно не теперь, когда и Англия сильна, и их милая Франция всё ещё уязвима к высадке английских десантов.

И что оставалось? Савойя? Славная исключительно своими дерущимися как звери наёмниками Швейцария? Первого само по себе было маловато, да и вызвало бы объединение других итальянских государств. Лезть в Швейцарию, что стричь кота — шуму много, шерсти мало, да ещё и уйдёшь весь исцарапанный. Зато за пределами этих двух стран лежала действительно богатая и не слишком то защищённая добыча — конгломерат небольших италийских государств, вечно грызущихся друг с другом, варящихся в котле взаимной ненависти, сложных интриг и беспредельного коварства.

К тому же — и это было очень важным — у него, Карла VIII Французского, были вполне законные права на престол Неаполя. Не бесспорные, это да, но и у занимающей его сейчас подобной ветви династии Трастамара они ничуть не более прочные. Как и у главной ветви, но это уже так, в дополнение.

В таких случаях право силы становилось особенно значимым. Не то чтобы оно в других случаях было менее весомым, но… Раз уж «звёзды» сложились столь удачно для него, Карл начал действовать. Действовать активно, для чего в сжатые сроки старался разрешить проблемы с «Бретонским наследством» и заручиться поддержкой на итальянских землях. Чьей именно? Понятно, чьей. Ведь Святой Престол, несмотря на то, что у Франции были давние и сложные отношения с Римом — Авиньонское пленение и само по себе дорогого стоило, так не им единым — мог оказать значимую поддержку. Тем более, когда стало ясно, что Иннокентий VIII вот-вот отправится к Отцу Небесному, нельзя было не вмешаться в партию, которая разыгрывалась каждый раз при смене понтифика.

Франция поставила на кардинала Джулиано делла Ровере, считая его кандидатуру наиболее весомой. Были достигнуты определённые договорённости, отправлена существенная сумма на скупку кардинальских голосов… Впустую! Новым понтификом стал испанец, Родриго Борджиа, которого теперь стоило учитывать как важную фигуру на политической доске Европы и всего христианского мира. И он с самого начала стал проводить политику, ориентированную на союз с Кастилией и Арагоном, это было понятно даже не очень разбирающемуся в подобных делах человеку.

Представляло ли это опасность для планов Карла насчёт Неаполя? Если и да, то ей можно было пренебречь. Сама суть Папской области мешала кому бы то ни было из пап собрать воедино немалые возможности номинально подвластных Риму земель. Да что там, у понтификов даже собственной армии и то с давних пор не было! А отряды, предоставляемые вассалами… сначала их нужно было получить, да и заручиться верностью тоже не было бы лишним.

Именно поэтому, окончательно решив «Бретонскую задачку» и успокоив на время соседей, Карл стал осторожно, незаметно, но собирать войска для похода на Неаполь. И не только собирать войска, но и через послов узнавать настроения при дворах итальянских монархов и правителей республик. Нужно было знать, кто может выступить союзником, кто готов занять позицию благожелательного нейтралитета, а кому лучше всего будет стать жертвой во благо величия Франции. Результаты обнадёживали. Оставались несогласованными кое-какие вопросы, но было ясно одно — найдутся как союзники, так и готовые отойти в сторону и смотреть на то, как полыхает объятый пламенем замок соседнего владетеля.

«Духовную поддержку» своим притязаниям на корону Неаполя он также рассчитывал получить. Не зря же кардинал делла Ровере, пусть и проигравший выборы, оставался для Франции важным и нужным человеком. Хотя бы как средство давления на нынешнего понтифика, Александра VI. Этому как нельзя лучше должны были помочь начавшиеся чуть ли не в первого дня после того, как на голову Родриго Борджиа возложили тройную тиару, крики тех, кого ну совершенно не устраивал устроившийся на Святом Престоле испанец. Громче всех — и с самыми впечатляющими результатами, чего тут скрывать — кричал фра Джироламо Савонарола, монах-доминиканец из республики Флоренция. Это было тем более кстати, что Флоренции ТОЖЕ было уготовано своё место в предстоящей шахматной партии. Той самой, в которой республика в своём нынешнем, подвластном Медичи и независимом виде, была ему, королю Франции совершенно не полезна. Неудивительно, что он отдал приказ «французской партии» — которая имелась и в Флорентийской республике — сначала как следует присмотреться к вдохновенному и несомненно талантливому проповеднику, способному зажигать сердца людей и вести их за собой. Присмотревшись же, начать вполне конкретные разговоры.

И тут… Случившегося мало кто мог ожидать. Неожиданная «атака» Папы Александра VI на Савонаролу. Одним листом бумаги понтифик развязал руки Пьеро де Медичи, правителю Флоренции, по сути позволяя ему хоть бросить проповедника в тюрьму, хоть повесить посреди городской площади. Да, Медичи на выборах поддержали именно Борджиа, но чтобы так явно вставать на их сторону… Неожиданное решение.

Савонарола был вынужден бежать. Сюда, во Францию, пользуясь явными и недвусмысленными намёками о том, что под сенью французской короны он будет не просто в безопасности, но и получит возможность продолжать своё дело. Какое? Громить пламенными речами «антихриста на Святом Престоле» и будоражить народ Флоренции с целью сбросить «пьющего соки из простых людей Медичи». При дворе Карла VIII понимали, что таким людям как фра Джироламо вовсе не обязательно быть рядом с каким-либо местом, чтобы доставить его хозяевам большие неприятности. Особенно если остались сторонники, да в немалом числе и при влиянии.

Всё шло хорошо. Отряды, что должны были стать могучим войском, способнымзаставить преклонить колени все государства Италии, пусть ещё не собирались, но готовились к этому. Были заключены договора со швейцарскими наёмниками, чтобы сделать и так большую силу действительно необоримой. Проверялась уже имеющаяся артиллерия и отливались новые орудия. Современные, не ровня тем устаревшим бомбардам, которые по большей части имелись у его будущих противников. Дипломаты также старались, выполняя порученное им так, что выказывать им своё неудовольствие у Карла и повода то не было.

И вот… новости из Флоренции. Такого рода, услышав которые, королю потребовалась сначала некоторое время на осознание, затем на получение подтверждения, что тут нет никакой ошибки. Лишь потом, осознав и приняв случившееся как данность — или божий промысел, тут Карл не был уверен — он пригласил к себе тех, с кем старался согласовывать как войну, так и политику. Ведь оба этих понятия порой так тесно сливаются друг с другом, что невозможно различить, где кончается одно и начинается другое.

Жильбер де Бурбон Монпансье, дофин Оверни и граф де Клермон. Бернар Стюарт д’Обиньи, родовитейший шотландец, капитан шотландской гвардии короля. И, само собой разумеется, Луи де Ла Тремуйль, сеньор дома Амбуаз, командующий королевской армией и просто верный Карлу человек с талантами не только полководца, но и дипломата. Этим троим король верил куда больше, нежели остальным, да и доказали они свою ему преданность, тут секрета не было.

Сейчас Карлу требовался совет, облечённый в следующие слова: «Как быть, учитывая недавние известия, доставленные как из Флоренции, так и из Рима?» Все четверо — сам король и трио его советников — были осведомлены обо всём случившемся. Более того, вести поступали к каждому из них почти сразу — сначала узнавал их сам король, а затем дозволял уведомить своих приближённых. Не всех, конечно, лишь малую часть. Эти трое к ней несомненно относились. И сейчас переглядывались, переминаясь с ноги на ногу, словно безмолвно обсуждали, кто нарушит повисшее в комнате молчание. Карл, тот сидел и вертя в руке гусиное перо, ждал. Ему нужен был совет, и он его получит, сомнений тут не было. А вот кто осмелится первым оценить изменившуюся ситуацию… тут монарх был в затруднении.

Решился де Ла Тремуйль, как тот, чьё слово было наиболее весомо, с какой стороны ни посмотри.

— Ваше Величество, республики Флоренция больше нет, есть великое герцогство Флорентийское. И теперь там правит герцог Пьеро I Медичи, восставать против которого… некому. Соперники дома Медичи и тем более враги либо мертвы, либо брошены в тюрьмы, либо объявлено об их изгнании за пределы герцогства. Савонарола обличен понтификом как ересиарх, он сам и его последователи отлучены от церкви эдиктом Папы Александра VI.

— Мне это известно, Луи, — поморщился король. — Дальше…

— Прошу прощения, но это необходимо, — склонился в поклоне сеньор Амбуаза и главнокомандующий. — Пьеро Медичи конфисковал почти всё имущество изгнанных из Флоренции и тем более арестованных, а среди них были и банкиры, лишь немного уступающие по богатству роду властителей Флоренции. Конечно, Медичи добрались не до всего, лишь до того, что находилось во Флоренции и в Папской области, но и это укрепило их финансы.

И всем понятно, что сами Медичи на такое не пошли бы, только при явной, открытой поддержке Рима.

В ответ на эти слова д’Обиньи Ла Тремуйль расхохотался, правда, быстро подавил смех, сейчас несколько неуместный.

— Кардинал Борджиа и шесть сотен наёмников Борджиа во Флоренции. Куда ужтут действовать более открыто! И взятый штурмом монастырь доминиканцев, в котором стены пробиты пулями, а кровь с пола оставшимся живыми и не в цепях монахам ещё долго отмывать пришлось. Чего тут говорить о захваченных домах семейств Уццано и Ручеллаи, которые… не вняли предложениям договориться мирно. Зато другие, видя участь несговорчивых собратьев, стали очень покладистыми, соглашаясь почти на все условия… капитуляции.

— Я понял, что сама Флоренция склонилась перед Медичи, — недовольно проскрипел король. — А что Пиза, Ливорно? Может хоть там остались силы, которые можно будет в нужный нам момент заставить поднять восстание за возвращение республиканского правления? Или просто отколоться от этого нового герцогства.

— Борджиа знают, какой ложкой мешать дерьмо. Что старый, что молодой. Прошу прощения, Ваше Величество, — осёкся было Жильбер де Монпансье, но видя, что короля нормально воспринял грубость, продолжил. — У недовольных нет «голов», а руки сами по себе мало что могут. И золотой дождь, который пролился на головы простых людей, он добавил Медичи народной любви. Легко расплачиваться тем золотом, которое взято из чужого кармана. Его не так жалко.

— Флоренция потеряна и теперь стала преградой на пути в Неаполь, — отчеканил Тремуйль. — С Пьеро I говорить не о чем, он будет слушать то, что говорят ему советники из Рима, давшие Медичи то, чего они так долго добивались. Корону Флоренции. О короне…

— Да, Луи.

— Скоро Папа Александр VI коронует первого герцога Флорентийского в Риме, в торжественной обстановке. Приглашены все государи и знатные сеньоры Италии, про послов тоже не забыли. Это первый триумф Борджиа.

— А избрание Родриго Борджиа папой Римским?

— Это не совсем то, — улыбнулся де Ла Тремуйль, отвечая на вопрос своего короля. — Взошедший на Святой Престол не всегда может получить настоящую власть — такую, чтобы действовать самому, собственными силами, не опираясь на волю других. Борджиа выиграли Флоренцию самостоятельно, им никто не помогал. Отныне Медичи им обязаны и ещё долгие годы не осмелятся предать тех, кто дал им корону. Она слишком новая, слишком хрупкая, может слететь с головы Пьеро и даже одного из его сыновей от дуновения ветра. Нужны те, кто удержат её своим словом и поступками. Слово — Папа Александр VI. Дела… Тут лучше вспомнить его сына, Чезаре, от кардинала в нём лишь сутана и перстень.

Карл VIII понимал, что хочет сказать его верный генерал. Где были Борджиа, туда же тихими, неслышными шагами прокрадывалась смерть. И если нынешний понтифик ещё пытался это как-то скрывать, то его сын напротив, выставлял сию связь напоказ, тем самым ещё сильнее пугая как уже состоявшихся врагов, так и других, кто мог ими стать в будущем. Этакое предостережение, нависающая над головами угроза. Король вздрогнул от ощущения, будто по спине провели куском льда. Такие мысли ему настолько не понравились, что он предпочёл отбросить их в самый дальний угол, да ещё и придавить как следует, чтобы не вернулись. Нет, не ему, монарху великой страны, опасаться какого-то кардинала, за которым ни армии, ни земель в достаточном количестве.

— Это не именит моего решения о походе на Неаполь, — с несокрушимой уверенностью в голосе произнёс король. — У всех этих итальянских государей и самого Папы Римского будет только один выбор — склониться или потерять всё.

— Мы полностью поддерживаем Ваше Величество, но рассчитывать на лёгкую прогулку не стоит.

— Лучше начать поход уже летом, самое позднее в начале осени, — вторил Монпансье Ла Тремуйлю. — Важно, чтобы наш миланский друг не передумал. Он способен менять свои решения слишком часто.

— Он хочет не просто стоять за троном и править, а ещё и сидеть на нём, с герцогской короной на голове, — хмыкнул Карл VIII. — Неожиданно, но восхождение Пьеро I Медичи на престол Флоренции не только помешало, но и помогло. Лодовико, как охотничий пёс, почуял «запах» желанной ему дичи. И он написал мне… Я только сегодня прочитал это послание. Сфорца подтверждает наши договорённости и предупреждает, что его племянник совсем плохо выглядит, наверное, скрытая болезнь подтачивает его силы незаметно для окружающих.

Советники монарха понимающе переглянулись. Если итальянец начинает в таких словах сокрушаться о здоровье кого-либо, значит он или уже отравил его или готовится это сделать. Яды — вот один из важнейших инструментов итальянской политики, от них там умирают как бы не чаще, чем от топора палача или в петле.

— Он избавится от племянника незадолго до того, как наша армия войдёт в Миланское герцогство, — озвучил д’Обиньи то, что уже витало в воздухе. — И использует нас как защиту от родственников жены покойного.

Капитан шотландской гвардии счёл лишним упоминать всем известный факт о родстве Изабеллы Арагонской с королём Неаполя. Она, что ни говори, приходилась ему родной внучкой, а значит действительно могла рассчитывать на поддержку. Активную, подкреплённую не словами, но неаполитанским войском, которое было довольно сильным, способным доставить неприятности..

— Или она умрёт вслед за мужем.

— Сразу? — поморщился де Монпансье. — Дорогой Луи, это слишком даже для Лодовико, его не поймёт даже часть сторонников, не говоря об иных. Нет, Изабеллу он не тронет, в отличие от мужа. Меня больше интересует другое — что будем делать после того, как войдём в Милан? Модена и тем более Лукка не препятствия, мы пройдём сквозь них так же легко, как раскалённый нож сквозь масло. Но Флоренция и особенно Папская область, преграждающие путь к Неаполю — тут нужно подумать. Обстановка изменилась и значительно.

— Если армии Флоренции, Папской области и Неаполя объединятся, они могут стать опасными. Не для победы, но для понесённых нами потерь, — не стал увиливать Ла Тремуйль. — Но Его Величество в мудрости своей предпочёл заранее заручиться поддержкой и внутри Рима. Не зря же кардинал делла Ровере вот уже не первый день является дорогим и почётным гостем Франции.

Слушая, как его советники спорят друг с другом, Карл VIII неспешно попивал вино и где-то даже наслаждался происходящим. Особенно когда де Ла Тремуйль сослался на его королевскую мудрость… забыв упомянуть, что именно сам он и намекнул своему королю о чрезвычайной пользе делла Ровере в предстоящем походе. Святой Престол — не то место, которое можно игнорировать. Для придания полной легитимности своим притязаниям на корону Неаполя, Карл просто обязан был получить не только благословение, но и корону этой земли из рук викария Христа, наместника Господа на земле. Причём не столь важно, кто именно будет понтификом — его устроит как Александр VI, так и любой другой. Главное, чтобы был послушен и понятлив.

— Нами будет сделано всё, чтобы не допустить объединения, — сверкнул глазами король. — У Папы Александра VI много врагов в Риме, а мы должны сделать так, чтобы они помогали нам. Для Флоренции у нас приготовлены проповеди Савонаролы. Для Рима есть кардинал делла Ровере и его сторонники в Папской области и в самой коллегии кардиналов. Папская область раздроблена между многими властителями, которые не допустят, чтобы возвысился кто-то один.

— Орсини, Колонна, Сфорца, другие, — задумался де Монпансье. — Я понял слова Вашего Величества. Прикажете действовать через нашего посла при Святом Престоле?

— Нет, Жильбер. Пусть старается делла Ровере, у него в Риме много родственников. Орсини и Колонна не любят Борджиа. А Сфорца…

Повисшую было паузу нарушил де Ла Тремуйль.

— Сфорца не станут защищать того, против кого пойдёт войной их родственник, Лодовико Сфорца, в скором времени герцог Милана. Но я не понял, хотите ли вы сместить понтифика или просто ослабить, сделать зависимым от себя?

— Как будет удобнее, Луи, — улыбнулся Карл VIII. — Я посмотрю на его поведение, с каким усердием он станет помогать мне получить корону Неаполя, поняв, что все его усилия противостоять мощи Франции рассыпались прахом.

Карл VIII аж зажмурился, мысленно уже видя перед собой поверженную Флоренцию, склонившегося понтифика и замерший в ужасе Неаполь. Тот Неаполь, корона которого должна стать достойным украшением его головы.

Зато де Ла Тремуйль был настроен более серьёзно. Только вот произносить вслух то, что зарождалось в его разуме, не спешил, понимая, что не стоит раздражать пусть многим ему обязанного, но всё же склонного к вспышкам гнева монарха. В любом случае, требовалось готовить армию к походу и заниматься подготовкой к тому, чтобы в Милане их правильно встретили, а в тылу у врагов в нужный момент возникли серьёзные проблемы. А дать королю несколько дельных, пусть и призывающих к осторожности, советов он ещё успеет. Время для этого ещё имелось.

Рим, апрель 1493 года

Что во Флоренции дела, что по возвращении в Рим они же. Нет, другие, конечно, но всё равно заставляющие крутиться, аки белка в колесе. И в спину словно упираются острия клинков, напоминающие о том, что время неумолимо тикает, приближая тот момент, когда войска Французского короля окажутся буквально на пороге Италии — ещё не образовавшейся как государство, но от того не становящейся менее значимой в европейском политическом раскладе. А о чём тогда поразмыслить в то время, когда вновь трясёшься в седле по дороге в тренировочный лагерь, где готовятся к предстоящим боям солдаты папской армии… Нет, скорее не папской, а армии Борджиа, поскольку ни римские бонзы, ни сам Гонфалоньер Церкви, Никколо де Орсини Питильяно, к этому не имеют ровным счётом никакого отношения. Хм, может быть подумать о том, что прибывший около недели тому назад Винченцо Раталли привёз с собой не только последнюю часть «выкупа» за жизнь Джема, но и полномочного представителя султана Баязида II, который должен был удостовериться лично в смерти угрозы для трона своего повелителя.

Удостоверился, причём в моём присутствии. Никаких излишних мучений или там пафосных речей. Просто заблаговременно одурманенному подлитой в вино опийной настойкой пленнику Нино, один из солдат бывшей кондотты Раталли, набросил на шею прославленную среди италийских наёмных убийц гарроту, да и удавил. Быстро, качественно, явно проделывая подобную процедуру не в первый раз. Турок, прибывший сюда тайно, под видом одного из торговцев, пронаблюдав за ликвидацией Джема Гияс ад-Дина, лишь поклонился и вымолвил на довольно сносном итальянском, что договор выполнен, и султан Баязид II будет рад узнать об этом.

Плевать мне было на радость этого чебурека, откровенно то говоря. И вообще, радость турок как правило оборачивается проблемами для нормальных людей. Вот только на сей раз мы избавились от откровенно проблемного ресурса, получив взамен ресурс куда более нам важный и нужный. Людей. Более пяти тысяч мужчин в возрасте от семнадцати до сорока с лишним лет, большая часть из которых умела держать оружие и пользоваться им. Более чем достойная оплата за одного турка, пусть и султанских кровей. Тот же факт, что они были набраны «с бору по сосенке», происходя со всех уголков Европы — так это всего лишь мелкое неудобство по большому то счёту. Все они согласились в обмен на избавление из турецкого плена подписать договор пятилетнего найма с возможностью продления. Плата, само собой разумеется, была положена крайне скромная, но с оговоркой, что она может быть повышена, если новоиспечённый солдат дома Борджиа хорошо проявит себя в грядущих сражениях.

Тренировали эту разношёрстную братию по полной программе. Вот уж где действительно пригодились нанятые за большую по любым меркам плату лучшие «псы войны». Теперь бойцы из лучших кондотт Италии передавали свой богатый опыт тем, кто пустьпо большей части и сам нюхнул крови и пороха, но всё равно нуждался в шлифовке имеющихся навыков и получении новых, доселе неведомых. Я и сам там бывал с завидным постоянством, следил за процессом обучения, время от времени внося мелкие, но необходимые коррективы. Мысли сами собой скользнули в недавнее прошлое, буквально на час назад, когда я в сопровождении ну совершенно не отклеиваемой Бьянки и ещё нескольких бойцов отправился за пределы Рима, в его окрестности, где и находились тренировочные лагеря создаваемой армии. На сей раз не просто так, а ради показа формируемого войска самому Родриго Борджиа, который должен был появиться чуть позже меня…

Лагерь встретил нас деловой суетой, сразу показывающей, что тут не прохлаждаются, а работают в поте лица. Бои на мечах, стрельба из арбалетов и аркебуз, строевые занятия, столь важные сейчас, в этом времени. И строгая дисциплина, особенно необходимая для места, где слились в один котёл представители разных стран, у которых отношение друг к другу было далеким от дружелюбия. Так что и надзирающим за порядком работы хватало, ведь одними словами эту буйную разноплемённую ораву было не пронять. Потому к словам добавлялись действия. Пока что банальные телесные воздействия, будь они неладны! А что поделать, ведь если у некоторых голова плохо работает, то за это всегда задница отвечает. Если точнее, спина, по которой вволю плеть погуляет. В меру, потому как солдат, у которого вместо спины кровавое месиво, ни к чему толковому не пригоден. Да и применялся этот вид воздействия не за совершённые ошибки, а исключительно за грубые нарушения дисциплины вроде драк, поножовщины или попыток устанавливать внутри подразделений свои порядки.

Чего уж тут греха таить — нескольких пришлось банально повесить. Парочку за удачную попытку прирезать соседа по отряду. Ещё трёх — за рецидив побега. Нет, а что тут ещё можно было сделать? Контракт подписан, из турецкого рабства засранцев освободили, а они, заразы этакие, бежать решили. Нехорошо… и наказуемо.

— Синьор Чезаре, — встречающий нас Асканио Росиенте, главный в этом лагере на тысячу подопечных, расплылся в улыбке, местами даже искренней. — Мы вас ждали и всё приготовили. А Его Святейшество?

— Прибудет в скором времени, — ответил я, слезая с коня и передавая его одному из солдат, чтобы позаботились о животине. — Пока же хочу пройтись, посмотреть, что тут изменилось к лучшему и не очень.

— За те пять дней, пока вас не было, изменения если и есть, то очень незаметные, — не стал кривить душой наёмник. — Порядок навели, это да, но остальное… Им ещё долго готовиться, чтобы стать не просто умеющими рубить и стрелять, но похожими на нас, частью целого.

— И основная проблема…

Намеренно подвесив фразу в воздухе, я ожидал, что скажет Асканио. Тот не разочаровал. Посмотрел в сторону одной группы своих учеников, затем на других таких же, после чего, даже не смотря на меня, вымолвил:

— Многим мешает то, что они привыкли воевать по-другому. Плохое знание или незнание языка, необходимость прийти в себя после рабства у некоторых, иное… это не так сложно. Язык выучат, откормятся, перестанут видеть врага в любом человеке. Новое воспринимается не всеми, синьор Борджиа. Привычка, порой она — большое зло.

— А мне кажется, вы справляетесь!

Бьянка и её порой очень яркий оптимизм, особенно связанный с моими новаторски тут идеями. Я то уже привык, Росиенте же саркастически хмыкнул, посмотрев на юное неугомонное создание.

— Моранца… то есть уже Медельяччи, ты сначала поживи хотя бы с половину моего, тогда и поймёшь, как сложно бывает ломать свои привычки через колено. Тут же не только воинское искусство, есть и обычная жизнь. Чего стоит заставить некоторых хотя бы мыться, а не вонять немытым телом, как вошло в привычку у этих северных варваров.

— Германцы? — понимающе хмыкнул я.

— И поляки тоже. Французов тут почти нет, а то они тоже привыкли, что ходить по улицам городов по колено в дерьме и грязи и вываливать ночные вазы прямо за окно — это нормально и богоугодно. Простите… Ваше Высокопреосвященство, — вспомнил он о моём кардинальском статусе.

— Отпускаю грехи твои, — лениво отмахнулся я. — Ничего, хоть плетью, а и их от варварства отучим. Ну а пока… Строй, стрельба, владение клинками и пиками. Показывай.

И началась экскурсия. Ближе всего оказалась группа пикинёров, которых натаскивали на одновременный и сильный удар. Тяжёлые, предназначенные для пробивания как доспехов, так и конской груди — порой тоже защищённой сталью — пики в руках довольно накачанных вояк ритмично били в цель. Целью служили набитые соломой чучела, отдалённо напоминавшие тяжелую пехоту противника.

— Это пика, а не твой член, — орал на чуток замешкавшегося с ударом бойца наставник. — Бей сильно и резко, выбрасывай руки вперёд, тогда жало вонзится куда и как надо. И руки не оторвутся, и оружие не улетит.

— Защищать вас будут другие, — вторил ему коллега. — Ваше дело ударить в свою цель по команде.

— А если строй прорвут, — раздался вопрос, заданный с заметным испанским акцентом.

— Меч на поясе тебе поможет. И Господь на небесах, если не успеешь его вытащить. А у тебя он так подвешен, что тянуться долго будешь. Тебе что ещё вчера сказано было, отродье плешивого мула и старой капуцинки?

За дело пропесочивают что одного, что другого. Улыбнувшись, глядя на сей процесс, я не забывал оценивать и картину в целом. Правильно свели в пикинёры тех, кто более других связку рост-вес выдержал. Причём вес не в смысле дурного жира, а именно мускулов. Даже если есть талант обращения с длинным древковым оружием, но нехватка массы… то толку в строю от такого вот солдата маловато будет. Это знал я, но ещё лучше знали бывалые кондотьеры и их бойцы. Вот и применяли опыт на практике, натаскивая поступивших под их начало то тому же шаблону, что и новичков в своих родных кондоттах. Принципы те же самые, различия если и есть, то чисто косметические.

— Понимаю, почему ты не любишь пики!

— Она весит много. А я мало! — возмущённо фыркает Бьянка. — Ты сам её удержи попробуй, а потом уже говори.

— Держал. Взаимопонимание не слишком хорошо находится, — не стал отпираться я. — Но без пикинёров никак не отразить атаку кавалерии, ты меня понимаешь.

— Участвовала в таком… Жуть! Выжить — уже везение.

Неприятные воспоминания на подругу нахлынули, по лицу видно. Оно и понятно, за недолгий срок пребывания в этом времени я успел понять, что атака тяжёлой кавалерии — это один из наиболее жутких кошмаров для опытного солдата. Пехота может удержать строй и более того, победить, но «впечатлений» сумевшие остаться живыми наберутся столько, что мало никому не покажется. Новобранцы же порой, даже если не побегут, то обнаружат в штанах некие, хм, посторонние отложения.

— Надеюсь, пикинёров не только с пикой обращаться учат? — порядку ради поинтересовался я и тут же получил ответ от Росиенте.

— Короткий клинок, строй, немного стрельба. Арбалет и аркебуза, как и приказано.

— Это хорошо. Одно оружие может быть основой, но знакомство с другими видами необходимо. А потому… Пойдём к аркебузирам, Асканио.

— Извольте, синьор Борджиа, они неподалёку. Достаточно идти на звук.

Тут он точно подметил. Где стрелки, там и грохот… с того момента, как появились и стали использоваться аркебузы. Пусть сейчас расходовать порох почём зря никто не стал бы — слишком дорогое удовольствие — но для обучения действительно неплохих стрелков без частых тренировочных стрельб никак не обойтись. Вот и расходовали ценный ресурс, особенно не скупясь. Экономить на обучении собственных солдат — верный путь к большим потерям и проигранным битвам. Это я знал не только из древней, но и новой истории, даже новейшей. Чего стоила методика, кхм, обучения в родной стране, поражённой дебильной властью вот уже около века, где солдаты если и стреляли, то мало и нечасто, с чёткой «нормой расходования боеприпаса», от которой куры со смеху дохли.

Ага, вот и стрелки. Учатся не просто меткой стрельбе, но стрельбе в строю, состоящем из четырёх линий стрелков, ведущих огонь последовательно, одна за другой, с последующим отступлением за спины товарищей для перезарядки оружия. Тут, само собой разумеется, не было массового построения — всего по пять человек в каждой линии — но для отработки и доведения до автоматизма действий этого вполне хватало. Я жестом остановил Росиенте, который хотел было прервать стрельбу.

— Пусть. Я смотрю.

— Это те, которые ещё не…

— Не столь важно. Мне нужны не лучшие, а надо видеть процесс обучения.

Вот теперь до Асканио дошло. Встал чуть в стороне и превратился в призрака, не мешая смотреть и оценивать. Как раз то, что от него и требовалось. А меж тем я слушал, как этих, ещё обучающихся строевой стрельбе из кремневого оружия бойцов натаскивают на чёткость выполнения, произнося команды, которые разбивали процесс ведения стрельбы на отдельные стадии.

Залп, и вот разрядившая оружие первая линия отступает назад, проскальзывая в оставленные стоящими позади стрелками проходы. Немного выждав, слитно стреляет вторая линия… Тут главное выдерживать чёткий ритм, достигать равномерности ведения огня. Четыре линии стрелков — как по мне это минимально необходимое их количество для ведения относительно быстрого залпового огня. Три выстрела в минуту — та планка, которой необходимо было достичь. Вот до неё здесь и должны были подтягивать стрелков. В том случае, если в руках у них будет кремневый огнестрел, а не фитильное убожество. В случае фитиля о подобной скорострельности и мечтать не приходилось. Только вот учиться на том образце, который вот-вот безнадёжно и окончательно устареет… нафиг такое счастье!

— А ведь неплохо у них получается, Асканио, — похвалил я ворона здешних мест. — Со скоростью есть определённые проблемы, но нет неуверенности, чёткие движения, ритм опять же поймать сумели. Уверен, что вскоре вы большинство своих подопечных до такого уровня мастерства доведёте, а то и повыше.

— Вы преувеличиваете, синьор Борджиа.

Говорит одно, но я то вижу, что старому вояке приятна похвала. Пусть привыкают ему подобные, что не деньгами едиными, но и таким вот отношением готовы платить за верную службу. Репутация… это штука такая, складывается из множества крупных кирпичей и мелких кирпичиков, в конце концов формируя общую постройку. Какая она будет? Тут исключительно от нас самих зависит. Мне желательно, чтобы была основана на страхе со стороны врагов и уважении друзей, союзников и подчинённых. Уверен, это наиболее крепкое строение из всех возможных.

— Думаю, говорю именно то, что вижу. Как-никак, именно стрельба мне ближе всего из воинской науки, — говорю Росиенте то, что и так каждому известно. — Однако… Неужели вы успели всех обучить не только стрельбе, но и таким вот маневрам?

— Не всех, — вздыхает начальник лагеря. — Вы же знаете, у нас немного новых аркебуз. Мы вынуждены почти целиком сосредоточиться на будущих стрелках, остальныеупражняются с фитильными аркебузами, делая из новых всего пару-тройку выстрелов.

— Скоро это изменится. Да, а вон там что?

Проследив за движением моей руки, Асканио ответил.

— Те, кто только-только учится обращению с аркебузой. Жалкое зрелище.

— Зато полезное. Посмотрим?

Бьянка, к которой и был обращён вопрос, с энтузиазмом закивала. Ну да, конечно, девушке хочется малость повеселиться, наблюдая за теми, кто с её точки зрения есть полные неумехи и цель для нескольких язвительных комментариев, на которые она порой ох как горазда.

Стрелки, изучающие основы… И впрямь печальное зрелище. Зато я сразу узнал методику, по которой велось это самое обучение. Хм, мудрено было бы её НЕ узнать — как ни крути, сам её составил, самым наглым образом содрав оную с используемой в той ещё, околопетровских времён русской армии. Разумеется, со всеми полезными для того времени нововведениями вроде бумажных патронов с отмеренной порцией пороха и находящейся внутри пулей. Именно по этому «алгоритму» начинающие стрелки и действовали, выполняя следующие одна за другой команды наставника.

— Готовность!

И тут же несколько стрелков перехватывали свою аркебузу, держа её в положении, оптимальном для зарядки. И курок на предохранительный взвод.

— Открыть полку!

Большой палец стрелка давил на огниво, тем самым заставляя механизм открыть полку для пороха.

— Патрон!

Из сумки извлекается бумажный свёрток, имеющий крайне мало общего с привычными мне патронами. Прототип, мать его за ногу! Затем стрелки зубами скусывали патрон с той стороны, где находился именно пороховой заряд.

— Сыпь на полку!

И часть пороха сыпалась на полку, причём часть малая, строго отмеренная, за чем стрелки должны были следить.

— Закрыть полку!

Снова давление на огниво, но в обратную сторону, для того, чтобы полка закрылась, тем самым позволяя продолжить зарядку.

— Упор!

Уже с закрытой полкой аркебузы упираются прикладом в землю, а ствол чуток наклонён в сторону условного врага. Самое то для следующего действия, когда потребуется засыпать в ствол основную дозу порохового заряда и засунуть следом саму пулю.

— Патрон в ствол!

Весь оставшийся порох струйкой ссыпается в дуло. А следом и уже свободный от пороха, но с пулей внутри патрон засовывается в дуло и малость проталкивается внутрь пальцем стрелка.

— Шомпол!

Сей важный для зарядки стальной штырь вынимается из специального паза в ложе аркебузы и используется по прямому назначению. Именно им пулю в обёртке запрессовывают до упора, тем самым создавая нужное давление для произведения выстрела.

— Вернуть шомпол!

Важная команда для неопытного стрелка. Многие в горячке боя могут там, в стволе, его и оставить. Нет, выстрел то произойдёт, спору нет. Шомполом! Только вот с помощью чего стрелок будет заряжать своё оружие в следующий раз?

— Готовься!

Боевой упор, то есть упереть приклад в плечо, в специально нашитую подушечку с конским волосом. Отдача, она тварь коварная, когда палишь из подобных допотопных устройств. И курок взвести не забыть.

— Прицел!

Небольшая пауза, чтобы действительно успели прицелиться, а не палили в белый свет как в копеечку.

— Огонь!

Наконец раздаётся грохот выстрелов, а некоторые пули даже в мишень попадают. Не все и уж точно не в центр, но и то хлеб.

— Занудно, — с трудом удержалась от зевка Бьянка. — Если они и такого сразу понять не могут, то это… грустно.

— Не все такие умные как ты.

— Не все! Зато эти твои патроны из бумаги, они помогают заряжать аркебузу намного быстрей.

— Для того и созданы.

Патроны для ускорения заряжания, плюс использование не пороховой пыли — склонной к быстрому вбиранию влаги даже из воздуха и дающей куда меньшую энергию взрыва — а пороховых гранул, которые только-только начинали применяться. Я уж не говорю про такие полезные и важные вещи как нормальный приклад и особенно сам кремневый замок. За счёт всего этого аркебузиры должны были стать не просто полезной составной частью, но одной из главных частей войска. Наряду с артиллерией, о которой вообще разговор особый и отдельный.

Время до приезда «отца» ещё оставалось, поэтому Бьянка не могла не посмотреть, как тут обстоят дела с учебными боями на привычном ей оружии. Не работа с кинжалами, конечно, но меч или связка меч-кинжал — это тоже радовало её чувство прекрасного. Я же предпочёл удостовериться, что главное — а именно демонстрация боя в строю — будет проведена на должном, способном впечатлить Родриго Борджиа уровне…

Что должно было быть показано? Не только стрелки в четыре линии, но и действие их совместно с пикинёрами и воинами с большими щитами. Да, последних использовали уже не столь часто, но мне хотелось попробовать снизить потери. В конце концов, арбалетчики пока продолжали использовать щиты-павезы. Только вот павеза не защищала от огнестрельного оружия, увы и их, даже если была обшита стальными полосами. Зато при изготовлении цельнометаллического щита, да к тому же такого, который мог втыкаться в землю… Тут совсем иной расклад. От ядра, само собой разумеется, не защитит, но аркебузную пулю и даже картечь, буде таковая хлестанёт по строю, остановит, про арбалетные болты и вовсе промолчу.

Недостаток? Цена металла — чхал я на неё! Выгоднее тратиться на оружие и амуницию, чем на подготовку действительно хорошего солдата. А устраивать зерг-рашс целью вырвать победу, завалив противника мясом своим людей… Это или к азиятам, или к «великим полководцам» вроде Жукова и прочих Тимошенко, не выигравших ни одного сражения без солидного численного превосходства и больших потерь.

Вот вес — дело другое. Пятнадцать-двадцать килограмм были важным фактором, от которого не отмахнёшься. Ну да ничего, самых бугаистых на это дело ставить, оно и неплохо получится. Кстати, в демонстрации моему «отцу» щитоносцы также будут участвовать.

Излишнее рвение — это не есть хорошо. Именно поэтому я напрочь отклонил предложение Росиенте устроить «последнюю проверку» выбранного для демонстрации навыков отряда. Понимал, что так можно лишь чрезмерно измотать людей или же просто заставить нервничать сверх меры. Никому на пользу это точно не пойдёт. Поэтому предпочёл ещё немного погулять, посмотреть на тренирующихся бойцов, да и просто отдохнуть от порой малость давящей атмосферы Рима. Всегда нужно менять обстановку, чтобы голова кругом идти не начинала.

Явление Христа бурому медведю… Или же появление аж целого Папы Римского в тренировочном лагере войска, которое было набрано не под Святой Престол, а под лично его род, род Борджиа.

Появился Александр VI как и подобает, то есть в сопровождении нескольких десятков свиты в парадных облачениях, а если конкретнее — каталонских вояк в роскошных доспехах. И никаких монахов, аббатов и прочих епископов, ибо верить им если и следовало, то с ба-альшой такой осторожностью. Выслушал верноподданнические приветствия Асканио Росиенте и других «офицеров». Таким словом их нельзя было назвать не потому, что они того не заслуживали, а попросту по причине отсутствия в нынешних войсках законодательно регулируемой субординации. То есть де-факто она присутствовала, а вот насчёт де-юре было куда сложнее. И это, помимо прочего, предстояло исправить. Чёткая и явная иерархия, видимая не только изнутри, понимающим людям, но и извне, каждому встречному-поперечному — штука весьма нужная и важная. В том же Риме старом она ох как присутствовала. А потом изволила временно уйти на дно с приходом новой и не самой лучшей эпохи мракобесия и упадка. Той самой эпохи, из которой только-только начинали выбираться отдельные части Европы.

— Ты хотел мне показать что-то важное, сын, — закончив с сокращённым до минимума церемониалом, напомнил о цели своего прибытия сюда Родриго Борджиа, хотя прекрасно знал, какого рода зрелище его ждёт.

— И покажу. Прошу, там уже подготовили подобающее твоему положению место.

Действительно, несколько кресел, одно из которых было особенно выделяющимся, небольшой столик с вином и кубками. И в любой момент, если вдруг пойдёт дождь, можно было развернуть навес, защищающий от стихии. Что до солдат, так они уже были готовы показывать своё умение, ожидая лишь приказа.

— Новые аркебузы я уже видел, как и способ ускорить стрельбу из них, — напомнил об очевидном идущий рядом со мной Родриго Борджиа. — Но ты приготовил что то ещё, не так ли?

— Мало улучшить оружие, нужно ещё и правильно его применить. Это я и хочу тебе показать. Применение нового. Числом нам врагов не одолеть, остаётся использовать иные преимущества. Для того новое оружие, новая тактика, да и политические интриги. К слову о них…

— Если только к слову, — усмехнулся понтифик, садясь в приготовленное специально для него кресло. Я же пока остался стоять за его спиной. — Коронация великого герцога Флорентийского уже скоро и приглашены многие. Отказаться некоторые может и хотели бы, да понимают, что нельзя. Отказаться — значит объявить себя врагом не только Флоренции, но и Рима. Послать кого-то незначительного — почти то же самое. Приедут все, даже сын Ферранте Неаполитанского.

— И герцог Милана?

— Или он сам или Лодовико, — неопределённо так махнул рукой понтифик. — Решать будет, конечно, сам Мавр. И все знатные семьи: д’Эсте, Чибо, Колонна, Орсини, многочисленные Сфорца и прочие, несть им числа.

— Смотр друзей, врагов и желающих остаться в сторонке.

Кивает Родриго Борджиа, нравятся ему прозвучавшие слова. Именно смотр почти всех фигур, представляющих собой сколь-либо значимую силу на «шахматной доске» под названием Италия. Внутренние персоны, а ведь есть ещё и внешние, о чём я не преминул напомнить.

— Послы значимых государств… Точнее их реакция на происходящее.

— Кастилия и Арагон получат новых кардиналов, Португалия также не будет обделена, — ласково, как он это умел, улыбнулся Родриго Борджиа. — Англии и Священной Римской империи всё равно, не говоря о Венгрии и иных. А Франция… Чезаре, ты и сам знаешь, что Карл будет доволен, лишь если я вручу ему корону Неаполя, да ещё и позволю его дикарям прогуляться в Риме, как у себя дома. Это останется…

— Начинается, отец.

Действительно, демонстрация начиналась. Необычное построение солдат и само по себе притягивало взгляд, а уж то, что они должны были начать делать…

Терция — вот как называлось та войсковая единица, которая должна была получить своё рождение несколько раньше привычного исторического варианта. Ну и некоторые изменения в её структуре имели место быть.

Вот она, терция в уменьшенном составе и изменённом варианте. Центральное каре, в основе своей состоящее из пикинёров, закованных в тяжёлую броню и вооружённых длинными пиками. Они должны встречать противника — как конного, так и пешего — как ударами пик, так и, в случае необходимости, берясь за мечи, второе основное оружие. В первом же ряду, наряду с пикинёрами, находились и солдаты с массивными цельнометаллическими щитами, защищающими в том числе и от вражеских пуль.

Это был центр. А по четырём сторонам находились роты аркебузиров, выстроившиеся в шесть линий. Первая — вновь те самые шитовики. Вторая — пикинёры, но с облегчёнными пиками, более подходящими для быстрого перемещения. Остальные четыре — стрелки, ведущие стрельбу по противнику, надвигающемуся на терцию с той или иной стороны.

— Не то римский легион, не то македонская фаланга, — хмыкнул Александр VI. — Необычное построение. И эти щиты…

— Целиком из металла, не пробиваются ни пулями, ни болтами, ни даже картечью. Только ядрами, да если будет использована навесная стрельба из луков. Только последнее… маловероятно. Тут татар нет.

— Да, нет. Интересно движутся. И стреляют тоже.

Что да, то да. Как раз сейчас отряды стрелков впереди и по бокам терции показывали, как будут отражать атаку в фронта. Шиты в землю и… пошли залпы, когда одна линия сменяет другую, да так, что никаких затянувшихся пауз. Хорошая синхронность, ещё один плюс в копилку Асканио Росиенте, оказавшегося не только кондотьером, но и наставником.

— Резерв…

Верно Бьянка, доселе молчавшая и изображавшая безмолвную телохранительницу, напомнила о себе, точнее о том, что должно произойти. И верно. Половина стрелков тылового отряда сейчас влилась в отряд левого фланга, который как бы находился в более уязвимом положении. Тем самым показывалось, что терция может перебрасывать резерв, которым является один из четырех стрелковых отрядов.

— А если противник подходит вплотную? — резонно поинтересовался Родриго Борджиа, которому дела военные отнюдь не были чужды. — Отряды стрелков легче прорвать.

— Тогда…

Взмах рукой, подающий знак Росиенте. И вот бывший кондотьер подаёт уже свой сигнал, приказывающий отработать отражение атаки подобравшегося врага. Услышав это, отряды стрелков как бы втягиваются внутрь центрального каре, которое подрастает в размерах. Внутри стрелки, готовые как стрелять по прорвавшимся сквозь пикинеров, так и поработать своими клинками. Снаружи — пикинёры, увеличившие свой состав за счёт шитоносцев и лёгких пикинёров стрелковых отрядов. Взломать такую ощетинившуюся иглами коробочку ох как нелегко. И наконец…

Пикинёры разом опускаются на колено, тем самым давая возможность аркебузирам начать залповую же стрельбу по целям. Залп. Первый ряд сам припадает на одно колено, открывая обзор второй линии, затем третьей и так далее… Новый сигнал. Пикинёры поднимаются, а стрелки под их опять-таки полноценным прикрытием могут перезарядить оружие.

Угроза миновала и враг отступил? Единое каре вновь выталкивает из себя четыре стрелковых отряда. И так до тех пор, пока либо битва не будет выиграна, либо не придётся отступать. Тут уж как карта ляжет.

— Это. Действительно. Впечатляет, — отчётливо, проговаривая каждое слово, вымолвил Родриго Борджиа. — Но обучение, новые аркебузы, порох, полные доспехи пикинёров и большие щиты из металла… Деньги!

— Мы говорили с тобой об этом, отец. И не раз.

— Помню я, помню! — отмахнулся понтифик, показывая, что не собирается отступать от обещанного. — Та часть золота, которую ты получил с соперников Медичи во Флоренции, это позволяет. Но запасы золота не бесконечны, они скоро покажут дно.

— Армия способна кормить сама себя, надо лишь дать цель. Хорошую, нагулявшую жирка. А таковых хватает, — оскалился я. — Только этот вариант будет нужен лишь в случае, если война каким-то чудом не постучится в наши двери уже очень скоро. К сожалению, она постучится, отец, мы оба это понимаем.

— Ты готовишься к худшему, Чезаре.

Вот что тут скажешь? Ничего, остаётся лишь пожать плечами, показывая, что не я такой, жизнь вокруг такая. И не подготовившихся к крутым поворотам в лучшем случае сносит за борт колесницы, а в худшем… прямиком в могилу, да со свёрнутой шеей.

Показ возможностей терции был закончен и, как мне казалось, все оказались довольны увиденным. Росиенте тем, что сумел подготовить «показательные выступления» на впечатлившем главного зрителя уровне. Сам Александр VI — новыми возможностями формируемой армии. Я же мог гордиться общей организацией процесса и хорошей памятью, позволившей припомнить нужное для нормального функционирования сей тактической единицы. Разве что…

— В бою терция, а именно так мне показалось правильным назвать это построение, будет значительно больше — от пятисот до трёх тысяч человек.

— Три тысячи, — усмехнулся Родриго Борджиа. — Не многовато ли?

— Это для большого сражения и не сейчас, отец. Просто лучше заранее предусмотреть и такую численность.

— Допустим. А как же твоё второе нововведение, артиллерия?

— Можно показать и это, только придётся удалить куда подальше большую часть тут находящихся. Новые типы пушечных снарядов лучше показывать при ограниченном числе свидетелей. Ты готов немного подождать.

— После уже увиденного… — старый интриган сделал небольшую паузу, после чего искренне и несколько злорадно улыбнулся. — Да!

Признаться, с артиллерией — точнее с её количеством, дела обстояли так себе. Наиболее печальным фактором, который в последнее время я всеми силами пытался исправить, являлось почти полное отсутствие в Риме и окрестностях промышленности.

— Именно так! Рим не производил ровным счётом ничего, кроме духовности в феерических масштабах. Иными словами, он предоставлял нематериальные услуги огромному количеству верующих и винтикам сложнейшей машины «по распространению и поддержанию накала христианства», а заодно славился как место, приехав куда, можно получить не только «увеличение благодати», но и иные, куда более понятные и приземлённые удовольствия. Изысканные блюда, редкие вина, девочки из числа наиболее красивых и на любую толщину кошелька.

Золото в Риме и впрямь лилось рекой, но вот в плане производства важных именно для государства товаров было совсем плохо. Какие уж тут плавильни с литейными, если около Вечного Города даже сельское хозяйство присутствовало в самом зачаточном состоянии! И вот это приходилось исправлять как можно скорее. Брать мастеров из других мест Папской области, да и пересаживать с места на место, как репку на огороде. Хлопотно, а ничего не поделаешь — ведь столица без наличия в её пределах хотя бы минимально необходимой промышленности в нынешние времена многим рискует. Особенно учитывая сильно отличающуюся от нуля вероятность войны в самом скором времени.

Впрочем, речь не столько об этом, сколько об артиллерии. Пусть я и надеялся к началу войны получить пристойное количество орудий — частью местного производства, частью купленных через тех же флорентийцев и венецианцев — сейчас «стволов» было мало. Нового образца, само собой разумеется, потому как старых бомбард хватало. И большинству из них предстояло стать всего лишь источником металла для переплавки, не более того.

Однако для демонстрации орудий хватало. Да и как иначе, ведь найти четыре орудия из новых вообще не есть что-то сложное. Предстояло показать действие новых боеприпасов, а не разыгрывать тактические сцены. Тут разница есть и весьма солидная.

Пока мы перемещались в другую часть тренировочного лагеря, а оттуда, в свою очередь, изгонялись на должное расстояние все те, кому знать об артиллерийских изысках однозначно не стоило, Родриго Борджиа успел и дополнительные вопросы по использованию в боях терций задать, и относительно самой подготовки бывших турецких пленников поинтересоваться. Последние его интересовали как бы не больше.

— Ты так рассчитываешь на их чувство благодарности. Чезаре? — понтифик шёл медленно, аккуратно переставляя ноги. А ехать верхом не захотел, мотивируя это тем, что ему надо побольше двигаться, а то обильная еда и сидячий образ жизни здоровью не способствовали.

— Помимо прочего, я учитываю и это. А ещё внимательность наших наёмников, которые следят за происходящим и докладывают своим командирам, а те кондотьерам. Последние же сводят узнанное воедино и передают уже мне. Если вдруг возникнет нечто подозрительное и тем более угрожающее, я успею принять меры.

— Благостно…

— Не совсем. Нескольких пришлось повесить, — опережая вопрос, ориентируясь лишь на промелькнувшее в глазах понтифика любопытство, я пояснил. — Свары внутри отрядов, попытки бежать, нарушив договор. Этим я показал серьёзность намерений. Если ещё и остались желающие «пересмотреть условия договора» я показал им, что оно того не стоит.

— Страх. Понимаю.

— Не страхом единым, — возразил я, попутно отмечая, что мы почти пришли. — Тем, кто будет служить нам верно, достанется много чего хорошего. Желающим предать… в лучшем случае петля или клинок в спину. Как только эта простенькая мысль накрепко засядет в голове самого ограниченного разумом солдата, мы можем спать спокойно. Ну почти, потому как общие меры предосторожности и разумную подозрительность никто не отменял. А вот и новые пушки, отец, и те цели, по которым они станут стрелять.

Никаких каменных стен, развалин замка или чего-то вроде. Это сейчас не требовалось. Осада крепостей в ближайших планах вроде бы не значилась, в отличие от использования артиллерии против живой силы противника. А её, живую силу, представляли соломенные чучела в старой броне и они же, посаженные на грубые макеты лошадей. Показуха? Не совсем. Мне требовалось показать Александру VI высокий уровень эффективности новых снарядов. И наглядность тут — лучший из вариантов. Слова словами, но когда человек видит, что именно могут сделать с плотными порядками пехоты бомбы и цепные ядра… Тут уж уровень скептицизма, даже если он в принципе остался, уйдёт в ноль… или почти в ноль.

Сперва попросил «отца» подойти вместе со мной к орудиям. Не для того, чтобы быть рядом во время стрельбы. Чур меня! Даже лучшие из орудий этого времени могли разорваться во время стрельбы, убивая и калеча расчёты. Нет уж, нафиг мне такое счастье! Зато посмотреть на процесс зарядки двух орудий ему стоило. И там и там использовался порох, но он был разным. Вот это, в отличие от уже известных понтифику лафетов, позволяющих вести как нормальную полевую стрельбу, так и на пристойном уровне прицеливаться, должно было вызвать интерес. И впрямь вызвало.

— Порох, он отличается, Чезаре.

— Да, отец, — подтвердил я. — в одном случае обычная пороховая мякоть, по сути пыль. В другом — гранулы примерно одинакового размера, полученные «помолом» из цельного куска. Придумка новая, но кое-где уже вполне распространённая. В той же Франции, к примеру.

— Если ты на неё обратил внимание, это не просто так. Смысл?

В ответ была прочитана краткая, но по сути лекция об отличиях двух разновидностей пороха и однозначных преимуществах его гранулированного варианта. И сказано, что сейчас то, что касается увеличения эффективности, будет продемонстрировано наглядно.

Уже демонстрировалось. Мелкий порошок при заряжании орудия гораздо менее удобен, нежели гранулы.

— А вот теперь нам стоит отойти на достаточное расстояние, — невесело усмехнулся я. — Увы, но пока стрельба из орудий не так безопасна, как мне хотелось бы.

Сказано — сделано. Родриго Борджиа также не хотелось подвергать себя совершенно бессмысленному риску. Посмотреть же на результат выстрелов можно и издалека.

Б-бах! Выстрелы прозвучали практически слитно, а вот результат… Ядро, выпущенное из пушки, заряженной гранулированным порохом, улетело куда дальше второго. А ведь масса использованного пороха была одинаковой, это специально подчёркивалось мной.

— Моя армия будет использовать новый порох, — озвучил Александр VI принятое решение как нечто само собой разумеющееся. — Дальше.

— Сейчас всё будет. И тебе это понравится, а вот враги семьи Борджиа будут плакать кровавыми слезами.

Совсем заинтригованный, глава рода Борджиа только и мог, что кивнуть и отправиться к месту, откуда смотреть за стрельбой было и удобно и безопасно. А посмотреть ему будет на что.

Так и оказалось. Первый же выстрел цепным ядром показал, как хорошо половинки ядра, соединённые цепью, крушат тесный строй пехоты противника. Вот против конницы этот боеприпас малоэффективен, чего скрывать, про это я тоже не забыл упомянуть. А затем были бомбы. И если цепное ядро было воспринято хоть с удовлетворением, но без особого удивления, то «взрывающееся ядро» заставило понтифика чуть не подпрыгнуть от избытка эмоций. Оно и понятно, эффект для нынешних людей был более чем действенный.

— Если бы такое оружие появилось у наших врагов, — покачал головой Александр VI, — я бы непременно издал эдикт об объявлении его дьявольским и заслуживающим искоренения. Но поскольку оно в наших руках… Этому точно не бывать. Ещё?

— Есть, но те больше для флота, — не стал я скрывать. — Или для осады крепостей. Поэтому демонстрация здесь будет… тусклой. Лучше уж потом. Например тогда, когда Остия станет не твердыней делла Ровере, а верным нам, Борджиа, городом и портом. Настоящими морскими воротами, а не «морской преградой» как сейчас.

— Хорошо.

— Но ты доволен увиденным, отец? — счёл я необходимым уточнить вроде бы очевидное. — Ведь показанное мной надо распространять на всё наше войско. Использование терций, новые аркебузы… артиллерию. Не только «полевую», но и для защиты сначала Рима, а потом и других городов.

— Может объявить сбор средств на новый Крестовый поход? — призадумался Родриго Борджиа. Серьёзно, а не для отвода глаз. — Объявить об этом, попросить помощи золотом и серебром у правителей христианских стран. Не войсками, а золотом для найма и вооружения. Венеции особенно сложно будет остаться в стороне, когда Османская империя грозной тенью нависает над владениями республики, особенно над Критом и Кипром.

Извилистыми путями движется мысль человеческая! Лично я о подобном финте ушами даже помыслить не мог. Зато Родриго Борджиа смотрел на мир с несколько иного ракурса, в полной мере оценивая психологию верующих. Несмотря на то, что чем большее время проходило с периода, когда эти походы были действительно успешными, а не выродившимися в череду бесконечных неудач… они всё ещё находили неслабый отклик в сердцах и душах пусть не правителей, но, скажем так, среднего звена.

А тут и недавно состоявшееся завершение Реконкисты, по сути схожего действа. Успешное, триумфальное завершение, попрошу заметить. Над этим однозначно стоило подумать. Сейчас же от меня требовалось высказать именно мнение, с которым «отец» уже начинал нехило так считаться, видя, что многие из вроде как авантюр закончились успехом. Следовательно…

— Нельзя называть его дату. Подготовка — это одно. Конкретные слова — другое, нам нельзя связывать себя ими. В конце концов, освобождение Гроба Господня в нынешней ситуации далеко не главная наша проблема. А бить мусульманских правителей следует там, где они слабее всего. И даже не это главное.

— Я тебя хорошо понимаю, Чезаре, — кивал Родриго Борджиа, на лице которого было глубочайшее удовлетворение от того, что сейчас рождалась очень интересная задумка, способная принести семье множество «вкусностей и полезностей». Если, конечно, правильно разыграть партию. — Объявив о начале подготовки нового Крестового похода, мы выставим всех, кто попытается мешать, врагами веры христианской. Я понимаю, что это не удержит наших врагов, но испортит их попытки представить себя в благородном обличье.

— Будет булла об этом событии, Ваше Святейшество?

Бьянка… И если она, до сих пор мало-мало побаивающаяся моего «отца», решила вмешаться в беседу, выйдя из образа «безмолвной тени» — это не просто так, а по веской причине. Сам Александр VI, посмотрев на девушку в мужском облачении как на заговорившую «валаамову ослицу», всё же соизволил ответить. Не столько ей — поскольку не любил, когда вмешиваются в разговор с членами семьи — сколько не желая обострения ситуации в разговоре со мной. Знал, что для меня Бьянка не охранник и тем паче не любовница, а подруга и помощник в делах.

— Я думал об этом.

— Это нужная булла, но… неоднозначная. Может следует предварить её иной, куда более радостной, показывающей, что сам Творец на стороне вас, нынешнего владыки Святого Престола?

Промельк интереса в глазах понтифика и жест, позволяющий Бьянке продолжать. А я уже догадывался, что имеет в виду юное создание, стремительно осваивающее не просто политику, но и интригу. И точно!

— Оспа много веков уничтожала огромное число людей, в том числе и христиан. Её считали бедствием, от которого нет спасения. Считали и божьей карой, которую не отвратить. А теперь… Вы сами, Ваше Святейшество, отныне надёжно защищены от этой болезни. Вокруг вас образуется расширяющийся круг, которому отныне тоже это не грозит. Многие будут бояться лекарства, считая его порождением колдовства. Зато если с вершины Святого Престола, из уст самого Папы Римского лекарство будет объявлено богоугодным…

— То такие слова и булла «Об изничтожении оспы» может и вызовет кое-где возмущения, но укрепит престиж моего понтификата, — после недолгого раздумья согласился Родриго Борджиа. — Интересно, что больше влияет на ум женщины: ношение мужской одежды или умение обращаться с мечом? Мы поговорим об этом долго и не раз. Не о женщинах с оружием, а о буллах. Двух… или даже трёх. Сегодня был очень хороший день, Чезаре. Я доволен.

Устал глава рода Борджиа, притомился от избытка мыслей и впечатлений. Но напоследок таки да съехидничал в адрес Бьянки, опять заставив ту краснеть и устремлять глаза в землю. На самом же деле он, пусть и в столь своеобразной манере, признал дельность ей сказанного. И вообще, постепенно начинал привыкать к столь необычному «советнику» в окружении его сына.

Мне же оставалось самому похвалить засмущавшуюся девушку. Не из желания морально поддержать, а по причине того, что её слова действительно были и к месту, и результативны. Избавление от оспы — это действительно впечатляюще по любым меркам. Ну а в действенности лекарства, точнее сказать прививки, убедились уже многие среди значимых персон Рима. Страх перед оспой был слишком велик, а потому любое мало-мальски действующее средство было бы принято «на ура». А тут вдругвсплывает более чем действенный вариант, пусть и не в виде порошков или снадобий, а более экзотический. Зато с ссылками на действенность как в минувшие времена — у некоторых народов и в несколько изменённом виде — так и подтверждённую совсем недавно разновидность, совсем лишённую риска и без вероятности рецидивов.

Тут и впрямь оставалось лишь огласить с высокой трибуны голосом крайне авторитетного в Европе человека приемлемость и безопасность средства. И не просто так, а в наиболее подходящий момент. А он — момент то есть — вдруг р-раз и образовался! Булла с условно-предварительным названием «Об искоренении оспы». Затем, спустя малое время, объявляющая «Призыв к Крестовому походу», а заодно демонстрирующая, что Папа Александр VI стремится заботиться как о здоровье тел, так и о духовном. И после такого всяким условным «савонаролам» и схожим с ним деятелям будет гораздо сложнее строить козни. О нет, они несомненно будет продолжать, но столь разрушительного эффекта их мракобесные изречения иметь уже не будут. Сложновато хаять того понтифика, который успешно борется с оспой и стремится созвать новый Крестовый поход.

Рим, конец апреля 1493 года

Рим и праздники… Давняя, уходящая своими корнями в глубину веков традиция, остающаяся практически неизменной. Великий город, множество людей, огромные деньги и исходящий из всего этого воистину потрясающий воображение размах. Что до поводов, так и их хватало. Чего стоило хотя бы грандиозное празднование в честьстановления Родриго Борджиа Папой Александром VI, память о котором не то что изгладиться не успела — многим казалось, что это было чуть ли не вчера. А ведь с того момента прошло целых девять месяцев.

Девять месяцев… Словно бы Вечный Город, уподобившись женщине, полный срок вынашивал в своём чреве новый праздник. Да такой, чтобы тот ничуть не уступал по массовости и размаху предыдущему. Более того, по моему разумению, он сможет даже превзойти его, если немного постарается и вообще сложится удачный расклад. Как-никак грядёт не просто коронация одного из монархов, решившего по такому случаю прибыть в Рим, но коронация монарха нового государства, совсем недавно сменившего форму правления с республиканской на монархическую. Более того, это изменение произошло при непосредственном участии того, кто сейчас восседает на Святом Престоле и носит на голове тройную тиару.

Мда, интересные мысли стучатся в голову прямо на рассвете, в тот самый момент, когда пытаюсь проснуться. Впрочем, а почему бы и нет? Думать — это и само по себе полезно, а уж в моей ситуации особенно. Просыпаться было… приятно. Мягкая кровать, живые, тёплые и очень приятные на ощупь и вообще во всех отношениях «грелки» по бокам. Благодать! Напрягаю память, чтобы вспомнить, кто именно оказался этой ночью в моей постели… Нет, нереально. Придётся преодолеть внезапный приступ лени и повернуть голову сначала влево, потом вправо. Можно и в другом порядке, сие несущественно.

Ага, Мария и Мануэлла, две как бы личные служанки с очень симпатичными лицами и фигурками, где однозначно есть за что подержаться. Это хорошо… В том смысле, что никакая малознакомая красотка у меня в спальне не оказалась. Что так? Меры предосторожности, банальные, но необходимые. С учётом того, что в относительно скором времени грядёт пришествие в Европу сифилиса, которую предотвратить просто нереально, нужно на уровне рефлекса вбивать в себя установку о недопустимости спать с непроверенными девицами, как бы хорошо они ни выглядели. Если разобраться с проблемой под названием оспа было не так и сложно — ага, как себе, так и ближнему кругу прививки были сделаны сразу по прибытии из Флоренции, да и последние события очень многое поменяли — то с «сифоном» всё куда сложнее. Тут на скорую руку лекарства не слепишь, требуются довольно длительные предварительные исследования, чтобы научиться хотя бы гасить болячку, не давать ей перейти в острую, разрушительную для организма фазу. Не то чтобы эти работы не велись, просто требовалось время и удачное стечение обстоятельств.

Та-ак, слева зашевелилась Мануэлла, не просыпаясь, пытаясь устроиться ещё поудобнее, но одновременно окончательно прогоняя сонную расслабленность. Вот и ладно, вставать всё равно пора. Только осторожно, чтобы обеих прелестниц не будить, ночка у них выдалась напряжённая, пусть поспят как следует. Хотя и у меня… тоже те ещё впечатления остались, пусть и в хорошем смысле слова. Поневоле возблагодаришь некие высшие силы за то, что это новое тело обладает, помимо юности, ещё и повышенной выносливостью наравне с минимальными требованиями к длительности сна. Не возможность спать мало при необходимости, а именно что минимальные требования к длительности сна. То бишь если даже и захочешь последовать примеру сурка и дрыхнуть большую часть суток… всё едино не получится. Максимум будешь просто валяться в этаком расслабленном состоянии, но при этом сном это не будет. Проверено.

Встать, одеться, соскоблить малость отросшую щетину опасной бритвой, ругательски вспоминая отсутствие тут нормальных, то бишь безопасных бритвенных станков. После всего этого оставалось лишь бросить полный симпатии взгляд на продолжающих безмятежно дрыхнуть девиц и покинуть свои комнаты. Пусть в замке Святого Ангела и не столь сильно ощущалась предпраздничная суета, но забыть о ней всё равно не получилось бы.

И куда теперь? Позавтракать? А может сперва размяться, тем более что с утра аппетит у меня практически отсутствует? Дилемма, однако. С другой стороны, перекусить я мог и у себя, достаточно было лишь приказать, чтобы доставили хоть легкий перекус, хоть целого порося на вертеле. Компания… тоже имелась, аж двойная.

Пока мысли лениво так перекатывались по извилинам в моей голове, ноги сами принесли организм на открытое пространство, заполненное свежим воздухом. Великолепный вид на Рим, этот Вечный Город, а в то же время присутствует раздвижная ширма, которая отгораживает желающих отгородиться от снующих туда-сюда слуг и охраны. Хорошее место, сам приказал его обустроить некоторое время тому назад. Вот только оценил его не только я, но и другие.

Необычная компания, хотя в последнее время довольно привычная. Облокотившийся на камень ограждения Мигель. Рядом стоит полупустой кубок с вином, но сам Корелья смотрит вдаль, куда-то в стороны ограждающей Рим стены. Играющийся с кинжалом Винченцо Раталли, довольно мрачный по своему обыкновению, но вместе с тем разговорчивый, стремящийся поделиться с окружающим миром неисчерпаемыми запасами меланхолии. Забавно, что чем выше он поднимался, тем сильнее становилась и эта самая меланхолия. Беззлобная, не представляющая угрозы, а так… необычная особенность и ничего больше.

И конечно же вновь ускользнувшая от совершенно неинтересных ей дел и занятий Лукреция, с каждой неделей старающаяся всё большее время проводить в компании не только моей, но и моего окружения. Сейчас она со свойственной подростку настойчивостью выносила мозг своей любимой цели, то есть Бьянке. Та же, обречённо вжавшись в кресло, с предельно доступной ей вежливостью и аккуратностью отбивалась от неугомонного создания, которому было интересно знать всё и обо всём. Неудивительно, что более прочего её интересовала грядущая коронация и участие в ней присутствующих тут людей.

Рим же… гудел. Коронация коронацией, а вот оглашённая недавно Папой Александром VI булла «Об искоренении оспы» произвела настоящий фурор. Понтифик заявил, что отныне от этой болезни есть защита, но она подействует лишь до того, как человек заразился этой чрезвычайно опасной болезнью. И добавил, что в ближайшие дни в Риме будут открыты первые «безоспенные дома», куда сможет прийти каждый, желающий защититься от вот уже много веков нависающей над миром угрозы. Более того, сам он и немалое число «князей церкви» уже испробовали это средство на себе, желая лично удостовериться в безопасности лекарства для добрых и богобоязненных христиан.

Крыть эту карту было просто нечем. Если уж сам викарий Христа, наместник Господа на земле заявляет о желательности и безопасности использования защиты от оспы… Мне же было очень интересно, как именно чувствуют сейчас себя Савонарола, Джулиано делла Ровере и прочие враги? Хотя вид у остающихся в Риме и поблизости членов клана делла Ровере был такой, будто их свежим конским дерьмом три раза в день кормили. Однако! Прививку от оспы они себе сделали и с большой охотой, правда со всеми предосторожностями, затесавшись в череду обычных римлян. Понимаю, страх получить отраву вместо лекарства никуда не делся.

Понимаю, причины у них ой как имелись! Дело в том, что префект Рима Джованни делла Ровере, являвшийся братом беглого кардинала Джулиано делла Ровере, чувствовал себя очень плохо, буквально находясь на последнем издыхании. Врачи из числа лучших постоянно крутились рядом с ним, но не могли понять, что же такое творится и как лечить человека. Вроде бы и стараются, а толку чуть. У префекта отказывали одновременно печень, почки и вообще почти все внутренние органы, а ещё… лезли волосы. Последнее было единственной странностью, но не для здешних лекарей. Это многие современные мне врачи из числа обладающих пристойной квалификацией опознали бы по такому говорящему симптому… отравление таллием. В конкретном случае использовался хлорид таллия, который получить было проще всего.

Кто знал о тихой и незаметной для всех непосвящённых ликвидации римского префекта? Сам Александр VI, посвящённые почти во все мои дела Мигаль с Бьянкой и… всё. Исполнители не считаются, они и сами не знали, что именно делают, добавляя яд, таковым не выглядящий.

— Утра вам доброго, синьоры и синьориты, — поприветствовал я всю честную компанию, занимая место у ограждения. Вид на Вечный Город… хорош. — Я вижу, наслаждаетесь хорошей погодой и интересным обществом?

Вопрос был скорее риторическим, так что ответа особо и не ждал. Но «не ждал» и «не получил» — понятия разные, как ни крути.

— Обсуждаем слухи, которые ползут по Риму. Тут и коронация, и недавно оглашённая булла и попытки угадать, чем в очередной раз поразит и удивит ещё такой короткий по времени, но оказавшийся насыщенным важными событиями понтификат твоего отца. Чезаре.

— Нашего отца!

— Простите, синьорита Лукреция, — улыбнулся Мигель. — Конечно же, вашего. Борджиа действительно умеют оставлять яркую память о своих делах. И вы тоже наверняка этому научитесь. С таким то учителем.

И взгляд в мою сторону. Дескать, яблоко от яблони и так недалеко укатывается, а если за ним пристально следят и поддерживают в избранных случаях… Вот что тут возразить то можно? Ровным счётом ничего, я и не пытался. Зато сестрёнка аж носик вздёрнула, явно гордясь причастностью к фамилии Борджиа. Это правильно, гордиться стоит. А уж проследить, чтобы это была гордость, а не мания величия, как у Хуана — чтоб он провалился в своей арагонской ссылке, скотина страшная — я не забуду.

— Слухи слухам рознь, — проворчал Раталли, на собственном ногте проверяя заточку кинжала. — Пока они доброжелательные, их не стоит трогать, не надо им мешать. Но если вдруг…

— Тогда и пресечём, — на мгновение оскалился Корелья, показав суть хищника под привычным обликом «великосветского раздолбая», который постепенно спадал даже против его желания. — «Дно» Рима под нашим наблюдением, у нас есть там люди, служащие нам за золото и страх.

Я кивал, подтверждая очевидное. С момента, когда ещё до избрания Родриго Борджиа Папой Римским мы отловили первого из разбойников средней руки, согласившегося работать на Борджиа под страхом верёвки или и вовсе пыточного подвала, прошло много времени. Альберто, та самая «первая ласточка», а точнее сказать «первая крыса» прикармливаемого мной выводка не только сам работал, постукивая зубами от страха и дрожа от жадности при каждой новой выплате, но и сдавал нам подходящие кандидатуры. Они тоже становились… осведомителями и «королями клоаки». Мы давали жить одним с расчётом, что они сдают нам других, своих конкурентов. Шпионят в наших интересах а заодно удерживают преступность в строго заданных рамках.

Искоренить криминалитет невозможно в принципе, зато приручить часть крыс и посадить на цепь, пусть довольно длинную — это уже совсем другой расклад, использованный многими правителями, а особенно теми, кто возглавлял при них секретные службы. Я это хорошо помнил, поэтому не мог не использовать в собственных целях. И покамест жалеть о сделанном не приходилось. Преступность в Риме заметно снизилась за последние месяцы, а особо понятливые разбойнички либо умерили пыл, либо бежали куда подальше. Что до непонятливых… свободное место на виселицах всегда найдётся, да и топор палача мог поработать в любой нужный власти момент.

— Слухи… это ладно, — отмахнулся я. — Мигель прав, мы следим за этим и, случись что, готовы принять меры. Что с подготовкой к коронации, гости уже начали прибывать? Самые значимые из них, я имею в виду.

— Сам Пьеро I Флорентийский приедет одним из последних, так уж положено в его случае, — буркнул Раталли. — Ферранте Неаполитанский прислал своего сына и наследника Альфонсо, сам он стар и болен. Но тот приехал не один.

— Кто ж едет в Рим, да без свиты!

— Не то, синьор Чезаре. Он взял с собой в поездку двух внебрачных детей, Альфонсо и Санчу. Одному двенадцать лет, а другой уже пятнадцать. Вы понимаете, на что это похоже?

— На смотрины, — грустно вздохнула юная Лукреция, с каждым месяцем всё более хорошевшая и начинающая превращаться в очень юную, но девушку. — Только кого будет высматривать наследник короны Неаполя?

Щёлк-щёлк… Мозги быстренько сработали, подняв на поверхность сознания ту тему, которую я и так не забывал. Неаполь, поиск союзников, связь сразу двух «арагонцев» с семьёй Борджиа. И словно в подтверждение мыслей оба они уже здесь. В известной мне истории Альфонсо Арагонский ближе к концу века стал вторым мужем Лукреции, ну а Санча в девяносто четвёртом стала женой тогда совсем ещё юного Джоффре Борджиа, младшего из детей Родриго и Ваноццы. А ведь тогда ему было… тринадцать, как сейчас Лукреции. Не удивлюсь, если сейчас старый циник Ферранте решил как можно скорее обезопасить свою корону от резко усилившегося Рима.

— Нас, то есть Борджиа, — ответил я на вопрос сестры, пока остальные пытались как следует призадуматься. — Потому как помимо нас из действительно мощных и родовитых возможных для Неаполя союзников тут будут только Медичи. Хотя… может и на них начнут охоту. Только первым делом всё равно станут интересоваться нами.

— Но меня же… Джоффре?

— Умница, — похвалил я Лукрецию, которая, услышав это, даже и не думала смущаться. Вот с кого Бьянке пример надобно брать. — Хотя сейчас он слишком молод, но помолвку можно заключить и теперь. Более того, я уверен, что Альфонсо готов будет оставить свою дочь тут, в Риме, как знак серьёзности намерений. Она для него… не самая великая ценность, уж настолько я этого человека успел изучить.

Действительно успел. Жестокий, циничный, вспыльчивый… и одновременно с этим лишённый интеллекта своего отца. Паршивое сочетание черт для правителя, особенно учитывая тот факт, что неаполитанская знать ненавидела Альфонсо наравне с его отцом, в большинстве гнусных делишек которого наследник также принимал самое живое и непосредственное участие. Разве что обедать с трупами не любил, вот и вся разница между отцом и сыном.

— Это грустно.

— Не для нас, сестрёнка. Но если грустно слышать об этом, нужно сменить тему. Немного… Мигель, а что с другими?

— Представители Венеции уже здесь, генуэзцы будут завтра. Герцоги Урбино, Феррары, Асти, Салуццо и Пьомбино уже здесь. Совсем скоро, не позднее вечера прибудут правитель Сиенской республики Пандольфо Петруччи, герцог Мантуйи, Колонна, Орсини, Чибо, Сфорца, делла Ровере…

— Проще говоря, все или уже прибыли, или вот-вот окажутся в Риме. А что с гостями из Милана?

— Герцог Джан Галеаццо должен был выехать из Милана, — не услышал в моём вопросе ничего необычного Мигель. — Его сопровождает супруга, Изабелла Неаполитанская.

Оп-па! Всё страньше и страньше, а затем ещё чудесатее. Это ж какое количество мамонтов должно передохнуть, чтобы Лодовико Сфорца с «милым и ласковым» прозвищем Мавр отпустил своего племянничка в Рим, тем самым позволяя выскользнуть из-под своей опеки. И не его одного, а ещё с супругой, которая, на минуточку, приходится внучкой королю Неаполя и законной дочерью его сыну и наследнику Альфонсо. Тому самому, что уже в Риме и несомненно рад будет не просто увидеть дочь, но и использовать сию встречу в собственных целях. Например, помочь дочурке получить реальную власть, вырвав её слабовольного и откровенно никчёмного мужа Джан Галеаццо из-под влияния «дяди Лодовико».

Видимо, я совсем задумался и ушёл в себя — бывает такое, когда вокруг нет угрозы, а есть лишь люди, которым можно доверять. Впрочем, даже в таких случаях подсознание фильтрует окружающее пространство на предмет подозрительных элементов и сразу же выдёргивает обратно, буде обнаружится мельчайшая несообразность. Сейчас же ничего такого не было, поскольку «на поверхность» меня выдернул голос обеспокоившейся Бьянки:

— Чезаре! Ты в порядке?

— Да… Что со мной случится то! Просто задумался. И мне странно, что этого не сделали вы, — смотрю на каждого из присутствующих, исключая Лукрецию, которая до такого ещё не доросла, ей как раз простительно. — Птичка выпорхнула из золотой клетки, дверцу словно нарочно оставили открытой.

Ухмылка на лице Корельи, смущение у Бьянки, да и Раталли скорчил гримасу, довольно специфическую, но понятного содержания. Дескать, моя вина, сразу не понял. Ничего, со всеми бывает. А пока…

— Не пройтись ли нам сначала по террасе, а потом может и до других мест?

— Пройтись! — мгновенно отозвалась явно засидевшаяся Лукреция. — А потом я хочу, чтобы Бьянка показала тебе, в каком платье она будет на коронации. Оно красивое!

Сама Бьянка, вопреки моим ожиданиям, не попыталась «соскочить с темы», лишь тяжело вздохнула, окончательно убедившись, что от настойчивости и энтузиазма юной Борджиа спасения ей не видать. Остальные… старательно скрывали улыбки. Особенно Мигель, которому как раз и предстояло выводить Бьянку де Медельяччи в свет. Ага, именно ему, поскольку больше по большому счёту и некому. Другие могут начать либо нос задирать, либо пытаться проявлять чисто мужское внимание из прагматических соображений. А оно кому-то из нас надо? Во-от, а особенно самой Бьянке.

Пока мы всё той же компанией неспешно гуляли по террасе, а в разговоре всплывали то коронация, то предстоящая консистория, на которой число кардиналов, несколько убавившееся по определённым и вполне естественным причинам, должно было вновь подрасти. Ну и дела миланские, раз промелькнув, исчезать не спешили. А если бы и спешили, моё вмешательство способно было это предотвратить. Вот не верил я, что Лодовико Сфорца откажется как от желания получить настоящую власть, так и от французской поддержки в этом вопросе.

Многим хорош замок Святого Ангела, но есть и парочка не самых приятных нюансов. Например, тут довольно часто можно встретить тех, кого видеть не слишком то и рад. Раньше это был Хуан Борджиа, теперь… Джулия Фарнезе. Хотя эта любовница Родриго Борджиа имела место быть и в период до отбытия Хуана в арагонскую ссылку, но теперь она попадалась слишком уж часто.

Удивляться тут было нечему — за прошедшие месяцы она успела укрепить свои позиции близ любовника в папской тиаре и исчезать никуда не собиралась. Я же, что логично, не собирался плести против неё интриги, считая, что пусть лучше рядом с «отцом» будет известная персона, чем кто-то, кого придётся изучать буквально с нуля. А что кто-то будет, к тому же из весьма юных — тут даже гадать не стоило. Родриго Борджиа не был аскетом ни в одной из областей, а уж что касаемо тяги к прекрасной половине человечества… она даже не думала угасать.

Красавица, что тут скажешь. Изящная, утончённая, умеющая правильно себя преподать. Настоящая «невеста Христова», как её быстро прозвали в Риме острые на язык люди. Шуточка тут была в том, что «невестами Христа» обычно называли монахинь, но тут то никаким монашеством и не пахло, зато имелся пусть не сам Христос, но его викарий. Ах да, ещё она была замужем за неким Орсино Орсини — косоглазым, не обладающим сколь-либо значимым умом и талантами представителем обширного семейства. Любовью там тем паче не пахло, поскольку замуж она вышла чуть ли не насильно и в возрасте пятнадцати лет. Фарнезе очень уж хотели хоть так породниться с куда более могучим и богатым семейством.

— Синьора Фарнезе, — поприветствовал я Джулию. — Рад видеть вас в бодрости здравии.

— Ваше Высокопреосвященство…

И поцелуй кардинальского перстня, которого не избежать. Хотя сейчас то нормально, ведь руку целует не кто-то, а более чем красивая девушка. В других же случаях… только перчатки и спасают. Более того, постоянно менять приходится, с собой немалое количество запасных носить вынужден. Брезгливость, она зачастую даже волевым усилием не подавляется.

Несколько светских фраз и нынешняя любовница Родриго Борджиа продолжает движение по своим собственным делам. Мне до них особого дела нет, пока они не войдут в конфликт с собственными планами. И об этом красотка была заблаговременно предупреждена. Восприняла… достойно. Более того, видела во мне если и не союзника, то благожелательного нейтрала, который вполне может и помочь, если труда не составит.

Зато отношение Лукреции к Джулии Фарнезе… заметно отличалось. Полное отсутствие интереса и даже лёгкая неприязнь. Вот и сейчас, при встрече с Джулией, Лукреция начала изображать из себя античную статую. Полное безразличие, горделивый, преисполненный превосходства взгляд. И плевать, что снизу вверх с чисто физической точки зрения, посыл всё равно дошёл до адресата. Причина? Вполне мне понятная, учитывая изменения в характере юной Борджиа. Ей с некоторых пор были малоинтересны придворные красавицы в качестве образца для подражания.

Впрочем, не совсем так. Красота ей была более чем интересна, но именно красота, а не известные ей её обладательницы. Особенно если одна из них отцовская любовница. В известной истории Джулия Фарнезе смога получить симпатии Лукреции, вызвав сначала её любопытство, а затем желание самой стать «самой очаровательной из всех красоток Рима и не только». Здесь… не тот расклад. Лукреция не без моих усилий пошла по совершенно иному пути, в качестве подруги и примера для подражания выбрав иную персону, ту самую, которой вот уже не первый день и даже не неделю никакого прохода не даёт. Ага, я о Бьянке, что неожиданно для себя стала для юной Борджиа нужной, важной и… интересной. Ведь необычное притягивает подростков, девушек в том числе. А обычной мою подругу назвать не получалось при всём на то желании.

Пользуясь случаем, Мигель и Винченцо «спрыгнули с хвоста» при первой же возможности, понимая, что ничего для них хорошего тут не будет. Бьянка хоть и своя во всех отношениях, но с её то опасениями и переживаниями по поводу предстоящего выхода в женском обличье у всех на виду… Нет уж, лишние проблемы этим двум не требовались ни в каком виде. Я их понимал и даже где-то завидовал. Сам бы с радостью смылся, но юная чертовка, сумевшая за довольно короткое время стать родным созданием, тащила меня и Бьянку по направлению к комнатам последней. О боги, сохраните меня от этого!

Не сохранили. Ни меня, ни Бьянку, которая порой бросала на меня взгляды кошки, которую схватили и куда-то тащат с самыми добрыми намерениями, но против её воли. Понимаю, сочувствую, а сделать ничего не могу. Самого туда же волокут.

Впрочем, не так страшен чёрт, как его малютки. Оказалось, что Лукреция пока вовсе не собиралась капать на мозг Бьянке с целью заставить последнюю облачиться в платье. О нет, она хотела показать мне сам этот наряд, на который было угроблено немалое время труда портных, огромное количество драгоценностейи всяких-разных кружев. Серо-голубого цвета платье, роскошное, достойное, пожалуй, даже герцогини. И это я ещё преуменьшаю, герцогини бы от подобного не то что не отказались, они бы с большим удовольствием заимели сей наряд. Не ожидал я такого от Родриго Борджиа, чего уж.

— Отец… очень уж хорошо приказал портным расстараться. И ювелирам тоже, — добавил я, едва увидел кольца, серьги, подвеску. Полный сапфировый гарнитур, причём камешки однозначно вызовут зависть у многих и многих из гостей прекрасного полу.

— И я его попросила! — горделиво так произнесла Лукреция, преисполнившись собственной важности. — Бьянка должна блистать при своём первом появлении.

На автомате ведя разговор с сестрёнкой, я пытался как следует уложить в своей голове мотивы Родриго Борджиа. Плевать ему было на Бьянку как таковую, пусть даже он и начал признавать её полезность. Тогда что? Тут точно не постельный интерес, он умён и проницателен, понимает всю глупость подобного. Да и пытаться использовать её в будущем в качестве чьей-то невесты… не смешно. Остаётся одно — очередное подтверждение того, что Родриго Борджиа делает главную ставку именно на Чезаре Борджиа. Хуан однозначно ушёл в отбой.

Вроде и так всё было понятно, но радует. Особенно масштаб доказательства, ведь одно дело выправить подруге сына родословную и совсем другое — устроить не просто выход в свет, а такой, чтоб многие от зависти ахнули. И Бьянка это отлично понимает. Равно как и последствия осознаёт, по лицу видно. Говорить сейчас не будет, чтобы Лукрецию не расстраивать, а вот после того, как сестрёнка уйдёт к себе или к учителям манер и прочего политеса… Ох и выскажется бывшая наёмница! Заковыристо, зато по делу. И придётся мне думать, как это очень уж яркое её появление в девичьем обличье использовать с минимумом вреда и максимумом пользы. Не для меня, для Бьянки. Та ещё задачка!

Рим, май 1493 года

Клинок одного из обучающихся «видеть кровь и смерть» солдат вонзается в грудь «куклы» и та, выронив оружие, падает на землю, корчась в предсмертной агонии. Не самое приятное зрелище, но я к такому давно привык. Однако…

— Добей, — морщится Мигель. — Тут не бой, можно позволить себе прекратить ненужные страдания.

Пара секунд колебаний… И меч ещё раз вонзается в тело поверженного, прерывая его страдания. Финита. Вот и очередной бой закончен. Сейчас унесут труп, кровь засыплют землицей и через пару минут на «ринг» выйдут очередные, с позволения сказать, гладиаторы. Хотя тут не колизей — это довольно своеобразное развлечение для пресытившихся — а нечто куда более серьёзное, лишённое и тени развлекательной составляющей. Родом, естественно, из времён грядущих, причём из арсенала спецслужб, на публику не выносимого.

Игры с «куклами», то есть реальные схватки со смертниками, которые действительно готовы были бороться за свою свободу. И шанс у них был. Не самый высокий, ну так иначе и огород городить не стоило.

— Не первый раз тут, а всё равно… противно, — вздыхает Бьянка, которую, к слову сказать, я сюда не то что не приглашал, а даже настойчиво предлагал поберечься от подобных зрелищ. Ан нет, куда я, туда и она, и это явно не изменить. — А для «гладиаторов» ещё и тяжело. Ты ведь специально берёшь тех, кто ещё не убивал.

— Инициация, — цежу сквозь зубы, видя, как готовятся к бою очередная «кукла» и «гладиатор». — Лучше пусть они убьют первого врага тут, под присмотром лекарей, чем будут колебаться во время боя. Ты ведь знаешь, что такое ПЕРВЫЙ бой, первая же кровь, смерть не просто рядом, а когда от твоего оружия. Это… барьер, которые немногие могут перешагнуть без сомнений и колебаний.

— А ты?

— Это было легко.

Я ничуть не кривлю душой, а Бьянка кивает, потому как думает, будто видела моё «боевое крещение». То самое, по дороге из Пизы во Флоренцию. Ведь и Мигель наверняка подтвердил ей, что до того для его друг детства Чезаре никого не убивал. Тогда Корелья был весьма впечатлён моей реакцией на этот бой как во время оного, так и после. Точнее сказать, отсутствием какой бы то ни было реакции. Откуда же ему было знать истинную причину! Те трупы были не то что не первыми, даже не сотыми, поскольку путь Кардинала в XXI веке был настолько залит кровью, что слова «личное кладбище» ни разу не стали бы преувеличением. Чего стоило одно лишь массовое отравление верхушки двух китайских триад, собравшихся что-то «перетереть». Там они и остались — как лидеры, так и многочисленная охрана. Выжили считанные единицы, да и то из числа находившихся на внешних постах, сумев отделаться тяжёлым отравлением. Да и другие были дела, разные и запоминающиеся. Так что какие уж тут эмоции. Рутина.

А вот и очередная схватка началась. Выбор оружия — меч или меч-кинжал, из брони лишь лёгкая кожаная плюс открытый шлем. Ну и формат схвати один на один, групповые бои тут совершенно неуместны. Это не тренировка, а именно инициация, крещение кровью и смертью. Или убьёшь ты, или убьют тебя. Мотивация самая что ни на есть мощная, от такой не отмахнёшься.

Обоих бойцов я, признаться честно, знать не знаю. Очевидно лишь то, что один из них — солдат из числа бывших пленников турок, да к тому же из тех, которые не успели отнять чью-то жизнь. Таких «псы войны» видят сразу, никакая ложь не поможет. Второй, он же «кукла»… О, это из числа тех, кому самое место на виселице либо на плахе.

Рим и разбойники, разбойники и Рим. Увы и ах, но самый богатый город Италии не избежал одной из напастей подобных мест — повышенной концентрации криминала. Более того, учитывая слабость центральной власти и периоды откровенной анархии «междупапства», не было ничего удивительного, что поближе к Риму перекочевывали и шайки из иных италийских земель. В общем, ходить по улицам Рима ночью можно было лишь с надёжной охраной, да и то… выборочно.

Терпеть такое было нельзя, ведь в городе должна быть одна власть, а «ночным королям», совсем уж обнаглевшим за долгие годы вольготной жизни, стоило дать такой укорот, от которого у оставшихся от одних лишь воспоминаний острый энурез начинался бы.

Проще всего было бы вырезать часть крупных и борзых банд, пользуясь поставляемой Альберто и иными агентами информацией. Однако «проще» и «лучше» — две большие разницы. Разбойники, что ни говори, тоже ресурс, который можно использоватьк собственной выгоде. Да, ресурс своеобразный, многие в этом времени в принципе не понимали, на что может сгодиться отребье, только и умеющее, что грабить и убивать, да и то делающее это через пень-колоду.

Зато я уцепился как раз за последнее, то бишь умение и готовность убивать. О нет, в войско таких рекрутировать — хлопот не оберёшься. Ненадёжны, скользки, да ещё обязательно будут пытаться свои уголовные порядки устанавливать… Нафиг! Зато использовать в качестве материала для тренировок своих солдат — совсем другое дело. Даже двойная польза намечалась. Сначала уже мало-мальски опытные бойцы проводят операции по разгрому банд и захвату как можно большего числа «личного состава» в живом и не слишком покалеченном виде. Затем же захваченным предоставляется выбор: знакомство с палачом и неминуемая смерть или же шанс на жизнь, пусть невеликий, но всё же реальный.

— Сильно бьёт, — прокомментировала Бьянка происходящее на «ринге». — А наш солдат неправильно блокирует. Ему же так руку отсушат, скоро меч держать не сможет основной рукой.

— Угу, — соглашаюсь я, благо одного беглого взгляда хватает для оценки ситуации. Если так и дальше будет продолжаться, шансы у него невелики.-

Шансы победить, а не выжить. Последние, скажем так, несколько повыше, хотя говорить про это испытуемому не собирались. Дело в том, что «кукол» должным образом подготавливали, объясняя, что им нужно одержать три победы, а вовсе не убить трёх противников. То есть добивать раненого крайне не советовалось. В противном случае… О нет, им дадут уйти при любом раскладе после трёх выигранных поединков, но память то никуда не денется. Намёк и только он, больше ничего Мало-мальски умный должен был понять, а дурак… Хотя умных среди римских разбойников было малое количество.

— Синьор… — прошелестел знакомый голос. — Вы приказали мне явиться и вот он я.

На лице прибывшего такая же маска, как и у меня, и у Мигеля с Бьянкой, и у прочих наших сопровождающих. Ни к чему, чтобы как наши испытуемые, так и «куклы» видели, кто именно тут находится. Нет, догадываться то они могут сколько угодно, более того, я ничуть не возражаю относительно того, что в мою мрачную репутацию будет добавлено ещё несколько крепких блоков. Но видеть… нет уж, это явный перебор, в таких случаях надобно знать меру.

А прибыл ни кто иной, как Альберто. Он боялся как меня, так и моих приближённых до слабости в ногах и с трудом шевелящегося языка, но… Именно работа на Борджиа помогла ему, всего несколько месяцев назад лидеру мелкой шайки, очень серьёзно приподняться в своей среде. И обратного пути ни для него, ни для прочих, кто связался с нами, просто не имелось. За одну лишь поставку «кукол», точнее сказать слив информации о других шайках, ему бы учинили такое, что бедняга мог бы претендовать на вакантное место среди многочисленных христианских святых.

— Говори, но не громко.

— А…

— Ближе подойди, дубина, — вздохнул я. — Тогда и голос повышать не придётся.

Дошло наконец, аки до жирафа… или самую малость быстрее. Приблизился, ухитрившись аж несколько раз за два сделанных шага поклониться, после чего зашептал:

— Вожаки из Остии готовы сделать то, что вы хотите, Ваше…

— Дурак!

— Прошу прощения, — осёкся Альберто, чуть было не озвучивший кардинальский титул тут, в обстановке совсем неуместной. — Они могут и провести людей, и попытаться открыть ворота, если не будет большой опасности. За щедрую плату, но вы сказали, что она будет.

— Золото поступит. Одна часть до, но основная после сделанной работы. И не говори мне, что это против их правил, всё равно не поверю. Ведь если поручителем выступает другой вожак банды, то в этом случае особенное отношение.

— Я уже поручился. Можете мне верить!

Верить… Нет, Альберто, я верю не тебе, а исключительно тому страху, который пропитывает твою душу и заставляет даже тело источать его флюиды. Человек порой действительно может пахнуть страхом. Пот… становится особенным, я это не раз чувствовал, это не перешибить даже изысканным парфюмом. Тем более здешними вариантами, сильно уступающими тем, к которым я привык тогда, в далёком грядущем.

— Я доволен, — киваю, показывая, что к агенту и впрямь нет претензий. — Деньги получишь как и всегда, суммой разочарован не будешь. А ещё…

Злобный рык со стороны поединщиков. Короткое ругательство Мигеля, шипение Бьянки… Ага, вот оно что! У нашего «гладиатора» «кукла» ухитрилась выбить меч, полоснуть по боку, прорезав лёгкий кожаный доспех. Ну а тот, словно забыв об остающемся у него кинжале, ухватился за рану, сделал шаг назад и… рухнул, зацепившись за неровность почвы. И тут же его попытались добить, благо это было легко.

Щёлк! Это аркебуз отплюнулся стальным шариком, что угодил победителю в область поясницы, тем самым сбив с ритма уже готовой добивающей атаки. Заминка буквально на секунду-другую, но и этого хватает «контролёрам», чтобы перехватить раздухарившегося победителя.

— Третья победа, — цедит Мигель сквозь зубы. — Придётся отпускать, слово дано.

— И оно нерушимо, ибо честь дороже, — соглашаюсь я. — Всё, как и было обещано. Выдать одежду, дукат серебром, кинжал. И про метки не забудьте. Ах да, подведите ко мне, я с ним… попрощаться хочу.

Раненым уже занимались, а заодно избавили от оружия и брони «куклу», которая уже перестала находиться в этом состоянии, таки да выиграв у смерти три раза. Нечастое событие, но так уж карта легла.

— Пока подожди, — делаю отстраняющий жест и Альберто, сам не желающий даже в маске находиться близко от того, кто в теории может его опознать, скрывается в темноте.

Ведут красавца. Рожа откровенно уголовная, исполненная злобы, ненависти, но уж точно не ума. Зато видно, что работать с клинком этому человеку не в диковинку, да и показанное им на «ринге» было пусть и не шикарно, но в то же время и не убого.

Смотрит именно на меня, звериным чутьём понимая, кто тут главный. Игнорирует Мигеля, тем более Бьянку, доказывая, что инстинкт хищника — это не пустые слова. А меж тем к нему подходит один из солдат, вроде ранее бывший членом кондотты Эспинозы, с клеймом в руке. Раскалённым, что характерно.

— Руку!

— Чаго?

— Руку протяни, а то ноги протянешь, — кривится… да, точно, Карло его зовут. — Получишь клеймо на память и тогда беги отсюда, как и было обещано. Или тебя держать надо будет?

Сопит, взрыкивает, но руку вытянул. И получает на плечо выжженное на всю оставшуюся жизнь клеймо — римскую цифру «III», как раз по числу одержанных побед.

— Вина ему дайте. Крепкого, — приказываю, понимая, что прижигание — это больно и весьма. Подождав, пока тот, кривясь, проглотит чуть ли не треть бутылки, продолжаю, но обращаясь уже к сумевшему выскользнуть с «ринга» разбойнику. — Тебе повезло, ты прошёл по лезвию меча над пропастью и не упал. Но если попадёшься снова…

— Убьёшь? — скалится тот. — Мы поняли, кто ты есть!

— Вот и помни, это полезно. И отвечаю на твой вопрос. Нет, не убью, но если опять окажешься в банде и будешь пойман… четыре поединка. Ты меня услышал?

— Да.

— Тогда передай это другим, тебе подобным. А теперь сгинь с глаз моих долой.

Этот сгинул, но вернулся Альберто. Да и новый поединок скоро должен был начаться. Жеребьёвка была проведена заранее, так что всё по воле великого случая и никак иначе.

— Я внимаю, припадая к вашим ногам, синьор…

Смешно. Мелкий, пусть и приподнявшийся, уголовник пытается копировать хоть какие-то манеры, подобающие прежде всего слугам. Ладно, плевать. Пусть изображает из себя невесть что, мне от него нужно лишь чёткое и по возможности быстрое исполнение поручений и ничего больше.

— Начнёшь узнавать то же самое в других городах. Пезаро, Имола, Форли, Сполето. В общем, во всех тех городах-крепостях, где тебя хотя бы выслушают, а не отправят восвояси.

— Но я же не могу…

— Не сам. Пошлёшь людей, как это и положено в таких случаях. Там, где договориться удастся, можешь заплатить вперёд. Часть. Небольшую. Деньги на такие расходы я дам, этим ты докажешь серьёзность своих намерений. Если же они будут готовы поставлять тебе сведения о настроениях в городе, числе солдат и прочих полезных вещах, можешь обещать помесячную оплату. Но тут обещаниями не сори, денег давать надо в меру. Иначе… я буду разочарован. Ты ведь понимаешь, что это значит?

Понимает, вон как затрясся и головой кивает часто-часто. Зато раз есть страх, значит будет из кожи вон лезть, лишь бы не вызвать неудовольствие одного из семьи Борджиа. Так что… Отпустив его трясущийся организм, я вновь посмотрел на «ринг». Там «гладиатор» как раз урабатывал «куклу», да так, что сомнений в исходе боя маловато было. Ага! Укол в бедро, затем ложный замах мечом и, как только уже страдающий от раны противник пробует поставить блок — удар кинжалом. Для него кожаная броня вообще не особая проблема. Была «кукла», а вот и нету её.

— А тебя узнают, даже с этой маской, — немного грустно поведала Бьянка то, что я и без того знал. — Если твой отец и не знает, то ему очень скоро скажут.

— И что с того? Он тоже Борджиа. К тому же он хоть и не все воплощаемые мной в жизнь идеи понимает, но уже дошёл до того, что готов сначала их разрешать, а потом уже, через некоторое время, оценивать результат. А здесь он более чем пристойный обещается.

Ещё бы! Вечное проклятье всех войск — новички с их страхом крови, смерти и неготовностью убивать — вполне может остаться в прошлом для нашей армии, идущей в бой под знаменем Борджиа. А уж средства, которыми это достигнуто… Игра однозначно стоила свеч. Утилизация тех, кто один бес по всем здешним законам заслужил петлю на шею, перед смертью приносят определенную пользу. Более того, имеют шанс не просто выжить, но и получить свободу. Нет, совесть меня точно не гложет.

— Тогда может отправимся обратно, домой?

— А вот тут ты права, — охотно согласился я с подругой. — Завтра важный день, а значит надо отдохнуть как следует. Нужное я узнал, приказы этому отребью переданы. Собираемся, тут и без нас справятся. Впрочем, как и всегда.

Что да, то да. Бои давно были поставлены на поток, проводились исключительно в тёмное время суток и за пределами городских стен. «Инициируемые» солдаты, «куклы» под надёжной охраной и связанные, освобождаемые лишь перед боем. Сам «ринг» — утоптанная площадка, вокруг которой горели освещающие площадь боя факелы для удобства участников. Ах да, ещё дозоры вокруг, которые в случае чего отгоняли случайных прохожих. Хотя случалось такое очень, чрезвычайно редко — окрестности Рима в ночное время и так не были богаты на путников, а уж чтобы они приближались с освещённому факелами месту, где явно находится немалое число людей… это из разряда совсем уж маловероятного.

Собраться в обратный путь не заняло много времени. Вообще не заняло, ведь никаких вещей у нас с собой не было. Только и нужно, что дождаться, пока подведут лошадей, сесть на них, да и отправиться в сторону ведущих в пределы Рима ворот. Я, Мигель с Бьянкой, да пяток человек охраны, без которой действительно никуда. И маски теперь можно — более того, нужно — снять.

Хорошо на душе. Дело в том, что, во-первых, завтра состоится та самая коронация герцога Пьеро I Флорентийского. Долгожданное событие, которое уже стало знаковым для всех итальянских земель, а заодно неслабо так обеспокоило все имеющиеся поблизости республики: Венецию, Геную, Сиену, Лукку. Оно понятно, что если одна республика вдруг стала монархией, к тому же при поддержке Рима, то и другим следовало как следует задуматься. И разные люди задумались о разном. Тот же Пандольфо Петруччи из Сиены явно был не прочь повторить путь Медичи, хотя ещё не обладал достаточным уровнем силы.

Агостино Барбариго, дож Венеции… с ним было сложнее. Дело в том, что он был братом предыдущего дожа, да к тому же старался расставить своих родственников на ключевые посты, постепенно отстраняя от власти представителей семей-конкурентов. Сложно сказать, как лично он воспринял эту новость, но вот представители властей Венецианской республики, все эти советы десяти, сорока, сенат, большой и малый советы — они были серьёзно обеспокоены.

Генуя… та сейчас находилась под властью миланских Сфорца, но власть эта была не шибко устойчивой. Только дело в том, что последний законно избранный дож, пусть и был изгнан генуэзцами за пределы страны, но находился тут, в Риме. Более того, был вынужденным союзником Александра VI, и звали его… кардинал Паоло ди Фрегозо. Интересный такой расклад по республикам, учитывая то, что мнение такой мелочи, как республика Лукка, вообще никого не интересовало.

Было ещё и «во-вторых». Этим вечером таки да помер Джованни делла Ровере, оставив пост римского префекта вакантным. И на него уже облизывались как делла Ровере, благо и предшественник Джованни был из того же семейства, так и Колонна с Орсини. Ожидалась большая такая, роскошная грызня. Вот только Борджиа в целом и мне в частности нафиг не сдался кто-то неподконтрольный на этом весьма значимом посту. Следовательно…

— Как думаешь, Мигель, сколько времени можно поддерживать грызню за пост префекта Рима?

— Месяц. Может чуть больше, — тот сразу понял суть вопроса. — Колонна и Орсини сцепятся друг с другом и будут перетягивать на свою сторону делла Ровере и других, которые менее значимы. А сами делла Ровере… они побоятся. Понимают, что очень уж к месту умер Джованни.

— Только доказать ничего не смогут, — ухмыльнулась Бяьнка, заставившая свою лошадь приблизиться чуть ли не вплотную к моей животине. — Но они всё равно договорятся, если только…

— Продолжай.

— Их можно напугать. Например, если Папа Александр VI установит свою настоящую власть над Остией. Теми «морскими воротами Рима», важными и нужными, но чьи власти укрывали изменника, бежавшего во Францию кардинала делла Ровере. А обвинить его в связях с ересиархом Савонаролой уже можно. Они успели не раз встретиться, тебе об этом говорили.

— Попробовать в деле обучаемое войско, взять действительно важную крепость под свой контроль. А ещё пугнуть Орсини с Колонна… Мне нравится ход твоих мыслей, Бьянка.

Ночь, а в свете факелов много видно не так хорошо, как хотелось бы. Поэтому о выражении лица девушки можно было лишь догадываться. Только вот я успел её очень хорошо узнать, поэтому не сомневаюсь, что лёгкого покраснения ей опять избежать не удалось. Забавная она.

— И тогда Орсини с Колонна окончательно станут нашими врагами. Нужно ли?

— Как будто сейчас они наши друзья, Мигель. Да, отец купил голоса кардиналов из их семей, но они с таким же успехом и с куда большей охотой продадутся другим. Тому же Карлу VIII. Тем более сейчас, когда поняли, что мы, Борджиа, становимся всё сильнее и уже получили настоящую армию. А кто у нас Гонфалоньер Церкви?

— Орсини, — процедил Корелья. — И он точно понял, что эти тысячи солдат ему под команду не отдадут. Колонна, они хоть и рады унижению семьи-соперника, но не глупцы, предадут сразу, как только представится случай.

А вот и ворота. Стража, всё как и полагается. Только физиономия Чезаре Борджиа тут всем известна, значит и задержки ожидать не стоит. Ну да, так и есть. Стоило стражникам опознать кардинала Борджиа, пусть и без сутаны, как они готовы были пропустить и меня, и сопровождающих… да хоть самого Люцифера в обнимку с архангелом Гавриилом.

Репутация. Она не то чтобы сложилась, но начинала складываться. И особо забавным было то, что уважение причудливо переплеталось со страхом. Причина? Штурм монастыря Сан-Марко во Флоренции, манеры и образ жизни, куда более подходящий военачальнику, но уж точно не кардиналу. Понимание того, откуда взялись войска семейства Борджиа, да и ситуация с оспой… Слухи о связи кардинала Чезаре Борджиа с алхимией давно уже разлетелись по Риму и дальше. Всё это вместе и заложило основу, которую, признаться, стоило и дальше развивать. Оно того стоило.

Копыта лошадок застучали по камню городских улиц, напоминая о том, что мы почти дома. Бьянка же продолжала делиться своими предложениями.

— Пока морские ворота Рима остаются местом, в которое не всегда могут попасть верные люди самого Папы Римского, о каком Крестовом походе можно говорить. То есть только говорить и можно, получая в ответ улыбки от понимающих людей. И Мигель правильно признал, что Орсини, Колонна и другие всё равно не станут друзьями. Так пусть боятся по настоящему, страх способен туманить разум.

— И когда, по твоему мнению, нужно будет захватывать Остию?

— Через несколько дней после коронации Пьеро I, — мигом ответила подруга. — Нам поможет то, что идти меньше дня. И до этого пусть, как ты и задумал, часть солдат проникнет внутрь крепости.

— Это если получится. Крепость то невелика размером, хотя и хорошо укреплена.

— Пусть этот… Альберто ещё раз напомнит тамошним разбойникам, что они могут получить и золото и верёвку.

— Посмотрим, может и получится, — вновь призадумался я. — Если правильно выбрать время, скрыть от дозорных ости наше приближение… Может и получиться. Но сейчас не стоит об этом слишком сильно задумываться. Завтра коронация, а это очень значимое событие для всех нас.

Этими словами я намекал обоим своим друзьям, что надо как следует отдохнуть. Сама же коронация и особенно то, что начнётся после, возможностей расслабиться точно не предоставят. Что будет после? Приём в Ватикане всей элиты итальянских земель, как официально независимой, так и независимой по факту. Те же Орсини с Колонна мало чем уступали по военной мощи и богатству герцогам Мантуйи и Феррары, а разных там правителей Салуццо и иных Асти даже упоминать не стоило.

Так что спать, спать и ещё раз спать. Даже без общества прекрасной половины человечества, это ни от кого не убежит. Специально про сей нюанс Мигелю напомнил, зная его особенную тягу к подобным радостям бытия. А Бьянка… ей просто не страдать нервами и понять, что с официальным появлением в женском обличье жизнь не то что не заканчивается, но и никаких пакостей с собой не несёт. То есть могла бы нести, но не в данной ситуации, при полной поддержке семейства Борджиа. Да и есть у меня ещё одна козырная карта, которую аккурат завтра надо использовать.

Коронация. Всего лишь одно слово, а сколько оно таит в себе. Сложнейший и красочный ритуал, если конечно проводить его как подобает, а не в «полевых условиях». Но сейчас нам, то есть Борджиа и Медичи, требовался именно красочный праздник, показатель силы и могущества победителей, показывающий государствам Италии и даже тем, которые были вне её, серьёзность намерений и нерушимость произошедшего. Пятое мая одна тысяча четыреста девяносто третьего года — вот этот навсегда врезавшийся в историю день.

Римская коронация — явление особое, подчёркивающее власть понтифика, его превосходство над тем, на кого он возлагает корону своей рукой и своей волей. И это видят все, кто присутствует при этой самой коронации. Более того, сей факт очевиден и тем, кто находится мне места, где происходит обряд. Чего стоит хотя бы тот факт, что во время церемонии монарх аж два раза целовал папскую туфлю, тем самым ритуально признавая его власть над собой. Более того, после окончания торжественной литургии ещё и выполнить «службу конюшего» — держать стремя коня, на которого садится Папа Римский для торжественного проезда по улицам Вечного Города. И последнее, как бы ‘это сказать, уже на глазах куда большего числа зрителей.

В общем, разработчики церемониала «знали толк в извращениях», умело возвышая возлагающего корону и принижая получающего её. Только вот здесь и сейчас это воспринималось как нечто нормальное, привычное и потому естественное. Да и Пьеро I отлично понимал, благодаря кому корона вообще оказалась на его голове, и всеми способами готов был доказывать свою верность Борджиа. До тех пор, конечно, пока это будет иметь смысл. Медичи, что тут ещё сказать!

И присутствие италийской знати во всей красе. Правители независимые де-факто и де-юре. Независимые де-юре, но де-факто вынужденные извиваться как уж на сковородке, стремясь угодить всем действительно сильным мира сего, чтобы сохранить имеющуюся сейчас власть и относительную независимость. Официально являющиеся вассалами, но на деле поплёвывающие на сюзерена сквозь зубы… Этих как раз больше всего было на территории Папской области, к огромному моему сожалению. До поры, конечно, но о том знать им не рекомендуется.

И все они смотрели, оценивали, делали выводы сами или готовились их передать тем, от кого зависели. Плюс послы иных европейских государей, понимающих, что списывать со счетов Святой Престол и особенно того кто сейчас на нём сидит — редкостная глупость.

Меня всё происходящее откровенно бесило. Однако приходилось ждать окончания официальной части и начала более важного и интересного события — собственно приёма в стенах Ватикана, куда были приглашены… по сути все бывшие на самой коронации. Именно там состоится главное для меня — разговоры с главными фигурами в разыгрывающейся партии. Ладно, за небольшими исключениями, ведь сложно считать французского посла достойной заменой самому Карлу VIII, да и посланник Кастилии и Арагона также не в состоянии заменить королевскую чету и особенно Изабеллу Кастильскую.

Полное кардинальское облачение добавляло «радости». Пусть под ним была кольчуга, а также пара пистолетов и длинный кинжал — а значит чувствовать себя «голым и босым» не грозило — сам факт чужеродного облачения никогда не добавлял мне хорошего настроения. Мигель довольно улыбался, а Бьянка… Ей было хоть немного, но легче от того факта, что не она одна страдает от статусного, но очень уж неприятного облачения.

Бьянка — это отдельный разговор. Девушка произвела настоящий фурор своим появлением и представлением. Завидовали… многому. Очень дорогому и изысканному платью, явно пошитому лучшими портными Рима. Драгоценности в ту же степь, такие и за большие деньги не всегда можно купить, ведь далеко не каждому продадут. Тому факту, что «выводил синьорину в свет» ни кто иной как Мигель Корелья, правая рука Чезаре Борджиа и де-факто первый кандидат на реальное командование уже сформированной по сути армии под знаменем дома Борджиа.

Красоте… особо не завидовали. При всём моём душевном отношении к Бьянке. Назвать её красоткой язык не поворачивался. Да, она была вполне себе миловидной по моим понятиям родом из XXI века, но по здешним реалиям складывалась иная картина. Жилистая, с сильными руками, «украшенная» несколькими шрамами и с давних пор не заморачивающаяся какой-либо причёской. Хотя волосы за последние пару месяцев мало-мало отросли, что позволило создать нечто пригодное для выхода в свет, не прибегая к ухищрениям типа «парик обыкновенный».

Зато глубочайшая убеждённость окружающих в том, что Бьянка де Медельяччи является для некоего Чезаре Борджиа примерно тем же, чем Ваноцца ди Катанеи для его отца Родриго… Этого уже не изменить и не исправить. Да и тот факт, что юная Лукреция то и дело вертелась вблизи Бьянки и всячески, несмотря на свой юный возраст, подчёркивала своё расположение, тоже многое значил.

Без вины виноватая! Именно эти слова приходили на ум, как только мой взгляд падал на подругу, которая и впрямь была только подругой. С другой стороны, пусть лучше так, чем к ней пытаются клеиться всякие разные из неразборчивых в средствах. Ведь одно дело юная синьорита сама по себе и совсем другое — та, на которую давно наложил лапы кардинал Борджиа, которому убить столь же легко, как единожды прочитать «Pater». Хотя нет, на порядок легче, ибо даже в минимальном благочестии и склонности к молитвам я замечен не был.

Зато гости… Каждый из них был по уши занят: кто-то делом, кто-то отдыхом, ну а особо продуманные умело совмещали эти две составляющих, ухитряясь не потерять и малой толики обеих частей. Мда, мне до подобного ещё расти и расти, равно как и Мигелю с Бьянкой. Хотя нет, Корелья тут гораздо лучше освоился, сказывается происхождение. Я то пусть и имею память «донора», но это именно что память, а не суть. Бьянка же и вовсе только начала входить в мир аристократии, до этого будучи всего лишь наёмным солдатом одной из кондотт, «псом войны».

Интересны из гостей были лишь некоторые. В данный момент, само собой разумеется. Может несколько позже и другие — тот же д’Эсте, герцог Феррары или правитель Сиенской республики Пандольфо Петруччи — станут фигурами первостепенной важности, но сейчас важны не они. Кто же тогда? Про Пьеро I Флорентийского я и не говорю, тут вообще отдельный случай. Мы с ним уже самую малость поговорили, причём на темы, далёкие от празднования его коронации. В очередной раз пришлось напомнить недавнему герцогу новосозданного герцогства, что власть нужно не только взять, но и быть готовым отстаивать. И делать это легче, когда есть люди, умеющие обращаться с оружием, равно как и само оружие. Хорошее, современное, в число которого входит огнестрельное просто — иными словами аркебузы — и стационарное, то бишь артиллерия. Старые бомбарды к последней пусть и относятся, но слабовато, особенно в сравнении с французскими и английскими орудиями. Французскими особенно по причине возможности излишне близкого с ними знакомства.

Слова были услышаны и даже восприняты. Более того, Медичи порадовал тем, что флорентийские мастера озадачены отливкой пушек нового образца, хотя дело это… не такое быстрое. Иными словами, работа идёт и настроен он серьёзно, но такого уж «ударного труда» ожидать не стоит. Предсказуемо, хотя и печально. Тут вся проблема в том, что Медичи не считал войну уже стоящей на пороге, будучи уверенным, что годик-другой на подготовку точно найдётся. И не он один, слишком многие так думали.

Сейчас он о чём-то беседовал с Мигелем, будучи действительно этим увлечён. Мешать их разговору не стоило — смысла ноль, а у меня другие дела имеются.

Неаполитанцы во главе с Альфонсо, сыном и наследником Ферранте. Этот вёл себя в полном соответствии с заветом одного пингвина. Того самого, которыйпорой исповедовал принцип: «Улыбаемся и машем… Машем, я сказал!» Сейчас он «махал и улыбался» в сторону Борджиа, от всей души показывая намерение дружить. Обольщаться этим не стоило — пусть Альфонсо и был лишён ума и таланта отца, но вот прислушиваться к советам старика Ферранте он не переставал, о чём ни разу не пожалел. И в нынешней обстановке явно получил даже не совет, а приказ во что бы то ни стало заключить с нами союз. Пусть временный, пусть на тяжёлых условиях, но союз. Хотя бы по той причине, что мы были последней возможностью для Неаполя не остаться один на один против ВСЕХ сил в пределах Италии и вне их. Ведь даже Трастамара, родственники по крови, предпочли отойти в сторону, отказавшись — не совсем, а на время — от чересчур проблемных родственников. На то были свои причины, которые Ферранте Неаполитанский понимал, но легче от этого старику не становилось. Вот и ходил кругами его сын и наследник Альфонсо вокруг Родриго Борджиа, чуть ли не облизываясь. Не просто ходил, а пытался по поводу и без оказаться рядом, переброситься парой слов либо с ним, либо со мной… А свою незаконнорожденную дочурку, Санчу, отправил мило улыбаться Лукреции. Пока просто улыбаться и беседовать о погоде и римских красотах.

Это пока терпело. Зато тут были те, чьего прибытия я изначально даже не ожидал. Ага, это про Джан Галеаццо Сфорца и его жену Изабеллу Арагонскую — герцога и герцогиню Миланских. На самого Джан Галеаццо плевать — безвольное ничтожество, если чем и интересующееся, так исключительно вином, псовой и соколиной охотой, а ещё… страстью к молоденьким девушкам и юношам. В общем, лично у меня это существо вызывало одно омерзение и желание сбросить с ближайшей скалы.

Однако в политике даже таких типусов можно и нужно использовать. Не в числе своих людей, а как агентов влияния или же, как в данном случае, объект влияния. А влияли на него все подряд. Дядя, то есть Лодовико Моро. Жена, являющаяся дочкой Альфонсо и внучкой Ферранте Неаполитанского. Хотели и другие, но Лодовико Сфорца быстро, резко и с печальным для многих исходом пресекал попытки влияния со стороны, и вот нате… отпустил племянничка без контроля, да ещё с женой, да не абы куда, а в Рим, на коронацию, где собрались почти все значимые персоны Италии. Загадка!

— Червяк, — меланхолично обронила подошедшая ко мне Бьянка, к виду которой в шикарном платье и при полном наборе украшений я так пока и не привык. Хотя что-то в этом было, вне всяких сомнений. — Его скоро убьют. Хоть Лодовико, хоть родственники жены. Кукла на троне иногда нужна, но скоро нормальные люди захотят править сами, а не дёргать за нити.

— Сам об этом думаю. А ещё удивительно, что у столь ничтожного брата есть столь примечательная сестра.

— Какая из? Их много.

— Катарина Сфорца, графиня Форли и Имолы, известная как Львица Романии. Действительно необычная личность и заслуживающая не только моего, но и твоего пристального внимания. И именно сегодня ты с ней познакомишься.

— Я? — опешила Бьянка. — Зачем? Почему тебе сейчас это в голову пришло, Чезаре?

— Не сейчас, а с того самого момента, как мой никчёмный братец по дурости своей сделал так, что тайна, которую ты хранила, окончательно развеялась. Тогда, видя твои терзания по сему поводу, я и подумал, что моей подруге стоит познакомиться с той женщиной, которая умеет сочетать как женскую суть, так и путь воина. Тогда это было… затруднительно. Зато сейчас есть как возможность, так и относительное соответствие положению.

— Я не графиня.

— Зато признанная девица благородного происхождения, что подтверждено самим Папой Римским. И твоё положение при Святом Престоле вызывает зависть у множества тут присутствующих, синьорита де Медельяччи. Ты умная девушка, Бьянка, сама всё понимаешь. Поэтому сейчас чинно и величаво следуешь рядом со мной, а двинемся мы по направлению, где последний раз я приметил графиню Сфорца. Или ты её побаиваешься?

Ага, прямо щ-щаз! Возьмёт да и признается Бьянка в том, что чего-то опасается тут, не на поле боя и не в процессе обсуждения вопросов политики. Именно этим я коварно и воспользовался, на незримом канате потащив подругу к той персоне, что реально могла помочь хотя бы частично победить её давний, застарелый комплекс. Ну, с богами и демонами! И плевать, кто именно откликнется на моё пожелание ниспослать удачу.

Рим, май 1493 года

Найти Катарину Сфорца было несложно даже здесь, среди всего здешнего многолюдства. Подобные люди обладают особой… аурой что ли, которая никогда не даст им остаться незаметными, даже в тех случаях, когда они сами этого хотят. Графиня Форли этого не желала, предпочитая всегда быть в центре внимания. К ней вполне можно было применить пословицу: «Или Цезарь, или никто». Сложно представить себе, чего бы добилась эта женщина в том случае, если бы ей не мешало… отсутствие кое чего между ног.

Раньше я не имел чести быть с ней знакомым, хотя мне её и описывали в словах, да и портрет довелось увидеть. Вот не сложилось и всё тут. Зато теперь…

— Чрезвычайно рад видеть Тигрицу из Форли тут, в Ватикане, — произнёс я, подойдя к Катарине, которая развлекала себя тем, что рассказывала что-то Альфонсо д’Эсте, сыну и наследнику герцога Феррары и Модены. — И мне приятно видеть, что одна из почётных гостий не скучает здесь, найдя развлечение по душе. Однако… — теперь я обращался к д’Эсте. — Вы не будете возражать, если я ненадолго похищу прекрасную и воинственную графиню. Обещаю возвратить собеседницу не просто в целости и сохранности, но и в хорошем настроении.

— Разве можно вам отказать, Ваше Преосвященство.

Д’Эсте вежлив, оно понятно. И не только по причине дипломатичности, сколько из-за категорического нежелания ссориться с нами, Борджиа, сейчас, когда вот-вот одному из их рода светит шапка кардинала. Только он тут вторичен. Главное желание самой Катарины, а она дама с характером, вся её жизнь — сплошная череда испытаний за право жить по своим собственным законам, не склоняясь ни перед кем.

— Кардиналу Борджиа есть чем меня удивить?

И пристальный взгляд на меня. Но не сразу, лишь после того, как обожгла им спину удаляющегося Альфонсо д’Эсте. Мда, пару баллов он в её глазах потерял. Наверное, как мне показалось. Тут ведь дело не в том, что он сделал, а КАК он это обставил. Женщины, подобные Львице Романии, подмечают любую мелочь.

— Иначе я бы не стал отвлекать вас, Катарина. Хотя может и стал бы, потому как познакомиться со столь необычной синьорой, которая из всех женщин близких к нам по времени бытия, ближе всего к Орлеанской Деве, Жанне д’Арк.

— Двусмысленный комплимент… от кардинала.

— Но не от Борджиа, — парирую я. — Как-никак именно один из нашего рода, бывший тогда Папой Каликстом III, восстановил её доброе имя. И уж точно при Борджиа на Святом Престоле не будут твориться подобные мерзости, как сжигание на кострах женщин, чья вина по сути лишь в том, что они оказываются более мужчинами, нежели те, кто их судит.

А вот эти слова Катарине явно понравились. Слегка улыбнулась, и лицо её в этот момент стало не просто красивым, а ещё и одухотворённым. Молодая по сути женщина по моим меркам, всего то тридцать лет. Печать же на её облике поставил не возраст, а жизнь. Не то что она её старит, просто делает более… отпугивающей для многих и многих. Страх! От неё он тоже исходит. Львицу Романии реально боялись из-за того, что она уже сделала и готова была повторить в любой момент. Я её прекрасно понимал, а она… чуяла это. Чутьё, оно есть у всех нам подобных. Словами объяснить это чрезвычайно сложно, да и хватит ли их, простых слов? А вот Бьянка пока лишь на пути к обретению чего-то подобного, её «аура хищника» только формируется. Тут ведь дело не столько и не только в количестве трупов на жизненном пути, но и в отношении к прокладываемой дороге, в готовности идти до конца и плевать на все преграды, переступая через препятствия живые, неживые и вообще любые.

— Чем будете удивлять, кардинал?

— Можно просто Чезаре. Если до вас, Катарина, дошла хоть часть слухов о моей персоне, но вы понимаете, какую долю сути Чезаре Борджиа составляет эта сутана.

Понимающая улыбка, взмах небольшим, но богато украшенным веером и ответные слова.

— Небольшую… Чезаре.

— Вот и хорошо, что мы оба не питаем особых иллюзий относительно реального мира. А удивление… Мне хотелось бы представить вам мою спутницу, Бьянку де Медельяччи, после чего попросить о небольшой услуге, которая, впрочем, вам несомненно доставит удовольствие.

— Вот даже как, — теперь изучающий взгляд был направлен на мою подругу, которая, к слову сказать, тут даже и не думала смущаться. Видимо, почуяла в Катарине схожую, но более развитую и сформировавшуюся личность. — Эти шрамы я сразу узнаю. И руки… они привычны к мечу или иному оружию. Значит и тут слухи не лгали. У вас необычная подруга, Чезаре.

Не «любовница», а именно «подруга». Слово было выделено соответствующей интонацией, тем самым доказывая проницательность Львицы Романии. Опознала истинные отношения между нами, причём с ходу, особенно себя не утруждая.

— Есть такое. Ну а просьба… Проведя несколько лет как один из солдат кондотты, успешно притворяясь мужчиной, моя подруга теперь испытывает некоторые сложности.

— Сочетать женскую суть и необходимость оставаться воином, — улыбнулась Катарина. — Вы действительно и удивили, и порадовали меня, Чезаре Борджиа. Не думала, что здесь и сейчас это будет возможным. Поверьте, я с удовольствием дам этой синьорите несколько полезных советов. Только…

— Они должны быть даны без присутствия рядом мужчины. Понимаю, а потому временно удаляюсь. Бьянка. Катарина…

Ну вот и заинтересовал, причём сразу обеих. Пусть побеседуют друг с другом, Бьянке подобное однозначно пойдёт на пользу. Что же касается Катарины Сфорца… тут сложно сказать. Она может быть весьма опасным врагом, но вместе с тем и союзником, если суметь её переманить. А это будет не самой простой задачей уже потому, что она сильно обязана своему дядюшке, Лодовико Моро. Не находится под влиянием, как её ничтожный сводный братец, лишь по недоразумению ещё носящий герцогскую корону, а именно обязана.

Когда её первого мужа, Джироламо Риарио, бунтовщики прикончили прямо у неё на глазах, она поклялась отомстить. И отомстила, уничтожив всех причастных к заговору, причём жестоко, показательно, наплевав на любые обвинения в «нехристианском поведении». А помощь ей оказал тот самый Лодовико Моро, фактический правитель Милана.

Непреклонная личность, которую нельзя ни подкупить, ни запугать. Вообще нельзя, это уже пытались сделать. После того, как был убит её первый муж, она скрылась в ближайшей крепости с малым числом сторонников, сумевших выбраться из охваченного бунтом города. Разумеется, сразу же были посланы гонцы в Милан, с просьбами о помощи, но… Вскоре же под стены крепости припёрлись и осаждающие из числа тех самых бунтовщиков, которые потребовали от тогда ещё не Львицы Романии, а всего лишь графини Форли открыть крепостные ворота и сдаться со всеми своими сторонниками. Наглость? Да. Тупая? Вовсе нет, ибо у бунтовщиков имелся козырь, который, как они считали, ничем не бьётся — дети Катарины. Все дети. Подлый, гнусный, но почти не дающий сбоев расчёт, что материнский инстинкт возобладает над всем, в том числе и рассудком.

Уроды просчитались. А слова графини Форли, будущей Львицы Романии, навсегда вошли в историю как памятник гордости и непреклонности. «Ho con me lo stampo per farne degli altri!» — именно это осаждающие крепость запомнили на всю оставшуюся жизнь… которая оказалась весьма короткой. Катарина сообщила вышедшим за все возможные пределы уродам, что у неё осталась «формочка» для того, чтобы родить и других детей… которые помогут отомстить за тех, кого бунтовщики готовы убить.

Не потребовалось. Львица Романии справилась сама. Хорошо справилась, показательно, кровь тогда текла ручьями, сливающимися в реку.

Вот потому её и боялись до сих пор. Но и врагов хватало… Какой там «хватало», их было куда больше того количества, что могла себе позволить графиня Форли и Имолы — двух не самых мощных крепостей и не чрезмерно богатых графств. Более того, тучи сгущались над её головой в очередной раз. Хотя и сама она, скажем так, дала определённый повод, выйдя замуж за некоего Джакомо Фео, итальянца из малознатного и совсем не богатого рода. Даже венчаться ей пришлось тайно, скрывподготовку к обряду и его место-время даже от большинства своих сторонников. Чтобы не помешали, пусть и из лучших намерений.

Не помешали. Джакомо Фео стал её мужем, но этот брак заставил ещё сильнее активизироваться врагов Тигрицы из Форли. Я помнил, что в знакомой мне ветви истории нынешний супруг Катарины будет убит не то через год, не то через два. И снова Тигрица будет мстить, причём всё столь же успешно. Однако… история уже изменилась, так что определённо что-либо утверждать уже невозможно. Зато можно рассматривать разные варианты с учётом известных мне основных исторических тенденций и неизменности характеров основных действующих лиц. Именно неизменности, поскольку люди очень редко меняются в основе своей, ограничиваясь лишь сменой масок, которые есть всего лишь ложь на потребу порой окружающим, а иногда и самим себе.

Ну а что делать здесь и сейчас именно мне? Может попробовать прозондировать замыслы Альфонсо, принца Неаполя? Да и с герцогиней Милана Изабеллой стоит поговорить. Сама она не есть нечто особенное, но вот про общую обстановку в герцогстве сказать может. А про Лодовико Сфорца ещё и захочет, потому как сильно его не любит, скорее даже ненавидит.

Пока я думал, всё решилось само собой. Фернандо, один из каталонских наёмников «отца», входящий в число его личной охраны и частенько использовавшийся в качестве посыльного — слава богам, Родриго Борджиа наконец то перестал использовать для этой цели ватиканских холуев в рясах — почти бесшумно возник рядом и тихо произнёс:

— Ваш отец хочет видеть вас, синьор Чезаре. Позвольте, я сопровожу вас к нему.

— Позволяю.

И поневоле возникшая на лице улыбка. Если Александру VI что-то от меня нужно, да ещё в таком месте и в такое время, то это явно неспроста.

Чем хорош Ватикан, так это тем, что тут везде есть скрытые комнаты, ниши в стенах, причём довольно просторные, и всё в этом роде. Ну а обеспечить недопуск в комнату или закрытую занавесью нишу посторонних поможет выставленная охрана. Для тех, кто в Ватикане хозяева, само собой разумеется.

Сопроводив меня к одной из таких ниш, выйдя из которой, можно было наблюдать за большей частью гостей, но вместе с тем не находиться к ним слишком уж близко, Фернандо остановился и вымолвил:

— Отец ждёт вас.

Уж понимаю, что именно он, а не некто затаившийся. Доверенная охрана на то и доверенная, чтобы почти полностью исключить вероятность предательства. Отодвинув ткань, я сделал шаг и увидел Родриго Борджиа, восседающего на небольшом диванчике. Вид у него был несколько утомлённый, но в то же время довольный и… воодушевлённый. Причина? Не знаю, но узнать хочется и сильно.

— Отдыхаешь от многолюдства, отец? — для затравки разговора поинтересовался я, присаживаясь в свободное кресло. — О, вода… холодная. Как раз для моего нынешнего состояния, а то после многочисленных разговоров в горе пересохло, а слуги разносят в основном вино. Ловить же кого-то и приказать принести то, что хочу лично я… Можно, но долго и утомляет.

— Не выглядишь ты утомлённым, Чезаре.

— Это хорошо. Потому как один разговор с Тигрицей из Форли дорого стоит, если это не простая болтовня о погоде и нарядах.

— О Сфорца позже, — небрежно отмахнулся понтифик. — Сегодня удачный момент для того, чтобы объявить собравшимся здесь о том, что Борджиа на Святом Престоле могут не только даровать короны союзникам и находить избавления от оспы, этого бича народов, но и поднимать меч против врагов всего христианского мира.

— Рановато…

— В самый раз, — не согласился со мной Родриго Борджиа. — Собрались все государи Италии, их наследники либо иные близкие родственники. Присутствуют представители либо даже правители республик. И посланники стран, которые важны. Все впечатлены коронацией, которая показывает не столько силу Медичи, сколько могущество Борджиа. Многие ждут результатов консистории, на которой будут назначены новые кардиналы. Самое время, лучшего нам не найти!

А ведь так оно и есть. Я со своей осторожностью и излишней подозрительностью не обратил внимание на столь удачно сложившийся расклад. Другого такого и не дождаться в ближайшее время. Потом ещё неотвратимо надвигающаяся война…

— Действительно, ты прав. Пусть прозвучавшее известие заставит шевелиться всех: союзников, врагов, да и нейтралов заодно. Безучастным остаться не получится. Однако… Орден Христа, что с ним? Если объявлять о подготовке Крестового похода, то самое время послать доверенных людей в Португалию.

— Люди уже посланы, — ла-асково так вымолвил Александр VI, аж зажмурившись от удовольствия. — И Ависский дом, восседающий на троне королевства, благосклонно относится к тому, чтобы Орден Христа, сохранив свои возможности, не препятствовал возрождению Ордена тамплиеров и не претендовал на то имущество, которым тот обладал вне Португалии и Кастилии с Арагоном. Несколько услуг со стороны Святого Престола этому особенно поспособствуют.

— Каких именно услуг?

— Нам ничего не стоящих. А одна из них тебе очень понравится. Возрождённые тамплиеры не будут первым Орденом, который будет избавлен от обетов безбрачия и бедности взамен на обеты супружеской верности и отчисление немалой части доходов в казну ордена.

Есть! Как раз то, что доктор прописал. И действительно, пусть Орден Христа, эти посттамплиеры первыми проложат дорогу от чисто религиозной структуры к чему-то совершенно иному, на порядок более жизнеспособному и эффективному. Ведь слишком многих отталкивали именно обеты безбрачия и бедности, которые нормальному, здоровому разумом человеку нафиг не упёрлись. Теперь их не будет. Прелестно, просто замечательно, с какой стороны ни взглянешь.

— Обрадовал, отец, действительно обрадовал. Оказывая услугу им, на деле мы избавляем от части проблем себя. Ну а остальное — это, как я полагаю, кардинальская шапка.

— Две, — вздохнул понтифик. — В обмен же дипломатическая, а может даже и финансовая поддержка королевством Святого Престола… в нашем лице.

— Имена кардиналов уже известны?

— Пока нет. В Лиссабоне думают, но это продлится недолго. Уже до конца года будет созвана новая консистория.

Двумя «красными шапками» больше… не велика разница, особенно учитывая планы по сокращению числа их нынешних носителей. Как ни крути, но Колонна, Орсини и особенно делла Ровере — последних стало совсем уж много — явно лишние. Главное тут не впасть в соблазн излишне простых и быстрых решений, устраняя врагов поодиночке и через приемлемые промежутки времени. Вот был кардинал Карафа и помер во время конклава. Через девять месяцев не стало Джованни делла Ровере, римского префекта — человека, который для всего клана делла Ровере был очень важен, потому как держал под наблюдением весь Вечный Город и немалую часть финансов и военной силы последнего. Пусть это и называлось стражей, но по факту… А теперь этого ключевого поста у делла Ровере нет и не предвидится. Думаю, они сами это отлично осознают.

Так что никакой спешки, только разумные паузы между «совершенно естественными смертями». Касаемо же объявления о подготовке очередного, хм, Крестового похода… Пусть будет сегодня, тем более зная красноречие «отца», впечатлит он всех присутствующих. Вот кто окажет хотя бы небольшую помощь в его далеко идущих планах? Мда, тут совсем другой и куда более сложный вопрос. Но посмотрим, благо ждать всего ничего осталось. Почему? А вон тот свиток, лежащий на столе, который явно не просто так.

— Набросок речи? — спросил я, пальцем указывая на замеченное творение.

— Он самый, я постарался учесть всё.

Кто бы сомневался, но уж точно не я. Прошедший долгое обучение интригам при Святом Престоле, умеющий вывернуть наизнанку любое событие и преподать в абсолютно ином, порой до неузнаваемости искажённом виде, Родриго Борджиа способен был на многое. В том числе и на подготовку нового Крестового похода, способного ударить… по самым разным врагам рода Борджиа. И сделать это так, что обвинить в нарушении изначального посыла будет очень и очень сложно. К тому же, как ни крути, а Османскую империю по любому требуется сначала ослаблять, а потом и рвать в клочья. Ну или сначала не её, а другие мусульманские государства. Не суть. Хм, даже интересно, что он скажет. Или почитать речь заранее?

— Лучше не надо, — поняв мои намерения, отозвался понтифик. — Я хочу, чтобы ты оценил слова не тут, а видя, как другие откликаются на неё. Не римская чернь, а те, кто правит Италией.

— Которой пока нет… Пока.

— Ты правильно подобрал слово, сын мой. Италии пока нет, но ведь мы с тобой хотим, чтобы она появилась. Не просто, а под властью Борджиа.

Приятно разговаривать с человеком, который тебя понимает, а вдобавок не враг. Так что настаивать на предварительном знакомстве с текстом речи я не стал. Хотел было обсудить ещё пару вопросов, но не срослось. Родриго Борджиа желал как можно скорее ошарашить всех присутствующих своими словами. Понимаю, где то даже разделяю, но… Два события за один день — это жёстко.

Несмотря на это, где то через полчаса состоялся очередной, второй за сегодня торжественный выход Папы Римского Александра VI. Такой, что всем присутствующим стало ясно — он не имеет ничего общего с уже свершившейся коронацией, а посвящён, скажем так, иному событию. Да и сопровождение понтифика, состоящее помимо стоящей на некотором расстоянии охраны всего из двух человек как бы намекало.

Два человека, всего два. Один в облачении кардинала, другой — при оружии и в доспехе, разве что со шлемом, оставляющим открытым лицо. Первым был я. Вторым оказался Мигель Корелья. Ещё одно зримое свидетельство того, на кого нынешний викарий Христа делает основную ставку.

Знак, и я подаю Александру VI свиток. Тот самый, мною так и не прочитанный. Ну что ж, посмотрим, чем удивит собравшихся старый, опытный пройдоха. Точнее сказать, как именно он это сделает. А вокруг тишина… полнейщая. Кажется, что ещё немного и я смогу услышать дыхание собравшихся в зале. Ну же… Всё, началось.

— Сыны и дочери италийских земель, держащие на своих плечах ношу правления землями, благословленными святостью Рима нынешнего и величием Рима прошлого, изначального. Посланники христианских государей всех земель европейских, светом истинной веры озарённых. К вам обращена речь моя и увещевания мои, несущего бремя викария Христа. Сегодня все вы собрались здесь по событию значимому и в то же время радостному, узреть глазами своими и признать истинность образования на земле италийской нового герцогства, герцогства Флорентийского, под властью принявшего из рук моих корону Пьеро I из славного рода Медичи. И тем сильнее болит сердце моё, когда я обращаю свою взор в сторону земель южных и земель восточных. Тех земель, что отделены от нас морем Средиземным. И ещё печальнее становится от того, что ранее эти земли были под мудрым и благим правлением владык христианских, светским и духовным. Сильно болит и сердце моё, и дух мой.

Были ранее и Первый крестовый поход, затем Второй, и Третий, и иные… Но с каждым разом всё менее успешными становились они, всё меньше земель оставались свободными от власти магометан. И не в последнюю очередь из-за междоусобиц Орденов и светских властителей. После же Девятого крестового похода раздоры между государями стали слишком велики, гнев и зависть друг к другу помутила их разум, а владения, ранее отвоёванные у магометан, одно за другим вновь возвращались под их нечестивую власть. Мы потеряли все прежние завоевания, помимо Крита, Кипра, Родоса и нескольких иных островов.

Тут Александр VI остановился, смахнув с глаз невидимую слезу и продолжил с тем же надрывом, столь хорошо действующим на слушателей.

— Раздоры среди христианских государей, забывших про общего своего врага, привели не только с потере земель на Святой Земле и побережье Африки, но и к тому, что усилившиеся и познавшие вкус побед магометане, жаждущие омыть свои кривые клинки в свежей христианской крови, хлынули на наши земли. Османская империя — эта страна хорошо известна всем нам. Давний враг, опасный враг, наносивший горькие, тяжелые поражения при Никополе, Варне и в иных местах. И это лишь за последний век, лишь из самых памятных и кровавых для нас проигранных битвах.

До каких пор, спрашиваю я вас? До каких пор будут продолжаться эти тяжёлые времена торжества нечестивцев, разрушающих наши святыни. Порабощающих сынов и дочерей Господа нашего? Вопрошаю я и слышу порой ответ. До тех пор, пока мы сами не будем готовы взять в руки клинки и не вернём то, что по праву принадлежит нам. И тому есть зримое свидетельство. Взгляните в сторону Кастилии и Арагона, как следует взгляните. Они нашли в себе мужество отбросить в сторону распри и споры, сумели объединить усилия и вместе опрокинуть врага в море. Того самого врага, против которого воевали отцы их, деды и боле далёкие предки не один век. Не остановились они, прельщённые обещаниями богатств и мнимой покорности со стороны мавританских эмиров. Не захотели оставить на своих землях тех, кто предал бы при первом случае, ударив в спину отравленным кинжалом. Они — верные воины Христа, то доказавшие…

Но разве вы, гордые наследники Рима или же потомки Карла Великого, Ричарда Львиное Сердце и иных великих правителей и полководцев, хуже, слабее, нерешительнее?

Задел за живое, точно задел! Особенно последними словами, обращёнными не абы к кому, а к тем, что являлся — или на крайний случай думал что является элитой всех италийских земель. Любой из собравшихся тут хотел быть, пусть и в глубине души, фигурами масштаба Ричарда Львиное Сердце, Раймонда Тулузского и им подобных. Да и лавры совсем уж близких и ныне здравствующих Изабеллы и Фердинанда, завершивших Реконкисту, они тоже недвусмысленно намекали. Зажечь собравшихся интересом и даже частично энтузиазмом Родриго Борджиа однозначно сумел. Уже хорошо. А дальше… Посмотрим, речь далека от завершения, я за время знакомства успел хорошо изучить нынешнего хозяина Святого Престола.

— Нет, ибо я вижу разгорающееся пламя в ваших сердцах, стремление свершить возмездие за утраченные святыни, за положивших жизни свои предков. Пусть благородный гнев будет вам путеводной звездой, ибо гнев гневу рознь и не всегда он есть грех. Гнев небес тому примером — гнев не быстрый, но который откладывает наказание и дает время для покаяния. Они, в безумном исступлении казнящие через лютые муки братьев наших во Христе, не покаялись, потому поставили себя вне закона божьего и человечьего. Сам Господь превознесёт вас перед иными силой тела, величием духа, умением обращаться с оружием, что станет продолжением рук тех, кто решится на повторение великих деяний предков.

Мы не повелеваем и не увещеваем, чтобы отправлялись вы в Крестовый поход незамедлительно. Лишь о подготовке его говорю я вам, но не о точном времени и не о том месте, куда нанесёт свой первый удар воинство Господа нашего. Воинство то — острое копьё, а наконечником его станет папская армия, которая уже начинает готовиться, собирая под своими знамёнами людей, вооружая их и обучая. До всех до вас доходили слухи о том, а некоторые и сами видели часть сего воинства.

Только так может поступить сейчас Святой Престол, дабы избежать глумливого шёпота за спиной. Не оказаться несправедливо обвинённым в том, что лишь деньги на собственные цели ему нужны и чужие армии хочет использовать понтифик для решение собственных проблем. Потому мы не повелеваем, мы не увещеваем… Лишь сообщаем о своих намерениях, чтобы не стали они неожиданностью для вас. И конечно же охотно дадим возможность желающим принять в том посильное участие. Золото — опасный металл, но необходимый. На него можно купить оружие и припасы, нанять учителей и наставников, построить и оснастить боевые корабли. И привлечь тех христиан, кои готовы продать услуги рук, умеющих обращаться с оружием, доказавших то во многих схватках. Вы можете в том помочь, но лишь если сами того захотите. Помочь создать наконечник копья из лучшей толедской стали, закалить его, заточить до бритвенной остроты.

И тот, кто возымеет в душе намерение внести посильный вклад в благое дело готовящегося Крестового похода, не будет забыт и в этом мире, и на небесах. Так говорю вам я, викарий Христа, Папа Александр VI. И клянусь именем Господа нашего, всем дорогим для меня лично, что поход сей состоится, вложены в него будут возможные силы и произойдёт это не когда-нибудь, а при жизни моей. Да пребудет с нами бог и великая сила его.

Твою же мать! И это выражение отнюдь не в плохом для Родриго Борджиа аспекте. Он сумел и с пафосом не перебрать — для этого времени, конечно — и показать серьёзность намерений, и верно донести до собравшихся мысли. Какие? Что Крестовый поход будет, но не прямо сейчас. Что первый удар непременно нанесут его личные войска. Что от помощи он и на первом этапе не откажется — более того, примет с большой благодарностью — но помощи деньгами и отдельными отрядами наёмников и может даже добровольцев. Зато крупные отряды, приближающиеся по численности пусть к небольшому, но войску, да ещё под командованием видных персон вне Папской области… этого пока не требуется. Ах да, весомая оплеуха знати Папской области была отвешена пусть и не явно, но от того не менее болезненно. Всем стало ясно, что нынешний Гонфалоньер Церкви, Никколо Орсини ди Питильяно, не получит эту армию под своё командование. Ни при каком условии, даже номинально. И вообще, его дни на этом посту подходят к концу. С учётом же того, что и пост римского префекта, кхм, освободился, лорды Романии и иных земель, подвластных в теории Александру VI, должны были неслабо так задёргаться.

Игра на обострение началась и это есть хорошо. Нужно лишь правильно разыграть имеющиеся на руках карты, не забывая и про те, которые до поры припрятаны в рукавах.

— Посмотри и послушай. И ты, и Мигель. Обрати внимание на Альфонсо, сына короля Ферранте. Он уже говорил со своей дочерью, герцогиней Миланской, — обронил напоследок Родриго Борджиа, покидая зал под предлогом «необходимости пообщаться с Господом», а на деле просто отдохнуть… и наверняка в компании кувшина вина и Джулии Фарнезе. — Свою подружку… не отвлекай. Пусть блистает платьем и драгоценностями, ей надо к этому привыкать.

Надо, кто же спорит! Сегодняшний приём лишь первый из множества значимых, на которых ей придётся присутствовать. Махать клинком — штука полезная и забывать об этих умениях не следует. Только не ими едиными. Ещё есть разум, который следует использовать не только в тиши рабочего кабинета и в тесном кругу доверенных лиц, но и вот в таком многолюдстве. Где высокая политика с интригами, там и необходимость «вращаться в обществе». Это я понял давно, в далёком будущем, которое наверняка уже не наступит… в этой ветке мироздания.

Мда. Вот не получится не отвлекать Бьянку, хоть ты тресни! Дело в том, что она что-то выпытывала у Катарины Сфорца, а та, хоть и не высказывала ни малейшего неудовольствия, но уже оказалась рядом с четой Джан Галеаццо и Изабеллы, номинальных властителей Милана. Это было любопытно, поэтому я и решил добавить в эту группу и присутствие себя любимого. Как ни крути, а права хозяина приёма — одного из, но это уже вторично — многое дают понимающему человеку. Например, можно спокойно подойти к любой группе гостей и, официально не вмешиваясь в разговор, поинтересоваться их настроением, пожеланиями. Самое оно во многих ситуациях.

Бьянка, увидев приближающегося меня, довольно улыбнулась. Дескать, всё хорошо, разговор с Катариной Сфорца понравился и вообще всё хорошо и прекрасно. Почти, потому как было видно, что «шкурка» из шёлка, кружев и прочих драгоценностей, в которой девушка сейчас находилась, её давит. Но меньше, чем это было в начале дня, заметно меньше. Явно помогла не столь уж и долгая беседа с Львицей Романии.

Сама же графиня Форли тоже заметила мою отнюдь не скромную персону, пусть и чуть позже Бьянки. И точно так же, как и моя подруга-помощница, понимала, что если я тут, то мне что то нужно. А вот что именно… это она скоро узнает. Сомневаться в уме этой неординарной женщины мне и в голову не приходило. Зато другие, пренебрежительно относившиеся к ней из-за гендерной принадлежности, теряли многое, частенько и саму жизнь.

— Прекрасная и воинственная графиня, — улыбнулся я, вновь приветствуя самую яркую из всех Сфорца. — Джан Галеаццо, Изабелла, — не поклон а просто «наклонение головы», потому как положение кардинала автоматически ставит минимум на одну доску, а уж статус сына понтифика и тем более. — Я думаю, что и вы хотите спросить кое о чём, и мне найдётся что сказать. По самым разным темам, не только по поводу объявленного моим отцом.

Полное понимание в глазах Сфорца, а вот Изабелла ограничивается парой нейтральных слов… И взгляд в сторону мужа. Любви там явно и в помине не водилось, а вот беспокойство присутствует. Чёткое такое, даже не скрываемое. Поэтомупереключаю всё внимание на Тигрицу из Форли.

— Что случилось.

— Мой брат… болен. Боли в животе, тошнота, — деловито изложила симптомы Катарина. — Он хочет покинуть этот несомненно значимый для все приём.

— Нужен врач, понимаю. Свой или?..

— С ним собственный врач из Милана. Доверенный, — слегка покривилась Катарина, из чего я понял, что лично у неё эта доверенность вызывает определённые сомнения.

— Не смею задерживать больного человека. Крепкого здоровья вам, герцог. Герцогиня…

А вот Изабелла как то не спешила вслед за мужем, который удалился, причём опираясь на одного из не то слуг, не то телохранителей. Вид же у Джан Галеаццо и впрямь был нездоровым. Причины? Да бес его разберёт, особенно учитывая тот образ жизни, который тот вёл. Пьянство, обжорство, постоянные походы по девочкам и мальчикам — паразиту даже особой разницы не было, как мне доносили — и многодневные загулы на пользу мало кому шли. Скорее всего, ему надо просто как следует проспаться. Именно это я и озвучил, пусть и в несколько более деликатной форме, хотя мысли проскальзывали и иного рода. Ведь Джан Галеаццо скоро должен был стать лишним, совсем лишним в любых раскладах. А такие субъекты долго не живут, история многократно доказывала.

Осталось, кхм, чисто женское общество в числе трёх представительниц. И вот что делать прикажете? Мне было о чём поговорить как с Изабеллой, внучкой короля Ферранте Неаполитанского, так и с графиней Форли. С каждой по отдельности поговорить, а не с двумя сразу. Ведь откровенной глупостью станет зондирование миланской обстановки через Изабеллу с намёками на угрозу со стороны Лодовико Сфорца в то время, когда рядом находится союзница этого самого Лодовико, многим ему обязанная.

Замешательство длилось совсем недолго, я уже успел прокачать несколько возможных вариантов ведения беседы и выбрать подходящий, как Львица Романии опередила, сама начав, вернее продолжив разговор. При этом включая в него всех рядом находящихся.

— Его Святейшество решил воскресить времена великих походов для завоевания утраченного. Смелое решение, но после Флоренции эти слова заставляют к ним хотя бы прислушаться, а не посчитать… просто словами. Я всего лишь графиня Форли и Имолы, мне далеко до герцогов Милана или Флоренции, не говоря уже о Неаполе, но… Это заинтересует тех италийцев, кто захочет новых земель, золота, славы. После того как ваш отец, Чезаре, покажет, что слова превращаются в дела.

— Армия Святого Престола уже собирается, — вежливо напомнила Бьянка о том, что Катарине и без того было известно. — Она будет расти и дальше.

— Будет расти… войско Святого Престола, — эхом отозвалась Тигрица из Форли, особенно выделив последние слова. — Пусть оно станет большой угрозой врагам христианского мира, тем самым, что отделены от нашей солнечной Италии Средиземным морем или несколькими странами. Юг — именно туда лежит путь войска.

Сами слова, интонация — всё более чем говорящее. Показывает опасения вассалов Святого Престола относительно того, что собираемая сила может ударить сначала по ним, а Крестовый поход… он ведь может и подождать. Никто даже не удивится такому промедлению. Италия же! Учитывая, что с «турецким пополнением» к двум тысячам наёмников из Италии и Кастилии с Арагоном прибавилось почти пять тысяч вояк, спешно подготавливаемых и переобучаемых… Противостоять такому числу, причём отнюдь не новобранцев, в италийских землях мало кто мог. Разве что Неаполь с Венецией, да ещё Флоренция, но последняя теперь являлась союзной Борджиа. Не зря же и у Изабеллы, герцогини как бы Миланской, но на деле проводнице интересов Неаполя, на лице отразилось явное, ничуть не скрываемое беспокойство. И вот его я, основываясь на консультациях с «отцом», мог развеять. Правда поверят мне или нет — это уже вопрос десятый.

— Юг — это хорошо. Хотя на юг от Рима и находится Неаполь, но там собираемому войску явно нечего делать. Разве что если король Ферранте вдруг сам решит пригласить нас. Хотя зачем ему это может понадобиться — большой вопрос, ответа на который я пока не нахожу.

В моих словах прозвучал не слишком явный, но всё же посыл, адресованный именно Изабелле. Дескать, Рим не желает вражды с Неаполем и не копит против него силы. Более того, в принципе рассматривает возможности взаимодействия… против кого-то третьего. Интересно, герцогиня Миланская поймёт или не слишком? Вопрос, однако! Она — это не её дед, тут и «труба пониже, и дым пожиже», хотя отец герцогини, Альфонсо, тот вообще как правитель ноль без палочки. Так что будем посмотреть.

Оп-па. Уже посмотрели. Изабелла резко так вспомнила про то, что ей надо сопутствовать мужу, величаво удалилась. И явно не к Джан Галеаццо. Навернякабудет сейчас отцу пересказывать мои слова, стремясь ничего не упустить. Ну-ну! Не уверен, что сам Альфонсо поймёт послание, но вокруг него есть и другие, куда более подкованные в тонком искусстве интриги.

— Скоро дома Борджиа и Сфорца породнятся между собой, — с тонкой улыбкой-усмешкой на точёном, породистом лице вымолвила Тигрица из Форли. — Как вы думаете, Чезаре, что принесёт с собой эта свадьба?

— Она состоится ближе к концу лета, Катарина. А что до вашего вопроса… Многое будет зависеть от тех из рода Сфорца, слова и дела которых влияют на остальных. Желания и стремления разных людей, они редко полностью совпадают. Вы и Асканио Сфорца, Джан Галеаццо и Лодовико.

— Как и Борджиа. Вы и Хуан…

— Это тоже верно, — не стал я ни опровергать, ни тем более смущаться. — Родная кровь, текущая в жилах, есть лишь увеличение шанса на то, что интересы людей будет приближены друг к другу. Но быть в этом уверенным нельзя. В конце концов, Каин и Авель тоже были очень близкими родственниками, братьями.

— От Вашего Высокопреосвященства услышать отсылку к Библии. Я удивлена.

Язвит, стерва, но умело, к месту, грамотно выбирая время и ситуацию. А может НЕ язвит, под «внешним слоем» маскируя нечто иное? С графиней Форли всё может быть далеко не так просто, как кажется даже на второй взгляд, не говоря уже о первом. Попробуем прощупать

— Лучше я буду на неё ссылаться, нежели Савонарола и ему подобные. Увы, но его ересь находит отклик слишком у многих. И не только в землях Италии, но и там, где он теперь.

— Сейчас он во Франции, в гостях у короля Карла VIII.

— Ересиарх в гостях у христианского монарха, доброго сына матери нашей Церкви, — тяжко вздохнул я, играя в меру отпущенных мне сил, но так, чтобы было видна именно игра. Тем самым показываю, что как был кардиналом лишь по формальным признакам, так им и остаюсь. — И с этим отлучённым грешником, упорствующим в грехах своих, встречаются самые разные люди. Аббаты, епископы… даже кардиналы.

— Не только французский, — непонятно пока с какой целью, но подхватила тему Сфорца. — Сам же фра Савонарола проповедует о скором триумфальном возвращении в италийские земли, объявлении Флоренции «Божьим царством» и сокрушении великого грешника, своим присутствием оскверняющего Святой Престол.

— И что, ТЕПЕРЬ в это готовы верить?

Обмахнувшись веером, скрывшим на пару секунд лицо, итальянская красотка и просто опасная женщина аж промурлыкала:

— После буллы «Об искоренении оспы»? Нет. После сегодняшней речи, которая тоже обязана стать буллой? Тем более нет. Сбросить Его Святейшество со Святого Престола после такого мало кто посмеет. Его не поймут собственные вассалы, а особенно жёны и дочери. Ведь оспа лишает не только жизней, но и у уцелевших отбирает красоту. Я сама… благодарна лично вам, Чезаре, за избавление от давнего страха даже не умереть, а стать уродкой, которая никогда не сможет без содрогания взглянуть в зеркало.

— Мне? Любопытно…

— Вам. Всем умным людям известно, кто в семье Борджиа знает алхимию… и яды. И этот человек не Его Святейшество.

Прямым текстом. Ну почти прямым. Даже Бьянка не в силах сдержаться и откровенно скалится. Ей то весело, а вот мне не так чтобы очень. Слова Катарины Сфорца о моей известности как алхимика и отравителя не являлись причиной, тут совсем другое. Были ли слова о признательности искренни — тоже не вопрос. Любая женщина будет благодарна за избавление от угрозы, что висит дамокловым мечом почти над всеми. Висела… Катарина Сфорца не была исключением, многие синьоры и синьорины спешили обезопаситься от болезни раз и навсегда, частенько опережая представителей мужеска полу.

До какой степени благодарна Львица Романии? Знать бы это! Тогда и только тогда можно разыгрывать определённый вариант. Увы, но пока я не готов был делать ставку, слишком велик процент ошибки. Риск, конечно, дело благородное, но не в этом случае. Посему подождём до поры.

— Мне всегда приятно радовать прекрасных женщин. Однако… Как вам моя подруга и помощница?

— У вашей подруги большое будущее, — графиня посмотрела на Бьянку с заметной симпатией. — И мне кажется, вы не думаете бросать синьорину де Медельяччи.

— Пусть даже не надеются.

— Я вижу. И слышу искренность в вашем голосе, Чезаре. Почаще показывайтесь с ней на людях. С ней не в доспехах и при оружии, а в подчёркивающем черты девушки платье и с многочисленными драгоценностями. Разными! Видя девушку в притягивающем изяществом и богатством образе, многие забывают, что мы — это не только грудь и лицо, но и разум. Некоторые из нас, кто не забывает о нём в погоне за удовольствиями. И ваша Бьянка…

Вышеупомянутая явно хотела что-то сказать. Возможно, не самое лестное относительно даваемых Катариной советов. Однако к Тигрице из Форли почти что подбежал один из слуг и что-то зашептал ей на ухо. При всём желании я не мог различить внятных звуков, фон вокруг мешал даже тренированному слуху. Но это что-то явно было серьёзным и способным резко уронить настроение графини.

— Джан Галеаццо стало хуже, намного, — произнесла Катарина, жестом отослав слугу в сторону. — Это может быть не болезнь, а отравление. Врач не исключает.

Здрасьте… то есть приплыли. Если нет никакой ошибки — а в таких случаях они бывают нечасто — то разыгрываемая вокруг Милана партия перешла в острую фазу. Мне же предстоит из кожи вон вывернуться, чтобы оказаться не в числе проигравших. Совсем хорошо — получить от произошедшего пусть минимальные, но преимущества. Думай, Чезаре, думай, это никогда лишним не бывает. Только думать надо быстро, времени на первую реакцию мало, оно секундами измеряется.

Через час или около того, ибо время я как-то засекать не удосужился, всё стало понятно. Звездец! Не мне и даже не каким-либо моим планам, а всего лишь конкретному стрёмному типусу, по гримасе судьбы бывшему некоторое время герцогом Милана. Плевать, что он пока ещё дышал, потому как делать это ему оставалось совсем недолго. Яд уже сделал свою работу, и теперь было лишь вопросом времени, когда он окончательно убьёт Джан Галеаццо Сфорца, герцога Миланского.

— Что скажете, Ваше Высокопреосвященство? — вымолвил Джузеппе Альтини, дипломированный врач и один из тех, кто был допущен до лечения Джан Галеаццо и сопровождал его в этой поездке.

— То, что очевидно всем и было мной сказано немногим ранее. Кантарелла. Яд принят несколько часов назад, принят скорее всего с вином. Все симптомы соответствуют. Сперва были боли в животе и тошнота, затем они сменились рвотой, болями в почках. Кровь в моче, возникающие признаки частичного паралича. Медицина тут бессильна, можно лишь смягчить состояние ударной дозой опиатов. Но это и так сделано. Теперь ему нужны лишь молитвы за упокой грешной души ну и отпущение грехов. Кстати…

Читаю назубок выученную формулу отпущения грехов. Пришлось выучить, ибо положение обязывало знать хотя бы необходимый минимум. А тут почему то многие считают, будто подобного рода ритуал со стороны князей церкви на порядок более эффективен. Ладно, пусть. Мне несложно, а присутствующим тут жене почти покойника Изабелле и его сводной сестре Катарине это может быть важно.

— Вот и всё, — закончив, я обратился к обеим женщинам. — Ваш брат и супруг в беспамятстве и более из него не выйдет. В его положении это и к лучшему. Я же прошу вас обеих покинуть это место, где царит уже не жизнь, а смерть. Вдобавок мне есть что вам сказать.

Выйдя из комнаты, я почувствовал, что стало легче. На дух не выношу находиться в одном помещении с умирающими, атмосфера там ну просто отвратительная. Пусть Джан Галеаццо был мне весьма неприятен, но я не люблю смотреть на человеческие страдания в принципе.

Хорошо ещё, что информация о том, что герцог Милана отравлен и находится при смерти не просочилась за пределы очень узкого круга посвящённых. Его родственники, я, Мигель, сам Александр VI, Мигель с Бьянкой. Ах да, Альфонсо Неаполитанский по вполне понятной причине. И врач с несколькими слугами умирающего, без этого тоже никуда. Зато вне этого круга — полнейшая тишина. Вот потому приём так и длился, гости веселились, общались, строили самые разнообразные планы, позволяя нам, Борджиа, хотя бы частично разгрести возникшую на пустом месте кучу отборнейшего, ядрёного навоза.

Пустая комната нашлась почти мгновенно. Туда я и пригласил зайти Изабеллу с Катариной, не забыв выставить у дверей караул из парочки преданных лично мне бойцов. Что ни говори, а те же кондотты Раталли и Эспинозы стали замкнуты исключительно на меня, да и ощущали себя частью узкого круга доверенных лиц. Самое оно в теперешней ситуации.

— Надеюсь, глупых мыслей о причастности рода Борджиа к смерти герцога Миланского не возникнет? — хмыкнул я и тут же, на всякий случай, добавил. — Травить кантареллой прямо в Ватикане, в столь важный для моего отца и меня день… это даже не глупость, а полное отсутствие разума.

— Вы, Борджиа, знаете толк в ядах.

— Не глупите, Изабелла, — раздражённо оборвала герцогиню МиланскуюКатарина. — Кантарелла известна не только Борджиа. Делла Ровере. Орсини, Колонна, да и мы, Сфорца, знаем рецепт приготовления яда и правила его применения. А если вам мало, вспомните смерти кардинала Карафа и префекта Рима Джованни делла Ровере. Если бы Чезаре Борджиа хотел отравить Джан Галеаццо, он бы умер не от известного яда, а «своей смертью» от неизвестной болезни. Или не своей, но от непонятного яда. И не здесь, не в Ватикане! Не в важный для Папы Александра VI и его сына день.

Упс. Львица Романии показала свой ум, свою наглость и… готовность сотрудничать. По крайней мере, в деле отравления своего сводного брата. Поняла, приняла и даже озвучила тот факт, что Борджиа не нужна была смерть герцога Миланского в данный момент времени. Зато вопрос о том, кому она требовалась, так и оставался «на повестке дня».

— Хвала разуму! — выдохнул я, глядя на собранную, готовую к любому развитию событий Катарину и малость притихшую, придавленную круговертью творящихся событий Изабеллу. — Что же до виновников смерти Джан Галеаццо, герцога миланского, то тут лучше руководствоваться простейшим принципом.

— Ищи, кому выгодно.

— Верно, графиня. Врагов как у личности у вашего брата не было по понятной причине. Слишком уж он был… никаким. Может кто-то из любовниц и любовников и затаил обиду, но чтобы добраться до герцога и суметь отравить не простым мышьяком, а пусть и прославленной, но сложной в получении и малораспространённой кантарелллой… Нет, невозможно.

— Оружие. Слепое.

Улыбаюсь Катарине, признавая разумность сказанного, но суть от этого всё едино не меняется.

— На то и слепое, что личность истинного убийцы всё едино останется скрытой. Увы, но вам остаётся лишь ждать и смотреть, кто воспользуется этой смертью в своих интересах. Не смертью как таковой — тут многие постараются — а именно обстоятельствами оной. К примеру, начнёт громко обвинять нас или кого-то иного. Например, короля Неаполя.

— Неаполь…

Видели улыбку голодной тигрицы? Так вот сейчас графиня Форли совсем уж слилась со своим прозвищем. Хищный взгляд, грация, мурлыкающий голос. Судя по всему, она бы не отказалась сожрать Ферранте Неаполитанского и кое-кого из его родни. Да и на Изабеллу посмотрела этак специфически, оценивающе. Последняя не факт что заметила. А зря, чутьё в такого рода делах нужно всем сидящим на тронах. Вот только не всем им обладают и, что забавно, не обладающие оным частенько даже развивать не пытаются. Наивные.

— Ферранте — окончательно обезумевший от крови и окружения мертвецов палач… Простите, герцогиня, что так говорю о вашем деде, но сейчас не до этикета, — извинился я перед Изабеллой. — Но он умён и потому понимает ситуацию. Ему нужна не смерть Джан Галеаццо как таковая, а усиление власти его внучки в Милане. А пока там Лодовико Мавр Сфорца, Изабелла Неаполитанская власти не получит. Он просто объявит себя регентом юного Франческо и всё. Слишком велика поддержка вассалов, его так просто не скинуть. Не-ет, Ферранте убил бы Лодовико, истинного хозяина Милана, а не его никчёмного родственника, просто сидевшего на троне. И ваш брат, Катарина, легко стал бы слушать не дядю, а жену… точнее её родственников, лишь бы ему не мешали пить, охотиться с соколами и сношаться со всеми подряд. Снова простите.

— Тогда остаётся…

Ох и сказал бы я Львице Романии, кто именно остаётся! Ага, как раз Лодовико Моро, которому племянничек давно стал мешать. Увы, пока нельзя. Да и не факт, что это её сильно расстроит, сразу видно, что особо тёплых чувств к помирающему братцу она не испытывает. Он ведь законный, а она бастард, пусть и признанный. Тут большая и значимая разница с любой стороны. Но скинуть вину на кого-нибудь требуется. И слава богам, что кандидатура у меня имеется, да такая, у которой и впрямь имеется весомый мотив.

— Остаётся тот, кто был бы не против свалить убийство Джан Галеаццо как на Борджиа, так и на короля Неаполя. На того, кому мешают сила и самостоятельность как Папской области, так и Неаполитанского королевства. Мешают уже потому, что мой отец не захочет пропускать через свои земли чужие войска, а Ферранте уж точно не пожелает отдать корону, да ещё в руки северного варвара.

— Вы обвиняете короля Франции?

— Кардинал подозревает, что Карлу VIII выгоднее других была смерть Джан Галеаццо и подозрения в причастности к ней семьи Борджиа или вашей, Изабелла, — с нотками скорби из-за недостаточной сообразительности собеседницы вымолвила графиня Форли. — Его слова убедительны, их надо обдумать. И вашей семье тоже. Надо обдумать.

— Тогда не буду вам мешать. Если что, вы знаете, как меня найти. Поверьте, в наших общих интересах как можно скорее разрешить эту проблему. Катарина. Изабелла…

Теперь пора уходить отсюда. Потом обе они наверняка захотят встретиться. Или не обе, а Львица Романии собственной персоной и кто-то из семьи короля Ферранте. Изабелла, что ни говори, сама по себе слабо годится на роль переговорщика.

Из огня да в полымя… Стоило мне покинуть этих двух дам, как нарисовалась третья. Бьянка. Сразу было видно, что она тут не просто так, не из собственного интереса — хотя и это тоже, тут сомневаться не приходилось — но по поручению понятно кого.

— Отец?

— Да, Чезаре. Он в бешенстве. Не из-за тебя, а из-за того, что кто-то посмел испортить его успех. Будь осторожнее.

— Только меня?

— Больше никого, — подтвердила подруга. — И он просил, чтобы ты поспешил.

— Но ты не прерывала мою беседу с Катариной и Изабеллой.

— Поспешил «как только уладишь насколько возможно дела с родственниками отравленного». Так он мне сказал.

Не Мигелю, не кому-то другому, а именно ей, Бьянке. Что ж, она была «введена в круг» семьи Борджиа её главой. Не родственников, а тех, кому стоило доверять. Отныне это есть непреложный факт. Мне же оставалось поспешить к Родриго Борджиа. Бьянка… она осталась среди итальянской знати, равно как и Мигель. Пусть изображают, что вокруг всё хорошо и просто замечательно. Из Борджиа по крови пока останется Лукреция. За ней присматривают, так что опасаться нечего. Хотя охрану один бес пришлось увеличить. Не явную, а косвенную, само собой разумеется, на подобного рода мероприятиях иной и быть не может.

Рим, май 1493 года

Будь оно всё проклято! Отравление Джан Галеаццо Сфорца в тот день, когда Родриго Борджиа, он же Папа Александр VI, объявил о подготовке нового Крестового похода, прогремело на всю Италию. Печально? Не сказал бы. Уже потому, что как следует подумав, многие отметали саму мысль о том, что показавшие себя хитрыми и продуманными члены семьи Борджиа могли вот так вот испохабить столь важный для себя день. Вот и подозревали многих, но только не нас. Уже хорошо.

Сама высказанная идея Крестового похода и специально оставленные «белые пятна» тоже неслабо подогревали интерес. Разумеется, никто не собирался бросаться в очередную «крестовую авантюру» очертя голову, но и поднимать на смех или обдавать потоками безразличия также не спешили. А ну как возьмёт и удастся, хотя бы на начальном этапе? При таком развитии событий все, кто не посодействовал затее Александра VI хотя бы символически, окажутся в проигрыша. Проигрывать же итальянские интриганы не любили. И не только итальянские, что характерно.

Через пару дней после коронации Пьеро I Флорентийского и объявления о грядущем Крестовом походе в Риме произошло другое событие — тоже значимое, но без излишнего пафоса. Консистория, на которой требовалось несколько расширить коллегию подходящими кандидатурами. Именно расширить, ведь восстановил численность коллегии Родриго Борджиа за счёт меня и бывшего посланника Арагона и Кастилии де Карвахала. Мы, скажем так, заняли места Оливьеро Карафа и Маффео Герарди, которые умерли хоть и по разным причинам — Карафа по причине отравления в наших целях, а Герарди сам, по причине старости и исчерпания интереса к жизни — но результат всё равно один.

Консистория прошла спокойно, в деловом режиме и… при отсутствии клана делла Ровере. Про Джулианно делла Ровере и говорить не стоило, он сидел во Франции и возвращаться явно не собирался. Но и его родственнички, а именно Джироламо и Доменико делла Ровере вкупе с Рафаэлем Риарио, блистали отсутствием. Страх? Сомневаюсь, что он был во главе угла. Показательное дистанцирование и игнорирование нынешнего папы Римского? Вот это ближе к истине.

Сожалеть об их отсутствии никто не собирался. По крайней мере, явно. Более того, без возгласов протеста и потоков порой скрываемой, а порой и нет ненависти было куда спокойнее. Этим Родриго Борджиа и воспользовался, назначив сразу несколько новых кардиналов, причём ни одно назначение не было вредным или бесполезным.

Диего Уртадо де Мендоса-и-Киньонес, архиепископ Севильи, родственник кардинала Педро Гонсалеса де Мендосы, получил кардинальскую шапку во исполнение договора. Второй из не родственных Борджиа по крови испанских кардиналов и четвёртый в целом. Но не последний по той причине, что Родриго Борджиа не собирался останавливаться на пути увеличения влияния собственного рода в консистории.

Франсиско де Борджиа, племянник «отца» стал ещё одним его родственником, возведённым в кардинальский сан. Пятидесяти с лишним лет от роду. Он имел более чем солидный опыт интриг, а потому… стал архиепископом в землях Неаполя, дабы внимательно следить за фокусами, на которые был горазд король Ферранте. Опасная должность? Бесспорно. Зато сам Франсиско готов был пойти на риск за столь серьёзное продвижение вверх.

И последний как из «испанцев» так и из Борджиа. Хуан де Борджиа-Льянсоль де Романи — внучатый племянник Родриго Борджиа и троюродный брат тушки моего донора, Чезаре. Двадцати трёх лет от роду, циник и ничуть не озабоченный религией человек, более всего склоняющийся к пути не меча, но пера… в руках дипломата. То есть интриги и хитроумные комбинации были как раз тем, что он хотел себе прописать для восхождения к вершинам власти. Хуан в отличие от своего тёзки понимал, где именно находятся берега и кого не стоит злить ни при каких раскладах. Я его знал всего ничего по времени, но для первого впечатления и мимолётного знакомства хватило. Он мог быть полезен, а уж насколько именно — время покажет. Пока же он получил должность архиепископа Сполето, довольно важного города Папской области.

Всё? Не совсем. Венецианец Доминико Гримани получил кардинальскую шапку, тем самым став своего рода наследником Маффео Герарди, поддержавшего «отца» на выборах нового Папы. Тридцати с небольшим лет, большой ценитель искусств и вообще всего прекрасного, к политике и управлению какими-либо делами он имел слабое отношение. Зато Герарди и Гримани имели влияние в Венеции и были более чем благорасположены к нынешнему понтифику. Это и решило дело.

И последний из назначенных, Ипполито д’Эсте, подросток четырнадцати лет от роду, очередной «Джованни Медичи», назначенный кардиналом из чисто политических причин. Каких именно? Помимо пользы от хороших отношений с герцогом Модены и Феррары д’Эсте, благорасположение к роду д’Эсте короля Венгрии Матвея Корвина. Не зря же Ипполито ещё в семилетнем возрасте назначили архиепископом Эстергома и вообще примасом Венгрии. Согласен, выглядело сие довольно нелепо, но других свободных д’Эсте тогда не нашлось.

Какую роль играло это теперь, когда вместо Корвина на венгерском троне уселся Владислав II Ягеллон? Дело в том, что у Матвея Корвина имелся внебрачный сын Янош Корвин, которого он всеми силами пытался продвинуть в законные наследники. Вот только ныне покойный Папа Иннокентий VIII не пожелал ввязываться в серьёзную интригу, банально струсив. Сейчас же Янош правил в землях Славонии, контролируя ряд важных крепостей, а заодно имея всё возрастающие симпатии со стороны вассалов своего отца. Им пришёлся не по душе новый король и уже поползли разговоры, что бастард великого Матвея Корвина куда лучше пришлого Ягеллона. То бишь для нас, Борджиа, открывались весьма интересные перспективы. И как мостик для переговоров годился именно Ипполито д’Эсте, которому предстояло ехать в Венгрию и оставаться там символом величия Рима.

Теперь точно всё! Ни один из назначенных кардиналов не был враждебен роду Борджиа и это главное. Союзны в силу обстоятельств, союзны крепко или вообще с родственной кровью. Всем было очевидно, что эта консистория укрепила и так не самое плохое положение Александра VI на Святом Престоле. И кто сказал, что на следующей консистории он ещё сильнее не упрочит своё положение? Уж точно не я, потому как уверен в обратном. Будут новые назначения, неизменно полезные для семьи и… способные удивить многих и многих. В том, разумеется, случае, если реализуются некоторые планы, да и враги рода сделают то, что от них ожидают… хоть в некоторой степени.

Сам Родриго Борджиа был одновременно доволен и раздосадован. Доволен реакцией на своё выступление о подготовке Крестового похода и укреплением поддержки среди кардиналов. Раздосадован тем, что смерть герцога Милана оказалась столь неуместной. И мои слова о том, что тут однозначно замешан дядюшка покойного Лодовико Сфорца, он… не опровергал, но и признавать как факт не спешил. «Подождём. Чезаре, скоро всё станет ясно», — говорил он. — «Если этот Мавр начнёт собирать всю власть в своих руках, тогда твоё подозрение обретёт под собой почву, и мы сможем получить инструмент влияния на нового герцога Милана».

Верно всё говорил, правильно, но не учитывал связь Лодовико с французами и лично Карлом VIII. А я… Что я мог пока предъявить, помимо собственных теорий? Ничего. Оставалось лишь ждать первого же подозрительного телодвижения со стороны нового-старого миланского властителя. Он и сам себя уничтожит, просто хотелось бы сократить период ожидания. Уже потому, что свадьба Лукреции с Джованни Сфорца вполне могла быть сброшена в утиль ещё до церемонии. И я из кожи вон вылезу, но использую малейшую возможность. Ибо нефиг!

Идею по поводу набега на Остию с целью захватить как сам город, так и крепость Родриго Борджиа одобрил, но высказал пожелание, чтобы это было сделано быстро и без сколь-либо серьёзного риска. Сейчас Риму нужны были не просто победы, а победы яркие, впечатляющие. Авантюра с Флоренцией дала очень хороший результат, но одновременно подняла «планку» ожиданий от рода Борджиа на очень большую высоту. Это я понимал, признавал, а потому готовился. Альберто вилял хвостом и обещал, что вот-вот его «коллеги» из Остии дадут знак, что можно начинать, ну а кое-кто из наших солдат уже был там, пусть и под ложными личинами. Они тоже ждали.

Не ожиданиями едиными! Поскольку возвращение Колумба из первой его экспедиции не могло не всколыхнуть как Кастилию с Арагоном, так и Португалию, Риму стоило это учитывать. Открытие новых земель, привезённое золото, растения, а главное золото побудили Изабеллу с Фердинандом спешно готовить вторую экспедицию. Португалия же вспомнила о том, что в середине века восседавший на Святом Престоле Николай V предоставил, а Каликст III подтвердил право королевства на все земли к югу и востоку от мыса Бохадор, что поблизости от Танжера — форпоста Португалии в Северной Африке. Только Кастилия с Арагоном чихать хотели на это «эксклюзивное право». В результате обе стороны апеллировали к Святому Престолу на предмет выработки устраивающего всех решения.

Вот она, неосмотрительность Пап Римских, пусть один из них и принадлежал к роду Борджиа. А, чего тут скрывать, ведь и сам Родриго Борджиа в известной мне истории отдал ВЕСЬ Новый Свет на откуп Испании с Португалией. Видимо, счёл это не столь важным. Зато я знал, что этот вроде бы мелкий недосмотр в итоге стал если и не ошибкой, то уж точно упущенной возможностью. С богатствами то нового континента… континентов. Плюс многочисленные «райские острова», на коих тоже много ценного и полезного имеется. Плюс геополитика, едрить её в потроха! И прогадить всё это в будущем из-за первичной недооценки ситуации, простительной для местных, но не для меня, знающего суть. Вот уж обойдётесь, индейское народное жилище под названием «фигвам» получите и распишитесь!

Теперь история однозначно пойдёт по иному пути. Почему так? Когда посланники Португалии и Кастилии с Арагоном появились у Александра VI с просьбой «разобраться как арбитру» в возникшей спорной ситуации, тот, после предшествующих разговоров со мной и парой помощников из ближайшего круга, был настроен во вполне деловом ключе. И точно не намеревался «сдавать» Новый Свет в безраздельное пользование что одним, что другим, что обеим заинтересованным сторонам на равных паях.

Начинались эти самые переговоры при посредничестве викария Христа довольно просто. Португалия хотела бы отстоять своё эксклюзивное право на новые земли, данное довольно давно, но понимала, что ситуация уже не та. Силы Кастилии и Арагона, особенно после завершившейся Реконкисты и при наличии закалённой в боях армии не позволяют сильно давить. Ну а посланец Изабеллы и Фердинанда напирал на то, что «кто первый встал, того и тапки», что именно его королева снарядила экспедицию Колумба, что корабли открывали новые земли под её флагом.

Очевидно, что требовалось договариваться… и делиться. А ещё нужны были подтверждённые гарантии, что хотя бы на первых порах первооткрыватели не перегрызутся между собой. Рим для этого вполне подходил, особенно с учётом последних событий. Теперь это было не просто «святое место», этакий традиционный центр, а нечто большее. Ведь если хозяин Святого Престола показал свою силу, то с этим стоило считаться.

В итоге, после довольно напряжённых, но в то же время не затянувшихся переговоров, удалось прийти к относительно устраивающему стороны компромиссу. Он был похож на известный мне «раздел мира», но был там один ма-аленький, но интересный нюанс, многое меняющий. Главное суметь воспользоваться этим нюансом, для чего роду Борджиа требовалось не просто удержаться на Святом Престоле, но и кое-что изменить… в свою пользу, конечно.

Куда ж в столь важных делах, да без буллы. Вот Родриго Борджиа и разродился очередной, названной «О Новом Свете» и посвящённой правилам раздела уже открытых земель и тех, которые лишь будут открыты в будущем. И звучала она, если отбросить славословия и чисто религиозные формализмы, весьма интересно:

«Александр, епископ, раб рабов Божьих, светлейшим государям, — нашему весьма возлюбленному во Христе сыну Фердинанду, королю, нашей весьма возлюбленной во Христе дочери Изабелле, королеве Кастилии, Леона, Арагона и Гранады, нашему весьма возлюбленному во Христе сыну Хуану, королю Португалии — привет и апостольское благословение.

Среди прочих деяний, угодных всемогущему Господу и желанных сердцу нашему, наибольшее значение в наше время имеет несение света разума и цивилизации в иные земли, дабы привести их под скипетры христианнейших монархов и иных правителей. Потому мы и были призваны милостью Божией на священный престол святого Петра, дабы содействовать этому по мере скромных сил своих. Ведомо нам, что Вы ныне суть истинные Католические короли и правители и таковыми были и прежде и что о Ваших великих деяниях известно уже всему свету, деяния же эти остались не только в помыслах Ваших, но и были свершены Вами ревностно и упорно; свершая их, Вы не щадили ни сил, ни средств и не взирали на опасности и жертвовали кровью своей, будучи преданы делу своему всей душой и посвятив себя издавна его выполнению, чему свидетельство — освобождение королевства Гранады из сарацинской неволи, свершенное во славу имени Божьего. Сим завершена была Реконкиста и сие благо великое есть.

Поэтому, оценивая по достоинству содеянное, считаем мы долгом нашим пожаловать Вам по собственной нашей воле и в Вашу пользу то, что позволит Вам с еще большим душевным пылом продолжать во славу Божию Ваше воистину достойное и правое дело. Нам известно, что Вы уже давно воодушевлены желанием поисков и открытия неких островов и материков, далеких и неведомых, до сих пор еще не найденных. Ведомо, что, будучи обременены освобождением названного королевства Гранады, Вы не могли доныне довести до желанного конца это Ваше намерение; и что в конце концов, после того как Вы приобрели по воле Божией названное королевство, Вы поручили для исполнения Вашего намерения предпринять в море-океане усердные поиски этих далеких и неведомых материков и островов в местах, где доселе еще никто не совершал плаваний, нашему любезному сыну, Христофору Колумбу, — мужу весьма достойному, заслуживающему высокого уважения и на подобное дело способному, и дали ему корабли и нужных людей. Люди эти, проявляя чрезвычайное усердие, нашли, плавая в море-океане, некие весьма далекие острова, а также материки, доселе еще не открытые никем другим; и там обитает множество мирных людей.

И упомянутый Христофор на одном из главных названных островов велел соорудить крепость, в которой оставил для охраны ее несколько своих спутников, которые должны искать другие острова и материки, далекие и неведомые; и на островах и землях, уже открытых, найдено было золото, пряности и много иных вещей различного рода и достоинства. Поэтому, досконально приняв во внимание все вышеуказанное, и особенно необходимость возвеличения и распространения влияния Вашего и Святого Престола, должны Вы приступить, уповая на милость Божию, к подчинению упомянутых островов и материков и их жителей и обитателей, как то подобает католическим королям и правителям, по примеру Ваших предков.

Мы же восхвалим пред Господом это Ваше святое и достойное намерение; и, желая, чтобы оно было выполнено должным образом. А чтобы самое имя нашего Спасителя утвердилось в упомянутых странах, сами спустя время малое отправим вкупе с Вашими силами и свои Ордена, под Нашей властью находящиеся, Ордена, что не только словом, но и мечом способны доносить слово и волю Святого Престола, будут Вам в помощь. Ибо сие есть земли неведомы и неизвестно, что на опасности, что за враги могут оказаться угрозой Вам и замыслам Вашим. А до сей поры да не устрашат Вас труды и опасности и да не оставит Вас надежда и твердая уверенность в том, что всемогущий Бог окажет Вам помощь в Ваших предприятиях.

И дабы Вы, возлюбленный во Христе сын Фердинанд, король, и Вы возлюбленная во Христе дочь Изабелла, королева Кастилии, Леона, Арагона и Гранады могли приступить к столь великому делу с готовностью и пылом, мы после того, как будет Вам оказана щедрая апостольская милость, по собственной воле, а не по Вашей просьбе и не по просьбе лиц, действующих от Вашего имени, и лишь в силу нашей щедрости, осведомленности и полноты нашей апостолической власти, предоставляем Вам и Вашим потомкам право брать под свою власть острова и материки, найденные и те, которые будут найдены, открытые и те, которые будут открыты, к западу и к югу от линии, проведенной и установленной от арктического полюса, т. е, севера, до антарктического полюса, т. е, юга (если они только не были введены в действительное владение иного христианского короля и государя до дня Рождества Господа нашего Иисуса Христа, что минул в прошлом году, от которого начинается нынешний 1493 год, когда Вашими посланцами и капитанами найдены были некоторые из указанных островов). Названная линия должна отстоять на расстоянии ста лиг к западу и к югу от любого из островов, обычно называемых Азорскими и Зеленого Мыса.

К западу же и северу от проведённой линии подтверждаем такое же право нашему весьма возлюбленному во Христе сыну Хуану, королю Португалии.

Вместе с тем Мы, как наместники Иисуса Христа на земле, оставляем право за собой основывать города, крепости, порты и брать под своё покровительство те земли, куда ступят посланники наши, святые воины из Орденов, о которых мы скажем отдельно.

И мы делаем, назначаем и полагаем Вас, возлюбленный во Христе сын Фердинанд, возлюбленная во Христе дочь Изабелла, возлюбленный во Христе сын Хуан и упомянутых Ваших наследников и потомков владыками этих земель с полной, свободной и абсолютной властью, правом владения и юрисдикцией, предуведомляя, что этим даром, уступкой и предоставлением прав не должны умаляться или нарушаться права, присвоенные любому христианскому государю, который имел в действительном владении эти острова и материки ранее упомянутого дня Рождества Господа нашего Иисуса Христа.

И любым особам, какого бы они ни были звания, пусть даже императорского и королевского или любого иного положения, степени, достоинства или состояния, мы строжайшим образом запрещаем, под страхом отлучения (каковой каре такие лица подвергнутся в случае ослушания), ходить для приобретения товаров или по иной причине без специального на то разрешения, данного Нами либо Вами или Вашими наследниками и потомками, к островам и материкам как уже найденным, так и тем, что будут найдены и впредь будут открыты к западу от линии, проведенной и установленной от арктического до антарктического полюсов. Линия же эта должна отстоять на сто лиг от любого из островов, обычно именуемых Азорскими и Зеленого Мыса. Вы, совершая под водительством Божиим Ваши деяния, вверяя себя Господу и считая действительными любые апостольские установления, выполняя Ваше святое и достохвальное предприятие, трудами и подвигами достигнете в скором времени полнейшего успеха — к славе и к счастию Нашему.

И так как трудно будет доставить настоящее послание в каждое из тех мест, куда надлежит его доставить, то мы желаем и с присущими нам волей и знанием повелеваем, чтобы копии сего послания, подписанные рукой государственного нотариуса, для этой цели призванного, и скрепленные печатью лица духовного звания или духовной курии, принимались в присутственных местах с тем же почетом, что и подлинники; и копии эти надлежит вручать в тех случаях, когда потребуется предъявить и показать их.

Точно так же никому не дозволяется нарушать эту нашу рекомендацию, моление, требование, дарование, уступку, предписание, установление, вверение, повеление, приказание, запрещение и волю. А тому, кто осмелится поступить так, да будет ведомо, что навлечет он на себя гнев всемогущего Господа и святых апостолов Петра и Павла.

Дано в Риме, в год от воплощения Господа нашего тысяча четыреста девяносто третий, десятого мая, в первый год нашего понтификата».

Нельзя сказать, что посланцы Испании с Португалией были в восторге от разрешения их спора, но…. Был ли у них лучший вариант? Понимаю, они явно рассчитывали на то, что посредник в лице Александра VI в качестве «комиссионных» возьмёт лишь слова и обещания в содействии своим будущим планам, однако… не тут то было. Процент за посредничество заключался в возможности самому Риму запустить загребущие лапы в сокровища Нового Света, а также в возможности стать третьей силой там. Зато другие игроки напрочь отсекались от пока ещё едва-едва приоткрытой, но явно богатой кормушки. Золото, пряности…, земли. Особенно далеко умела смотреть Изабелла Кастильская, на порядок превосходившая в прозорливости своего мужа и раза в два Хуана Португальского.

Именно по причине прозорливости Изабеллы Кастильской я надеялся, что переданноепредупреждение не останется отброшенным в сторону. Какое именно? О том, что в новых, доселе неизведанных землях вполне могут найтись, помимо ценностей, разного рода опасности, в том числе и сперва незаметные. Болезни, чтоб им пусто было. Такого рода предупреждением я надеялся если и не полностью избавиться от угрозы сифилиса, то хотя бы ограничить его распространение. Отсюда и пожелание карантина для тех моряков, которые прибывают из Нового Света, во избежание крайне печальных последствий. Если мне не изменяет память, то сифилис завезли не на двух вернувшихся из первой экспедиции кораблях, а потом, уже из второго путешествия. Вместе с теми, кого реально признали больными ещё там, за океаном.

Уверен ли я в этом? Вовсе нет, но при любом раскладе осторожность лишней не будет. Особенно учитывая те масштабы, которые может принять эпидемия новой заморской болячки, если сидеть сложа руки, и не пытаться оную предотвратить или хотя бы локализовать.

Ещё мы, Борджиа, получали почти гарантированную поддержку как Кастилии с Арагоном, так и Португалии по дополнительной причине, вдобавок к уже имеющимся. Ведь если сменится сидящий на Святом Престоле, то с ним заново надо будет выстраивать отношения… в том числе и касаемо Нового Света, на который понтифики по только что оглашённой булле также имеют право. И на торговлю с заокеанскими землями тоже.

Разумеется, пока об экспедициях в Новый Свет и думать не стоило иначе как в аспекте сугубо теоретическом, но вот несколько позже — совсем другое дело. К моменту, когда удастся создать по настоящему крепкую власть, а не то жалкое подобие, которым привыкли довольствоваться многие из прежних «хозяев» Рима и окрестностей.

Что до собравшихся на коронацию, то они, как и ожидалось, разъехались по домам: близко, не очень близко и почти что далеко… по итальянским меркам. Как ни крути, а территория полуострова не столь велика, особенно если вычесть Неаполь. Почему его стоило вычесть? Хотя бы потому, что Альфонсо Неаполитанский, сын и наследник короля Ферранте, пока оставался в Риме. Гостил, так сказать, с целью заключить кое-какие торговые соглашения. Ага, с Римом, который, помимо «святости» мало что производил. И пусть это начинало меняться, но только-только, о каких-либо договорах всерьёз говорить не стоило.

Смысл? Заключение если и не полноценного союза, так хотя бы частичного, для чего старина Ферранте готов был использовать одного из внуков-бастардов, то есть отдать замуж Санчу или заключить помолвку Альфонсо. Смерть от яда Джан Галеаццо Сфорца, герцога Миланского, тому лишь способствовала. Ферранте не питал особых иллюзий относительно возможности своей внучки Изабеллы ухватиться за полноценную корону Милана. В лучшем случае она останется лишь матерью короля-ребёнка, а регентом станет Лодовико Мавр Мфорца. В худшем… понятно что. Изменить ситуацию можно было лишь силой или её демонстрацией. Для этого же требовалось согласие или хотя бы невмешательство Рима, мимо которого войску Неаполя не пройти при всём на то желании. Раньше, всего год назад, он бы спокойно отдал приказ, но не теперь, когда под благом Борджиа внезапно возникла многотысячная армия из наёмников и недавних османских пленников, хорошо умеющих обращаться с оружием. Флоренцию под властью не просто рода Медичи, а отныне семьи герцога Флорентийского Пьеро I тоже стоило учитывать. Как младшего партнера Борджиа или вассала — это уже не столь важно.

Вот сидящий на троне Неаполя пройдоха и интриган и учитывал, стараясь ужом извернуться, но не дать своему королевству оказаться разорванным в клочья претендентами на корону. Родриго Борджиа аккуратно так тянул время, ожидая известий из Милана. Понимал, неаполитанцы не в том положении, чтобы диктовать условия, и лучше знать диспозицию на шахматной доске до того, как принимать важное решение. Точнее сказать, какие условия выдвигать королю Неаполя, что потребовать на доброжелательный нейтралитет или ещё более доброжелательную помощь.

Усилить же позицию Борджиа на переговорах должно было яркое и значимое событие, причём непосредственно связанное с готовностью применять силу оружия. И оно, событие, должно произойти в Остии. Сначала в Остии, а потом и ещё кое-где. Одним выстрелом убить сразу несколько целей — подобный подход не мог не найти отклик в душе Родриго Борджиа. Следовательно, твердыня рода делла Ровере — не единственная, но как бы не главная — должна была пасть к ногам Александра VI, викария Христа. Только так и никак иначе.

Остия. Морские ворота Рима, город-порт. А ещё цитадель делла Ровере, где любой из них мог чувствовать себя в почти что полной безопасности. С восемьдесят третьего года кардинал Джулиано делла Ровере был епископом Остии и с того же момента времени он укреплял там положение своё и своей семьи: словами, золотом, делами, не скупясь и не медля реагировать на значимые для этой местности события. Делла Ровере никогда не были глупцами, этого у них не отнять.

В общем, применять золотой ключ не было желания — и дорого, и не та ситуация. Искать предателей среди гарнизона крепости? Время и тщательная обработка, потому как явно обиженных там не было, а раздувать из еле тлеющей искорки полыхающий костёр… расклад не позволял. Поэтому оставалось то, для чего нужна была помощь знающих обстановку, но в то же время не обязательно имеющих официальное положение персон. Тех самых разбойничков, с которыми был связан наш не столь давний, но полезный и боящийся предать Альберто.

Плюнув на попытки криминалитета этого времени что-то пристойное придумать, я сам решил поломать голову и… вскоре родилось сразу несколько вариантов проникновения внутрь крепости первого малого отряда. Тут как раз и пригодились предоставленные тамошней шпаной сведения о «общей жизни города». Порой и из открытой информации можно сконструировать очень хороший план действий. Ну и опора на «теневые знакомства» должна была сыграть свою роль, без неё тут не обойтись. Золото и страх, страх и золото. Жонглируй этими двумя рычагами, и тогда определённые страты общества будут исправно тебе служить. Главное не распространять подобных подход вовне тех ниш, для которых он предназначен.

Расстояние от Рима до Остии — всего тридцать с небольшим километров. Плевоё дело для марш-броска, с какой стороны ни взглянуть. Особенно для броска ночного, чтобы поменьше любопытных глаз видело выдвижение не самого маленького отряда. Нет, не так, нескольких небольших отрядов, идущих от Рима на Остию по вспомогательным дорогам. Тихо идущим, спокойно, налегке и частично даже без лошадей. Сколько там граф Суворов Александр Васильевич за день преодолевал со своими солдатиками? Минимальная норма — сорок-пятьдесят километров в любое время года, по любому бездорожью. В нашем же случае… тепло, дороги ещё со времён Римской империи в большинстве своём сохранившиеся, отсутствие дождя и грязюки под ногами. Красота и благость, больше и сказать нечего.

Состав? Малая часть прошедших «Крым и Рым» бойцов из кондотт, этого костяка армии. Остальные — не столь давние османские пленники. Для них эта операция должна была стать первым боевым крещение на новой службе. Формальный командир — Сальваторе Эспиноза — тот самый, чья кондотта была нанята мной первой, ещё тогда, при первом появлении во Флоренции. Более чем опытный, умеющий выполнять приказы и готовый это делать, не испытывающий никаких душевных терзаний от необходимости подчиняться приказам того, кто формальное всего лишь духовное лицо, кардинал.

И Бьянка, мда. Уговорить её остаться в Риме и заняться более мирными делами в то время, когда меня понесло «вбивать толику страха божьего» в непокорную Риму Остию — это из разряда сказок на ночь. Нереально и всё тут, если, конечно, я не хотел испортить всё укрепляющуюся связь между нами. Она же вбила в свою голову, что обязана быть телохранителем и всё, с этого и на шаг не сойдёт. Неудивительно, что слух об имеющейся между нами любовной связи не только не утих, но и как-то сам собой перешёл в разряд того, о чём и языки чесать не стоит, ибо и так все всё «знают».

Вот и сейчас рядом со мной, буквально в полушаге слева и бубнит себе под нос не самые лестные высказывания об Остии, роде делла Ровере и вообще о необходимости, пусть и понятной, топать ночной порой.

— Уж ты тут исключительно по собственному желанию, — усмехаюсь я, слушая ворчание подруги. — Добровольно поменяла мягкую постель и здоровый сон на ночной бросок к Остии.

— И не жалею! Только не очень верю, что удастся проникнуть внутрь крепости без осады. А для неё нужна артиллерия, которая не с нами, а в Риме.

— Если не удастся изначальная задумка, её подвезут. Но только в этом случае, — уточнил я, глядя на серьёзное чуть иное в свете факелов лицо Бьянки. — Да и с чего бы замыслу не воплотиться в жизнь? Крепость не всегда с закрытыми воротами. Более того, они открыты, ведь люди входят и выходят, живут себе вполне мирной жизнью. Торговцы, шлюхи, обозы с провиантом периодически заходят. А вот если со стен обнаружат приближающееся войско — тогда и гарнизон на стены, и ворота закрываются, и орудия на стенах в боевую готовность приведут.

— Орудия!

— Да, они всего лишь старые бомбарды, но и их хватит для того, чтобы доставить нам немалые проблемы при штурме. Плюс смола и масло, подогретые до состояния кипения, арбалетные болты опять же. Лучше до всего этого не доводить. Поэтому… пусть они не увидят никакого войска, пока не станет слишком поздно. Тогда закрыть ворота быстро при всём на то желании не получится.

— Хорошо бы. А ещё лучше, чтобы внутри оказался кто-то важный и полезный.

— И это пригодилось бы.

— А Мигель тоже собрался и спит в седле по своему обыкновению, — усмехнулась Бьянка. — Но он позже нас до цели доберётся. Своей цели.

— Угу. У каждого из нас своя цель и до всех нужно не только добраться, но и захватить. Ну да ничего, справимся. Кстати, тебя же моя сестрица последние дни в покое не оставляет. Вот скажи мне, что она такого задумала, раз…

Находиться в пошлом молчании во время марша — скучно и печально, поэтому с одной темы перескакивали на другую, порой совершенно бессистемно. Лукреция, Милан, Неаполь, объявление о предстоящем Крестовом похоже и булла «О Новом Свете», прочие важные и не очень нюансы. Самое оно для того, чтобы убить время и не клевать носом в седле.

А затем… Затем мы остановились в заранее оговоренном месте, не так и далеко — точнее довольно близко — от Остии. Том самом «пункте сбора», о котором заранее было уговорено. Все небольшие отряды должны были появится здесь. И не только они, что характерно! Представители разбойничьей швали из Остии, те самые, на которых вышел и которых завалил деньгами и обещаниями наш агент Альберто, также обязаны были появиться. Правда не совсем здесь, а чуть поодаль. Там их встретят несколько моих солдат и, удостоверившись в отсутствии слежки, убедятся и в том, что сии криминальные до мозга костей создания готовы сделать всё, что от них требуется. Скоро, это должно случиться совсем скоро.

Сейчас же «по большому кругу» от места, где мы расположились, высылались патрули. Их задача была проста — перехватывать всех, кто подошёл слишком близко, а следовательно мог рассказать о присутствии недалеко от Остии немалого числа солдат. О нет, никакого живодёрства! Всё, что грозило случайным свидетелям — доставка в «лагерь» иудерживание тут до того момента, как начнётся штурм крепости. Максимум, что они от всего этого потеряют — толику нервов и несколько часов времени. Право слово, ну вот какой смысл кошмарить или тем паче устранять тех, кто совсем скоро станет не формальными поданными, а самыми что ни на есть настоящими.

Ворота, ведущие в крепость Остии. Утро.

Гаэтано Шотти, стоявшему на страже у ворот крепости в компании ещё нескольких своих сослуживцев, было откровенно скучно. Несколько месяцев назад можно было вообще ни о чём не беспокоиться, воспринимая службу как нечто совсем простое, не отягощающее. Пропускать важных персон, собирать денежку с тех, с кого можно было, а порой себе в карман… если получалось на законных основаниях отказать во входе или въезде, но в то же время можно и пропустить. Главное правильно поделиться с начальником стражи, но в этом и сам Гаэтано, и его приятели хорошо разбирались, делая так, чтоб и себя не обидеть, и начальству угодить.

А потом всё изменилось. Заметно обленившихся за не месяцы даже, а годы спокойствия стражников стали вновь заставлять проводить учебные схватки, вспоминать про отражения атак штурмующих, что добавляло сложностей и вносило неприятные добавления в такую спокойную и даже выгодную службу. Но по существу ничего не менялось, потому Шотти, наряду с прочими, относился к усиленной бдительности весьма небрежно.

Сегодняшний день обещал быть не просто солнечным и тёплым, но ещё и полезным для кошельков стоящей у ворот стражи. Должен был прийти не то чтобы целый обоз, но несколько телег с припасами и ещё кое-какими товарами для гарнизона крепости и не только. Торговля — дело сложное, одновременно и выгодное и затратное. Вот торговцы и пытались уменьшить затраты, вкладывая некоторое количество сольди во всегда готовые к приёму звонкой монеты кошели стражников и тех, кто над ними.

— Не спи, Луиджи, — окликнул Гаэтано своего приятеля, опиравшегося на пику по давней привычке. — Увидят, плохо будет. Синьор Мариони на наказания щедр.

— Был бы он ещё щедр на деньги, вот тогда. Тано, я бы не спал. А так, — Луиджи лишь махнул рукой, показывая, как он ко всему этому относится. — И его Высокопреосвященство хорош, убежал во Францию, а теперь на нас из Рима Его Святейшество со своим сынком как голодные волки смотрят. Только и надежд, что сначала других сожрут, а про нас забудут.

Гаэтано не то чтобы впечатлился, но понятливо вздохнул. Войны ему не хотелось, не столь уж большие деньги им платили за то, чтобы за них героически умирать на стенах крепости рода делла Ровере. А Федерико Мариони, оставленный кардиналом Джулиано делла Ровере как наместник, именно к ней и готовился. Да и другие кардиналы из числа родственников Джулиано делла Ровере, они также одним своим видом напоминали о надвигающихся на Остию проблемах. Вот и сейчас один из них тут имелся, кардинал Доменико делла Ровере. Два дня назад появился и вид у него, проезжающего мимо стражников, был одновременно и угрожающий и растерянный.

Любопытство может и тяжкий грех, но оно неискоренимо, особенно если направлено на то, что может сильно повлиять на твою дальнейшую жизнь. Поэтому солдаты гарнизона Остии и пытались в меру своих сил быть в курсе творящихся дел, что могли коснуться их жизней и благополучия.

Слухи ползли… Про отравление прямо в Ватикане герцога Миланского. Про то, что Папа Александр VI и его сын, кардинал Борджиа, были не просто злы, а буквально в бешенстве, поклявшись найти виновника и показательно разорвать на куски на одной из площадей Рима. Что армия в несколько тысяч человек только и ждёт сигнала, чтобы выступить и… А вот насчет того, куда выступит эта самая армия, слухи расходились. Милан, Неаполь, Генуя, крепости Орсини и Колонна внутри Папской области — каждый говорил том, что пугало или напротив, могло бы порадовать. Зато примерная численность войск Борджиа секретом давно не являлась — около семи тысяч по самым скромным подсчётам. Для Италии это было много. А ещё Флоренция, герцог которой был слишком многим обязан семье Борджиа. Не стоило забывать и тех, кто готов был присоединиться к сильному для того, чтобы показать свою пусть и временную, но верность СИЛЕ и ВЛАСТИ. Пока они не ослабнут, само собой разумеется.

— Куда ни посмотри, плохо будет прежде всего нам, Луиджи, — вздохнул Шотти, с тоской глядя куда то вдаль. — Мало кто из парней хочет оказаться запертыми в осаждённой крепости из-за того, что Их Высокопреосвященства не поделили что-то с Его Святейшеством. А тут и римский префект умер, тоже делла Ровере. Если подумать…

— Много будешь думать, плетей получить можно, — огрызнулся Луиджи. — Забыл что ли, как неделю назад с Франко и Карло чуть шкуру не спустили. До сих пор ходят и охают, да вином заливаются, чтоб спина меньше болела. Смотри, что и когда говоришь, синьор Мариони скор на расправу последние дни! Лучше вон, на повозки глянь. Кажется, провиант и прочее привезли.

Гаэтано, присмотревшись, согласился с приятелем. Действительно повозки и наверняка те самые, которые должны были прибыть. И много то как! Обычно бывало куда меньше, но тут ничего странного. Если крепость готовится к возможной осаде, то нужно много всего: провиант, смола и масло, другого рода припасы… А оно массивное, объёмное, требуется всего много. Тут не то что два-три таких обоза, а с десяток, да и то не факт, что хватит.

Чуть позже, когда обоз приблизился, Шотти окончательно уверился в правильности своих мыслей. Более десятка повозок, ещё большее количество людей, одним своим видом напоминающих о том, что нужно не только запасать припасы, но и поддерживать в порядке стены, ворота и прочее.

— Каменщики и другие «цеховые», — озвучил он свои мысли находящимся рядом стражникам. — Оно давно пора, крепость то хоть и мощная, но надвратную башню стоит в порядок привести, и зубцы с южной стороны нарастить.

— Тоже мне, архитектор! — фыркнул недавно подошедший Паоло, вечный брюзга и нытик.

— Я слушать умею, в отличие от тебя. Слышал, о чём знающие люди говорили.

— И что они говорили?

— Крепость у нас хорошая, но на стенах старые бомбарды и сами стены надо обновлять и наращивать, вот! И не в последний момент, а когда всё спокойно.

— Им виднее, Тано…

— Хватит, спорщики, — махнул рукой Луиджи, скорчив пренебрежительную гримасу. — Сначала обоз… досмотрим, потом уже поговорим. Лучше вечером, за кружкой вина. В траттории спокойнее и лишних ушей точно нет.

Гаэтано тут и возразить было нечего. Сначала дела, а то увидит кто-то из командиров… проблем будет много. Проверить же обоз — работа привычная, выполняемая чуть ли не с закрытыми глазами. И люди тоже знакомые. Вот Витторио Контини, а вот и его помощник Марко Рубио, давно уже поставляющие в крепость продовольствие, камень, дерево… да всё подряд, лишь бы за это вовремя и хорошо платили. Только лица у них сегодня мрачные. Наверное, хотели цены поднять, да не вышло. Синьор Мариони к своим просто строг, а вот посторонних, не принадлежащих к самим делла Ровере, их людям и союзникам так просто сильно не любит. Таким уж Господь создал этого человека!

— Доброго вам дня, синьор Контини, — поприветствовал торговца Луиджи, делая несколько шагов к нему.

Повозки, как и полагалось, остановились чуть не доехав до ворот, ожидая досмотра. Ну а возницы и другие, те самые «цеховые мастера и подмастерья» неспешно двинулись вперёд, видимо, желая поскорее оказаться внутри стен крепости, а не перед ними. И тут…

Резкий бросок этих, которые притворялись возницами и ремесленниками, был неожиданностью для всех стражников без исключения. Получивший кинжалом по горлу Луиджи свалился, хватаясь за перехваченную глотку, роняя оружие и хрипя… Попытавшийся перехватить пику для удара Паоло, получил умелый удар в стык пластин доспеха коротким мечом и тоже выбыл если не из числа живых, то уж из числа противостоящих нападению.

Сам Гаэтано, понимая, что пика тут неуместна, схватился за меч, другой рукой извлекая из ножен кинжал. Не то чтобы он был таким большим мастером, но это всяко лучше, чем пытаться отбиться одним клинком сразу от нескольких. Победить? О нет, он хотел всего лишь отступить внутрь, поближе к своим товарищам, которые ещё были живы, рассчитывая как-нибудь продержаться до того момента, когда придёт помощь. А она не могла не прийти, ведь тревожный рёв трубы пусть и не разорвал тишину, то уж точно перебил относительно негромкие для всей крепости звуки начинающейся схватки у ворот.

Отступая и отбиваясь кое-как от пары противников, Тано удивился, почему его вроде даже и не особенно резко атакуют… Потом понял. Нападавшие не стремились попасть внутрь, им нужны были лишь ворота, требовалось помешать закрытию. А ещё с повозок скидывалось то, что было снаружи, открывалось истинное содержимое. Люди в броне и с оружием, а также оружие и броня для тех, кто изображал возниц и простых ремесленников. Ведь с кинжалами и короткими клинками, без защиты… сражаться можно, но очень уж сложно, даже для «псов войны» из кондотт. А это были они, тут Тано даже не сомневался. Доводилось сталкиваться и не раз.

И они явно ждали подкрепления! Не зря же рёв трубы уже с их стороны раздался почти сразу после того, как стало понятно — ворота и всё, что поблизости если и не полностью под их властью, то где-то рядом. И повозки пригодились. Несколько человек, оставшихся рядом с ними, загоняли их аккурат в ворота, после чего… выбивали колёса, создавая тем самым надёжную преграду как попыткам закрыть створки, так и опустить катаракту. И вообще, управление этой опускающейся сверху железной решёткой происходило из надвратной башни. Именно туда устремилась чуть ли не половина их врагов. Туда и на стены, чтобы поставить мощный заслон на пути защитников крепости. Оставшиеся же готовы были отражать атаку непосредственно на ворота, ощетинившись короткими пиками, укрывшись за щитами, изготовив к стрельбе арбалеты и даже несколько аркебуз.

Гаэтано уже давно был не один, оказавшись привычной для себя частью отряда крепостного гарнизона, только вот прибывали они слишком медленно. Защитников явно не хватало для того, чтобы вытеснить, а тем более уничтожить оказавшихся столь опытными врагов, к тому же достаточно умелых, раз сумели полностью использовать даруемое внезапным нападением преимущество. Надвратная башня, сами ворота, небольшие участки стены справа и слева этой самой башни. И упор на стрельбу из аркебуз и арбалетов. Сдерживающая стрельба, не дающая защитникам Остии перейти в атаку и быстро восстановить контроль над воротами.

Попытка выбить врагов из собственно ворот… провалилась. Напавшие отбивались из-за повозок, используя их как дополнительную защиту. Стрелки так и вовсе показывались лишь на пару мгновений, после чего вновь скрывались. Пусть всем было понятно, что долго противнику не удержаться, но… Им и не требовалось держаться долго, совсем не требовалось. Вскоре появилось и подтверждение — пыль от копыт конницы, которая быстро и неотвратимо приближалась и явно не для того, чтобы помочь гарнизону крепости.

— Знамёна Борджиа…

— Проклятый красный бык!

В возгласах была не столько ненависть, сколько… паника. До Остии уже давно дошли сведения, что знамя Святого Престола и знамя рода Борджиа — явления совершенно разные. Красный бык на золотом щите означал лишь одно — поднявшим это знамя плевать на всё, кроме интересов собственно Борджиа. А поднимали это знамя в землях Италии лишьполучивший довольно жутковатую, несмотря на свою юность, известность кардинал Чезаре Борджиа, да преданные исключительно ему кондотьеры вроде Винченцо Раталли и Сальваторе Эспинозы. Ах да, ещё это мог быть друг детства Чезаре — Мигель де Корелья, но это было похуже, чем бывшие кондотьеры.

Воюющим под знаменами Борджиа было плевать на то, кому принадлежит Остия. Делла Ровере? Так и что с того! Уж для тех, кто брал штурмом монастырь Сан-Марко и без какого-либо колебания с пристрастием допрашивал монахов-доминиканцев… что есть кардинал, что нет его — невелика разница. К тому же Чезаре Борджиа и сам носил кардинальский перстень, а отец его — Его Святейшество Александр VI. Уж родному то сыну грехи всегда отпустит.

Страх, он летел впереди самих Борджиа, потому неудивительно, что мало кто из стражников так уж сильно захотел попасть в число врагов этого рода. Преданность же их делла Ровере хоть и имелась, но на такое испытания рассчитана была далеко не у всех. Понимали ли это командиры? Наверняка. Вот только что они могли сделать прямо здесь и прямо сейчас? Возможно, предложить денег, да побольше. Но уж явно не то, что попытался сделать один из них, явно невеликой находчивости, рявкнувший:

— Атакуем! Не выбьем их сейчас, Борджиа всех перевешают!

— Во Флоренции что-то не перевешали…

Одного негромкого выкрика из глубины отряда, сбитого в кулак ради того, чтобы всё же попытаться выбить солдат Борджиа из ворот, пока не подоспела их кавалерия, хватило. Для чего? Развеять угрозу, которую попытался подвесить над ними собственный командир. Сработало, но не так. Среди итальянских солдат слухи распространялись довольно быстро, а с момента смены власти во Флоренции прошло немало времени. Слишком многие — да почти всего, чего уж скрывать — знали о том, что солдаты Борджиа расправлялись лишь с теми, кто не бросал оружия. Ну ещё с личными врагами вроде последователей Савонаролы, этими монахами-фанатиками и фанатиками просто. А они тут и к Савонароле отношения не имели и фанатичностью не отличались. Значит… Если им что и грозит, так только разоружение и выставление за пределы Остии. Зато на другой чаше весов — смерть или тяжёлые раны, полученные во имя… Не столь щедрой оплаты? Личной преданности роду делла Ровере? Первого было явно недостаточно, второе присутствовало далеко не у всех.

Стоило ли удивляться тому, что и натиск, последний и решительный, в попытке отбить ворота оказался так себе? Гаэтано Шотти удивляться даже не думал. Пальба из нескольких бомбард по приблизившейся кавалерии Борджиа его также не воодушевила. Всем было понятно, что это стреляют орудия не надвратной башни и находящиеся рядом, а другие, которые на стрельбу по этому участку не так чтобы сильно годились. Вдобавок заряжены они были ядрами, которыми много не убьёшь. Против плотного строя пехоты — это ещё ладно. Против рассыпного строя кавалерии? Только лошадей напугать при удаче, да пару-тройку всадников к Господу в гости отправить.

Потому и получилось, что первые всадники, прибывшие на помощь к своему авангарду, сразу же спешивались, даже не пытаясь преодолеть выстроенную из повозок с выбитыми колёсами преграду. Спешиваясь, частью устремлялись вверх, на стены, другой же подкрепляли собой оборонявшихся. И им недолго было оставаться таковыми. Дело в том, что людей под знамёнами Борджиа было МНОГО. Не столько конных, сколько пеших, которые тоже показались, пусть и вдалеке. Их было более чем достаточно для того, чтобы захватить крепость. Сам Тано этого видеть не мог, но вот крики со стен, очень даже доносящиеся, слышал неплохо.

И выстрелы. Теперь уже больше из аркебуз, да не просто так, а с хитростью. Первый ряд прикрывал стрелков большими щитами, а аркебузиры стреляли. Сначала один ряд, потом другой, в то время как уже разрядившие своё оружие отходили на несколько шагов назад, за другие линии. Размеренно так стреляли, словно заранее к этому готовились. А может и готовились… Потери были страшные, многих рядом с ним просто выкосило. Большой кусок свинца, выпущенный из аркебузы, он редко когда наносит лёгкую рану. Или смерть, или рана тяжёлая, после которой не то что остаться в строю, выжить сложно.

— Отступление! — надрывались командиры… оставшиеся в живых.

— Всем в донжон… Стены тоже не удержать.

Не удержать. Ведь если враг сумел занять одну из башен и обладает преимуществом в солдатах, то… исход очевиден даже такому как он, Гаэтано. Остия пала, а отступление тех, кто остался жив и не сильно ранен, в донжон — последний рубеж, крепость в крепости — это всего лишь отсрочка. На помощь никто не придёт, это понятно. Значит, синьор Мариони, а главное кардинал Доменико делла Ровере будут торговаться, пытаясь получить как можно более удобные для себя условия… сдачи. Остия больше не крепость делла Ровере, теперь над ней взовьётся знамя с красным, словно бы отлитым из крови, быком. Быком рода Борджиа!

Остия, май 1493 года

Здравствуйте, люди, а вот вам гхыр на блюде! Именно этой похабной поговоркой из моего родного времени можно было охарактеризовать наше вторжение в Остию. Местных откровенно подкосило одно — неготовность к тому, что противник предпримет нестандартные меры для проникновения в крепость. Вот за это они и поплатились. Все их дальнейшие попытки выбить штурмовую группу из самих ворот и из надвратной башни за короткое время провалились. Потом этого времени у них банально не осталось — подоспела конница, точнее сказать, ездящая пехота, потому как конный бой в замкнутом пространстве внутри стен крепости был лишён смысла.

Затем очистка стен от противника, который и так особо за них не цеплялся, оттягивая остатки гарнизона к донжону, взятие под контроль основных зданий внутри стен, первичная проверка и, при необходимости, зачистка территории… Эти, оставшиеся от гарнизона крепости, могут и подождать. Им даже на прорыв пройти и то проблематично — подтянутые силы позволили нам создать очень даже значимый перевес. Плюс контролируемые ворота и стены, которые просто так не преодолеть. Как ни крути, а у засевших в донжоне оставался один путь — переговоры.

— Мне этого не хватало! — тяжело дыша, произнесла Бьянка, которой хоть и не довелось на сей раз поучаствовать в собственно сражении, но сама атмосфера… хватило и этого. — Тут всё яркое, живое, открытое… Не то что яды и интриги. Я как будто снова там, в кондотте. Только не этого урода Проди, а нормальной.

— Ты воин, Бьянка, — охотно согласился я, осматриваясь вокруг, прикидывая, много ли предстоит восстанавливать и предстоит ли вообще. — Просто научись воспринимать творящееся при Святом Престоле и вообще близ сильных мира сего как те же битвы, только боле сложные и опасные. Тут нужно лишь умение владения оружием для солдата и тактикой со стратегией у полководца. Там… Тактика со стратегией, но более широко применяемые. Война — это лишь одно из средств.

— Понимаю. Просто иногда хочется вот этого вот, давно знакомого.

— А оно тебя по любому не минует. Надеюсь, про Францию ты за сегодняшнее утро забыть не успела?

Точно не успела. Посерьёзнела, заозиралась вокруг и тут же выдала вполне разумное мнение:

— Остия — это хорошая крепость. Крепкий гарнизон под командованием знающего наместника, орудия на стенах. Современные, а не эти старые бомбарды. Она прикрывает Рим с моря, в этом её предназначение.

— В этом, верно. А ещё это символ мощи делла Ровере… был. Для подтверждения нам осталось лишь окончательно решить проблему с остатками местного гарнизона. Этим сейчас и займёмся.

Конечно, прямо сейчас не получилось. Некоторое время заняло утрясание того, какие части приведённого отряда займут места на стенах, а какие будут блокировать донжон. Не просто блокировать, а делать это грамотно, не подставляясь под обстрел засевших внутри. Плевать мне на то, что пока они не стреляли, да и не должны были, явно готовясь к переговорам, и не к «смерти геройской». Лучше довести правила безопасности до автоматически выполняемых, чтобы потом не оказаться в печальном положении. Такие правила, они пишутся не чернилами, а кровью воинов.

Наконец, всё необходимое было сделано, а к донжону отправились парламентёры. Разумеется, никого из важных персон там не было, так… мелюзга по меркам армейской иерархии. Кстати, насчёт иерархии. Этот вопрос уже не то что назрел, он давно и усиленно дымился. Армия по сути уже есть, а чёткой и понятной всем иерархии как не было, так и нет. Не только тут, в Папской области и в Италии в целом, но и на всей территории Европы. Старая римско-имперская система давно канула в Лету, а новой так и не сложилось. Ничего, в самом скором времени сложится. Думаю, к началу французского вторжения хотя бы пару первых шагов в этом направлении сделать успеем.

Парламентёров приняли, выслушали и отпустили обратно. Остатки гарнизона, а в частности наместник Остии синьор Федерико де Мариони был готов к переговорам о дальнейшей судьбе себя самого и находящихся рядом. Что ж, он готов и я готов. Взаимная готовность — это всегда хорошо, позволяет избежать различных методов убеждения и принуждения, отличающихся повышенной кровавостью. Находящийся там же, в донжоне, кардинал Доменико делла Ровере хранил гордое молчание, но он мне сейчас особо и не требовался. Увы, не та ситуация, чтобы крутить комбинации с его ущемлением или устранением. Не после недавней «естественной смерти» Джованни делла Ровере, римского префекта.

Спустя два часа после начала переговоров — что поделать, на обсуждение предварительных деталей тоже требуется время — ворота донжона вновь открылись, и оттуда вышел человек в очень хорошем и вместе с тем богато украшенном доспехе, в сопровождении нескольких простых солдат. Хотя тоже неплохо экипированных, чего уж там. Наместник… хоть лично я его и не видел, но мне подтвердили, что это действительно он.

Под конвоем, пусть и названном «почётным сопровождением», его проводили в один из домов, где находился я со своими ближниками, кто сопутствовал в рейде на Остию. Сопровождение… его разумеется вежливо отсекли. Не им тут условия ставить, право слово!

Вот ты какой, северный олень! Это я про Федерико Мариони — человека лет этак сорока, производящего впечатление много повидавшего и довольно опытного вояки. Они вполне совпадали с известными о нём фактами, потому не стоило удивляться, что Джулиано делла Ровере, почуяв, что запахло жареным, поднял верного человека до поста наместника в главной своей твердыне, Остии. Наверняка расчёт был на то, что купить его будет весьма сложно, да и по приказу хоть самого Папы он ворота перед врагами рода делла Ровере не откроет. Он и не открыл… мы сами, пусть и хитростью, туда зашли.

— Добрый день, синьор Мариони, — улыбнулся я, приветствуя проигравшего противника. — Хотя понимаю, что добрый он отнюдь не для всех. Однако… сегодня повезло именно мне. Проходите, располагайтесь, нам ведь есть о чём поговорить. Тему разговора, я уверен, подсказывать не потребуется.

Стоящая за моей спиной Бьянка тихо фыркнула, подавляя смех. Эспиноза же, сидящий несколько правее, улыбнулся, наблюдая за гримасой бессильного раздражения на лице уже почти не наместника Остии.

— Ваше Высокопреосвященство… — обратился ко мне Мариони чуть ли не сразу. — Чем доверенная мне Остия вызвала неудовольствие Его Святейшества? Мы никак не ожидали, что викарий Христа, Папа Александр VI пошлёт такой сильный отряд выразить своё неудовольствие его верным слугам.

— Уж простите, но вы слуга не Его Святейшества, а рода делла Ровере, — жёстко отмёл я саму попытку перевести стрелки. — Не у вас ли скрывался кардинал Джулиано делла Ровере перед тем, как бежал во Францию, к королю Карлу VIII? И его связи с отлучённым от церкви ересиархом Савонаролой поневоле бросают тень и на других, виновных и невинных. Понтифик лишь из-за нежелания смуты в умах не стал объявлять кардинала Джулиано делла Ровере пособником ересиарха и выносить на коллегию кардиналов вопрос о лишении его этого положения в рядах церкви. Поэтому… перейдём пока к вашей сдаче.

— Мы не побеждены, — проворчал Федерико, пряча глаза. — Донжон крепок, есть запасы провизии и воды, нас там немало, и мы можем долго держать оборону.

— Которая всё равно приведёт к успешному штурму или истощению остатков гарнизона, — безжалостно констатировал я. — Держать оборону есть смысл, если есть кому прийти вам на помощь. А кто это сделает? Орсини? Колонна? Другие из рода делла Ровере? Первые два рода не осмелятся проявить открытое неповиновения, они ведь вассалы моего отца. Пусть и очень своеобразные.

— Не будут они давать повод взять в осаду ещё и их города. А жаль… — аж замурлыкала от предвкушения подобного Бьянка. — Но если вы убедите их в этом, кардинал Борджиа будет вам очень благодарен. Очень-очень!

Порой Бьянка могла устроить выходку в стиле «инфант террибль», но исключительно к месту и на пользу делу. Вот как сейчас. Дескать, поплачьтесь на свою горькую судьбу, заставьте недоброжелателей Борждиа поднять головы, перейти от пассивного недовольства к открытым действиям… нам ведь только того и надо. Мда, покера тут ещё не было, но понятие блефа, оно с древних времён. Это ещё Конфуций и Сунь-Цзы подмечали и правильно делали.

А блеф ли? Я понимал, что Колонна и Орсини по любому останутся врагами Борджиа, пусть и скрытыми до поры. При вторжении французской армии однозначно помогать не станут. Следовательно, пусть хоть криком изойдут, хоть явно выразят поддержку раскулаченным аж на целую Остию делла Ровере — нам это во вред не пойдёт.

Мариони явно думал схожим образом, потому как заметно помрачнел, загрустил и, переминаясь с ноги на ногу, начал говорить по делу:

— Выход для всех, кто хочет уйти. С оружием, казной, при лошадях. Для всех, для меня и кардинала Доменико делла Ровере тоже.

— У вас нет лошадей, — процедил Сальваторе Эспиноза, находящийся в преотвратном настроении из-за мучившей его ещё со вчерашнего дня головной боли, последствия давней контузии. — Можете сесть верхом на кардинала делла Ровере, я даже седло, узду и шпоры подарю. Свои, богато украшенные.

Вокруг заржали. Что я с Бьянкой, что присутствующие охранники из бывших кондотт Раталли и того же Эспинозы. И никакой почтительности к сану кардинала и прочему, свойственному многим их живущих в это время. Ой не зря я тщательно просеивал людей, выбирая и приближая тех, кто мракобесием и вообще повышенной религиозностью не страдал. Отобранным было пофиг на все эти заморочки. Проклятье, да вздумай я публично освежевать кого-то из «князей церкви» и вывесить тушку на стене крепости — они бы поинтересовались лишь одним: «Куда именно вешать «украшение»? От них требовалась преданность не Святому Престолу и даже не христианской религии, а исключительно роду Борджиа. Монастырь Сан-Марко дал им и возможность окончательно переступить через барьер — тем, у кого он ещё оставался — и уверенность в том, что им за это ровным счётом ничего не будет.

Они становились людьми вне католической церкви, хотя формально были её частью. И я планировал продолжать рвать немногие оставшиеся нити. Многих, кто сталкивался со стремительно меняющимися «приближёнными кардинала Борджиа», это шокировало. Вот как сейчас Федерико Мариони. Он аж замер и явно не знал, что тут вообще можно сказать. Пришлось оказать «гуманитарную помощь»:

— Я готов отпустить вас и ваших людей. Тех, кто захочет уйти, конечно. Раненым будет оказана помощь, оружия лишать тоже не станем. Однако вся казна и все бумаги останутся. Мне очень не понравится, если я узнаю, что кардинал делла Ровере или вы решили сжечь или утопить архивы, которые хранятся тут. И перед тем, как кардинал покинет Остию, мне нужно будет с ним поговорить. Иначе…Я даже не буду ждать, пока у вас подойдут к концу припасы, а просто поставлю артиллерию на выгодные позиции и буду мешать донжон с землёй и дроблёным камнем, пока вы не сдадитесь. Стрелять будут не старые бомбарды, которые больше грохочут, чем действительно наносят повреждения, а новые орудия. Доставить их из окрестностей Рима — дело несложное.

— Но вы этого не хотите, Ваше Преосвященство.

— Всё верно, Мариони, действительно не хочу. Считаю лишним проливать кровь таких же итальянцев без крайней необходимости, да и потраченный порох в других местах пригодится, и разрушенный донжон придётся восстанавливать. Орудия заговорят лишь если вы проявите бессмысленное ослиное упрямство. Поймите, Федерико, делла Ровере — это уже прошлое. Будущее за нами, за родом Борджиа.

Слова пусты, если не подкреплены делами. Только в нынешней ситуации слова и дела шли рука об руку. Наместник Остии был поставлен в ситуацию, когда особого выбора у него даже не наблюдалось. Уйди, сохранив жизнь свою и других, равно как и честь. Или умри, причём смерть твоя и других ничего толком не изменит, создав победителю лишь лёгкие неудобства. Он выбрал первое.

Одной заботой меньше. И вот через некоторое время ворота донжона открылись, выпуская сначала оттуда, а потом и из самой Остии тех, кто с недавних пор стал тут ну абсолютно лишним элементом. При оружии, с личными вещами, но без возможности прихватить что-то ценное, дабы потом передать бывшему наместнику или кардиналу Доменико делла Ровере. Уж об этом знающие люди имели представление, могли позаботиться о правильном выполнении договора. Выпускали малыми группами, чтобы избежать малейших попыток взбрыкнуть. Пусть идут… распространяя слухи о том, что действительно мощная крепость пала почти мгновенно.

Опасался ли я утечки информации о том, как именно мне удалось прихватить защитников крепости за первичные половые признаки? Ничуть, ибо об этом всё едино стало бы известно. Парой дней раньше или позже — невелика проблема. Эта конкретная хитрость своё отыграла? Невелика печаль, пытливый на пакости ум уроженца второй половины XX века с лёгкостью придумает ещё с десяток хитровывернутых способов сделать бяку врагам своим.

Трофеи откровенно порадовали! Ох не зря делла Ровере, с давних пор считая Остию своим главным оплотом, свозили сюда оружие, амуницию, золото с серебром и иные ценности. Разумно рассчитывали на то, что даже если станет совсем кисло — удастся прорваться к воде, погрузить сокровища на корабли и дать дёру в подходящее по ситуации место. Теперь немалая часть этих самых богатств досталась нам, Борджиа.

— Хорошая крепость… и вид отсюда тоже неплохой, — произнёс я, стоя рядом с узким окном, почти бойницей, на верхнем уровне донжона, смотря на саму крепость и то, что находилось за её стенами. Подзорку бы сюда… Но это будет чуть позже, пока её и тут не изобрели, и у меня руки дойти не успели на предмет местных стекольщиков озадачить. — Теперь морские ворота Рима открыты для нас.

— Нужно не только захватить, но и удержать, — проскрипел Сальваторе Эспиноза. — Гарнизон, перестройка ворот, чтобы был нормальный барбакан, а не всего лишь надвратная башня. И нужны корабли. Хорошие. Крепкие. Не только торговые, но и военные.

— Всё будет, — этими словами я опередил Бьянку, явно желавшую высказаться. — А поскольку инициатива наказуема, ты на первых порах и займёшься этими делами. Будешь представлять нас, Борджиа, в этом месте. Увы, но пока людей не только преданных, но и понимающих, у меня немного. Только учти, Сальваторе, скоро наверняка начнётся война, и ты там понадобишься. Так что…

— Синьор Чезаре, — бывший кондотьер бухнулся на одно колено. — Сам не забуду и детям передам, если они у меня появятся. Это великая честь для меня!

Даже так? Хотя… понимаю. В случае Эспинозы речь не шла не только о знатности рода, но и сколь-либо благородных предках. Выходец из низов, добившийся того, что собрал и уже несколько лет до нашего с ним знакомства удерживал не самую плохую кондотту с действительно хорошими бойцами. Потом вошёл в число приближённых рода Борджиа, наверняка рассчитывая сделать пару шагов вверх по незримой иерархической лестнице. Но предложенное сейчас… По сути он становился может и временным, но наместником Остии, представителем Борджиа в городе и окрестностях.

— Ты показал себя и верным человеком и достойным командиром. Вот и действуй, — улыбнулся я, жестом приказывая Эспинозе подняться. — А первые пару-тройку дней я тут всё равно останусь, нужно будет как следует всё осмотреть, узнать о настроениях простых людей, проверить окрестности на предмет возможных остатков людей делла Ровере. Заодно дам несколько полезных советов по управлению городом. Занятие, как я полагаю, для тебя явно новое.

— Я справлюсь!

А глаза то как горят в предвкушении… Энтузиазм во всей красе. Вот поэтому первые несколько дней я побуду рядом, присмотрю за его первыми шагами, подправлю, если надо будет. И те самые советы, ему их тоже не избежать. В частности, относительно налогов. Большие налоги хороши лишь если хочешь выжать досуха земли, которых можешь скоро лишиться. В длительной же перспективе это похлеще чумы для экономики региона. К тому же стоит упомянуть о льготах для тех, кто готов производить не абы что, а нужную для нас, Борджиа, продукцию. Особенно всё мало-мальски технологичное, от выплавки металла до мастерских, создающих разного рода механику. Прогрессу недостаточно просто не мешать, его надо подталкивать и манить в нужном направлении как золотом, так и добрым отношением к его носителям. Сс последним в это время весьма плохо. Мракобесие, будь оно неладно, ведь любое научное открытие вполне могут объявить — и часто объявляют — колдовством и дьявольскими кознями.

Мда, Сальваторе совсем в ошалевшем состоянии, от радости в зобу дыханье спёрло! Придётся его малость из него вывести самым простым средством — дать простое поручение, но в то же время такое, которое далеко не всякому поручишь. Оно у меня найдётся, никаких сомнений.

— Сальваторе, тут у нас один кардинал из рода делла Ровере имеется, так ты его вежливо, но настойчиво препроводи в бывший кабинет наместника. Пусть немного посидит, меня подождёт.

— Будет сделано, синьор Чезаре.

Никаких сомнений, даже тени колебаний. Вот и образовался ещё один из числа тех, кому скажи глотку одному из своих врагов перерезать — так он кровь с кинжала смывать долго не станет, дабы погордиться оказанным доверием. Приём то древний, зато действенность его как была на высоком уровне, так оной и останется. Психология человека, её всегда учитывать стоит, делая лишь незначительные поправки на то время, в котором он живёт.

— Хорош, не правда ли? — поинтересовался я, как только Эспиноза удалился выполнять приказ.

— Теперь он не просто верен, а верен целиком, до самого тёмного уголка души, — кривовато усмехнулась Бьянка. — Ты увлекаешь за собой людей, Чезаре. И самое необычное, что им это нравится. Мне — точно нравится. Даже несмотря на то, что я была вынуждена открыться и теперь обречена часто носить эти жуткие, мешающие платья. Сс ними только и можно, что небольшой кинжал носить и стилеты!

Кто о чём, а воительница об оружии, с которым у неё теперь некоторые сложности возникают.

— Успокойся, чудо, я уверен, что в скором времени удастся уменьшить габариты и вес пистолетов. Вот их и будешь под нарядами прятать… наравне с кинжалами-стилетами и чисто женскими прелестями. Понимаю, что прекрасные юные синьоры тебя не интересуют, но вот юные синьорины — это дело другое

Вот нравится мне иногда смущать Бьянку и всё тут. Как сейчас. Взгляд отвела, самую малость покраснела, но тут же взяла себя в руки. Привыкает, однако, скоро такими вот дружескими шпильками и не прошибить будет.

— А что ты с ним делать собираешься, с кардиналом делла Ровере? Может угостить чем-то особенным?

— Увы, не та сейчас ситуация, — печально развёл я руками показывая, что и хочется, и колется. — Слишком недавно помер Джованни делла Ровере, а смерть ещё одного из их рода, да ещё через некоторое время после встречи со мной, в столь своеобразных обстоятельствах будет воспринята очень плохо. Мы с тобой об этом уже разговаривали.

— Знаю. Только хочется поскорее.

— Соблазн лёгких решений, тут я тебя хорошо понимаю. Ты лучше взгляни ещё раз на открывающийся вид. Остия… это только начало.

— Начало чего?

— Крепостей, над которыми взовьётся знамя с красным быком на золотом щите. И я не собираюсь останавливаться, тем более на малом. Как говорится, мне нужен мир… и желательно весь.

— Прямо весь-весь? — улыбнулась девушка, уже научившаяся чувствовать оттенки эмоций в моём голосе.

— Конечно же нет. Всегда нужно разумно подходить к делу. Весь мир — это иллюзия. Но вот немалый его кусок, размером эдак с не самое маленькое королевство — это совсем другое дело, выполнимое при должном старании.

Призадумалась… это хорошо. А ещё лучше были следующие слова.

— Твой отец уже владеет Папской областью. Это почти королевство, но тебе… нужно другое.

— Владеет только он, а не Борджиа. Умри он естественной смертью или волей одного из врагов… И что тогда?

— Крах.

— Верно, ты всегда была умной. Крах, причём полный. Потому нужна основа, которую уже ничто не выбьет из-под ног. Потому мы идём в сражения под знаменем Борджиа, а не Святого Престола, показательно разделяя эти силы. Мы — это не безликий символ христианства, не дающий ровным счётом ничего, а скорее отбирающий власть, маня её иллюзией. Другие этого не понимают… до поры. Так пусть это «до поры» продолжается ещё некоторое время.

— Я тебя поняла. Ты хочешь своё королевство, не зависящее от правил. Потому и те планы, о которых было сказано. О тамплиерах в том числе, об изменениях в уставе их Ордена, о разном.

— Именно. А пока проведаем кардинала делла Ровере. Жаль, что не того, который Джулиано, но Доменико тоже сгодится. Родственники как-никак.

Кардинал Доменико делла Ровере был мрачен, угрюм, подавлен и в немалой степени испуган. Наверняка не был уверен, чем в итоге для него обернётся разговор с папским сыном Чезаре Борджиа. Он то явно не питал иллюзий относительно ну очень удобной для Борджиа смерти римского префекта, одного из делла Ровере. Вот и сидел, угрюмо зыркая на Эспинозу и парочку охранников в тот момент, когда в кабинет бывшего наместника Остии и одновременно кабинет нынешнего вошли мы с Бьянкой. О, он хорошо знал меня, имел представление и о моей помощнице. Вот и не спешил облегчённо выдыхать, понимая, что среди всех присутствующих друзей и даже нейтрально к нему относящихся нет.

— Поговорим? — предложил я, присаживаясь за рабочий стол, который недавно был собственностью Мариони, как и сам кабинет, и многое другое.

— О чём? Захвате принадлежащего нам города? Или будешь угрожать тем, что я не выйду отсюда или умру через пару дней от непонятной болезни?

Ершится кардинал делла Ровере. А может действительно поставил на себе крест и уверен, что ему недолго жить осталось?

— Нет уж, Доменико делла Ровере, так просто тебе не отделаться. Убить тебя сейчас, значит создать символ жестокости Александра VI и всех Борджиа, если сделать это открыто. Символ коварства, если попробовать выдать твою смерть за естественную. Поэтому я тебя… отпущу. Родственничек во Франции наверно будет рад встрече.

— Тогда мне ничего не помешает вернуться в Рим.

— Ничего… кроме плохого для здоровья воздуха. В Вечном Городе часто умирают.

Я блефовал, потому как трогать очередного делла Ровере в ближайшее время было нежелательно ни тут, ни в Риме… да нигде без совсем уж весомого повода. Зато сам Доменико об этом не знал, а значит воспринимал угрозу всерьёз, достаточно было на лицо его посмотреть. Похоже, представил себе смерть от яда или гарроты, обвившейся вокруг шеи.

— Я уеду из Рима. Далеко.

— Умное решение. Заодно по родственному передай Рафаэлю Сансоне Риарио и Джироламо Бассо делла Ровере, что их постные рожи тоже не слишком сочетаются с великим и ярким городом. Кто знает, вдруг тебя послушают.

— Обязательно передам.

И злобный такой промельк во взгляде. Дескать, дайте только выбраться отсюда живым и невредимым, а там уж я вам всем устрою. По сути с этого момента вражда между Борджиа и делла Ровере стала настолько открытой, что даже последний дурак не мог сие отрицать.

Ну-ну, передавай. Всем известно, что у рода делла Ровере было по сути три важных владения: Остия, расположенные поблизости от Лацио небольшие герцогства Арче и Сора, а также регион Сенигаллия… Этот располагался на побережье Адриатики, включая в себя, помимо города и крепости Рокка-Ровереска, ещё и хороший такой порт

Сенигаллия была далековато, а вот Арче и Сора гораздо ближе. Потому как только мы взяли Остию, туда двинулась ещё одна часть войска, предводительствуемая Мигелем де Корелья и бывшим кондотьером Гаэтано Рикотто. Их задача была схожа — взять герцогства «под покровительство» Святого Престола. Официально герцогом Арче и Соры был ребёнок, двухлетний сын покойного римского префекта Джованни делла Ровере, а на деле правили посредством наместников его родичи-кардиналы. Учитывая же, что взятие Остии имело под собой основания из-за бегства Джулиано делла Ровере и связи с ересиархом Савонаролой… то и Арче с Сорой «пристёгивались» к этому же. По существу же действовало право силы, которое только и ценилось в италийских землях. Делла Ровере показали себя врагами нынешнего хозяина Святого Престола? Ату их, ату! Вступаться за них по сути и некому. Орсини с Колонна яростно грызут друг друга за право занять пост римского префекта. Ну да, Родриго Борджиа «пообещал» его одному из них, но пожелал самим разобраться, кто более достоин. Вот они и рвут друг друга в клочья, ведь сей пост сулил так много выгод.

Деньги… и ещё раз деньги. Именно на этом что Орсини, что Колонна горели не раз и явно будут продолжать попадать в «золотые капканы» до полного исчезновения с политической сцены Италии. А конец их будет скор, ведь именно такой расклад выгоден для Борджиа.

Кардинал делла Ровере покинул нас, будучи уверенным в том, что всё ещё только начинается, что ему есть куда отступить, раз уж его выпустили живым и здоровым. Может и так, да не совсем. Совсем не совсем!

— Он побежит в Арче или в Сенигаллию, — улыбнулась Бьянка. — Мне интересно, угадает ли, куда ему надо бежать?

— Я беспокоюсь о другом — хватит ли Корелье и Рикотто сил, чтоб захватить оба герцогства. Захватить быстро.

Беспокойство Эспинозы я понимал. Да, мы послали гонцов сразу же, но какие конкретно приказы они везли… Выдвижение немалой части артиллерии вслед за отправившимся одновременно с нами Мигелем. Если не удастся взять Арче и Сору с наскока, орудия пригодятся для того, чтобы пробить стены в самых уязвимых местах. Заодно испытаем новые орудия в деле! Хотя… не хотелось бы портить то, что самим пригодится. Ладно, тут ещё посмотрим. А Сальваторе надо успокоить.

— Сил у Мигеля достаточно. Даже если ни одну из целей не удастся захватит сразу — войск хватит, чтобы обложить обе твердыни делла Ровере, взять в такую плотную осаду, что и мыши не проскочить. Гарнизоны не слишком сильны, наёмников они там не собирали. А как только прибудет артиллерия — крепостям придётся несладко. В любом случае никакого измора — или взятие с налёту или штурм после артиллерийской подготовки.

— Сенигаллия. Она останется.

— Верно, Бьянка. Но только она и останется. Увы, у нас не так много сил, чтобы атаковать сразу в трёх направлениях, да ещё и держать достаточное количество войск в самом Риме, который также без присмотра оставлять нельзя. Только и этот, последний оплот делла Ровере долго не протянет.

— Орсини, Колонна, Сфорца, Чибо, иные семьи Романии… Им не понравится, когда они поймут, что одну из таких семей ровняют в землёй, развеивают прахом по ветру.

Вот тут Эспинозе ответил не я, а Бьянка, играющаяся с кинжалом.

— Орсини с Колонна заняты. Делят кость, как две голодные собаки. Кость большая, вкусная, постом римского префекта называется. Чибо… Они многим обязаны Борджиа, а также виноваты из-за продажи Орсини важного замка на пути во Флоренцию. Тогда это казалось оправданным, а теперь нет. Они тоже промолчат. Сфорца сейчас не до нас. Милан, смерть от яда Джан Галеаццо и суета вокруг герцогской короны. Остальные не так значимы, они не осмелятся на большее, чем ворчание.

— Хочется в это верить.

— Ты верь, Сальваторе. Пока что все мои затеи приводили к успеху как меня, так и тех, кто за мной следовал. Тебя тоже.

— Конечно, синьор Чезаре. Я верю, просто хочу предусмотреть всё.

— Это правильно. И никогда не держи в себе возможные сомнения. Все мы можем что-то не учесть, о чём-то забыть, ошибиться в своих расчётах. Так что я всегда готов слушать, не забывай об этом. Пока же… Начнём разгребать воз тех проблем, которые остались тут, в Остии, после ухода делла Ровере. Готовы?

Готовы, куда ж они денутся! Ох, чую я, что ближайшие несколько дней будут заполнены делами и хлопотами по самые уши. А ещё переживаниями по поводу того, как там обстоят дела у Корельи с Рикотто под стенами Арче и Соры. Пусть крепости там не чета Остии, но и не полный хлам. Везение — вот то, что им сейчас нужно. Много везения.

Милан, май 1493 года

Жизнь — то, что случается с человеком, пока он строит планы. Эта истина как нельзя лучше подходила к Лодовико Моро Сфорца — опытному интригану, «серому кардиналу» за троном Джан Галеаццо Сфорца, а также коварному сукиному сыну, сделавшему предательство всего лишь одним из инструментов.

Он долго и тщательно готовился к тому, чтобы сделать последний шаг, отделяющий его от трона герцогства Миланского. Казалось бы, всё было просчитано, выверено до мелочей, выбрано наиболее подходящее место и время для смерти никчёмного дурака-племянника, не говоря уже о методе его устранения. Но нет, всё случилось не совсем так, как он хотел.

Да, доверенный человек справился с поручением отравить Джан Галеаццо и сделать это так, чтобы смерть произошла во время его нахождения в гостях у Борджиа. Он надеялся, что подозрения падут либо на самих Борджиа — менее вероятно — либо на семью жены Джан Галеаццо, правящую Неаполем. И шансы на это были вполне неплохими, но тут… вмешался случай. Речь Александра VI «О подготовке к Крестовому походу» переводила ситуацию совсем в иное русло. Всем было очевидно, что Борджиа не стали бы омрачать столь важный для себя день смертью того, кого, случись надобность, можно устранить в другое время. И Альфонсо, принц и наследник короны Неаполя, притащил с собой в Рим незаконнорожденных детей, Санчу с Альфонсо, явно рассчитывая породниться с Борджиа. Это тоже… было в пользу его невиновности.

Его же доверенное лицо, отравитель, наёмник и просто очень полезный человек по имени Антонио Стидда, наряду со множеством достоинств обладал и одним недостатком. Он привык исполнять приказ несмотря ни на что, пока не получал другой, отменяющий или уточняющий предыдущий. Поэтому изменившаяся обстановка была им просто-напросто проигнорирована. Лодовико какое-то время очень хотел свернуть ему шею лично или приказать удавить у себя на глазах, но потом опомнился. Такие люди на дороге не валяются и даже за большие деньги нанять такого мастера по тайным делам очень непросто. Наперечёт они, да и многие уже куплены другими, отнюдь не желающими расставаться со столь полезными инструментами.

Нет уж, Лодовико умел ценить полезных людей. Стидда в делах тайных. Действительно выдающийся инженер и одновременно человек искусства Леонардо да Винчи в сфере архитектуры, оружия и просто красоты. Ну а политику и связанные с нею интриги он бы не доверил никому. Помощники — это да, но основа должна быть в руках правителя и только у него. Хотя для передачи его слов, но передачи верной, творческой и с нужными изменениями имелся у него Томазо де Лиджио, представитель древнего, но впавшего в упадок и почти исчезнувшего рода. Именно последний ему сейчас и требовался.

Раз требовался, то и вызвать его было делом простейшим. И вот Томазо стоит перед сидящим на герцогском троне Лодовико Сфорца, по обыкновению своему смотря куда угодно, только не в глаза. Причина? Стоило кому-то встретиться взглядом с Лиджио и у сего человека сразу портилось настроение… слишком велика и открыта была ненависть Томазо ко всему миру вокруг. Он мог скрывать её в словах, движениях, поведении… только не в глазах. Сам он понимал весь вред этой особенности, пытался с ней бороться, но в любой момент таящаяся внутри ненависть прорывала тщательно возводимые барьеры и выплёскивалась наружу. Мало кто готов был держать на своей службе этот комок злобы, направленной на всё живое. Однако он, Лодовико Моро Сфорца, прежде всего ценил эффективность, а не такие неприятные, но всё же побочные особенности.

— Что скажешь, Томазо?

— Всё и хорошо и плохо, Ваше Высочество. О чём сперва?

— О «плохо».

Хоть Лодовико и готов был услышать печальные для себя слова, но обращение «Ваше Высочество» его откровенно утешало. Он всё же стал герцогом Милана. Не регентом при юном сыне Джан Галеаццо, а именно полноценным правителем Милана. Правда ехать короноваться в Рим он и помыслить не мог, уж точно не после случившегося. Да и предпочтения Александра VI вряд ли оказались бы на его стороне, а не на стороне двухлетнего Франческо, регентом которого вполне мог стать не он, а мать или того хуже, брат Изабеллы Неаполитанской, Альфонсо.

Зато знать Милана охотно поддержала того, кто по существу и так правил герцогством под полтора десятка лет. Миланцы не хотели перемен, их всё устраивало. Менять учитывающего их интересы правителя на родственников весьма жестокого и непредсказуемого Ферранте Неаполитанского они ну совершенно не желали.

— У вас не получится долго задерживать в Милане вдову Джан Галеаццо и её детей. Даже если тем или иным способом убедить саму Изабеллу, то останутся её неаполитанские родственники, которые поднимут крик об узурпаторе, удерживающем женщину и её детей как заложников. И крик неаполитанцев могут услышать в Риме. У Борджиа особый слух они слышат лишь то, что хотят услышать.

— Готовится свадьба Лукреции и Джованни Сфорца, сеньором Пезаро.

Полный злобы и… сарказма взгляд Лиджио обжёг новоявленного герцога, напомнив о некоторых, хм, особенностях его доверенного помощника.

— Тогда почему принц Альфонсо и его дети всё ещё в Риме, Ваше Высочество? Почему их принимают с почётом, а понтифик оказывает принцу и наследнику короны Неаполя знаки внимания? Вы не опасаетесь, что они узнали о договоре с королём Франции?

Настроение у Лодовико испортилось резко, одним махом, но прерывать Томазо он не собирался, понимая, что только недалёкие правители позволяют себе отмахиваться от не устраивающих их известий и вариантов развития событий.

— Я всегда опасаюсь, потому и имею власть, а не её жалкое подобие. Затем мне и нужны французы, они помогут отстоять по праву занятый мной трон.

— Я верен вам, Ваше Высочество. Разрешите продолжить? — после позволяющего жеста Лиджио снова заговорил. — Если Борджиа узнали о вашем союзе с Карлом VIII, то мне становится ясно, почему они так… засуетились. Спешат укрепить позиции вокруг Рима.

Моро представлял ход мыслей своего советника. Недавно поступившие сведения о том, что Борджиа начали сокрушать влияние делла Ровере в Папской области, в таких декорациях иначе и не объяснялись. Моментально взятая Остия — главная цитадель делла Ровере. Там поработал лично кардинал Чезаре Борджиа. Падение Соры, куда был направлен друг детства Чезаре Мигель де Корелья. Осада Арче, которая, по всем признакам, долго не продлится и увенчается успехом отнюдь не защитников. По сути у делла Ровере останется лишь Сенигаллия, да и то лишь до той поры, пока тот же бешеный Чезаре не отправит туда освободившиеся после взятия Арче войска. Но вместе с тем пока Борджиа втаптывают в землю один из враждебных родов внутри Папской области, у них не хватит сил и времени идти вовне. И вот этим можно воспользоваться.

— Я постараюсь поторопить Карла VIII, пусть хотя бы часть его армии прибудет в Милан. Это защитит герцогство от врагов.

— Как только войско французов двинется в направлении Италии, а мы не закричим об этом, призывая других на помощь — сразу станет ясно, что вы, Ваше Высочество, вступили в союз с Францией. Борджиа отменят свадьбу сразу же и объявят вас своим личным врагом. Чезаре начнёт собирать войска и сколачивать союз против Франции и… узурпатора Милана.

— Армию Франции ему не одолеть даже при поддержке Флоренции и Неаполя. Герцог Феррары и Модены не станет воевать против того, кто женат на его дочери, теперь герцогине Миланской. Венеция тоже не выступит против Франции. Генуя… там сейчас правим мы, Сфорца. Больше значимых сил в Италии нет.

— Мантуя и Сиена.

— Герцога Мантуи можно убедить не вмешиваться, а потом… пусть король Франции решает, что с ним делать. То же и с Сиеной. Пандольфо Петруччи хочет полной власти и занят лишь её достижением. Ему не до грызни за Неаполь и прочее, если к нему не полезут.

Лиджио смотрел то в пол, то в сторону окна, то изучал безмолвных, будто статуи, охранников. В словах Лодовико имелся смысл, но вместе с тем присутствовал немалый риск. Ставить всё на Францию и расположение её короля опасно. Но раз герцог, ему покровительствующий, решил сделать именно так… Что ж, этот план мог сработать, а значит возражать против этого аргументированно он не станет. Более того, посоветует, что сделать, дабы потянуть время.

— Отправьте вдову вашего племянника к отцу и деду. Вместе с детьми.

— Это может быть опасно, — раздался голос того, кто не просто не принимал участия в разговоре до сего момента, но даже не проявлял своё присутствие. А теперь появился… из замаскированной дверцы в стене. — Изабелла Неаполитанская слишком сильно связана с вашим таким ценным и полезным инженером, архитектором, оружейником и даже живописцем. С Леонардо да Винчи. И это не слухи, но истина.

Лодовико лишь ухмыльнулся. Для него не было секретом, что ныне покойный Джан Галеаццо получал от супруги то, что и заслуживал — отсутствие верности. Оно и неудивительно, учитывая то, что сам покойный герцог Милана сношал всё и всех юного возраста и смазливой внешности, ведя счёт любовникам и любовницам даже не на десятки. И совершенно не интересовался супругой, нанося визиты в её спальню хорошо если пару раз в месяц. Потому оставался вопрос, имеют ли дели Изабеллы Неаполитанской хоть какое-то право на корону Милана.

— Всегда ты появляешься посреди разговора, Стидда, — поморщился правитель Милана. — Слушаешь, слушаешь… и возникаешь.

— Я появляюсь в нужное время, Ваше Высочество. Это самое главное. Если решите отослать Изабеллу к её родственникам, ваш инженер, архитектор и иных дел мастер может последовать следом. Потому…

— Ты слышал слова Томазо, Антонио. Изабелла тут вредна, опасна для меня.

— Тогда отправьте её… в Рим. Временно. И скажите об этом Леонардо да Винчи. Временная необходимость, но не постоянное изгнание. Если, конечно, он вам ещё нужен.

— Нужен! — отрезал Лодовико Сфорца. — Его замыслы по созданию боевых машин и улучшенные мортиры, архитектурные знания для улучшения укреплений Милана. Он нужен и важен.

— Тогда поговорите с ним.

Сфорца не стал отказываться от разумного совета. Но не одной этой проблемой. Вспомнилось, что де Лиджио рассказал лишь о плохом, а вот до хорошего пока так и не добрался. Пришлось ему напомнить… точнее намекнуть, чтобы тот продолжал. И советник герцога Миланского охотно перешёл к более приятной части доклада. Усиление войска, отсутствие проблем с вооружением и амуницией, пополнение казны. Всё шло хорошо, напоминая о том, что в герцогстве царит если и не рай на земле, то неплохой достаток и недовольства вассалов ожидать не приходится. Да и родственники вне Милана готовы были помочь в случае необходимости. О большой и чистой любви к родственнику речи не шло, а вот общие интересы — это совсем другое дело. Они рассчитывали на то, что им удастся нарастить свои владения за счёт как тех, кто поддерживал нынешнего понтифика, так и желающих остаться нейтральными. Из этого списка было лишь два исключения — явное и сомнительное.

Явное именовалось Асканио Сфорца. На словах кардинал и вице-канцлер при Святом Престоле выражал Лодовико свою искреннюю приязнь и готовность помочь, зато на деле… Герцог Милана понимал, что как только интересы Милана и Александра VI пересекутся, Асканио скорее поддержит нынешнего понтифика, нежели родную кровь. Слишком многое он потеряет в противном случае. Родриго Борджиа не станет держать предавшего его кардинала на столь важном и выгодном посту. Если же допустить, что состоятся новые выборы понтифика, то… у Асканио Сфорца практически нет шансов. «Миланская партия» разбита, разгромлена и рассеяна. Нет, Моро хорошо понимал — на этого родственника в условиях надвигающегося противостояния с Римом надежды почти нет.

Второе исключение было сомнительным, потому как быть в чём-либо действительно уверенным, когда речь идёт о Катарине Сфорца… Тигрица из Форли отличалась не только крайней воинственностью и умом, но и способностью скрывать истинные свои замыслы. В тех случаях, когда этого хотела.

Лодовико не мог быть уверенным в том, что она уже не поняла или не поймёт в ближайшее время, кто именно истинный виновник смерти её сводного брата. Равно как и в том, как она к этому отнесётся. Катарина Сфорца не испытывала к сводному брату ни малейшей привязанности, но вот игры самого Лодовико могли быть оценены ей по-разному. Да, он помог ей отомстить в своё время, но оба они знали, что это было выгодно обеим сторонам. А теперь… Лодовико устроил это убийство за её спиной, не уведомил ни заранее, ни во время, тем самым поставив в весьма неудобное положение. Кто знает, как Львица Романии восприняла такое пренебрежение. Оставалось лишь надеяться на лучшее.

Не только надеяться, но и всеми силами торопить французскую армию, укреплять собственное войско и быть готовым к тому, что скоро начнётся по всей Италии. В разгорающемся пожаре можно ухватить пару ценных кусков и для собственных нужд. Помимо самого Милана, который отныне его и его детей собственное владение. За него он будет драться до конца.

Рим, конец мая 1493 года

Приятно возвращаться в Рим победителями. Более того, зная, что Мигель, наконец, додавил крепость Арче, причём обошёлся даже без применения артиллерии. Хватило известий о падении Остии и Соры, а также прибытия пушек под стены крепости. Ну и ма-аленького такого «подарочка» начальнику гарнизона, который, пересчитав полученное золото, согласился капитулировать на почётных условиях. Корелья хорошо запомнил слова, что лучше потратить некоторое количества золота на подкуп, чем платить кровью наших солдат, которые пригодятся для более важных битв, причём довольно скоро. А затраты… Доходы от герцогств и Остии плюс взятые трофеи стоят как бы не на порядки больше этой единичной взятки.

Теперь и его войска, и мои возвращались в Рим, оставив в Остии, Соре и Арче неплохие гарнизоны и наместников. В Остии это был Эспиноза. В Арче и Соре — Рикотто. Понимаю, что не слишком разумно оставлять столь важных персон всего лишь «на хозяйстве», ну так это лишь на некоторое время. Потом их место займут гораздо менее важные фигуры, а они окажутся там, где и должны быть, то есть в рядах армии Борджиа на важных постах.

Жаль, что в Остии пришлось задержаться чуть дольше запланированного, но… Главная крепость делла Ровере оказалась не так проста, как могло показаться изначально. Потайные ходы, которые пришлось искать. Схроны с оружием, сведения о которых удалось узнать, подкупив кое кого из раненых солдат делла Ровере. Проверка на хотя бы относительную лояльность значимых в Остии и её окрестностях персон. Всё это хоть и рутина по моим меркам, но без этого никуда. Заодно и опыт времён грядущих — не говоря, естественно, о происхождении оного — передавал Эспинозе. Как ни крути, но всем людям из ближнего круга пригодятся знания, минимально необходимые управленцу. Не только ж клинками махать и интригами политическими — и не только политическими — заниматься. Макиавелли, который тут ещё нет никто в силу юного возраста, правильно писал о качествах, необходимых правителю.

В Риме нас ждали. Прежде всего сам Родриго Борджиа, который успел и узнать кое-что интересное, и достигнуть предварительных договорённостей с сыном короля Ферранте, Альфонсо. Представляю, о чём эти самые «предварительные договорённости», но радовало то, что без моего присутствия они так и оставались предварительными.

Расслабляющее цоканье подков по камню римских улиц, знакомые и доверено-перепроверенные люди рядом. Вокруг же — любопытный и радостный народ, который явно предчувствует если и не очередной праздник. Так хотя бы возможность услышать и увидеть нечто интересное. Лица любопытные, радостные, местами испуганные… изредка фанатичные и ещё несколько лиц просто не видно, они скрыты под капюшонами ряс. И скрытые рядом с фанатиками! Они чуть дальше, но слишком уж близко.

Опасность! Я её нутром чую, была возможность научиться даже не видеть её, а чувствовать. И тут она явно присутствует, гадать нечего. Рука, сжатая в кулак, поднимается вверх, а затем я дважды сжимаю и разжимаю пальцы. Знак опасности вокруг, сильной и могущей появиться со всех сторон. Сразу же построение начинает меняться на защитное, укрывающее меня и Бьянку внутри «скорлупы». И тут…

Кинжальщики. Не стрелки, что уже хорошо. Закрыться от арбалетчиков тоже можно, но хлопот от них было бы на порядок больше. И почуять этот вид угрозы гораздо сложнее.

Много, почти полтора десятка, явно накачанные «опиумом для народа» по самую маковку, не боящиеся смерти и готовые сдохнуть, но добраться до меня на расстояние удара кинжалом. Нет уж, обломитесь в полный рост, вы опоздали. Совсем опоздали, потому как часть охраны уже спешилась и, обнажив двуручники, закрутили смертоносную паутину из распарывающей воздух отточенной стали.

Им бы отступить, попробовать раствориться в толпе. Поняв, что попытка покушения провалилась. Ан нет, не тот контингент, мозг у них практически отсутствует, есть лишь чёткие, не могущие быть изменёнными установки. Они получили приказ убить, значит будут делать всё для этого возможное, пусть даже шансы на успех равны нулю.

Б-бах! Бах! Что я, что Бьянка разрядили по одному из пары имеющихся при себе пистолетов, причём целились не в голову или корпус, а по ногам. Убивать всех нельзя, надо хотя бы парочку взять живыми на предмет душевного, вдумчивого разговора. Того самого, когда берут за душу и ме-едленно так, вдумчиво начинают спрашивать обо всём интересующем, периодически взбадривая порциями всё возрастающего психологического, а потом и физического воздействия.

Готово. Двое в рясах и еще один обычный были хоть и поранены, но вполне себе живы и пригодны для беседы. Оставалось лишь отдать распоряжение связать, перевязать и немедленно доставить уродов в замок Святого Ангела, точнее сказать в тюремные камеры, расположенные на подземном уровне. Их там много, на большое количество постояльцев рассчитаны. Но какова наглость то! Если дошло до такой степени, что покушаются прямо на улицах Рима — значит серьёзно обеспокоились. До такой степени, что готовы «хоть тушкой, хоть чучелком», но выключить нахального юного Борджиа из разворачивающейся «партии за Италию».

После неудачного покушения ни о какой неспешной езде и речи быть не могло. Быстро, галопом, чуть ли не в боевом порядке, да в замок Святого Ангела, эту крепость, внутри которой было почти на сто процентов безопасно. И только когда мы оказались в стенах Ватикана и двигались по вполне безопасным коридорам — пешком, само собой разумеется — Бьянка заговорила на тему случившегося:

— Кто это был? Кто осмелился напасть посреди Рима на сына понтифика?

— Фанатики, которые всего лишь руки, но не разум, их направляющий, — мгновенно отозвался я. — И сдаётся мне, они мало что скажут даже самому искусному палачу. Просто ничего толкового таким «дополнениям к кинжалу» не говорят.

— Но искать то надо!

— Искать, кому выгодно. А таких последнее время слишком много.

Недолгое молчание Бьянки. Зато ахи-охи со стороны обитателей Ватикана, ведь там не столь часто можно увидеть мрачную процессию, да ещё и с окровавленными пленниками, движущуюся в сторону перехода, соединяющего собственно Ватикан с замком Святого Ангела. Обычно таких «невольных гостей» принято тащить в тёмное время суток. Увы, сейчас не до соблюдения приличий, форс-мажорная ситуация во всей сомнительной красе.

— Вот мы и прибыли… почти прибыли — улыбнулся, обращаясь к пленникам, которые, хоть и были со связанными руками и заткнутыми ртами, брыкались что есть сил. — Ручаюсь, дорогие вы мои источники ценных сведений, что вам тут очень не понравится. Хотя… претерпеть мучения во имя веры — это же то, что должно заставить ваши сердца и души пылать неземным восторгом.

— Они готовы… пылать, — усмехнулся Нино, один из моих нынешних охранников. — Я таких видел. Будут поджариваться и святые гимны распевать, пока окончательно не сгорят. Их не разговорить.

— Разговорим. Говорят все: праведники и грешники, еретики и магометане, монахи и наёмники. Другое дело, что не всегда стоит прикладывать усилия. А так… несокрушимых людей нет.

— И вы, синьор Чезаре?

— Увы, но так. Слаб человек. Потому, если попал в плен к врагу настоящему, жестокому и умелому, ищи способ быстро умереть.

Посерьёзнели все сопровождающие. Бывалые бойцы кондотт, они не понаслышке знали, что такое настоящий допрос. Видели, что остаётся от особо несговорчивых. Месиво, лишь отдалённо напоминающее человека. Таких добить — не грех, а акт милосердия. И сейчас самую малость, но примерили подобное на себя. Сильно не понравилось. Это хорошо, значит будут ещё осторожнее, ещё хитрее и изворотливее по жизни. Касаемо же «последнего привета» пленителю — над этим я обязательно подумаю на досуге. Хоть не привычное мне время со всеми серьёзными возможностями, но и тут можно исхитриться, сделать финт ушами.

Дошли. В замке Святого Ангела чужих нет вообще, тут даже не Ватикан, а «последний бастион», куда есть доступ только для тех, кто прошёл мыслимые и немыслимые проверки. Для временно же и эпизодически сюда попадающих — сопровождение. Оно может представиться почётной охраной, но на деле это идущие по пятам убийцы, готовые устранить «гостя дорогого» при первом признаке угрозы с его стороны. Так их натаскивают здесь, такова их работа.

— Его Святейшество где? — спрашиваю у первого же слуги, проносящегося мимо по каким-то мелким делам.

— Его Святейшество изволит вкушать трапезу в малой столовой в обществе принца Альфонсо.

— Хорошо, — подождав пару секунд, пока слуга не отправится дальше по своим делам, я приказал. — Нино. Этих в тюрьму, каждого в отдельную камеру. Запереть, лечить, кормить, не дать разбить голову о стену или что-то вроде.

— Сделаю, синьор Чезаре.

— Даже не сомневаюсь в тебе. Ну а мы с тобой. Бьянка, пойдём к моему отцу. Составим компанию за обеденным столом.

Люблю когда Бьянка вся деловая, собранная. В это время она просто не считает возможным зацикливаться на таких вторичных вещах как положение в обществе, половая принадлежность и на прочем. Про смущение и говорить не приходится, оно в эти моменты просто не существует для моей подруги. И это есть хорошо.

Видеть меня были рады оба трапезничающих. Родриго Борджиа по понятной причине, да и радость Альфонсо Трастамара была вполне объяснима. Но если последний меня практически не знал, то «отец» — совсем другое дело. Потому сразу заметил и некоторый беспорядок в одежде, и взбудораженное состояние Бьянки, ей обычно не свойственное. Отсюда и прозвучавший вопрос:

— Нечто важное?

— Могло бы быть, но пока можно отложить, — не лукавя, ответил я. — Разрешишь нам присоединиться, отец?

— Как я могу не разрешить любимому сыну и его… подруге, — вот зар-раза, опять играет интонациями, — Разделить посланную Господом скромную трапезу.

Угу, всё прямо по классической сцене из одного сатирического романа. Бог нынче послал Александру VI тушёную в вине кабанятину, кролика с овощами на пару, копчёную рыбу и множество других щедрых даров. Посты? О чём вы, право слово? В отличие от аскетов-фанатиков итальянские «князья церкви» практически не скрывали своего желания жить до светским правилам, лишь самую малость прикрывая их облачениями епископов, кардиналов и прочих церковных чинов. И это было куда пристойнее того, что я наблюдал в своём времени.

Безмолвные слуги быстренько сервировали ещё на две персоны и вновь исчезли из помещения. Хорошо. На дух не выношу, когда местные «официанты» не просто появляются по мере необходимости — что как раз нормально и естественно — а буквально стоят за спиной. Кто-то воспринимает подобное нормально, но для меня это явное и однозначное вторжение в «личное пространство». К тому же одно дело присутствие рядом сотрапезников и совсем иное — совершенно посторонних и чуждых людей. Слава богам, что Родриго Борджиа, сначала не видевший в подобном ничего особенного, со временем «заразился» моим восприятием мира в этом аспекте. Правда по иной причине — не любил, когда простые слуги могли ненароком услышать что-то лишнее. Это ж не личная охрана, тут о полной преданности говорить даже не приходится.

Первые минут пять разговоров практически не было. Так, фразы ни о чём, да и то в основном перебрасывались ими сам Родриго Борджиа и принц Альфонсо Трастамара. Я же, равно как и Бьянка, с большим удовольствием перехватили пару кусочков того сего, благо проголодаться то вполне успели. А затем «отец» покатил первый «пробный шар», переводя, а точнее возвращая беседу в деловое русло:

— Принц Альфонсо выразил свою озабоченность тем, что сейчас творится в Милане. И я, как викарий Христа, оберегающий Святой Престол, его понимаю.

— Законный наследник трона, сын убитого тут, в Риме, неизвестными злодеями, Джан Галеаццо Сфорца — это его юный сын Франческо. Но теперь на троне сидит узурпатор Лодовико Сфорца, который беззаконно отстранил от власти истинного наследника и, не побоюсь этих слов, удерживает в заложниках вдову покойного Джан Галеаццо и её детей — мою дочь и моих внуков. Отец, король Неаполя, уже собирает войска, готовясь покарать узурпатора и возможно даже убийцу законного правителя, вследствие чего просит Святой Престол пропустить его войско через свои земли.

— Мы понимаем тревогу Ферранте Неаполитанского и разделяем её, — мягко так, с повышенным вниманием произнёс Родриго Борджиа, съевший пять такс и парочку пекинесов на поприще прикладного лицемерия. — Святой Престол согласен с тем, что действия Лодовико Моро Сфорца выглядят весьма недостойными доброго христианина. И уж с уверенностью говорю, что он не признан нами герцогом Миланским.

Слово «пока» не прозвучало, но повисло в воздухе. Пусть Альфонсо был в разы бесталаннее своего отца, но у него имелись необходимые инструкции, постоянно обновляемые посредством оживлённой переписки через курьеров, а также хотя бы минимальная, но сообразительность. Было очевидно, что Александр VI хочет платы за свою помощь. И отнюдь не деньгами, с финансами пока было… пристойно. Особенно с учётом того, что Остия, Арче и Сора, то есть большая часть владений делла Ровере, теперь принадлежали нам, Борджиа. И это в довесок к весьма большим бенефициям и просто пожертвованиям.

— Неаполь желает не просто мира, но союза с Римом. И готов в знак нашей искренней дружбы связать род Трастамара и род Борджиа.

Слова прозвучали, причём явно не в первый раз. Зато первый — в присутствии свидетелей в лице моём, кардинала и сына понтифика, и Бьянки де Медельяччи, звезда которой очень быстро взошла над Римом, удивляя и поражая своим весьма необычным сиянием.

— Чезаре, ты мой сын… И я хочу услышать тебя.

— Это интересное и своевременное предложение, отец, особенно для короля Ферранте и его наследника, принца Альфонсо, — короткий кивок в сторону упомянутого. — Тяжёлое положение, в котором с недавних пор находится Неаполь, то есть изоляция снаружи и гнойники недовольства вассалов изнутри… Это тоже нужно учитывать. Однако!

— Именно, сын мой! — торжествующе улыбнулся Александр VI. — Неаполь по прежнему сильное королевство, а правящие им Трастамара крепко удерживают власть.

— Есть и ещё одно «однако». Принцесса Санча всем хороша и вполне может стать прекрасной супругой моему юному брату Джоффре. Ведь мы говорим о вашей дочери Санче, не так ли, Альфонсо?

— О ней, — охотно подтвердил тот.

— Хорошо. Так вот, Санча всем хороша, но один её маленький недостаток требуется срочно исправить. Благо он легко поддаётся этому самому исправлению.

Искренне недоумевающий взгляд Альфонсо. Полнейшее понимание «отца», благо старый опытный пройдоха успел разобраться, в какую сторону обычно текут мысли у его так быстро заматеревшего сына. Я же продолжил, пристально наблюдая за выражением лица наследника — и явно скорого, потому как Ферранте, этот любитель обедать с трупами, находился на последнем издыхании — стремясь поймать все его эмоции.

— Санча — бастард, рождённая вне брака. Однако Папа Римский может многое, в том числе и объявить бастарда законным ребёнком. Абсолютно законным, во всём равным тем, кто был рождён в браке. При изменении положения Санчи с внебрачной дочери на дочь равную таковой Борджиа с удовольствием породнятся с династией королей Неаполя.

Мяч на твоей стороне поля, Альфонсо. Теперь тебе решать — точнее твоему отцу, наверняка предусмотревшему и такой вариант развития событий. Одно дело спихнуть Борджиа незаконную дочь в качестве этакой подачки. Совсем другое — осознавать, что эта самая дочь станет полноправной принцессой династии и выйдет замуж, уже будучи таковой. Согласиться на такое? Борджиа, уже получившие полувассала в лице Пьеро I Флорентийского и начавшие сокрушать непокорных вассалов в Папской области, подгребая под себя — именно под себя, а не под Святой Престол — их владения, станут пусть отдалёнными, но претендентами на Неаполь. Отказаться? Тогда Неаполь не просто останется без союзников, с нависшей со всех сторон угрозой, но получит опасного врага прямо под боком. Такого врага, который охотно поможет тому же Карлу VIII Французскому возложить на себя корону Неаполя, получив взамен немалый кусок королевства. К примеру, территорию от Понтекорво и вплоть до границы папских земель.

Эх как корёжит то бедолагу Альфонсо, аж посмотреть приятно! Только растерянности в его глазах нет, есть лишь искреннее недовольство услышанным. Такая реакция может означать лишь одно — ситуация предусмотрена заранее, а значит сейчас мы услышим слова короля Неаполя, пусть и вложенные тем в уста своего сына.

— Неаполь согласен с вашими пожеланиями. Но нужно признание Святым Престолом за моим отцом и его наследниками права на корону Неаполя. И поддержка вашей, Борджиа, армии, если в Неаполь попытаются вторгнуться.

— Это возможно, — милостиво кивнул преисполненный торжества Родриго Борджиа. — Только ваша дочь, Альфонсо, останется здесь, в Риме, у меня в гостях, до самой свадьбы.

Страховка от предательства, вполне понятная и объяснимая в италийских землях. Она могла не нравиться тому же Альфонсо, но что он мог возразить? Ровным счётом ничего, вот и сидел себе, кивал, соглашался. Не в положении Неаполя было показывать особый гонор. Вместе с тем…

— Моя дочь Изабелла, — напомнил Альфонсо о «миланской проблеме», её необходимо вернуть. Пока она там, с ней и её детьми может случиться всё что угодно.

— Не может, — отрезал Александр VI. — Иначе Лодовико Сфорца обвинят все. Он узурпатор, а потому не станет делать сложное положение почти безнадёжным. Но мы пошлём к нему своего легата не попросить, но потребовать уважать желание вдовствующей герцогини быть рядом со своей семьёй. Он прислушается.

— А если нет?

— Тогда и будем решать, — произнёс я, смотря в глаза Альфонсо и тем самым гася его возможную вспышку неконтролируемого гнева. — Зато войско собирать продолжайте, оно лишь на пользу и никак не во вред. Времена нынче такие смутные, что день не отличить от ночи.

Дальше… начались торги. Банальные, но оттого ещё более циничные. Родриго Борджиа хотел выжать максимум из удачно складывающейся ситуации, а потому напирал на то, что новая «законная принцесса Неаполитанского дома» должна иметь за собой достойные её владения. Хорошее такое княжество, не абы какое, не на задворках Неаполя. Сквилачче? Это где такое и как рассмотреть оное на карте? Кариати вместе с графством Альвито? Помилуйте, вы желаете породниться не просто с семьёй Папы Римского, а с Борджиа, которые уже успели стать весьма могущественными и к тому же обладателями большой по меркам Италии армии! Давайте больше.

В итоге они сошлись на княжестве Салерно, этом важном порту Тирренского моря, а к нему в придачу ещё и городе Бишелье с окрестными землями. Далеко не бедные территории, к тому же важные и удачно расположенные. Особенно Салерно, что не слишком далеко от самого Неаполя. Родриго Борджиа заключил действительно выгодную сделку.

А вот Бьянке этот торг… сильно не нравился. Понимаю, но тут уж ничего не поделаешь.

— Это называется государственные интересы, — прошептал я ей на ухо. — Понятие крайне неприятное, порой откровенно гнильцой пованивающее, но неизбежное, увы и ах.

— Понимаю, но твой брат ещё совсем мал, ему только двенадцать полных лет.

— Больше некого. Хуан — кусок свиного навоза и возвращать его сюда… — Бьянку аж передёрнуло от отвращения. — Во-от, ты и сама понимаешь. Я сам покамест кардинал в нынешнем значении этого слова. А Лукреция… с ней сложнее. Я обещал по возможности избавить её от неприятностей, и я это сделаю.

— То есть брак со Сфорца отменяется?

— Он уже трещит по швам. Скоро окончательно разлетится в клочья. Так что… Неаполь нам нужен, это игра с большим выигрышем и совсем не та, о которой думают его нынешние хозяева. Но об этом потом.

Бьянка кивнула, соглашаясь и заметно успокаиваясь. Хорошо. Вот уж кого иного огорчать можно, но не её и нескольких других, из числа тех, кому действительно можно доверять.

Разговоры о подготовке к свадьбе, пусть и не в самое ближайшее время. Нюансы союзного договора, прочие не слишком то и первостепенные, но таки да требующие обсуждения нюансы. Ску-учно. Поэтому я большей частью разговаривал с Бьянкой о делах военных, но исключительно тех, которые можно было затрагивать в присутствии посторонних. Пусть Альфонсо сколь угодно усердно пытается греть уши — ничего нового и важного он из нашего разговора не почерпнёт.

Наконец то, закончилось! Пусть не полностью довольный, но вместе с тем не разочарованный, Альфонсо Трастамара покинул наше общество, тем самым дав возможность почувствовать себя свободным. Слишком уж этот человек напрягал одним своим присутствием. Неприятная в общении личность, чего тут скрывать, несмотря на необходимость его в наших сложных раскладах.

— Теперь говори, Чезаре!

Стоило закрыться двери за гостем, как Родриго Борджиа тут же вернулся к тому, что его интересовало и чего он пока не знал. Неудивительно, ведь люди типа него умеют держать в голове многое и уж точно не забывают ничего важного.

— Очередное покушение, отец. Дурное, глупое и, само собой разумеется, неудачное.

— Кто? Где?

— Прямо на улицах Рима, полтора десятка глупцов с кинжалами, от которых ненавистью несло на всю округу. Фанатики, скорее всего из числа сторонников Савонаролы.

— Но возможно их направил кто-то иной, лишь использующий их фанатизм, — поспешила добавить Бьянка. — Трое захвачены живыми, из них вытянут жилы и душу, но узнают всё известное им. Только простым «инструментам» мало что говорят.

— Разорву… — вздохнул Родриго Борджиа. — Каждого, четвёркой лошадей на площади. И Савонаролу тоже, его даже сжигать — слишком большая честь. Никто не смеет трогать мою семью!

Испанец. Более того, каталонец. Сейчас он явно готов был отбросить в сторону всю многослойную броню, скрывающую его истинную натуру. Она, броня эта, и так несколько спала, ведь теперь ему не нужно было притворяться перед вышестоящими в иерархии, но теперь я чуть ли не слышал, как опадают новые и новые слои, открывая не кардинала Борджиа, не Папу Александра VI, а Родриго де Борха, испанского родовитейшего аристо со всеми свойственными этой нации особенностями. Среди них мстительность и упорство далеко не в числе последних.

— Слишком рано, отец, — возразил я. — Зачем рвать именно по этому поводу тех, кто и так от этого не убежит. Лучше использовать неудачное покушение для того, чтобы заставить всерьёз обеспокоиться других наших врагов, их и помимо Савонаролы с его сворой предостаточно.

— Поясни, — выдохнул с усилием берущий себя в руки Александр VI. — Если ты хочешь обвинить кого-то намеренно, то нужно позаботиться о доказательствах. Полученного под пытками признания мало, всем известна его невеликая цена.

— А мы возьмём и не будем обвинять. Распустим по Риму слухи, что уже нашли стоящих за покушением и теперь готовимся, чтобы прихлопнуть их так, чтоб и мокрого места не осталось. Вот только окончательно разберёмся с оставшейся у делла Ровере Сенигаллией.

— Намекнуть Орсини, что под подозрением Колонна. Колонна наоборот. Или лучше последним предложить как виновников покушения Сфорца? — призадумалсяпонтифик. — При удаче это немало даст нам. К сожалению, из могущественных семей Романии нас поддерживают немногие. Пикколомини, Чибо, Фарнезе. Благожелательны Каэтани, которые ненавидят Колонна и хотят опереться на нас в этой вражде. Бонкомпаньи… нейтральны, они стоят в стороне и смотрят.

— Враждебны же Орсини, Колонна, делла Ровере. Это из главных. Есть ивторостепенные, вроде Маттеи. Только вот и наши сторонники… второстепенные по влиянию. Про Сфорца могу сказать лишь то, что если удастся расколоть этот род из-за смерти Джан Галеаццо и странной возни в Милане — это будет просто замечательно.

Вздох. Родриго Борджиа понимал, почему я с завидным упорством копал и буду копать под Сфорца. И ведь ничего не поделать, Лодовико Моро Сфорца и ему внушал минимум доверия и раньше, не говоря про теперь.

— Ты сумел добиться своего, Чезаре! Мне недавно, пока ты был в Остии, донесли, что Лодовико слишком много общается с французами. Он, что ни говори, узурпатор, нуждается в поддержке. Но вот ко мне не обратился. Это неспроста. Если не Рим, то остаётся лишь поддержка с севера, от Франции. Против Неаполя.

— И Рима, — вклинилась Бьянка. — Он не может не понимать, что вы ни за что не позволите такой мощной армии как французская прочти через земли папской области.

— Не позволю. Это мои земли, кто бы что не считал, — процедил понтифик. — Посему свадьбы Лукреции и Джованни Борджиа не будет, будет другая, моего сына Джоффре и Санчи, принцессы Неаполя, которая через несколько дней станет законной и равноправной с другими детьми Альфонсо.

— Возраст, отец. И я не про Санчу, а про своего брата. Как воспримут женитьбу двенадцатилетнего юнца?

— А мы заключим помолвку и оставим Санчу в Риме. Как только Джоффре исполнится тринадцать — сразу свадьба. Большая, торжественная, показывающая наш не просто союз с Неаполем, но и нечто большее для понимающих людей. И так не нравящийся тебе брак Лукреции исчезает, освобождая её. Но не навсегда, ей нельзя оставаться невестой слишком долго.

Улыбаемся, соглашаемся, а в душе малость злорадно подхихикиваем. Если всё пойдёт как и задумано, то через пару-тройку лет положение рода Борджиа кардинально поменяется и Лукреция станет не просто завидной невестой, а той, за руку которой будут грызться самые видные и значимые женихи Европы. И тут уж пусть она сама выбирает из довольно обширного списка. Кто-нибудь да понравится! Уж как минимум не любовь, но дружеские отношения с будущим супругом при таком раскладе выстроить точно получится.

Идея же относительно раскола рода Сфорца на противоборствующие группировкиАлександру VI явно понравилась. Более того, он признал факт, что надлом то уже произошёл, учитывая крепкую связь Асканио Сфорца с его должностью вице-канцлера и категорическим нежеланием её терять. А где один, там и другие. Если ещё и действительно яркую, знаковую фигуру ухитриться перетащить на свою сторону, тогда многое может стать совсем уж удачным для нас. Сложно? Да. Невозможно? Это вряд ли!

— Скоро возвращается Мигель, — как бы между делом оборонил Родриго Борджиа. — Вместе с большой частью войска.

— Сенигаллия?

— Она, сын. Последний оплот делла Ровере в Папской области, на наших землях. Змею надо добить, чтобы она не уползла в камыши и не вернулась потом с новыми силами и свежим ядом.

— Тогда нужно окончательно убедить Чибо, Каэтани и других, что им ничего не грозит… до тех пор, пока они нам верны.

— Чибо, — усмехнулся понтифик. — Эти трясутся особенно сильно из-за продажи того замка. Их сначала побольше напугать, а потом смилостивиться. Я пошлю к ним нашего родственника, Хуана де Борха-Льянсоль. Умный юноша, я бы хотел, чтобы вы получше узнали друг друга, сын.

Просьба? И нотка опаски в голосе, вот только её причина… Ах ты ж мать твою! Понял, и мне стало одновременно смешно и немного грустно. Родриго Борджиа в какой-то мере опасается, что я могу в штыки воспринять излишнее возвышение дальнего родственника, уже ставшего кардиналом, к тому же молодого и талантливого. Нет уж, такой конкуренции я как-то и не думаю опасаться. Это только подобных «братцу» Хуану буду устранять быстро и жестоко, ибо нет ничего хуже, чем никчёмность и бездарь, невесть что о себе возомнившая и пытающаяся пролезть на самый верх, используя вместо талантов и ума всего лишь родственные связи.

— Это будет хорошей проверкой для родной крови, отец, — доброжелательно, без тени негатива сказал я. — Надеюсь, что он справится и с этой несложной задачей, и в дальнейшем станет ещё одной опорой нашего рода на пути долгом, сложном и замысловатом. Пусть не стесняется обращаться за советом, я с радостью ему помогу, открою некоторые особенные тайны, которых без посторонней помощи увидеть можно, но очень уж сложно. Но к другим тоже нужно послать понимающих людей.

— С Пикколомини поговорит их родственник-кардинал. Этого достаточно. Фарнезе… они не осмелятся и думать о предательстве наших интересов, — понтифик посмотрел на мою открытую улыбку-ухмылку, на с трудом сдерживающуюся Бьянку, пока не научившуюся держать лицо, и отмахнулся. — Сами понимаете, почему. Каэтани будет обещано, что Колонна своё получат. Не сейчас, но как только. С их представителем я поговорю сам, как и с Бонкомпаньи, нейтралитет которых тоже хочется сохранить.

Хорошо. Нет, совсем хорошо. После таких разговоров можно будет начать следующий раунд — явно и толсто намекнуть союзникам на то, что в свете осложняющихся событий неплохо бы проверить собственных солдат с целью возможного их включения в армию Святого Престола, буде возникнет необходимость. О, она возникнет, просто им до поры знать не стоит. И последнее на сегодня.

— Отец, пора гнать метлой и пинками всех, кто занимает должности в Риме и не только, но при этом нам враждебен. Мы по сути кормим врагов из собственных рук. А это допустимо лишь если подаёшь им чашу с ядом.

— Рано… пока.

— Я понимаю. Потому и нужно составить список тех, кто займёт освободившиеся места. Скоро займёт, о чём можно намекнуть тем же Пикколомини, Фарнезе и прочим. Пусть знают, ради чего нас поддерживают, что они получат за свою верность в нужное нам время.

— Каждому своя награда. Я услышал тебя. Чезаре. И приму меры, чтобы они поняли выгоду верности и опасность предательства. Пагубность желания стать нашим врагом. Потому… вымети делла Ровере из Сенигаллии. Хочешь договаривайся, хочешь — сравняй с землёй все укрепления и повесь защитников на деревьях. Я разрешаю любые меры.

— Сделаю. Мигеля и Бьянку беру с собой. Тут останется Раталли, он справится с оставшейся частью войска и возможными вспышками недовольства. Если что, под боком, в Остии, Эспиноза с сильным гарнизоном, половину он легко может бросить сюда.

— Ты всегда хочешь предусмотреть самое худшее. И в кого эта… подозрительность?

Отвечать на вопрос я не стал, лишь слегка улыбнулся. Дескать, посмотрись в зеркало. Хотя на самом деле всего лишь многолетний опыт, благодаря которому удавалось ускользать из многочисленных ловушек. Расставленных как на меня, так и на близких людей. Эх, а ведь почти из всех ускользнул. Последняя, она тоже оказалась дырявой. Виноват был лишь слепой случай и случайно вылетевший куда не надо грузовик.

Когда я оказался в своих комнатах, откровенно вымотанный как отходняком после покушения, так и последующей беседой с «отцом», было лишь одно желание — плюхнуться сначала в ванную, а потом на кровать, после чего просто лежать и смотреть в потолок. Чрезмерные нагрузки, они для здоровья не полезны, в том числе и психологического.

Ванну я принять успел, да. А вот просто отдохнуть — фигушки. Причина была активная, шумная и требовала объяснений. Лукреция… во всей красе и подростковой настойчивости. Оказалось, прознала о нашем возвращении, появлении у отца и «игнорировании» её мелкого величества. Тем более с учётом того, что вызнала таки, проныра, что на меня пусть безуспешно, но покушались. И теперь сестрёнка упорно выгрызала мне мозг по этому поводу, причём в чисто женской манере, растёт, однако, как в прямом, так и в переносном смысле.

Приглушить её негодование — вполне, к слову, оправданное, потому как Лукреция действительно очень беспокоилась — можно было лишь из «тяжёлой артиллерии». Хорошо, что была у меня такая возможность. Всё равно скоро ей об этом хотел рассказать, а так ещё и уши сберегу от звуковой атаки.

— Свадьба с Джованни Сфорца отменяется…

О, нет. Бедные мои уши! Такой радостный вопль надолго останется в моей памяти. Лукреция аж на месте подпрыгнула, а потом стала меня тормошить, чтобы я подробнейшим образом рассказал, как мне удалось добиться столь важного для неё решения.

— Ну Чезаре, ну я даже обещаю, что буду тихой-тихой.

— На какое время вот только?

— На долгое… — и смотрит на меня, как котик на сметану. — Очень долгое.

— Конкретнее, юная синьорита.

Ага, взгляд в сторону ушёл. Не хочет конкретики, совсем не хочет, понимая, что одно дело абстрактное «долго-долго» и совсем другое — назвать конкретный срок.

— Ладно, не буду тебя мучить, садись и слушай, как оно всё сложилось удачно для тебя, меня и вообще всей нашей семьи. Даже для отца, пусть он пока это не до конца осознаёт.

И пошло-поехало. Лукреция, становящаяся с каждой неделей хоть чуточку, но более «продвинутой» в тех сферах, в коих я её натаскивал, с удовольствием слушала и… задавала уточняющие вопросы. Правильно делала, поскольку кое о чём я специально умалчивал, используя это как проверку её внимательности. Что ж, некоторую часть умолчаний она уже засекала. Это радовало, но девочке есть куда расти. Вот и «ращу» по мере сил и возможностей. Уверен, через некоторое время враги Борджиа волками взвоют, поняв, что именно выросло из внешне очаровательной и милой девчушки.

Герцогство Савойя, конец июня 1493 года

Французская армия, а точнее первая её часть под флагом маршала Луи де Ла Тремуйля, топала себе через земли Савойи, ровным счётом ничего не опасаясь. Право слово, ну кого им тут было бояться? Уж точно не герцога Савойского, которым сейчас был трёхлетний ребёнок Карл II, и от имени которого правила его мать, Бланка Монферратская. И дело даже не в ней, а в том, что герцогство не имело достаточной силы, чтобы даже попытаться противостоять Франции. Потому все сидели тихо, смирно и молились, чтобы вторжение Франции прошло с как можно меньшими бедствиями. Более того, регентше поступило требование — передать в распоряжение маршала де Ла Тремуйля вспомогательные войска в том числе, в котором он сочтёт необходимым, а также быть готовой и дальше оказывать всю необходимую помощь «дружественному войску».

Все всё понимали, но правила игры соблюдались. Понимал это и сам маршал, под чьим началом находились десять тысяч пехоты, полторы кавалерии и полсотни орудий новых образцов, бьющих на больше расстояние, чем прежние. И это была лишь первая часть войска. Король Франции планировал собрать — и сейчас делал именно это — войско силой до тридцати тысяч при полутора сотнях орудий… вместе с той частью, которая уже двигалась к Милану.

Ещё швейцарские наемники, на которых решился расщедриться король. Маршал понимал и всячески поддерживал эту мысль, потому как знал действительно высокие боевые таланты швейцарцев и их хорошую экипировку. При удаче их будет до восьми тысяч и эти тысячи равны иным пятнадцати. Закалённые во множестве боёв ветераны, треть из которых вооружены ещё и аркебузами. Большая сила, особенно в умелых руках. Например, его, де Ла Тремуйля!

И это было не всё. Сам Ла Тремуйль при полной поддержке Бурбона-Монпансье и д’Обиньи намекнули Его Величеству, что в войне порой лучше использовать тех, кого не жалко. Например, итальянцев из числа тех, кого можно заставить служить короне Франции. Из той же Савойи сначала, а затем из иных небольших государств, которые окажутся на пути армии. Но сначала только Савойя, потому как это герцогство и завоёвывать не надо, оно и так запугано Францией до дрожи во всех частях тела.

Из Савойи, хорошенько встряхнув герцогство, можно было выжать до девяти тысяч солдат. Ещё был Милан, но там и выжимать ничего не придётся — герцог Лодовико Сфорца сам призвал их на помощь. В своих целях, желая удержать в обход признанных наследников отравленного герцога полученную корону. Только это не имело значения. Совсем. Он вынужден будет сражаться во благо Франции, иного выбора у этого итальянца просто нет.

— Темнеет, Ваша Светлость, — отвлёк Ла Тремуйля от размышлений один из шевалье его свиты. — Армия скоро станет на ночлег. Для вас уже нашли самое лучшее место, в замке одного из местных владельцев. Он… не возражал.

Иначе сказать, возражать не осмелился. Маршал хорошо понимал эти тонкости, как-никак не первый помотался по разным краям, участвовал в отдельных сражениях и целых войнах.

— Хорошо, Гастон. И разыщи д’Ортеса и графа де Граммона, пусть они составят мне компанию за ужином.

С этими двумя маршалу просто необходимо было поговорить в очередной раз. Д’Ортес отвечал за разведку в его армии, подчинённые этому шевалье люди частой сетью проходились по окрестностям, находя для армии наиболее подходящий путь и одновременно уберегая от вражеских засад, если таковые имелись. А вот граф де Граммон в разведке мало что понимал, зато мог и умел думать и делать далеко идущие выводы. Ему нужны были лишь сведения, карты местности и тишина. Тогда он создавал планы, последующей корректировкой и воплощением в жизнь которых занимался уже сам маршал. Граф на такое был не способен. Полное отсутствие умения реагировать на события, идущие не по составленному им плану. Де Граммон начинал теряться, затем паниковать и… ничего путного из этого не выходило. Поэтому он был хорош лишь перед сражением, но не во время него. Маршал Франции Луи де Ла Тремуйль знал про эту особенность своего человека, поэтому использовал лишь там, где это действительно имело смысл.

Прошло часа два, не больше, и вот эти двое уже сидят за одним с ним, маршалом, столом, уделяя внимание не столько ужину, сколько словам Ла Тремуйля. А ему было и что сказать, и что спросить.

— Местные нобили боятся, — докладывал д’Ортес, преданно пожирая глазами как маршала, так и блюдо с жареными курами. — Страх не даст им нам вредить, и он же позволит получить те войска, о которых вы говорили. Только нужно время.

— Мы возьмём ту часть, которая есть. И прикажем собирать оставшихся под наблюдением оставленных шевалье их тех, кто разбирается в таких делах. Дальше.

— А дальше Милан, Ваша Светлость. Нас там ждут и готовы принять со всем почётом и уважением. Герцог Лодовико Сфорца боится не нас, а других.

— Тогда о других…

Д’Ортес и де Граммон переглянулись, словно без слов советуясь, кому из них начинать. Может и впрямь так, ведь знали они друг друга не первый год, успели многое понять о привычках и характерах друг друга. Но сначала заговорил граф де Граммон.

— Сенигаллия, последний оплот делла Ровере в Папской области, пала. Представители рода, все без исключения, уплыли на кораблях, забрав казну и всё ценное, что можно было погрузить, ведь у Рима почти нет военных кораблей. С ними ушли и те, кто остался им верен. Немало. Но главное не это.

— Вкус победы, не так ли, граф?

— Вы правы, Ваша Светлость, — развёл руками де Граммон. — Вкус целой череды побед. Флоренция, Остия, Арче с Сорой, теперь вот и Сенигаллия. Рим привык к тому, что войска Борджиа одерживают одну победу за другой с малыми потерями. А наёмные отряды охотно идут к тем, кто готов платить и в то же время одерживает победы. Победа — это добыча. Поражение — потери и возможный распад отряда, если они окажутся чересчур велики. А ещё при штурме Сенигалли была использована артиллерия.

— Это не новость, — отмахнулся было маршал, но увидел, что граф этак криво усмехнулся. — Или новость…

— Плохая новость. Донесения от людей шевалье д’Ортеса показывают, что это не устаревшие бомбарды, а новые орудия на нормальных лафетах, не уступающие нашим. Их грамотно используют, а значит Борджиа нашли не только мастеров-литейшиков, но и артиллеристов.

Естественно, подобная новость не могла образовать маршала, но и говорить что-то прямо сейчас просто не хотелось. Подобное следовало… запить хорошим вином, а к вину полагалось и закусить. Поэтому минут десять после этого разговоры хоть и звучали, но нейтральные, к делам военным отношения не имеющие. Любовницы, охотничьи собаки, опять же сорта местных вин с их достоинствами и недостатками относительно французских.

Только надолго отвлечься у Ла Тремуйля не получилось, он вернулся к теме предстоящей войны раньше того срока, что сам себе установил.

— Филипп, граф заговорил о неприятных известиях. Может вы порадуете меня, сказав, что многие правители склонятся перед мощью Франции, а у Борджиа проблемы даже с собственными вассалами?

— Кое-чем порадую, но не во всём, — слегка покривился д’Ортес. — Малые владения, такие как Салуццо, Монферрат, Асти, они готовы на всё, только бы их не трогали. Дадут провиант, часть солдат, да что угодно. Генуя сейчас подвластна Сфорца, а значит поддержит Милан во всём. Эрколе д’Эсте, герцог Феррары и Модены, не станет воевать против Милана, жена герцога Лодовико — его дочь. Но против Рима он выступить не захочет, будет изворачиваться, пытаясь угодить и нам, и Александру VI.

— Ему придётся склониться и выполнить требования.

— Это будет хорошо, Ваша Светлость, — не стал спорить с маршалом шевалье. — Герцогство Мантуя кинется за защитой к Венеции, а она нейтральна, Его Величество, по вашим же словам, договорился с республикой.

— Хорошо, оставим Мантую. Флоренция! Не зря же король возился с этим монахом Савонаролой.

Брезгливость. Вот то чувство, которое бесноватый проповедник вызывал у всех троих. Но вместе с тем и понимание, что он полезен, если есть намерения расколоть новообразованное герцогство изнутри. Да и в других местах его проповеди продолжали оставаться популярными. Потому д’Ортес и процедил:

— Рядом с герцогом Пьеро I по меньшей мере двое советников из числа людей Борджиа. Они советуют, помогая ему привлечь на свою сторону как можно большее число флорентийцев, в том числе из простого народа. Теперь банк Медичи славится самым низким процентом по займам… для избранных, в число которых попали все флорентийцы. Медичи засыпают золотом очаги недовольства. И усиливают армию.

— Не успеют. Осталось недолго.

— Хорошо бы, Ваша Светлость. Но вот Пиза… Там много недовольных, желающих отделения от Флоренции и восстановления своей республики. Пообещав им это, можно использовать. И Савонарола. Не в самой Флоренции, но в других городах герцогства.

Маршал кивнул, соглашаясь со словами шевалье. Это значило, что прозвучавшее будет использовано, причём непременно. А д’ Ортес ещё не закончил.

— Зато Сиенская республика не станет помехой. Правитель, Пандольфо Петруччи, ненавидим многими, его подозревают в том, что он хочет последовать примеру Медичи. А он слишком возгордился и считает, что ему не нужны союзники. В Риме тоже.

— Радующее известие. Теперь… сам Рим?

— Скорее то, что вокруг него, все папские владения, в большинстве которых сидят непокорные ему вассалы. Орсини, Колонна, Сфорца… Они смолчали, когда уничтожали влияние делла Ровере. Колонна и Орсини были слишком заняты дележом должности римского префекта, Сфорца смотрели в сторону Милана, не совсем понимая, что делать. Остальные, менее значимые, не осмелились подать голос. Но все они склонятся перед короной Франции, в том нет никаких сомнений. Их общий противник — Александр VI из рода Борджиа.

— Которого мы не можем ни сместить, ни даже серьёзно угрожать, пугая смещением.

Маршал де Ла Тремуйль понимал причины, стоящие за сказанными им словами, но от этого было не сильно легче. Король Карл VIII не раз и не два повторял об этих самых причинах — весомых таких, которые игнорировать не получается. Понтификату Александра VI и года не было, но вот событий за это время произошло немало. И бог бы с ними, с событиями как таковыми, но почти все укрепляли его положение. Этого каталонца целиком и полностью поддерживали сначала Кастилия с Арагоном, а затем и присоединившаяся к ним в этом Португалия. Причин хватало. Тут и назначение немалого числа испанских кардиналов, и обещание одобрять разного рода начинания монархов. Самое явное подтверждение — булла «О Новом Свете», которая по сути делила заокеанские земли между этими странами и… самим Святым Престолом. Теперь что Кастилия с Арагоном, что Португалия были кровно заинтересованы в том, чтобы на Святом Престоле оставался именно Родриго Борджиа. А с монаршей четы станется и войско отправить в поддержку, если Папа Римский их об этом сильно попросит. Нехорошо… для Франции.

Были и иные резоны. Смещать понтифика, который не просто издал буллу «Об изничтожении оспы», но к созданию средства защиты от которой имел самое прямое отношение… этого бы не понял никто. Никто из тех, кто имел власть и понимал, что теперь он сам и его семья могут вздохнуть спокойно, избавившись от нависающей смертельной угрозы. А тут ещё и третья из важных булл, созданных Александром VI за неполный год — та самая, «О подготовке к Крестовому походу». Свергать Пару Римского, «разгромившего» оспу, этот «бич гнева господня» и собирающегося через какое-то время громить нечестивых магометан — значило во всеуслышанье объявить себя в лучшем случае… не совсем добрым христианином, а то и не христианином вообще. На риск такого исхода король Франции пойти ну никак не мог. Оттого всерьёз загрустил, не зная, как бы вывернуться из столь необычной для себя ситуации, когда война нужна, а добраться до мест сражений крайне сложно. Ведь понятно было, что Александр VI не пропустит через свои земли недружественную армию.

Выход всё же был найден. Точнее подсказан самим Ла Тремуйлем и Жильбером де Бурбон-Монпансье, дальним, но родственником короля. Папа Римский объявил о подготовке Крестового Похода? Вот король Франции Карл VIII и собирается его начать, не желая, чтобы сам понтифик находился «на острие копья», которое ударит по магометанам. А зачем через земли Святого Престола? Из Портов Неаполя удобнее всего отплывать кораблям, которые… тоже отправляются сначала туда, а уже потом в некогда бывшие озаренными светом христианства земли.

Разумеется сам король, его родственник, маршал де Ла Тремуйль и иные понимали, что всё это полная ерунда, но хоть какие-то приличия соблюдались. Понимали все и то, что сам Александр VI, его сын Чезаре и другие верные Борджиа вассалы и не подумают пускать на свои земли войска короля Карла VIII. Значит будут битвы, победа в которых хоть и ожидалась, но не простые. Только добивать армию Борджиа не представлялось возможным. Почему? Рим по умолчанию объявлялся «землёй недоступности». Увы, но стоило прозвучать хоть одному пушечному выстрелу в сторону его стен, и всем умным людям было понятно, что после этого начнётся. Самый лучший вариант — требование Кастилии с Арагоном и присоединившейся к ним Португалии немедленно прекратить богонеугодные дела. И придётся прекратить. Более того, откупаться как от них, так и от самого Александра VI, чтобы тот «не держал зла за недостойные христианина деяния».

— Борджиа связали Его Величеству руки в политике, — вздохнул де Граммон. — Если королевская армия не сможет и близко подступить к Риму, тогда как мы сможем не опасаться удара в спину, когда двинемся к Неаполю?

— Придётся договариваться, граф, — скривился маршал. — Его Величество уже успел подумать о том, как обезопасить свою армию при наступлении на Неаполь. Но сперва требуется разгромить вражеские армии и лишь потом думать о переговорах с понтификом.

Этими словами он давал понять советникам, что есть вещи, которые как были, так и останутся вне их круга знаний. Не то у обоих положением, чтобы быть допущенными в святая святых французской политики. Сами д’Ортес и де Граммон принимали это как должное, даже не пытаясь допытываться. К сожалению, уверенность в словах де Ла Тремуйля была во многом напускной. Сам он не испытывал уверенности в том, что с Борджиа удастся договориться… на тех условиях, которые примерно обрисовал Карл VIII. Придётся либо предложить им куда больше, чем желал король, либо постоянно находиться в ожидании удара с тыла. Рим большой город, за его стенами легко спрячется целая армия, готовая в любой момент вылезти за пределы каменной раковины и стать огромной проблемой.

Убедить в этом короля? Точно не сейчас, когда тот находится в чрезвычайно приподнятом состоянии духа, уверенный, что все его планы воплотятся в жизнь без серьёзного сопротивления. Может быть позже, после того, как придёт частичное или полное отрезвление. Вот тогда монарх непременно обратится к тому, кто уже не первый раз помогал ему выйти из затруднительных ситуаций. И на сей раз он, Луи де Ла Тремуйль, вновь найдёт, что именно попросить у своего короля.

Рим, июль 1493 года

Конец власти делла Ровере на территории Папской Области, полный и однозначный. Падение их крепости в Сенигаллии, в котором я принял самое непосредственное участие, ознаменовало собой не просто очередной успех войск под знамёнами Борджиа, но и то, что мы в состоянии сокрушить любого своего врага, сколь угодно родовитого. И плевать хотели на то, сколько заступников у них найдётся, и как громко они будут орать в их поддержку. Блеск клинков, треск аркебуз и грохот артиллерии всегда готовы вразумить крикунов. В готовности же Борджиа применить силу сомневаться отныне не стоило, особенно после последовавшего за флорентийскими делами краха делла Ровере.

Прибытие в Рим было настоящим триумфом, какого Вечный Город давненько не видел, отвыкший за минувшие годы и бледные понтификаты прежних викариев Христа от настоящих, громких побед. И не столь важным был факт, что разгромлен был один из врагов внутренних, а не внешних. Победа, она победа и есть, особенно если её правильно преподать широким народным массам.

Праздника, конечно, по сему поводу не устраивалось, не тот случай. Вне стен замка Святого Ангела. Внутри же — совсем другое дело. Только вот праздничная атмосфера недолго оставалась таковой, наряду с многочисленными делами и хлопотами пришли известия о настоящих проблемах — первая часть армии Карла VIII под жезлом маршала Луи де Ла Тремуйля, пройдя по землям герцогства Савойского, маркизата Салуццо, княжества Асти и маркизата Монферрат, вступила на территорию великого герцогства Миланского, где Лодовико Сфорца встретил их как дорогих и долгожданных гостей. И сей факт отбрасывал последние сомнении у тех, кто ещё их испытывал, не веря в союз Мавра с королём Франции. Теперь поневоле пришлось поверить!

Изначально под командованием де Ла Тремуйля, как доложили «отцу» его информаторы, было немногим более десяти тысяч воинов и около полусотни орудий. Но, проходя по землям итальянских государств, он усилился за их счёт, выдвинув тамошним государям жёсткий ультиматум примерно в таких словах: «Или вы помогаете королю Франции, снабжая армию провиантом и иными припасами, а также выделяете немалую часть собственных войск и тем самым становитесь союзниками Карла VIII, или…» Продолжать тут не стоило, все понимали, что тогда сотворит армия маршала, во что превратит цветущие земли Савойи и иных государств. Этим нехитрым приёмом де Ла Тремуйль заметно усиливал собственные силы, а ведь бы ещё Милан, тоже далеко не беззащитный, к тому же солдаты Лодовико Сфорца готовы были сражаться отнюдь не из-под палки.

Случившееся означало одно — война за Италию началась и нам, Борджиа, предстояло как можно быстрее собирать все имеющиеся силы, слать гонцов к союзникам имеющимся и тем, кто готов был ими стать. Скорость — вот то, что должно было помочь быть готовыми встретить французскую армию.

Флоренция? Касаемо Пьеро I Флорентийского сомневаться не стоило — новоиспечённый герцог понимал, что для Франции он есть враг и верить каким бы то ни было обещаниям Карла VIII было бы самым глупым поступком в жизни. Особенно учитывая наличие близ короля злейшего врага семейства Медичи, бесноватого Савонаролы. Нет, этот союзник от нас никуда не денется, к тому же он уже собирал в кулак все доступные ему войска и готовил крепости к осаде.

Ферранте Неаполитанский, старый садист, сволочь и вместе с тем хороший военачальник и искушенный политик. Любителю трапез в окружении мертвецов и вовсе не оставалось ничего иного, кроме как готовиться к войне. Проблемы с вассалами… Их он решить толком так и не смог, но и имеющееся личное войско плюс наёмники были вполне внушительны. И держать их на землях королевства Неаполитанского он не собирался, понимая, что Карла VIII подобный исход порадует до глубины души. Только совместно с Римом и Флоренцией у старого разбойника были шансы удержать корону для своей семьи.

К слову о его семье. Изабелла Неаполитанская с детьми уже была в Неаполе, оказавшись там, сперва побывав и в Риме. Недолго она погостила в Вечном Городе, всего пару дней, но этого хватило для того, чтобы из первых уст услышать о случившемся там, в Милане. Полезные могли оказаться знания. Только не сейчас, в будущем. А вот Санча, принцесса Неаполя и теперь уже законная внучка короля Ферранте, герцогиня Салерно и Бишелье, оставалась в Риме на постоянной основе как тарант того, что сам Ферранте и его наследник не вздумают попятиться назад, разорвав помолвку. Сложно это сделать, когда о ней и объявлено, и сама невеста юного Джоффре Борджиа остаётся не просто в Риме, а в замке Святого Ангела, твердыне Борджиа.

Увы, с другими государями и правителями италийских земель дела обстояли куда сложнее. Родриго Борджиа надеялся, что его посланник сумеет достучаться до дожа Венеции и аристократии республики, но лично я в этом сильно сомневался. Республика наверняка и в этом варианте захочет отсидеться в стороне на первых порах. Вот потом, когда поймёт, что французы раззявили пасть на всю Италию — тогда они включатся в борьбу, но никак не раньше. Феррара с Моденой под властью д’Эсте? Тут шансы имелись, хотя и невеликие. Вопрос лишь в том, окажется ли их поддержка чисто словесной или же… Хотя вряд ли герцог д’Эсте станет выступать против Милана, герцогиней которого нынче стала его родная дочь. Мантуя? Сама по себе мало что значит и имеет склонность к Венеции. Лукка? Вообще не смешно, там сейчас наверняка думают о том, как бы капитулировать на мало-мальски приличных условиях, ограничившись потерей большей части денег, но без разграбления городов.

И что остаётся? Республика Сиена, правитель которой Пандольфо Петруччи мог бы быть очень полезен. Территория Сиены зажата между Римом и Флоренцией, ему по логике надобно поддерживать предельно хорошие отношение как с Медичи, так и с Александром VI — это прямая гарантия его выживания как независимого правителя. А вот как он поступит — расклад зависит исключительно от политической дальновидности. Если умеет смотреть вдаль, то вступит в союз и выделит войска. Если же нет… Выиграет в ближайшей перспективе, но потом его всё равно сожрут, причём неважно, кто именно — мы или французы. Сиена сама по себе… лишняя, в отличие от земель и особенно крепостей, которые входят в состав сей республики.

И вне зависимости от того, что там с этими потенциальными союзниками — требовалось собирать немалую часть имеющегося войска, а оставшихся оставлять как в Риме, так и в крепостях, отныне контролируемых нами. Про Остию и говорить нечего — морские ворота Рима, оставлять которые без должной охраны было бы предельной глупостью — но и Сенигаллию, и Арче с Сорой бросать не следовало. Требовалось приучить окружающих к тому, что если что-то попало к Борджиа в руки, то без большой крови это не отнять.

Встречать же врага стоило не в глубине своей территории, а, в зависимости от направления, выбранного французами, либо в окрестностях Болоньи, либо близ Лукки, возможно с опорой на близкую Пизу. Крепость там не самая лучшая, но за неимением иного сойдёт. А может попробуем сыграть на обострение, в зависимости от того как быстро станет разворачиваться ситуация, насколько инициативны будут обе части французского войска, под знамёнами короля и маршала де ла Тремуйля.

Но первым делом — соединение с войском Медичи, а это, как ранее было уговорено, должно произойти в выбранной нами, Борджиа, точке. Пять тысяч нашего войска, сколько то тысяч под знамёнами Флоренции… затем дождаться подходя неаполитанской армии и тогда отдельные части превратятся в силу, с которой и Карлу VIII придётся считаться. По крайней мере, проходить мимо собранной союзной армии ни он, ни его военачальники не рискнут, резонно опасаясь за судьбу как Милана, так и иных своих опорных пунктов.

Однако, прежде чем отправляться с войском, следовало решить кое-какие проблемы из числа не терпящих отлагательства. Время пока было… не недели, но и дней должно хватить. Поэтому в замке Святого Ангела собрались те люди, которые были приближены к роду Борджиа, которым можно было верить. Меньше, чем хотелось бы, но больше, чем было в той, известной мне истории

Собственно Родриго Борджиа, он же Папа Александр VI, я, Мигель де Корелья, Бьянка, Винченцо Раталли, Сальваторе Эспиноза и новое для меня лицо — кардинал Хуан де Борджиа-Льянсоль де Романи, троюродный братец, с которым только-только начал знакомиться. «Отец» охотно пригласил бы и другого родственника-кардинала, а именно архиепископа Неаполя Франциско де Борджиа, но тот был именно в Неаполе, требовалось иметь там влиятельную персону, способную хоть как-то влиять на короля Ферранте.

И всё, больше никого! Союзникам здесь сегодня места не было, да и вообще в замке Святого Ангела они появлялись редко. Только свои, крепко повязанные с семейством Борджиа либо являющиеся его неотъемлемой частью.

Как раз сейчас Мигель заканчивал докладывать о готовности армии, её вооружении и амуниции, равно как и о сложившейся к сегодняшнему дню политической обстановке. И ситуация была… не из лучших. Катастрофически не хватало кремневых аркебуз, артиллерия ограничивалась шестью десятками орудий, что на первый взгляд казалось большим числом, но учитывая те полторы сотни, которые имелись у французов… Легко не будет. К тому же эти шесть десятков были общим числом. Забирая с собой их все, мы оставляли крепости и особенно Рим лишь с устаревшими бомбардами. Понтифика это как-то не смущало, а вот Раталли с Эспинозой ощутимо нервничали. Успели понять по рассказам моим и Мигеля, что делают современные орудия при штурме крепостей, которые защищаются лишь устаревшими по сути своей бомбардами. В Сенигаллии делла Ровере лично убедились!

— Пушки нам придётся брать с собой, — подвёл я итог, но, обведя взглядом беспокойные лица бывших кондотьеров, добавил. — И пусть плавильни близ Рима и не только работают днём и ночью, отливая новые орудия. К счастью, пороха у нас достаточно, успели закупить немалое количество.

— Бронза! — напомнил Эспиноза. — Её осталось немного, на большое количество отливок не хватит.

— Так пусть покупают. Хоть колокола обрывите, но чтоб отливка орудий не прекращалась ни на день. Может все сложится хорошо для нас, но мы должны предусмотреть самые разные варианты. А артиллерия на стенах Вечного Города лишней не окажется. Сейчас же тут даже бомбард и тех очень скромное количество.

— Недовольным заткнут рты, Чезаре, — кивнул Родриго Борджиа, соглашаясь тем самым с моими словами. — Скольких ты уведёшь с собой?

— Пять тысяч и все орудия, отец. Но прежде, чем перейти к другим важным делам, хочу узнать у тебя… Что с Венецией, Сиеной и Феррарой?

Пауза. Затем тяжёлый вздох понтифика, который явно не хотел говорить об этом, но понимал, что придётся.

— Карл VIII убедил венецианцев сохранять нейтралитет. И Мантуя, ищущая защиты у республики, сделает то же самое.

— Твои знакомства, кардинал Гримани и его семейство, нам обязанные?

— Это кое-что сын, но не так много, как мне хотелось бы. Но голоса наших доброжелателей и тех, кто более прочего опасается возрастания аппетита короля Франции, были услышаны дожем Агостино Барбариго. Он поможет нам, но тайно.

— Наёмники, Ваше Святейшество?

— Они, Мигель. Немного, около полутора тысяч, если повезёт, то две. И платить им будем мы.

Тор-рговцы! Порой желание урвать очередной кусок застилает глаза даже умным людям и опытным политикам. Мигеля аж перекосило, Раталли с Эспинозой невесело так усмехнулись. А Бьянка и вовсе шептала себе под нос ядрёные ругательства. Спокойными остались лишь я, Хуан де Борджиа-Льянсоль де Романи, ну и сам глава рода Борджиа, которого вообще сложно было прошибить до такой степени, чтобы эмоции отразились на лице.

— Мы возьмём эту подачку, отец, и даже поблагодарим, попросив прибавить. Но запомним! И жадность дожа, и неумение осознавать надвигающуюся угрозу. Кстати, если Венеция продаст Риму пушки или, на крайний случай, бронзу — это тоже будет полезно.

Понтифик вновь кивнул, принимая во внимания прозвучавшие слова. Скупиться в такой ситуации он даже не думал, понимая, что при проигрыше мы теряем чрезвычайно много. Затем продолжил на уже поднятую нами тему.

— Правитель республики Сиена Пандольфо Петруччи отказал нам в помощи. Надеется на то, что Карлу VIII будет не до него и он в разгорающемся пламени сумеет добиться своей цели, захватив всю власть.

— С Сиеной должно случиться то, что произошло с делла Ровере, — сверкнул глазищами Хуан Борджиа-Льянсоль. — Потом, когда минет французская угроза. Республика зажата между Папской областью и герцогством Флорентийским, они уязвимы.

— Потом, брат, сейчас нам не до этого наглеца, — покачал я головой. — И, возвращаясь к дипломатии… Как я понял, д’Эсте останутся нейтральными?

— Против дочери герцог Эрколе д’Эсте не пойдёт, пока она остаётся герцогиней Миланской, — сокрушённо вымолвил Александр VI. — Он нейтрален и останется таким, если только сам король Франции или его маршалы не совершат какую-нибудь глупость. Увы, сын, кроме Флоренции и Неаполя у нас не предвидится союзников среди италийских правителей.

Важная такая оговорочка! Родриго Борджиа понимал, что есть ещё Кастилия с Арагоном, но обращаться к ним значило поставить себя в заведомо подчинённое положение. Последнее средство, когда других не осталось. Поэтому не стоило тянуться за пузырьком с таким лекарством, которое хоть и излечит болезнь, но наградит таким количеством побочных эффектов, что мало не покажется.

Ладно, приняли во внимание и отставили в дальний угол памяти. Об оружии, войсках и дипломатии немного поговорили, теперь пришло время высокой политики, которая сама по себе способна многое перевернуть вверх ногами. Главное, чтобы сей переворот был к нашей выгоде, а не на пользу врагам.

— Теперь, когда участие Франции и её враждебность ни у кого сомнений не вызывают, пришло время, отец.

— Именно сейчас?

— А когда же ещё? — откликнулся я вопросом на вопрос. — Объявление о намерениях организовать новый Крестовый поход. Булла «О Новом Свете», где прямо указывается на то, что Рим будет решать, какие именно Ордена будут нести его знамёна за океан. Ну не нынешние же, право слово, все они либо враждебны нам, либо далеки от нужд семьи Борджиа.

— Первый год и столько булл…

— Так ведь все по делу, точнее по делам. Важным!

Собравшимся особенно разъяснять не стоило. Все понимали, какая следующая булла будет оглашена Папой Александром VI и какой эдикт будет ей предшествовать. Равно как осознавали и то, какую бурю эмоций и какие гневные вопли у многих недоброжелателей это решение вызовет.

— И тут, как я вижу, сидят будущие три магистра и один великий магистр возрождаемого ордена, — произнося эти слова, Родриго Борджиа смотрел последовательно на Мигеля, Ратилли, Эспинозу… и меня. — Завтра я подготовлю как буллу, так и речь, вдохновляющую войска на битву с врагами Рима и рода Борджиа.

— Никколо Орсини ди Питильяно, — внезапно произнесла Бьянка. — Он поймёт, что стал никем, что при нём остался лишь звонкий титул, но не власть. И Фабрицио Колонна, новый префект Рима. Пауки договорятся за пару дней.

— Не только они, а стоящие за ними рода, — уточнил Хуан де Борджиа-Льянсоль. — Внутри Рима появляются сразу два врага, действующих совместно.

Грозно звучит, да только вот возможности теперь у римского префекта куда скромнее, когда он лишился главного — контроля над городской стражей, которую переключил на себя понтифик. Ну не на себя лично, а на командующего гарнизоном, который не зависел ни от Гонфалоньера Церкви, ни даже от префекта. Они могли давать ему лишь советы, а вот отвечал он исключительно перед викарием Христа.

Кто это был? Федерико де Бальса, каталонец из числа не особо знатного и совсем не богатого рода, зато видевший в семействе Борджиа тех, кто может вознести из бедности и безвестности к вершинам. Его «отец» подобрал лично под себя, но предоставил возможность проверить этого самого Федерико со всех сторон, дабы убедиться в его верности нам. Борджиа. Результаты проверки были… удовлетворительными. «Голодный», преданный, в меру инициативный и абсолютно послушный.

— Если только Колонна или Орсини попытаются сделать хоть что-то… Отдавай приказ Федерико, отец. Да и Рикотто прибудет в Рим в ближайшие дни. Оставшихся в городе сил хватит как для обороны, так и для внушения страха божьего любым врагам из числа внутренних.

— Я верю и в наши силы, и в то, что Господь нас не оставит, — возвёл глаза к потолку Родриго Борджиа. И почти сразу же, отбросив в сторону отсылки к высшим силам. Перешёл к делам более приземлённым. — А теперь поговорим о возрождаемом Ордене ещё раз. Что будет из прежнего, о чём лучше забыть.

— Но…

— Да, Мигель, я знаю, что ты об этом много раз говорил с моим сыном, — лёгким взмахом руки понтифик заставил Корелью замолчать ещё до того, как сам начал говорить. — Это важно, нельзя упустить даже кажущееся мелочами, враги готовы обернуть против нас любую обмолвку. Слишком многим не понравится, когда Орден восстанет, словно из пепла. Да и не «словно», ведь последнего великого магистра сожгли на костре! Поэтому сейчас Хуан возьмёт лист бумаги, перо и чернильницу, после чего будем работать. Раньше вечера никто отсюда не выйдет.

Добрый понтифик, очень добрый. Вместе с тем я даже не пытаюсь ему возражать, он прав во многом, почти во всём. Чересчур большими возможностями обладал уничтоженный Орден, слишком на многие земли имел право претендовать. И при имеющемся желании мог поплёвывать на чьи угодно приказы, за исключением отдающихся из Рима. Да и то… последние можно было толковать довольно широко. Собственно, именно из-за набранной силы Орден того, слили, тогдашние понтифики и король Франции откровенно испугались той силы, которая образовалась в Европе, и это даже учитывая тот факт, что часть территорий орденцы утратили. Тоже, кстати, не самая кристально-чистая история. Могли бы и помочь, вот только не помогли.

Ладно, покопаться в делах минувших веков я ещё не раз успею. А пока предстоит серьёзно поработать над теми самыми мелочами, в которых порой и таится дьявол. Вреда от этого точно не будет, а вот польза весьма вероятна.

Мозговой штурм, как его ни назови — штука хорошая. Только вот спать после него хочется, ну просто мама не горюй! Оттого я и проснулся не утром, а уже днём, зато выдрыхся от души и даже «грелок» под бок не потребовалось, не до них. Результат откровенно радовал, ведь удалось, как мне кажется, избавиться от большинства «подводных камней», которые могли вызвать неуместное сейчас раздражение не только у связки Кастилия-Арагон и Португалии, но и у Венеции с Неаполем.

День был… свободным. Почти, ведь «отец» собирался поработать над текстом буллы как следует его отточив, ну а я не собирался изматывать себя сверх меры, силы ещё ой как понадобятся. Вот и получилось, что неожиданным образом удалось даже прогуляться по террасе, не встретив никого из числа тех, кто мог либо очередным делом озадачить, либо просто начать вынос мозга. Последнее относилось к Лукреции, чрезвычайно воодушевившейся после того, как ей удалось сбросить с себя груз нежеланной свадьбы.

Я стоял себе, наслаждался свежим воздухом, лёгким ветром, видом на Вечный Город… и заметил очередного своего родственника далеко не сразу. Хотя можно ли было назвать Санчу, принцессу Неаполитанскую, родственницей? Спорный такой вопрос, учитывая факт, что она была покамест лишь помолвлена с Джоффре. Была она, конечно, не в одиночестве, в сопровождении парочки синьор заметно постарше, наверняка приставленных следить за её поведением может принцем Альфонсо, а может уже и самим Родриго Борджиа. Кто-то знает, но точно не я. В такие вот дела предпочитал без крайней нужды не лезть, и так порой голова пухнет.

— Принцесса Санча, — искренняя и доброжелательная улыбка. Мне не жалко, а юной девушке должно быть приятно.

— Ваше Высокопреосвященство…

Приближается и, несмотря на отсутствие у меня сутаны, целует руку с кардинальским перстнем. Необычное ощущение, никак не могу к этому привыкнуть. Как ни крути, а я продукт совершенно иного времени, в котором руку целуют только женщине, а облобызание длани разных видных религиозных персон есть дело сугубо добровольное и многими просто игнорируемое. Здесь же ситуация совсем иная. Ничего… подобное действо со стороны прекрасной половины человечества меня хоть и удивляет и местами смущает, но неприятным его не назвать. В отличие от подобного же явления с мужской стороны. Слава богам, что хоть моё окружение от подобного отучено однозначно! Усвоили, что прикладывание к руке Чезаре Борджиа — это надежнейший способ привести конкретную кардинальскую персону в отвратительное расположение духа.

Посмотрев в сторону двух синьор-сопроводительниц неаполитанской принцессы, я отстраняющее махнул рукой и те, даже без слов поняв пожелание, почти беззвучно скользнули в сторону. Вот и хорошо, не люблю посторонние уши.

— Вам что-нибудь предложить или просто постоим, полюбуемся красивым видом и поговорим о том, что наверняка интересует лично вас?

— Лично меня?

— Именно так, принцесса, — улыбаюсь я, а заодно подмечаю, что вид у девицы весьма грустный, что вполне объяснимо. — Не стоит считать меня типичным кардиналом, право слово. Я хорошо понимаю, почему вы столь печальны.

— Неужели, Ваше Высокопреосвященство.

— Лучше просто Чезаре, — привычно отмахиваюсь от малость раздражающего, несмотря на привычку, титулования. — И да, действительно понимаю. Вас мало того что оторвали от дома в довольно юном возрасте, навязав политический брак, выгодный вашим отцу и деду, но жених оказался почти ребёнком, которому следует прежде всего подрасти.

Молчит. Только вот на красивом лице отражаются все испытываемые эмоции. Мда, тут немногие умеют грамотно скрывать чувства и тем более подменять их, показывая ложные. Не спорю, в других местах ещё печальнее дело обстоит, но всё равно забавно.

— Я вам не враг, Санча, скорее наоборот, но лишь в том случае, если вы сами этого захотите. Более того, мне полезно и даже выгодно поддерживать хорошие отношения с будущей женой моего младшего брата. Да и вы сами постарайтесь найти преимущества в своём изменившемся положении.

Ага, взгляд оживился, наблюдается пусть осторожная, но попытка запустить мозг. Пока же в одной прелестной головке происходили мыслительные процессы, я взял небольшую паузу, во время которой смотрел то на открывающиеся передо мной виды Рима, но на принцессу. И если первые за последнее время стали чем-то совершенно привычным, то на второе стоило посмотреть.

Пятнадцать лет — всё ж не тот возраст, когда женская красота полностью раскрывается, зато оценить то, что произойдёт года через два более чем просто. Вот я и оценивал… Хороша, чего уж там, неудивительно, что в привычной мне истории что мой донор, что Хуан Борджиа — оба всерьёз запали на знойную неаполитанку. Сама Санча тоже, как бы это сказать, скромностью и тем более целомудрием не отличалась. Сложно было бы ожидать иного от принцессы Неаполитанского дома, дочери Альфонсо и внучки самого Ферранте. Хорошо ещё, что тупая, бессмысленная жестокость отца и деда ей не передалась… вроде бы. Что же касаемо блудливости мартовской кошки — это свойство можно мало-мальски ограничивать, держать под контролем.

К слову о последнем. Альфонсо, сын и наследник короля Неаполя, честно предупредил при заключении договора о союзе и помолвке, что его незаконнорожденная — в то время ещё бывшая таковой — дочь, скажем так, не слишком себя ограничивала в общении с мужчинами даже в своём юном возрасте, уже около года тому назад ухитрившись расстаться с невинностью. Дальше же за ней и вовсе особо не следили, бастард как-никак. И вот это уже умудрённое в устроении личной жизни чудо становится невестой Джоффре. Хорошо хоть ему пока подобные мысли в голову прийти не могут в силу возраста. Но потом — это уже иной расклад, который стоило бы малость скорректировать.

— И почему же вы хотите мне помочь, Чезаре? — чуток приблизилась, голос с придыханием, и взгляд… заинтересованный. — Скромной принцессе Неаполя, лишь недавно и благодаря помолвке ставшей законнорожденной, хотелось бы узнать об этом.

— Для начала, вас признали законнорожденной, потому что этого хотели мы, Борджиа. Хотя от подобного решения и для вас была большая польза. Да и Салерно с Бишелье, которыми вы теперь владеете, куда приятнее и доходнее, нежели захолустное Сквилачче.

— Это моё приданое, а не владения.

И тяжкий вздох. Дескать, я бы и хотела владеть, но кто ж мне это позволит. Понимаю, а потому сейчас подвесим перед твоим носом вкусную конфетку, которую ты просто не сможешь не заметить и не попытаться получить.

— Есть Салерно и Бишелье, а к ним теперь уже полноправная принцесса из неаполитанской ветви Трастамара, которая, как я вижу, не хочет быть просто той, кого отдают вместе с приданым из политических соображения двенадцатилетнему мальчишке. Это вполне естественно и понятно. Потому я и хочу предложить определённые меры, которые помогут значительно сгладить ситуацию, сделать её выгодной как дня нас. Борджиа, так и для вас, принцесса.

— Я смогу получить некоторую… свободу?

— И даже больше. К примеру, если вас, Санча, это заинтересует, сможете почувствовать себя полноправной хозяйкой Бишелье, пусть и под присмотром советников из числа тех, кому я доверяю. Уж простите, но я пока не могу быть уверенным в том, что вы обладаете необходимыми для управления столь значимой местностью знаниями. Зато положение и ощущение не куклы в короне, но правительницы у вас будет, это я обещаю. Привыкайте к своему новому положению, но заодно и к тем сложностям, которое оно с собой принесёт.

Очередной шок, на сей раз в исполнении неаполитанки. Пусть даже в этом времени уже были примеры женщин-правительниц — Катарина Сфорца, не говоря уж об Изабелле Католичке — но они оставались редчайшими исключениями из правил. В конкретном же случае ей давали понять, что не собираются рассматривать как «приложение к приданому» и ограничивать стандартными рамками. Правда, пока это были слова, но зато греющие как душу, так и чувство собственной значимости, это очень чувствительное место у незаконнорожденных.

— Вы очень щедры, Чезаре. Но ваш отец, ваш брат… Они могут не согласиться.

— Отец поддерживает мои замыслы, потому как разделяет их, — забегаю немного вперёд, но думаю, что Родриго Борджиа не станет противодействовать очередному замыслу, рассчитанному на установление контроля над Неаполем. — Только и вы, Санча, должны будете стать нашему роду другом и союзником. Однако при этом мы будем помнить о том, что глупо пытаться принудить человека делать что-либо против собственной семьи, если он сам этого не хочет.

Опять же со всеми оговорками. Дескать, рассчитываю на союз и дружбу, но при всем при том учитываем и возможные разногласия в неаполитанской королевской семье. Понимает ли Санча такие намёки, пусть и довольно толстые? Скорее да, чем нет, но тут уж будем посмотреть.

Зато другое она слишком уж хорошо понимает. Тот факт, что просто так столь щедрые подарки не делают. Увы, но, судя по тому, что я вижу и слышу. Она намеревается расплачиваться натурой, с высоты уже имеющегося опыта в сей сфере бытия, явно не видя в этом ничего особенного. Нет уж, миледи, меня пятнадцатилетние девчонки и так, мягко скажем, не шибко привлекают, даже с учётом имеющегося потенциала, а уж в данном контексте и подавно. Вступать в определённого рода горизонтальные контакты с невестой и будущей женой одного из клана Борджиа — значит нарываться на почти неизбежные проблемы в будущем. Я же не озабоченный малолетка, спермотоксикозом страдающий, чтобы лишаться имеющихся мозгов из-за завлекалочек первой попавшейся девицы, пусть и умеющей себя выгодно преподать.

Отсюда же и следующие слова, которые я счёл нужным озвучить:

— Мой брат Джоффре пока в силу возраста далёк от понимания того, насколько красивая и умеющая использовать свою красоту невеста ему досталась. И ещё года два толком не сможет понять. Но вы с ним будете встречаться, а с разумом у него всё в порядке, он понимает, что вы станете его женой и о пользе этого для семьи ему успели сказать. Понимаете, к чему я веду, Санча?

— Не совсем. Но вы же мне объясните?

И взмах веером, и попытка — вполне успешная — придвинуться совсем уж вплотную. Меня это одновременно и умиляет и забавляет. Пусть резвится, всё едино эти попытки обречены на провал. Зато сам процесс довольно забавен, чего уж тут.

— Он ещё не мужчина, а инфант… хотя скоро перестанет им быть. И для вас лучше всего будет стать для начала его подругой, пусть и старшей. Я с удовольствием подскажу, что он любит, к чему равнодушен, что искренне не переносит. С подобными подсказками стать ему интересной и нужной будет несложно. Главное — прислушиваться к моим советам и не слишком демонстрировать свои влечения к другой стороне бытия. И вообще надёжно прятать ту самую сторону, в которой вы, принцесса, несмотря на юный возраст, стали весьма искушённой.

Отодвигаюсь чуть в сторону, поскольку напор со стороны Санчи стал совсем уж… настойчивым. Уверен, что выскажи я такое желание, она могла начать «расплачиваться» хоть в ближайшей комнате, хоть у всех на виду. Горячая такая леди с заметным перекосом в нимфоманистость. Не исключено, что именно таким образом в ней взыграло наследие отца и деда. У тех садизм, у этой — «агрессия» в иной сфере бытия. Как я помню, в привычной мне ветви истории она тоже зажигала так, что окружающие диву давались. Даже в Риме, где скромность и аскетизм были никак не правилом, а редким исключением.

— Э, нет, я с этой стороны иметь дело с невестой своего брата не собираюсь, — срочно проясняю ситуацию, чтоб и тени сомнений не возникало. — Вы, Санча, нужны мне как союзница, а не в постели. Зато уверен, что среди верных роду Борджиа людей найдутся те, которые и не болтливы, и способны, скажем так, скрасить одиночество красавицы в ожидании того времени, когда её жених дорастёт до состояния, когда способен станет оценить доставшееся ему сокровище.

И раздевающим взглядом чертовку, да так, чтобы она поняла — вижу её красоту, более чем воспринимаю, просто не та ситуация, только и всего. Для нормальных деловых отношений, которые мне лучше с ней установить, подобная игра будет лучшим ходом. Хм, а ведь кажется дошло до сего создания.

— Вы многое теряете, Чезаре, — замурлыкала юная чертовка. — Но я всегда готова, если вы передумаете. И конечно не откажусь от того, что мне предлагает столь видный в Риме и во всех италийских землях человек. Так что же любит мой будущий нежно любимый супруг, чем я могу порадовать его ещё до того, как он окажется способным оценить все мои достоинства?

Понеслось. Теперь оставалось лишь начать затачивать очередной полезный инструмент под наиболее подходящие задачи. Уверен, что через год другой, если не случится чего-то непредвиденного, Джоффре будет относиться к ней минимум как к хорошей подруге. Я же, в свою очередь, привяжу Санчу к своим личным интересам так, что она и сама не поймёт, как станет проводить выгодную именно Борджиа политику вокруг большой игры, призом в которой выступает королевство Неаполитанское.

Папская область, близ Болоньи, июль 1493 года

Старая сволочь! Вот верно говорят, что если человек всю свою жизнь был уродом, то даже самим фактом своей смерти он ухитрится здорово нагадить окружающим. Именно это и случилось, когда помер старик Ферранте Неаполитанский, причём сделал это в своём стиле — его хватил удар, когда он ужинал в компании мертвецов и при этом отдавал своему сыну Альфонсо указания, как именно лучше всего проводить кампанию против стоящих уже в Милане французов. Помер быстро… но оставил после себя тяжелое наследство, с которым его сыну, отныне королю Альфонсо Неаполитанскому, предстояло разбираться. Учитывая же, что из всех талантов отца он унаследовал лишь жестокость… Комментарии излишни.

Известие о том, что в Неаполе теперь новый король, я получил от прибывшего из Рима курьера, почти загнавшего свою лошадь, уже на значительном расстоянии от Рима. Более того, близко к границе с Моденой, куда вот-вот должны были подойти войска Пьеро I Флорентийского. Да, он решил вести войска сам, пусть и обещал по возможности не вмешиваться в собственно принятие решений. Надеюсь, что хоть в этом нюансе всё пойдёт, как было задумано. Всё же смерть Ферранте смешала некоторые карты в моих раскладах. Вот чего бы ему не протянуть хотя бы до конца года?

Рим… трясло. Не простых жителей, а знатные семьи, которые за несколько дней поняли, куда именно повернула политика нынешнего понтифика и что она готовит им, какое будущее или же отсутствие оного.

Всё было сделано быстро, в сжатые сроки, а за образец взяли оправдательный процесс по делу всем известной Жанны д’Арк, Орлеанской Девы. Конечно же, повторно опросить свидетелей было нереально по причине того, что они давно отправились в мир иной, но документы то остались. И даже при тщательном их изучении становилось понятно, что дело было сляпано абы как, уши интересов короля Филиппа Красивого и Климента V, тогдашнего Папы Римского, торчали буквально отовсюду, не особенно маскируясь. Тут и желание наложить лапы на богатства Ордена Храма, и опасения обоих, что власть, которую подгребали под себя храмовники, скоро станет сравнима с их возможностями. Полученные признания и те были исключительно результатом пыток, да и то обвиняемые постоянно от них отказывались.

Опытным юристам Ватикана достаточно было в присутствии расширенной коллегии разбить основные пункты тогдашних обвинений, убрать полученные под пытками показания, от которых большинство пытуемых то и дело отказывалось. После чего в остатке получилось… пустое место. Ну не называть же чем-то реально значимым такие дурные обвинения как то, что:

— они поклонялись некоему коту, который иногда являлся им на их собраниях;

— в каждой провинции Ордена имелись идолы, а именно головы — трёхликие, а некоторые с одним лицом — и черепа;

— они поклонялись этим идолам, в особенности, на своих собраниях;

— они почитали этих идолов, как представителей Бога и Спасителя;

— тамплиеры утверждали, что голова могла спасти их и обогатить;

— идолы дали ордену все его богатства;

— идолы заставляли землю плодоносить, а деревья цвести;

— они обвязывали головы этих идолов или просто касались их короткими верёвками, которые затем носили на теле под рубахой;

— во время приёма нового члена в орден ему выдавали вышеупомянутые короткие верёвки или одну длинную, которую можно было разрезать;

— всё, что они делали, они делали ради поклонения этим идолам.

И где они, эти самые идолы? «Доблестной» Инквизицией не было представлено ни единого, то есть обвинения были абсолютно голословны. А уж явление на собраниях кота… Этот пункт был осмеян лично Александром VI, который появился с раскормленным на ватиканских харчах животным на руках и заявил, что: «Вот вам явление кота на собрании. А если хотите, могу ещё нескольких принести. И что, на основании этого всех нас можно обвинить в демонопоклонничестве?»

За два дня дело было сделано. Обвинения против Ордена Храма признали клеветой, процессы недействительными, а экземпляры протокола и обвинительных заключений Александр VI лично разорвал в присутствии представителей как церкви, так и римской знати. Это значило, что упразднение тамплиеров Климентом V было объявлено ничтожным, а король Франции Филипп Красивый посмертно обвинялся в злоумышленной клевете на Орден Храма, дабы завладеть их землями, имуществом, а также не платить то, что был должен тамплиерам. Немалые с любой стороны суммы… Но словами дело не ограничилось, Александр VI лишь начал атаку на Францию, которая должна была продолжиться на следующий день после завершения процесса по восстановлению доброго имени тамплиеров.

Именно так и произошло. На следующий же день Папа Римский огласил очередную буллу «О восстановлении Ордена Храма», в которой чуть ли не до небес превознёс заслуги тамплиеров как перед Святым Престолом, так и перед всей Европой, не забыв упомянуть, что именно этот Орден сыграл очень важную роль в Крестовых походах. А раз так было раньше, то грешно не последовать примеру предков и не восстановить не просто Орден Храма, но и подобающую ему мощь в преддверии готовящегося Римом Крестового похода.

Какой же Орден тамплиеров без великого магистра? Правильно, совсем никакой. Вот понтифик и назвал того, кто должен был им стать — своего сына, кардинала Чезаре Борджиа. Заодно упомянул о том, что «раз уж кардиналу Чезаре Борджиа удалось вырвать из плена магометан несколько тысяч братьев во Христе, то это сам Господь даёт знак, что они могут воздать добром за добро и стать частью воинства Рыцарей Храма». Разумеется Папа Римский имел в виду не всех огульно, а лишь тех, которые сами того пожелают… и заодно других. Только посыл был всё едино понятен — именно мне поручалось восстанавливать силу Ордена из того, что имелось в наличии.

А раз у тамплиеров появился великий магистр, но он вполне мог посмотреть вокруг изумлённым взглядом, после чего задать резонный вопрос: «А где же земли, замки и великие богатства могущественного ордена?»

Предваряя вопрос, Александр VI давал своему сыну просто и одновременно сыну духовному ясный и очевидный ответ, очевидный из тех самых протоколов процесса над Орденом Храма и его членами. Официально имущество Ордена было поделено между иоаннитами, доминиканцами, картезианцами, августинцами и целестинцами, хотя лишь к первым не могло возникнуть сколь-либо серьёзных претензий. Причина? Иоанниты — этот также воинствующий орден — по сути приютили у себя многих тамплиеров, сделав их частью своей организации, да и не гнушались выплачивать достойное содержание рыцарям-храмовникам. А вот доминиканцы, по сути монашеский орден инквизиторов — это совсем другое дело. Охотно инициировавшие совершенно бредовые обвинения и радостно поживившиеся теми костями, которые им бросали со стола два главных выгодоприобретателя — Филипп Красивый и Климент V — они не могли ожидать, что теперь старое дело не ударит по ним. С учётом нынешних отношений ордена святого Доминика и Родриго Борджиа особенно. Савонарола и его прихвостни, как ни крути, были именно доминиканцами.

Александр VI, радостно потирая руки, уже приказал приготовить список тогдашних приобретений доминиканцев, которые те теперь должны были тем или иным образом возместить возрождаемым тамплиерам. Несмотря на показную бедность, доминиканцы много чего имели, в том числе немалое количество доходных земель. Очень немалое и очень доходных.

Но основные претензии были к французской короне, к наследникам Филиппа Красивого. Нет, оно понятно, что получить эти долги было, скажем так, весьма маловероятно. Зато предъявить старые векселя к оплате, а попутно отвесить Карлу VIII такую оплеуху, чтоб при всех дворах Европы услышали — это ж прелесть какая гадость!

Когда? В наиболее подходящий момент, а выбор оного предоставлялся великому магистру Ордена, то есть мне. Сейчас то не самый лучший вариант, французы однозначно взбесятся уже от самого факта возрождения тамплиеров, а вот несколько позже, когда и если удастся ослабить их положение… О, вот тогда и придёт время.

В качестве же «десерта», этакой вишенки на торте, Папа Римский Александр VI призвал своих вассалов исполнить долг и предоставить Святому Престолу подобающее количество солдат, готовых отстаивать интересы Рима в борьбе со вторгнувшейся в пределы италийских земель армией французского короля. Понятное дело, что те же Орсини и Колонна ну совершенно не хотели усиливать нас, Борджиа, равно как и более малозначимые семьи, но факт оставался фактом — у них потребовали исполнить вассальный долг, а отмахнуться от этого значило быстро и однозначно противопоставить себя власти Папы. А нынешний понтифик был не чета многим предыдущим и уже успел это наглядно показать, делла Ровере тому яркий пример.

Только ожидать помощи от ЭТИХ… даже не смешно. Поэтому они сделали то, что и ожидалось — стали тянуть время, обещая предоставить войска, как только их соберут. И, само собой разумеется, из Рима начался исход Орсини, Колонна, Маттеи, кое-кого из здешней ветви Сфорца. Для нас, Борджиа, это был вполне приемлемый вариант — ведь по сути отказываясь поддержать Святой Престол в начинающейся войне, игнорируя долг вассалов по отношению к сюзерену, они предоставляли на будущее шикарный повод изъять земли и замки, которые де юре были пожалованы от щедрот Святого Престола.

Потом, не сейчас. Они это также понимали, но были уверены в том, что войско короля Карла VIII раздавит союзные силы Рима, Флоренции и Неаполя. Не исключалось — очень сильно не исключалось — что семьи готовы были и прямо поддержать французов, едва те окажутся на землях Папской области. Удар в спину… это так по-итальянски!

Я во главе пяти тысяч войска и с шестью десятками орудий выдвинулся из Вечного Города, оставляя за собой настоящий кипящий котёл с адски ядовитым и булькающим варевом, которое исправно помешивалось самим понтификом. Остающихся сил хватало, чтобы держать как сам Рим, так и отныне принадлежащие нам, Борджиа, крепости под контролем. Более того, по возможности мне должны были высылать подкрепления. Какие? Венецианские наёмники и определённое количество войск тех вассалов, которые всё же поддержат Александра VI. Пикколомини, Каэтани, Чибо, Фарнезе… может и кто-то ещё из числа совсем уж второстепенных, но желающих поставить именно на нас, Борджиа, в противовес Орсини с Колонна. Не самые надежные будут подразделения, поэтому и применять их надо с оглядкой. Ну да ничего, разберёмся!

Три с половиной сотни километров — путь не шибко дальний, но и не самый близкий, особенно если не ставить перед собой цель измотать солдат. Я и не ставил, приказав поддерживать скорость достаточно высокую, но не выжимающую из бойцов все силы. По последним сведениям, армия под командованием маршала Луи де Ла Тремуйля, добравшись до Милана и соединившись с войсками Лодовико Сфорца, не проявляла активности, явно ожидая, когда прибудет вторая часть под знаменем самого короля, к тому же усиленная швейцарскими наёмниками и почти сотней орудий в довесок к уже имеющимся.

Мимо Флоренции, ближе к границе с Моденой. Наш путь лежал именно туда, в город Болонья, крайне специфическое место, которое формально подчинялось Святому Престолу, но на деле было цитаделью власти семейства Бентивольо. Что же до Пьеро Медичи, то курьеры, посланные к нему, везли с собой письмо, объясняющие необходимость изменения месте встречи наших армий. Понятное объяснение, доходчивое, дающее нам возможность сыграть свою партию, а не следовать французским планам, которые явно рассчитывали на то, что мы будем всего лишь копить силы и ожидать их нападения.

Ещё раньше, ещё в момент моего пребывания в Риме, было выслано тайное… посольство к Эрколе д’Эсте, герцогу Феррары и Модены. Задача состояла в уведомлении герцога о том, что я, кардинал Чезаре Борджиа, пользуясь положением великого магистра Ордена тамплиеров, проведу войско своё, а также войска союзников через земли принадлежащей ему Модены, но с обещаниями не наносить никакого ущерба.

Жест вежливости? Отнюдь. Замаскированное предупреждение о том, что излишне хитрожопые нейтралы, к тому же не имеющие действительно большой и сильной армии, рискуют, пытаясь усидеть на двух стульях сразу. Модена с Феррарой — это не Венеция, их даже сравнивать не стоило. У последней был флот, способный на равных биться к османской морской ордой, сильная армия, а заодно огромное количество золота в закромах. У герцога Феррары и Модены… практически ничего. Следовать в кильватере за сильным игроком? Да, бесспорно, в этом амплуа Эрколе д’Эсте был на своём месте. Вести самостоятельную игру или уклоняться от неё — не того калибра объект, право слово. Но он решил попробовать, а значит пусть не удивляется ответной реакции с нашей стороны… а затем не исключена и реакция французов. Желание сохранить свои земли от пожарищ сорвавшейся с цепи войны? Понимаю, но не выйдет. Посланные из Рима люди должны были объяснить, что наша армия всё равно окажется на землях Модены, ибо это герцогство было наиболее удобным, стратегически выгодным предпольем для ведения войны с противником, который сейчас находился на территории Миланского герцогства. И не дай боги этому самому д’Эсте попробовать мешать! Уж сил на то, чтобы побить все горшки на полках хватит даже у моих пяти тысяч, не говоря о флорентийской части союзной армии и несколько запаздывающих по понятной причине войск нового короля Неаполя.

Однако, не Болоньей единой. Было и ещё одно важное место, которое очень удачно оказалось практически на нашем пути. Графство Имола, одна из двух крепостей, контролируемых Львицей Романии, Катариной Сфорца.

Никакой агрессии, ни тени желания как-либо пытаться притеснять эту крайне необычную женщину, от которой на порядок больше пользы, когда она не враждебна, не говоря уж о возможности играть с ней на одной стороне. Именно поэтому была отправлена просьба о возможной встрече. Лучше на землях Имолы, но годилось и Форли. В свете стремительно меняющейся обстановки и окончательно сорванных основными игроками масок нам явно было о чём побеседовать.

Папская область, графство Имола, июль 1493 года

Доверие? Сильно сомневаюсь. Холодный расчёт? Вот это гораздо ближе к истине. Как ещё можно назвать приглашение внутрь крепости Имола не только меня с малым сопровождением, но фактически кого угодно, в сколь угодно большом количестве, распахнутые ворота крепости тому доказательство. Не-ет, тут явный расчёт, тонкий и в то же самое время почти беспроигрышный. Львица Романии успела понять, какую именно репутацию я себе выстраиваю, после чего воспользовалась этим, пригласив меня в одну из двух своих цитаделей. Не основную — в ней находилась семья Катарины — но и допуск внутрь Имолы для меня многое значил.

Солдатам был отдан чёткий и не допускающий двусмысленного толкования приказ вести себя предельно вежливо, избегать конфликтов и вообще оставаться вне любых подозрений. Зато со стороны гарнизона явственно шибало нехилым таким подозрением, про готовность в любой момент схватиться за оружие и упоминать не стоило. Вместе с тем их повиновение Катарине Сфорца было близко к абсолютному — это тоже было заметно, если, конечно, уметь подмечать некоторые не бросающиеся в глаза нюансы.

С того момента, когда немалая часть моих солдат оказалась внутри крепости, опасаться чего-либо не стоило. Катарина была кем угодно, но только не самоубийцей. Пытаться убить меня, при этом гарантированно погибнув… Бред и ересь, особенно учитывая тот факт, что у нас с ней не имелось никаких разногласий. По крайней мере таких. Жертвовать же собственной жизнью и будущим семьи ради того, чтобы оказать услугу Лодовико Сфорца? Даже не смешно.

Несмотря на это, Мигелю, и Винченцо Раталли было порекомендовано смотреть в оба, равно как и Эспинозе, хотя последние двое были за пределами крепости Я же, сопровождаемый Бьянкой и двумя телохранителями, стоял буквально на пороге помещения, куда меня сопровождали слуги Катарины.

— Дальше только вы и… синьорита Медельяччи, — вежливо, но твёрдо вымолвил один из сопровождающих. Графиня ждёт вас.

Поклон, а тем временем второй слуга открывает двери — с заметным усилием, ибо массивные — ведущие в… Пожалуй, я мог бы это назвать и малой столовой и очень маленьким залом для приёмов. Монументально, несколько громоздко, но со стилем, этого не отнять. И единственная живая душа — Тигрица из Форли, она же просто Катарина из славного рода Сфорца.

— Нино, Леонардо, на страже.

— Да, синьор.

— Магистр…

Эти двое как раз из числа немногих, успевших чуть ли не везде побывать, сопутствую в поездках во Флоренцию, в Остию, в иные места вроде Сенигаллии. Усердны, умеют обращаться с оружием, но в то же время без особых претензий, довольны тем местом, которое уже заняли. Для личной охраны именно такие подходят более прочих.

Двери закрываются за моей спиной. А Катарина, при нашем появлении вставая со стула с резной высокой спинкой, оправив довольно пышное платье, неспешно и даже величаво шествует в нашем направлении. Шествовать недалеко, зал действительно невелик, но впечатление это на меня произвело. Умеет графиня одним своим видом показать, что тут её земля, её правила. Мы же гости, которых принимают. Талант, однако, даже завидно.

— Неожиданно видеть вас без сопровождения приближённых, слуг… охранников, — улыбаюсь я. — Но вместе с тем я действительно рад нашей встрече, Катарина. И не погрешу против истины, добавив, что и моя спутница рада увидеться с женщиной, которая в какой-то мере является для неё ориентиром. Одним из таковых.

— Вы как всегда умеете играть словами… уже не только кардинал, но и великий магистр Ордена Храма.

— Но для вас по-прежнему Чезаре Борджиа, который весьма расположен к ярким и запоминающимся персонам, идущим наперекор людской молве, традициям и самому миру вокруг нас.

— Пройдёмте ближе к одному из окон, Чезаре, и вы, Бьянка. Я хочу вам кое-что показать.

— Извольте.

Делаю знак своей подруге-охраннице, а та, пусть и продолжала держать руки поближе к пистолетам — понимая, что единственная угроза могла последовать с дистанции, а не от самой графини — тенью скользит рядом, не в силах расслабиться. Зря, тут нам ничего не угрожало. А шансы на то, что я ошибаюсь… ноль целых хрен десятых прОцента.

Обычное окно, стандартный вид на город-крепость, на улицах которого смешались воины здешние и воины извне. Вот только общая атмосфера тревоги и ожидания явственно ощущалась, но подобное уже за гранью обычных человеческих чувств. Понять это и объяснить хотя бы самим себе могут очень немногие. Хотя тут имелось как минимум два «хомо», способных на подобное. Интересно, это ли подразумевала Тигрица из Форли, приглашая меня полюбоваться видами из окна?

— Тревожно стало в наших королевствах, — малость переиначил я ещё не родившегося великого поэта и драматурга. — Если вы про ощущение надвигающейся с каждым днём войны, крови, смерти… я вас понимаю.

— Не совсем, но и сказанные вами слова верны. Я хотела показать вам вид изнутри. То, что видят хозяева множества крепостей по всем италийским землям. И да, это та самая тревога и ощущение того, что каждое утро… или день может «даровать» приближающееся к стенам войско. И выбор — открыть перед ними ворота или попытаться противостоять.

— Понимаю вас, графиня. Только войско может быть разным. К примеру, даже когда мне пришлось залпами орудий выбивать ворота и разрушать стены в Сенигалии, войдя внутрь крепости, солдаты вели себя так, как полагается при противостоянии с враждебными Борджиа делла Ровере, но не с обычными жителями города, такими же итальянцами. А вот можно ли будет ожидать такого от северных варваров короля Карла Фраанцузского? И от бешеного пса по имени Савонарола, которого непременно приволокут в обозе в специальной роскошной клетке и в инструктированном королевским вензелем наморднике. Можете поверить, этот фанатик разожжёт такие костры, что вонь горелой человечины разлетится по всей Европе. Не удивлюсь, если эта бесноватая тварь объявит всех спасшихся от оспы «пользовавшимися колдовскими зельями и продавшими душу Люциферу и его отродьям, осквернившим Святой Престол и чистоту одеяний князей церкви». Ну или что-то в подобном духе.

Кривится брезгливо Львица Романии. Только брезгливость эта явно не по моему адресу, это уж я с ходу различать обучен.

— Савонарола — это хуже оспы, он словно чума в теле человека.

— Вот видите, Катарина, вы понимаете это. Хотя нет, не так. Это понимают многие, только некоторые считают, что эту чуму можно использовать в своих целях, что она будет пожирать лишь их врагов. Ошибка. Сначала да, но потом… её миазмы отравят всех. Надушенный платок не спасет ни от миазмов, ни тем более от самой болезни. А ведь кое-кто открыл этой чуме дорогу. Уж простите, леди Сфорца, но этот человек сорвал печати сразу с нескольких дверей, коим лучше б оставаться закрытыми.

— Вы обвиняете в смерти Джан-Галеаццо уже не Карла VIII, как при нашей последней встрече, а моего дядю, Лодовико Сфорца.

Осторожнее. Кардинал, теперь ты ступаешь по тонкому льду. Не в плане угрозы тебе лично, а касаемо той самой большой и важной партии, выигрыш в которой — вбитый клин между членами рода Сфорца. Тут нужно быть предельно осторожным. Зато и выигрыш может оказаться велик. И крайне своевременен.

— Я смотрю на тех, кому это было выгодно, Катарина. Хотя знаете что, ведь нет смысла играть словами, когда говоришь с действительно умным собеседником, а вы именно из их числа, — мы всё так же продолжали стоять у окна, ведь Сфорца явно не выказывала желания переместиться куда-либо. — Джан Галеаццо был не моим братом, а вашим, пусть и сводным. Следовательно… вам и решать, являлся ли он дорогим для вас человеком. Ведь тот же Хуан для меня абсолютно чужой человек, в то время как Лукреция — совсем иное дело.

— Откровенно, Чезаре.

— Я именно про это и говорил… Львица Романии. К чему в разговоре между двумя хищниками рядиться в овечьи шкуры?

Усмехается, а затем кивает, не то соглашаясь со словами, не то просит продолжать. А может то и другое одновременно, этого тоже нельзя исключать. Извольте, я готов продолжить.

— Лодовико Сфорца в своём хитроумии переиграл сам себя, открыв ворота тем, кто сначала сожрёт Неаполь. А потом, переварив первое блюдо, потянется за вторым, третьим… и так, пока не сожрёт всю Италию. Все те государства, которые её составляют, от Неаполя на юге до Милана и Савойи на севере. Он уже успел показать себя в деле с Бретанью. Или вассалы или… вообще никто, в лучшем случае изгнанники.

— И вы предлагаете мне, Катарине Сфорца, присоединиться к вам против своего родственника, который к тому же не раз мне помогал?

— Вовсе нет.

— Похоже, лучше нам отойти от окна. Может сидя я лучше пойму те мысли, которые зарождаются в вашей голове.

Желания женщины — закон. Разумеется, в таких вот мелочах, ведь соглашаться с правительницей и вообще оппонентом по важным вопросам лишь из-за гендерной принадлежности… редкая ересь и насилие над здравым смыслом.

Хороша всё же Катарина, право слово! И преподать свою красоту умеет в любом варианте. Вот только что демонстрировала грациозность движения — и это при здешних то платьях — сейчас же восседает в кресле, словно это по меньшей мере трон не самого малого королевства, а то и целой империи. Как ни крути, действительно женщина интересная во всех отношениях. Умна, с характером, независима, самобытна… да к тому же вполне себе красива по любым канонам — хоть здешним, хоть привычным лично мне, выходцу из XXI века. Попробовать поухаживать мешает исключительно одно — не замужнее состояние, а исключительно присутствующая в том супружестве любовь. Ну да ладно, это так, совершенно побочный фактор, расстраиваться точно не собираюсь.

— Я хочу предложить вам, Львице Романии, проявить хитрость и мудрость, свойственную как раз этому африканскому хищнику. Совсем скоро начнётся война, какой давно уж не случалось в пределах италийских земель. Вы ведь умны и не можете не понимать, что союз Борджиа, Медичи и неаполитанской ветви Трастамара способен выставить на «шахматную доску» сильные фигуры. Такие, что у Карла VIII при всём его желании не получится устроить лёгкую прогулку до Неаполя.

— Он сильнее. И ещё есть Милан.

— А заодно те бедняги, которых французы силой потащат за собой, включив в состав армии. Из Савойи, Салуццо, Асти, Генуи опять же… Я знаю, графиня, и вовсе не склонен преуменьшать опасность. Но что если союз Рима, Флоренции и Неаполя выдержит тот самый первый удар, который опаснее прочих? Вы уверены, что Карл Французский не умерит свои аппетиты и не предпочтёт договориться, удовольствовавшись в качестве «отступного» тем, на что уже успел наложить руку? Теми землями, по которым уже успели прогуляться его войска и на те, которые совсем рядом. Те же самые Савойя, Салуццо, Асти… А затем Генуя, Мантуйя… Догадываетесь, что будет подано на десерт?

Милан. Слово не прозвучало, но судя по чуть изменившемуся, пусть и на пару мгновений, лицу Катарины, она допускала подобную возможность. Как ни крути, а дама она опытная, лишённая всяческих иллюзий и тем более относительно повадок представителей рода человеческого.

— Если предположить подобное, то вам, Борджиа, это пойдёт на пользу. Зачем вы, Чезаре, говорите об этом мне, одной из Сфорца?

— Я рассматриваю разные варианты, Катарина. Но почти во всех вы, уж простите, мало что выиграете от того, что поддержите Лодовико Моро Сфорца. Сохраните своё в случае успеха? Бесспорно. Но вместо формального вассала Рима станете настоящим вассалом французской короны. Или вы верите в то, что Карл удовольствуется малым, не устоит нечто вроде очередного «Авиньонского пленения»? Только даже в этом случае территория Папской области станет полем битвы на долгие годы.

— Вы в этом уверены?

— Бесспорно, — усмехнулся я. — Даже при самом неблагоприятном развитии событий мы, Борджиа, не сдадимся на милость французских варваров. Святой Престол, знаете ли, можно и перенести. Например, в Толедо или Мадрид. А уж оттуда рвать на куски тех, кто попытался отнять у нас самое ценное в этом мире… власть. И поверьте, Карл VIII будет выглядеть очень плохо, представ перед добрыми христианами гонителем защитника людей от оспы и организатора нового Крестового похода. Мы, Борджиа, умеем варить такие блюда, от одного запаха которых у многих закружится голова. Раскол института Папства и возрождённый Орден Храма, объявивший Францию и её союзников врагами веры… И нам есть чем заплатить Кастилии, Арагону и Португалии. Поверьте, мало никому не покажется.

Специально приоткрывая часть тех «карт», которые были припасены на случай наиболее печального для меня варианта, я давил на одну из больных мозолей Катарины. Она не хотела, чтобы на её земли, в пределы графств Форли и Имола, приходили такие бедствия. Потому и склонялась к поддержке того, в ком видела большую силу и, соответственно, большие шансы на победу. Я же побил эту карту тем, что всё равно, даже проигрывая «битву за Италию» сумею превратить это место в выжженное пепелище, которое ещё долго придётся восстанавливать. Показывал, так сказать, неизбежность потерь в любом случае. Это был кнут, но имелся и пряник, куда ж без него!

— Война во что бы то ни стало, невзирая на потери. Стоит ли оно того?

— Вам ли это не знать, Тигрица из Форли. Уж если вас не сломила даже угроза смерти детей, то мне как-то и недостойно было бы ломаться от одной лишь перспективы продолжить войну, покинув Италию… временно покинув.

— Но предложения пока так и не прозвучало вы лишь обрисовали то, что может случиться или не случиться. Я готова слушать предложение семьи Борджиа.

— Я сумею вас удивить, Катарина. От Имолы и Форли не потребуется ничего. Точнее сказать от них потребуется именно «ничего». Сидите в крепости или находитесь вне каменных стен… Смотрите, наблюдайте, делайте выводы из того, что происходит вокруг. «Оправдаться» за бездействие перед своим дядей сможете легко — один мой визит сюда, да с немалой частью армии и артиллерией сам по себе весомая причина. Лодовико Сфорца поверит как в мою мстительность, так и в угрозу разрушить стены Имолы и Форли даже в случае поражения в боях с французской армией. Да и в угрозы, исходящие от моего отца… тем более поверит.

— Сам нейтралитет вам мало что даст. У меня, даже с учётом родственников в Папской области, не так много солдат, как у Колонна и Орсини. Какова истинная цель?

— Вы же умная женщина…

Катарина на несколько секунд прикрыла глаза, немного расслабилась, прекратив изображать «леди со стальным хребтом». Держать идеальную осанку и напряженно думать — занятие слишком уж напрягающее. Вот и отмела в сторону осанку как менее значимое. Временно, конечно. Я же подмигнул Бьянке, воспользовавшись тем, что Львица Романии сейчас не могла этого заметить, равно как и улыбку на лице моей подруги и помощницы. Она то хорошо знала, к чему я начал разыгрывать эту партию, какова была конечная цель.

— Асканио Сфорца. И я к нему, — открыв глаза, процедила Тигрица из Форли. — Демонстрация того, что Борджиа не враждебны какому-то роду целиком, а только тем, кто противостоит их целям. Перетянуть на свою сторону часть сеньоров, убедить остаться нейтральными другую их часть.

— И это тоже. Хотя ваша слава, ваша репутация, тот страх, который Львица Романии внушает многим и многим — все перечисленное ничуть не менее, а то и более значимо. Что же касаемо выгоды лично для вас, то и о ней можно будет поговорить… несколько позже, когда подтвердится первая часть.

— Нейтралитет.

— Он самый. Итак?

— Я не предприму ничего. Это то самое «ничего», которое вы ожидаете. Месяц.

— Для начала хватит. А там… жизнь покажет. Да и встретимся с вами в скором времени. Надеюсь, что удастся лично. Если же нет… письма ещё никто не отменял.

Получил ли я всё, что хотел? Естественно, нет. Достаточно для того, чтобы считать время не впустую потраченным? Вполне. Нейтралитет Катарины Сфорца, пусть и временный по её словам, заставит многих всерьёз задумать о причинах оного. Ведь если родственница Лодовико Моро Сфорца, ныне герцога Миланского, почему то не спешит выказать свою поддержку дядюшке, то сей факт явно неспроста. Политика! Гнусно пахнущее, но столь необходимое для успеха варево, в приготовлении которого разбираться просто жизненно необходимо, если не хочешь оказаться выброшенным за пределы ринга. Того самого, где насмерть бьются те, кто претендует на настоящие силу и власть.

Папская область, близ Болоньи, июль 1493 года

— Болонья, великий магистр, — голос приблизившегося на своем скакуне Мигеля, пусть и с нотками иронии, послужил поводом вынырнуть из раздумий. — И Джованни Бентивольо, видя приближающуюся к его городу армию, наверняка в тяжёлых раздумьях. А ещё флорентийцы…

— Да, именно флорентийцы Пьеро I Медичи, отец которого. Лоренцо Великолепный, чуть было не захватил при помощи семейства Мальвецци власть на этим городам и его окрестностями.

— Городом, который есть вассал Святого Престола.

— Только Бентивольо приходится постоянно об этом напоминать, — усмехнулся я. — И то до настоящего времени он очень вольно трактует этот самый вассалитет. Интересно, что запоёт теперь, когда мы уже тут, а флорентийцы прибудут через несколько часов?

Сюрприз-сюрприз! Я вижу, пусть и довольно смутно покамест, стены большого и богатого города, за которыми сейчас царит суета и раздрай. Слишком уж привыкло семейство Бентивольо выстраивать хорошие отношения со всеми подряд: Римом, семейством д’Эсте, владеющим Феррарой и Моденой, миланскими Сфорца. Да и шашни с императором Священной Римской империи Максимилианом были тоже не просто так, а с целью получить ещё один центр связанной с Болоньей силы, позволяющий «первому гражданину» города Джованни Бентивольо, по сути единолично управляющим городом и окрестностями, ещё успешнее балансировать, играя на противоречиях между соседями.

Мда, своеобразная и талантливая личность, сын известного кондотьера и сам тот ещё интриган. Не знаю уж, как именно он получил поддержку Папы Римского Павла II, но как тот в шестьдесят третьем году назначил его вечным и несменяемым главой болонского сената, так и пошла эпоха его практически ничем не ограниченной власти.

— Посланника отправили?

— Конечно же, Чезаре, — улыбнулся Корелья. — Со всей вежливостью он скажет главе сената славного города Болоньи, что к нему прибыл с визитом глава возрождённого Ордена тамплиеров и личный посланник Папы кардинал Чезаре Борджиа. Напомнит также о том, что армии желательно остановиться не вокруг города, авнутри его стен. Не всей, но хотя бы части.

— А пушки добавят внушительности… — добавила Бьянка, как всегда находящаяся поблизости. — Сенат Болоньи не захочет повторения того, что случилось в Сенигаллии.

— Это зависит от того, захочет ли Джованни Бентивольо рисковать, уповая на то, что французско-миланские войска окажутся ему выгоднее, чем наши. Заодно наше проникновение в Болонью станет посланием для д’Эсте. Поэтому…

— Да, Чезаре?

— Болонья не готова к вторжению, а если сгруппировать орудия близ главных ворот, то мы довольно быстро сможем пробить в них брешь. Или в стене поблизости. Стены города были неплохи против старых бомбард, но не против французских пушек… или наших, что им ничуть не уступают. Пусть Бентивольо внимательно смотрит на наши доводы в пользу его вассалитета.

Ближайшие несколько часов решат многое. Что именно? Возможность использовать «паровой каток», где сама угроза применить силу весит ничуть не меньше собственно грома пушек и рёва идущих на штурм крепости солдат. А ещё то, что Бентивольо очень уж не хочет войны и долгое время привык лавировать между окружающими его «полюсами силы», всем вежливо улыбаясь и считая, что этого окажется достаточно. На самом же деле тот, кто всё ставит на дипломатию, сильно рискует оказаться в ситуации, когда под стенами его твердыни оказываются люди, которым плевать на паутину слов, которые привыкли и всегда готовы решать всё кровью и сталью.

Я жду твоего решения, Джованни Бентивольо. В зависимости от того, каким именно оно окажется, зависит дальнейший ход событий. И пусть я готов ко всем вариантам, но надеюсь, что у тебя хватит ума и сообразительности, чтобы здраво оценить ситуацию.

Партия обещала быть интересной! Болонья — богатый и довольно большой город, но вот готов ли он пусть не к самой долгой, но осаде? А к предварительному обстрелу из современных орудий, отвечать которым со стены могли лишь старые бомбарды? Сильно сомневаюсь.

Суета. Именно это слово как нельзя лучше характеризовало творящееся на стенах города и наверняка внутри. Меж тем как сам Бентивольо, так и входящие в сенат представители знати Болонья не могли не понимать — если они сейчас закроют ворота или выведут на стены гарнизон, то это будет расцениваться как бунт непокорных вассалов. Пример делла Ровере наверняка не успел забыться. Не годы прошли, даже не месяцы, а считанные недели. Страх часто бывает неплохой мотивацией не только для действий, но и для их отсутствия.

Всё же Джованни Бентивольо попытался юлить, прислав ко мне своих представителей, которые, ведя себя крайне почтительно, приглашали меня и свиту во дворец правителя Болоньи, чтобы там, как и подобает, «обсудить все волнующие кардинала и великого магистра возрождённого Ордена Храма вопросы».

Логичный ход, некоторые могли бы на это купиться, но только не я. Оказаться внутри потенциально враждебного и уж точно не однозначно дружественного города, в «гостях» у сего чисто формального вассала Рима…. Нафиг такое счастье, заверните и отдайте врагу.

Поэтому пришлось вежливо поблагодарить и предложить два иных варианта. При первом я охотно принимал приглашение, но вместо небольшой свиты внутрь крепостных стен просачивалась немалая часть из приведённого войска. При втором — не я отправлялся в гости к правителю города, а сам Джованни Бентивольо высовывал нос за пределы городских стен и принимался мной хоть в разбитом шатре, хоть на свежем воздухе, хоть на одной из загородных вилл, каких близ Болоньи хватало.

С таким вот ответом-приглашением посланцы Бентивольо отправились к своему хозяину. Тем самым дали нам ещё некоторое количество времени на наглядное развёртывание войска на позициях, вроде и не агрессивных, но на поминающих о том, что они быстро могут стать таковыми. И особенно артиллерия, подтягиваемая в зону, откуда могла открыть огонь по воротам и прилегающим участкам стены!

Я же остался на месте. Почти, потому как выбрался из шатра, где принимал посланников из Болоньи. Дождь, который начал было моросить, уже закончился, да и тучки начинало сносить ветром. Совсем хорошо.

— Флорентийцы?

— Идут, но не спешат, — ответил на прозвучавший вопрос Раталли. — Будут здесь ещё до захода солнца. И к этому же времени мы будем готовы как начать обстрел города, так и отражать возможные вылазки противника.

— Пока они не противники, Винченцо, а всего лишь запутавшиеся вассалы.

— Как скажете, синьор Чезаре… Магистр.

— Тут нет посторонних, говори, как привык, — с ленцой отмахнулся я. — Хотя магистр — это звучит гораздо лучше, нежели кардинал.

— А великий магистр ещё лучше! — вставила своё уточнения Бьянка. — Никогда бы не подумали и кондотьеры, и их солдаты, что станут рыцарями и просто воинами Храма.

— Кое-кто станет больше, чем просто рыцарем. Если есть великий магистр, то неминуемо наличие магистров простых и иных ступеней в иерархии. К тому же… то, что отвращало от Ордена Храма и иных подобных организаций многих воинов, теперь исчезло. Сначала португальский Орден Христа, теперь тамплиеры.

Пояснений особенных не требовалось. Вместо обетов аскезы и целомудрия — которые и без того почти никем из тамплиеров не выполнялись — вводились обеты верности семье и обязательство раздела доходов со Святым Престолом. Проще говоря, следом за Орденом Христа тамплиеры переставали быть чисто монашеским орденом и превращались в несколько иных храмовников, приближенных к светскому варианту. Очень многообещающе и перспективно… особенно для привлечения туда тех, кто не собирался отказываться от детей, семьи, нормальной с точки зрения любого человека — помимо религиозных фанатиков авраамического вида — жизни.

И намёк людям из ближнего круга относительно того, что обновлённый тамплиерский орден может дать очень много, а к тому же быстро и резко продвинуть вверх по лестнице. Древность и знатность рода? Слышали, да, но ведь тамплиеры, на минуточку, храмовники, а значит «пред Господом все равны»… с формальной точки зрения. Вот этот формализм я, как великий магистр, собирался использовать в нужных случаях. Например, есть Сальваторе Эспиноза — бывший кондотьер, верный Борджиа человек, успевший недавно побывать временным наместником в Остии. Из простой семьи, сумевший много добиться, но вместе с тем дальнейшее продвижение его хоть и возможно, но сопряжено со сложностями. При переходе же его в число тамплиеров многие двери, которые ранее пришлось бы открывать отмычками, оказываются открыты. Почти то же самое и для Раталли, у которого было вполне себе благородное происхождение, но особой знатностью род также не отличался. И так далее и тому подобное.

Возможности! Они есть везде, надо лишь сперва не полениться их увидеть, а затем приложить некоторые усилия для того, чтобы суметь использовать. Результат, как говорится, не заставляет себя долго ждать.

Не особо заставил себя ждать и Джованни Бентивольо, фактически превративший вассальный Святому Престолу город в синьорию. Поняв, что дело пахнет не просто жареным, а гарью от пожаров, грохотом артиллерии и льющейся из ран кровью, он не стал испытывать терпение появившейся под стенами города армии. Вот и прибыл в сопровождении нескольких приближённых, наверняка решив, что лучше договориться по хорошему. Что ж, гостей мы любим… в том случае, когда они готовы к переговорам на наших условиях. А ещё стоило отдать распоряжения относительно ближайших действий, которые могут подвигнуть вторую договаривающуюся сторону на более… разумные действия.

Полчаса спустя я смотрел на закипающего от злости Бентивольо и испытывал целую гамму положительных эмоций. Уверен, что похожие чувства испытывали и Мигель с Бьянкой и даже присутствующие в качестве охраны солдаты. Они вообще полюбили зрелище проходящих под диктовку Борджиа переговоров.

— Нет и снова нет, кардинал! — ударил кулаком по столу Джованни Бентивольо, для своих полусотни лет вполне держащий форму. — То, о чём вы просите, противоречит всему, что вот уже много лет происходит в Болонье и устраивает всех.

— Всех? — саркастически хмыкнул я в ответ на такое… заявление. — Ваш город и вы лично, синьор Бентивольо, есть вассалы Рима, а значит того, кто восседает на Святом Престоле. Сейчас понтифик — это мой отец, Александр VI, а значит долг Болоньи всячески содействовать Его Святейшеству в отражении надвигающегося нашествия французских варваров. Следовательно, просьба открыть ворота города и всячески содействовать войскам вашего сюзерена усилить оборону города, а также предоставить часть собственных войск для совместный действий совершенно законна и естественна с юридической точки зрения. И я ещё не упоминаю про налоги, которая Болонья выплачивала, скажем так, крайне нерегулярно и в ничтожном количестве.

Эх, вот есть у меня такое чувство, что подовожу его ещё некоторое время, так возьмёт мой собеседник, да и помрёт от апоплексического удара. Не то чтобы жалко, просто…, неуместно выйдет. Доказывай потом, что он сам помер, а не будучи отравленным каким-то хитрым ядом!

С чего вдруг Бентивольо так взбеленился, получив список вполне законных требований? О, это отдельная и весьма интересная история! Подписанный аж в 1454 году Лодийский мир между Флоренцией, Венецией, Миланом, Неаполем и Святым Престолом установил определённое статус-кво, которое довольно долгое время никто старался не нарушать. И по этому самому миру Болонье, наряду с некоторыми другими формально вассальными территориями, предоставлялась очень, чрезвычайно широкая «автономия». Юридически они продолжали быть частью того или иного государства, но на деле становились практически самостоятельными.

Вот только Лодийский мир с треском рухнул в 1482, когда республика Венеция и Папская область начали войну против Милана. В результате… Ту же самую Болонью не трогали лишь по одной весомой причине — слабости сидящего на Святом Престоле понтифика. Теперь период слабости прошёл.

— К вечеру сюда подойдут флорентийцы и наше преимущество станет совсем уж явным и впечатляющим, — продолжил я прессовать главу сената Болоньи и фактического синьора города и окрестностей. — Что вы будете тогда делать, Джованни? Позовёте на помощь герцога Миланского? Право слово, этим вы нам только поможете. Хотя… Он всё равно не придёт, понимая, что сейчас сражаться с нами без перевеса в силах — не самое лучшее решение.

— Императору Максимилиану это не понравится!

— Ах да, общие интересы, полученные от него привилегии, рыцарское звание и прочее… Кстати, привилегии, включая право чеканки монеты, даны именно семье Бентивольо, но не Болонье. Не забывайте про сей факт… рыцарь Священной Римской империи. Влезать же в противостояние со Святым Престолом император не станет, не увидит в этом выгоды. Болонья — это НАШ город.

И пристальный взгляд прямо в глаза Джовани. Смотрю и улыбаюсь, причём в улыбке ноль симпатии. Зато предельная концентрация желания придавить, растоптать и обрядить собеседника в строгий ошейник.

— Семьи города не примут ТАКУЮ власть Рима. Давайте останемся разумными людьми, Ваше Преосвященство…

— Сейчас я говорю с вами как великий магистр Ордена Храма. Уверен, что слухи о его восстановлении уже дошли до Болоньи, синьор Бентивольо. Я прав? — кивает, значит осведомлён. Это есть хорошо. — Вот и отлично. И я всегда разумен, так как привык сопоставлять желаемое и достижимое. Если я соединю свои войска с армией герцога Флорентийского, мне этого хватит для блокады города. А затем мои орудия разнесут на куски то, что вы считаете крепостными стенами. Ваши же немногочисленные бомбарды просто не смогут достать до установленных нами батарей. Или смогут, но ущерб будет несопоставим. И как думаете, что случится после?

Фантазия у Бентивольо явно не блистала отсутствием. Понимал правитель города, что будет штурм, при котором ему вряд ли удержаться сколь-либо долгий промежуток времени. Ну не готовился город к столь неожиданной атаке и всё тут! Гарнизон? Да, но степень его боеспособности была под большим вопросом. Особенно учитывая тот факт, что если не удастся прийти к соглашению, я непременно вышлю особо горластых парламентёров, которые будут орать о том, что простым жителям не будет никакого разорения. Что идёт не война, а всего лишь вразумление взбунтовавшегося против законного сюзерена вассала, а именно Джованни Бентивольо и его сторонников.

— Болонья выплатит все налоги за десять лет, — процедил хозяин города, начиная торговаться уже более чем конкретно. — Это очень большая сумма… магистр.

— Деньги — это хорошо. Но на что они мне сейчас, в то время, когда говорит сталь? — лукавлю, конечно, но так будет лучше и весомей звучать. — А знаете что, синьор Бентивольо, я готов простить вашему славному городу все долги перед моим отцом и сделать так, чтобы вы сохранили свою власть. Однако это тоже будет иметь свою цену. Я говорю это как вам лично, как и вашим спутникам.

Спутники явно навострили уши. Все трое из числа тех, которые были не просто так, а из числа членов сената, а потому допущенных к разговору. Манфредо Пранкетти, Гвидо Ладжио и Паскуале Ферренто — члены сената и явно из числа не «вернейших и преданных», а из разных группировок. Хоть Бентивольо и получили почти неограниченную власть над Болоньей, но именно «почти». Тому свидетельство заговор Мальвецци всего пять лет назад, имевший весьма широкую поддержку в городе и среди семей, да и оппозиция в лице Марескотти и его сторонников также имела место быть. Неудивительно, что вышеупомянутого не было в числе сопровождающих главу города!

— Что вы предлагаете?

— Ваш род, Джованни, сохраняет имеющуюся власть. Хоть как главы сената, хоть иным образом. Семьи города также не теряют своих позиций и влияния. Однако… Начальник гарнизона назначается по согласованию с нами, равно как и часть подчиняющихся ему войск будет из числа верных Борджиа людей. Часть, не все. И, само собой разумеется, сейчас мы войдём в город, а часть ваших солдат усилит нашу армию из-за французского вторжения. Эти условия должны устроить всех нас, ведь иной вариант приведёт к печальным последствиям… прежде всего для Болоньи.

Джованни Бентивольо смотрел на меня, как на врага народа… ну или как на демоническое отродье, учитывая местную специфику. Паскуале Ферренто тоже кривился, словно ему гнилья на лопате преподнесли, зато двое остальных сенаторов были настроены куда более конструктивно.

— Налоги, как будут обстоять дела с ними? — закинул удочку Ладжио. — Наш город славится красотами зданий, учёными и философами… для этого нужны деньги.

— Борджиа умеют ценить прекрасное и оказывать поддержку тем, кто стремится добавить красоты и знаний в наш мир. И уж точно ни я, ни мой отец не станем выжимать прекрасный город, будто это сочный апельсин.

Манфредо Пранкетти, удовлетворённо кивающий во время последних слов, дождался окончания и уточнил:

— Вы сказали о флорентийских войсках. Мальвецци… Оставшиеся члены этого рода затаили злобу и могли нашептать герцогу Пьеро I Флорентийскому многое. Нам хотелось бы быть уверенными, что этот шёпот не приведёт к… печальному исходу.

— Не приведёт. Болонья под защитой Рима, — отрезал я. — А отношения Борджиа и Медичи не допустят такого рода недопонимания.

Пранкетти явно хотел продолжить, но осёкся, прерванный повелительным окриком Бентивольо.

— Довольно! Мы услышали то, что предлагает нам Его Преосвященство и магистр Ордена Храма. Через двое суток мы дадим ответ.

— Через три часа, синьоры.

— Но…

— Через. Три. Часа, — процедил я, уже понимая, что Бентивольо всего лишь пытается тянуть время, в отличие от части своих спутников, готовых договариваться. — Это хорошее предложение, синьоры! Жду вашего ответа.

Как только все четверо представителей Болоньи вымелись из шатра, Бьянка не преминула высказаться, заявив:

— Бентивольо уверен, что ты не отдашь приказ начать обстрел города. Считает, что Его Святейшество не осмелится на такое и запретил тебе.

— Мне? Забавно…

— Это же не мы, а он так думает.

— И ошибается, — хмыкнул Мигель. — Чезаре, ты ведь только и ждёшь, что прихода не просто флорентийцев, но самого Пьеро Медичи. Только не совсем понимаю, для чего тебе именно он…

— Показать наше единство тем, кто внутри Болоньи. И показать самому Пьеро, что нити, привязывающие Медичи к роду Борджиа, будут становиться лишь более прочными. Сочетаю полезное с полезным.

Понимают ли меня? Да, хотя и не в полной мере. Ничего, время придёт и совсем скоро, пока же достаточно и имеющегося уровня восприятия. Более чем достаточно. А оставшееся до прихода флорентийских войск время полезно занять окончательной установкой батарей и подготовкой к обстрелу крепостной стены. Если даже Бентивольо и выбросит «белый флаг», то пусть артиллеристы потренируются, им не повредит.

Самым интересным было то, что особой суеты на крепостных стенах так и не наблюдалось. Нет, она была, но вот интенсивность оной ну никоим образом не отвечала уровню угрозы для города. Бентивольо… мда, никакого серьёзного отношения к угрозе. Неужели действительно не верит, что мы начнём обстрел? Вполне вероятно, что так оно и есть.

Конница уже кружила близ крепостных стен, имея задачу не допустить неожиданной вылазки. Что же до посылки курьеров… пусть, они ничем не могли помешать, дело всё равно решится в скором времени. Пехота, та готовилась к любому варианту развития событий. Назвать это боевым крещением уже нельзя, все обстрелянные, успевшие пролить кровь, чаще всего далеко не единожды. Да и взятие крепости в любом случае не в новинку. Пусть Остию и Арче с Сорой нельзя было считать таковыми в полной мере, но вот завоевание Сенигаллии — совсем иное дело. Теперь пришла очередь Болоньи склониться перед родом Борджиа. Военную и политическую власть местные утратят по любому, а вот что касается экономической составляющей… зависит от того, откроют ли они ворота сами или придётся приводить увесистые и взрывающиеся аргументы

К слову о них, об аргументах. Новые орудия — это новые орудия и есть. Какой смысл было копировать существующие образцы один в один, если даже моих довольно скудных воспоминаний хватило, чтобы вспомнить парочку интересных особенностей орудий более позднего периода. То самое картузное заряжание, оно ведь эффективно не просто так, не само по себе, а при добавлении одной интересной особенности в конструкцию. Что было у обычных орудий? Ствольный канал был ровным, как ему и полагалось, после чего заканчивался полукруглым — в лучшем случае — или практически плоским — у менее качественных изделий — днищем. Иными словами, у орудий отсутствовали зарядные каморы.

Что такое зарядная камора? Задняя часть, куда не могло проскользнуть ядро или иной снаряд по причине более узкого диаметра. Предназначена для того, чтобы помещать туда пороховой заряд и только для этого. Отсюда и более быстрое заряжание, увеличивающее скорострельность, да и такая штука как баллистика существенно улучшалась. Простое новшество, но в знакомой мне истории появилось лишь в XVIII веке. Странно, но факт.

Вот эти улучшенные орудия и составляли более половины «артиллерийского парка» армии. Именно их сейчас наводили на выбранные участки стен, чтобы по первому приказу начать обстрел. Сначала пристрелка, затем одновременная залповая стрельба по общей цели. Известно, что именно таким манером легче и быстрее всего пробиваются бреши, через которые и пойдут штурмовые колонны. Пришла новая эпоха, синьоры — та самая, которая окутана пороховым дымом.

Уже смеркалось, когда авангард флорентийцев показался в пределах видимости. И совсем скоро должны были подойти как основные силы союзника, так и закончиться время, предоставленное Болонье на выполнение условий ультиматума.

Суета, хлопоты… Я же находился рядом с уже приготовившимися к стрельбе орудиями. Пока что они не были заряжены, но это дело нехитрое. Хотя главный наш артиллерист, Пауль фон Циммер, чуть ли не приплясывал от желания устроить не просто стрельбу из всех орудий, а стрельбу из орудий новых, да с дальней дистанции.

Фон Циммер — это вообще явление особое. Баварец, тридцати с лишком лет от роду, большой специалист по стрельбе из всевозможных орудий и настоящий фанат этого дела. Наёмник, вестимо, один из довольно большого количества, которых с бору по сосенке надёргали из разных мест. Увы и ах, но в италийских землях сколь-либо знающих артиллеристов маловато имелось, да и в Кастилии с Арагоном артиллерия заметно уступала французской, английской и германской. Пока уступала.

— Что скажете, Пауль?

— Пороха и ядер достаточно, магистр, — отозвался баварец, мечтательно глядя то на орудия, то в сторону крепостной стены. — Вы ведь не хотите бомбардировать сам город?

— Только стену.

— Понятно, — печально вздохнул фанат взрывов и разрушений. — Тогда этим вечером начнём пристрелку, и пока солнце не сядет, успеем показать засевшим внутри, что наши орудия несравнимы с имеющимися у них!

— Не забудьте про стрельбу залпами в одну точку.

— Мы уже убедились в этом, когда выбивали делла Ровере из Сенигаллии. Действительно эффективное решение! Если только у орудий стоят хорошие наводчики, а не криворукие неумехи! Простите, магистр, но среди моих людей таких ещё хватает.

— Со временем они научатся. Вы научите их.

Радостно скалится, при этом показывая заметную нехватку зубов. Ну да, какая уж в этом времени стоматология, помимо удаления больных зубов? Правильно, ровным счётом никакая. Что же касаемо нехватки опыта у наших артиллеристов… с этим до поры приходится мириться. Заряжать и стрелять они научились, равно как и попадать в большую цель. Для более же тонкой работы требуется опыт. Он придёт, в этом даже не сомневаюсь. Выжившие станут мастерами своего дела, а те, кому фортуна не улыбнётся… тех с почестями похоронят. Такова жизнь.

Я хотел было ещё немного побыть около орудий, но увиденное заставило передумать. Ворота Болоньи приоткрылись и оттуда выехала небольшая группа всадников. Переговорщики с ответом на ультиматум? Наверняка. С устраивающим ответом? А вот тут я что-то сильно сомневаюсь. Приоткрытые ворота и малая группка людей отличны от ворот широко открытых, которые свидетельствовали бы о готовности впустить в город армию под знамёнами Борджиа, Ордена Храма и Святого Престола.

— К моему сожалению, синьор Бентивольо и его сторонники считают выдвинутые вами условия требующими… более длительного обдумывания, — Манфредо Пранкетти, оказавшийся единственным действительно значимым представителем города, помимо охраны, передавал ответ с довольно грустным видом. — Мы, сенаторы Болоньи, надеемся, что это не послужит причиной гнева посланника Его Святейшества.

— На тех, кто пытается исполнить долг вассалов перед сюзереном гневаться Его Святейшество точно не станет. Но не на Джованни Бентивольо и его сторонников, лишь тянущих время в надежде непонятно на что. Потому, синьор Пранкетти, будьте столь любезны передать имеющим уши и разум, что им не стоит проявлять рвение, пытаясь защищать город от тех, кто имеет право находиться внутри крепостных стен.

— Я передам ваши слова главе сената и гонфалоньеру города, синьору Джованни Бентивольо… — завёл ритуальную шарманку Пранкетти, но перед этим едва заметно кивнул. Вполне вероятно, этим желая показать, что услышал сказанное мной и передаст истинный смысл. — …надеяться, что удастся избежать печального исхода.

Ага, вот и поговорили. Смотря на удаляющихся в сторону ворот всадников, я понимал, что переговоры как таковые на этом закончены. Пришло время оружия. И ждать тут просто нечего, даже того момента, когда герцог Флоренции наконец доберётся по нас, догнав уже располагающийся поблизости авангард собственного войска.

— Мигель!

— Да, Чезаре… — мгновенно отозвался Корелья. — Отдать приказ Циммеру начать стрельбу?

— Непременно. Незамедлительно, как только сенатор и его охрана окажутся внутри крепостных стен. Пусть там, на стенах, за стенами и в самом дворце семейства Бентивольо поймут, что мы, Борджиа, никогда не выпустим из рук то, на что имеем право.

Был Мигель, а вот уж и нет его рядом. Унёсся, пылая энтузиазмом, к энтузиасту же, но другому, которого хлебом не корми, дай как следует пострелять из пушек. Я же, оставшись в обществе Бьянки — охрану, маячащую чуть поодаль, уже давно не считаю, воспринимая как неотъемлемую часть окружающего пейзажа — ждал начала, первого выстрела, что должен был окончательно разъяснить ситуацию тем, находящимся за стенами. Стенами, которые наверняка казались многим надёжной преградой и защитой. Иллюзия… которую пришло время разрушить.

Б-бах! И первое ядро, выпущенное из новейшей по местным понятиям пушки, унеслось в сторону крепостной стены… Есть контакт! Как раз в стену, выбив из неё осколки камня и ознаменовав собой начало обстрела города, надеявшегося отсидеться в стороне, выждать выявления победителя в надвигающейся на все италийские земли страшной и тяжёлой войне.

Феррара, дворец герцога Эрколе д’Эсте, июль 1493

Герцог Феррары Эрколе д’Эсте не так часто чувствовал себя… уязвимым. Но после пришедших вестей о том, что произошло в паре дней пути от Феррары и Модены — этих двух важнейших городов под его властью — герцог забеспокоился настолько, что потребовал немедленно пригласить сына и наследника, Альфонсо, к себе. И мысль о том, чтобы возблагодарить Господа за то, что сын оказался не где-то, а рядом, не казалась несвоевременной. Слишком уж тревожили эти самые вести, слишком печальные для владений рода д’Эсте последствия они могли повлечь за собой.

В ожидании же пока Альфонсо откликнется на призыв, герцог Модены и Феррары поневоле припомнил прибывшего в Феррару некоторое время назад тайного посланника от рода Борджиа. Не от Папы Римского, а именно от Борджиа, что явно было не просто так, а с вполне понятным смыслом. Этот самый посланник ставил его, Эрколе д’Эсте, в известность, что войско под командованием Чезаре Борджиа, кардинала, а теперь и великого магистра возрождённого Ордена тамплиеров, в скором времени окажется на землях Модены, пусть и с обещаниями не чинить разорения.

Обещания… утешали слабо. Особенно учитывая то, что их редко когда сдерживали, тем более такие. Ирония же заключалась в том, что посол со схожим уведомлением прибыл и от французского короля. Только вот от слов Карла VIII и вовсе веяло серьёзной угрозой, напоминающей о «подчинись или будешь уничтожен».

Д’Эсте понимал, что сами по себе Феррара с Моденой не способны защитить себя от действительно сильного противника, будь то Святой Престол, Неаполь и тем более Франция. Вот от Милана или там Мантуи — это вполне вероятно, равно как и от Флоренции, хотя и с большими сложностями. Той, старой республики, в которой власть Медичи была сильно ограничена противоборствующими семьями. Зато теперь, когда республика стала герцогством, да к тому же Пьеро I де-факто признал себя младшим союзником владеющих Святым Престолом Борджиа, ситуация резко изменилась.

Что он собственно мог? Лишь играть на противоречиях и надеяться на то, что стены крепостей окажутся достаточно крепки, а гарнизоны в должной степени упорны, чтобы выдержать осаду, за время которой ситуация вокруг может измениться. Подойдут ли нынешние союзники, появятся ли более неотложные дела у осаждающих… или просто удастся откупиться, обойтись малой кровью. Но сейчас ситуация была иной. Ум правителя, вот уже более двух десятков лет властвующего над двумя весьма крупными по италийским меркам государствами подсказывал Эрколе д’Эсте, что сейчас разгорается действительно большая и опасная война. Его же попытки остаться в стороне хотя бы на первом её этапе могут оказаться удачными, но в то же время способны стать огромной проблемой. И вот они, первые вестники беды. Или уже далеко не первые?

— Отец! Ты звал меня и я здесь.

Герцог Феррары и Модены тепло поприветствовал сына, которого не видел со вчерашнего дня, и мановением руки приказал слугам удалиться. Разговор, что должен был состояться, совершенно не предназначался для их ушей.

— Болонья открыла ворота перед соединённым войском Борджиа и Медичи, Альфонсо. Бентивольо и их союзники в сенате лишены большей половины имущества, многие будут изгнаны за пределы Папской области. Теперь над городом развеваются два знамени.

— Борджиа и Медичи?

— Нет, — усмехнулся Эрколе д’Эсте. — Борджиа и Ордена Храма. Чезаре Борджиа по праву великого магистра возрождённых из небытия тамплиеров объявил город и окрестные земли резиденцией Ордена. Одной из резиденций.

Альфонсо от таких известий стало заметно не по себе. Настолько, что он на подгибающихся ногах сделал пару шагов до ближайшего кресла и осел в его мягкие объятья, аки мешок с мукой. Всё же шестнадцать лет — не самый удачный возраст для выслушивания подобных известий. Альфонсо д’Эсте был молод, но уже успел показать себя способным учеником. Отец был доволен своим наследников, чего уж тут скрывать. И вдруг… множество действительно тревожащих новостей, ставящих под угрозу будущее всего рода д’Эсте.

Герцог смотрел на сына с пониманием. Сам чувствовал слабость в ногах и подступающую головную боль — как прямую, так и в переносном смысле.

— Но как город пал столь быстро? Борджиа подошли к его стенам совсем недавно. Это… невозможно, если только им не открыли ворота изнутри.

— Почти, но не совсем, сын. Сутки обстрела из пушек и нанесённые огнём артиллерии разрушения показали защитникам города, что скоро часть стены рухнет и начнётся штурм. А войско Борджиа успело показать свои умения, воевать с ними после падения делла Ровере мало кто захочет, если есть возможность договориться.

— И что теперь? Я помню, что недавно тут был посол из Рима. Тайный, но он ясно высказался, передав тебе слова Борджиа: как отца, так и сына.

— Теперь… Нам придётся как Улиссу проскочить между многоглавой Сциллой с головами Борджиа и их полководцев и Харибдой, увенчанной французской короной. А ещё смириться с тем, что земли Модены станут полем боя противоборствующих армий. Постараемся уберечь от этого хотя бы Феррару.

Эрколе д’Эсте был серьёзен, говоря это. Ему не нравилось осознавать собственную уязвимость, но «не нравится» и «не признавать очевидное» — явления разного порядка, а он не собирался путать одно с другим, тем самым призывая беду на свои владения.

— Ты поедешь в Болонью, сын, а в Милан я отправлю одного из доверенных людей. Маршалу де Ла Тремуйлю, который до прибытия Карла Французского будет самым главным человеком отсюда до границ Савойи, мы передадим, что все наши войска будут отведены на земли Феррары, тем самым показывая наш нейтралитет и безопасность для французской армии тех земель, по которым она будет двигаться.

— Но что я должен буду сказать Чезаре Борджиа?

— То же самое по форме, но несколько отличающееся по духу, Альфонсо. Род Борджиа нам не враждебен и мне не хочется получить таких врагов. Они успели показать, на что способны и что грозит тем людям, которые попытались им противостоять. Мы же получили от них кардинальский перстень для Ипполито, твоего брата. И можем получить кое-что ещё… если правильно себя поведём.

— Правильно?

— Чезаре Борджиа поймёт то, что я ему предлагаю. Он воспользуется преимуществом во времени и займёт крепости Модены, нужные ему. Там не будет ни наших солдат, ни большей части ценностей. Это наша «плата» за хорошее отношение Рима и главное рода Борджиа. Помощь в построении удобной для их армии стратегии.

Наследнику герцога Феррары и Модены сильно не нравилось услышанное. Он искал доводы против, но… они ускользали либо не были достаточно весомыми для того, чтобы изложить их отцу. А тот видел моральные терзания Альфонсо и более того, хорошо понимал.

— Жертвуем часть для спасения целого.

— Но сама Модена, иные крепости! Если их не разрушат французы, то эти Борджиа… Они могут и не уйти оттуда, куда ступили ноги их солдат.

— Уйдут. Подумай хорошенько, Альфонсо, они в любом случае не останутся там. Если первый удар французской армии заставить союзные силы Рима, Флоренции и Неаполя отступить, то тут и пояснять нечего. Если же случится чудо, и Борджиа разгромят Карла VIII и его маршалов, то они двинутся на Милан. Им нет пользы ссориться с нами, а вот вред велик. Что, если мы ударим им в спину, стремясь вернуть своё? Нет, в обоих случаях флаги Борджиа не будут реять над Моденой. А разрушения… их всё равно не избежать, можно лишь уменьшить. Именно это я и предлагаю. Лучшее из худшего.

Эрколе д’Эсте был искренен, когда говорил эти слова. Обманывать сына и наследника в таких делах было бы себе дороже. Ему и самому очень не нравился имевшийся выбор, но герцог отдавал себе отчёт в том, что хорошие дороги либо закончились, либо были перекрыты обстоятельствами непреодолимой силы. Им, семейству д’Эсте, оставалось лишь попробовать не только уцелеть, но и сохранить как можно больше сил военных и финансовых. Потом, после того как закончится первая стадия войны между Францией и сколачиваемой Борджиа коалицией, значимостьего, герцога д’Эсте может значительно вырасти. А ещё тех, у кого хватит хитрости и ума оказаться в стороне от первых, самых жарких сражений. В том же, что они будут, герцог Феррары и Модены даже не думал сомневаться.

Рим, замок Святого Ангела, июль 1493

Ночь — такое особое время, когда мысли то и дело лезут в голову. Самые разные, даже те, которые не очень-то хочется туда пускать. Родриго Борджиа не был исключением. Лёжа в кровати и слушая едва слышное посапывание прижавшейся к нему юной красавицы Джулии Фарнезе, понтифик никак не мог перестать думать о делах внутри Вечного Города, поблизости от него и даже в краях куда более отдалённых. Такое уж было время, ведь вместе со столь желаемой властью пришли и новые заботы, от которых порой хотелось выть на луну.

Чезаре, довольно неожиданно взявший на себя немалую часть забот с самого начала понтификата, одновременно подбрасывал всё новые и новые дела, от которых просто нельзя было отмахнуться. Слишком уж много полезного они обещали принести в будущем. Некоторые уже приносили… Но возраст! Над временем никто не властен, даже он, наместник бога на земле по мнению многих и многих.

Тело начинало подводить. Пока ещё это были лишь первые осторожные напоминания, но игнорировать их Борджиа не собирался. Слишком многое успел повидать, тем более тут, в Риме и особенно в Ватикане. Постоянное напряжение духа и разума плохо влияло на тело человеческое, этот столь уязвимый и хрупкий сосуд. Чуть переоценил возможности этого сосуда в преклонные года и… вот уже и дух выскользнет, оставив лишь материю, недвижную, инертную… бесполезную. А он ещё слишком многое не успел.

Отсюда и ограничение вина, по возможности длительный сон… Вот только ограничивать себя в еде и тем более женском обществе Родриго Борджиа даже не намеревался, считая, что иначе зачем она, эта самая жизнь, если не проводить её так, чтобы не вспоминать минувшее с довольной улыбкой. Образ жизни эпикурейцев и гедонистов был ему куда ближе, нежели мрачное и скучное бытие аскетом. Как и детям… всем детям, без исключения.

Кольнула игла сожаления. Хуан, тот его сын, который не смог понять необходимость чувства меры, главенства разума над желаниями тела. Хотеть слишком многого, получать это, но не прилагать усилий для достижения — именно в этом и была главная ошибка. Мальчик не сопоставил «хочу» и «должно», а он тоже упустил это из виду. Зато теперь уже не упустит. Какое это имело значение теперь, когда Чезаре уже вырос, да и Лукреция с Джоффре уже не столь юные создания? Кое-что ещё можно было сделать. С Джоффре. Поскольку Родриго Борджиа не мог не заметить, что воспитанием Лукреции серьёзно занялся его старший сын. Необычными методами, пытаясь вылепить из более чем податливого в его руках материала… нечто новое. Несмотря на осторожность Чезаре и отсутствие болтливости — хорошее и полезное качество — у Лукреции, кое-что глава семейства Борджиа смог понять. Странный путь? Да. Способный сделать из его дочери что угодно, но только не обычную знатную синьорину, выгодную и желанную невесту? Тоже да… хотя желанность папской дочери как невесты будет в любом случае, это неизменно. Но и уже достигнутые под влиянием Чезаре результаты заставляли отнестись к затее его сына со всем вниманием. Для своих лет Лукреция чрезвычайно хорошо разбиралась в людях, их стремлениях, намерении обмануть или сказать правду. Политика, интриги, готовность не бояться идти вперёд, несмотря на преграды. И появившаяся жёсткость, ранее ей не свойственная.

Образец для подражания… Тут Борджиа даже тени сомнений не испытывал. Его дочь выбрала в качестве «путеводной звезды» не какую-то из римских красавиц, а подругу своего старшего брата, Бьянку, эту амазонку, с которой Чезаре был связан крепко, но вне постели. Сам понтифик не очень понимал природу столь крепкой связи, но принимал её как свершившийся факт. Но вот то, что и Лукреция окажется с ней связанной… тут можно было лишь печально развести руками. Ну и попытаться, если уж другого не дано, отшлифовать эту воительницу до сколько-нибудь приемлемого уровня. Хорошо ещё, что удалось одеть её в платье. Временно, ведь сейчас она вновь была рядом с его сыном и отнюдь не в женском облике.

И тут мысли викария Христа перескочили на связанное с неотвратимо надвигающейся войной. О, про покорившуюся Болонью он уже знал и не мог не отметить успешность неожиданного хода, который принёс им, Борджиа, очередную важную крепость, к тому же не саму по себе, а ещё с богатыми землями вокруг и ещё более ценными трофеями внутри. Болонья издавна была очень богатым городом. Фактически правящие городом Бентивольо также являлись весьма состоятельными даже по меркам италийской знати. Теперь же этих самых богатств у этой семейки поубавилось, равно как и у их союзников. Чезаре плевать хотел на различные уловки, которые пытались использовать в таких ситуациях нерадивые вассалы. Отсюда и богатая добыча, и полный контроль над крепостью и… войска. Пускай они были не самые лучшие, особенно что касалось боевого духа, но и им можно было найти применение. В этом понтифик даже не сомневался.

А вот у него касаемо сбора солдат для пополнения армии Чезаре дела шли не самым лучшим образом. Естественно, Орсини, Колонна и иные враждебные Борджиа семьи лишь вежливо улыбались и обещали «в скором времени собрать достойное число пехоты и конницы». Хотя войска они действительно собирали, тут сомневаться не приходилось. Другое дело, для чего те же Колонна их используют при удобном случае. Точнее сказать, кого они поддержат, если армия Карла VIII доберётся до Папской области. Это было ожидаемо, иной вариант очень, чрезвычайно сильно удивил бы как самого Родриго Борджиа, так и всех его родственников и союзников.

Нейтралы… те тоже вели себя согласно предсказанному. Поток льстивых слов в сторону Рима и предельное укрепление собственных цитаделей. Эти хотели лишь отсидеться в стороне и готовы были выжидать до последнего, когда либо победитель определится, либо к стенам их крепостей не подкатит осадная артиллерия. Простого штурма сеньоры не особенно боялись, ведь стены были высоки, гарнизоны достаточно обучены… и лишь против современных орудий покамест не имелось достаточной защиты. И то о ней уже начинали всерьёз задумываться, получив сведения об осаде и штурме в Сенигаллии, а теперь и обстреле Болоньи.

Зато нейтралитет, хотя и скрытый, Тигрицы из Форли — самой яркой и известной в италийских землях представительницы семьи Сфорца — смутил довольно многих колеблющихся. Тот же владетель Римини, Пандольфо Малатеста, до недавнего времени скорее склонявшийся к относительной, но поддержке врагов Борджиа, сильно призадумался. Более того, прислал вполне уважительное письмо, свидетельствующее о намерении если не союзничать, то придерживаться вполне доброжелательного нейтралитета. Про Джованни Сфорца, сеньора Пезаро и прочих представителей фамилии и вовсе упоминать не стоило… Хотя нет, как раз стоило! Родриго Борджиа откровенно забавляло то положение, в котором оказались те, кто первым делом принялся всячески поддерживать Лодовико Сфорца, будучи абсолютно уверены в позиции Львицы Романии. А затем столь неожиданный поворот… вызвавший полное непонимание и временное замешательство. Вроде как Катарина Сфорца и поддерживает Лодовико, но в то же время никаких активных действий. Собирает войска, но в то же время готовит их к обороне, а не к маршу и последующему соединению с миланцами дядюшки. Загадка. И ответ на неё знали лишь сама Сфорца и Борджиа.

А вот кто огорчил Александра VI, так это союзные семьи. О нет, все эти Фарнезе, Чибо, Пикколомини подтверждали те самые союзные обязательства, осыпали лестью, уверяли во всяческой готовности услужить… Только вот количество солдат, ими предоставленное, было значительно меньше того, на что понтифик рассчитывал. Из этого следовало одно — союзники не верили в военную победу и предпочитали отделаться малой частью солдат. Наверняка рассчитывали на дипломатические таланты викария Христа, на то, что показав зубы, обменявшись с Карлом VIII несколькими ударами, он начнёт переговоры, дабы выторговать приемлемые для себя и союзников условия.

Раньше… Да, раньше он так и сделал бы, а скорее постарался бы не доводить дело до сражений на начальной стадии. Обмануть, запутать в паутине лживых слов и сладких обещаний. Потом… О, потом он бы нашёл союзников и их руками ударил бы в спину своему врагу. Только теперь ситуация изменилась. У Святого Престола… Нет, именно у Борджиа появилась собственная армия и собственные крепости. Остия, Арче с Сорой, Сенигаллия, Болонья. И Рим. Да, он уже начинал считать этот древний город своей собственностью, хотя и понимал, что до этого предстоит пройти ещё очень длительный путь.

Но это потом, сейчас же была война. До чего же не вовремя умер старик Ферранте! Он мог удерживать в кулаке даже ненавидящих его вассалов, в отличие от Альфонсо, своего сына и теперь уже не принца, а короля Неаполитанского.

Сам Альфонсо собирался драться за совсем недавно доставшуюся ему корону, но уже сейчас у него были большие сложности в сборе войска. Вассалы, чуя слабость нового короля, пробовали того на прочность. И Альфонсо справлялся плохо, предпочитая исключительно угрожать, но не имея, помимо слов, тех талантов, коими отличался его ныне покойный отец. Однако войско уже вышло из Неаполя и более того, пересекло границы Папской области. Флот же… в основном так и стоял в портах. У короля Неаполя хватило ума послушаться совета из Рима и не бросать военные корабли на почти верную гибель. Именно она почти наверняка и последовала бы при столкновении с куда более опытными французами, у которых и корабли были лучше, и число оных превосходило то, что мог выставить Неаполь.

Зато дож Венеции и та часть сената и прочих многочисленных венецианских советов, что считала необходимым даже сейчас хоть как-то противостоять французам, пусть и сохраняя для всех нейтралитет, выполнили обещание. Две с половиной тысячи наёмников уже должны были высадиться в Сенигалли, ныне полностью покорной Борджиа, и совсем скоро усилят армию Чезаре. А те немногие, кого предоставили союзники… Родриго Борджиа находился в тяжёлых раздумьях насчет того, отправлять ли их как поддержку сыну или же усилить резерв, который, если судить по сгущающимся над Римом тучами, может пригодиться.

— Год… Если бы война началась хотя бы через год!

Увы, такой роскоши им враги не предоставили. Силу всегда чуют и готовы уничтожить противника раньше, чем он станет действительно опасен. Именно потому им, Борджиа, оставалось надеться на себя, союзников и удачу. Сам Родриго Борджиа готов был упомянуть ещё и Господа, но сразу перед его внутренним взором появилось лицо Чезаре, исказившееся в саркастической гримасе. Это особо удивляло. Его сын, кардинал и великий магистр возрождённых тамплиеров, был странен в своём отношении к богу. Самая малость благочестия напоказ и полное отсутствие там, где это можно было позволить, то есть среди своих солдат. А тех, кто был к нему хоть немного близок, сын подбирал из малорелигиозных. И даже имеющееся почтение к князьям церкви тщательно вытравливалось. До такой степени, что по словам того же Чезаре: «Если я прикажу им расправиться с кардиналом или там архиепископом напоказ — парни разорвут его на куски прямо в сутане и посреди городской площади, после чего протащат конечности и потроха по всем городским улицам. Они верны не кресту и Святому Престолу, а только нам, Борджиа. На других я не могу положиться».

Что-то важное стояло за такой позицией, которая от него не скрывалась. Но вот что именно? Спрашивать у самого Чезаре было бесполезно — тот отшучивался и лишь потом говорил, что ещё не время. Вот Родриго Борджиа и оставалось лишь строить догадки, не будучи уверенным в том, что хоть одна из них соответствует действительности. Не боящиеся ни бога, ни дьявола солдаты и возрождение Ордена Храма. И ведь именно этих, готовых выпотрошить или разорвать лошадьми любого князя церкви, не говоря уж о прочих, его сын намеревается… то есть уже начинает делать рыцарями и магистрами возрождаемых тамплиеров. Воины-храмовники, в которых нет и десятой части веры тех, которые были раньше. С другой стороны, не эта ли вера помешала тамплиерам — не части особенно гордых или отчаянных, а всем без исключения — в момент начала гонений на их орден объявить о разрыве отношений как со Святым Престолом, так и со всеми, кто выступил против Ордена Храма? Если так, то Чезаре начал хоть и опасную, но сулящую большой выигрыш партию. Но сначала…

Сначала нужно как-то избавиться от французской угрозы или хотя бы отвести её в сторону от Рима. А вот тут уже его дело, слишком много опыта он приобрёл за десятки лет близ Святого Престола. И кое-какие идеи уже успели не просто проклюнуться, но и оформиться. Пришла пора их использовать.

Милан, август 1493

Душевный подъём способен довольно быстро и резко смениться как серьёзной озабоченностью, так и крайним упадком духа. И если до последнего, к огромному облегчению собравшихся, ещё не дошло, то причины для озабоченности имелись в избытке. Достаточно было посмотреть на лица как маршала де Ла Тремуйля, так и Лодовико Сфорца, чтобы понять — ситуация сложилась те так, как она они рассчитывали, и это несмотря на то, что расчёты у обоих были заметно отличающимися.

Советники двух главных персон были более сдержанными. Хотя бы по той причине, что осознавали своё подчинённое положение, а также не собирались привлекать к себе лишнее внимание кто маршала, кто сюзерена. Разве что Леонардо да Винчи был непривычно для себя мрачен, но мрачность сия не имела практически никакого отношения к сложившейся ситуации. Великий инженер, архитектор, оружейник и прочих дел мастер изволил грустить по вдовствующей герцогине Миланской, которая по настоятельному требованию родни — поддержанному Святым Престолом, что придавало дополнительный вес просьбе — была вместе с детьми отправлена в Неаполь. Вместе с детьми… не имеющими к ныне покойному Джан Галеаццо ни малейшего отношения.

— Борджиа! — одно это слово, вылетевшее из уст маршала Франции, звучало как особо гнусное ругательство. — Я старался их не недооценивать, но то, что они делают… Война и политика. Политика и война! Не понимаю, что из двух великих искусств ближе этому проклятому Господом роду?! Того и гляди уверую, что этот безумец Савонарола может в чём-то быть правым.

— О чём вы, маршал?

— Об изменившейся ситуации, герцог, — огрызнулся было де Ла Тремуйль в ответ на вопрос Лодовико Сфорца, но тут же унял злость, понимая, что сейчас совсем не время показывать своё истинное отношение к союзнику. Сейчас этот италиец был нужен короне Франции и лично ему, маршалу французской армии. Той армии, что ещё не успела набрать полную силу. — Ещё недавно наши враги сидели там, во Флоренции и в Папской области, а то и вовсе в Неаполе. Тогда они только готовились соединить силы. А теперь… Флорентийцы и Борджиа уже соединились, армия короля Альфонсо тоже совсем скоро пополнит их силы. Об этом доносят ваши же люди, Лодовико!

Услышав это, новый властитель Милана резким рывком поднялся из глубины комфортного, но в то же время богато украшенного и больше похожего на трон кресла — такие Мавр велел установить сразу несколько, напоминая не то себе, не то окружающим о своём новом положении — и, заложив руки за спину, почти что заметался по залу. Принесённые шпионами известия ему тоже очень сильно не нравились.

— Я говорил вашему королю, Луи, что Борджиа опасны и способны на многое! И что? Да, он прислал часть армии под вашим командованием, я за это благодарен. Но я ожидал, что Александр VI и его сынок-кардинал попробуют сначала натравить на меня неаполитанцев! Против них моих сил и присланных Карлом войск должно было хватить с избытком. Ни старик Ферранте, ни тем более его сын не осмелились бы сунуться. Зато сейчас… Лиджио!

— Да, Ваша Светлость?

— Повтори, но кратко.

На сей раз ненависть Томазо, вспыхнувшая в глазах, хлестнула не по герцогу. А по французскому маршалу. Сейчас он ненавидел северного варвара сильнее иных, даже больше его советников-французов. Ненавидеть… в этом Томазо де Лиджио знал толк.

— После соединения войск Борджиа и Медичи у Болоньи и сдачи города после артиллерийского обстрела, соединённая армия вошла в пределы герцогства Модена, — голос Лиджио был деловым, но с едва заметными оттенками ехидства. — Герцог д’Эсте отвёл войска в Феррару, оставив Моденское герцогство почти беззащитным. Теперь римско-флорентийские войска заняли важные крепости, особенно Модену. Там совсем недавно находились их основные силы. Опираясь на этот город, Борджиа сможет ударить по Парме. Гарнизон готов к осаде, но не к обстрелу из этих новых орудий. Пример Болоньи был слишком наглядным!

При последних словах Луи де Ла Тремуйль аж скрипнул зубами от бессильной злости. Слишком важную роль играла в планах его и самого Карла VIII артиллерия. Новая, мощная, которой, как они считали, итальянцы не могут ничего противопоставить. Оказалось, вполне могут, пусть даже не все, а лишь Борджиа, каким-то образом за короткий срок ухитрившиеся обзавестись сравнимой по эффективности артиллерией.

— Когда и сколько?

— К стенам Болоньи Борджиа привёл пять тысяч солдат при шести десятках орудий. Пьеро Флорентийский сумел собрать семь тысяч, но и в крепостях его герцогства кое-кто остался.

— Тогда мы сможем раздавить их даже имеющимися сейчас силами, пока не подошли неаполитанцы.

В ответ на эти слова маршала Лиджио усмехнулся так, что немало змей могло бы позавидовать количеству яда в той самой улыбке. Хотя казалось бы ситуация этому не способствовала. Десять тысяч пехоты, полторы конницы и полсотни орудий — вот какова была численность находящейся под знаменем маршала армии. Прибавить к этому более трёх тысяч из Савойи и иной мелочи, да девять тысяч миланцев — получалось более двадцати тысяч, немалая часть из которых имела большой боевой опыт. Но советник герцога всё равно продолжал нагло скалиться.

Ослабил начинающую становиться неуютной обстановку сам Лодовико, прекративший, наконец, ходить взад-вперёд и проворчавший:

— Простите, маршал, мой советник… необычен, хотя и очень полезен. Помимо неаполитанцев к Борджиа идут подкрепления из Рима: отряды союзных Борджиа семей Романии и наёмники из кондотт. Последних больше двух тысяч. Это очень хорошие солдаты, конница. Двенадцать тысяч изначально, где-то три-четыре подкреплений, а ещё проклятый Чезаре выжал Болонью как лимон, оставив лишь малый гарнизон. И вы не сможете использовать артиллерию как преимущество.

— Смогу, но не как большое преимущество, — поправил миланского герцога де Ла Тремуйль, хватаясь за наполненный расторопным слугой кубок с вином. — Я бы предпочёл подождать подхода основной части армии. Его Величество не заставит себя ждать, он понимает возникшие осложнения.

— Парма, Ваша Светлость, — напомнил о себе граф де Граммон, а шевалье д’Ортес часто закивал, подтверждая слова Жана. — Если Борджиа и флорентийский герцог двинут армии в её направлении, то это будет плохо как в стратегическом смысле, так и для боевого духа не только миланцев, но и наших войск.

Тут два раза объяснять не требовалось, присутствующие были людьми знающими толк в подобных делах. Парма — богатый город, одна из наиболее важных крепостей герцогства и к тому же важный узел для торговцев. Пусть даже Борджиа хочет не захватить город, а всего лишь разрушить всё, до чего сумеет дотянуться, а потом отступить — одно это сильно ударит по Милану. Если же предположить, что магистр возрождённых тамплиеров планирует использовать захваченный город как место сосредоточения войск, чтобы уже оттуда грозить другим городам герцогства… И совсем уж плохо становилось при понимании последствий иного рода, а именно политических. Именно о них осторожно так заикнулся Антонио Стидда.

— Если Борджиа и его союзники не станут грабить земли Модены, захватят Парму и покажут намерение двигаться дальше, вглубь герцогства, это повлияет на д’Эсте, Гонзаго и даже дожа Венеции. Подобное станет опасным для всех нас.

Больше советник миланского герцога ничего говорить не стал. Намёка и так было достаточно! Если те итальянские государи, которые решили остаться в стороне, увидят, как Борджиа и их союзники показывают своё превосходство, то они вполне могут присоединиться к той стороне, которая покажется им более перспективной. И вот в этом случае даже соединённым силам Милана и всей армии Карла Французского станет куда тяжелее.

Лучше прочих это понимал сам Луи де Ла Тремуйль, который и так лишился нескольких преимуществ, на которые рассчитывал изначально. Ослабление противников Папы, переход Болоньи под полную власть Борджиа, бескровное, с полным отсутствием потерь вторжение вражеских войск в Модену и явное намерение двигаться в сторону Пармы, едва только подойдут неаполитанцы короля Альфонсо. Падения этого города нельзя было допустить! Или хотя бы не дать Борджиа там закрепиться, ведь опираясь на довольно мощную крепость, да при наличии неплохой артиллерии опытный военачальник мог натворить дел. А считать Чезаре Борджиа просто юнцом, которому власть в голову ударила… Нет уж, этой ошибки маршал Франции делать не собирался.

— Отдайте своим вассалам приказ, Лодовико. Мы выступаем к Парме. Всеми силами, с артиллерией, за исключением гарнизонов.

— Но орудия будут замедлять армию…

— Зато без них преимущество получим не мы, а Борджиа! Он, уж не знаю как, сумел понять то преимущество, которое дают армии орудия, тем более хорошие. И помоги нам Господь добраться до Пармы раньше, чем там окажутся все части союзного войска. Если к Борджиа и Медичи сумеют присоединиться и неаполитанцы — битва будет особенно трудной!

Или не будет… Только это маршал Луи де Ла Тремуйль не стал произносить, разумно считая, что без крайней необходимости не стоит открывать союзнику некоторые секреты. Тем более такому союзнику, который отличается редким даже по италийским меркам коварством.

1492, 2 января — падение Гранады (Гранадского эмирата), этого последнего мусульманского государства на испанских землях, знаменует собой окончание Реконкисты. Авторитет Изабеллы Кастильской и Фердинанда Арагонского поднимается на доселе непредставимый уровень.

1492, 8 апреля — умирает Лоренцо Медици по прозвищу Великолепный, правитель Флорентийской республики, великий дипломат и интриган. Власть переходит к его сыну Пьеро Медичи, чьё положение изначально неустойчиво.

1492, 5 июня — попадание Кардинала в тело Чезаре Борджиа

1492, 25 июля — смерть Папы Иннокентия VIII

1492, 2 августа — начало конклава

1492, 3 августа — начало первой экспедиции Христофора Колумба

1492, 4 августа — окончание конклава, 214-м Папой Римским избран Родриго Борджиа.

1492, 21 августа — Родриго Борджиа, принявший имя Александр VI, коронован папской тиарой.

1492, 1 сентября — становление Чезаре Борджиа кардиналом. Вместе с ним в сан кардинала возведён Бернардино Лопес де Карвахал, посол Кастилии и Арагона при Святом Престоле.

1492, 3 сентября — булла, запрещающая настоятелю монастыря Сан-Марко Джироламо Савонароле проповедовать на землях Флорентийской республики, а также находиться там, объявление его и его сторонников еретиками. Бегство Савонаролы, до которого дошли сведения о готовящемся принятии этой буллы, из Флоренции.

1492, 21 сентября — заключение между родами Борджиа и Медичи союзного договора.

1492, 26 сентября — кардинал Джулиано делла Ровере покидает Рим, направляясь в Остию, город, где у рода делла Ровере много сторонников, а у Папы нет и тени власти.

1493, январь — посланники Александра VI заключают договор с султаном Османской империи Баязидом II об обмене находящегося в Риме брата султана Джема Гияс-ад-Дина на немалое количество христианских пленников из числа воинов, захваченных османами.

1493, 11 февраля — бегство кардинала Джулиано делла Ровере во Францию.

1493, 20 февраля — Александр VI объявляет как самого Савонаролу, так и всех его последователей, не пожелавших раскаяться, еретиками, отлучёнными от церкви.

1493, конец февраля — прибывшие во Флоренцию войска Чезаре Борджиа захватывают — с полного согласия Пьеро Медичи — монастырь Сан-Марко, этот оплот Савонаролы и поддерживающей его флорентийской знати. Пьеро Медичи, поддержанный Римом, объявляет себя герцогом Флоренции.

1493, 15 марта — возвращение Христофора Колумба в Испанию с известиями о Новом Свете и его богатствах.

1493, 4 апреля — смерть «от естественных причин», выразившихся в удавлении гарротой, Джема Гияс-ад-Дина в замке Святого Ангела. На территорию Папской области прибывают последние из выкупленных христианских пленников, что должны составить ядро армии рода Борджиа.

1493, 23 апреля — булла «Об изничтожении оспы». В Риме открываются первые места, где любой человек может получить прививку от этой опаснейшей в то время болезни, уносившей ежегодно многие и многие тысячи жизней, а немалый процент выживших оставляя обезображенными на всю оставшуюся жизнь.

1493, 5 мая — коронация Пьеро I Флорентийского в Риме. Речь «О подготовке к Крестовому походу» и соответствующая булла. В этот же день умирает от яда Джан Галеаццо Сфорца, герцог Милана, отравленный по приказу собственного дяди, Лодовико Моро Сфорца.

1493, 7 мая — консистория, на которой возведены в кардинальское достоинство Диего Уртадо де Мендоса-и-Киньонес, архиепископ Севильи, Франсиско де Борджиа, архиепископ Неаполя, Хуан де Борджиа-Льянсоль де Романи, архиепископ Сполето, Доминико Гримани, патриарх Венеции, Ипполито д’Эсте, архиепископ Эстергома.

1493, 10 мая — булла «О Новом Свете», устанавливающая исключительные права належащие к западу от Канарских островов территории Испании, Португалии и… Святого Престола.

1493, 14 мая — взятие в результате военной хитрости войском Чезаре Борджиа Остии, важнейшей крепости рода делла Ровере, «морских ворот» Рима.

1493, 20 мая — Лодовико Сфорца узурпирует власть в герцогстве Миланском в обход законных наследников, то есть детей отравленного Джан Галеаццо. Вместе с тем, опасаясь чрезмерных осложнений с Римом и Неаполем, он высылает вдовствующую герцогиню и её детей в Неаполь, к родным.

1493, конец мая — войско под командованием Мигеля де Корельи, соратника Чезаре Борджиа, вынуждает к сдаче Арче и Сору, столицы двух небольших герцогств на востоке Папской области, принадлежащих роду делла Ровере. Теперь у главных врагов Борджиа в Папской области остаётся лишь Сенигаллия.

1493, 29 мая — договор между родом Борджиа и Ферранте Неаполитанским о помолвке между Джоффре Борджиа и внучкой короля Ферранте Санчей, герцогиней Салерно и Бишелье. Также заключён оборонительный союз между Римом и Неаполем.

1493, 19 июня — войска Борджиа захватывают Сенигаллию, последние владения рода делла Ровере. Сами члены этого семейства, забрав оставшихся верными людей и сокровища, покидают Сенигаллию морем, пользуясь отсутствием у Борджиа флота.

1493, 27 июня — первая часть французской армии под жезлом маршала Луи де Ла Тремуйля входит в Милан, соединяясь с войсками Лодовико Сфорца, герцога Миланского.

1493, 9 июля — булла «О восстановлении Ордена Храма», де-юре восстанавливающая тамплиеров в правах и объявляющая юридически ничтожным роспуск Ордена и казнь его лидеров. Великим магистром возрождённых тамплиеров становится кардинал Чезаре Борджиа. Вдобавок к этому вместо обетов безбрачия и бедности новые тамплиеры, согласно повелению Александра VI должны приносить клятвы супружеской верности и отчисления части доходов Ордена в адрес Святого Престола.

1493, 16 июля — умирает Ферранте Неаполитанский, королём Неаполя становится его сын Альфонсо.

1493, 23–27 июля — соединение войск Борджиа и Медичи, «замирение» Болоньи. Попытавшийся «играть в независимость фактический правитель Болоньи Джованни Бентивольо отказывается открыть ворота и впустить войско Чезаре Борджиа, посланника Папы Римского, своего сюзерена де-юре. После обстрела крепостных стен и довольно больших разрушений на отдельном участке, Бентивольо с союзниками вынуждены капитулировать. Болонья переходит под власть Ордена Храма и его великого магистра, а бунтовщики изгнаны с конфискацией большей части имущества.

1493, 2–5 августа — римско-флорентийские войска входят на земли герцогства Модена, принадлежащие Эрколе д’Эсте, герцогу Феррары и Модены. Последний отвёл свои войска в Феррару и вывез казну, тем самым демонстрируя обеим сторонам конфликта абсолютный нейтралитет, но одновременно преследуя далеко идущие цели.

1493, 7–8 августа. — обеспокоенные возможностью удара по Парме, герцог Лодовико Сфорца и маршал Луи де Ла Тремуйль выдвигаются в сторону этого города. Туда же движутся и римско-флорентийские войска под командованием Чезаре Борджиа и Пьеро Флорентийского, которых в скором времени должна усилить армия Альфонсо Неаполитанского. Тем временем войско Карла VIII также приближается к италийским землям.

Герцогство Модена, граница с Миланским герцогством, август 1493 года

Ну вот и началось. Почти что, потому как французско-миланская армия ещё не здесь, а всего лишь на подходе. На подходе куда? К небольшому городу Реджо-Эмилия, находящемуся на границе между Моденой и Миланом. Так себе местечко, крепость тоже хлипенькая, но на неё у меня особых планов как-то и не присутствовало. Сражение будет в поле, благо и местность для этого вполне подходящая. Равнины, небольшие холмы, сколь-либо значимого леса не присутствует. Благодать как для пехоты, так и для кавалерии, всё зависит исключительно от мастерства полководцев и выучки солдат. Как раз то, что и требуется для наших раскладов.

Расклады, мда. Воевать с Францией, одной из сильнейших держав нынешней Европы, опираясь на собственные — весьма покамест скудные, откровенно говоря — резервы и союзников, один из которых слаб, другой же ненадёжен… Положение, если на первый взгляд, хуже губернаторского. Зато на второй не так уж всё и печально — слишком тщательно я готовился именно к такому вот естественному для истории раскладу. Мне, выходцу из XXI века, к тому же мало-мальски знающему историю и её закономерности, было понятно — Карл Французский непременно и обязательно попрёт на Неаполь, этого не избежать. Зато реально подготовиться, сконцентрировав все ресурсы, которые к тому моменту удастся под себя подгрести.

Сила на силу? Не совсем так, хотя некоторым может показаться. Разделяй и побеждай — вот это будет гораздо более правильным. Для начала удалось отделить Флоренцию, перевести её из разряда явной жертвы французских интриг в категорию вполне надёжного и обязанного роду Борджиа союзника. Деньги семьи Медичи, выгодное стратегическое положение «римского щита» и какие-никакие войска. Хотя это я не совсем правильно выразился — войска неплохие, пусть по большей части наёмники.

Стоило помнить и о ещё одном расколе, вроде не столь важном сейчас, но в потенциале способном дать многое. Семейство Сфорца отныне было в смятении, ведь Катарина, наиболее яркая представительница рода, заняла выжидательную позицию, Вот оно, наглядное свидетельство того, что не следует быть слишком уж хитрожопым. Это про Лодовико Сфорца по прозвищу Мавр. Ну притравил ты племянника, пожелав лично примостить задницу на троне герцогства Миланского, дело житейское. Только в таких случаях принято хотя бы наиболее ценным союзникам хотя бы сразу после действия намекнуть на истинное положение дел, а не играть их втёмную. Иначе может случиться то, что случилось — тебе перестанут доверять не просто, а от слова «совсем». Вот Катарина Сфорца, Тигрица из Форли и решила, что ну оно нафиг, очертя голову влезать в серьёзную заварушку на стороне того, кто уже показал себя совсем ненадёжным даже по отношению к проверенному временем и совместно пролитой кровью союзнику.

У самой Катарины было немного войск, но вот репутация, она дорогого стоит. Глядя на неё, многие другие феодалы Папской области сильно засомневались, а стоит ли так уж явно вставать на сторону врагов Александра VI, главы рода Борджиа? Не лучше ли если и не принять сторону понтифика, то хотя бы просто выждать на первом этапе, отойти на время в сторону, предоставив возможность Карлу VIII и его врагам самостоятельно помериться силами.

Второй раскол… Он в некоторой степени обезопасил тыл, сократил ту «ресурсную базу», на которую могли опереться главные внутренние враги — семьи Орсини и Колонна. Делла Ровере можно было уже не считать — внутри Папской области у них не осталось ровным счётом никаких ресурсов и резервов. Зачистка хоть и закончилась не так давно, но в её качестве можно было не сомневаться. Лично руку приложил, чего уж там.

И наконец, раскол третий. Если хочешь разбить врага — делай это по частям. Тут мне довольно сильно помог один из врагов, а именно сам Лодовико Сфорца. Испугавшись того, что Ферранте Неаполитанский, разъярённый отстранением от власти супруги отравленного Джан Галеаццо Сфорца — своей родной внучки, если что — заручится поддержкой Рима и двинет свои войска на Милан, Лодовико Сфорцабуквально вынудил Карла Французского послать ему на помощь уже собранную часть армии. Солидную часть, боеспособную, под командованием опытного военачальника… но всё равно всего лишь часть. Часть же априори слабее целого! Нам, Борджиа, только и оставалось, что воспользоваться благоприятной ситуацией.

Вот мы и воспользовались. Собрав все имеющиеся ресурсы и подтянув союзников, основной удар был направлен в сторону Пармы. Точнее сказать, сымитирован, поскольку целью было не взятие этого действительно довольно важного города, а провокация Лодовико Сфорца. Ведь возьми мы под свой контроль один из важнейших и богатейших городов герцогства Миланского, и что тогда скажут отстранившиеся, занявшие позицию временного нейтралитета Венеция, Мантуя, Феррара? А против общего, действительно массового альянса государей Италии армии Карла VIII не выстоять. В том смысле, что понесённые Францией потери будет чрезмерно велики, чем обязательно воспользуются другие враги. А таковых… хватало. Англия, Священная Римская империя, объединённые короны Кастилии и Арагона. О, все вышеперечисленные разом накинутся на ослабевшего соседа и раздербанят его на кусочки, откусив по несколько провинций. А ещё Бретань… Та самая Бретань, которую Карл VII по сути насильно включил в состав Франции и королева которой — вынужденно оказавшаяся его женой — с радостью поддержит любого, кто пообещает ей восстановление независимости.

Кардинал… ты опять протупил! И хвала хоть богам, хоть демонам, что тупизна временной оказалась, а то пришлось бы мало-мало головой о что-нибудь каменное или деревянное биться в тяжкой тоске из-за упущенной возможности.

Анна Бретонская, которая, мягко сказать, сильно не любила Карла VIII, вела с ним до вынужденного замужества войну и буквально мечтала при первой же возможности восстановить самостоятельность Бретани, где пользовалась практически полной поддержкой вассалов. Козырной туз… если правильно и в нужный момент его разыграть. Проклятье, ну ладно я, ещё не успевший полностью «врасти в эпоху», но куда смотрел Родриго Борджиа? Тоже протупил, несмотря на весь свой многолетний опыт, не увидел прекрасную возможность. Нет уж, сегодня же отправляю в Рим доверенного гонца с письмом к «отцу». Пусть начинает подготовку, пусть устанавливает тайную переписку с Анной Бретонской, суля ей поддержку против ненавистного супруга и восстановление независимости Бретани от Франции. Ну а такая мелочь как развод — это Папа Римский завсегда обеспечить в состоянии.

Время… с ним ещё интереснее. Нужен наиболее подходящий момент, чтобы взорвать эту пороховую бомбу, заложенную прямо в центре Европы. С таким грохотом, чтобы задрожала земля не только под Карлом VIII, но и под всеми его наиболее значимыми вассалами. А что надо для этого? Думай, Кардинал, шевели мозгами, они же у тебя есть.

Война на изматывание, которая заставит Карла VIII втянуть в Италию как можно больше войск и не позволит быстро и без страха разгрома перебросить часть их обратно, для подавления восстания в Бретани. Тот факт, что Анна Бретонская способна, оказавшись в Бретани, в считанные дни вернуть себе полноту власти и созвать верных ей вассалов, я даже не пытаюсь ставить под сомнение, ибо глупо рассчитывать на иное. Силы Бретани способны удержаться, но лишь при условии, что Итальянская армия Карла VIII — на крайний случай большая её часть — не сможет в сжатые сроки подойти к границам герцогства. А уж по причине гибели, блокады или необходимости отражать нападения врагов-соседей — совершенно не играет роли.

Из этого же следует… Необходимо параллельно и согласованно вести войну с франко-миланскими войсками и выплетать паутину, связывающую Рим, Бретань и, вполне вероятно, Испанию, точнее пока ещё Кастилию с Арагоном. Изабелла с Фердинандом от подобного точно не откажутся. Фердинанд из-за давнего конфликта Арагона с Францией. Изабелла же, та из-за ума и умения мыслить стратегически. Ослабить Францию, обезопасить северную границу — это серьёзное достижение. А значит, «отец» прочитает в письме ещё и про эти нюансы.

И молчок! Даже союзникам, даже большей части приближённых об этом покамест знать не следует. Если кому и могу сказать, то Мигелю, Бьянке, да Раталли с Эспинозой. Эти четверо уже доверено-перепроверенные, успевшие показать и преданность, и умение держать язык за зубами.

Дзин-нь! Не звонок, но его подобие — небольшой гонг, установленный снаружи шатра, где я отдыхал от летней жары. Если появлялся кто-то важный, один из бойцов охраны тюкал кинжалом или чем иным несчастную медяшку, тем самым сигнализируя о том, что меня желают видеть. А дальше уж в зависимости от настроения и состояния можно было разрешить охраннику войти и доложить, либо выйти самому, либо просто поинтересоваться, кого черти принесли. Единственное исключение — действительно серьёзная ситуация. Тогда два удара и обязательное появление охранника.

— Кто там ещё?

— Я…

Знакомый голос, обладательница которого уже особенно и не пытается маскировать его под мужской, искусственно понижая и добавляя этакую хрипотцу. Что ж, этот человек всегда желанный гость. Ну ладно, почти всегда, ибо если в гостях одна или две девицы и мы все в не совсем одетом положении, тогда… ну совсем не та ситуация.

— Заходи, Бьянка.

Прогресс, однако! Теперь даже не морщится и тяжко не вздыхает, когда её настоящим именем величают. Особенно после парочки бесед с Катариной Сфорца, которая с высоты своего опыта преподала юной воительнице парочку уроков относительно совмещения женской сути и природы воина. И это есть хорошо, потому как комплексы — штука крайне опасная.

Так, вот она уже и тут. Полог за собой прикрыла, даже завязала, чтоб кто-нибудь что-нибудь не увидел. Молодец. Здоровая паранойя — залог здоровья параноика. Я в XXI веке потому и ухитрялся долгие годы уходить от спецуры, криминалитета и иных врагов, что никогда не забывал про сию простую истину.

— Устраивайся, — лениво махнул я в сторону раскладного стула. — Фрукты свежие есть, а вот вино тут не держу и по жаре тебе не рекомендую.

— Не до фруктов, Чезаре. Войско маршала де Ла Тремуйля и Лодовико Сфорца идёт медленно, но уверенно. Вечером будут уже тут, у Реджо-Эмилио.

— Так мы их специально сюда вытянули, чтобы сражаться на удобной для нас позиции.

— Для них она тоже удобна. Много кавалерии, пушки. Союзники беспокоятся, особенно король Альфонсо.

Беспокойный он наш, чтоб ему пушечное ядро в задницу и как следует банником утрамбовать! Одни хлопоты от этого нового короля Неаполя. То ему не так, этого он опасается, другого и вовсе боится. Мандраж, понимаю, равно как и неготовность к ситуации «с корабля на бал» Только недавно был простым наследником, а теперь р-раз и целый король. Привычка к тому, что есть умудрённый папаша, который всегда посоветует, подскажет, за чью спину можно укрыться

Всё это было, а теперь кончилось. Остались лишь собственные возможности, к слову сказать, весьма и весьма скромные. Отсюда и нервишки пошаливающие, и неуверенность и некоторая злобная истеричность. Впрочем, плевать, он вынужден держаться за нас, другого варианта у него просто нет. Однако Бьянке я ответил в несколько ином ключе.

— Союзника надо вразумлять и успокаивать. Мы же всё равно собирались устроить небольшой военный совет перед грядущим сражением. Время пока есть.

— Есть, — эхом отозвалась подруга. — Наша лёгкая конница кружит около французов, обстреливает их, не давая чувствовать себя спокойно. Ты сам говорил, что вымотавшиеся войска не станут и пытаться атаковать до ночного отдыха.

Киваю, соглашаясь. Так оно и есть. А лёгкая кавалерия из числа «псов войны», ранее служивших в кондоттах — она выполняла сейчас свою, особенную роль. Вооружённые новыми кремневыми аркебузами, солдаты выбирали подходящую позицию, после чего, спешившись, делали несколько залпов по противнику и… взлетев в сёдла, уносились прочь. И никаких конных сшибок, упаси демоны от такой ереси! Беспокоящий огонь, наносящий некоторые потери врагу, не дающий расслабиться и позволяющий частично измотать франко-миланские войска ещё до вступления в бой. Именно это и ничего больше.

— Мигель, Раталли с Эспинозой?

— Готовятся, чтобы наши враги надолго запомнили, что значит воевать с Борджиа. Всё по твоему плану. Вот только… — на миг замявшись, Бьянка продолжила. — Пьеро Флорентийский исполняет всё, что говорит ему Винченцо. А вот Эспинозе трудно приходится. И сам король Альфонсо и его капитаны считают, что и сами знают, как им воевать. Место в центре они займут, но будут действовать так, как считают нужным. Если только ты их не образумишь.

— Попробую, хотя уверенности и у меня нет. Спеси у нового короля Неаполя куда больше, чем разума.

Бьянка кривится в невесёлой усмешке. Понимаю, у самого сейчас явно похожее выражение на лице. Тут чужих глаз нет, маску держать нет никакого смысла, могу позволить себе не напрягаться.

— Зато он привёл почти тринадцать тысяч, из них семь конницы.

Тут юная воительница права. Альфонсо хорошо потряс и выжал, а потом снова потряс своих вассалов, да к тому же привёл сюда не всех, оставив в крепостях вполне себе полные гарнизоны. Хотя конницу да, выгреб почти всю, этого не отнять. В результате пятнадцать тысяч нас с флорентийцами и тринадцать неаполитанцев… имеем двадцать восемь. Солидно. Противник же по предварительным данным, чуток уступает в числе. Двадцать четыре тысячи или около того. Вместе с тем следует помнить, что маршал Ла Тремуйль притащил под украшенными лилиями знаменем не абы кого, а ветеранов, да и Лодовико Сфорца, трясясь за только что полученный трон, хорошенько постарался выставить хороших солдат, не мусор. У нас же часть флорентийцев без боевого опыта, неаполитанцы же… тут совсем печально. Опытные, успевшие повоевать, конечно, есть, но их куда меньше, чем хотелось бы. Следовательно, в лучшем случае имеем паритет.

На что же тогда делать ставку? Уж точно не на удачу! Новая тактика, новые принципы использования артиллерии, а в придачу ещё и совершенно новаторское по здешним понятиям построение пехоты. Терции просто обязаны себя показать в лучшем виде.

— Вот что, Бьянка… Давай-ка не будем медлить и начнём действовать. Военный совет нужен?

— Да.

— Посылай людей к герцогу и королю. Пусть прибывают сюда. Только не стоит тащить с собой большую свиту, обсуждать всё равно будем в узком кругу, — видя безмолвный вопрос в глазах девушки, уточняю. — Ну куда ж я от тебя денусь то. Только если что захочешь сказать — шёпотом и мне на ухо.

— Конечно! Если что, то тихо-тихо, никто не услышит.

Энтузиазма… море. Всё ж война — это её стихия, именно тут Бьянка чувствует себякак рыба в воде. Ну вот, теперь надо вставать, мало-помалу приводить себя в порядок, облачаясь в подобающий вид. К слову о подобающем виде. Теперь, получив помимо кардинальского перстня ещё и положение великого магистра Ордена тамплиеров, я мог забыть про кардинальскую сутану почти во всех случаях. Разве что при особо торжественных собраниях в Ватикане придётся вновь вспоминать об этом уродстве. И не мелочь, и приятно.

И не в тесноте, и уж точно не в обиде. Это я про тех, кто собрался в моём довольно просторном шатре, членов военного совета для чрезвычайно узкого круга лиц. Три составных части союзного войска, то есть Борджиа в моём лице, герцог Флоренции Пьеро I Медичи и король Неаполя Альфонсо Трастамара. И у всех имелись доверенные советники, они же военачальники. Альфонсо Неаполитанский притащил тех двоих, которые достались ему «по наследству» от отца — прославленных кондотьеров Виргинио Орсини и Просперо Колонна. Два человека из родов, которые нас, Борджиа, мягко сказать, сильно не любили, а если быть честными, то искренне ненавидели как опасных конкурентов. Вот какими взглядами порой одаривают, хотя пытаются это маскировать фальшивыми улыбками и вежливыми словами.

Опасность с их стороны? Низкая, ведь им слишком хорошо платят. Золото, вот ахиллесова пята большинства представителей двух древних италийских родов. Никак не поймут, что оно тускнеет при сравнении с властью. Полезное заблуждение врагов надо «не замечать», чтобы потом использовать против них в подходящий момент.

Пьеро Флорентийский же явился в сопровождении Николаса ван Бюрена, тоже кондотьера, но родом из священной Римской империи, прибывшего сюда не так давно, но успевшего себя зарекомендовать до такой степени, что хозяин Флоренции не просто нанял его и всех солдат немаленькой кондотты, но и доверил столь важный пост собственного советника по делам военным. Проверяли его доверенные люди как следует, чего скрывать. Вроде как безопасен, второе дно не обнаружилось, не говоря уж о третьем. А там поживём-увидим, как оно сложится. Постоянная бдительность, без неё в моём положении никуда.

Мою же персону «подпирали» Мигель де Корелья, успевший получить титул магистра Ордена Храма и присутствующая в качестве личного телохранителя Бьянка. Безмолвно присутствующая, хотя все понимали, что это не совсем так. Тут глупцов не было, люди осознавали, что простую любовницу с собой в такие места не таскают, да и положение личного охранника наверняка является лишь удобной ширмой. Разве что насчёт Альфонсо были определённого рода сомнения, слишком уж ограниченный кругозор у этого короля. Ладно, пофиг, сейчас не это важно. Церемониальная часть уже закончилась — да и сжата она была до предела, не то сейчас положение, чтобы на пустые расшаркивания тратить драгоценное время — началось собственно обсуждение предстоящего сражения. Разложенная на походном столике карта местности была разрисована разноцветными чернилами, показывая предполагаемое расположение войск противника и первоначальное расположения нашей армии.

Вот к этой карте и было приковано основное внимание собравшихся. Комментарии же, то и дело отпускаемые кем-либо, были разные, от нейтральных, до окрашенных самыми яркими эмоциями, не всегда положительного окраса.

— У нас есть небольшое численное преимущество и много тяжёлой конницы, — горячился король Неаполя. — Это преимущество, которое мы должны, просто обязаны использовать. Мои вассалы сокрушат и французов и миланцев, стоит им набрать нужную скорость для атаки. Пехота их не остановит, а конницы, тяжёлой и даже лёгкой, у Ла Тремуйля и Сфорца меньше, чем у нас.

— Авангард всё равно необходим, Альфонсо, — напоминал неаполитанцу Пьеро Медичи. — Только лёгкая кавалерия или она же и немного пехоты, но для втягивания французов в бой это важно.

— Пара тысяч лёгкой конницы и полтысячи пехоты будет достаточно, — отмахнулся Трастамара. — Постреляют из арбалетов и в случае опасности отступят.

Пренебрежительное отношение короля ко всему, помимо тяжёлой кавалерии, откровенно удручало. А ведь даже если не брать в расчёт артиллерию, способную дружным залпом перемешать картечью атакующую конницу с кровью и грязью, есть и обычные стрелки. Даже обычные лучники во время Столетней войны не раз доказывали, что тяжёлая рыцарская конница перестала быть главным родом войск. Да, она по-прежнему важна, но лишь как составная часть, действующая совместно с конницей лёгкой, пехотой тяжелой и обычными стрелками. Увы, Альфонсо Неаполитанский явно про это не то позапамятовал, не то не принимал всерьёз.

— Две тысячи лёгкой конницы и полтысячи пехоты в авангард… соглашусь, — кивнул я, поддерживая предложение Пьеро. — Пять тысяч моих войск на правый фланг и столько же флорентийцев на левый будет приемлемым вариантом. Центр… неаполитанцы и венецианские наёмники. В целом это получится около двенадцати тысяч. И резерв в три тысячи.

Про артиллерию я не упоминал, не считая нужным в чём-либо убеждать упёртого неаполитанца. Как только понадобится — батареи вступят в дело, причём доставив немало огорчений противнику. Новые боеприпасы плюс изменённая конструкция лафетов — это сочетание способно приятно удивить союзников и неприятно противника.

— Ожидаем удара или атакуем сами? — дельно поинтересовался ванн Бюрен. — Я бы предложил атаковать после разведки боем. Преимущество в коннице стоит использовать, она хороша в атаке, не в обороне.

— Артиллерия…

Просперо Колонна напомнил об очевидном. Да и второй неаполитанский кондотьер, Виргинио Орсини, кивает, соглашаясь с коллегой по нелёгкому ремеслу «пса войны».

— Для того и разведка, синьоры, — парировал голландец. — Удар тяжёлой кавалерии будет направлен в то место, где орудий либо нет, либо их мало. Нам повезло, что здесь лишь часть французских пушек.

— Допускаю, — напыжившись, изрёк Альфонсо, которому корона явно жала на мозг. — И это подтверждает то, что я говорил! Рыцарская конница продолжает оставаться основой любой армии.

Пой, птичка, пой! Сейчас я даже не собираюсь тебе возражать, ведь многие заблуждения временного, ситуативного союзника впоследствии могут обернуться против него. Пока же… пусть думает что угодно, лишь бы делал то, что от него требуется по плану.

— Переговоры, — произнеся это слово, Мигель выждал, после чего уточнил. — Атаковать раньше утра нас не станут, наши враги измотаны маршем и нападениями лёгкой кавалерии. За нами выбор…

— Атаковать их самим?

Ага, прямо ближе к вечеру, тем самым обрекая сражение на перерыв в самый, возможно, неподходящий момент. Увы и ах, но ночной бой тут никто не потянет, не тот уровень развития военного дела. Несколько веков назад — вполне. Несколько веков вперёд — тоже реально. Но только не в этот временной промежуток! Как ни крути, «тёмные века» это не просто название, а суровая правда жизни. Так что Пьеро со своим вопросом-предложением попал пальцев в небо. Примерно это, пусть и предельно мягко, я и объяснил, держась в рамках вежливости и дружелюбного отношения к союзнику. Ф-фух, вроде понял и принял. И сразу же перестроил предложение, уже касаемо переговоров.

— Тогда лучше говорить вечером, а атаковать врага утром. Рано утром, как только рассветёт.

— Вот это — можно, — охотно согласился я. — Заодно попробуем пусть и не узнать что-то новое, это из-за хорошо поработавшей разведки будет затруднительно, так хотя бы подпортить настроение противнику. Если же получится разозлить, оно и вовсе прекрасно. Злость порой лишает части разума.

— И как будете их злить, Чезаре?

— Для начала флагом Ордена Храма и упоминанием в разговоре о том, что у возрождённых тамплиеров большие планы, Альфонсо. Мавра лучше всего бить, напоминая про узурпацию им власти в герцогстве. Только всё это не прямо, а намёками, ядовитыми и в то же время вежливыми. Поверьте, синьоры. Я, как Борджиа, знаю толк в подобных делах.

Верят. Вот уж в это верят охотно, репутация рода говорит сама за себя. «Отец постарался так, что порой это помогает, а порой сильно икается.

Основа была закончена, зато началось обсуждение частностей. Один отряд туда, другой сюда, тонкости начала боя, который по любому тянуть на себе авангарду. Оторвать некоторую часть сил на охрану обоза, который пусть и не в чистом поле, а внутри крепости Реджо-Эмилия, а всё равно тут свои тонкости. И проклятое слаживание между отдельными частями войска, особенно ярко это проявлялось при попытках встроить в общую структуру войска Альфонсо Неаполитанского. Печально, что прессовать его нельзя, не та ситуация. Разобидится из-за какой-то мелочи, включит режим оскорблённой невинности… Тогда вообще прости-прощай любым скоординированным действиям. Знаем, читывали про такое и не раз. Чего стоили действия французских маршалов во время Семилетней войны или вражда генералов Российской империи Беннигсена и Буксгевдена во время Наполеоновских войн. Тогда — да и во многих других случаях — из-за глупых распрей войска терпели поражение, хотя достаточно было проявить минимум готовности к сотрудничеству перед лицом общего противника. Вот и приходилось заниматься танцев на поле, усеянном минами… коровьими.

Всё кончается, завершилась и эта «китайская пытка», где капризы Альфонсо буквально били по мозгам и нервам. Большей части желаемого достигнуть удалось, а уж дальше… как карта ляжет. В конце концов, хочется эту долбодятлу подставлять свои войска и нести большие потери — да и чёрт с ним. Главное, чтобы убыль в его войсках не была совсем уж чрезмерной, ведь мы сражаемся лишь против части вражеских войск. Другая же часть уже спешит им на помощь, да к тому же с сотней орудий и королевской гвардией. Ах да, ещё и с самим Карлом VIII, но он всего лишь символ, ибо таланты полководца и король Франции были не слишком сочетаемы. За него воевали д’Обюссон, де Бурбон-Монпансье и особенно маршал де Ла Тремуйль.

Посторонние изъялись из шатра, остались лишь Мигель и Бьянка. Вид у них был, скажем так, одновременно довольный и встревоженный. Особенно у Мигеля. Поэтому я не мог не спросить у него:

— Проблемы внезапно объявились?

— Не у нас, Чезаре. Просто был у неаполитанцев, там всё странно. Короля они ненавидят и презирают, на нас и даже друг на друга как голодные волки смотрят. Они хорошие воины, но лишь в отдельности. Если будет тяжело — развернутся и побегут в свои замки. Ферранте они боялись и ненавидели. Альфонсо же ненавидят, презирают… и почти не боятся.

— Потому и центр. Единственное место, где их можно нормально использовать, — поймав любопытный взгляд подруги, я пояснил. — Да, Бьянка, именно центр и именно со стоящими позади венецианскими наёмниками. Пусть Альфонсо хоть посылает своих рыцарей в атаку, хоть сам ведёт их в бой. Если у нас есть преимущество, мы им воспользуемся. А венецианцы и арьергард помогут, если что, вразумить беглецов. Например, пулями и арбалетными болтами, если слова не подействуют.

— Сурово!

— Традиции сурового Ордена Храма надобно соблюдать. Те тоже не любили трусов и жестоко их наказывали. Да и «милый» обычай децимации, принятый в прежнем Риме, он порой бывал уместен. Не огульно, как они его применяли, а выборочно, чтобы страдали именно трусы, а не все подряд.

Поддерживает. С опаской по поводу возможных последствий, но всё же поддерживает. Это хорошо, ведь Корелья довольно осторожен и если бы услышал нечто действительно выходящее за рамки разумного риска, непременно отметил бы. А так… нормально, в пределах разумного. Свои же точно не побегут и из-за понимания, что бегущих легче вырубать, а также из-за осознания, что Борджиа стростят ошибку, но не трусость. Виселицы, где по моему приказу вздёрнули высоко и сразу дезертиров, они тоже неплохо запомнились.

Осталось сделать так, чтобы неотвратимо надвигающееся сражение также запомнилось. В хорошем для нас смысле, само собой разумеется. Другие варианты меня категорически не устраивали!

Герцогство Модена, граница с Миланским герцогством, август 1493 года

Ну вот и началось. Точнее сказать, вот-вот должно было начаться то самое сражение. Раннее утро, неспешно поднимающееся солнце. Отсутствие не то что дождя, но даже и облаков в сколь-либо значимом количестве. Благодать… и затишье перед бурей.

Ночь прошла спокойно по вполне понятной причине — неготовность к полноценному ночному бою ни одной из сторон — а вот вечерок выдался тем ещё. Меня несколько удивила искренняя убеждённость маршала де Ла Тремуйля в том, что его армия непременно одержит победу. Это не была игра на публику, он и впрямь был в этом уверен, несмотря на некоторое преимущество противника, то есть нас, в числе и тому, что уж войска Борджиа успели себя проявить с самой лучшей стороны. Отсюда и непробиваемая убеждённость на состоявшихся вечером переговорах, оказавшихся весьма краткими и преисполненными ультимативных слов с каждой стороны.

Результат? Само собой разумеется, нулевой, ведь я требовал от французов убраться за пределы италийских государств, включая не только Милан, но даже Савойю. Ла Тремуйль же упирал на то, что мы должны предоставить его армии проход через земли Флоренции и Папской области, а ещё признать право короля Карла VIII на корону Неаполя, а Альфонсо Трастамара объявить узурпатором оной.

Полная противоположность желаемого. Хотя знамя возрождённых тамплиеров на французов подействовало… неуютно им на какое-то время стало. Не дураки, помнили, что именно они ударом в спину сокрушили действительно мощный и великий Орден, теперь восставший из небытия и уже сделавший заявку на восстановление прежнего могущества. Однако… Из полезных аспектов состоявшейся встречи можно было отметить лишь то, что мне удалось хотя бы немного изучить нашего главного противника — Луи де Ла Тремуйля, маршала Франции и по сути самого выдающегося её полководца. Опасная персона, скрывать не стану. Умный, способный к импровизации, не боящийся трудностей, а также верный короне и лично Карлу VIII. На его фоне Лодовико Сфорца, несмотря на ум, способность виртуозно интриговать и своё герцогское положение, заметно терялся. Как говорится, труба пониже, дым пожиже, хотя сбрасывать Мавра со счетов всё едино не стоило, особенно в тех делах, которые не относились напрямую к военным действиям. Он гораздо сильнее там, где используют яд и стилет, а не мечи с аркебузами.

Зато Альфонсо Неаполитанский совсем взбеленился, его с трудом удавалось удерживать от того, чтобы тот не ринулся в атаку сразу же, невзирая на неподходящее время. Удалось, хотя мне это стоило немалого числа нервных клеток и разболевшейся головы. Последнее было особенно неуместно с учётом того, что предстояло. Ну да, анальгина и даже аспирина тут покамест не водится, а когда удастся их получить — вилами по воде писано. Одно дело иметь знания в области химии и совсем другое — пытаться их воплотить на старой, архаичной элементной базе, да и та в основе своей заимствована у господ алхимиков.

Впрочем, сейчас меня беспокоят проблемы совсем иного характера, если и близкие к науке, то исключительно к военной. Расположившись на небольшом холме за пределами даже теоретической дальнобойности вражеских орудий, но в то же время поближе к своим войскам — а они располагались большей частью на левом фланге — я осматривал открывшееся поле битвы, при этом горько и местами матерно сожалея об отсутствии простой подзорной трубы, пусть даже самой примитивной. Увы, оптика тут тоже блистала отсутствием, а исправлять сей нюанс… можно было, но требовало времени. А где оно, свободное время? С самого момента своего подселения в тело Чезаре Борджиа кручусь, аки та белка в колесе.

Ладно, переживём. Худо, бедно, но с возвышенности можно было разглядеть происходящее, особенно если учитывать хорошую видимость этим утром. Арьергард, центр с флангами, арьергард, да и орудия, сгруппированные в батареи и распределённые должным образом. По полтора десятка на фланги, три десятка в центре. Они все скажут своё веское слово не сразу, а когда настанет подходящий момент. Кто ж ходит с козыря в самом начале? Верно, только особо наглые или чересчур наивные люди. По той же причине истинную суть терции мы врагам демонстрировать сразу не собирались. Вот пройдёт разведка боем в виде столкновения с франко-миланцами нашего авангарда, рванётся в атаку тяжелая кавалерия неаполитанцев… По её результату и посмотрим, как именно, по какому из заранее просчитанных вариантов будут действовать войска Борджиа.

— Я слушаю вас, магистр.

Ага, Фабрицио Гварнери о себе напомнил. Кто это такой? Командир венецианских наёмников, тех самых, которых прислали дож и сенат, но не от своего имени, а замаскировав под обычный найм. Умеют республиканцы наводить тень на плетень, обставляя каждое своё значимое действие туманной завесой. Ну да пофиг, эти две с половиной тысячи тяжёлой пехоты, к тому же обученной и отлично вооружённой, лишними точно не станут. Да и порученное им может показаться простым лишь при беглом изучении. Точнее сказать, всё будет зависеть исключительно от стойкости неаполитанцев.

— Вы прикрываете наш центр, синьор Гварнери. На войска короля Неаполя я чрезмерных надежд не возлагаю, потому вы и будете подпирать его вояк сзади. И если они побегут, придётся… вразумить их. Ваши солдаты готовы на такие действия?

— Мы наняты, а приказы нанимателя исполняются, если они не ставят под бессмысленную угрозу те кондотты, которые я представляю.

— Рад это слышать. Но на всякий случай хочу ещё больше укрепить ваш боевой дух. Расположенные позади батареи, случись что, способны поддержать огнём, командирам отдан приказ отслеживать обстановку.

— Резерв…

— Сальваторе Эспиноза, им командующий, опытный воин. Ещё вопросы?

Вопросов больше не было. Несколько слов, и вот уже венецианец удалился, спеша вернуться к своим солдатам, понимая, что к моменту первого соприкосновения враждующих сторон ему лучше быть там, а не здесь.

Не он один. Почти все разбрелись по своим местам, командуя той или иной частью союзного войска. Альфонсо Неаполитанский решил не просто быть при армии, но лично участвовать в атаке тяжёлой конницы. Не в первых рядах, само собой разумеется, но сам факт должен был поднять боевой дух его вассалов, находящийся… где-то чуть повыше уровня пола. Просперо Колонна осуществлял общее командование центром, в то время как Виргинио Орсини руководил авангардом. При всей моей нелюбви к фамилиям Орсини и Колонна, я признавал высокий уровень обоих кондотьеров, присягнувших ещё Ферранте Неаполитанскому. И он был гораздо выше, чем у самого Альфонсо,

Николас ван Бюрен крепко держал в кулаке флорентийские войска, то есть весь левый фланг. У Пьеро Медичи хватало ума и сообразительности, чтобы ограничиться наблюдением и озвучиванием распоряжений опытного командира, не проявляя излишнюю инициативу там, где оно совершенно не требовалось. На случай же, если ван Бюрен начал бы нести пургу в летнюю пору… имелись и другие, которые мигом бы заметили подобное и пресекли непорядки… например, усекновением головы. Впрочем, это чисто в теории, ведь подозрений этот голландец не вызывал даже после довольно тщательной, особенно по местным меркам, проверки.

Правый фланг… Два знамени, алый бык Борджиа и крест Ордена Храма, явственно показывали, что именно там находятся основные наши войска. Интересно, как на это среагирует противник? Точнее сказать, какую часть нашего войска он сочтёт более опасной: тяжёлую кавалерию Альфонсо или же пехоту Борджиа? А может предпочтёт атаковать флорентийцев, выбрав. Так сказать, наименее опасную цель? Если так, то нам это будет только на руку — какое-то время войска Медичи выдержат, особенно поддерживаемые артиллерией и, возможно, резервом, а там к атаке кавалерии добавится и неторопливое движение вперёд трёх терций, которые, случись нужда, сольются в одну большую, благо тренировки по этому поводу проводились и не раз.

Кто командовал? Мигель де Корелья и Винченцо Раталли, благо оба они давно сработались и не конфликтовали даже в мелочах не говоря про более серьёзные вопросы. Просто у второго был большой опыт, в то время как первый склонялся к импровизации. И то хорошо и это полезно. Пусть уравновешивают друг друга.

А вот построение противника… мда, своеобразно. Авангард из примерно трёх тысяч всадников — савойцы, миланцы и немного из мелких итальянских княжеств — а также полторы тысячи пехоты, среди которых французы если и были, то не более пары-тройки сотен. Понимаю, Ла Тремуйль выдвинул вперёд тех, кого либо совсем не жалко — савойцы и иже с ними, либо кого надо ослабить… это про миланцев. Не знаю уж, на какой именно сорт сельхозудобрения сейчас исходит Лодовико Сфорца, но назвать его довольным жизнью и ситуацией язык не повернётся. А что он думал, что его солдат не станут использовать в любой бочке затычкой? Ха-ха три раза!

За арьергардом располагался… основной отряд, где не наблюдалось ни явного центра, ни выраженных флангов. Около четырнадцати тысяч, в основе своей пехота. Примитив? Как сказать… Расчёт явно был в том числе на артиллерию, которую франзуры разделили на две части и вынесли с правой и с левой стороны своих войск. Расположили грамотно, если по нынешним понятиям. Под углом, чтобы держать под обстрелом немалую часть поля битвы. И защиту французских батарей, кроме небольших отрядов пехоты, непосредственно к ним прикреплённых, должна была обеспечивать как выдвинутая в авангард конница, так и части арьергарда, случись необходимость. Плюс расчёт на то, что немалую часть атакующих «примут на картечь», способную в плотном строю пехоты проделать кровавые просеки, а кавалерию банально распугать. Увы, но здешние лошади, даже боевые породы, ещё далеко не все были приучены к грому орудий. Да и та же картечь косит если и не хорошо бронированных рыцарей, то лошадей точно.

Ну и арьергард, в котором, помимо пехоты, была вся конница Ла Тремуйля, а именно тяжелая, хорошо бронированная и успевшая повоевать. Немаленький, способный действовать и сам по себе, и оказать поддержку основной части войска, как карты лягут.

Кто атакует первым, вот в чём вопрос. Виргинио Орсини или командующий авангардом противника? Или же сам Ла Тремуйль отдаст приказ? Вопрос, однако, на который я в принципе не могу дать ответ. Зато могу подтолкнуть короля Альфонсо, ведь этому пылающему злостью монарху, рискующему утратить корону, а к тому же уверенному в превосходстве союзной италийской армии, многого и не понадобится, чтобы собственным приказом двинуть вперёд авангард Орсини.

Ага, началось! Французы решили проявить инициативу, двинув вперёд лёгкую конницу итальянских «союзников» и союзника… Есть ли преимущество в том, чтобы первыми сделать ход? Тут всё зависит от плана, выстраиваемого перед сражением, а в голову Ла Тремуйля мне не пролезть, телепатия если и существует, то я её никогда не имел возможности наблюдать.

— Далеко… видно плохо.

— Но видно же!

Оптимизм Бьянки и искренняя заинтересованность. Вытягивалась в струнку, даже находясь в седле, чтобы оказаться ещё чуть повыше, получить лучший обзор. Видно было, что душой она там, а тут… по остаточному принципу. Ладно, пока это несущественно, но скоро придётся вырвать её из грез о личном участии и вернуть к прозе бытия — расстановке сил на разложенной передо мной карте и «фишкам», обозначающим наши и вражеские войска. Этакая эмуляция на листе плотной бумаги «военной стратегии в режиме реального времени». Только тут нет возможности перезагрузить партию, да и сверху на поле битвы не взглянешь!

Поскольку под командованием Орсини в авангарде были неаполитанцы, то… стрельба в ответ была почти исключительно из арбалетов. Про аркебузиров там хоть и знали, но широкое распространение огнестрел в этом королевстве пока не получил.

— Стрелки своё слово сказали, сейчас встречный удар…

И точно, набирающая разгон лёгкая конница хлынула навстречу вражеской. Силы… некоторое преимущество противника компенсировалось стрелками-пехотинцами, да и не требовалось от Орсини разбить атакующих. Достаточно лишь сдержать, чтобы на помощь на расстояние залпа выдвинулась часть войск из центрального отряда, а там могли быть задействованы и фланги. Особенно правый, наш.

Я смотрел то в сторону сцепившихся авангардов, то на фланги, то на карту, прикидывая варианты дальнейших действий. Однако, скоро ситуация переменилась, причём довольно резко. Отступление… не Орсини отступал, а части вражеского авангарда пятились, словно потеряв почти весь воинский дух.

— Они отступают! — радостно вскрикнула Бьянка. — Смотри, разворачивают коней, уходят под прикрытие пехоты. И их основная часть армии начинает шевелиться.

— Вижу. Если вспомнить, что немалая часть конницы авангарда набрана в Савойе и рядом, то ничего удивительного. Никто не хочет погибать за тех, кто насильно тянет тебя в схватку. Но если это так, то тогда дело за Альфонсо, точнее за Просперо Колонна.

Долго ждать не пришлось. Хоть я и отправил гонца в центр, передать королю Неаполя о необходимости приготовиться, но тот явно думал в том же направлении. Тяжёлая конница готовилась к атаке, намереваясь сначала сокрушить потрёпанный и деморализованный авангард противника, а затем и ударить по основной части войска Ла Тремуйля. Главное, чтобы не забыли про французскую артиллерию, которая только и ждёт подходящего момента для активизации.

— Чезаре… посмотри.

Смотрю, как и просит Бьянка. О, какие люди пожаловали, сам Мигель, который никогда бы не появился, не возникни действительно веской причины для этого. А что за причина? Правый фланг пока фактически вне игры, лишь периодически постреливает по небольшим конным отрядам, крутящимся поблизости. По сути политика выжидания, ведь соваться в битву раньше времени может оказаться весьма ошибочным шагом.

Так, а что там у Орсини? Его конница наскакивает на пехоту, пробивая строй, вынуждая противника если и не бежать, то быстро отступать, пытаясь сохранять хотя бы подобие боевых порядков. Ну а немногочисленная пехота нашего авангарда хоть и продвинулась вперёд, но активной роли не играет. И не должна играть по понятной причине. Численность, это порой крайне значимый фактор.

Да куда ж вы лезете то! Орсини явно позабыл про французскую артиллерию, которая с одной стороны была расположена особо удачно для стрельбы. Ба-бах! Звуки хорошо донеслись даже до нас. Результат же… Стреляли ядрами, но прицел взяли хорошо, накрыв часть кавалеристов. В численном выражении потери были так себе, малозначительны, но вот эффект от применения артиллерии впечатлил. Замешательство среди конницы, частично всадники утратили контроль за своими лошадьми… и дали возможность пехоте отступить с меньшими потерями, а вражеской коннице возможность перестроиться для нанесения ответного удара.

— Мигель, по какой причине ты здесь?

— Винченцо опытен. Он чует, когда есть опасность.

— Опасность чего? — насторожился я. — Если уж ты сам сюда прискакал, это неспроста. Говори.

— Французы не пытаются напасть. Они выдвинули авангард нам на съедение, они позволили ему отступить и…

— Артиллерия!

— Нет, Бьянка, не то, — отмахнулся Корелья. — Это лишь отвлекающий маневр. Ла Тремуйль ждёт нашей атаки, вынуждает нас на неё. Но почему?

— Почему? — отвечаю вопросом на вопрос и тут же пытаюсь предположить. — Поймать нас, используя контратаку? Я готов пожертвовать большей частью тяжёлой конницы неаполитанцев в обмен на ослабление их основной силы. Потом мы их добьём, сохранив свои войска свежими для решающего удара. А маршал должен понимать, что главные тут Борджиа, а не Альфонсо Трастамара. Он и сам использует савойцев и даже миланцев, наплевав на их потери.

— Не знаю я… И Раталли не знает, но весь опыт кондотьера орёт о том, что это ловушка.

Несколько секунд раздумий, после чего я принимаю решение.

— Гонцов к Медичи и к Альфонсо Неаполитанскому. Первый пусть выжидает. Второй всё равно будет атаковать, он видит, что Орсини разбил авангард противника и сейчас устремится в атаку. Поэтому ему передать, что возможна западня… неожиданная. Пусть будет хоть немного осторожнее. Ещё к Эспинозе и Гварнери. Эспиноза должен готовить резерв, он может понадобиться раньше, если Альфонсо всё же не послушает, а предчувствия Раталли воплотятся в жизнь. Гварнери… тоже предупредить, чтобы не расслаблялся.

— Фон Циммер и двое других… Никак их имена не запомню.

— Франц Рихтхоффен и Матеуш Лехман. Лехман совсем рядом. Но ты права, Бьянка, пусть готовятся стрелять, причём бомбами и через головы своих, но навесной траектории. Мигель…

— Да, Чезаре?

— Возвращайся к войску. Я тебя услышал, что возможно сделать, уже делаю. Знать бы только, к чему именно. И я надеюсь, что это всего лишь излишняя осторожность Винченцо!

— Сам надеюсь. Но лучше готовиться к худшему, ты же сам об этом не раз говорил.

— Говорил, — соглашаюсь с очевидным. — Вот и посмотрим, что будет на этот раз.

Эх, до чего не хочется готовиться к худшему! Предпочитаю надеяться на лучшее, вот только это самое «лучшее» сбывается отнюдь не всегда. Хотя далеко не редко, ведь уже несколько раз в этом времени фортуна мне неслабо так улыбнулась. Глупо искушать демонов судьбы, жалуясь им… на них же.

А меж тем атака тяжёлой кавалерии началась. Альфонсо Неаполитанский решился на этот ход, довольно сильный и способный с самого начала основной фазы битвы переломить её в нашу пользу. И удар должен был пройти несколько слева от вновь сцепившихся авангардов, ударив сначала по расположенной на том фланге французской артиллерии, а затем и по пехоте основной части вражеского войска. Стоило отметить, что Виргинио Орсини, несмотря на то, что часть его конницы попала под пушечный залп, собрался с силами и, держа подчинённых в кулаке, продолжил давить и плющить упавших духом миланцев с савойцами.

Набирающая скорость конница, в которой не только каждый всадник, но и лошади закованы в броню — то ещё зрелище. Попасть же под такого рода удар значило как минимум немалые потери. Конную лавину можно было остановить опытными стрелками — лучниками, арбалетчиками либо аркебузирами — находящимися к тому же под защитой пикинёров. Артиллерия в достаточном количестве и опять е под прикрытием храброй пехоты. Про встречный удар конницы забывать тоже не стоило. Однако…

Выжидание и бездействие! Такое впечатление, что французский маршал вкупе с Лодовико Сфорца чхать хотел на атаку тяжёлой конницы, способной на многое под грамотным управлением. Хотя нет, какая-то реакция происходила, но ну никак она не походила на ожидаемую по любым возможным раскладам. По любым, если только не…

Проклятье! Самое гадкое и опасное из возможного таки да случилось. Точнее сказать, вот-вот это станет понятным не только особо подозрительным личностям вроде Раталли, а теперь и меня, но и другим, не так цинично взирающим на окружающий мир. Немалая часть этой самой кавалерии уходила в сторону, ломая строй, да и часть пехоты, остававшаяся в центре, тоже нарушила боевые порядки, сбиваясь в малые отряды и… уходя по направлению к противнику. Безнаказанно, пользуясь тем, что никто толком и понять ничего не успел.

Измена! Только стоило ли этому удивляться? Ненависть — вот то чувство, которое испытывали к неаполитанской ветви Трастамара большинство вассалов. Слишком жесток был ныне покойный король Ферранте, слишком усердно полоскал в грязи своё имя, сумев убедить всех в том, что нельзя верить ни одной его клятве. Альфонсо же был истинным сыном своего отца, к тому же по уши замазался в отцовских делишках. Ну а отсутствие страха вассалов лично перед ним поставило жирную точку.

Все эти мысли промелькнули в голове буквально за пару секунд. Мешкать было нельзя, требовалось действовать, причём незамедлительно.

— Эспинозе — выдвинуться в центр, усилить позиции Гварнери. Венецианцу — приказ во что бы то ни стало сдержать возможный натиск. Неаполитанцам больше верить нельзя. Никому! Пусть болтаются в авангарде, только там им и место. Пусть Раталли перебросил одну из двух малых терций в центр. Флорентийцы… им надо немного попятиться и перестроиться только для отражения атаки. А она последует! Знать бы ещё, куда ударят сперва.

Гонцы рванули, словно наскипидаренные, понимая, что обстановка осложнилась сильно, чуть ли не на порядок. Бывший у нас численный перевес обернулся сильнейшим разочарованием. Пока нельзя было сказать, какой именно процент неаполитанцев переметнулся на сторону французов, но явно немалый. И сейчас в творящейся суматохе было непонятно, кто и кого бьёт. Нам оставалось лишь выжидать и готовиться отражать атаку заметно усилившегося врага. При этом категорически не рекомендовалось забывать о том, что центр из сильного и вполне защищённого участка превратился в решето дырявое.

Новый залп французской артиллерии. По кому? Вестимо по неаполитанцам из числа тех, которые оставались верными Альфонсо, но были нехило так деморализованы. А тут ещё довесок в виде раскалённых аргументов, мешающий даже нормально отступить. Угу, вместо нормального отступления получилось паническое, когда солдаты гибнут не только от вражеских клинков или выстрелов, сколько падают с лошадей или оказываются затоптанными своими же. Мрак и ужас в отдельно взятом месте! Не так я представлял себе первую фазу этой битвы, совсем не так.

О как! Оставшиеся неаполитанцы из числа пехотинцев тоже норовят смазать пятки салом. Разбежавшись одновременно на все четыре стороны. Не стопроцентно, но немалой частью. Только вот смешать боевые порядки венецианцев не получается — срабатывает отданный заранее приказ. Ощетинившийся пиками строй, свистнувшие над головами паникёров арбалетные болты и несколько громких аркебузных выстрелов недвусмысленно напомнили о том, что если хотят бежать, то пусть несутся обходными путями, минуя строй. И вообще тут таких «красавцам» не рады, воспринимая их как враждебный элемент.

Поняли и даже прониклись. Раздробились на совсем малые группы и уносятся в обход, некоторые даже бросая наиболее тяжелые части доспехов и громоздкое оружие. Пики там, щиты, некоторые и шлемы скинули, дабы удирать сподручнее. За лошадей немногих, которые были в сфере досягаемости, грызня началась. Вот она, паника вместе с минимальным боевым духом.

Стрельба на поражение. Это первые части арьергарда под началом Эспинозы стали расстреливать бегущих неаполитанцев, как бешеных собак. Не всех, вестимо, а лишь тех, которые попытались переть напролом или покуситься на наших лошадей. Этого хватило, причём с избытком. Достаточно уложить на травку несколько десятков безнадёжно мёртвых тел, чтобы остальные прониклись до глубины души и больше даже не помышляли хватать чужое. Тем паче у тех, кто может быстро и без проблем отправить «к богу на свиданье».

Атака, куда её направят? Особенно если… Есть! Тяжёлая кавалерия французов, до этого момента таящаяся за основной частью войска, притворяющаяся частью арьергарда, решила учинить обходной маневр, обойдя всё ещё не до конца рассосавшуюся свалку в центре, после чего ударить… в стык между центром и правым флангом. То бишь между Гварнери с подошедшим Эспинозой и пехотой Раталли… Понимаю, да ещё как. Умный ход — разделить остатки центра от нашего правого фланга, пощипать может одних, а может и других, после чего прорваться к артиллерии. Французы хорошо понимали, на что способны современные орудия, только вот о кое-каких возможностях наших батарей даже не догадывались.

— Фон Циммеру и Лехману приготовиться. Бить половина плюс половина, не нарушая ритма.

Повторять не пришлось, стоящий рядом гонец — один из нескольких, если быть точным — метнулся в одной из лошадей. Конвейер, мать его так! Пусть такого слова тут пока знать не знали, но саму суть понимали. Одно распоряжение передать, за ним другое, потом третье… для этого должны быть наготове люди, к тому же из числа мало-мальски доверенных.

Приближаются, — процедила Бьянка, поглядывая то в сторону французов, то на три сотни охраны под командованием Асканио Росиенте.

Ага, опытный кондотьер, сначала ставший неплохим наставником для освобождённых из турецкого плена вояк, теперь подвизался в таком вот качестве. Две сотни аркебузиров, сотня пикинёров и щитоносцев. Плюс стреноженные до поры лошади. Но это уже на самый крайний случай, если сражение будет окончательно проиграно и придётся по миновании возможностей к сопротивлению уносить ноги. Надеюсь, этот вариант так и останется в числе чисто теоретических!

— Сейчас их для начала Лехман огорчит, они ближе к его батареям окажутся. Часть так точно. Ещё немного, ещё…

Залп. Прямо через головы собственных войск, что для этого времени считалось немыслимым. А вот нате, выкусите! Методика, на вполне пристойном уровне, скопированная с «шуваловских единорогов». И били они не ядрами, не картечью, а неизвестными тут бомбами. Начинённые порохом металлические шары падали то на головы французской кавалерии, то где-то рядом. Сам по себе этот «редкий дождик» урона почти не нанёс, Но спустя несколько секунд бомбы сделали то, для чего и были созданы — взорвались.

Точнее сказать, отстрелялась лишь половина батареи Лехмана, вторая же пока ждала. Пусть развеется дым, которых делал сложным, почти невозможным, нормальное прицеливание. А вот когда он малость рассеется, тогда и вторая часть батареи отплюнется взрывающимися подарочками. Перезаряжать то нынешние монструозины — дело не шибко быстрое.

Шок — это по-нашему! А именно шоковое состояние было у многих кавалеристов под знаменем с лилиями, когда то тут, то там стало взрываться то, что они посчитали обычными ядрами. Удивить, значит… ну пусть и не победить, но заметно приблизиться к победе. Тут ещё и со стороны более мощной батареи фон Циммера прилетели такие же «горячие приветы», усугубляя замешательство. Увы, сама атака не была остановлена. Несмотря на потери и на то, что некоторая часть кавалеристов не могла справиться со взбесившимися от ужаса и боли лошадьми, а некоторые и вовсе лишились верных скакунов. Значит пришла пора показать себя аркебузирам. Не простым, а входящим в состав терций. Ну и венецианским наёмникам придётся кровью оплатить полученное золото, так уж карта легла.

Что чувствуешь, когда увернулся от первого брошенного в тебя ножа, но враг со злорадной усмешкой тянется за новым клинком? А если у него их целая перевязь? Вот и я о том же — хреновенькое положение.

Удар обстрелянной сначала батареями, а потом и аркебузирами французской рыцарской кавалерии пришёлся не по ощетинившейся копьями и укрывшейся за щитами терции, а по венецианцам Гварнери. Командиры французов явно почуяли, что слабое место отнюдь не прикрытый малой терцией стык между центром и правым флангом, а именно венецианцы. Относительно слабое, конечно, но… Смяли их неслабо, чуть было не прорвав насквозь. Спасло наёмников лишь то, что стрельба аркебузиров не затихала, пусть велась из глубины строя, ощетинившегося пиками, да и орудия не молчали, изменив установки прицела и обстреливая задние ряды французов.

Что до попытки лёгкой кавалерии противника изобразить активность на левом фланге — она была пресечена флорентийцами, которые огрызались наскоками собственных всадников. Да и пушки Франца Рихтхоффена периодически взрыкивали, напоминая о том, что артиллерия с недавних пор играет важную роль не только при осаде и защите крепостей. В итоге поняв, что в творящейся сумятице пехоте и лёгкой кавалерии сложно будет прийти на помощь под постоянным и сильным обстрелом, французы отступили, оставив нам на память некоторое количество трупов… и пленников, по большей части раненых. Это было хорошо, это было однозначно полезно. Потому я и приказал притащить кого-то не шибко раненого, способного отвечать на вопросы и в то же время обладающего хотя бы какой-то ценной информацией.

Смутный приказ? Не совсем так, ведь «псы войны» умели отличать попадающих к ним в руки и по степени состоятельности, и по степени полезности в ином плане. Опыт, пусть и специфический, у них был ого-го какой!

Небольшая пауза была как нельзя более кстати. Считать её настоящим перерывом в битве не получалось — поблизости крутилась лёгкая кавалерия противника, да и лёгкая пехота под её прикрытием тоже доставляла определённое беспокойство. Иными словами, шла не слишком интенсивная перестрелка с обеих сторон за некоторым нашим преимуществом. Как ни крути, а огнестрельное оружие плюс цельнометаллические щиты, укрывающие от пуль и арбалетных болтов, они в итоге дают определённые бонусы.

Мы уплотняли свои боевые порядки, усиливали по понятным причинам ослабевший центр. Противник же приводил в порядок потрёпанную тяжёлую кавалерию и наверняка встраивал в структуру своего войска пополнение… ещё недавно бывшее частью армии неаполитанского короля.

Кстати, по поводу короля. Не знаю уж, радоваться или огорчаться, но Альфонсо Трастамара был жив, здоров и громогласен, потому как сумел выбраться с поля боя без единой царапины и сейчас находился в нескольких метрах от меня и спешно прибывшего с левого фланга в сопровождении сотни отборной охраны Пьеро Медичи. И до того громко он орал — уши закладывало.

— Орсини убит или в плену, часть моих вассалов изменили, нарушили данные клятвы! Я сдеру с них шкуру заживо, напомню им о том, что делал отец… Страх — вот то, что должно держать всех в подчинении! Для начала повешу… нет, четвертую и разорву лошадьми тех, кто не успел перебежать. Нескольких, чтобы остальные боялись даже подумать о таком!

— Именно страх перед вами и вынудил их перейти на сторону французов, — процедил я, не в силах выносить эти угрозы в никуда. — Поэтому будьте любезны замолчать и послушать дельные слова. А прежде ответить, сколько у вас осталось людей? Не просто так, а способных сражаться. Меня не интересуются разбежавшиеся по полям и лесам, их быстро не собрать.

— Я король Неаполя и потому…

— Корона вот-вот слетит с вашей головы, Альфонсо, — усмехнулся Медичи, с брезгливостью глядя на истерику неаполитанца. — Возьмите себя в руки, от этого зависит больше, чем мне хотелось бы. И ответьте на вопрос магистра наконец!

Вдох-выдох, вдох-выдох. Этим нехитрым образом незадачливый властитель Неаполя пытался хоть немного вернуть себе способность мыслить… в меру изначально отпущенного природой.

— Меньше четырёх тысяч, кавалерии около тысячи.

— Из тринадцати, которые были совсем недавно, — ухмыльнулся я, тем самым показывая заметно, очень заметно уменьшившийся «вес» короля Неаполя. — Это должно послужить вам неплохим уроком, Альфонсо! Страх хорош лишь иногда, выборочно, но его нельзя закладывать в основу государства. Иначе оно развалится, погребая под собой всё и всех, но особенно сидящего на троне распространителя ужаса.

— Какое вам, Борджиа…

— Нам дело есть. И герцогу Флорентийскому тоже. Всем тем, кто осознаёт масштаб нависшей над всеми италийскими государствами угрозы, есть дело до того, что творится в самом крупном из них. В вашем. А сейчас нам нужно пусть не выиграть это сражение, но хотя бы свести его к ничейному результату, где нет явно выигравшей стороны.

Я внимательно посмотрел на неаполитанца, но в глазах далеко не самого лучшего — и это ещё очень мягко сказано — представителя династии Трастамара не увидел и тени понимания. Только ненависть ко всему вокруг и… страх. Тот самый страх, который он совместно с папашей привык внушать другим, сейчас добрался и до него. И ладно бы просто страх, но он явно был ориентирован на наших общих врагов, то есть французов, которые сумели легко и изящно переиграть коронованного садиста. Мда, при таком раскладе вряд ли выйдет что-то путное. И что теперь? Хотя… Даже чужую трусость можно использовать себе во благо, пусть и придётся на ходу перешивать заранее составленные планы.

Меж тем Альфонсо, на несколько секунд выпавший из реальности, отмер и заблажил, словно получил под хвост клистир с молотыми ёжиками:

— Мы проиграли это сражение. Нас предали, мы проиграли, теперь нужно спасать себя и остатки войска! Я сейчас же возвращаюсь в Неаполь, буду готовиться к тому, чтобы встретить врага там. Я обращусь к Кастилии и Арагону, с императору Максимилиану. К королю Венгрии наконец! Они должны убедить Карла остановиться, пусть даже придётся отдать несколько крепостей… кому угодно. Нужно бежать, иного нам не остаётся!

Паникёр, ети его налево и с проворотом. Однако именно подобную реакцию я и ожидал, именно рассчитывая на неё, спешно выстраивал новый план, поскольку старый более был не актуален сам по себе. Отдельные элементы — причём немалое их число — непременно останутся в силе, равно как и конечная цель. Но вот основная линия нуждалась в замене.

— Робких душой не держу. Хочешь бежать — беги, держать мы, — взгляд в сторону Медичи, — точно не станем. Только перед тем, как убегать, скажи тем, кто ещё остался верен, что ты предлагаешь убегать при первой настоящей угрозе. Борджиа и Медичи — остаться и сражаться, как подобает благородным людям.

Ишь как перекосило то. Рожа стала такой, что так и просит не то кирпича, не то цианида, введённого внутрь в большой дозе, чтоб наверняка. Не-ет, с тобой мне точно не по пути от слова «совсем».

— Я увожу своих вассалов. Хочешь им что-то сказать — говори сам, я не могу помешать. Но не забуду!

Стра-ашно, аж жуть. Ты уже никто, корона едва держится, готовая свалиться с мало предназначенной для подобного знака власти и силы головы. От помощи же ты сам сейчас отказался, надеясь… непонятно на что. Тут скорее не разум, а инстинкты зверя, которого загоняют ловчие со сворой собак. Попытка спрятаться, зарыться под землю в надежде, что потеряют след. Ну-ну, каждому своё.

Альфонсо ещё что-то орал, правда не в мой адрес или в сторону Медичи, а на своих сопровождающих, что-то им приказывая. Затем развернулся и двинулся к коню, наверняка отправляясь к тому немногому, что осталось от армии Неаполя. Мне же требовалось успокоить начавшего нервничать герцога Флорентийского.

— Пусть убирается, он даже не бесполезен, а вреден после того, как вскрылась его слабость и никчемность.

— Но его оставшиеся войска — другое дело.

— Тех, кто готов сражаться, мы сейчас постараемся удержать. Слабые же духом пусть убираются вслед за своим уже почти не королём. А к тому же… Ты понимаешь, что даёт нам бегство Альфонсо?

— Нет, Чезаре. Только то, что преимущество врагов станет ещё сильнее.

Артиллерия, по новому обученная пехота, ещё кое-что. У нас хорошие шансы сдержать следующую атаку Ла Тремуйля. Зато бегство нашего уже не совсем союзника даёт нам полное право кое-что изменить в договорённостях.

— Ты хочешь… Торговать его короной? Здесь и сейчас?

Киваю, цинично усмехаясь. Да, я не планировал ничего такого изначально, желая сдержать заключённый союзный договор. Однако предательство освобождает от любых клятв. Альфонсо Трастамара, король Неаполя, нас предал. Из чувства страха и неверия в собственные и союзные силы, надломленный предательством вассалов — которого могли ожидать другие, но только не он сам — только вот причины предательства не имеют особой значимости, ничего не меняют. Политика — жестокая стезя, тут в большинстве случаев не прощают даже простые ошибки, не говоря уж о таких.

— Здесь? Да. Сейчас? Не совсем, сначала нужно как следует продемонстрировать маршалу нашу силу, чтобы он понял сам и передал своему королю о чрезмерной опасности продолжать противостояние с Римом и Флоренцией, если есть желание получить Неаполь. И торговать мы будем не короной, а нейтралитетом. Честь позволяет отказаться от защиты труса и изменника. Но вот сейчас…

— Постараешься оставить часть неаполитанцев.

— Верно! И ты, Пьеро, должен мне помочь. Слово Борджиа и Медичи весит больше, чем каждое по отдельности. Да и демонстрируемое перед лицом опасности единство кое-чего стоит.

Поле боя близ Реджо-Эмилия, расположение франко-миланских войск, август 1493 года

Маршал Франции Луи де Ла Тремуйль мог по полному праву гордиться тем, что ему удалось сделать. Он сумел не только договориться с немалым числом вассалов Альфонсо Неаполитанского, но и при помощи доброжелателей и подкупленных неаполитанцев устроил всё так, что ненавидящие своего короля вассалы предали его в самый нужный момент. Во время сражения, когда уже расставлены все фигуры и выстраивать новую стратегию боя почти невозможно!

Казалось, действительно ничего нельзя было изменить. Посчитав, что почти полный распад центра вражеского войска как нельзя лучше подходит для атаки рыцарской конницы, для прорыва её между центром и правым флангом противника, Ла Тремуйль своим приказом двинул отборные войска вперёд. И не только свои, но и союзника. И что же случилось? Неожиданное, а от того ещё более действенное сопротивление казалось бы обречённых италийцев. Для начала атакующую конницу обстреляли артиллерийские батареи, да к тому же сделали это через головы собственных войск, вдобавок ко всему не ядрами, а чем-то совершенно иным. Проклятые Борджиа, больше некому было устроить… такое.

Затем попытка всё же прорвать строй венецианцев и этих новых тамплиеров, казалось давно сгинувших и не способных возвратиться И тут их нашли чем удивить! Сложное построение пехоты, сперва встретившее частыми, слишком частыми залпами аркебуз. Отстрелявшись же, стрелки скрывались за частоколом длинных пик, а пикинёров, в свою очередь, прикрывали щитоносцы. Казало бы обычное дело, щиты-павезы в Италии использовали часто. Но нет, это были не обычные павезы, а щиты из металла и только металла, которые разве что ядром можно пробить или из арбалета с нескольких шагов.

Атака захлебнулась. Да, отборным французским кавалеристам удалось опрокинуть венецианских наёмников, нанести им большой урон и чуть было не прорвать строй, выйти на столь желаемый простор… Только «чуть-чуть» не считается, частая стрельба из аркебуз, порой грохочущие орудия и хорошо обученная пехота противника помогли тем удержаться. Понимая, что потери могут оказаться слишком уж велики, а желаемый результат остаётся под вопросом, маршал приказал отступать.

Досада? Было такое чувство. Зато уныния и даже разочарования не присутствовало даже на горизонте. Ла Тремуйль уже сделал многое для победы, приблизился к ней почти вплотную. Оставалось лишь протянуть руку и сорвать этот спелый плод. Приложить побольше усилий и сорвать! Тяжёлая кавалерия была потрёпана и нуждалась в отдыхе? Ничего страшного, имелась кавалерия лёгкая, а также большое количество пехоты, в том числе и союзной. Стрелки, пикинёры, иные… Пусть идут вперёд чужие, а французы подопрут их сзади, чтобы не разбежались. Сами же отряды, идущие под знамёнами с французскими лилиями, вступят в бой в решающий момент.

Недовольство Лодовико Сфорца? Его удалось притушить, напомнив, что именно его, Ла Тремуйля, стратегия позволила избавиться чуть ли не от десятка тысяч неаполитанцев, часть которых была убита или пленена, перешла на их сторону либо просто разбежалась. Сам маршал видел и уж тем более его доверенные люди сообщали, что немалое число вассалов Альфонсо предпочли убраться восвояси, не желая подвергать себя риску, особенно после всего случившегося.

И вот теперь вторая стадия, которая должна окончательно показать, кто будет править Неаполем и всеми италийскими землями! Ладно, почти всеми, ведь Ла Тремкйль понимал, что скинуть Борджиа со Святого Престола не получится, да и Венеция оставалась крепким орешком, который просто так не разгрызть. Пехота уже готовилась двинуться, прикрываемая так и не прекращающимися наскоками на войска противника лёгкой конницы, но тут вдруг…

Перестроение? Похоже на то, причём в центре. Борджиа хочет усилить именно этот участок? Не лишено смысла, но почему тогда… Луи де Ла Тремуйль не верил своим глазам, глядя на происходящее пусть и вдалеке, но всё же в пределах видимости. Неаполитанцы уходили. Не бежали, а именно уходили, под знамёнами короля Альфонсо. Маршал охотно верил в то, что не отличающийся чрезмерной храбростью Альфонсо Трастамара, получив столь болезненный удар, лишившийся большей части армии, может захотеть покинуть поле битвы и вернуться в Неаполь. Надежда, она субстанция эфемерная, но всегда питающая проигравших… до того мига, когда даже самому последнему пехотинцу из особо глупых всё становится ясно.

— Почему неаполитанцам дали уйти? Это не похоже на Медичи и особенно Чезаре Борджиа, — процедил приблизившийся к Ла Тремуйлю герцог Лодовико Сфорца.

— Эта тайна может подождать. Теперь их ещё меньше и нам легче их разгромить, — отозвался маршал, всецело поглощённый наблюдением за тем, как пехота приближается, на сей раз атакуя центр и лишь частично, с целью изобразить настоящий натиск, угрожая левому флангу, флорентийцам. — Будут немалые потери от орудий и аркебуз, но потому я и не хочу атаковать правый фланг. Его будем лишь беспокоить.

— А если они нас побеспокоят?

— Лодовико, о чём вы? Арьергард готов будет прийти на помощь. Наши новые союзники из Неаполя тоже должны будут показать себя с лучшей стороны, если хотят не только сохранить свои замки и земли, но получить новые. Немногие… те, что особенно выделятся.

На самом деле Ла Тремуйль лукавил, говоря о наградах перебежчикам. Особых наградах, конечно, потому что переметнувшиеся на сторону Франции неаполитанцы как знак особой милости должны были сохранить своё, но не получить чужое. Вот золото — это представлялось возможным, хотя и в меру. Маршал поддерживал мнение своего короля, заключающееся в том, что перебежчиков не стоит слишком уж баловать.

Между тем пехота, как ей и полагалось, продвигалась вперёд. Дело ей предстояло не слишком сложное — дави да и всё. Численное превосходство должно было послужить главным преимуществом. А потери… без них не обойтись, это понимали все. К тому же обещание богатой добычи поддерживало многих в их стремлении как можно скорее опрокинуть римско-флорентийские войска.

Пушечный залп, затем ещё один. Маршал не был удивлён подобной скорострельностью расположенной в центре батареи противника — разделение орудий на две части выглядело разумным и действенным. А новые взрывающиеся ядра… Да, они изрядно пугали, потери от них были немалыми, но к этому войска были готовы.

Арбалетные болты и куда менее многочисленные пули из аркебуз тоже не могли остановить пехоту, первые ряды которой к тому же были в тяжёлой броне, пусть не позволяющей двигаться слишком быстро, но неплохо защищающей. Зато когда они прорвут вражеский строй, наступит время других, более быстрых. Да и временно отступившая кавалерия поможет — как в вырубании прорванного строя, так и в преследовании бегущих.

— Нас теперь больше, герцог, усмехнулся Ла Тремуйль. — И это ещё не задействована немалая часть перешедших на нашу сторону неаполитанцев. Но придёт и их время! Пока пусть побудут в арьергарде.

— Наёмники Борджиа в центре хорошо держатся, — пробурчал в ответ Лодовико, видя, что войска, среди которых немало и его миланцев, несут потери. — И их дьявольские пушки! Я опасаюсь, что после этого сражения от моих войск не так много останется, да и ваша, маршал, армия, сильно ослабеет. Как тогда вы хотите завоевать Неаполь для своего короля?

— Двадцать тысяч войска будут здесь через несколько дней. А Борджиа и Медичи вывели большую часть того, что им удалось собрать. Разобьём их тут, и они ничего не смогут противопоставить моему королю. А если захватим их артиллерию, то и их крепости будут полностью беззащитны. Так, шевалье?

Д’Ортес, привыкший к тому, что маршал может в самый неожиданный момент что-то спросить, отозвался почти мгновенно:

— Конечно, Ваша Светлость. Мне удалось узнать, что Чезаре Борджиа взял с собой почти всю артиллерию, в Риме и других городах остались лишь старые орудия, маломощные, они не способны причинить больших неприятностей.

— Вот видите, дорогой Лодовико, всё так и есть. А когда, после сегодняшней победы, мы поставим на колени Флоренцию и заставим Святой Престол признать претензии Его Величества на Неаполь… Неаполитанской армии больше нет, а сломить сопротивление тех немногих, которые всё же останутся верны этому Альфонсо, ненавидимому собственными вассалами, будет просто. Пусть бежит или просит короля о милости — мне всё равно.

Сфорца, выслушав Ла Тремуйля, предпочёл промолчать. Да, он верил в победу, но начинал опасаться того, что будет после. Миланский герцог не был глупцом или наивным человеком, а потому понимал, что на наиболее опасных направлениях идут сначала силой набранные савойцы, монферратцы и прочие, а затем… его миланцы. Французов же Ла Тремульй приберегает, предпочитая расплачиваться жизнями других. Разумный и верный подход, на его места Лодовико поступил бы так же. Вот только он не был на месте маршала, занимая подчинённую позицию, как бы умело это не скрывалось обеими сторонами.

Отсюда и опасность оказаться после всех сражений с заметно уменьшившейся армией. А раз так… требовалось уже сейчас призадуматься, как бы ухитриться не только победить коалицию Рима Флоренции и Неаполя — в этом сомнений не оставалось — сколько сохранить свою нынешнюю власть, не поступившись даже малой её толикой. И для этого требовалось… найти новых союзников. Тех самых, которые не будут слишком сильно превосходить его герцогство. Например, чем плоха Венеция? А может сразу Священная Римская империя? Им наверняка не понравится чрезмерное усиление Франции. О да, Мавр знал толк в том, как именно и в какой момент лучше всего предать одного союзника ради другого. Точнее сказать, исключительно ради своих собственных целей.

А в центре войска противника уже вовсю шёл бой, в котором подпираемые французами савойцы, миланцы и разная мелочь пытались взломать строй. Поддерживаемые артиллерией венецианцы, остатки неаполитанцев — из числа выбравших не бегство с презираемым королём, а продолжение настоящей битвы — и вассалы Святого Престола ещё держались, но было видно, что долго это не продлится. А резервов, чтобы помочь избиваемому центру, у Борджиа не было. Что до флорентийцев, то те попали в ловушку, посчитав, что их тоже начинают атаковать по серьёзному. Чего стоила скапливающаяся поблизости лёгкая кавалерия, одним своим присутствием мешающая Пьеро Флорентийскому перебросить часть своих сил на помощь центру.

И вот центр… не обратился в бегство, но начал отступать, тем самым давая возможность приблизиться к столь сильно мешающим пушкам этого кардинала и великого магистра возрождённых тамплиеров. Казалось ещё немного и вот…

— Прорвались! — выдохнул Ла Тремуйль, прищуриваясь, пытаясь разглядеть побольше, почётче. — Сейчас они вырубят защищающие артиллерию отряды и заставят замолчать орудия!

Ему хотелось оказаться там, близко к настоящему сражению, но он привычно сдержал себя. Это некоторые монархи могут позволить себе подобное, одним присутствием воодушевляя вассалов. Только при этом теряется управление всей битвой, а этого для себя он не мог допустить. Одно дело личная королевская доблесть и совсем другое — разум командующего армией.

— Отзовите людей! — воскликнул граф де Граммон, побелевший как мел. — Немедленно отзовите! Это не наши войска прорвали строй, им просто позволили. Коридор — вот что это такое. Центр разделился на две части, намеренно пропуская…

— Вы преувеличиваете, граф, — слегка улыбнулся Ла Тремуйль. — Конечно, они хорошо среагировали, не позволили их рассеять, разделились на две части. Но вынужденно! И сейчас, как и было задумано, в прорыв, сделанный пехотой, устремится лёгкая кавалерия. Та часть, которая не отвлекает флорентийцев сначала, а потом и они присоединятся. Но ещё до этого мы заставим замолчать так досаждающие нам орудия, их захват может быть полезным для Франции. Интересно, что же придумали оружейники Борджиа, что теперь пушки стреляют и так быстро, и через строй? И ещё взрывающиеся ядра…

Схватившийся за голову Жан де Граммон только и мог, что скорбно посмотреть сперва на шевалье д’Ортеса, затем в сторону иных значимых персон. Увы, понимание проявил разве что д’Ортес, после не столь долгого раздумья заявивший:

— Граф осторожен, но редко ошибается, если смотрит издалека, со стороны. Возможно, нам следует…

Шевалье не договорил, так как грохот вражеских орудий поневоле заставил обратить на себя внимание. Обратив же, стало ясно, что ситуация обернулась для французской армии далеко не лучшим образом.

Батареи противника. Они оказались ещё сильнее, чем о них думали. Оно и неудивительно, ведь ни граф де Граммон, ни д’Ортес, ни сам маршал де Ла Тремуйль не могли знать о том, что по половине орудий с батарей левого и правого фланга было перемещено и временно притаилось. Сейчас же эти до поры притаившиеся и даже замаскированные срубленными ветвями орудия, выждав подходящий момент, заговорили, наряду с уже известными франко-миланским частям батареями центра. Да и били они не ярдами, не бомбами и даже не картечью. В ход пошла очередная новинка — цепные ядра, как нельзя более эффективные против плотного строя пехоты.

Скреплённые цепью половинки ядра, раскручиваясь в полете и издавая жутковатые звуки, врезались в намеченные цели, прокладывая настоящие кровавые просеки, оставляя после себя смерть, ужас и истошные вопли раненых, умирающих, просто испуганных солдат. Неожиданность — она всегда сыграет свою роль. Для одних положительную, для других, увы и ах, сугубо печальную. На сей раз печалиться выпало франкам и миланцам.

— Они перебросили артиллерию, — прошипел маршал, поняв случившееся. — И когда только успели! Но отступать нельзя, это всё испортит. Подкрепите пехоту и пусть кавалерия ударит по той части «центра», которая ближе к флорентийцам. Готовьте неаполитанцев из резерва и нашу тяжёлую кавалерию, ей снова предстоит добыть славу для французской короны!

— А они…

Ла Тремуйль понял, кого имел в виду граф, но лишь вдохнул и печально произнёс:

— Они — та жертва, которую мы должны будет принести. Враг оказался не только силён и умел, но и хитёр. И поспешим, времени у нас мало.

Ещё меньше, чем казалось и маршалу, и Лодовико Сфорца и всем их советникам-приближённым. Воспользовавшись замешательством и временным смятением, правый фланг под знамёнами Борджиа и Ордена Храма двинулся вперёд, явно намереваясь ударить по французской пехоте, движущейся на помощь избиваемым трёхсторонним орудийным огнём и войсками центра, изобразившими временную слабость ради последующего ответа.

Поле боя близ Реджо-Эмилия, правый фланг союзных италийский войск

Мигель де Корелья никогда не любил рисковать, при этом часто делая именно это. По сути, вся его жизнь была рискованной игрой, в которой выходцу из Каталонии неизменно сопутствовал успех. Сперва фортуна улыбнулась ему, когда ещё мальчишкой Мигеля приставили к сыну Родриго Борджиа, уже тогда бывшего не просто кардиналом, но и вице-канцлером Святого Престола. Юному Чезаре нужен был не просто приятель и сопутствующий в забавах человек, но и тот, кто способен был защитить его от мелких неприятностей. А уж драться Мигель умелс детства!

Затем потекли годы учёбы, в который они с Чезаре действительно сдружились, а их ранее детские забавы сменились на походы по шлюхам, тратториям и иным интересным местам, которых всегда хватало что с Перудже, что в Пизе. И всё шло… обычно до одного дня, когда Чезаре резко и неожиданно переменился, словно бы за один день повзрослев до такой степени, что Мигелю долгое время было не по себе.

Потом же стало не до беспокойства по поводу такой мелочи, как изменения в характере друга. Ветер перемен подхватил Мигеля и понёс… вверх, почти на сеемую вершину. Всего чуть больше года прошло с того дня, и вот он уже не недавний студент Пизанского университета, а правая рука сына понтифика, кардинала и великого магистра Ордена Храма Чезаре Борджиа. Ему удалось очень высоко взлететь, теперь пришло время удержаться на этой высоте, при этом не уподобившись Икару, из-за неосторожности сломавшему свои крылья.

Сражение при Реджо-Эмилия, вроде бы хорошо начавшееся и чуть было не проигранное сразу, одним махом, из-за предательства вассалов Альфонсо Неаполитанского, теперь было гораздо более рискованным. Однако Чезаре сказал, что можно и нужно пусть не победить, но не проиграть, что именно от результата этой битвы будет во многом зависеть дальнейший ход войны. Мигель ему верил, потому ждал лишь указаний. И они последовали.

Опасную игру затеял Чезаре, очень опасную, на которую лично он, Мигель, не решился бы. Намеренно дать прорваться противнику в центре, заманить их под огонь сразу трёх батарей, после чего начать перемалывать силами центра и отрядов, охраняющих батареи, попавших в ловушку французов и прочих миланцев. А в это самое время правый фланг под командованием Раталли и его должен перейти в наступление.

Вроде и можно было возразить, но почему-то так никто на это и не решился. Возможно, идущие следом за младшим Борджиа привыкли уже, что его замыслы пусть иногда и кажутся странными или и вовсе безумными, но срабатывают с завидным постоянством. А раз так, то… почему бы и нет? Особенно учитывая, что затея действительно могла получиться, это признавали все, до кого довели суть в коротком, очень коротком совещании.

Строй «прорван», франко-миланская пехота рвётся в сторону орудий, даже не обратив внимания на то, что погибших при прорыве противников мало, гораздо меньше, чем это обычно бывает. И паники тоже нет, есть лишь выстраивание вместо единого построения двух, а между ними широкое, но всё же «бутылочное горлышко. То самое, которое можно и оставить, и… перекрыть, как только придёт время. А вот и залпы. Теми самыми скованными цепью ядрами, которые Чезаре показывал в действии, использовав как мишени чучела, облачённые в старую броню и в плотном строю. Тогда «потери» попавших под цепные ядра чучел были ужасающими, теперь тоже должны оказаться сопоставимыми.

Вот оно, время для начала наступления! Французский маршал, опасаясь за попавших в ловушку или же видя в этом возможность всё же обрушить центр, отдал приказ той части пехоты, которая ещё не была задействована. И кавалерия начала сосредотачиваться, явно не считая флорентийцев основной целью.

Пора. Хоть и разделённые на две терции, войска правого фланга довольно быстро двинулись вперёд, стремясь выйти на подходящую для стрельбы из аркебуз дистанцию. По кому именно? По той пехоте, что двинулась на помощь своим попавшим в ловушку собратьям. Ну а само построение терций не позволяло подобраться к ним с тыла, ведь тыла просто не существовало! Да и две терции вместо одной большой — тоже не просто так, не случайная прихоть. Одна, большая, под его, Мигеля, командованием. Задача у него простая — атаковать этих самых французских пехотинцев, а в случае, если не удастся рассеять сразу — втянуть стрелков внутрь построения и продолжать, продолжать. Как именно? Тут уже зависело от обстановки на поле боя, но Чезаре подробно разъяснил все варианты ещё до боя, а недавно лишь немного подправил обговорённое ранее. Что же до Раталли, то пока он будет ему помогать, а чуть позже… перестанет. У его терции своя, особенная роль, которую опытному кондотьеру предстоит исполнить, если не случится чего-то совсем уж неожиданного.

Мысли, до этого мига умудрявшиеся делиться между сражением и иными, более отвлеченными темами, быстро собрались воедино. Оно и понятно, ведь когда завидевшие угрозу командиры французов не только разворачивают часть пехоты, но и про кавалерию не забывают, отвлекаться может быть даже не опасно, а просто гибельно.

Разряжает аркебузы первая шеренга, отступая за спины таких же стрелков, становясь уже задней линией. Выждав вбитое в голову время, палит вторая шеренга, после третья… Непривыкшие к такому частому огню французы несут немалые потери, но продолжают наступать, понимая, что ещё немного и они дотянутся до стрелков. Корелья был вынужден отдать команду перестроиться, и вот стрелки и защищающие их шитовики и солдаты с укороченными пиками втягиваются внутрь основного отряда. Стрелки в «ядре», а вот остальные усиливают «скорлупу» терции, ощетинившейся пиками, прикрывшейся стальными щитами чуть ли не в человеческий рост. Да и аркебузиры не просто так внутри, они готовы вновь огрызнуться, как только стоящие впереди припадут на одно колено, давая стрелкам возможность бить прицельно, а не как господь рассудит.

Взломать строй и само по себе сложное занятие, если он состоит из мастеров своего дела, прошедших далеко не один бой. А уж если строй новый, незнакомый, но при всём при том эффективный — это ещё сложнее. Терция, созданная его другом, изначально приглянулась Мигелю, он сумел оценить если не все ёё возможности, то немалую часть. Сейчас же убеждался в этом воочию. Обстрелять из арбалетов, но не вплотную? Откованные из металла щиты если и не всегда могли удержать болты, то всё равно ослабляли их. А ведь скрывающиеся за щитами солдаты тоже были в неплохих доспехах. В обычном случае выпущенный не с самой дальней дистанции арбалетный болт пробил бы их, но будучи ослабленным пробитием стального щита… Потери были совсем небольшими, да и то больше ранеными.

А уж работать пиками солдаты, натасканные наиболее опытными из «псов войны», умели! Ударившая было франко-миланская пехота разбилась, словно волна о берег, после чего отхлынула обратно, обильно оставляя за собой кровь и тела. Снова бросилась и опять откатилась. Вдобавок, повинуясь команде, щитовики и пикинеры терции опустились на одно колено, давая возможность аркебузирам отстреляться. Это и стало последней каплей. Не подобравшие заветного ключа или хотя бы воровской отмычки к терции, враги отступали. Не бежали, сохраняли строй, но было ясно, что больше они не сунутся. Некоторое время точно. В отличие от кавалерии, которая уже набирала скорость, чтобы обрушиться на его, Мигеля, солдат.

Сдержать их, прикрыть терцию Раталли, которая, как только кавалерия противника увязнет, должна быстро двинуться к своей личной цели, орудиям французов. Но чтобы они смогли нормально туда добраться, следовало отвлечь немалую часть сил на себя. На себя, то есть и от центра, где часть войск Ла Тремуйля попала в западню, и от орудий, которые противник мог бы прикрыть. Опасная затея, но… Мигель уже видел её осуществимость. Оставалось лишь обойтись меньшими потерями, ведь Чезаре не зря напоминал, что сила дома Борджиа не только в славе и богатстве, но и в армии. Хорошо обученной и вооружённой, не подверженной влиянию со стороны, верной. А если хочешь не просто получить верность, но и поддерживать её, то будь любезен бережно относиться к жизням тех, кто за тобой следует.

Удар кавалерии был… почти что страшен. «Почти», но не совсем, ведь к чему более прочего уязвимы закованные в броню всадники? К тому, что способно выбить их из седла. И это не обязательно встречный удар такой же как они конницы либо град стрел, большая часть из которых пройдёт мимо или завязнет в броне, но малая всё же доберётся до уязвимой плоти.

Сейчас помогли аркебузиры, которые, ко всему прочему, били по лошадям, а не по всадникам. Выбьешь из седла собственно всадника? Так конь вполне может не нарушить строя, несясь дальше. Или остановится, вильнёт в сторону, а остальные лишь чуток изменят направление движения. Атаковали ведь не вчерашние крестьяне, а рыцари со своей свитой, обучавшиеся конному бою далеко не один год. Зато лошадь — даже дестриэ или иная выведенная для боя порода — получившая здоровый кусок свинца, если и не упадёт, но взбесится. А что упавшая и колотящая копытами, что несущаяся очертя голову от боли, лошади действительно сильно мешают слаженному удару.

Так и получилось. Аркебузирам удалось поубавить силу удара противника, облегчив задачу щитоносцам и пикинёрам. Строй прогнулся, задрожал… но выстоял. Самый страшный, то есть первый, нанесённый на скорости, удар терция выдержала. И действительно притянула к себе немалую часть сил противника. Теперь Корелье оставалось держаться, выигрывая время. Не просто держаться, а делать вид, что он всеми силами рвётся к центру франко-миланцев, что именно туда должен быть нанесён основной удар. Это и только это позволит терции Раталли выполнить свою часть плана.

Герцогство Модена, поле боя близ Реджо-Эмилия, август 1493 года

Перелом в сражении наступает порой незаметно и далеко не тогда, когда это очевидно обеим противоборствующим сторонам. В битве при Реджо-Эмилия он наступил в тот момент, когда терция под командованием Винченцо Раталли добралась таки до французских батарей на их левом фланге.

Атака была проведена грамотно. Сначала раздёргали резервы франко-миланцев, заставив их бросить немалую часть пехоты сначала на выручку попавшим в устроенную западню, а затем на попытку парировать атаку терции Мигеля. Затем опять же на войска под командованием Мигеля Корельи Ла Тремуйль бросил успевшую чуток отдохнуть тяжелую кавалерию, присовокупив к ней и союзную. И вот тогда и только тогда была разыграна весомая козырная карта — не единственная, но очередная. Какая? Та самая атака на батареи, причём проведённая одновременно терцией Раталли и отрядом лёгкой кавалерии. Раздёргать противника, заставить его опасаться удара сразу с двух сторон… и ударить оттуда, откуда менее опасно, меньше риск попасть под залп картечи.

И это сделала конница, смяв немногочисленное охранение, захватив собственно батарею. Ну а на брошенные на выручку части арьергарда они и внимания не обратили, ими должен был заняться Раталли. Сдержать, заставить на время притормозить. На то время, которое потребуется, чтобы впрячь часть коней для перевозки главного трофея — около двух десятков орудий.

Вроде бы сражение становилось совершенно хаотичным, делилось на несколько отдельных схваток, но всё было не так просто, мне пока удавалось не терять управляющие нити.

Центр… Там воплощалась ситуация: «Не загоняйте крысу в угол, откройте для неё опасный, но всё же выход». Расстреливаемой огнём из орудий дали шанс уйти по тому же «коридору», по которому она попала в ловушку. Под обстрелом, теряя бойцов, но уйти. Ведь помощь то того… не пришла в том количестве, на которую можно было рассчитывать. А как только франко-миланские войска были вытолкнуты обратно, центр вновь стал единым, две части соединились. Потери да, были довольно большими, но у врага они оказались по любому больше.

Левый фланг. Флорентийцы неплохо отражали атаки сначала — хотя там они и были так себе, больше для отвлечения внимания — но затем, когда получили приказ активизироваться, бодренько так проявили себя. В классической манере, без каких-либо неожиданных тактических ходов, но сыграло свою роль то, что большую часть войск под знамёнами Медичи составляли собранные по всей Европе наёмники. А их воодушевить достаточно просто — предложить побольше денег, причём без толики лукавства, ну и не ставить под угрозу больших, реально больших потерь.

Здесь и сейчас эти два важных условия были выполнены. Оттого и получилось у Пьеро Медичи нужное время сдерживать противника, а потом изобразить, что и они вслед за правым флангом готовы перейти к активным действиям, готовы атаковать.

— Французские пушки уже тащат сюда, магистр, — выпалил пропылённый гонец, только-только соскочивший с лошади и подбежавший ко мне. Естественно, сопровождаемый пристальными взглядами охраны, ну так то дело житейское.

— А сами французы и миланцы… Та-ак, оттягиваются обратно, атаковать больше не хотят. Ого! И батареи со своего правого фланга начала пытаться утащить вглубь, вдобавок часть пехоты туда перебросили. Опасаются, что сейчас флорентийцы туда ударят. Правильно делают, что опасаются?

— Прикажете отослать гонца к герцогу Флорентийскому?

Асканио Росиенте был неплох как кондотьер, состоялся в качестве наставника для обучаемых и переобучаемых солдат, да и начальником охраны был компетентным. Вот только решать задачи более масштабного уровня… не его это и всё тут, совсем не его. Зато блеск глаз у Бьянки, явно поддавшейся эйфории, следовало пригасить. Ишь, воительница, так и хочется ей если и не сорваться отсюда в самую гущу сражения, то увидеть, как оно продолжится, перейдёт в ещё более горячую фазу.

— Ко всем уж тогда. Пусть флорентийцы продолжают показывать, что вот-вот начнут наступление. Гварнери оставаться на месте, укреплять оборону. Корелье — вернуться на исходную позицию, готовясь прикрывать Раталли, если на того попробуют напасть. Кавалерия пусть кружит рядом с терцией Раталли, заодно помогает прикрывать французские пушки, которые тащат сюда, к нам.

— И вы готовы отдать с таким трудом полученное преимущество?

Спросил то меня Росиенте, но отвечал я больше Бьянке, в глазах которой стояла какая-то прямо детская обида. Дескать, конфетку у ребёнка самым циничным образом отобрали, да не простую, а в яркой обёртке.

— Центр едва держится, самая боеспособная часть — венецианские наёмники — к тому же понесла значительные потери. Сочтут угрозу для себя слишком большой — начнут изображать полную усталость и провалят всё, что им поручим. Вы же не один год в кондоттах, сами наверняка так делали. Или ошибаюсь?

— Так и есть.

— Ублюдок Проди, — вспомнила Бьянка бывшего и ныне покойного кондотьера, — мог и просто так кондотту отвести. Но если опасность большая, так сделал бы любой. За золото сражаются, но не умирают. Но тогда они немного отдохнут и снова полезут на нас. Их ещё больше, чем нас.

— Зато они лишились половины артиллерии и части рыцарской конницы, — мигом парировал я, благо гонцы то уже направились по нужным адресам. — А у нас ещё хватит бомб и цепных ядер, чтобы вразумить атакующих. Да вы сами посмотрите… Не хотят наши враги биться головой о каменную стену. Ла Тремуйль умный, не будет рисковать удачным началом, он подождёт.

— Чего?

— Не чего, а кого, Асканио. Своего короля, который уже через пару-тройку дней окажется в Милане с двадцатью тысячами войска и сотней орудий в придачу.

Мои слова подтверждались. Заметив, что наши войска оттягиваются обратно, особенно терции Раталли и Корельи, французы с союзниками даже не попытались их преследовать, явно плюнув на частично потерянную артиллерию. Понимаю, их командиры уже столкнулись с незнакомым пехотным построением и оно не пришлось им по вкусу. Добавить к этому бомбы с цепными ядрами и новые возможности нашей артиллерии — в итоге получается крайне неудобный расклад, который следует ломать или собственными козырными картами или тупо численным превосходством. А учитывая, что свой главный козырь — предательство немалой части неаполитанцев — Ла Тремуйль уже выбросил на стол, то с крайне высокой вероятностью он склонится ко второму варианту. Иными словами, откатится назад и будет ждать прибытия короля с двадцатитысячной, хорошо вооружённой свитой.

Что делать нам? Примерно я уже представлял себе дальнейший расклад, но ему требовалось не то чтобы окончательно оформиться, скорее уж озвучиться в окружении основных командиров союзной армии и дождаться возможной критики. Разумной, стоит отметить, а не дурной… которую вполне мог устроить кто-то вроде покинувшего нас — и скатертью дорожка — Альфонсо, пока ещё короля Неаполя.

— Много тел…

— И много добычи, — подхватил слова Бьянки Росиенте, смотря на случившееся как кондотьер. — Что прикажете делать с добычей магистр? Её немало, отступаем не мы, а они. А ещё пленники.

— Карманы всем пленённым и мёртвым уже вывернули, это естественно. И вообще, с боя взятое — свято. Зато доспехи, оружие, немного лошадей и… пушки — это совсем другое дело.

— Это одобрят все, — кивнул Асканио. — Золото, богатое оружие и прочие ценности солдатам, а остальное идёт их сеньору.

— И дополнительная выплата за храбрость в бою. Вдобавок пленные…Тех, которые могут дать за себя выкуп, стоит опять же использовать. Но не сейчас, а чуть позже. Мало ли как обернутся дела, может придётся на кое-кого из своих обменивать.

Против подобного возражений не имелось. Я же, наряду с завязавшимся разговором. Не упускал из виду и творящееся на поле боя, которое по сути уже переставало являться таковым. Франко-миланское войско медленно пятилось, стремясь разорвать дистанцию, отойти подальше от Реджо-Эмилии. Наверняка в сторону Пармы, куда ж ещё! Там крепкие стены, там возможность, опираясь на город, дождаться прибытия второй, теперь уже более сильной части войска. Да и раненые нуждались в заботе пусть и откровенно неважных по моим понятиям, но всё-таки врачей.

Кстати о докторах! Те эскулапы, которые имелись уже при нашей армии, уже вовсю работали. Сработали чёткие и однозначные приказы, гласившие, что раненых требуется незамедлительно доставлять к врачам, но при этом не позабыв про оказание первой помощи. Какой именно? При необходимости перевязке чистыми бинтами, которые имелись чуть ли не у каждого. Именно чистыми, что гарантировал запечатанный воском верхний слой. Ну и если дела совсем плохи и у раненого действительно сильная боль, угрожающая потерей сознания — тогда опийная настойка. Хотя она же в любом случае использовалась при проведении мало-мальски серьёзной операции. Обезболивающее средство, стерильный перевязочный материал и такие же хирургические инструменты- они должны были значительно снизить постбоевые потери. Уже проверялось, просто… не столь массово как сейчас.

А вот раненым противника, которые оказались у нас в плену, предстояло подождать. Сначала свои, а потом уже чужие. И вообще, пусть спасибо скажут, что хоть с опозданием, но окажут действительно хорошую помощь, а не нечто подобное французским коновалам, умеющим только кровь пускать и конечности на живую отпиливать! Хотя и итальянские врачи до совсем недавнего времени не так далеко от них ушли. Народ массово мёр во время операции от боли, после от заражения, да ещё и от неправильных диагнозов. Мрак и ужас, по иному и сказать не получится.

Финита… Сражение окончилось, а поле боя осталось за нами, что по законам этого времени означало однозначную победу. Да и с точки зрения понесённых потерь — если выбросить за скобки перебежавших на сторону французов или просто убежавших неаполитанцев — мы тоже были в выигрыше. Относительном, конечно, учитывая тот факт, что для нашей армии и армии франко-миланской потеря сотни или тысячи солдат означали совсем разные вещи. И всё же это была победа, сомневаться не приходилось. Поэтому я, отгородившись от творящегося вокруг хотя бы тканью шатра, быстро разбитого, и писал победную реляцию, чтобы с гонцами отправить её в Рим, Родриго Борджиа. Догадываюсь, как ему сейчас… тревожно.

Станет ли лучше после прочтения? Спорный вопрос. Сражение при Реджо-Эмилии выиграно, тут даже злопыхатели возразить не смогут, но вот фокусы неаполитанцев во главе с Альфонсо напрочь разломали составленный заранее план действий. Приходилось импровизировать, используя кинувшего нас союзника как разменную монету на переговорах, которых при всём желании не избежать. Плюс срочная необходимость наводить мосты не только с Анной Бретонской, но и кое с кем другим. И всё это срочно, и всё в режиме предельной секретности. Скучать «отцу» точно не придётся, да и мне придётся вновь крутиться белкой в колесе, пытаясь объять необъятное. А куда деваться? В конце концов, впереди целая жизнь и я заранее подписался на подобные разборки со всеми, кто попробует мне её изгадить.

Не самое короткое письмецо получилось, чего уж там! Даже рук немного устала от так и не ставших мне привычными местных пишущих средства. Впрочем, пофиг. Капнув толику сургуча и запечатав послание перстнем — не кардинальским, а тем, который с гербом Борджиа — я передал его Антонио, одному из солдат, который уже не раз был задействован в доставке ценной корреспонденции.

— Лично в руки понтифика! Пять солдат вместе с тобой. И торопись.

Поклон, выхваченное из руки запечатанное послание и… Мда, действительно быстрый на подъем. Так за то и ценю, ведь каждый хорош на своём месте, что постепенно и выясняется.

— Мы победили! — радостно скалящийся Мигель, до этого момента не напоминавший о своём тут появлении, напомнил о том, что и без него было очевидно. — И теперь у нас ещё больше пушек, чем было до битвы.

— А вот тебе неплохо бы к врачу зайти. Я что, слепой, не вижу, что предплечье кое-как перебинтовано? Так что мигом за качественной врачебной помощью, а то волей кардинала и великого магистра пропишу двухнедельный отдых в постели… без присутствия прекрасных юных девушек. Понял?

— Уже у доктора, тут только мой голос и вообще я тебе померещился, — впечатлился Мигель, но тут же добавил. — К тебе герцог Флорентийский. Довольно-обеспокоенный, сам понимаешь по каким причинам. Его сейчас Бьянка вежливо задержала, он с ней разговаривает, впечатлениями о сражении делится. Ты же помнишь, она ему интересна. Проклятье, она многим интересна!

— Только ей мало кто, особенно в известном смысле, — усмехнулся я. — У синьориты де Медельяччи предпочтения с нашими схожи.

— Да, особенно…

— Так тебя же тут уже быть не должно? Или всё же отправить лечиться без девушек?

Вторичное напоминание о реально страшной для Корельи угрозе подействовало. Эх, и всё то ему нипочём, даже рана. Хотя насчёт последнего я догадываюсь. Уудя по малость нездоровому блеску глаз, Мигель явно принял то самое обезболивающее, опийную настойку, вот и находится в состоянии… не совсем полной адекватности. Ничего, это не страшно, ведь полный запрет на применения опиатов иначе как в случае ранений был доведён до всех. Расплата за нарушение — удар по кошельку, а в случае рецидива ещё и публичное избиение кнутом. Ну а для тех, кто продаст опий и производные — петля, в которой торгаш отравой будет болтаться до тех пор пока верёвка не сгниёт.

Жестоко? Без сомнения. Только вот иначе нельзя, я слишком хорошо понимал, что такое любые наркотики, к чему они приводят и как в сжатые сроки разрушают личность человеческую. Впрочем, пока такого рода инцидентов не случилось, за что хвала богам и демонам вместе взятым.

Лёгкое шуршанье отодвигаемой в сторону ткани, закрывающей «вход» в шатёр, было едва слышным. Неудивительно, учитывая шум и гам снаружи, причём со всех сторон. И кто у нас там? Ну да, как и ожидалось, пропустив вперёд Пьеро Медичи, следом зашла Бьянка. Выучка и опыт, как ни крути, потому спину старается никому не подставлять, а вот оказаться у кого-то за спиной — это дело совсем другое. При необходимости сия воительница без сомнений и колебаний воткнёт кинжал в спину тому же Медичи и ни на секунду не усомнится. Муками совести тем паче страдать не станет, не с её своеобразной психикой и не самой простой судьбой.

— Герцог…

— Великий магистр, — улыбнулся с ответ Медичи. — Но тут нет даже охраны, вся она снаружи осталась. Поэтому… Скажи мне, Чезаре, что мы будем делать, одержав эту яркую, но не способную остановить французов победу?

— Согласен, неаполитанцы сделали достижение поставленных целей гораздо более сложным. Но ничего не потеряно, кроме, разве что потерь для самого Альфонсо.

— Альфонсо не важен, — отмахнулся Пьеро, скорчив презрительную гримасу. Затем, поискав глазами что-то, на что можно присесть, с опаской приземлился на раскладной стул. Тот чуток скрипнул, но выдержал, что неудивительно, запас прочности у него был немаленький. — Но он привёл сюда тринадцать тысяч солдат, а ушёл с тремя. Тысяча осталась с нами, видя во французах врага, а остальные… Они или разбежались, либо убиты, либо служат короне Франции. Не знаю, что им пообещали, но это и не важно.

— Важно и весьма! Это показывает, что Неаполь уязвим сильнее, чем многие представляли. Сначала Ферранте, а теперь его сын восстановили против себя слишком многих, так ничего и не поняв. Этим и воспользовался ла Тремуйль… а должны были воспользоваться мы. Не успели, моя вина.

— Вина? В чём она вообще может быть…

Сказал бы я Пьеро, да только не хочется раскрывать карты по полной. Недооценил я глубину ненависти к этой ветви династии Трастамара. Думал, что ещё какое-то время ситуация продержится в неизменном состоянии. Ан нет, другие умные люди воспользовались, после чего оставалось лишь принимать новые правила игры.

— Не о том говорим, Пьеро. Сейчас нужно решить, отходим ли мы до Модены или сразу в пределы Флоренции, опираясь на Пизу и другие крепости. Ну и на мою Болонью с севера, Ла Тремуйль может попробовать пойти той дорогой, хотя это далеко не лучший для него вариант.

— В Пизе и Ливорно неспокойно, — скривился Медичи. — Гарнизоны верны, но если города возьмут в осаду, недовольные могут попробовать открыть ворота. Сторонники Савонаролы, сторонники восстановления Пизанской республики, просто противники моей семьи. Я уверен, что без французского золота и слов тут не обошлось.

— Увы, это неизбежно. Как раз поэтому я хочу избежать слишком скорых сражений. Сперва потянуть время на переговорах, а затем… Отдать им Неаполь, но в то же время ухитрившись не отдать его.

Привычка выносить мозг людям этого времени уже даже не удивляла. Ладно, почти не удивляла, но неизменно вызывала как минимум лёгкую улыбку. Порой злобно-циничную, порой же, как вот сейчас, довольно доброжелательную.

— Бьянка, карту. Малую, но всей Италии.

Девушка быстро сориентировалась, что именно мне потребовалось. Амплуа не только охранницы — за которое цеплялась она сама — но и помощницы в делах — на что её натаскивал уже я сам — сыграло свою роль. Менее минуты потребовалось ей для того, чтобы найти карту, развернуть и разложить перед нами.

— Вот весь наш итальянский «сапог», южную и весьма немалую часть которого занимает Неаполь. Все видят, какое уникальное положение у этого королевства.

— Оно граничит только с Папской областью, — мигом отозвалась Бьянка, понимающая, о чём зашла речь. — Святой Престол владеет ключами к дверям королевства, словно апостол Пётр, сторожащий двери рая.

— И какие возможности это даёт, учитывая де-факто предательство Альфонсо Неаполитанского?

Этот вопрос я задал, внимательно смотря на Пьеро Медичи.

— Торговать пропуском через земли Флоренции и Папской области. Предложить то, что мы ничего не станем делать.

— Верно. И это как раз то «ничего», за которое можно брать щедрую плату. После сегодняшнего сражения, нами выигранного. После того, как часть хвалёной французской артиллерии оказалась захваченной нами. После того как… мы подтвердим военную победу умением разговаривать с противником. Сильных слушают с куда большей охотой, то всем известно.

— Маршрут, — напомнила о важном факторе Бьянка. — неудобный для них, удобный для нас. И не давать им искушения поднять бунт в той же Пизе или попробовать силой захватить что-либо. Лучше всего пропуск их по частям, но на такое Карл Французский никогда не пойдёт.

Однако, факт. Любой бы на его месте побоялся разделять армию на части, опасаясь — и более чем обоснованно, если быть честным — удара в спину. Ведь мы, Борджиа, уже показали, как хорошо умеем разделать врага на части, а потом наносить удары в наиболее уязвимые места, так что увы и ах, подобную роскошь выбить на переговорах точно не удастся. В остальном же вопрос остаётся открытым.

— Им нельзя верить, — поморщился Медичи. — Если будет возможность навредить нам или вам, Борджиа, Карл VIII обязательно это сделает. Особенно нам!

— Тут можно было бы и поспорить, но я не стану. И в любом случае, переговоры обещают быть долгими и сложными. Оттого и вопрос по поводу того, где именно будет находиться наша армия, на какие крепости опираться. Модена? Чужая земля, её не жалко. Отвести дальше, к примеру, сделав опорой Пизу? Тогда мы показываем свою неготовность сражаться вне подготовленных заранее мест. Для переговоров это не лучший выбор.

— Значит Модена?

— С возможностью быстро отступить, потому что видел я этот город — не лучшее место для сражений. Стены слишком уязвимы для вражеской артиллерии, а свою разместить хоть и можно, но и сложно, и не особенно нужно.

Герцог призадумался, я же, воспользовавшись паузой, поинтересовался у Бьянки:

— Наши потери и потери противника уже подсчитаны?

— С неаполитанцами или без них?

— Без. Они с недавних пор и по выбору их короля уже не часть союзной армии.

Больше уточнений не требовалось, воительница успела получить нужные мне сведения и сейчас из излагала. Что тут можно было сказать, помимо того, что сражение было кровопролитным, но сильнее пострадали франко-миланцы… Минус три с лишним тысячи убитыми и тяжелоранеными у нас. Хорошо ещё, что личные войска Борджиа пострадали несильно, сыграла свою роль правильная организация боя и использование терций. Зато противнику досталось куда сильнее — семь с лишним тысяч трупов, более полутысячи пленных и я даже не знаю, сколько раненых у франко-миланцев покинут сей мир в ближайшие дни, учитывая огромные проблемы в качественной медицинской помощью. И ещё наши войска усилились на более чем два десятка орудий, по большей части кулеврин.

Немного огорчало одно — из почти восьми тысяч «минуса» французской части там было значительно меньше половины, скорее даже я бы назвал это четвертью. Ла Тремуйль грамотно использовал на опасных направлениях союзников, сберегая ядро войска. Действительно серьёзными потерями для маршала были только потрёпанная тяжёлая конница и захваченные нами орудия. В остальном же войска под украшенными лилиями знаменем готовы были продолжать бой, особенно учитывая идущее подкрепление.

Сведения о потерях с обеих сторон впечатлили и Медичи. Хорошо так впечатлили, дали в полной мере почувствовать вкус первой для него победы. Победы в сражении, потому как с политической точки зрения он уже выигрывал… Флоренцию, точнее её корону.

— Нужно обдумать, когда и кого пошлём договариваться о переговорах, — герцог был не совсем доволен самим фактом, но принял как должное, что без этого после случившегося просто не обойтись. — Важнее тут не «кого», а «когда», то есть до соединения армий Карла VIII и Ла Тремуйля или после.

— А разве мы не можем послать кого-то до и потянуть время, пока король Франции не прибудет?

Вот он, женский взгляд на проблему! И ведь в простоте предложенного есть немалый резон.

— Это может быть верным решением, Бьянка. А кого… У Раталли уже есть опыт переговоров, пусть и с турками. Да и его нынешнее положение позволяет считать Винченцо весьма значимой персоной, пусть и не по происхождению. Пьеро, вы ничего не имеете против такого посланника?

— Ничего. Он показал себя на поле боя, его запомнили, а значит отнесутся как подобает.

— Вот и отлично. Пока же… я просто хочу пройтись, ещё раз посмотреть на армию. Победившую и осознающую это.

Разумеется, пройтись и пройтись в одиночестве — вещи абсолютно разные, второе в данной ситуации мне в принципе не доступно. Охрана, она бдит и постоянно рядом. Грешно жаловаться, так оно и нужно, сам такую систему поставил. Причины? Слишком хорошо помню как исторические примеры ликвидации неугодных персон, так и уже состоявшиеся покушения на меня лично. Провалившиеся, конечно, но ведь именно из-за того, что имелась грамотная охрана.

Зато прогулка откровенно удалась. Меня не просто узнавали, а были искренне рады. Чему? Одержанной победе, богатой добыче, да и тому, что я не собирался отгораживаться от войска, понимая их нужды, желания, стремления. Выполнять всё, само собой, не собираюсь, но в разумных пределах — вполне и без проблем. Но сейчас… пора отсюда потихоньку убираться. Не мгновенно, конечно, но всё же и не медлить. Оставалось лишь сформировать заново обоз, немалая часть которого пока была внутри стен Реджо-Эмилии, включить туда повозки с ранеными, перетасовать лошадей из-за необходимости везти новые орудия… ну и для трофеев место оставить, ведь оружие и броня сами себя не увезут. А их, если что, очень много, причём не абы какой хлам, достойные образчики мастерства оружейников. Нам, Борджиа, любой ресурс сгодится, завсегда сумеем к своей выгоде использовать.

Четырьмя днями позже, Реджо-Эмилия

Король Франции давно не испытывал столь… неоднозначных чувств. Первая вспышка гнева случилась двумя днями раньше, когда в расположение остановившейся на ночлег армии прибыл гонец от маршала де Ла Тремуйля с известиями о случившейся при Реджо-Эмилии битве. Признаться, Карл VIII ожидал если и не полной победы, то хотя бы отступления соединённых войск Рима, Флоренции и Неаполя. Но его словно все собрались удивить. Ла Тремуйль — удавшейся интригой с переманиванием на свою сторону большей части неаполитанцев. И проклятый Борджиа — талантами военачальника и тем, что нанёс поражение пусть не ему лично, но его самому доверенному и талантливому полководцу, Ла Тремуйлю.

Лист бумаги… не пережил вспышки ярости, оказавшись разорванным, скомканным и отброшенным в сторону. Но прежде чем дать волю чувствам, король дочитал послание до последней сроки, а значит оказался полностью осведомлён о случившемся. Двух же последующих дней хватило на то, чтобы в значительной мере успокоиться и встретиться со своим маршалом уже в ином состоянии, пригодном для принятия взвешенных решений.

Увиденное ему не слишком понравилось. Дело было не в потерях, пусть и немалых. В конце концов, маршал сумел сберечь большую часть своих войск, жертвуя союзниками. И не в потере части артиллерии, хотя двух десятков орудий было жалко. Боевой дух… Он заметно упал, очень мало напоминая тот, что был до того, как армия выступила в поход. Причины казалось бы лежали на поверхности, искать их не требовалось, но Карл был достаточно умудрён жизнью, чтобы понимать различие видимости и реальности. Оттого и отложил составление окончательного мнения до того как побеседует с действительно способными рассказать всё людьми. Особенно с самим маршалом и герцогом Миланским.

Сам Реджо-Эмилия, этот небольшой городок, королю Франции не понравился. Слишком мал, слишком плохо укреплён, слишком… неприятен для его королевского взора. И к тому же войска того же Ла Тремуйля успели основательно порезвиться в окрестностях, разграбив и спалив всё, до чего дотянулись. Карл VIII не питал никаких иллюзий относительно своих солдат, как правило оставляющих позади себя разорённые земли и дымящиеся развалины. Ну и множество обесчещенных девиц и дочиста ограбленных домов. В этом же случае раздосадованные поражением войска вымещали свою злость от души. Отсюда и то, на что то и дело падал королевский взор.

Торжественная встреча несколько сгладила печальные первые впечатления. Дорогого стоило не столько выражение покорности от Лодовико Сферца, сколько вид многих бывших вассалов короля Неаполя Альфонсо, которые совершенно осознанного перешли на его сторону. Вот здесь маршал де Ла Тремуйль оказался на высоте! Получить более четырёх тысяч новых солдат — пусть часть из них и погибла в жаркой битве — захватить немало пленных и заставить Альфонсо Неаполитанского с остатками войск в страхе бежать с поля боя… Это было великолепным ходом в разыгранной маршалом партии. Жаль, что довести её до победы так и не удалось. Только и поражением это не назвать. Карл осознавал, что его враги получили столь нужную им отсрочку, которой непременно воспользуются, но одной этой отсрочки им всё равно не хватит. Численность армии с подходом его двадцати с лишним тысяч, в составе которых восемь — это закалённые в боях и известные своим непревзойдённым мастерством швейцарские наёмники… Результат предопределён! И никакие оружейные новинки и полководческие таланты Борджиа уже не смогут помешать армии под его знаменем добраться до Неаполя. Точно не после того, как удалось почти полностью снять с доски фигуры, относящиеся к неаполитанской части армии врага.

Особенной роскоши в Реджо-Эмилии ожидать не стоило, но всё лучше, чем за её пределами, с этим Карл VIII соглашался. К тому же он прежде всего хотел вдумчиво побеседовать с Ла Тремуйлем и Лодовико Сфорца, а для этого было достаточно имеющегося.

Уже стемнело, но в зале от множества свеч было почти так же светло, как и при свете дня. Король Франции не собирался всматриваться в лица своих вассалов, пытаясь в полумраке отличить реальное от причудливой игры теней. По сути, помимо него — если не считать королевских гвардейцев у входа и снующих слуг из числа привезённых с собой при обозе — в зале находились лишь прибывшие с ним д’Обиньи и Бурбон-Монпансье, а также маршал Ла Тремуйль и герцог Лодовико Сфорца. Последний чувствовал себя особенно неуютно, даже сильнее, чем Ла Тремуйль, хоть немного, да опасавшийся королевского недовольства по поводу не столь успешного начала войны, как представлялось изначально. Что до причин беспокойного состояния Сфорца, то для Карла VIII они не являлись секретом — понесённые герцогом Миланским в битве при Реджо-Эмилии потери были довольно велики и восстановить их в разумные сроки не представлялось возможным. Слабая армия — слабая защита трона, вот Мавр и начинал опасаться чуть ни не каждого постороннего шороха. Совсем недавно узурпировав трон в обход действительно законных наследников, он начинал чувствовать, что престол уже начинает ощутимо поскрипывать. Пусть вассалы его и поддерживают, но… это до тех пор, пока не несут серьёзные потери и не боятся, что при Лодовико Сфорца жизнь станет гораздо хуже, чем до него.

Король Франции понимал это, а потому не собирался упускать склонного к коварству Мавра из виду. Вот как сейчас.

— Мне казалось, что оказавшись в землях Италии, я встречу победоносную армию, — пытаясь поудобнее устроиться пусть и в хоть как-то подобающем его монаршему достоинству, но далеко не самом удобном кресле, вымолвил король, взирая больше на маршала, но не упуская из виду и Лодовико Сфорца. — Оказалось, что вас разбили… Борджиа и Медичи, Рим и Флоренция. Объяснитесь, Ла Тремуйль, как так могло случиться? Особенно после того, как вы столь блестяще сумели убрать угрозу более чем десятитысячной части войск врага… неаполитанцев.

— Новое оружие, новая тактика и таланты военачальника, Ваше Величество, — встав и поклонившись Карлу VIII, заговорил Ла Тремуйль. — Если бы отсутствовало хотя бы одно из трёх перечисленных преимуществ, мы бы смогли сделать то, что должны. Только господь во всезнании своём мог ожидать… такого! Тем более после того, как заранее проникшие в Неаполь люди шевалье д’Ортеса нашли самых недовольных королём Неаполя вассалов. Альфонсо не знал и не мог знать, но его армия была почти наполовину не его, когда он только выдвинулся из своей столицы на встречу с союзниками.

— Я впечатлён, Луи, — недовольства в голосе короля заметно поубавилась. Он хоть и слышал о том, что его маршал собирается нанести королю Неаполя удар с неожиданной стороны, но не ожидал, что всё будет настолько серьёзно. — Но почему тогда вы не использовали недовольство вассалов прямо на территории королевства? А затем наш флот мог бы… сами понимаете.

— Борджиа успели бы вмешаться, выступить на стороне Альфонсо и верных ему вассалов. Слишком велик риск неудачи. А сейчас часть неаполитанцев перешла к нам, другие просто разбежались и лишь немногие сохранили верность и ушли со своим королём обратно. Но это ещё не конец той партии, которая была начала.

Маршал слегка усмехнулся, показывая тем самым, что ему есть чем порадовать своего короля, и это несмотря на то, что до этого он всё же огорчил Карла VIII тем, что не смог вырвать у Борджиа победу в первом сражении битвы за Италию.

— Беглеца ожидают новые неожиданности?

— О да, мой король! Пока его не было, в Неаполе Альфонсо ждут не только немногие верные вассалы, но и много тех, кто желает отправить сына короля Ферранте в знаменитую «комнату мертвецов». Хотя эти богомерзкие чучела уже предали земле, но память осталась. И желание сделать с сыном то, что его отец делал с другими. Ненависть, подогретая золотом и распалённая обещаниями, сделает возвращение короля не таким безопасным, как он себе представляет.

— Мы можем быть в этом уверены? — поинтересовался Жильбер де Бурбон-Монпансье на правах родственника короля, потому как сам Карл, призадумавшись, молчал.

— Уверены в том, что у Альфонсо будут проблемы по возвращении? Да. Что его пленят или убьют… К моему сожалению, тут ничего нельзя обещать. Но серьёзно пополнить свою разбитую армию он не сможет, клянусь своими предками! Нашей армии нужно лишь добраться до Неаполитанского королевства, а там оно само упадёт в руки Его Величества.

— Осталось лишь пробить путь сквозь армию тех, кто уже один раз показал вам, маршал, свои умения, — процедил сквозь зубы д’Обиньи. — Жаль, что с вами не было моих гвардейцев, их не остановили бы ни пушки Борджиа, ни тактические хитрости. Шотландцы знают, как справляться… расправляться с хитрецами.

— У вас ещё появится такая возможность и как бы не пришлось пожалеть о сбывшихся желаниях, — огрызнулся Ла Тремуйль. — Герцог Миланский, здесь присутствующий, подтвердит, на что способна эта новая армия. Боюсь, что и наши доблестные гвардейцы могли не выдержать всего того, что пришлось испытать нам.

— Довольно!

Голос короля почти мгновенно прекратил начавшую было разгораться ссору. Учитывая же довольно горячий нрав Ла Тремуйля и непробиваемую уверенность в своих словах командира королевской шотландской гвардии… Потому Карл VIII и вмешался, слишком хорошо успел изучить своих приближённых. Если им хочется кого-то ненавидеть — пусть, но во время войны все запасы гнева должны быть направлены лишь на врагов короны.

— Простите. Ваше Величество…

— Я забылся, — вторил маршалу д’Обиньи. — Более ‘того не повторится.

— Проявляйте горячность в следующей битве, которая последует… А где она последует, Ла Тремуйль, куда отошли войска Борджиа?

— К Модене, — покривился маршал. — В полном порядке, со всеми взятыми в битве трофеями. Ничего нам не оставили, разве что отсутствие запасов провианта.

— Зато Борджиа прислал одного из своих приближённых, — напомнил Лодовико Сфорца о том, что как-то пока не всплыло в ходе беседы. — Хочет о чём-то договариваться, но тянет время. Я думаю, посланец ожидал прибытия Вашего Величества.

Любопытство — это то, чего не лишены даже монархи. Точнее сказать, особенно монархи его не лишены. По крайней мере те из них, которые ещё не разучились смотреть на жизнь и воспринимать её такой, какова она есть. Король Франции, себе на радость и врагам на горе, относился именно к этой части венценосных особ, потому сильно заинтересовался личностью посланника. Узнав же, что Чезаре Борджиа прислал не просто приближённого, но одного из своих военачальников, не мог не приказать удовлетворить своё любопытство.

— Пусть его пригласят сюда. Или нет, не сразу. Сначала пусть сюда приведут кардинала делла Ровере. А может…

— Позволю напомнить Вашему Величеству, что если ваше «может» относится к Савонароле, то это не поможет не только осмысленному, но вообще разговору, — использовал недолгую паузу Бурбон-Монпансье. — У этого… пророка и «гласа» божьего» последние дни разные видения. Громогласные, а он всегда стремиться поделиться ими с окружающими. Увидев же одного из приближённых столь ненавистных ему Борджиа, он способен на самые разные и не всегда разумные действия.

— Вы правы, Жильбер. Прибережём ораторскую мощь монаха для встречи именно с Борджиа, а не с его посланцем. Но кардинала Джулиано делла Ровере привести, нне интересна будет эта встреча!

— Как будет угодно моему королю.

Щелчок пальцами, и вот уже слышавший всё сказанное один из гвардейцев выскальзывает в приоткрытую дверь, дабы доставить сначала кардинала, ну а потом и посланника кардинала и великого магистра Ордена Храма. Ну а чтобы не слишкомуж распалять своё любопытство, Карл VIII потребовал от маршала и герцога Миланского пусть не слишком уж подробного, но в то же время показывающего суть недавнего сражения рассказа.

Королям трудно отказать, потому маршал Франции Луи да Ла Тремуйль старался изо всех сил, рассказывая о сражении с первой и до последней его стадии. Причём не ограничился словами, используя для придания веса ещё и картой местности. Теперь король мог видеть, пусть и в реалиях карты, как всё происходило на поле боя близ Реджо-Эмилии. И чем дольше длился рассказ, тем сильнее омрачалось лицо Карла Французского. Он начинал в полной мере понимать, что если и была в поражении вина Ла Тремуйля, то самая малая. Просто враг оказался ничуть не хуже подготовлен, лучше вооружён, а к тому же вынудил франко-миланскую армию на сражение в выгодном именно Борджиа месте и в наиболее удобное для себя время. И если бы не удачный ход маршала с неаполитанцами, армия могла быть по настоящему разгромлена, да и часть герцогства Миланского оказалась бы занятой войсками Борджиа и Медичи.

— Более восьми тысяч убитыми и пленными. Пара тысяч раненых, часть из которых долго не вернутся в строй или вообще умрут, останутся калеками… И значительного преимущества в артиллерии у нас больше нет.

В ответ на эти слова монарха Ла Тремуйль лишь тяжело вздохнул, всем своим видом показывая, что он тоже крайне сожалеет, но сделать что-либо, увы, не в его силах. Зато д’Обиньи в ответ на прозвучавшие слова короля рискнул высказаться:

— Без преимущества в артиллерии и при новых, столь действенных орудиях у Борджиа пробивать стены крепостей будет гораздо сложнее. Конечно, если командирам гарнизонов оставят часть артиллерии. Новой, а не той, которой мы изначально рассчитывали противостоять.

— Чезаре сын своего отца, а поэтому хитёр и предусмотрителен, — сказал, как ядом плюнул Сфорца. — Он не оставит беззащитными действительно важные крепости. Но ведь ваш король, д’Обиньи, привёл сюда, в Италию, двадцать тысяч свежего войска. Число! Ему Борджиа не смогут достойно противостоять.

— Но могут нанести большой, неприемлемый для нас урон, — парировал командир гвардии. — Враги Франции могут воспользоваться этим, — взгляд в сторону короля и, заметив тень неудовольствия монарха, Бернар Стюарт тут же уточнил. — Мы сможем показать недружественно настроенным соседям их место, напомнить о нашей силе, но… Ваше Величество, почему бы нам не выслушать посла Борджиа со всем вниманием? Не мы отправили к ним посланника, они к нам. Послушаем его, вдруг предложения окажутся приемлемыми для вас.

— Не думаю, что младший Борджиа решит подарить нам корону Неаполя, — хмыкнул Карл VIII. — Он только что одержал победу, его потери в сражении значительно меньше наших. Но я выслушаю его посла, это может оказаться полезным. Хотя бы узнаем, чего хотят Борджиа.

Звук открывающейся двери и голос одного из королевских слуг, возвещающего, что прибыл кардинал Джулиано делла Ровере. Да, кардинал. Да, всё ещё имеющий немалое влияние на землях Папской области и вообще в Италии. Только ценность его для Франции хоть и оставалась довольно высокой, но после краха всего семейства делла Ровере, лишившегося немалой части казны, верных людей, а также всех земель… Иными словами, теперь сам кардинал Джулиано делла Ровере, его родственники-кардиналы и просто родственники, а также оставшиеся верными люди вынуждены были довольствоваться положением не «младшего партнёра», а всего лишь слуг короля. В этом была их единственная надежда вернуть себе хотя бы часть утраченного влияния и силы.

Понимал ли это сам кардинал, входящий сейчас в зал, где находился король Франции и его приближённые? Несомненно! Оттого и старался быть по возможности вежливым, покорным и… полезным своему нынешнему покровителю, носящему корону одного из самых могущественных государств. Понимал, что если и Франция сочтёт его лишним, то тогда всё, конец! Не ему лично, а семейству, которое совсем недавно получило такой удар, от которого почти невозможно оправиться.

— Ваше Величество, Ваша Светлость… синьоры.

Выпячивать свое положение кардинала делла Ровере не стал. Если кто-то захочет поцеловать перстень князя церкви и получить благословение — он с охотой сделает это. Если нет, то даже не станет обращать на это внимание, здраво оценивая своё нынешнее положение.

Однако его появление было встречено подобающим образом, даже сам король Франции принял его со всем почтением, не забыв про ритуальные слова и действия. И это означало одно — он понадобился. А причина этого… она тоже не стала секретом.

— Винченцо Раталли, кардинал. Я немало знаю о нём, но вы можете добавить что-то важное. Из того, что могли не вспомнить при прошлых беседах.

— Прощу прощения. Ваше Величество, могу я задать вопрос… С какой целью вы хотите узнать об этом человеке? Так мне будет легче сказать то, что вам нужно, а не всё подряд.

— Чезаре Борджиа прислал его для переговоров. Или для того, чтобы устроить эти переговоры.

— Благодарю за разъяснения, — поклонился делла Ровере. Поклон помог кардиналу скрыть проступившую было гримасу звериной ненависти. Он очень хорошо знал, кто такой Раталли, родственники многое порассказали. — Абсолютно верен, умеет казаться гибким, но на деле не отойдёт ни на шаг в сторону от порученного. Будет показывать готовность поступиться принципами, предать, взять деньги… и обманет. Пока ещё недостаточно научился этому, но через пару лет станет очень опасен.

— Мы услышали вас, кардинал. А сейчас увидим этого Раталли и приглашаем вас тоже посмотреть.

Слово «приглашаем» было выделено голосом так, что у делла Ровере и мысли не возникло отказать королю Франции. Себе дороже окажется. Поэтому он пробормотал короткую благодарность, скромненько встал у окна, отклонив предложение сметь, и, перебирая чётки, принялся ждать появления посланника человека, которого он с недавних пор ненавидел чуть ли не больше, чем самого нынешнего понтифика. Только вот вошедшему спустя недолгое время Винченцо Раталли было на это плевать. Кондотьеры вообще люди своеобразные, а уж те, кто прошёл недолгую, но школу под руководством Борджиа, так тем более. Может французы это только начали понимать, но вот итальянцы уже успели принять сие как данность.

Плести словесные кружева Раталли умел так себе, обучение его отнюдь не завершилось, скорее лишь началось по большому то счёту, но и уже полученного лоска хватило на то, чтобы поприветствовать короля и герцога по всем правилам, ввернуть несколько нужных фраз и лишь после всего этого перейти к сути. А суть была такова, что поразила даже кардинала делла Ровере, не говоря уж о прочих.

— …кардинал и великий магистр Ордена Храма Чезаре Борджиа желает уладить то досадное недоразумение, которое случилось между Святым Престолом и короной Франции. Он предлагает назначить встречу в самой Модене или близ неё с Вашим Величеством и Вашей Светлостью, на которой все заинтересованные стороны придут к устраивающему их решению. Нет нужды зря лить кровь и опустошать цветущие италийские земли… ради того, кто оказался недостоин подобных жертв.

Прямой намёк на то, что Борджиа уже не столь заинтересованы защищать Альфонсо Неаполитанского не мог остаться незамеченным. Сам Карл VIII не стал проявлять явное недоверие, но подал знак д’Обиньи, а уж тому яда было не занимать.

— Может быть ваш великий магистр тогда просто пропустит нашу армию, а по пути и поговорим? Допустим, в Риме. Хороший город, красивый, да и отцу его будет удобно возложить на моего короля неаполитанскую корону.

— Его Святейшество будет рад видеть у себя в гостях короля Франции и тех, кого он захочет включить в подобающую его положению свиту, — едва заметно улыбнулся Раталли. — А армия может подождать. Ведь что может случиться с истинным сыном нашей матери-церкви в средоточии христианства, в гостях у самого викария Христа? Потом, после проведения переговоров хоть в самом Риме… возможно всякое. Но Модена ближе и удобнее. Как говорили древние греки, Ахиллес не всегда обгоняет черепаху.

Посыл «торопитесь медленнее» дошёл как до задавшего вопрос, так и до того, кто стоял за его спиной. Карл VIII понял, что просто так пройти ему не дадут, но в принципе такое возможно. Смотря что он готов за это предложить. Тут было над чем и о чём подумать. А встреча в Модене… Опасно.

— Недалеко от Модены. Условия встречи, на которой состоятся переговоры, вам скажут. Полагаю, дня через три, может четыре.

— Ваше Величество, — низко поклонился Раталли. — Где прикажете ожидать окончательного Вашего ответа?

— Вас проводят…

Сказав это, король Франции демонстративно потерял интерес к посланнику Борджиа. И лишь когда тот оказался за пределами зала, да и дверь закрылась, его глаза хищно сверкнули. Предложение было интересным и его стоило принять. Касаемо переговоров точно, ведь появилась возможность если и не навязать все желаемые условия, то выторговать наиболее важные из них. Перспектива пробиваться к Неаполю, теряя при этом значительные части армии, Карла совершенно не прельщала.

Рим, замок Святого Ангела, август 1493 года

Рим лихорадило. Слухи, сплетни — они ползли, сплетаясь между собой, словно клубки змей, а затем, шипя по углам, расползались со всё большей скоростью, разнося новые и новые подробности о бывшем и не бывшем. Даже таким осведомлённым персонам как кардиналы и самому Папе Римскому было непросто в сжатые сроки отделять зёрна от плевел. Что уж говорить о том, когда почти в одно и то же время появились остатки разбитой армии неаполитанцев во главе с их королём, отходящих к своим землям и… гонцы от Чезаре Борджиа, принесшие весть об одержанной в сражении победе.

Каждый верил в то, во что хотел. Ну или в то, чего боялся более прочего, ведь человеческая натура сложна и непостоянна. Учитывая же, что врагов у Борджиа хватало, то они предпочли поверить в то, что французы и миланцы разгромили римско-флорентийско-неаполитанские войска. Подтверждение же было у всех на виду, стило лишь выйти за стены города и понаблюдать, как отступают жалкие остатки от некогда могучей армии королевства. Александр VI мог противопоставить этому лишь собственные слова. Их было достаточно лишь для части колеблющихся, но не для всех. И точно не для тех, кто спал и видел крушение рода Борджиа.

Зато сам он верил тому, что написал сын собственной рукой в предназначенном лично для него и довольно объёмном послании. В том числе предупреждал о том, что король Неаполя отныне не полезен, а совсем даже вреден. Равно как и о том, что остаткам неаполитанской армии, по сути бежавшей с боля боя задолго до окончания сражения, нечего делать внутри городских стен. В отличие от Санчи, принцессы Неаполитанской, которая теперь становится ещё более важной, нежели раньше. Что именно дочь пока ещё короля Альфонсо при удачном для них, Борджиа, развитии событий, станет настоящим сокровищем, потайным ключом для всего юга италийских земель.

Родриго Борджиа понял довольно прозрачный намёк сына. Пусть сочтены дни короля Альфонсо, но его законные дети будут иметь возможность восстановить власть на королевством… или хотя бы над его частями. А уж какими именно, тут можно как следует подумать. Только для этого сначала требовалось удержать Санчу Трастамара в Риме, а затем выдать её замуж за Джоффре Борджиа, с которым та уже помолвлена. Оттого то Альфонсо хоть и был принят даже не в Ватикане, а в замке Святого Ангела, но в том, чтобы забрать дочь к себе в Неаполь ему было вежливо, но твёрдо отказано. Причина имелась, ведь согласно заключенному договору, Санча до своей свадьбы обязана была проживать в Риме, если только обе стороны не сойдутся на чем-то другом. Вот они и не сходились от слова совсем. Естественно, король Неаполя был сильно недоволен, но что он мог сделать то? Попробовать забрать Санчу силой? А какой такой силой, позвольте полюбопытствовать? Менее четырёх тысяч солдат с заметно упавшим боевым духом не выглядели весомым аргументом, особенно если вспомнить о городской страже, точнее даже гарнизоне, возглавляемом каталонцем Федерико де Бальса, вышколенных солдатах под командованием Гаэтано Рикотто и личной гвардии Родриго Борджиа, преданных исключительно его семье. В большинстве своём тех же самых каталонцев, которым понтифик по понятным причинам доверял гораздо сильнее прочих.

Злобно кривясь и периодически изрыгая смесь ругательств и богохульств, Альфонсо Трастамара удалился сначала из замка Святого Ангела, а потом и из самого Рима. Спустя несколько часов после состоявшейся беседы и остатков его армии практически не наблюдалось. Сам же Родриго Борджиа был вынужден спешно успокаивать Ваноццу ди Катанеи, которая от нахлынувших переживаний почувствовала себя совсем дурно.

Родриго любил свою пусть не жену, но давнюю подругу и мать своих детей, несмотря на то, что верностью сроду не отличался. Даже не пытался скрывать свою чересчур любвеобильную натуру, но был благодарен за то, что Ваноцца ухитрялась вести себя так, будто ничего и нет. И это даже сейчас, когда Джулия Фарнезе, явная и открытая фаворитка понтифика, обитала не где-то в Риме, а прямо в замке Святого Ангела. Что поделать, понтифик любил устроиться с предельными для себя удобствами, в число коих входила и молодая любовница, одна из первых красавиц со всех итальянских землях.

Сейчас же было не до неё, требовалось успокоить куда более важного и дорого человека. Потому он и находился в комнатах Ваноццы, в очередной раз показывая ей написанное рукой Чезаре письмо и объясняя, что хоть ситуация и сложная, но вовсе не угрожающая, как её пытаются представить враги Борджиа, которых и в Риме и особенно за его пределами предостаточно.

— Чего ты так боишься, Ваноцца? — спрашивал Родриго Борджиа, сидя рядом с женщиной и держа её за руку. — Наш сын жив, недавно одержал важную победу и сейчас стремится отвести от Рима угрозу, которую действительно несёт французская армия. Он знает, что делает, а я сделаю всё, что в моих силах, для помощи. Уже делаю.

— Но эти крики на улицах… Я же их слышала!

Действительно, Ваноцца ди Катанеи, любящая прогуляться по улицам города, много чего наслушалась. Пусть сильная охрана и защитила бы её от любой прямой угрозы, но вот от криков, которые по большей части были отнюдь не радостными и наполненными либо паникой, либо торжеством по поводу проблем семьи Папы… От такого верные каталонцы защитить не могли. Разгонять же римский охлос древками пик и ножнами мечей — занятие, которое хоть и могло доставить каталонцам определённое удовольствие, но привело бы к ещё большей интенсивности воплей. Рим — город не только древний, но и особенный.

— На этих улицах всегда кричат. И всегда готовы метнуть кусок грязи в тех, кто правит. Зато столь же радостно они целуют край плаща того же правителя, как только оказывается, что слухи о его слабости всего лишь иллюзия. Этого не изменить ни мне, ни моим детям. Разве что внукам… и то я бы не поставил на это большую сумму, — невесело усмехнулся Родриго Борджиа. — Скоро это пройдёт. Очень скоро, если наш сын сумеет одержать кроме победы на поле боя ещё и дипломатическую, введёт в заблуждение короля Франции с его советниками.

— Мой брат такой, он может! — хихикнула проскользнувшая некоторое время назад в комнаты матери Лукреция. А раз уж она где-то появилась, то выставить её оттуда без крайне весомых и обоснованных причин… было чрезвычайно сложно. Влияние брата приносило развитие юной Борджиа в самых разных направлениях. В том числе и таких, не особенно нравящихся её отцу. — Мама, ты за него не беспокойся, он всегда остаётся победителем, даже когда другие считают иначе. Сначала считают… А скоро и я такой же стану. Только не с мечом в руке, а словами сражаться стану, он научит. Уже учит.

Лукреция не могла не похвастаться в этой ситуации, Родриго Борджиа понимал. Для его дочери каждый новый успех любимого старшего брата был своего рода возможностью всё меньше и меньше скрывать то, чему её обучали. Обучали не всем известные учителя, а сам Чезаре, эта его подруга-амазонка, бывшие кондотьеры, а теперь полководцы армии Борджиа опять же. Если они поднимаются вверх и одерживают победу за победой, то и исходящее от них влияние сложно заклеймить негодным, опасным, неправильным для юной синьориты, дочери самого понтифика и чуть ли не самой завидной невесты Италии.

Александр VI если и не окончательно смирился с тем, что его любимая дочь вырастает… не совсем той, как он планировал, то был к этому весьма близок. Оттого даже не собирался её пусть вежливо, но удалить или попросить помолчать. Напротив, решился немного приоткрыть завесу тайны над своими дальнейшими действиями. Теми самыми, о которых его просил Чезаре в своём письме.

— Чезаре хочет договориться с королём Франции, пропустить его в Неаполь, но так, чтобы на землях Флоренции и Папской области даже лишнего яблока с деревьев не сорвали. Пропустить и… запереть их там. Так, чтобы они сначала не поняли, что Неаполь, это немаленькое королевство, стал клеткой, из которой мало кому из франко-миланской армии удастся выбраться.

Сильное беспокойство в глазах Ваноццы, которая пусть и была далека от политики и военного искусства, но осознавала, что такое армия в несколько десятков тысяч человек, идущая через отнюдь не дружественную страну. И азарт на лице Лукреции. Она, несмотря на весьма юный возраст, натасканная своим братом, уже кое-что понимала. Потому и произнесла:

— Союзники? Он хочет найти союзников против Франции, купить и убедить… да, отец? А раз он там, а ты тут, то покупать и убеждать будешь ты.

Дочь не столько спрашивала, сколько утверждала очевидное для неё. Пожалуй, именно в это мгновение Родриго Борджиа понял — Лукреция повзрослела. Не так как Чезаре, быстро и сразу, но уж совершенно точно поднялась над собой прежней, то есть милой и смышленой девочкой, почти девушкой. Теперь она становилась тем, кем её захотел видеть старший брат. Он меньше месяца назад спросил Чезаре: «В кого ты хочешь превратить свою сестру, сын?» И получил быстрый, без тени раздумий ответ: «В кого-то вроде Катарины Сфорца или Изабеллы Кастильской, только вот владеть мечом, уподобившись Тигрице из Форли, нашей маленькой Лукреции нет нужды. Пусть её клинком станет разум и готовность применять в качестве оружия его и верных роду Борджиа людей».

Добавить тут было нечего. Если несколько месяцев назад он лишь улыбнулся бы на такие слова, то услышав, воспринял совершенно серьёзно. Сегодня же окончательно убедился, что слова Чезаре воплотились в жизнь. Равно как и в том, что отмена свадьбы с Джованни Сфорца оказала на дочь прямо целительное воздействие, окончательно исчезли порой возникающие периоды глубокой тоски и нежелания о чём-либо разговаривать, да и жизненных сил резко прибавилось. И опять-таки в этом был прямо замешан его сын, который просто вырвал сестру из смыкающейся ловушки политической необходимости. Родриго Борджиа был почти уверен, что его сын сделал всё и немного больше, чтобы окончательно разрушить саму мысль о браке своей сестры в ближайшее время. И случись ему вновь попробовать в сжатые сроки найти кандидата в женихи… Политическая ситуация изменится, сам кандидат свернёт шею, упав с лестницы, или его зарежут разбойники на опасных даже сейчас улицах Рима. Да… сына он вырастил и воспитал так, как сам того не ожидал. Вместе с тем викарий Христа и просто глава рода Борджиа понимал, что это как бы ни самый лучший из всех возможных вариантов.

Однако, на вопрос дочери стоило ответить. Не увильнуть от ответа, а именно ответить, пусть и не целиком, ограничившись лишь общими контурами плана.

— Ты видела письмо, Лукреция. Чезаре пишет о Бретани, а ещё о Гиени и Провансе. Это те части короны Франции, которые не хотят быть частями, стремятся стать сами по себе, отдельными государствами. И мой долг им в этом помочь.

— Во благо… нас, Борджиа, — улыбнулась уже не девочка, почерпнувшая от своего брата немалую долю его взгляда на жизнь. — Но там было про Испанию, про королеву Изабеллу и Неаполь.

— Было. После того, как Альфонсо Неаполитанский из страха предал нас, мы ничем ему не обязаны. И готовы разделить Неаполь так, чтобы нам досталось больше, а другим… немного. Поэтому к королеве Изабелле поеден наш родственник, кардинал Хуан де Борджиа-Льянсоль де Романи.

— И что вы с братом готовы отдать Испании?

— Если повезёт — только Сицилию. Если нет… готовы отступить до Бари или даже Тарента.

— А Санча станет королевой и женой Джоффре? Послушной королевой.

Родриго Борджиа лишь улыбнулся, а вот Ваноцца ди Катанеи вздохнула. Лёгкая грусть, именно это чувство она сейчас испытывала, искренне считая, что её дочери как бы и не следовало с таким усердием и удовольствием лезть в те игры, которые предназначены для мужчин. Вместе с тем материнское сердце понимало, что Лукрецию уже не вернуть на привычный для самой Ваноццы путь. Окружение дочери уже сформировалось, а точнее сказать, старший брат просто извлёк её из прежнего, не столь яркого и интересного, и пересадил в своё, заметно отличающееся и столь притягивающее необычностью.

Необычность. Она притягивала к Чезаре многих… что уж говорить о сестре, которая всегда любила именно этого своего брата. И хотела быть похожей, в меру сил, конечно, ведь женщина и мужчина созданы Господом разными. Хотя после появления близ Чезаре этой Бьянки, да и понимание о существовании таких женщин как Катарина Сфорца… В общем, Ваноцца была одновременно и рада успехам дочери, и беспокоилась о том, что сильной и независимой Лукреции может прийтись сложно в ожидающей её взрослой жизни. Поэтому и попробовала напомнить своей дочери о том, что так или иначе, совсем или не слишком скоро, но случится.

— Один твой брат уже женился, другой помолвлен и может стать королём. Чезаре… тоже может, ведь теперь он не простой кардинал а великий магистр Ордена Храма, который, как и Орден Христа в Португалии, не требует безбрачия. А ты скоро станешь ослепительной красавицей. И уже стала очень желанной невестой для женихов со всей Европы.

— Я понимаю, мама. Но хочу, чтобы я могла быть как Изабелла Кастильская.

— Короля или принца в мужья, — печаль Ваноццы как ветром сдуло, она словно воочию представила себе такое замужество для дочери. — Если у Джоффре будет корона, для всех хоть и консорта, но на деле более значимая, то… Да, дочка, ты будешь великолепной королевой.

Лукреция хитро улыбалась, глядя на мать с такой показной честностью, что Родриго Борджиа с некоторым трудом удерживался от усмешки. Он то сразу понял намёк, сделанный дочерью. «Быть как Изабелла» означало не только корону или схожее по влиянию положение, но и возможность править, а не подчиняться. Ни для кого из понимающих людей, управляющих жизнью всей Европы, не было секретом, что в паре Фердинанд-Изабелла все важные решения принимает отнюдь не Фердинанд. Пусть он порой и питает насчёт этого иллюзии, но лишь потому, что ему это позволяют, не желая ущемлять самолюбие и создавать проблемы из ничего.

Что же до брачных планов относительно своих детей, сильно изменившихся… да, тут стоило подумать о многом. Хуан, его непутёвый и ухитрившийся по существу сам себя наказать сын, хотя бы своим браком с Марией Энрикес де Луна помог связать первой нитью Борджиа и королевскую династию Кастилии и Арагона, теперь уже единой Испании. Не самые близкие родичи царствующих Трастамара, но и не далёкие. Для начала вполне существенно и перспективно.

Джоффре… с ним тем более всё понятно. Санча, теперь уже законнорожденная дочь короля Неаполя и представительница неаполитанской ветви Трастамара — это ещё один узелок, который просто необходимо завязать. Тут и Салерно с Бишелье, сами по себе важные и богатые земли, и перспектива в будущем оторвать от королевства куда больший кусок. Кусок, который вполне можно представить отдельным королевством, а уж как оно будет называться, не столь и важный вопрос.

Зато Лукреция и Чезаре пока были свободны. Да-да, теперь и Чезаре, потому что Родриго Борджиа понимал — с недавних пор его сын окончательно и бесповоротно вышел за любые установленные традициями рамки, перекраивая их под себя. Он приготовил сыну путь князя церкви? Тот, сперва противившийся, потом принял путь, но перекроил его так, что и узнать было сложно. Оставаясь кардиналом, стал и главой возрождённых тамплиеров. Более того, изменил и их, избавив Орден от обетов бедности и особенно целомудрия. Теперь это был хоть и духовный орден, но в то же время все его члены никоим образом не являлись отделёнными от мирской жизни. И глава Ордена Храма тоже.

А раз так, то возникала ситуация, которую можно было трактовать двояко. Только вот понтифик понимал, что сказать своему сыну: «Женись, ибо так нужно»… Нет, сказать можно, но в ответ либо паутина вежливых слов, сплетающихся в отказ, либо что-то непонятное, но тоже не обещающее выполнения просьбы. Единственным выходом был тот, при котором невеста действительно понравилась бы Чезаре. Значит, придётся поискать. Хорошо так поискать, вдумчиво. Как и в случае Лукреции, ведь его дочь почувствовала, что старший брат охотно будет оберегать сестрёнку от неприятных ей женихов. Всеми средствами, без каких-либо ограничений.

Глава семьи Борджиа продолжал разговаривать с дочерью и Ваноццей, постепенно переводя разговор в более мирную колею, и чувствовал, что Ваноцца потихоньку успокаивается. Это было хорошо, но вот Лукреция… С ней предстояло начинать вести совсем иные беседы, рассматривая уже не просто как дочь и невесту, а скорее как будущего игрока, пусть пока и неопытного. После тщательной работы Чезаре над своей сестрой та уже не сможет оставаться фигурой на доске. Амбиции и желание их осуществить — вот что видел отец в дочери. Знакомые амбиции, знакомые желания, которые кое-кто умело разжёг, превратив слабую искру в уже заметное пламя. Оставалось лишь закалить в этом пламени клинок. Продолжить дело, начатое уже не один месяц тому назад.

Папская область, дорога к Риму, сентябрь 1493 года

Да, нелёгкая это работа… что из болота тащить бегемота, что в новый мир призывать Азаг-Тота, что кружить вокруг весьма солидной числом и уровнем угрозы французской армии, которая прётся через земли вассалов Святого Престола, далеко не все из которых де-факто таковыми являются.

Куда они прутся и почему, если что наши, войска, что союзные — под последними подразумевались исключительно флорентийцы — после одержанной при Реджо-Эмилии победы были вполне себе воодушевлены и готовы продолжать сражения? Всё очень просто и банально — переговоры дали как раз тот эффект, на который я надеялся и с которым, пусть и с зубовным скрежетом, согласился король Франции Карл VIII. Его пропускали через земли Флоренции и Папской области к королевству Неаполь, но делали это с рядом не самых приятных условий.

Для начала, миланские войска и насильно набранные савойцы с прочей мелочью разворачивались обратно. В том смысле, что южнее собственно герцогства Миланского им нечего было делать. Хотя против этого Карл VIII и его военачальники особенно то и не возражали, понимая, что надобно оставить и с севера немалую часть войск. А что это будут войска Лодовико Сфорца и иных лишь с небольшой прибавкой собственно французов… что ж, досадные мелкие неприятности, только и всего.

Зато дальнейшие условия им сильно не понравились. Пятнадцать тысяч и полсотни пушек — именно столько и никоим образом не больше мы соглашались единовременно пропустить через Папскую область. Остальные — с непременной задержкой и при этом лучше вообще морским путём, благо с флотом у Франции всё обстояло более чем пристойно. Крики, угрозы, посулы… всё впустую. Тут упёрся лично я, хорошо представляя себе примерное количество французов, с которыми мы можем справиться без особо больших потерь, с учётом того, что и большая часть флорентийцев останется в пограничных крепостях миланцев караулить, и за как бы вассалами вроде Орсини и Колонна нужен глаз да глаз.

Если упёрся в чём-то одном, то приходится уступить в другом. Лучше всего втом, что противник считает важным для себя, но на самом деле преувеличивает объективный уровень важности. И этим «чем-то» стала корона Неаполя как таковая, а именно коронация Карла VIII лично Папой Александром VI, да в торжественной обстановке и при многочисленных свидетелях. Тут уж я с видимой неохотой, но с внутренним удовлетворением отступил, признав возможность такого события. Разумеется, при выполнении иных условий договора.

Четыре дня. Именно столько времени заняло окончательное утрясание всех вопросов, в том числе и откровенно мелких, но почему то сильно волнующих французов. Мы же, уступая в мелочах, лестных для королевского самолюбия, удерживали за собой главное — неприкосновенность границ Флоренции и Папской области. А вот другим, намеревавшимся отсидеться в сторонке, скоро придётся совсем печально и тоскливо. Модене и Лукке точно, тут и к гадалке ходить не потребуется! Карл VIII и особенно его маршал Луи де Ла Тремуйль буквально выгрызли для франко-миланских войск возможность, де-юре не нарушая территориальной целостности герцогства Моденского и республики Лукка, использовать их территорию для неограниченного перемещения собственных и союзных войск. По сути это означало, что пищи не пищи владетели этих земель, а захватчики в сжатые сроки и выжмут их досуха, и порезвятся с населением, и де-факто мигом включат их сначала в вассальную орбиту Франции, а потом… Хотя до «потом» постараемся не доводить, но тут уж не всё от нас зависит, есть ещё и расклад, что не всегда ложится как хочется.

Интересно даже, как чувствует себя сейчас Эрколе д’Эсте, который попытался усидеть на двух стульях сразу? Есть смутное подозрение, переходящее в твёрдую уверенность, что либо бьётся головой о стену, либо рвёт волосы на голове. Что же касаемо Лодовико Сфорца, то этот пройдоха тоже попробовал урвать себе крошки с барского стола. Не в плане земель, а относительно своей легитимности. Дескать, раз собираются Карла короновать, то и меня, и меня тоже не забудьте. Неуютно Мавру было чувствовать себя в роли узурпатора трона, вот и суетился.

Опять же мелочь, в которой можно было уступить, отвлекая врагов от главного. Хочет Мавр получить корону герцогства из рук понтифика? Да пусть подавится! Как вручили, так и отнять могут, на то есть разные тактики, комар носа не подточит.

Вот и получилось, что двигались по направлению к Риму четырнадцать тысяч «французов», из которых половина швейцарских наёмников, усиленные полусотней орудий. Компанию же составляла тысяча миланцев во главе с самим Лодовико, который всеми силами пыжился и изображал важную персону, хотя понимал, что это совсем не так. Для чего тогда весь этот балаган, если ни на нас, ни на французов он не действовал? Исключительно для внутреннего употребления, для собственных вассалов. Показать им свою значимость — естественное желание, тем более для столь матёрого интригана как Лодовико Сфорца.

Вооружённый до зубов временный нейтралитет — вот как лучше всего можно было охарактеризовать сложившуюся ситуацию. Карл VIII знал, что как мы, Борджиа, так и ставшие кем-то вроде младших партнеров Медичи являемся для Франции явными и открытыми врагами. В то же время вынужден был признать, что с имеющимися силами прорваться сквозь нас без чрезмерных для себя потерь не в состоянии. Отсюда и вынужденное перемирие, и необходимость договариваться. Слишком многое король Франции поставил на успех своего похода на Неаполь, уж репутацию среди вассалов точно. Не стоило забывать, что где-то за спиной маячил алчущий получить корону Людовик Орлеанский, который уже пытался это сделать несколько лет назад. Следовательно, одно или несколько крупных поражений могли вновь сподвигнутьего на рискованный, но многообещающий шаг.

Модена, Болонья, Флоренция, Ареццо, Орвието… Рим. Именно по такому пути двигались и французы, и мы. Довольно медленно, на расстоянии друг от друга, готовые в любой момент показать свою силу, но не желая именно такого развития событий, сейчас невыгодного обеим сторонам.

И словно застывшие земли вокруг. Большая армия чужого государства сама по себе вызывает как минимум сильную опаску как у сеньоров, владеющих землями, замками и городами, так и простого народа. А уж если эта армия не чья-то, а французская, славная своей способностью оставлять после себя разве что голую землю… В общем, всем всё понятно, не так ли? Хотя не всё так просто, как могло бы показаться. Имелись Орсини, Колонна, часть Сфорца и прочие Маттеи и им подобные семьи второго ряда по влиянию, которые спали и видели, как войска Карла Французского сокрушат ненавистных им Борджиа. Сейчас же они находились кто в лёгком, а кто и в сильном недоумении.

Недолго находились. Ведь практически сразу французская армия исторгнула из себя малые группки в несколько человек, которые, пользуясь ночным временем, порскнули в разные стороны, стремясь доставить своим сторонникам в Папской области инструкции, советы… обещания, а иногда и деньги. Маршал де Ла Тремуйль, как это уже стало ясно, большой сторонник не только явной, но и тайной войны. Уважаю, спору нет, но потому и противодействовать стоило в меру сил и возможностей.

На каждую хитрую жопу известно что с винтом найдётся. Поэтому в ночи же скользили отряды бывших бойцов кондотт, целью которых был перехват французских посланников. Идеальный вариант — захват кого-то живьём, но и просто трупы годились. Как ни крути, у каждой перехваченной, а затем пленённой либо уничтоженной группы были письма, которые сами по себе многое говорили.

Всех ли удалось перехватить? Конечно же нет, о таком и мечтать не стоило! Но и отловленные много чего дали. Письма, конечно, доказательствами не являются, к делу не пришьёшь. Отопрутся адресаты как за нефиг делать, заявив, что это коварные французы специально попытались бросить тень на преданных вассалов Святого Престола. Ну да мне это не для доказательств требовалось, а для окончательной уверенности в собственных действиях. И знания, они тоже нужны. Какие именно знания? О том, как именно Карл VIII планирует использовать своих сторонником и наших врагов.

Хорошо планирует, качественно! Или это не он, а маршал де Ла Тремуйль старается? Не исключено и даже более вероятно. Только вот это уже малозначимые нюансы. В перехваченных письмах и из жёстких допросов захваченных французов удалось выяснить, на что рассчитывает Карл VIII. И не только он, но и кардинал Джулиано делла Ровере, который так и находился близ французского короля, став для него кем-то вроде эксперта по итальянским делам. Хм, вполне себе логичное и эффективное использование, не поспоришь. Слишком много знает кардинал и ненавидит нас, Борджиа от всей души. Именно из-за нас его семья потеряла все земли, влияние и большую часть денег. Такой на нашу сторону ни за что не переметнётся, ненависть не подпишет.

План французов был одновременно прост и эффективен. Пользуясь знаниями о том, что Орсини, Колонна и прочие уже привели в готовность имеющиеся у них войска и даже усилились чуть ли не до предельно возможного, Карл VIII предлагал им всеми силами выразить готовность поддержать Александра VI, как и полагается добропорядочным вассалам. Благо повод то имелся ох какой весомый — топающая по землям Папской области французская армия, которая вроде как сейчас и нейтральна, но может обернуться и серьёзной угрозой при изменении политической обстановки.

Враждебной Борджиа италийской знати рекомендовалось использовать главный имеющийся у неё сейчас козырь — Гонфалоньера Церкви Никколо Орсини ди Питильяно. Де-юре именно он являлся командующим армией, а следовательно обладал солидными такими возможностями. Уж на то, чтобы сколотить из спешащих «прийти на помощь Святому Престолу верных вассалов» довольно солидное числом войско его полномочий хватало. Разумеется, учитывая интересы всех основных персон, которые будут иметь в этом войске наибольший вес.

Что в дальнейшем? Ждать, когда французская армия возьмёт Неаполь под контроль, после чего развернётся обратно на запад. Простая, но эффектная комбинация вырисовывалась. Нажим со стороны французов со стороны Неаполя. Активность со стороны Модены — там должны были находиться находящиеся под пристальной опекой Жильбера де Бурбон-Монпансье миланцы, савойцы и прочая мелочь — отвлекающая войска Флоренции. Опять же готовящееся в Ливорно и особенно Пизе восстание с целью отложения от герцогства Флорентийского и восстановления Пизанской республики. И лишь в момент, когда силы Александра VI выдвинутся… куда-то, должна сыграть карта удара изнутри. В отсутствие большей части войск и при поддержке Гонфалоньера Церкви и нового римского префекта город можно было захватить если и не полностью, то большей частью. А уж потом ставить Святому Престолу ультиматум.

С умом задумано, чего уж там, особенно по меркам этого времени. Распараллеливание действий, ставка сразу на несколько болевых точек противника, готовность не брезговать сомнительными персонами вроде делла Ровере, Савонаролы и прочих. Ага, Савонарола готовился как один из главных организаторов и вдохновителей восстания в Пизе и Ливорно. Однако, к огромному сожалению для Карла VIII и маршала Луи де Ла Тремуйля, я готовился к чему-то подобному. Следовательно, будем играть если и не на опережение, то в вариант купирования проблемы на самой ранней стадии. Только сначала обсудить с «отцом» требуется, благо ждать нашей встречи недолго осталось. Совсем-совсем недолго, Рим, он уже рядом, один, может полтора перехода. Неспешных таких, можно даже сказать медлительных.

Родриго Борджиа уже был в курсе происходящего, ведь курьеры с посланиями мотались чуть ли не каждые несколько часов. И останавливать их французы не рисковали, потому как всё это делалось совершенно открыто, да и каждого такого письмоносца сопровождало минимум по паре десятков солдат. Напади попробуй со всеми шумовыми последствиями… Ни к чему хорошему это по любому не приведёт, да и договорённости может обрушить, причём не по вине нашей стороны. Тут мы, Борджиа, были в априори более выгодном положении. Уже потому, что могли с полным правом перехватывать посланцев франков из числа тайных, а тем и пискнуть не могли без того, чтобы по уши не вымазать себя в нечистотах. Благодать да и только!

Рим был готов к тому, что скоро поблизости окажемся не только мы, но и полтора десятка тысяч врагов, пусть и изображающих из себя дружественно настроенных нейтралов. Гарнизон уже патрулировал улицы, занял позиции на стенах, средства к отражению атаки также имелись. С артиллерией пока было весьма туго, учитывая протяжённость городских стен и устаревшие модели большинства орудий. Однако, учитывая, что рядом будем и мы, это уже не столь важно. Даже если Карл Французский окончательно возомнит себя великим полководцем и вершителем судеб, он не сможет сразу ворваться в город. А затем его можно будет либо прижать к стенам, либо погнать куда подальше с последующим преследованием. На такое благое дело силы уж как-нибудь найдутся, хотя бы за счёт ослабления городского гарнизона и собранных в Риме резервов «на крайний случай».

Относительно коронации как Карла VIII, так и Лодовико Сфорца — тоже без вопросов. Глава семейства Борджиа хорошо понимал, что положение викария Христа даёт ему широкие возможности как возлагать короны на головы, так и сшибать их оттуда. Разумеется, последнее будет иметь вес лишь в случае, если понтифик подтвердит свою силу, достаточную для того, чтобы слова не остались пустым сотрясением воздуха. Увы и ах для Святого Престола, но в большинстве случаев именно сотрясшимся воздухом всё и ограничивалось. Чего стоило хотя бы отлучение всей Флоренции от церкви при Лоренцо Великолепном? А ничего, Медичи по сути изволил наплевать на грозные слова из Рима. Слова не были подкреплены силами армии, которой тогдашний Папа просто не имел.

Теперь — дело иное. И это мы лишь в начале пути, который должен вывести нас — не Святой Престол, мне на него плевать, а именно род Борджиа — на новый уровень. Нынешнее же положение Родриго Борджиа — удачный инструмент, каковым грешно не пользоваться на всю катушку.

Пользоваться при каждом удобном случае, прошу заметить. Вот, к примеру, неожиданная для многих коронация Карла VIII короной Неаполя. Никаких празднований и народных гуляний, само собой, даже не планируется, но вот пригласить в Рим некоторых важных персон — это сами боги велели. Чем, к примеру, плохи особо важные персоны из числа Орсини, Колонна… Сфорца? И среди них пусть не затеряется, но не будет привлекать к себе снимания сверх обычного одна крайне значимая в моих раскладах персона — Тигрица из Форли. Мы с ней уже не раз встречались, но последняя встреча, произошедшая в стенах Имолы, была особенной. Тогда самая известная женщина италийских земель согласилась занять позицию фактического нейтралитета, что уже само по себе помогло остудить пыл некоторых колеблющихся феодалов Папской области. Сейчас же, после сражения у Реджо-Эмилии, показавшего силу армии Борджиа, пришло время продолжить разговор, развить его по возможности. Учитывая обостряющуюся из за нового замужества Катарины Сфорца ситуацию в её собственных владениях, поддержка со стороны ей точно не повредит. Осталось лишь убедить сию даму, что полученная от нас будет куда более надежной и отвечающей её личным интересам, нежели от Лодовико Сфорца, которому, откровенно говоря, долго не продержаться. При любых раскладах, даже если бы у нас, Борджиа, не было уже сформировавшихся планов относительно Милана.

Оставалось подождать совсем немного… до уже близкого Рима. И вот тогда грядёт новая сдача карт, некоторые из которых нам удалось пометить шулерским крапом. Увы, но честная игра в политике — это нонсенс, а пытающийся её придерживаться непременно проиграет. Кстати, очень сильно повезёт, если в проигрыш не войдёт и жизнь излишне щепетильного игрока.

Папская область, Рим, сентябрь 1493 года

Наверняка Карл VIII рассчитывал попасть в Рим несколько в иных обстоятельствах. Сейчас же… Вроде как и добился своей цели, то есть вынудил Папу Римского возложить на его голову корону Неаполя, а всё равно не то. Не было ощущения поверженного противника, его покорности и готовности исполнять любое пожелание короля Франции, лишь бы только позволили… неважно что, суть то от этого не меняется.

Рим, ощетинившийся клинками выведенных на стены и патрулирующих улицы солдат. Находящаяся частично снаружи, но опирающаяся на поддержку артиллерии и сил гарнизона армия Борджиа, готовая при любой попытке агрессии со стороны французских войск продолжить начатое у Реджо-Эмилии. Наконец, висевшая в воздухе недоброжелательность со стороны простых римлян, хорошо понимающих, что как бы они ни относились к Борджиа, но если внутри городских стен окажется французская армия, то начнётся грабёж, насилие, резня. Повадки армии северного почти что соседа были очень хорошо известны. И на фоне этого отношения к французам простые римляне несколько по иному начинали смотреть на Борджиа — тех, кто сумел преподать французам хороший такой урок и вынудить их договариваться, а не диктовать свои условия в манере «горе побеждённым».

Вот потому коронации — обе, Карла VIII и Лодовико Моро Сфорца — прошли в весьма неприятной для незваных гостей обстановке. Торжественно, по всем правилам, но обставлено это было так, чтобы как можно сильнее показать превосходство Рима и смирение всех остальных перед его волей. И теперь подобное не выглядело важным «надуванием щёк». Мы, Борджиа, уступали в одном, но выигрывали другое. Более того, показывали, что Франция со всеми своими местными союзниками НЕ победила нас, а была вынуждена договариваться. Да и не предали мы неаполитанского союзника, отнюдь. Это Альфонсо Трастамара нас предал, сбежав с остатками своих войск с поля боя. Того боя, который мы выиграли без его участия. А не поддайся он панике — победа просто могла бы стать разгромом вторгшихся войск и реально отвести угрозу от его королевства. Но он выбрал позор, желая сохранить таким образом трон. В результате бонусом получил к позору и пинок под зад с неаполитанского престола. Сейчас де-юре, но скоро и де-факто. Ни у кого в Риме не было и тени сомнений, что произойдёт, когда даже это, пятнадцатитысячное французское войско, всего лишь приблизится к стенам Неаполя.

И ещё важный нюанс — на церемонии коронации из всех Борджиа были лишь «отец» и я, да и никого из наших сторонников — сколь-либо значимых вроде Пикколомини, Каэтани, не говоря уж о Медичи — и в помине не было, за исключением присутствующих в Риме и поддерживающих нас кардиналов. Но им по положению следовало, так что это не в счёт. Показательная такая деталь, суть её поняли все приглашённые. Риму. Если совсем точно — Борджиа показывали, что по большому счёту нет нужды сближаться с Францией. Более того, Франция противник, а никак не союзник. Сам Карл VIII это хорошо понимал, Лодовико Сфорца тоже, а вот посланникам других стран при Святом Престоле это однозначно стоило показать, чтоб и тени сомнений не оставалось.

Пробыв в Риме всего двое суток, Карл VIII вымелся за пределы стен Вечного Города без малейших понуканий, стремясь вернуться к ожидающей его армии. Нет, всё логично, ведь нужные ему дела он тут уже завершил и не только относящиеся к коронации. Теперь его ждал Неаполь, корона которого уже по сути красовалась на его голове, оставалось лишь смести незначительное сопротивление, которое мог оказать Альфонсо Трастамара. Наши войска будут ещё некоторое время сопровождать французов, но уже совсем на почтительном отдалении и точно не двинутся дальше границ Папской области. Пусть король Франции думает, что всё идёт согласно его планам, в то время как мы начнём… нет, продолжим работу по упрочнению огромной клетки, куда он сунулся.

Мне же, что интересно, за это время удалось хоть немного отдохнуть, исчезло ощущение туго сжатой пружины. Всего то и требовалось, что оказаться в замке Святого Ангела — том самом месте, где сочетались как безопасность, так и присутствие действительно интересных и уже чем-то реально близких людей. Это я, если что, о Бьянке и Лукреции. Последняя, к слову сказать, забросала вопросами сначала меня, а когда я, спустя некоторое время, с трудом отклеил её от себя, начала терроризировать Бьянку. И вот юной воительнице уже не удалось никуда скрыться, ведь та, пользуясь крайне тёплым отношением к себе бывшей наёмницы, эксплуатировала мою подругу по полной программе.

Но это было немного раньше. Сейчас же, на следующий день после отбытия Карла VIII и всей его армии в сторону границ королевства Неаполь, Бьянка требовалась для важных дел. Само её присутствие было крайне желательным. Таков расклад, ибо число людей, которым можно доверить практически все тайны, чрезвычайно мало.

Когда я, как всегда сопровождаемый Бьянкой, зашёл в кабинет «отца», там присутствовали почти все, кто должен был. Все… забавный оборот, учитывая, что в их число входили сам Родриго Борджиа да Мигель Корелья. Раталли и Эспиноза, которые вполне могли бы по уровню доверия и полезности тут присутствовать, находились при армии, которая покамест «сопровождала», а точнее выпроваживала французов за пределы Папской области. Другие же пока до подобных приглашений не доросли. Ах да, ещё имелись члены семьи Борджиа, Хуан Борджиа-Льянсоль де Романи и Франциско Борджиа, но один уже отбыл в Испанию по делам дипломатическим, второй же пребывал либо в самом Неаполе, либо поблизости.

— Чезаре, — улыбнулся глава рода Борджиа, едва только я вошёл. — Выглядишь гораздо менее уставшим. Видимо, сами стены этого замка благотворно на тебя влияют.

— Скорее милые девушки, которые прикидываются служанками, Ваше Святейшество, — не мог не съехидничать Мигель. — Это одно из лучших целительных средств после тяжёлых для воина испытаний.

— Пусть будет так, девушки и стены нашей твердыни, — даже не попытался спорить «отец», мимоходом наблюдая за тем, как я и Бьянка устраиваемся, понимая, что разговор не на пару минут, а на куда более серьёзный промежуток времени. — Прежде чем пригласить сюда нашу гостью, хочу сказать о нашем положении. Оно лучше, чем я опасался, но хуже, чем могло бы быть, не окажись Альфонсо Трастамара даже не трусом, а глупцом.

— Все мы понимаем это, отец. Равно как и то, что для использования всего королевства Неаполь как большой и надёжной клетки нам понадобится помощь. Не только и не столько тысячами умелых солдат, но и флотом, способным противостоять французскому. Он, увы и ах, у Рима отсутствует, а создать его — дело отнюдь не одного года.

— Неаполь, — вымолвил молчащий до сего момента Мигель. — У них много неплохих кораблей. Пусть Его Высокопреосвященство кардинал Франциско Борджиа попробует намекнуть части капитанов, что Борджиа охотно примут тех, кто не хочет видеть своим королём Карла VIII. Золото тоже может в этом помочь, казна ещё не опустела.

Родриго Борджиа благожелательно покивал, тем самым показывая своё полное одобрение поступившему предложению.

— Деньги будут.

— Мигель хорошо сделал, что вспомнил про тех неаполитанцев, которые не захотят признать Карла Французского своим королём, — согласился я. — А вот насчёт флота… Он силён у Венеции и у Кастилии с Арагоном. Я о тех государствах, которые могут оказать поддержку против Франции, и в то же время хоть сколько-нибудь нормально настроены к нам, Борджиа. Мой троюродный брат уже отправился к королеве Изабелле, нам есть что ей предложить. А вот венецианцы для меня пока не совсем понятны. То есть не они сами, а чем их сейчас можно соблазнить.

— Думаю, тут я смогу помочь своему сыну. Но сперва ответь, уверен ли ты в том, что наши войска при поддержке союзников смогут разбить французскую армию, не выпустить её из Неаполя?.

— Да, вполне. Если мы заставим выступить на своей стороне ещё кого-нибудь. Венеция, Испания… Тогда я действительно ручаюсь за итог сражений. К сожалению, одной лишь Флоренции, нам союзной, будет маловато, особенно учитывая планы Карла VIII относительно наших недругов среди собственных же вассалов. При таком печальном варианте мы сможем доставить французам большие неприятности, как следует пощиплем их, но они прорвутся и с немалыми силами. Хотелось бы избежать затяжной войны, решив всё поскорее. Отсюда и желание возмутить Бретань, Гиень, Прованс наконец.

— Мы договоримся с Венецией, Чезаре. Мне, как викарию Христа, есть что предложить их республике. То, чего они хотят и получение чего мы им облегчим. К тому же дожу и венецианской знати очень не понравится появление французов рядом с теми местами, которые они считают своими.

Понимаю, чего уж тут. Сплит, Зара и иные крепости на побережье, соседствующие с владениями турок. Острова Крит, Кипр и множество куда более мелких, опять же находящихся под контролем республики, стоящих как кость в горле у османских султанов. У венецианцев и так хватает проблем, а если уж поблизости появился Карл Французский, аппетиты которого несоизмеримы с возможностями пищеварения, то проблем у Венеции сильно прибавится. На этом действительно можно будет сыграть. Но при чём тут положение «отца»? Пока не пойму, хотя чувствую, что ответ лежит на поверхности. Ладно, сейчас не к спеху. В отличие от гостя, которого не стоит заставлять ждать слишком долго. Об этом я и напомнил собравшимся.

— Кажется, кое-кому пора появиться здесь.

— И точно, пора, — согласился понтифик. — Опасная гостья, я до сих пор не до конца верю, что у тебя получится её использовать.

— Использовать только в наших целях точно не выйдет. Зато сделать союзником внутри создаваемого государства — это совсем другое. Дать ей больше, и так, чтобы не на время, а внушить чувство уверенности в будущем. Она это ценит из-за случившегося ранее.

Понтифику оставалось лишь позвонить в колокольчик, до этого момента находившийся на столике, после чего приказать появившемуся в дверях охраннику-каталонцу пригласить ожидающую гостью. Чуть больше минуты и… вот она, Тигрица из Форли, графиня Катарина Сфорца собственной персоной, прекрасная и опасная. Хищная улыбка, делающая её лицо ещё более прекрасным, изысканный наряд, некоторое, но не чрезмерное количество украшений. И этикет, выверенный до мелочей. А как ещё можно выразиться, если она учла даже предпочтения каждого из собравшихся. Какие именно? Хотя бы не подчёркивать излишне женскую природу Бьянки и обратиться ко мне как к великому магистру Ордена, а не как к кардиналу. Умна, находчива, способна быстро оценивать окружающую обстановку и использовать оную в своих целях. Прелесть а не женщина. Эх, была бы не замужем и без детей, тогда я мог бы и на разницу в возрасте внимания не обратить. Увы… расклад не в мою пользу.

— Как вы видите. Катарина, тут крайне узкий круг, а значит нет смысла беспокоиться о том, что суть разговора станет достоянием посторонних ушей, — подчеркнул я этот весьма важный нюанс после обязательной «вступительной части». — Излишним будет напоминать, что наш прошлый разговор мой отец и два близких друга знают от первого до последнего слова. Так что мы можем продолжить с того, на чём закончили в прошлый раз.

— Тогда мы договорились о временном нейтралитете и о том, что я посмотрю, на что вы, Борджиа, способны.

— Случившееся при Реджо-Эмилии показало силу нашей семьи, — благожелательно, но с ощутимой долей фальшивого добродушия вымолвил Александр VI. — Италийцы и прочие начинают привыкать, что там, где поднимается знамя с красным быком, враги расступаются или склоняют колени перед победителем.

— Но король Франции прошёл в Неаполь, как и хотел. Ваше Святейшество возложили на его голову столь желаемую им корону. И на голову моего дяди, которого вы же совсем недавно назвали узурпатором. Это не похоже на преклонение колен.

И смотрит этак выжидающе. Язва и умница! Пытается прощупать обстановку, выяснить всё, что получится, дабы принять то или иное решение, чрезвычайно для себя важное. Ведь именно от того, на кого она сейчас сделает ставку, будет зависеть будущее как самой Катарины Сфорца, так и её детей, которых у неё, скажем так, немалое количество.

— Французская армия, прошедшая по землям недружественного государства и не оставившая после себя огня пожаров и плача ограбленных, обесчещенных и потерявших родных… Часто ли вы видели такое, графиня? Французы ведут себя прилично лишь после того, как убедятся в силе хозяев земель. И мы показали им эту силу. А коронация… Вы же видели, Карл Французский не только преклонял колени, но и не единожды целовал мою туфлю, держал стремя моего коня и помогал выводить его на улицы Рима. Конечно же это относится и к вашему дяде Лодовико. И оба они были внутри Рима, в то время как многие тысячи их солдат стояли снаружи и покорно ждали возвращения коронованных особ. Что это как не признание нашей власти и силы? Силы и власти Борджиа.

— Убедительное объяснение, Ваше Святейшество, — на мгновение склонила голову Катарина, но тут же пристально посмотрела на понтифика и произнесла. — Ваш сын сумел убедить меня в силе своей семьи так, что я отступила в сторону, заняла выжидающую позицию, не оказала явную поддержку родственнику, ставшему союзником Франции. Это немало дало вам. Так зачем мне вставать на чью-либо сторону, уже убедившись, что нейтралитет сам по себе хорош? Лодовико, что бы уже ни натворил, не станет пытаться лишить меня Имолы и Форли, его не поймут другие Сфорца. Переходить же на вашу сторону опасно, слишком многие вас ненавидят, внутри Папской области и вне её.

Правильные вопросы задаёт миледи Сфорца, чего уж там. Правильные, но предсказуемые, на которые уже имеются ответы, а значит не придётся импровизировать. Мне отвечать, потому как я поймал взгляд «отца» и едва заметный кивок. И помогут в том, помимо прочего, перехваченные послания от имени короля Карла VIII либо его маршала Луи де Ла Тремуйля к немалой части вассалов Рима.

— Сперва, Катарина, прочитайте вот это, — достав небольшую стопочку писем, я положил их на небольшой столик рядом с креслом графини. — Они все однотипные, так что, прочитав парочку, остальные можете удостоить лишь беглого взгляда. По сути это подстрекание наших вассалов к бунту и обещание, что все эти Орсини, Колонна и прочие получат столько независимости, сколько захотят. Только не всё так просто, как может показаться. Вы же стараетесь по возможности следить за происходящим не только в Папской области, но и по соседству, не так ли?

— Это необходимо, — ответила Тигрица из Форли, не отвлекаясь от чтения. — В многих знаниях не только печаль, но и сила.

— Король Франции много чего обещал, но вы не можете не знать, что происходит на землях Модены, Лукки… Да и та же Савойя, откуда проходящие французские войска вымели провиант, лошадей, даже немалую часть воинов, вынудив их сражаться в своих рядах. В первых рядах, чтобы поберечь собственных солдат, прошу не забывать. Как-то всё это не очень приглядная картина. А все эти государства были либо частично союзны, либо полностью нейтральны. Только вот король Карл VIII не видит особой разницы, для него есть лишь склонившиеся перед ним и те, кого надо заставить это сделать. А значит…

— Дойдёт очередь и до Милана, и до тех сеньоров Папской области, кого он соблазняет крушением Борджиа, — хмыкнула Бьянка, уже не сильно смущающаяся в случаях, когда считала нужным дополнить что-либо и даже прервать меня. — Лодовико не защитит даже себя, не что вас, свою племянницу.

Улыбка Львицы Романии, отложившей в сторону письма. Взгляд в сторону Бьянки, от которого моя подруга чуточку смутилась. Хотя не уверен в причине смущения, потому как до этого она очень уж пристально разглядывала немаленькую грудь Катарины. Так что… сложный вопрос. Затем Сфорца перевела взгляд на меня и изрекла:

— Интересные письма. И раз они у вас, то вы будете поступать с теми, кому они отправлялись, как с делла Ровере.

— Не мы это начали, Катарина.

— Не вы, — эхом отозвалась Львица Романии. — Вы лишь воспользуетесь удачной ситуацией и жадностью французского короля, который действительно может захотеть получить вместо союзников лишь покорных вассалов.

— Модена, Лукка…

— Мне рассказывали люди, которых я туда послала, — чуть поморщилась Катарина в ответ на слова Мигеля. — Французы как саранча, а их король даже не пытается их ограничить.

Страх, террор, запугивание. Одна из возможных тактик, дабы избежать проявлений недовольства, и именно ею предпочитал пользоваться Карл VIII. Несколько иначе, чем тот же Ферранте Неаполитанский, не впадая в совсем уж крайности, но всё едино это была палка о двух концах. Катарина Сфорца это также понимала, равно как и то, к чему вообще был затеян сей разговор.

— Мы, Борджиа, предлагаем вам стабильность и дальнейшее развитие. Именно вам, Катарина. И достаточно высокий уровень независимости, хотя и в разумных пределах. Уж простите за откровенность, но личность вроде вас гораздо выгоднее иметь в союзниках, нежели в числе врагов. А нейтралитет… стремление укрыться от внешних проблем, уподобившись устрице, мало кому действительно помогало. Придёт время — всё едино откупорят и скушают, вы должны это понимать. Что же до выбора стороны… Мы предлагаем больше и нашему слову можно верить. Или кто-то может сказать, что Чезаре Борджиа хоть единожды нарушил данное им обещание?

Никто не мог такое сказать. Вот слово, данное Родриго Борджиа — совсем другое, тут надо было делить в лучшем случае надвое, да к тому же постоянно оглядываться. Это в итальянских землях уже успели осознать и действовали, исходя из новых реалий. Думаю, именно поэтому, выдержав небольшую паузу, Тигрица из Форли процедила:

— Допустим, я приму ваше предложение, Чезаре. И что смогу получить в таком случае? И чего мне это будет стоить?

— При полной поддержке — Форли с Имолой превратятся в герцогство, которое вместе с тем останется вассальным. И приращение земель, но за счёт тех, которые вне Папской области. Сами понимаете, в смутные времена границы государств меняются, а некоторые и вовсе оказываются стёртыми с карты. О конкретике стоит говорить чуть позже, когда прояснятся некоторые смутные пятна. Что же до «чего будет стоить», то поверьте, ничего необычного. Поддержка вашими войсками, причём сильно выжимать подвластные вам земли даже не придётся, мы готовы удовлетвориться малым. Главное тут — политическая поддержка рода Борджиа. И чтобы вам было спокойнее — при любом развитии событий ваши войска не будут задействованы против иных Сфорца. Если, конечно, вы сами этого не пожелаете.

— Щедрая оплата за… символ. Вам ведь нужны не поддержка Форли с Имолой, а я, Катарина Сфорца.

— Львица Романии и Тигрица из Форли, — охотно согласился я, искренне при этом улыбаясь. — Известность, довольно мрачная репутация и тот страх, которые многие испытывают перед вами. Именно это и заставляет искать с вами союза. Мы, род Борджиа, ценим подобные качества, ибо и сами не без греха.

Опять раздумья, серьёзные и глубокие. Вот опустел кубок с вином и я, ничуть не гнушаясь и не собираясь вызывать для этого слуг, наполнил его, ухаживая за достойной искреннего уважения дамой. Меня поблагодарили, но не словами, а едва заметной улыбкой и вполне понятным взглядом, после чего продолжили размышлять. Вот что-то захотела сказать Бьянка, но осеклась, заметив мой жест, рекомендующий помолчать. Мигель и так всё понял, а про «отца» и говорить нечего. Он лишь с некоторым усилием — возраст, однако, равно как и начинающие побаливать ноги — поднялся из уютных объятий кресла и переместился к окну — понаблюдать за сгущающимися на небе тучами. Тучи… интересный символ, вот только вряд ли они сгущаются над нами, не та сейчас ситуация. Скорее наоборот, есть о чём призадуматься врагам Борджиа. Расклад нынче образовался совсем не в их пользу. Вот и Катарина Сфорца должна это понимать, а значит и принять разумное решение. Для себя и интересов собственной семьи разумное. Семья же для Тигрицы из Форли — это не все Сфорца оптом, а исключительно она сама, муж и многочисленные дети, о которых надо не просто заботиться, но и передать им достойное наследство. А именно это, пусть и чуток завуалированным манером, мы ей и предлагали.

— Форли и Имоле нужна хорошая защита, — наконец вышла из глубокой и молчаливой задумчивости Катарина. — Я хочу получить артиллерию для защиты своих крепостей.

— Не моментально, — уточнил я. — Сейчас орудий едва-едва хватает. Но в самом скором времени это возможно. Более того, наши инженеры и артиллеристы помогут установить орудия в нужных местах и обучат ваших людей с ними обращаться.

— Меня это устраивает, — держит маску, но чувствуется, что довольна, как паук. Слишком умна, а потому с ходу поняла роль действительно качественной артиллерии при осаде крепостей и, соответственно, защите оных. — А преобразование Имолы и Форли в герцогство я бы хотела получить быстрее, чем пушки.

— Вообще нет ничего сложного. Не так ли, отец?

— Конечно же, Чезаре, — ласково произнёс Родриго Борджиа, после чего обратился к Сфорца. — Верным вассалам всегда нужно помогать в меру своих возможностей. Я рад, что кроме вице-канцлера, у нас появится и второй, не менее значимый друг из вашего рода. И раз так, хочу предостеречь. Ваши вассалы недовольны, но не вами, а вашим мужем. Берегитесь, иначе может повториться случившееся несколько лет назад. Мне не хотелось бы помогать по такому печальному случаю.

А вот тут лицо Катарины заметно омрачилось. Не в наш адрес, исключительно касаемо собственных вассалов, немалая часть которых так и не смирилась с её вторым мужем, Джакомо Фео. Недостаточная знатность, вот в чём была причина. А в это время бунт знати против сюзерена по сему поводу был отнюдь не редкостью. В случае же Катарины Сфорца ситуация осложнялась тем, что она была женщиной, а значит в глазах большинства вассалов, несмотря на всю свою грозную репутацию, нуждалась в «достойном» супруге, то есть знатном, богатом, влиятельном. Иными словами, одобряемом теми самыми вассалами.

— Как далеко это зашло, Ваше Святейшество, кто главный в… этом? И когда будет мятеж?

— Пока мне это неизвестно. Но если станет — мы обязательно вам сообщим. Сейчас же мой сын задаст вам вопросы, касающиеся имеющихся войск и обороны крепостей. Нам важно знать, какие возможности у ценного союзника и что можно усилить, а что пока оставить как есть. Я же вынужден попросить оставить меня, есть дела, не требующие отлагательств.

Иными словами, Родриго Борджиа изволил немного утомиться. Учитывая же, что оставшиеся вопросы всё равно решать мне и Мигелю, то не было никакого резона занимать кабинет понтифика. Оставалось лишь покинуть это место и переместиться в иное, находящееся совсем недалеко. Замок Святого Ангела, он не так велик, как может показаться. С другой стороны, и маленьким его не назвать. Так… в пропорцию. А с Катариной Сфорца есть о чём поговорить, долго и вдумчиво. Учитывая же изменение её статуса с нейтрала на союзницу… Мда, интересные и многогранные перспективы вырисовываются! И я буду полным долбодятлом, если их не использую.

Испания, Вальядолид, сентябрь 1493

Что Кастилия, что Арагон были более чем знакомы Хуану Борджиа Льянсоль де Романи. Неудивительно для урождённого валенсийца, к тому же любящего путешествовать по разным местам Испании. Да, теперь уже Испании, ведь всем подданным Кастилии и Арагона стало очевидно не временное, но окончательное слияние двух королевств в единое целое.

Зато Вальядолид, новая-старая столица, стал ещё более пышным, величественным, могучим. Оно понятно, окончание Реконкисты само по себе дало заметный толчок усилению Испании, её дальнейшему развитию и… желанию королевской четы распространить свою власть на иные земли. Отсюда и путешествие Колумба, принесшее первые плоды, и отщипнутый в результате дипломатических переговоров кусочек Франции и алчные взгляды на север, юг, восток. Гранадский эмират по существу уже почти переварился в организме молодого и хищного королевства, требовалось подать «на стол» новое блюдо. Но именно с этим кардинал Борджиа Льянсоль де Романи и прибыл — с предложением королевской чете возможности с малыми усилиями расширить королевство.

С недавних пор посланники из Рима встречались в Испании не просто доброжелательно, а с явным радушием. Увеличение доли испанских кардиналов при Святом Престоле, булла «О Новом Свете», показательно доброжелательное отношение Александра VI к Испании и её интересам… Фердинанд и особенно Изабелла не собирались не то что терять, а даже немного ухудшать отношения со столь выгодным им понтификом. Отсюда и первая родственная связь между Борджиа и Трастамара, выразившаяся в союзе Хуана Борджиа и Марии Энрикес де Луна. Не самая близкая родня основной ветви Трастамара, но и не слишком далёкая.

Ожидать аудиенции у королевы Изабеллы кардиналу долго не пришлось. Именно у королевы, потому как Фердинанд Арагонский временно покинул Вальядолид, отправившись проверить что-то, связанное с делами армии. Что именно, кардиналу сразу узнать не удалось, а утруждаться, выясняя абсолютно не важное для выполнение возложенной задачи даже не собирался. Всем, и даже самому королю Фердинанду, было понятно, кто именно правит Испанией, а кто стоит рядом с истинным правителем, обеспечивая силу и мощь армии.

Кардиналу Борджиа Льянсоль де Романи до сей поры не довелось быть удостоенным разговора с королевой Испании, не того полёта птица… была. Теперь же, получив кардинальский перстень и из-за принадлежности к роду Борджиа, ситуация заметно изменилась. И, представляясь королеве, он не мог не отметить ауру силы и власти, окружающую эту невысокую женщину с золотистыми волосами и пронизывающим взглядом глаз которые казались то зелёными, то голубыми. Он охотно верил рассказам придворных о том, что Изабелле Трастамара достаточно лишь посмотреть на человека, чтобы тот даже против своей воли начал говорить… в том числе и то, о чём говорить не следовало бы. Истинная королева, которая не только сидит на престоле, но и по настоящему правит, опираясь на приближённых, но не становясь зависимой от них.

На фоне королевы терялся присутствующий здесь же принц Хуан Астурийский — пятнадцатилетний наследник корон Кастилии и Арагона, единственный живой сын Изабеллы. Остальные её дети, а именно четыре дочери, не рассматривались матерью как наследницы. К тому же старшая, тоже Изабелла, вернувшись из Португалии после смерти мужа, впала в религиозный фанатизм, истязая себя постами и самобичеванием, а потому мать без крайней необходимости и не стала бы продвигать свою дочь к власти над чем бы то ни было. Три остальных дочери пока были слишком молоды, а точнее сказать, Изабелла Кастильская ещё не успела понять, готова ли хоть одна из них к чему-то большему, чем просто замужество.

— С чем прибыл сюда посланник Его Святейшества Александра VI, к которому мы относимся со всем подобающим почтением и любовью? — именно таков был первый действительно важный вопрос королевы. — Мы слышали, что войска Святого Престола под командованием кардинала и великого магистра Ордена Храма разбили войска короля Карла VIII и герцога Миланского при Реджо-Эмилии, из-за чего был заключен некий… договор.

— Вынужденный договор, Ваше Величество, — тяжко вздохнул Борджиа Льянсоль де Романи, всем своим видом показывая, как именно Борджиа к нему относятся. — Лишь трусость и предательство союзников короля Альфонсо вынудили нас пойти на это. И именно по сей причине я появился у подножья вашего престола с просьбой от викария Христа. Важной и предназначенной лишь для глаз и ушей Вашего Величества и тех, кому вы целиком доверяете.

Сказано это было скорее для порядка, потому как Изабелла Трастамара принимала посланца Папы не в тронном зале, а в более тесной обстановке. Понимала, что это не простой визит, да и предварительно прочитанное письмо как бы недвусмысленно намекало о нежелательности присутствия обычных придворных. Отсюда и обстановка, ведь помимо самой королевы и наследника, которого Изабелла явно начинала приобщать к государственным делам, присутствовали лишь королевские гвардейцы, явно не обученные болтать.

— Говорите, кардинал.

— Неаполь не должен принадлежать французам, Ваше Величество, — поклонился Борджиа Льянсоль де Романи. Но Альфонсо не мог не лишиться короны, продолжив то что делал его отец, используя только страх и вызвав ненависть почти всех вассалов.

— Наш родственник потерял корону из-за трусости и глупости, это понятно. Но ваши слова означают, что Святой Престол не хочет видеть Карла VIII на троен Неаполя?

— Именно поэтому я и прислан сюда. У Чезаре Борджиа есть войско и союзники, верные ему, но нет кораблей, способных противостоять французскому флоту. Таких, которые есть у вас, Ваше Величество. Его Святейшество надеется, что Трастамара помогут Святому Престолу в том, чтобы земли королевства Неаполь остались в правильных руках.

Изабелла, силой вырвавшая у судьбы власть сначала над Кастилией, а затем сумевшая объединить королевство с Арагоном, завершить Реконкисту и сделать подвластное ей государство одним из самых сильных в Европе. Хорошо понимала, к чему клонит посланник Рима. Избегалось упоминание целого королевства Неаполь, зато слова «земли королевства» говорили о желании семьи Борджиа разделить королевство. Была ли она против такого развития событий? Вовсе нет, поскольку недавно усопший Ферранте и его сын, хоть и были Трастамара по крови, но не являлись желательными для Изабеллы властителями Неаполя и всего к нему прилегающего. Вместе с тем королева понимала, что Папа Римский прислал кардинала-родственника не для того, чтобы предложить ей или её мужу корону всего Неаполя. Что ж, сперва можно попробовать получить часть, это по любому лучше, чем ничего. А что будет дальше… лишь господь ведает, но точно не его наместник на Святом Престоле.

— Доверие и дружба связывают нас с Александром VI, — отозвалась королева. Мило улыбаясь. — И наше сердце болит при мысли о том, что земли Неаполя могут оказаться под властью человека, не понимающего и не желающего понимать желания добрых неаполитанцев. Мы готовы отправить часть королевского флота и даже войска… Святой Престол может рассчитывать на по меньшей мере десять тысяч, среди которых будет не только пехота, но и кавалерия, и пушки. Необходимо лишь время… два месяца, возможно три. И удобное место, где войска смогут выгрузиться с кораблей.

— Сицилия, Ваше Величество. Оттуда, из Палермо или Мессаны флот перебросит войска в Реджо-Калабрию, Сидерно или Тропеа. Укрепившись там, пользуясь поддержкой знати юга Неаполя, которая просто так, без сопротивления не примет власть Франции, ваши вассалы смогут двигаться дальше, возвращая под власть Трастамара исконно принадлежащие им земли. И войска великого магистра тоже проявят себя. Немного иначе, но тоже для торжества Трастамара.

— Иного Трастамара.

— Иной…

— Конечно же, иной, — кивнула королева. — Как добрый брат, кардинал и великий магистр Чезаре Борджиа не сможет не выступить в защиту интересов невесты своего младшего брата Джоффре, принцессы Санчи Трастамара, герцогини Салерно и Бишелье.

— Пока что герцогини, Ваше Величество.

Изабелла Кастильская понимала, что Родриго Борджиа, став понтификом, не перестал быть Борджиа. Следовательно, человеком, желающим получить как можно больше и даже не собирающимся это скрывать. Вот и сейчас он устами своего посла и родственника прямо говорил о том, что желает обойти законного сына Альфонсо и тем более его дочь, которая также была старше Санчи. Как именно? Через отречение обоих от прав на престол Неаполя или иным образом, но обойти. В решительность и настойчивость воздействия на обоих стоящих перед Санчей наследников она верила. Про младшего брата Альфонсо, а именно Федерико, Борджиа точно вспоминать не собирались, словно его и не было на свете.

Раздел королевства. Изабеллу устраивало подобное решение, но она желала, чтобы собственно корона Неаполя оставалась у Трастамара и не побочной ветви.

— Наши войска с радостью встретятся с вашими в Неаполе, где мой муж возложит на себя по праву принадлежащую Трастамара корону. А герцогиня Санча придёт в Неаполь с запада.

— Пусть и окружённый землями Санчи Трастамара, также носящей титул герцогини Салерно, Неаполь станет очередной жемчужиной объединенной Испании, — испытующе посмотрел на Изабеллу Кастильскую кардинал. — Союзники могут быть спокойны, находясь рядом друг с другом.

— Мы ещё успеем обсудить с Его Святейшеством, что будет севернее и восточнее Салерно, — временно отложила в сторону вопрос конкретных границ королева. — Я думаю, вы привезли не только слова, но и бумаги. В том числе те, в которых говорится о силе французской армии.

— Да, Ваше Величество. Позвольте передать их вам.

Запечатанные печатью самого понтифика бумаги сменили владельца, перекочевав в руки Изабеллы. Собственно, аудиенция на этом была закончена. Несколько подарков для самого понтифика, его семьи и особенно старшего сына, пожелания успеха. Здоровья и всяческой поддержки с небес… И всё, кардинал Хуан Борджиа Льянсоль де Романи покинул помещение, оставляя Изабеллу Кастильскую в глубоких раздумьях на тему того, как именно ей лучше обернуть произошедшее на пользу своему королевству.

Спустя пару дней, когда Фердинанд, завершив дела, вернулся в столицу, она полностью, во всех подробностях рассказала мужу, что именно предлагает им Родриго Борджиа, Папа Римский, и какие выгоды можно получить от уже де-факто принятого ей предложения. По сути, к объединённым коронам Кастилии и Арагона могла прибавиться ещё и неаполитанская, пусть и в несколько урезанном виде. Муж, будучи человеком довольно вспыльчивым, повёл себя… ожидаемо.

— Борджиа нам полезны, но не слишком ли многого они хотят? — кулак ударил по подлокотнику кресла, жалобно скрипнувшему. — Неаполь должен принадлежать нам, Трастамара!

— Об этом говорил и посланец понтифика, Фердинанд. Только не одному Трастамара, а двум. Сперва… Потом мы сумеем сделать так, что из двух останется один.

— Борджиа мстительны и коварны, они никогда не отдадут то, что считают своим.

— Не отдадут, всё верно, — кивала Изабелла, хитро при этом улыбаясь. — Мы не будем угрожать им, давить на них, муж мой. Это заведомо неправильное поведение, которого требуется избегать. Мы поддержим и Его Святейшество и его сына, теперь не просто кардинала, но главу новых тамплиеров. Ведь Александр VI уже немолод, почти что стар, его семья не может забывать про это. А Святой Престол не передаётся по наследству. Отсюда и стремления Чезаре Борджиа получить для себя и своей семьи земли, которые можно объявить великим герцогством, может даже королевством. Как оно будет называться… это неважно.

— Нам что с того? — пробурчал король Арагона, постепенно успокаиваясь.

Он вообще не мог долго возражать и тем более противостоять своей жене, успев понять и принять её превосходство в политике и управлении Испанией. Для него оставалась война — та стезя, которая была ему ближе прочих и в которую Изабелла даже не пыталась вмешиваться, всецело полагаясь на способности супруга.

— Борджиа становятся большой, значимой силой, которая не исчезнет даже после смерти нынешнего Папы Римского. Даже в случае, если следующий понтифик не будет из их семьи или союзен им. Зато у нас хорошие отношения с этой семьёй, которые стоит не разрушать, а развивать. В наших, конечно, интересах. СынАлександра VI, Хуан, пусть и в опале у отца, что если и пройдёт, то очень нескоро, всё равно остаётся его сыном. Женатым на нашей дальней родственнице, что важно! Младший сын понтифика, Джоффре Борджиа, жених Санчи Трастамара. Этой свадьбе быть, Борджиа настроены серьёзно, видя в теперь законной дочери Альфонсо претендентку на немалую часть королевства. И мы поддержим свадьбу, мы поддержим даже не самый выгодный для нас раздел королевства, но при одном маленьком условии.

— Зная тебя, это условие поставит всё с ног на голову, да так, что немногие это поймут, — переместившись с кресла за спинку того, на котором сидела супруга, Фердинанд положил руки ей на плечи, начав разминать напряжённые, как и обычно, мышцы Изабеллы. — Только Борджиа и есть эти «немногие», интриги для них так же естественны как дыхание.

— Это не совсем угроза, дорогой… И проявится она не сразу, лишь спустя годы, постепенно. Начнётся всё с того, что мы попросим, чтобы Джоффре Борджиа и его супруга после свадьбы стали именоваться не Борджиа, а Боджиа-Трастамара.

— Потом это легко изменить на Трастамара-Борджиа…

Улыбкой то, что появилось на лице Фердинанда Арагонского сложно было назвать Оскал — вот более подходящее слово. Изабелла же, пусть и не видела лица своего мужа, но явно догадывалась о том, что с ним происходит.

— Есть просто союзники, а есть те, которых нужно сначала приблизить, а потом поглотить. Осторожно, медленно, даже нежно. У Родриго Борджиа есть ещё двое детей.

— Чезаре кардинал, он…

— Уже не совсем кардинал, а глава Ордена Храма, который избавлен от обетов целомудрия! — отрезала Изабелла. — Именно он наша главная цель, потому что Лукреция — это его любимая сестра, он будет стоять на страже её покоя, в этом я успела убедиться. Брак её с Джованни Сфорца был разрушен именно Чезаре Борджиа с главной целью не расстраивать сестру. Политического брака без её желания не получится.

— Значит, Чезаре Борджиа. Кардинал, великий магистр Ордена тамплиеров, возможно великий герцог или даже король пока не существующего королевства, — подвёл итог Фердинанд. — И ты, любовь моя, хочешь опутать его шёлковыми нитями, привязывающими всю семью Борджиа к нам, Трастамара, чтобы в итоге получить не только Неаполь, но и большую часть итальянских земель. А не опасаешься, что он, пускай не сразу, но поймёт и тоже захочет поиграть в эту игру?

Изабелла лишь снисходительно усмехнулась.

— Он умный и талантливый мальчик, но за ним нет силы, помимо той, которую он сам создаёт из ничего. За нами, Трастамара — многие поколения коронованных особ, завершённая Реконкиста, короны Кастилии и Арагона, даже Неаполя. Это… несопоставимо, он обречён проиграть, влив силу и кровь Борджиа в нашу династию. К сожалению, сейчас подобное вливание жизненно необходимо. Мы… угасаем.

— Что?! Ты о чём говоришь, Изабелла? — крик души, по-иному это и не назвать, вырвался у Фердинанда. Искренне не понимающего суть сказанного супругой. — Мы сейчас на вершине. Мы добились… всего!

— Мы — да, добились. Но посмотри вокруг, на тех, кто должен был бы быть, но кого нет. Кто был до нас и кто должен прийти после. Посмотри на неаполитанскую ветвь Трастамара. Безумец Ферранте, при жизни создавший вокруг себя ад, чьим именем пугали детей. Альфонсо, его сын — такой же как отец, но лишённый его ума и хитрости. Другие дети и внуки Ферранте или ничем не выделяются или выделяются не тем, чем надо. Они не правители, их сметут, даже если кто-то из них попытается.

— Нам теперь нет до них дела, ты сама сказала. Только недавно, здесь, сейчас.

Фердинанд почти моментально, едва услышал поразившие его слова, поменял положение. Сейчас он опустился на колено перед креслом, где сидела печальная, искренне огорчённая собственными словами Изабелла, и держал её за руки. Надеялся, что прозвучавшее было лишь недопониманием, ошибкой… И вместе с тем арагонец понимал, что Изабелла Кастильская очень редко ошибается и тем более не говорит то, чего предварительно как следует не обдумала.

— Тогда к тем, до кого дело есть. У моего отца было много детей, но выжили лишь Энрике и я. У Энрике оба брака оказались бездетными, внебрачных отпрысков тоже не было. Его же «дочь»… Всем известно, что отец не он. Осталась только я. Теперь твоя линия, с ней тоже не очень хорошо.

— Я не понимаю тебя, Изабелла.

— Всё достаточно просто. Потомки твоего отца от Бланки Наваррской либо мертвы, либо стали наваррцами, либо выбрали дорогу служителей господа. Твоя родная сестра стала женой Ферранте, а его дети… ты и сам понимаешь. Остались лишь наш сын и наши дочери. Я бы хотела быть уверенной в их силах, но не могу. Хочу, а не могу!

Фердинанд видел, что супруга с трудом выталкивает из себя эти сплетаемые во фразы слова, что они приносят ей явную, почти телесную боль. Понять же получалось с большим трудом. Хотя он и делал огромные усилия, напрягая свой разум… бывший разумом не правителя и политика, а лишь талантливого полководца.

— У нас четверо здоровых детей: сын, объявленный наследником всей Испании, и трое дочерей.

— Здоровых ли? Наша старшая дочь, надломлена гибелью мужа, которого Изабелла действительно любила. Теперь она истязает себя, на неё страшно смотреть. Хуана… Она может неделями почти не говорить, только смотрит в окно и ходит по коридорам дворца словно призрак. Я молюсь о том, чтобы она стала такой, как в раннем детстве, но нельзя надеяться только на милость божию. Нам, королям, делать этого нельзя. Мария не тот человек, она не интересуется государственными делами, она будет лишь супругой… чьей-то.

— Наследник — Хуан. Он мужчина, а значит ему перейдут наши короны.

— Единственный наследник! И я боюсь, что он может оказаться таким, как Энрике, то есть неспособным заронить жизнь в женщину. Этот страх… он преследует меня, ведь я уже сказала про наших дочерей. Конечно, есть ещё Екатерина, наша младшая, но она ещё слишком мала, ребёнок. Кто знает, какой вырастет моя девочка. Теперь ты понимаешь, почему я столь обеспокоена и стремлюсь влить новую кровь в жилы Трастамара?

Вот сейчас и Фердинанд ощутил невидимые пальцы на своей шее. Ледяные, пока ещё только мимолётом прикоснувшиеся, но и этого хватило, чтобы почувствовать себя очень уж неуютно. Арагонец понимал, что его мудрая супруга не станет паниковать просто так, не чуя действительно серьёзной угрозы для династии.

А дочери… Переориентироваться с уже имеющихся предварительных договорённостей на новые — не полностью, но частично — действительно имело смысл. Для Хуаны планировался брак с Филиппом Бургундским. Марию собирались выдать замуж за короля Шотландии Якова IV. Что же касаемо Екатерины — ей уже с трёх лет было уготовано стать супругой Артура Уэльского, принца и наследника английского престола. Теперь это могло измениться. Как именно? Тут он не мог сказать ничего определённого, теряясь в мыслях. По существу все три этих брака должны были стать противовесом влиянию Франции. Но раз уж в силу изменившихся обстоятельств главной угрозой для Франции становились Борджиа, то… От союза с ними были более ощутимые выгоды.

— Кто из наших девочек?

— Мария и Екатерина слишком малы, можно заключить лишь помолвку. Я не уверена, что разумно будет ждать несколько лет. Изабелла почти отрешилась от мира, а Чезаре Борджиа, он… — королева замялась, подбирая слова, но всё же продолжила. — Излишняя склонность к молитвам может стать препятствием. В этом Борджиа от князя церкви всегда был только перстень и очень редко что-то иное.

— Остаётся Хуана, ей скоро четырнадцать лет.

— Не сейчас, — покачала головой Изабелла. — Только после того, как Борджиа подтвердят свою силу, выбросив французов за пределы италийских земель.

— Без нашей помощи?

— Почему без? С нашей. Флот, те самые десять тысяч солдат с конницей и артиллерией. Может даже больше. Но от того, что будут делать и с каким успехом Борджиа, зависит многое. Достойны ли они или я всё же ошиблась.

— А если не ошиблась…

— Тогда оплетём их, обездвижим и сделаем чужую силу частью собственной. Это поможет нашим детям и внукам не только сохранить мощь Трастамара, но и преумножить её.

Королева, взошедшая на престол вопреки всему и удержавшая всю полноту власти даже после замужества, она знала цену своим словам. Что же до мужа… в его податливости перед напором её воли она не раз успела убедиться, потому и не опасалась чего-то неожиданного. А вот Борджиа… Впрочем, Изабелла Кастильская без особого труда отбросила в сторону лёгкую тень опаски. Уверенность в собственных силах у сокрушительницы мавров и могущественной королевы это позволяла.

Франция, Амбуаз, октябрь 1493

Вот уже почти два года Анна Бретонская, герцогиня Бретани и как бы королева Франции чувствовала, что жизнь хрустнула, надломилась и теперь идёт совсем не так, как должна была. Все её попытки сохранить независимость Бретани рухнули, хотя, видит бог, она приложила мыслимые и немыслимые усилия. Увы, сыграло свою роль катастрофическое неравенство сил и то, что возможные союзники не помогли либо помогли войсками в недостаточном количестве. Итог — взятый в осаду Ренн, столица герцогства, и осада эта завершилась вовсе не снятием, а капитуляцией защитников.

Затем расторжение формально заключённого брака с Максимилианом, наследником Священной Римской империи и свадьба с Карлом VIII Французским прямо в том же Ренне, в часовне доминиканского ордена. Её нынешний муж не желал дать герцогине Бретани даже призрачных шансов избежать свадьбы. И с этого дня начались ещё более тяжёлые испытания. Не столько для неё самой, хотя быть насильно взятой замуж человеком, которого она искренне ненавидела как врага своего государства… та ещё печальная судьба. Положение становилось совсем невыносимым из-за того, кто Карл VIII поставил целью полностью уничтожить Бретань как независимое государство, желая превратить герцогство всего лишь в одну из провинций Франции.

Началось всё с того, что во время коронации Карл VIII запретил своей супруге носить герцогский титул, зато сам на него претендовал. Дальше… Беременность Анны и рождение ребёнка, Карла-Орлана, сразу же объявленного королём наследником французской короны. Общий ребёнок мог стать средством, чтобы сблизить монаршую чету, и Анна Бретонская попробовала воспользоваться этим, введя не слишком хорошо разбирающегося в женской сути мужа в заблуждение. Тот вроде как и принял это за истинную монету, а не за фальшивку, каковой на деле являлось это потепление супруги, но… не прекратил встраивать Бретань в общефранцузский организм. Чего стоило упразднение Канцелярии Бретани и введение в герцогстве прямого королевского правления. Анне стало ясно, что любые попытки остановить и даже отсрочить переваривание герцогства во французском желудке пошли прахом.

А затем муж, которого она возненавидела ещё сильнее, собрался в Италию, добывать корону Неаполя, а заодно всё, что удастся прихватить по дороге. Разумеется, регентшей на время своего отсутствия оставил не её — королева даже не думала удивляться и тем более оскорбляться — а Анну де Боже, свою сестру и полностью преданного ему человека. Хорошо ещё, что Анне Бретонской буквально в последние дни пришло в голову приказать бывшему командующему войсками Бретани, Жану де Риё, сказаться больным. Иначе… отправился бы наиболее верный из её людей туда, в пределы италийских земель, да к тому же вкупе с немалой частью тех, кто остался от войска Бретани.

Хотя они и так отправились, но не столько, сколько могло бы. Остающиеся верными герцогине люди были понятливыми, «болезнь» де Риё подала им верный знак. В результате немалая часть того, что сохранилось от войска бывшего независимого герцогства, осталась вне устроенного королём Франции похода. Что сподвигло Анну на такой шаг? Она умела слушать и слышать, несмотря на свой весьма юный, всего лишь шестнадцатилетний возраст. Беспокойство маршала де Ла Тремуйля, наиболее выдающегося военачальника Франции, оказалось достаточным поводом. Он… не видел необходимости в том, чтобы особенно скрываться от побеждённой герцогини, ныне всего лишь формальной королевы, военного трофея его сюзерена. То есть он не говорил с ней о делах военных, но даже не пытался прервать уже ведущийся разговор с другими людьми при появлении Анны. Этим герцогиня, так и не считающая себя королевой Франции, и воспользовалась.

Надежда, пусть и слабая, вспыхнула пару недель назад, она возникла словно из ничего, из пустоты. А началось всё с того, что к её сыну прибыл очередной врач, обладающий неплохими рекомендациями, а потому допущенный до дофина Франции. Карл-Орлан с самого своего рождения отличался слабым здоровьем, был крайне болезненным ребёнком. Оттого и всяческие предосторожности. В Амбуазе, где он находился чуть ли не с самого рождения, королевскими указами было запрещено чуть ли не всё, что могло причинить даже опосредованный вред или представлять угрозу наследнику престола. Усиленный гарнизон в замке, более половины ворот было закрыто даже днём, даже охота в окрестных лесах была по непонятной причине запрещена. И постоянные молитвы за здоровье дофина. Лучшие врачи Франции и не только.

Помогало ли? Уж точно не молитвы, которых было слишком много. Врачи же… В последнее время всем стало очевидно, что лучшие доктора не во Франции, а в Италии, на землях Папской области. Не зря же именно оттуда пришло избавление от оспы, да и кое-что другое тоже из этих земель, непосредственно из Рима. Да и об истинном создателе новых целительных средств даже до Франции доходили слухи. Про средство от оспы и вовсе сомнений не было. Естественно, и сам Карл, и Анна, и вообще вся знать Франции не могли не обезопасить себя от смертельной угрозы, благо уже успели удостовериться в безопасности лекарства. Врач же, Генрих фон Шлоссберг, изначально прибывший в Париж, теперь частенько появлялся и в Амбуазе, наблюдая за здоровьем дофина. И делал это куда лучше, нежели другие, тем самым показывая, что известные и привычные средства, используемые врачами французскими, мало на что пригодны. Правда смотрели на него… с подозрением: как врачи, так и монахи. Особенно монахи, ведь доходили слухи, будто Шлоссберг, прибывший изначально аж из Богемии, там был замечен в использовании богомерзкой алхимии. Но пока это были лишь слухи, хотя… Самой Анне было всё равно, лишь бы результат имелся.

Где один врач, там и его помощники. Их Анна Бретонская особенно и запоминать не стремилась, да и менялись они порой. Велико же было её удивление, когда один из оных, проходя мимо, прошептал, прежде чем вложить в руку клочок бумаги: «От Его Святейшества, желающего видеть Бретань свободной».

Вздрогнув, герцогиня всё же нашла в себе силы промолчать. Подозревала ли она какую то хитрость со стороны своего мужа? Несомненно. Но надежда — явление особенное, человек цепляется за неё до последнего. Вот потому Анна выждала до того момента, когда могла остаться одна, без посторонних, лишь после этого развернув сложенную в очень маленький прямоугольник бумагу. И прочитанное не могло не заинтересовать ту, что мечтала о восстановлении независимости своей страны. Хотя в этом первом послании и не говорилось ни о чём, лишь была просьба о том, чтобы королева Франции и герцогиня Бретонская при следующем визите передавшего ей это послание нашла возможность поговорить с ним без присутствия посторонних. Единственное допускаемое исключение — Генрих фон Шлоссберг.

Так и произошло, причём спустя всего лишь три дня. Как бы печально это не прозвучало, но поводы вызвать врача к сыну были у Анны почти каждый день. А уж выгнать во время осмотра всех, включая служанок, кормилиц, даже охрану… на это власти Анны пока ещё хватало. И стоило ей задать первый вопрос «помощнику врача», как тот показал ей узкую полоску пергамента, на которой было на писано:

«Предъявитель сего действует по моему приказу, во имя Господа и во славу Святого Престола.

Александр VI»

Печать, подпись, сам почерк… Пусть Анна и не могла быть абсолютно уверенной, но с подобными вещами мало кто осмелится шутить. К тому же она без особенных сложностей могла найти в архивах мужа образец и печати понтифика, и его подписи. Нет, так шутить или пытаться ввести её в заблуждение было бы слишком опасно. Потому и прозвучали слова:

— Чего хочет Его Святейшество?

— Я уже сказал вам, Ваша Светлость, — усмехнулся посланник понтифика, обращаясь к ней так, чтобы показать, кем её хотят видеть в Риме. — Восстановления независимости Бретани, власть в которой принадлежит вам, но никак не Карлу Французскому.

— А вы сами…

— Не совсем доктор, хотя и в медицине кое-что понимаю. Пришлось, согласно приказу моего сюзерена, великого магистра Ордена Храма, Чезаре Борджиа, верного сына Его Святейшества. Рыцарь Ордена Диего де Фуэнтес, можете располагать мной, если это не идёт во вред нам, тамплиерам.

Анна Бретонская старалась держать руку на пульсе событий во всей Европе, поэтому откровением слова рыцаря — тамплиера для неё не стали. Зато известия о том, как именно проходила битва при Реджо-Эмилии… обрадовали герцогиню. Пусть армия её «любимого» мужа и не была разгромлена, но всё же понесла чувствительное поражение. Это значило, что «путешествие в Неаполь» не станет для Карла лёгкой и беззаботной прогулкой, обернувшись кровью, смертями, болезненными поражениями. Только вот она пока не понимала, какое отношение это имеет к независимости Бретани. Спросив, Анна Бретонская получила чёткий и уверенный ответ:

— Когда король Франции завязнет в Неаполе, как в болоте, и потеряет немалую часть армии, тогда Ваша Светлость сможет вырваться из Амбуаза в Ренн. Конечно же, предварительно подготовившись, собрав тех вассалов, которые готовы обнажить клинки во имя своей герцогини и свободы от Франции. А Борджиа вам обязательно помогут: деньгами, влиянием, военной силой, если понадобится.

— А вы сами…

— Я понимаю в медицине, вы же, хоть и здоровы, но можете притвориться, что не всё так хорошо, как есть на самом деле. От моих же снадобий вам будет гораздо лучше. Генрих предоставит все рекомендации касаемо моих врачебных знаний.

Фон Шлоссберг лишь кивнул, не произнося ни слова. Он вообще молчал, обратившись в живую статую, тем самым показывая своё подчинённое положение, что само по себе много значило.

Вот так и появился у Анны Бретонской личный врач, умеющий быстро и без сложностей справляться с мучившими королеву Франции головными болями. Врач скромный, почти незаметный, не стремящийся как-либо продвинуться при королевском дворе. Удобная такая ширма, скрывающая истинное положение дел.

И полетели письма в Бретань, но не от самой Анны, а от Жана де Риё, слово которого как бывшего командующего по-прежнему очень много значило в тех местах. Пока это были лишь осторожные намёки, да и то не всем, а лишь тем, в верности которых не сомневались как сам де Риё, так и Анна Бретонская.

Прошло не так много времени, но поступающие из Италии новости продолжали радовать Анну. Не те, которые удавалось получить как королеве, а иные, доставляемые через Диего Фуэнтеса. Для вассалов регентша Анна де Боже показывала, что всё идёт замечательно, что Карл VIII вынудил противостоящих ему Борджиа и Медичи оступить, дать проход через свои земли и склониться перед короной Франции. И даже сам Папа Александр VI возложил на его голову корону Неаполя, тем самым признав правомочность притязаний на королевство.

Только вот о понесённых потерях, более чем в два раза превышающих таковые у противника, сестра короля умолчала. Равно как и о том, что продвижение по землям Флоренции и Папской области было обставлено радом жёстких, очень жёстких условий. А побеждённые, как известно, условий не выдвигают. Что же до Неаполя… Прикрываясь лечебными процедурами и изгнав из комнаты всех-всех, Анна Бретонская слушала своего «врача», который действительно исцелял её одними словами, пусть даже не тело, а душу.

— Карл VIII уже занял Неаполь и сейчас ловит Альфонсо Трастамара. Тот хочет удрать на Сицилию, во владения Фердинанда Арагонского, но… Мы стараемся этому помешать. Пусть сначала подпишет отречение, как и его дети, и его брат.

— Зачем мне это знать?

— Потому что чем дольше ваш муж задержится в Неаполе, тем лучше. Будет время собрать всех ваших сторонников, к тому же подойдут наёмники из Уэльса и германских княжеств. Их оплату мы взяли на себя.

— Но как только я окажусь в Ренне, регент бросит войска, стремясь подавить восстание. И муж… — тут Анна замолчала, осознав, наконец, суть задуманного. — Именно этого вы и хотите, да?

— Ему не дадут покинуть Неаполь морем, а на суше будут ждать собранные моим сюзереном войска. В самом лучшем случае он или прорвётся с малым числом людей, либо отступит в Неаполь. И в том и в другом случае Бретань будет не самой главной проблемой. Увидев слабость Франции, воодушевятся её соседи. И тогда пусть Карл борется за свою корону, а не пытается удержать чужую. К тому же полная политическая поддержка Рима у вас есть.

Анна осознавала, что Борджиа нет особенно дела до Бретани, но вот ослабить Францию для них действительно важно. И свободная Бретань, союзная Риму из-за оказанных услуг — как раз то, чего они хотят добиться. Значит, оставалось сперва ждать, а потом действовать, как только ей скажут одно лишь слово: «Пора!» Имелась лишь одна сложность, о чём она и сообщила Фуэнтесу.

— Амбуаз. Мне не дадут его покинуть просто так и тем более вывезти сына.

— Ваша Светлость как супруга короля Франции не заперта внутри, вы можете выезжать на прогулки. На одной из них ваша охрана будет… «заменена» на наших людей. Они же въедут в замок вместе с вами и удержат одни из ворот открытыми на срок достаточный, чтобы подошли подкрепления. Затем — уничтожение гарнизона и бегство. Сменные лошади будут подготовлены, путь проложен. Бегство в Ренн прикроют верные вам вассалы. Всё уже продумано и подготавливается, мой сюзерен знает толк в таких делах. Наконец, в порты Бретани доставят всё нужное, для возможной осады крепостей. Ваш успех и в наших интересах, Ваша Светлость.

От слов Фуэнтеса несло кровью, смертью, улыбка же напоминала о том, что такое война. Но Анна Бретонская готова была пойти на это. Уже потому, что понимала — второго такого шанса ей не предоставят. Оставалось лишь ждать. Недолго.

Папская область, Рим, январь 1494

Небольшая оперативная пауза — вот то, что порой нужно больше всего прочего. И мы её получили, чего скрывать. Карл VIII капитально застрял в Неаполе, сначала гоняясь за Альфонсо Трастамара, а затем приводя к покорности большую часть местных феодалов. Они то, наивные существа, думали, что им не только оставят старые вольности, но и новых отсыплют от королевских щедрот. Ха и ещё раз ха! Резвящиеся на неаполитанских землях французы и швейцарские наёмники и сами по себе то ещё удовольствие, но грабежами и прочими буйствами завоевателей дело не ограничилось.

Многие замки, хм, поменяли хозяев на новых, не только местных, поддержавших французского короля, но и тех, кто пришёл с ним. Естественно, в крепости рассылались гарнизоны, причём довольно сильные. Морем и через Папскую область из Франции шли подкрепления, поскольку Карл VIII и его маршал неожиданно для себя поняли, что пятнадцать тысяч на всё королевство — это капля в море. Особенно учитывая то, что для итальянцев они были совсем-совсем чужими, а значит и местным, даже как бы сторонникам, доверять не стоило. Мы же… пропустили эти самые подкрепления, тем самым доводя численность закупоренных в будущей ловушке до двадцати с лишним тысяч только французов и их наёмников, в основном швейцарцев.

Зато как широко и с размахом работали люди «отца», в изобилии засланные на земли королевства. Просто прелесть какая гадость! Часть флота Неаполя переместилась из портов королевства в наши, особенно в Остию. Причина проста — капитаны и команды этих самых переместившихся получили весьма заманчивое предложение. Морские ворота Рима отныне действительно начинали становиться таковыми. А раз есть корабли, то требовались и команды, которым можно было доверять. Дело опять же небыстрое, но при наличии тех, кто готов был обучать и собственно кораблей — сроки должны были заметно сократиться.

Не флотом единым. Всего ничего прошло с того момента, как армия Карла VIII вошла в Неаполь, а недовольных уже было более чем достаточно. И некоторым, особо важным и влиятельным, сохранившим относительную силу, намекали, что хотя отловленные Альфонсо с большинством родственников и подписали отречение от власти — после чего были выпровожены на Сицилию, это владение арагонских родственников — но большинство не значит все. Осторожно намекали, не называя до поры имён. Карл Французский же покамест был слишком занят и не стремился особо обращать внимание на, как ему казалось, мелочи.

Зато мы готовились. Мы — это не только Борджиа и крепко-накрепко по понятной причине союзные Медичи, но иные заинтересованные стороны. Испанская монаршая чета, высказавшая готовность совместной борьбы против Франции ещё посланному к Вальядолид Хуану Борджиа Льянсоль де Романи, недавно уведомила нас, что готов и флот, способный противостоять французскому, и десять тысяч пехоты и кавалерии при небольшом количестве орудий. Да и наша агентура в Бретани только и ждала, что сигнала к началу активных действий. Если удастся выдернуть Анну Бретонскую из её полутюрьмы в Амбуазе… вот тогда начнётся серьёзная заварушка. Крайне опасная для Франции.

Было и ещё кое-что, точнее сказать кое-кто, готовый выступить на нашей стороне. Тут постарался сам Родриго Борджиа, честь ему и хвала. Конечно же, союзник так себе, о надёжности в данном случае даже мечтать не приходилось, но у нас с ним были определённые общие цели. Следовательно… хоть какое-то время сей союз протянет, а дальше видно будет.

Б-бах! Ясно, опять началось, а точнее продолжилось. Лукреция, вот источник шума. Точнее шум и грохот бы не от неё самой, а от того пистолета, который она держала сразу в двух руках, чтобы хоть так скомпенсировать отдачу. Вот пришло ей в голову научиться стрелять, а значит, ничего не поделать. Аргументированно возразить, что подобное умение ей не понадобится, в принципе не реально. Особенно с учётом того, что я ей уже вложил в голову. Да и не стоило лукавить — способность метко выстрелить в нужный момент способно спасти Лукреции жизнь, ведь заранее неизвестно, как жизнь повернётся. Слишком много у нас, Борджиа, врагов, да и покушения имели место быть, к счастью, неудачные.

Кто учил сестрёнку? Вестимо та, кому Лукреция не просто доверяла, но и готова была прислушиваться даже к мелочам. Ага, Бьянка де Медельяччи собственной персоной, волею сложившихся обстоятельств, помимо прочего, ставшая одной из наставниц Лукреции. Не де-юре, конечно, но де-факто точно. Ведь она девушка, пусть и воительница. Точнее сказать, именно факт её женской природы позволял Бьянке быть практически идеальной наставницей в физическом развитии другой девушки. Как ни крути, а мужчины и женщины по разному устроены. А значит и учить их стрельбе и работе кинжалом требуется по особенному, с учётом, пардон, анатомии. Пистолет и кинжал, на этом всё! Хотя Лукреция порой и поглядывала в сторону другого оружия, но тут уж на дыбы встал лично Родриго Борджиа, заявив дочери, что она и без того очень уж далеко отошла от образа благопристойной синьорины. Да и возможные шрамы никак не украсят лицо и тело той, кто уже теперь является одной из самых завидных невест Европы.

Вот и оставалось Лукреции упражняться в стрельбе, дырявя бумажные и деревянные мишени, да упражняться во владении тонким кинжалом, более всего подходящим её хрупкому телосложению. Правильный хват, основные движения, метание опять же. Контактный же бой пока шёл по остаточному принципу. Его время ещё придёт… если сама Лукреция не остынет к новому увлечению. Ай, кого я убеждаю то? Точно не остынет, с такими то примерами рядом. Я, Бьянка, Мигель, бывшие кондотьеры и бойцы кондотт — именно сей набор человеческий стал её окружением, среди которого она находилась почти постоянно и на которых стремилась походить. Вот и что в итоге могло получиться? Уж явно не домашняя девушка, ждущая замужества и даже не утончённая разбивательница мужских сердец. Вот хищница вроде Катарины Сфорца — это да, только менее развитая физически в силу природных особенностей.

— Хватит на сегодня! — прикрикнул я, заметив, что руки Лукреции заметно подрагивают после очередного выстрела.

— Но почему?

— А тебе что, объяснять надо? — прищурился я. — Или может будешь честна сама с собой и скажешь причину, по которой пора прекратить обучение стрельбе?

Тяжело вздыхает, но отмалчиваться явно не собирается. Положила разряженный пистолет на стол к трём другим, почти таким же, и заговорила:

— От отдачи начали болеть руки, а от этого очень сложно прицеливаться. Последний раз взводила курок медленнее, свезла палец. Не до крови, но неприятно. Но хотелось ещё…

— Разумное сдерживание, сестрёнка, не забывай.

— Помню всё, Чезаре. И то, что после этого с кинжалом тоже не надо учиться работать. Придётся вернуться к книгам. И не к тем, которые интересные.

— Для интересных тоже время найдётся, — не удержался я от улыбки. — И согласись, даже не самые интересные лучше, чем если бы тебя сейчас мучили, заставляя в сотый раз повторять фигуры танца или правила этикета, которые ты и без того неплохо знаешь.

Грустное выражение лица, но кивает, соглашаясь с разумными доводами. Да и верить этой тоске-печали не стоит — сестрёнка наловчилась изображать эмоции очень даже душевно для своего то юного возраста. Помогли тренировки, ой как хорошо помогли! Вот что значат изначально имеющиеся задатки, совмещённые с искренним желанием развиваться и совершенствоваться в привлекающем человека направлении.

Переключить вид занятий и заставить Лукрецию куда-нибудь переместиться — это отнюдь не одно и то же. Вот и сейчас, погрузившись в чтение, она нет-нет, да и сверкала глазищами в нашу с Бьянкой сторону. Ушки, небось, тоже навострила по причине естественного душевного порыва под названием любопытство. Ничего, это нормально, ей даже полезно привыкать всегда слушать и смотреть. К примеру, на тех же значимых торжествах из вроде бы случайного разговора можно много полезного узнать. Главное не перепутать, где тут действительно ценные сведения, а где специально подбрасываемая деза. На неё, знаете ли, и в этом времени горазды.

А поговорить с Бьянкой было о чём. Мы готовились к тому, чтобы ударить по Карлу Французскому, но и он с его верным «паладином», маршалом де Ла Тремуйдем тоже приготовил для нас, Борджиа, неплохую такую гадость за нашими же спинами. Это я, если что, о как бы вассалах Борджиа из семей Орсини, Колонна и прочих. Псевдопатриотический порыв, во время которого они, демонстрируя единение с нами перед лицом общего врага, действительно собрали немалое число солдат, да к тому же стянули их в несколько мощных группировок не слишком далеко от Рима. Типа армия Святого Престола, да под командованием Гонфалоньера Церкви Никколо Орсини ди Питильяно. Этому красавцу не впервой было переходить со стороны на сторону, а уж учитывая изначальное отсутствие симпатии к Борджиа и зависть к тем, кого мы поднимали как командующих… Результат понятен и естественен — он полностью лёг под наших врагов, среди которых имелись и его кровные родичи, наверняка получив много вкусных и щедрых обещаний.

Почему мы вообще дали им сконцентрировать свои силы в нескольких ударных кулаках? Игра на повышение, только и всего. Сначала выманить из-за крепких стен их фамильных твердынь, а уж потом, спровоцировав на определённого родя действия, ударить самим. Быстро, резко, жестоко. Да, неизбежны потери, зато потом гораздо легче будет выкурить остатки неприятелей из тех самых крепостей. Крепость ведь имеет ценность, когда она не превращена в руины, когда жители городов и окрестностей не ощутили на своих шкурах невзгоды пусть и короткой, но ожесточённой войны. Именно этого мы и хотели избежать, получив для себя новые земли, новые города и укреплённые замки без лишнего и ненужного кровопролития. Один или несколько целевых ударов и всё, финита. Такая игра реально стоила как свеч, так и некоторого риска.

— Наши враги готовы. А мы? — испытующе посмотрела на меня Бьянка. — Когда мы начнём?

— Сама знаешь. Как только отец окончательно будет уверен, что ещё один наш союзник не попытается уклониться от предназначенных ему действий. Тогда Гонфалоньер Церкви и перестанет быть таковым.

— И это будет…

— Я жду этого не сегодня, так завтра. Отец уверил меня, что или пришлёт кого-то из своих каталонцев или сам появится. Замок Святого Ангела не столь велик, особенно если ты один из его хозяев. А теперь ещё и поиск заметно облегчился по понятной причине.

Тут я поневоле посмотрел на то, что лежало рядом, на столе, причём это нечто не имело никакого отношения к оружию. Простейшая подзорная труба, она же «труба Галилея», состоящая из положительной собирающей линзы и отрицательной рассеивающей, они же объектив и окуляр. Не вариант Кеплера, упаси боги от такого изврата, поскольку в этом случае изображение получилось бы перевёрнутым, что есть неудобно и нелепо. Дошли, наконец, руки и до этого очень полезного девайса.

Что потребовалось? Для начала как следует поднапрячь мозги — благо они присутствовали — и вспомнить предмет под названием физика, то есть сами основные оптические принципы. Затем как следует поразмыслить насчёт используемых материалов. Два варианта: хрусталь и качественное оптическое стекло. Первый — это быстрее и для штучных вариантов оптики, в серию подобное пускать и дорого, и сложно. Стекло… сначала требовалось как следует отладить процесс варки, натаскать мастеров-стеклодувов, да к тому же однозначно будет огромное число пробных бракованных партий.

Отсюда и «соломоново решение». Выточенные из собственно хрусталя линзы для первых подзорных труб и начало работы по варке подходящего стекла. Как ни крути, а обеспечить какой никакой, но оптикой высший командный состав требовалось как можно скорее, я это на своей шкуре понял, у Реджо-Эмилии, когда крайне сложно было разглядеть в деталях происходящее на поле боя. А уж чуть позже, когда стекольщики доведут до ума общую теорию, ими полученную… вот тогда подзорные трубы станут не редкостью, а стандартом для всего командного состава и особенно для моряков.

Пока же… экзотика, но вызывающая крайний интерес любого, кто сталкивался с первыми прототипами. Вон, та же Бьянка, которой я недавно показал первый действительно рабочий, качественный экземпляр, смотрит и нарадоваться не может. Лукреция тоже… Для меня четырёхкратное увеличение не есть что-то особенное, да к тому же изображение «плывёт», мутноватое и размытое по краям. Но это для меня, человека из иного времени, здесь же иной расклад. А экземпляров, пригодных для использования, уже с десяток скоро будет.

— А вот и твой отец, Чезаре.

Бьянка всегда была глазастой, этого у неё не отнять, а и вообще, окончательно прекратив страдать фигнёй по поводу скрытия своей сути, рванула вверх. В том плане, что и уверенности прибавилось и… привлекательности тоже. Хотя с её то предпочтениями… Впрочем, наверняка и девицам не шибко тяжелого поведения есть дело до красоты.

Тем временем Родриго Борджиа, сопровождаемый парочкой каталонцев, подошёл достаточно близко, чтобы видеть его абсолютно чётко. Выражение лица… довольное, он даже не пытался это скрывать, что было более чем хорошим знаком. Да и у меня найдётся чем его порадовать. Не только и не столько подзорной трубой, которую он, к слову сказать, пока что не видел, хотя и слышал о самой природе разрабатываемого устройства. Каталонцы остались стоять в почётном отдалении, а вот сам понтифик сперва подошёл к Лукреции, которая до последнего момента изображала чрезвычайную увлечённость чтением и полное отрешение от мира. Именно изображала, стремясь показать, какая она вся из себя усердная и трудолюбивая. Удалось ли ей обмануть отца? Вряд ли, зато произвести впечатление точно. Затем разговор о разных мелочах жизни, в который я особенно даже не вслушивался, считая лишним лезть в то, что касается их двоих. А вот тот факт, что глава семейства Борджиа уже и не пытался вежливо выпроводить Лукрецию, направившись к нам — это хороший показатель. Чего? Меняющегося к ней отношения. Он ведь отлично понимал — юная девица непременно станет подслушивать, иначе и быть не может. Знал, но ничего не предпринял, то есть по факту одобрил или на крайний случай смирился со стремительным взрослением дочери.

— А у меня для тебя подарок, отец, — с ходу озадачил я Родриго Борджиа, протягивая ему ту самую подзорную трубу. — Помнится, я говорил тебе об устройстве, которое поможет даже не исправить плохое зрение у слабовидящего, а улучшить оное у совершенно здорового. На поле боя эта штука будет чрезвычайно полезна, сам посмотри.

— Давай сюда очередное своё изобретение, — улыбнулся понтифик, беря в руки подзорку. — Так это значит… Ага, сюда смотреть надо!

Понравилось, тут и гадать нечего. Смотря на мир, который теперь приближал доселе располагавшееся слишком далеко для человеческого взора, Родриго Борджиа от души улыбался. Хоть он и был не слишком близок к пониманию чисто военных тонкостей, но ум то имелся, а данного фактора было более чем достаточно для оценки полезности сего устройства.

— Отличное устройство! — похвалил подарок Александр VI, временно откладывая оный в сторону. — Думаю, это только начало?

— Увы, но пока достаточно большое количество создать не получится. Нужны опыты со стеклом, ведь хрусталя на все подзорные трубы не напасёшься, да и обрабатывать каждую линзу приходится ювелирам. Долго, дорого, неудобно. Но ничего, с этим со временем справимся. А теперь ты меня обрадуй.

— Чем же я тебя обрадую, Чезаре?

Угу, прямо так сейчас взял и поверил, что нечем, хитрец ты старый и многоопытный! Сидишь, изображая уставшего от мирских и духовных забот человека, только глаза ни разу не соответствуют.

— Итогами переговоров, конечно.

— Ах вот ты о чём… Они закончились, да, — благостно возвёл глаза к нему старший из Борджиа. — Дож Агостино Барбариго оказался достаточно мудрым человеком, понимающим, что французы в Неаполе — это проблема всей Италии. Правда он опасается нашего, как он полагает, чрезмерного усиления, но когда я указал ему на другую, более важную для Венеции угрозу, ему не нашлось что возразить.

— Значит, отношения республики с султаном Баязидом II уже достаточно обострились. Это хорошо!

Действительно хорошо, с какой стороны ни посмотри. Ведь пару лет назад была перехвачена переписка венецианского посла в Османской империи, а там содержалось много чего интересного и угрожающего интересам турок. Посла, естественно, выпнули под зад коленом — и это ещё сильно повезло, потому как турки и хоть какие-то правила приличия сочетаются крайне редко — после чего началась де-факто холодная война, имеющая перспективы в ближайшие годы перерасти в войну полноценную. Я смутно помнил, что в известной мне истории так и случилось и точно в этом веке. Но вот когда именно? Увы, память — она не есть нечто безупречное, тем паче историком по образованию я не являлся. Так, общая начитанность и любовь к векам минувшим, не более того.

Но и не менее! Именно поэтому, глядя на ситуацию в целом, я убеждался — войне Османской империи и республики Венеция быть. Уже начались захваты судов друг друга, накапливание военной силы и постройка новых кораблей. А флот что у турок, что у венецианцев был очень мощный, пожалуй, мощнее прочих игроков этого региона. Вместе с тем не флотом единым, да и рассчитывать исключительно на собственные возможности можно, но лучше и о союзниках позаботиться.

Забавно, мы волей-неволей, но уже приложили руки к созданию предпосылок для этой войны. Ладно, не совсем предпосылок, скорее уж облегчению политического расклада, причём для тех, кому лично я помогать точно не стремился. Брат Баязида II, Джем, которого мы сменяли на османских пленников. Теперь, с его смертью, турецкий султан получил по сути возможность не беспокоиться, оглядываясь во время войны на собственные владения, готовые переметнуться на сторону Джема Гиас-ад-Дина. Плакать по сему поводу я точно не собирался, но вот учитывать сие печальное обстоятельство стоило.

Учитывал и «отец», который как раз и вёл переговоры с дожем Венеции. К сожалению не лично — сам Барбариго просто не рискнул приехать в Рим по причине слишком уж большой вероятности, что тогда важность ведущихся переговоров выплывет наружу — а через посредников и письма. Цель переговоров была достаточно проста — гарантировать помощь Рима в неотвратимо надвигающейся войне Венеции с Османской империей, получив взамен помощь против короля Франции, залезшего в Неаполь, словно в свой огород. И вот… сказаны последние слова, о сути которых осталось лишь узнать.

— Я вижу по твоему лицу, отец, что венецианцы пошли навстречу нашим пожеланиям. Но нужны подробности, иначе я не могу оставить полную картину.

— Будут тебе подробности, Чезаре! Дож и его советы-сенаты согласились с тем, кто Карл VIII в Неаполе им совершенно не нужен. Хуже того — опасен для Венеции! Но в обмен на свои войска, которые поддержат нас, они хотят щедрой оплаты.

— Но ведь оба мы знаем, что платить лучше или деньгами или тем, что принадлежит другим.

Уже не улыбка, оскал на лице викария Христа, по сути же испанского гранда, мстительного и жестокого.

— Венецианской знати всегда хочется больше. Больше золота, власти, но особенно земель, которые дадут как первое, так и второе. Мантуя — их покорный вассал. С севера имперские земли, куда они не осмелятся шагнуть.

— Пока не осмелятся, — рискнула вставить пару слов Бьянка. — Империя больна, вот-вот отпадут швейцарские кантоны, может и другие области.

— Верно, дочь моя, — изобразил благостность понтифик, натягивая на пару секунд маску смиренного клирика. — С глубокой печалью вынужден признать, что империя переживает не лучшие свои годы. Но нам нет дела до их невзгод, пока не решены собственные. Республика готовится к войне с турками, но не теперь. Они не кинутся без повода на Феррару, не зная, кто вступится за род д’Эсте. Остаётся…

— Милан, — констатировал я очевидный факт. — А не подавятся столь жирным куском добычи?

— Другими словами, но я, скромный викарий Христа, вынужден был донести это до возгордившихся и поддавшихся греху алчности детей моих, добрых венецианцев. И они, устыдившись, вняли словам разума, умерив свои аппетиты.

— И насколько они их умерили?

— Я провёл линию от города Бергамо строго на запад. Южнее войска Венеции не останутся по итогам окончания войны.

Бергамо и линия на запад… Хм, недурно так. Вместе с тем приемлемо. Хотят венецианцы получить границу с буйными швейцарцами, которые те ещё любители пограбить всех и вся, особенно соседей? Да и флаг им в руки!

— Приемлемо. Но они должны понимать, что сперва — сражения с целью не выпустить армию короля Франции из Неаполя. Милан потом. И… нам бы особенно не проявлять свое деятельное участи в этом. Не хочется портить отношения с Катариной Сфорца. Если только…

— Что «если только», сын?

— Ослабить герцогство Миланское, часть которого откусит Венеция, другую приберём мы. А остаток, но довольно большой и по-прежнему вкусный, отдать Сфорца. Той Сфорца, которая будет нам обязана. Зная Львицу Романии, за такой кусок отборного мяса она не столь любимого дядюшку живьём проглотит.

Импровизация, но, судя по широкой, до ушей, улыбке Бьянки и глубокой задумчивости Родриго Борджиа, не столь и дурная.

— Меняем преисполненного коварством Мавра на и без того опасную Тигрицу… Опасно!

— А если предварительно ограничить её власть в Милане? Не явно, а рассадив там таких «вассалов», с которыми Катарине придётся считаться, которых даже она не сможет подмять под себя. И пара-тройка резиденций Ордена Храма, способных в случае необходимости стать центрами притяжения недовольных. К тому же подобное изменение политической карты, особенно если Геную не забыть, позволит нам окончательно отгородиться щитом от Франции и её союзников, как бы оно не повернулось. Через Венецию франки точно не сунутся, да их туда и не пустят. А морем… Думаю, через несколько лет у нас будет настоящий, сильный флот. Есть у меня и насчёт усиления кораблей несколько задумок.

— Приглашу я, наверно, графиню в гости. Встретим с подобающим почётом, торжественно вручим герцогскую корону. Я специально дал поручение ювелирам изготовить её, и такую, какую королеве носить не стыдно, — а вот последнее неожиданно, расстарался «отец». Но к месту, чего уж там, полезно будет малость порадовать Львицу Романии. — Вручим ей герцогство маленькое и предложим поменять на большое и сильное.

— Поменять?

— Конечно же, сынок. Может и не получится, но если удастся дать ей Милан и отдать лично нам, Борджиа, Форли и Имолу… да хотя бы одну из крепостей. Или ты откажешься сам взять либо передать кому-то из своих верных вассалов?

Качаю головой, показывая, что уж я то точно отказываться не стану. А взгляд Родриго Борджиа в сторону Бьянки… Мда, ну и интриган нынешний понтифик! Тонко так, незаметно для прочих намекает, что совсем уж ближний круг следует рассадить по «тёплым местам», чтобы сделать верность совсем уж незыблемой. По его понятиям это единственный и лучший путь. По моим же… Вознаграждать свой ближний круг надо, это без сомнения. В том числе и таким вот образом, но одновременно делать это так, чтобы в отдалённом будущем у их детей и внуков не возникло стремления к самостоятельности, к возможному отделению. Ну да здесь время терпит, успею оформить в голове мысли о необходимых реформах в связке сюзерен-вассалы.

Вот уж если зашёл разговор о Милане, Венеции и прочем, то пришлось корректировать изначальные планы на беседу и закапываться в детали венецианской помощи и раздела герцогства Миланского. Что им — это уже ясно, а вот что нам и что оставить в качестве пряника для Тигрицы из Форли — это предстояло обсудить. Равно как и те доводы, которые предстоит выдвинуть для того, чтобы она приняла предложение не под нажимом, а от души. Затаившая даже не злость, а досаду Катарина — не та проблема, с которой в принципе хочется иметь дело — сейчас, в близкой перспективе или вообще в крайне отдалённом будущем.

Папская область, Остия, январь 1494

Серебряный кубок, по счастью пустой, с силой был брошен в стену, после чего с печальным звяканьем покатился по полу. Перуджа! Вот тот город, который мало-помалу стал своего рода столицей, центром притяжения тех лордов Романии, которые видели в нас, Борджиа, главную для себя угрозу. Теперешний властитель города, Асторре Бальони, был представителем семьи, которая ещё с первой половины века как вцепилась в город с прилегающими землями, так и не выпускала Перуджу из своих лап. Вдобавок как он сам, так и его де-факто формальные родственники-соправители, имели сильные дружеские связи с семейством Колонна, что тоже не абы что и абы как. Более того, неподалёку от Перуджи, почти на побережье Тразименского озера стоял замок под названием Маджоне — главная резиденция кардинала Орсини. Орсини, Колонна… и Перуджа, чтоб ей пусто было, как и всему роду Бальони, давно держащихся очень уж независимо от Рима и поддерживающих всех, кто выступал против понтификов, пытающихся хоть как-то окоротить своих вассалов.

Почему Перуджа вызвала у меня приступ ярости именно сейчас? Дело всё в том, что некто Никколо Орсини ди Питильяно, явно заподозрив что-то, рванул туда и приказал собранным уже войскам стягиваться в ту сторону. Утечка информации, тут и гадать не стоило! Но как, откуда, когда? Загадка да и только. Слишком мало людей было посвящено хотя бы в часть планов семьи Борджиа, не говоря уж о всей картине, известной лишь абсолютно верным людям. И всё это на фоне только-только завершившихся тяжёлых переговоров с Катариной Сфорца. Успешных, что особенно радовало!

Более того, испанские войска уже отправились морем на Сицилию, да и венецианцы готовы были со дня на день отправить свою часть собирающейся соединённой армии прямиком через земли Феррары. Хорошую такую часть, под общим командованием герцога Мантуи Франческо Гонзага, заметно выделяющегося своими талантами. Герцога Феррары Эрколе д’Эсте никто и спрашивать не собирался по поводу разрешения. Назвался нейтралом? Вот и огребай по полной программе за своё слабодушие, причём сразу от всех. Франко-миланские войска ведь так и не вылезли с территории Модены, хозяйничая там по своему усмотрению, вывозя всё мало-мальски ценное, а заодно сажая в крепости герцогства собственные гарнизоны. Впрочем, последнее большей частью относилось именно к французам, Сфорца от этого несомненно вкусного куска отпихнули в сторону, оставляя лишь возможность мало-мальски пограбить. Тоже неплохо, но явно не то, на что Мавр изначально рассчитывал.

Но венецианцы должны были начать выдвигаться на днях… А Гонфалоньер, мать её, Церкви, чёртов Орсини, уже рванул в Перуджу, стягивая в эту область всех, кого мог. Оттого меня и переполняла злость. Временно, но переполняла.

— Хватит посудой бросаться, Чезаре! — Мигель, лично сообщивший мне эту новость, был хоть и в не лучшем расположении духа, но и злобиться вроде как не собирался. Или уже пережил вспышку эмоций, этого тоже нельзя было исключать. — Твои враги тоже умные, иначе ты бы даже врагами из называть не стал.

— Кто… нас… предал? Или где мы ошиблись? За Гонфалоньером Церкви должны были следить. Хорошо следить, так, чтобы и мышь незаметно не проскочила.

— Мышь и не проскочила, — хмыкнул Корелья, поднимая с пола кубок и ставя его на полку, подальше от меня. — Проскользнул венецианский купец, у которого давние дела с Орсини, Коррадо Франкитти. Останавливай мы всех и каждого, Орсини ди Питильяно понял бы всё ещё раньше. Сейчас же только после того, как венецианские друзья наших врагов открыли им глаза… на многое.

— Р-республика! Удержать внутри этих советов и сенатов тайну всё равно что наполнять пригоршнями дырявую бочку. Но мне полегчало.

— Потому что не было предательства?

— Было, Мигель, но не среди наших людей, — поправил я друга. — Значит, пора действовать, а то ведь дураку ясно, что пока ещё Гонфалоньер Церкви послал верных людей и в Неаполь и в Милан. У нас остаётся мало времени, придётся начать несколько раньше запланированного.

— Соединиться с венецианцами и самим ударить по Неаполю, пока флорентийцы Медичи при помощи части вассалов Святого Престола сдерживают миланцев и тех французов, что под командованием Бурбон-Монпансье?

Не мне одному сегодня подтормаживается. Погода что ли плохо влияет? Мрачная она сегодня, туманная, с накрапывающим дождиков. Голова действительно тяжёла, словно чугунный котёл.

— К чему сложности? Зачем давать нашим врагам время на принятие… решений? Венецианцы идут с севера, мы выдвинем пехоту и артиллерию отсюда, с юга. И сойдутся они…

— У Перуджи, — злобно оскалился Мигель, но тут же призадумался. — А венецианцы пойдут на такое? Мы же договорились об их помощи против Карла VIII, а не для решения своих проблем.

— А для убеждения у нас есть много-много писем, с помощью которых большая половина сеньоров, собравшихся под знаменем как бы Гонфалоньера Церкви — а он перестанет им быть со дня на день — предстаёт и является на самом деле помощниками Франции, а значит теми, кого нужно незамедлительно и жестоко покарать. Я готов огнём орудий обрушить стены Перуджи и Маджоне, чтобы только в головах остальных раз и навсегда отпечаталась простая истина: «Нас. Предавать. Нельзя!» Что до Никколо Орсини ди Питильяно — если каким-то чудом ему не посчастливиться ускользнуть, то расстанется с головой под топором палача.

— Ты уже решил.

— Жизнь так расставила фигуры, нам остаётся лишь играть. Ну не проигрывать же, в самом то деле!

— Я тебя понимаю. Но всё придется делать очень быстро, иначе из Неаполя выползет французская армия. Она ослабела из-за рассылки солдат по гарнизонам, но сам Карл и его верный маршал могут использовать уже проверенную тактику — наберут тех неаполитанцев, которые их поддерживают или просто захотят много звонких жёлтых монет.

Всё верно говорит Корелья, я и сам это понимаю. Только оставлять у себя за спиной врага, готового ударить хоть нам в спину, хоть порезвиться в глубине страны, хоть метнуться пакостить союзным Медичи или ещё куда… Нет такого счастья нам и даром не требуется. Поэтому быстрый марш на Перуджу, блокирование противника в крепости или крепостях — на то, что они доблестно примут бой, зная возможности армии под знамёнами Борджиа и Ордена Храма я признаться, совсем не надеюсь — ожидание подходя артиллерии и венецианцев, после чего обстрел, штурм, раздача слонов… И вновь марш-бросок, но уже в направлении нового противника — французской армии.

Ничего не забыл? Вряд ли, если не считать испанцев, которые уже должны выдвинуться на Сицилию. Но хитрая Изабелла наверняка дала своим военачальникам целый набор инструкций, которые позволят им понести минимум потерь и получить максимум выгоды. Понимаю, не обвиняю, всячески уважаю подобный подход. Более того, я даже догадываюсь, как именно будут действовать эти самые войска. Польза от них будет, спору нет — особенно от флота, что должен перекрыть французскому пути отступления и тем паче перевозки армии и трофеев — но вот в совместном бою против французской армии мы вряд ли поучаствуем.

Папская область, Перуджа, январь 1494

Грохот артиллерии — от него порой закладывает уши и довольно часто начинает болеть голова. Если же сам оказываешься на позициях установленных для обстрела Перуджи батарей, то добавляется ещё одно проклятье этого покамест допотопного по моим меркам огнестрела — гутой дым от сгорающего пороха. Много дыма, потому как обстрел ведётся не беспокоящий, а самый что ни на есть интенсивный, цель которого превратить в руины достаточно большой участок городской стены. Вот тогда и придёт время третьей фазы операции, решающей…, заключительной.

Почему третьей? Так первая уже завершилась, а вторая близилась к естественному концу. Сперва, выждав пару дней, чтобы дождаться момента, при котором мы и венецианцы сможет примерно в одно и то же время подойти в район Перуджи, я отдал войскам команду выдвигаться. Не всем, конечно, потому каки Рим без защиты оставлять нельзя, и резерв на случай повышенной активности со стороны Неаполя требовался, но значительной части. Корелья, Раталли, Рикотто…. А вот Эспинозе выпало оставаться в относительном тылу, который того и гляди мог обернуться новым фронтом и как бы не погорячее того, куда двинулись мы.

Считать наших врагов идиотами не стоило, так что подобное я даже в теории не рассматривал. Как оказалось, правильно делал. Никколо Орсини ди Питильяно, получив от своих доброжелателей известия о том, что войско Борджиа двинулось в направлении Перуджи, Маджоне и пары крепостей меньшего калибра, но так же недалеко друг от друга расположенных, сильно занервничал. И было от чего!

Карта Папской области, стоило на неё посмотреть, многое объясняла. К северу от Перуджи находились владения либо Борджиа, либо их союзников, порой очень неожиданных. Орсини, Колонна и прочие Бальони никак не ожидали, что Катарина Сфорца перейдёт от нейтралитета — что ещё куда ни шло, хотя и заметно печалило противников нынешнего понтифика и Борджиа в целом — к союзу с «завладевшими Святым Престолом выскочками». Пандольфо Малатеста, сеньор Римини, также предпочёл не искушать судьбу и склониться перед силой. Что до Гвидобально Урбинского, так он вообще выбрал вариант сидеть тихо-тихо, понимая, что его независимое, но очень уж маленькое герцогство не ровня действительно серьёзным игрокам. К тому же относительное благорасположение, выказываемое Александром VI, позволяло герцогу надеяться на лучшее. В смысле на то, что его просто оставят в покое, не втягивая в разгорающуюся на итальянских землях большую войну всех против всех.

Восток? Вперёд, милости просим! Чем ближе к Риму он попробовал бы сместиться, тем удобнее нашим войскам было бы его прихватить за оны органы. А прорываться на земли Неаполя, под крылышко к Карлу VIII, надеясь как на большую удачу, так и на то, что он и его сторонники окажутся нужны французам как нечто большее, чем просто «смазка для клинка»… Можно, конечно, но шансы явно скро-омные такие.

Западное направление тоже, скажем так, не сильно радовало наших врагов. Земли Флоренции явно не являлись для них дружественными, да и попытка обойти герцогство с севера поневоле вынуждало оказаться поблизости от… Болоньи. А там и более чем пристойный гарнизон, и возможность на некоторое время замедлиться… что позволило бы нашему войску догнать улепётывающих бунтовщиков. Шансы, опять же, имелись, но попытку прорваться в Милан их французские союзники не оценили бы. Они ведь рассчитывали на то, что войска Никколо Орсини ди Питильяно ударят нам. Борджиа, в спину, а не будут бегать он знамен с красным быком, словно заяц от загоняющей его охотничьей своры.

Но и держаться против превосходящих сил сколь-либо долгое время… Орсини ди Питильяно не мог не понимать, что вероятность того, что он сумеет долгое время отражать атаки армии Борджиа, пусть даже сидючи за стенами Перуджи, крайне невелика. Артиллерия, она не просто так, а все в Италии уже успели услышать — а некоторые даже увидеть — мощь нового оружия. И это ещё не учитывая накатывающуюся со стороны Венеции угрозу!

Что ему оставалось, в чём он мог попробовать убедить людей, которые худо-бедно, но объединились, выдвинув его пусть военным — а ни разу не политическим, ибо стремились совсем к другому — но всё же лидером? Имелась Сиенская республика, куда можно было попробовать прорваться и отсидеться. Там присутствовал как правитель Пандольфо Петруччи — отвешивающий реверансы всем сторонам, но играющий свою партию — так и республиканская «знать» и не знать даже в очень условном понимании, у которой имелись свои резоны если и не поддержать бунтовщиков против понтифика, то уж точно не выдавать их. В общем, именно южное направление было для врагов Борджиа наиболее перспективным в том случае, если бы они захотели бежать.

А они, как и полагается в случае рыхлой, не объединённой харизматичными лидерами коалиции, сами толком не знали, какой из возможных вариантов выбрать. Часть, явно чуя, что запахло жареным, готовилась бежать быстро-быстро, на дистанцию «чтоб не догнали». Другие всерьёз вознамерились попробовать выдержать наш первый удар и дожидаться прибытия подмоги. Этих, что интересно, особенно поддерживал Асторре Бальони, лорд Перуджи. Понимаю, жалко ему было терять родовое — и весьма богатое, к слову сказать — гнездо. Кардиналы Орсини и Колонна тоже склонялись к тому, чтобы попробовать для начала «позвенеть клинками», а уж потом, если что, можно, в зависимости от исхода боя, попробовать либо бежать, либо затвориться в крепостях, либо… чём демоны не шутят, вообще получится одержать победу.

Другая часть мятежников была настроена более осторожно. К примеру, Паоло и Вителоццо Вителли, нутром чуявшие слишком высокий уровень угрозы, которого им хотелось избежать. И у них также было немало сторонников. Пока же суд да дело, склоки и споры… Мы были уже близко, да и венецианцы пусть медленно, без особого энтузиазма, но накатывались со своей стороны. Ещё немного и соединённые силы Борджиа и Венеции просто раздавили бы сконцентрировавшуюся у Перуджи армию под командованием уже бывшего Гонфалоньера Церкви. Само собой разумеется, Родриго Борджиа сразу после бегства Орсини ди Питильяно за пределы Рима лишил того всех званий, да к тому же назначил немалую награды золотом за живого или мёртвого, без разницы. Разницы действительно не было — этот человек не мог сказать нам ничего такого, чего мы бы и так не знали.

Лично у меня возникла было надежда, что наши враги так и будут свариться вплоть до последних минут, тем самым дав нам нанести удар по де-факто не готовому к защите противнику. Однако… таки да не улыбнулось. Пинками ли, словами ли, но Никколо Орсини ди Питильяно сумел сколотить почти все имеющиеся под рукой силы и вывел их навстречу нашей армии. Почему не венецианской? Не знаю, может быть сыграло свою роль то, что именно за противостояние семейству Борджиа король Франции много чего наобещал всем и каждому из взбунтовавшихся вассалов Александра VI. А может и не совсем так, тогда этого точно нельзя было понять. И началось…

Двумя днями ранее, неподалёку от Перуджи.

— Если враг хочет показать дурную храбрость — не следует ему в этом мешать, — усмехнулся я в ответ на обеспокоенность Мигеля тем, что мы планировали сперва действовать исключительно от обороны. — Нас чуть более трёх тысяч, на нас же устремятся четыре с лишним, из них немало конницы, включая тяжёлую. Они до сих пор мнят, что это действительно серьёзное преимущество.

— Они настроены очень решительно, Чезаре! Хотя от переговоров не откажутся, если…

— Никаких переговоров. Только полное признание воли сюзерена и выдача главных зачинщиков бунта, а именно Никколо Орсини ди Питильяно, Асторре Бальони и обоих кардиналов, Орсини с Колонна.

— А на это они не пойдут, — усмехнулась вездесущая Бьянка. — Будут пытаться разбить наш строй конной атакой и рассеять пехоту. Если окажутся умнее — пробив, начнут рваться к орудиям. Но они всё равно этого не сделают. Не успеют.

Мигель усмехнулся, понимая уверенность нашей с ним подруги, я же даже улыбаться не посчитал нужным. Лорды Романии и иных земель папской области так пока и не осознали, что эпоха главенствования на поле боя тяжелой и вообще кавалерии прошла. Да, конница оставалась важной и незаменимой частью, особенно для обходных маневров, преследования противника и, что немаловажно, быстрого перемещения ездящей пехоты, то бишь пока не обозванных «драгун». Но бросать кавалерию на правильное построение, ощетинившееся пиками, укрытое цельнометаллическими щитами и огрызающееся слитными залпами аркебуз… Героическая версия суицида и не более того.

— Две терции, небольшой «коридор» между ними. Если по дурости своей решат туда сунуться — сначала аркебузиры глупцов «поприветствуют», а затем цепные ядра и картечь батарей фон Циммера окончательно их остановят. После этого даже небольшому числу всадников, которое мы используем, хватит сил и возможностей оттеснить противника.

— Под наши же выстрелы, — радостно закивал Мигель. — Бойня.

— Но сразу же предлагать сдаться. Нам не нужны мстители по всей Италии, — поспешил уточнить я. — Достаточно слетевших с плеч голов организаторов и вдохновителей.

— И даже кардиналов?

Бьянка… становится всё более ядовитой, что есть неплохо с учётом того, на кого её стремлюсь вытянуть. Однако, подобные действия будут, как бы это сказать, перебором. Уж для обоих точно. А вот если…

— Нет, конечно, хотя и хочется. Двух сразу нам не убрать. Зато если один из них, будучи в глубокой печали после поражения, выбросится из окна или зачахнет с тоски… Тут есть над чем подумать. В конце концов, с момента смерти прошлого римского префекта прошло уже достаточно времени.

Понимающие улыбки обоих моих друзей. Им не требовалось объяснять дважды, что я только что сказал. Если суметь прихватить за шиворот сразу двух кардиналов — один внезапно умерший от совершенно естественных причин будет воспринят нормально. Если же прихватим лишь одного… тут придётся как следует поразмыслить.

Впрочем сейчас было немного не то того. Мы заняли весьма удачную позицию, отгородившись от того направления, с которого ожидалась атака противника, небольшой речушкой. Неглубока, без крутых берегов, разве что курица вброд перейти не сможет, а значит и у Орсини ди Питильяно с его помощниками-советниками не должно было появиться искушения пытаться совершить обходной маневр. Подвох с нашей стороны, хитрая ловушка? Отнюдь! Всё было именно так, как и казалось на первый взгляд — мелкая, малозначимая преграда, которая только и могла, что чуток сбавить атакующий порыв. Но именно это нам и требовалось в условиях, когда ставка первым делом сделана на стрелков и артиллерию.

Терциями на сей раз командовали Рикотто и Раталли, на долю же Мигеля оставалась конница, которой в этот раз предстояла, несмотря на относительную малочисленность, довольно важная роль. Если вообще до этого дойдёт, ведь порой воля противника к ведению активных действий заканчивается несколько раньше, чем другая сторона выложит на стол все припасённые козыри. В общем, будем посмотреть, господа и ни разу не товарищи, будем посмотреть.

Хвала богам, что нет дождя, ведь покамест для огнестрельного оружия погодные условия весьма важная штука. И да здравствуют великие учёные иных времён, благодаря которым у меня теперь имеется такая штука как подзорная труба, позволяющая не всматриваться вдаль до рези в глазах, пытаясь без вспомогательных устройств превзойти то, что дано человеку от природы. Главное, не только у меня теперь есть это наиполезнейшее здесь устройство. Следовательно, отныне командирам войск под знамёнами Борджиа будет гораздо легче отслеживать обстановку в режиме почти что реального времени, не медля из-за того, что гонцы, как ни крути, не могут моментально перемещаться из одной точки пространства в другу. Увы, но телепортацию и в родном для меня времени так пока и не освоили.

Эх, зима, пусть даже итальянская, когда температура редко падает ниже градусов так пяти-семи выше ноля — всё равно не самое лучшее время для ведения военных действий. Причина? Корм для кавалерии, само собой разумеется. Необходимо заранее заготовленное сено, а с подобным тут заморачиваться хоть и умеют, но не так чтобы любят. Предпочитают воевать в предельно комфортных условиях. Хорошо это или плохо? От ситуации зависит. Сейчас подобная привычка была скорее на руку уже потому, что Карл Французский тоже привык зимой сидеть в крепостях, а не воевать. Во Франции ведь климат похуже итальянского, да и снег, скажем так, не в диковинку.

Чуток задумавшись, я чуть было не пропустил тот момент, когда авангард вражеского войска реально было разглядеть в подзорную трубу не в виде смутных точек, а вполне пристойным образом. Вот что тут сказать то можно? Всё типично, никаких сюрпризов. Разумеется, с учётом того, что сейчас столкнутся не столь многотысячные войска как при Реджо-Эмилии. Разве что у противника немалая часть армии именно конница, на которую тот же Никколо Орсини ди Питильяно и сделал основную ставку. Прорвать строй, растоптать, рассеять, а там уж можно и относительно венецианцев поразмыслить. Нормальное такое поведение, естественное даже для полководца вполне приличного уровня по здешним понятиям. Наша же задача его в этом разубедить — жёстко и эффективно.

— Нас вызывают на переговоры, — озвучила Бьянка то, что мы с ней и без того видели. — Хочешь сам поговорить с бывшим Гонфалоньером Церкви?

— А о чём? — хмыкнул я, даже не собираясь задумываться о такой возможности. — Желания у нас совершенно разные, сблизить позиции в принципе невозможно. Не думаешь же ты, что Орсини ди Питильяно сам отрежет себе голову и поручит кому-то из приближённых принести её мне на серебряном подносе вкупе с признательно-покаянным письмом.

Смеётся Бьянка, от души и заливисто. Я же добавляю заключительный «аккорд».

— Можно было бы послать поговорить с ним тебя, но не получится. Не возьмусь предсказать ответные действия, которые могут быть… опасными для твоей же безопасности. Потому пусть с ними Рикотто побеседует, как и было решено.

— Гаэтано просто передаст твои требования, с ними не согласятся и на этом разговор закончится. Начнётся сражение.

— Как раз то, что нам и требуется.

Стоять на холме и перебрасываться словами с подругой- дело не то чтобы полезное, скорее приятное. И уж точно отвлекающее немного от того, что вот-вот должно было начаться. Очередное, второе по счёту крупное сражение в этой войне. Первое мы выиграли, в этом требовалась не просто победа, а явный, показательный разгром, учитывая специфику противостоящих нам сил. Враг не внешний, а самый что ни на есть внутренний, пусть и подчиняющийся Карлу Французскому.

Переговоры, если их вообще можно было так назвать, долго не продлились. Несколько минут, да и то большую часть указанного времени заняли «ритуальные телодвижения». Всё, как и ожидалось, ничего необычного. К тому же Гаэтано Рикотто, согласно полученным от меня приказам, должен был вести себя с предельно допустимой надменностью, тем самым провоцируя Орсини, Колонна и прочих на то, чтобы те атаковали именно здесь, именно сейчас и уж точно не пытались затевать обходные маневры. Преимущество в кавалерии давало им большую, чем у нас, мобильность. А уход немалой части вражеских войск, пусть даже мы тогда вообще без усилий ликвидируем пехоту, равно как и проведём штурм Перуджи и иных крепостей… Всё равно не самый лучший для нас, Борджиа, исход.

Но нет, удачно сложилось. Это было ясно даже до того момента, как Рикотто примчался сюда, на этот холм, где расположилось командование армии. Все его слова неплохо ложились в тщательно выстраиваемую нами картину. Бывшему кондотьеру пару раз удалось зацепить как самого Орсини ди Питильяно, так и властителя Перуджи, Асторре Бальони. Как раз то, чего я от него и ожидал. Теперь, уязвлённые «каким-то безродным выскочкой», эти привыкшие раздуваться от осознания собственной значимости крупные феодалы ещё сильнее хотят устроить нам наглядный урок на тему «преимущество кавалерии перед любого рода пехотой». Эх, и ничему то их недавние события не учат! Точнее сказать, не желают многие верить в то, что мир меняется: заметно и очень быстро. Изменения же нужно принимать во внимание, перестраивать тактику и стратегию ведения битв к новым реалиям, а вовсе не цепляться за бесповоротно уходящее прошлое. Вот, французы уже пробовали цепляться во время Столетней войны. И что получили? Только невероятное стечение обстоятельств не позволило королям Англии не присоединить большей частью — это реально было осуществлено — но удержать за собой присоединённую к королевству Францию.

Стечение обстоятельств, да. Вот чтобы его не случалось в печальном смысле, и требуется планировать различные варианты действий, просчитывать ситуацию сразу на несколько ходов вперёд, внося по ходу действий те или иные коррективы. История, собака страшная, как раз и учит понимающих людей такому принципу решения государственных проблем. Только вот мало кто к этому реально прислушивается… на свою беду или беду тех, кто приходит на смену.

Рикотто уже успел вернуться к порученной ему терции, когда стало ясно — началось. Наслышанные про то, что артиллерия Борджиа способна стрелять ещё и через головы собственных войск, равно как и о «взрывающихся ядрах», войска Орсини ди Питильяно сделали то, чего и стоило от них ожидать в подобной ситуации — стали готовить атаку кавалерии. Выдвинутый вперёд авангард не стоил ровным счётом ничего — для того его и вывели, чтобы отвлечь наши батареи и частично терции. Жертвы, специально выведенные под расстрел, отвлечение внимания от главного действующего лица — кавалерии, особенно рыцарской.

Заблуждения противника надо поощрять! Поэтому фон Циммеру был отдан приказ начинать пристрелку, а затем и огонь по авангарду противника, когда он окажется с зоне уверенного поражения. Только вот задействована будет лишь малая часть орудий. Си-ильно я сомневаюсь, что такие «великие специалисты» по артиллерии, каковы есть у «Орсини ди Питильяни и Ко» способны на слух различить, сколько именно оружий мы задействовали. Разрывающиеся же бомбы тоже, в силу своей новизны, не помогают толком понять, какое конкретное количество орудий задействовано. Плюс рваные промежутки между «залпами», а точнее сказать залпами частичными, в каждом из которых задействована лишь небольшая группа орудий. Всё во имя введения противника в заблуждение, ведь обманут врага, ты становишься сильнее, это ещё с самых древних времён известно.

— Дым, — вздохнула Бьянка, отметив тот мешающий фактор, который ещё долгое время останется проблемой при применении артиллерии. — Из-за него пушки не могут стрелять более точно после одного-двух залпов. И не всегда есть ветер, чтобы снести его в сторону.

— Увы, пока с этим ничего не поделаешь, — усмехнулся я, глядя по на расстреливаемый авангард противника, то на уже перебирающихся через речушку всадников. Ничего, даже дым не помешает Циммеру дать полный залп по тем, кто уже совсем скоро окажется под прицелом. Не зря же мы рассредоточили орудия. Теперь не всем мешает этот действительно густой дым.

Меж тем авангард противника погибал. «Искупительная жертва», как наверняка думал бывший Гонфалоньер Церкви, всерьёз рассчитывающий на успех своего безнадёжного предприятия. И ведь туда явно выдвинули далеко не худших солдат. Откровенные слабаки разбежались бы в разные стороны после первых же залпов, а эти погибают, но только сейчас начинают не то отступать, не то и впрямь спасаться. Неудивительно, после таких то серьёзных потерь. Или… Ну да, им дали разрешение «спасаться кто как может», ведь перебравшаяся через речушку конница набирала разгон, стремясь… Мать моя женщина, вот это номер!

— Они торопятся прямо в ловушку, — Асканио Росиенте, глава отряда охраны и просто полезный во многих отношениях человек редко сам высказывал мнение, но тут и подошёл и поделился мыслью. Значит проняло. — А им должны были рассказать про сражение у Реджо-Эмилии.

— Так там прорыв строя был, Асканио! — радостно воскликнула Бьянка. — Тут же все открыто. Как там раньше в старом Риме говорили: «Кого боги хотят наказать — первым делом разума лишают!».

— Почти так, — кивнул, соглашаясь с неугомонной воительницей старый «пёс войны». — Они хотят видеть одно и дубиной вбивают видимое в желаемую им картину. Себе на погибель, как раньше делали и французы.

И Росиенте про Столетнюю войну вспомнил, гляди ж ты! Нет, ну а что, по сути для ныне живущих это относительно недавнее прошлое: яркое, увековеченное в книгах и сказаниях, да и народная молва тоже не пустой звук в плане памяти. Воистину, некоторых — очень многих, откровенно говоря — надо сначала очень сильно разгромить, да не единожды, чтобы у немногих оставшихся мозги начали работать как следует. В том числе и поэтому я считаю, что не стоит, имея определённые преимущества, растягивать войну, устраивая затяжные кампании, тем самым давая врагам приспособиться к имеющимся у тебя на руке козырям, выработать эффективную тактику противодействия. С другой стороны, ставить всё на условный блицкриг тоже не лучший вариант. Комбинировать надо, гибко подстраивать имеющиеся у тебя ресурсы к конкретному противнику, отдельным раскладам. Взять, например…

Пофиг, сейчас это совсем неважно. Конница Орсини ди Питильяно, теряя часть своих сначала от пушечного огня, затем от залпов аркебузиров, рвалась в промежуток между терциями. Он был невеликим, потому и не казался противнику ловушкой. Нет, ну а что? Захотели Борджиа для повышения мобильности разделить одно большое построение на два поменьше, рассчитывая на то, что погасят пыл атаки противника ещё до того, как оставленный зазор станет представлять собой настоящую угрозу. Понятное действие, пусть и дающее определённые возможности противостоящей армии.

Отсюда и их действия. Условные правое и левое «крылья», выделившиеся из атакующей конной лавины, находившиеся заметно впереди, ударили по терциям Раталли и Рикотто, стремясь даже не прорвать строй — сложно, чревато совсем уж большими потерями — а хотя бы оттеснить, хотя бы одну из терций. И вот в освобождающееся пространство должны будут рвануть приотставшие солдаты «центра». Что интересно, «центр» состоял из лёгкой кавалерии. Тяжелую, рыцарскую Орсини ди Питильяно разумно бросил на оттеснение с направления атаки нашей пехоты. Здраво оценил шансы, вот в этом он умница. Только один дельный ход ещё не означает выигранную партию, к тому же неправильно оцененное расположение своих и чужих фигур, оно тоже не просто так.

И опять «коридор». Но на сей раз противника будут бить не в нём самом — обе терции были слишком заняты уменьшением числа раздвигающей их в сторону тяжёлой кавалерии — а уже на выходе, огнём батарей по вырвавшемуся на оперативный простор «центру». Картечью, цепными ядрами, полузалпами, как при таком раскладе и полагается.

Скоростная перезарядка орудий — вот то, на что, помимо прочего, натаскивались орудийные расчёты. Конструкция условных «единорогов» — это, конечно, хорошо, но не ей единой. Доведённые практически до автоматизма движения расчётов помогали заметно повысить темп стрельбы, но только при условии сохранения безопасности. Разрывы орудий от небрежности обслуги мне точно не требовались. Оттого тренировки, тренировки и ещё раз они же, но не выходящие за грани разумного. Зато результат… имелся.

Выбиваемые цепными ядрами и картечью всадники не собирались сдаваться просто так. Уж на то, что бы понять простую истину: «Развернуться — расстреляют со спины, да с большим удовольствием»… На это разума хватало с избытком.

Клин клином вышибают. Вот сейчас уже наша конница и летела окончательно погасить наступательный порыв мятежников, обратить их в бегство, а при удаче и вовсе вывести под залпы терций, если те успеют окончательно расправиться с собственными противниками.

Столкновение… Пошла рубка, в которой главную рол играли уже привычные в этом времени умения. Те самые, что у врагов были ничуть не менее, а то и более развиты. Бойцы кондотт, они всё ж немного иную школу проходили, да и далеко не все из них с самого детства готовились к стезе «пса войны». Италийская же знать всех мастей и калибров — это совсем иное дело. Зато на стороне солдат под командованием Мигеля Корельи было отсутствие ран, высокий боевой дух и понимание того, что время работает на них, а никак не на врага. Стоит хотя бы одной терции приблизиться на расстояние прицельной стрельбы из аркебуз и… И тогда усё, амбец.

Время тянется, словно резиновое — так очень часто бывает в бою, меняется само восприятие окружающего мира, если научишься использовать подобное — получаешь нехилое преимущество. Я научился… много лет тому вперёд.

Опасно! Недостаточно у нас конницы, да и выучка «псов войны» в этом конкретном случае не столь хороша, как хотелось бы. Могут и прорваться, а при пушках охрана довольно слабая… совсем слабая. Значит, остаётся бросить последний резерв:

— Асканио! Три четверти своих на помощь Мигелю. И быстро!

— Но…

— Это приказ.

Не хочется опытному вояке оставлять командующего армией почти без прикрытия, но против прямого приказа не попрёшь. Вдобавок видно, что сейчас и малое количество воинов способно окончательно переломить ход сражения в нужную нам сторону. Ту сторону, которая приводит не к победе над врагом, а к его полному и видимому для всех разгрому.

— Бьянка… Нам тоже пора на коней и быть готовыми быстро-быстро скакать в сторону одной из терций, если у кого-то из командиров Орсини ди Питильяно хватит сообразительности бросить хоть малую часть всадников в нашу сторону.

Безопасность собственной шкуры — это тоже немаловажно. Выбей командующего и многое способно измениться. Да даже нарушение управления битвой дорогого стоит, немало давая другой стороне. Вот оставшиеся рядом охранники и засуетились, готовясь к срочному отступлению при первых реальных признаках угрозы. Однако… пронесло. В хорошем смысле этого слова.

Похоже, даже небольшой конный отряд, набирающий скорость и несущийся к месту схватки конницы Корельи с «центральным», рванувшимся в прорыв отрядом мятежников, оказался веским доводом. Хватило одного вида, символа того, что у Борджиа ещё есть что бросить на свою чашу весов… Загнусавили не то трубы, не то рога — сроду не разбирался в музыкальных инструментах от слова «ва-аще» — и почти сразу отряды противника начали выходить из боя. Те, конечно, у кого это в принципе получалось. Хотя… А чего не получиться то? Преимущество в коннице у бывшего Гонфалоньера Церкви было впечатляющим. Нам просто нечем было преследовать мобильную часть вражеского войска. Приказывать было нечего, оставалось лишь наблюдать, куда именно метнутся вдрызг разбитые войска противника. Что до «прощального салюта», так его и так обеспечивали, «салютуя» как из орудий, так и посредством аркебузных залпов.

— Кавалерию так не догнать, — опечалилась Бьянка. — И за пехотой побегать придётся, вон они как быстро отступают к Перудже. Ой…

— Что такое?

— И часть конницы туда же. А другая… не туда.

— Похоже, всяк бежит туда, куда считает выгоднее, — усмехнулся я. — Сиена, Милан Неаполь… А Бальони наверняка не могут не попытаться защитить свой город. Там их главная твердыня. Потеряют её… и следом за делла Ровере с Бентивольо, на обочину большой политики, власти, прочего. Надеются отсидеться до прибытия Карла.

— Могут и переговоры начать…

— Могут, да только кто ж их слушать будет. Точно не я.

Последние слова я произносил, уже отвлекшись на внимательное рассматривание и впрямь разбегающихся в разные стороны остатков разбитого войска мятежников. Разбиты, рассеяны… вот только терзают меня отнюдь не смутные сомнение, что главные фигуры и не погибли, и не собираются сидеть внутри каменного мешка той же Перуджи, ожидая штурма города. Именно штурма, потому как надежды на скорый приход войска короля Франции не так чтобы сильно велики.

Что это значит для нас? Очередная головная боль на предмет отслеживания ключевых фигур мятежников и попытка дотянуться до тех, которые действительно способны представлять угрозу. Надежды на то, что хотя бы часть из них мертва, в плену либо устремится в ловушку внутри крепости… крепостей. И необходимость выделять часть сил на то, чтобы наложить руки на крепости, оставшиеся почти без защитников. Обстановка то весьма благоприятная для подобного расклада!

Неаполь, январь 1494 года (немногим ранее)

Охота с давних пор была одним из любимых развлечений знати практически всех стран, французы отнюдь не являлись исключением из общего правила. Понятие ловчих, ям, капканов, приманок, на запах или звуки от которых идёт зверь, чтобы оказаться под прицелом хитрого зверолова также не могли считаться чем то новым и необычным. Зато чувствовать себя в роли этого самого зверя не понравилось ни маршалу де Ла Тремуйлю, ни д’Обиньи, ни тем более самому королю Карлу VIII. К их глубокой печали, понять ситуацию удалось далеко не сразу, а лишь недавно, когда стало ясно, что войска Испании высадились на Сицилии, а флот вовсе не ушёл обратно, а находился рядом, ненавязчиво так показывая свою мощь. И корабли республики Венеция тоже стали очень уж часто виднеться на морских просторах. Военные корабли, не торговые.

Корона Неаполя, ещё недавно казавшаяся очень даже удобной, внезапно стала ощутимо давить на голову Карла. Пусть этот король Франции и не был совсем уж выдающимся представителем династии, но и посредственностью его не получилось бы назвать даже открытым врагам. Вот потому он, серьёзно обеспокоившись происходящим и прислушавшись к Ла Тремуйлю, вызвал к себе как самого маршала, так и д’Обиньи с… кардиналом делла Ровере. Последний волей-неволей, а стал для короля советником по итальянским делам. Всем понимающим людям было понятно, что ненавидящий Борджиа кардинал из кожи вон вылезет, вывернется наизнанку и укусит себя за локоть, лишь бы отомстить и попытаться вернуть утраченное его родом влияние.

Неаполь… Совсем недавно бывший богатым и процветающим городом, несмотря на творимые покойным королём Ферранте безумства, сейчас он уже не производил прежнего впечатления. Несмотря на то, что французские войска вошли в столицу — равно как и в немалую часть иных городов — без боя, это не спасло Неаполь от разграбления. Карл VIII знал, когда следует отпустить поводок, на котором он держал армию, алчущую золота, женщин, веселья… Под запрет касаемо безудержного грабежа попадали исключительно замки тех неаполитанцев, которые изначально перешли на его сторону. Вот их озлоблять было опасно. Другие же, в том числе и пытавшиеся остаться нейтральными в войне, отстраниться от поддержки бывшего уже короля Альфонсо, но и не примкнуть к сторонникам Карла… Им требовался определённый урок. В сами замки распалённая вином, кровью и властью орава французских солдат не вторгалась, а вот на окрестных землях резвились от души.

Реквизиции продовольствия, необходимого для прокорма немаленькой армии. Трофеи из непокорившихся замков, королевских владений, церквей, торговых домов… Золото с серебром, каменья, шёлк, пряности и благовония. Королевство было далеко не бедным, особенно если знать, где искать и как именно это делать. Последнему пехотинцу было ясно, что он вернётся во Францию если и не богатым, то далеко не бедным. Разумеется, если не пропьёт-проиграет доставшиеся на его долю трофеи и если не погибнет в очередном сражении. Солдатам хотелось думать, что их больше не предвидится, вот только мрачнеющие с каждым днём лица командиров и гуляющие по армии слухи как-то не способствовали радужным мечтаниям.

А если в будущем предвидятся новые сражения, то немалая часть хочет хорошенько погулять перед этим. Мало ли, вдруг потом не доведётся! Учитывая же, что вокруг не родная Франция, а покорившиеся их славному королю Карлу города и деревни… можно было себя не сдерживать. Ладно, почти не сдерживать.

Понимал ли ситуацию как сам Карл VIII, так и его полководцы? Несомненно, только вот сделать они мало что могли. Армия сохраняла боеспособность, но вот озлобление населения росло как на дрожжах. Оно бы ничего, будь уверенность в том, что в ближайший год, ну хотя бы полгода ничего не произойдёт. Усмирять недовольное население завоёванных земель французы, равно как и многие другие, умели неплохо. Только вот были ли они, эти самые полгода, а тем более год без угрозы ответного удара? Карл VIII очень сильно в этом сомневался. Более того, он опасался уже и того, что само возвращение отягощённой добычей армии во Францию будет не самым лёгким делом. Потому и созвал тех, кто мог помочь найти выход из сложной ситуации.

Мрачный де Ла Тремуйль сидел, водя пальцем по небольшой по габаритам карте и бормотал что-то себе под нос. За его спиной, словно два верных паладина, притаились шевалье д’Ортес и граф де Граммон, разведка и планирование тактики. Именно их король не звал, но и выгонять не стал, здраво рассудив, что если маршалу они могут понадобиться, то пусть… стоят рядом и тихо говорят, если потребуется.

Бернар Стюарт д’Обиньи тоже не был доволен происходящим. Командующий шотландской гвардией, он ждал настоящих, значимых боёв, а до сих пор так и не сумел ни в одном сражении поучаствовать… в этом Итальянском походе. Не считать же за таковые жалкие попытки немногочисленных верных Альфонсо Трастамара вассалов воспрепятствовать движению французской армии к Неаполю. Их рассеяли почти что походя, про то, чтобы задействовать гвардию никто и подумать не мог. Так что д’Обиньи скучал. Однако был готов дать королю любой совет, какой только потребуется.

Что до кардинала делла Ровере, так он стоял вблизи окна, нахохлившись, словно большая красная птица, и о чём-то размышлял. Вряд ли о приятном, ведь занятие королём Франции Неаполя и размещение в ключевых крепостях королевства сильных гарнизонов, скажем так, не слишком способствовали исполнению его личных желаний. Вместе с тем он уже дал французам немало ценных советов касаемо неаполитанских дел и намерен был продолжать оказывать услуги королю Карлу VIII.

Появление короля заставило тех, кто сидел, подняться, приветствуя, как и полагается монаршую особу. Сам же Карл, прошествовав до богато украшенного кресла, заменяющего в этой комнате трон — не так давно на нём наверняка восседал Ферранте, совсем недавно его сын Альфонсо, а теперь он, Карл VIII — устроился поудобнее и нарушил повисшее было молчание словами:

— Королевство стало для нас западнёй. Вы были правы, маршал, разглядев это раньше прочих.

— Я высказал опасения…

— Сейчас не до красивых слов, — слегка поморщился король. — Борджиа договорились как с Испанией, так и с венецианцами. Флоренция и раньше делала то, что приказывают из Рима. Море закрыто для нас. Даже если мы сумеем вызвать флот из Франции, то сможет ли он противостоять испанскому? А про испано-венецианский я и говорить не стану, тогда мои корабли потопят или возьмут на абордаж.

— У нас сильная армия, — скрипнув зубами, процедил д’Обиньи. — Оставить гарнизоны, захватить с собой связанных с нами неаполитанцев, хорошо заплатив им и другим, кто захочет и кого заставим. И прорываться через Папскую область. Мы уйдём, а потом вернёмся. Гарнизоны продержатся, даже если испанцы вторгнутся с Сицилии на юг королевства.

— Они обязательно вторгнутся! Тысячи солдат не станут перевозить морем просто так, — усмехнулся Луи де Ла Тремуйль. — Гарнизонам придётся оставить большую часть артиллерии, иначе им не выдержать осаду и особенно обстрел. У наших врагов тоже есть хорошая артиллерия, она даже лучше. Если просто уповать на силу имеющейся армии и милость Господа, мы можем получить вторую «Реджо-Эмилию».

Недовольное ворчание д’Обиньи было проигнорировано королём. Карл VIII понимал, что враг уже показал свою силу и недооценивать его снова будет огромной ошибкой. Потому и кивнул, демонстрируя согласие со словами маршала и позволяя тому говорить дальше.

— У понтифика и его сына есть враги как внутри Папской области, так и вне её. Внутренних врагов мы сумели объединить под знаменем Гонфалоньера Церкви Никколо Орсини ди Питильяно. Но я не хочу внушить вам и особенно Вашему Величеству ложные надежды. Борджиа в любой день могут ударить по этим нашим союзникам. Силы этих сторон несопоставимы.

— Одновременный удар. С двух сторон! Пока Борджиа охотятся за этими Орсини, мы выступим и ударим по ним ослабевшим. Или пройдём мимо, оказавшись во Франции без потерь.

— Ты вроде бы и прав, Бернар, но не совсем, — не согласился с командиром гвардейцев маршал. — Орсини, Колонна и других раздавят — быстро и жестоко, как Борджиа умеют и любят делать.

— Тогда зачем?

— Они отвлекут часть их сил и времени. А лидеры мятежных вассалов, пусть даже не все, всё равно сумеют скрыться, если не окажутся совсем глупцами. А вот КУДА они скроются — об этом особый разговор. Им был дан дружеский совет как раз на такой случай. Помните, Ваше Величество?

Король кивнул, довольно улыбаясь, в очередной раз убеждаясь, что его маршал снова показал умение сочетать таланты полководца и мастера совсем по иным делам, скрытым от глаз большинство французской знати. Вслух же вымолвил лишь два слова:

— Сиенская республика.

— Именно так, мой король. Раньше она располагалось между Папской областью и республикой Флоренция. Теперь Сиена зажата между Борджиа и их по существу вассалом, герцогом Пьеро Флорентийским. А правитель Сиены Пандольфо Петруччи и республиканский сенат знают про аппетиты Борджиа и не слишком уступающие им поползновения Медичи. Если ничего не изменится, им останется выразить покорность и стать частью… может даже частями этих двух государств либо примерить на себя участь делла Ровере, Бентивольо, многих флорентийских родов.

Присутствующий здесь представитель рода делла Ровере в кардинальском облачении поморщился, но Ла Тремуйлю было плевать на этого потерявшего почти всё неудачника. Зато д’Обиньи и самому Карлу Французскому было далеко не плевать на произнесённые маршалом слова. Поскольку же король уже многое знал, то и вопрос прозвучал соответствующим образом:

— Я знаю, что сиенцы готовы принять беглецов, если это понадобится, не выдавая их Риму. Но пойдут ли они на большее?

— Республика не станет воевать со Святым Престолом, — коварно ухмыльнулся склонный к многоходовым интригам маршал. — Но одна республика всегда готова будет поддержать другую, тем более расположенную по соседству.

— Медичи не сбросить с созданного для них престола, — печально констатировалд’Обиньи. — Во Флоренции больше нет тех, кого мы могли бы использовать.

— Зато есть то, что раньше было Пизанской республикой. Медичи обезопасили изначально флорентийские земли, сделав их жителей довольными начавшимся монархическим правлением, но для жаждущих восстановления республики и независимости от Флоренции золота оказалось мало. Им нужно лишь помочь.

— И чем мы им можем помочь сейчас? — заинтересовался король идеей Ла Тремуйля. — Что вызовет начальную вспышку пламени мятежа?

— Не совсем что… Один человек, которого мы хотели использовать как оружие, но вынуждены были отложить свои планы. Теперь пришло время. Немного позже, не совсем в том месте, но и в Пизе, Ливорно, иных городах он сумеет воздействовать на недовольных правлением Медичи.

Имя фра Джироламо Савонаролы произнесено не было, но все и без того поняли, о ком именно зашла речь. И сразу напомнил о себе кардинал делла Ровере, почти бесшумно приблизившийся к королю и заговоривший после поклона, показывающего, что он показывает себя именно как слугу французской короны.

— Позвольте уверить Ваше Величество, что фра Джироламо способен воспламенить сердца и души простых горожан, особенно республиканцев. И если в Пизе и особенно Ливорно окажется достаточно его братьев из ордена святого Доминика… Мятеж вспыхнет быстро. Нужно лишь убедить его не проповедовать против богатства, ограничиться излиянием гнева небес, чьим голосом он себя считает, на Борджиа, Медичи и всех, кто поддерживает этих «порождений антихриста и вавилонских блудниц» по его собственным словам. Иначе поддержка может оказаться не такой значительной, чтобы доставить Медичи весомые неприятности.

— Достаточно, я услышал, — слегка повёл рукой Карл VIII и кардинал сразу же умолк, отступив на пару шагов назад. — Луи, это возможно?

— Не знаю, мой король, — с сомнением покачал головой маршал. — Этот безумный монах пообещает что угодно, но в любой момент просто забудет о данных клятвах. Он же «слышит глас Господень», а воля творца для него всегда превыше воли владык земных. Я не возьмусь обнадёживать Ваше Величество в таком важном деле.

— И всё равно стоит попробовать. Савонаролу необходимо как можно скорее перевезти в… Ливорно. Да?

— Да, именно туда, — подтвердил де Ла Тремуйль. — Порт, торговые корабли. Мы сделаем это незаметно. Туда же отправится немало монахов-доминиканцев и из других орденов, недовольных понтификатом Александра VI. Кардинал делла Ровере и его родственники в этом помогут. Золото и оружие тоже поступят. Первого немного, второго больше. Тоже на кораблях, сейчас это выгодный товар, всем нужна острая сталь клинков и крепкая доспехов.

Говоря это, маршал Франции предчувствовал множество сложностей, которых всё равно не избежать. Он уже имел «счастье» не единожды беседовать с Савонаролой, хотел понять этого человека, оценить, насколько его можно использовать в интересах Франции. Понять получилось, а насчёт возможности использования он уже сказал королю.

— Предположим, этот монах и другие наши доброжелатели сумели разжечь пламя мятежа в бывшей Пизанской республике. Что тогда сделает Сиена? Что она может сделать? — задавая этот вопрос, д’Обиньи внимательно смотрел на маршала и двух его советников-помощников. — Слов недостаточно, нужна поддержка войска. Пойдёт ли на это сам Петруччи и сенат?

— Сначала отправятся солдаты без знамён, — сразу же отозвался д’Ортес, как более сведущим именно в этой области. — Нужен первоначальный успех, хотя бы пара городов, откуда выбьют или договорятся об уходе гарнизонов, которые верны Медичи. Тогда мы убедим тех, кто имеет власть в Сиене, действовать открыто. Не против Святого Престола и Флоренции, а исключительно поддерживая восставших людей, желающих восстановить независимость Пизы.

— И это даёт…

— Медичи вынуждены будут бросить свои войска на подавление мятежа, Ваше Величество, — склонился в поклоне шевалье. — Может даже попросят помощи у Борджиа, чтобы скорее покончить с бунтовщиками. Ваше армия тогда сможет действовать так, как захочет. Прорыв обратно во Францию, большое сражение… как вам будет угодно.

Карл VIII осознавал, что предлагаемое решение может и не самое лучшее, но в сложившихся обстоятельствах другого вроде бы и не было. Оставалось соглашаться. Это он и сделал.

— Отправляйте Савонаролу, доминиканцев… кого угодно. Пусть как можно скорее заставят Пизу, Ливорно и другие города восстать. Обещайте правителю Сиены и другим горы золота и нашу поддержку. Посулите им присоединение к республике герцогства Пьомбино, наконец! Но они должны поддержать восстание в Пизе!

— Шевалье д’Ортес этим займётся, — кивнул маршал. — Что прикажете предпринять насчёт наших войск, Ваше Величество?

— То, что вы и хотели сделать. Оставить сильные гарнизоны, установить в важных для обороны крепостях артиллерию, приготовиться, что первый удар будет нанесён испанцами с Сицилии.

— Неаполитанцы?

— Привлеките тех, кто не перебежит к нашим врагам, Луи. И поспешите, нам нельзя тут задерживаться слишком долго. Как только начнётся в Пизе и Ливорно, мы должны выступить.

— По какому направлению?

— Будет зависеть от наших врагов. Я сказал, такова моя воля.

По существу, прозвучавшие слова ознаменовали собой конец совета. Король высказался, пришла пора исполнять его приказы. Сложные, но вот назвать их глупыми или даже опрометчивыми было нельзя.

Папская область, Перуджа, январь 1494 года

Не самый лучший вариант — рушить стены города, которые потом могут пригодиться тебе самому. Увы и ах, но иного варианта не было — укрывшихся за стенами Перуджи следовало показательно и жестоко покарать, иного выхода они не оставили. Хотя после с треском проигранного сражения из действительно важных персон в город вернулся только Асторре Бальони, да и у серьёзно раненого Вителоццо Вителли просто не было иного выхода, помимо как попасть к нам в руки, что ничего хорошего этому действительно талантливому кондотьеру не сулило бы. Остальные… А что остальные? Унеслись с остатками конницы в южном направлении. Как доложили наши люди, в сторону Сиенской республики, зная верхушку которой, можно было понять одну нехитрую истину — там их не только примут, но и укроют от нас. Пандольфо Петруччи с не столь давних пор занял не просто нейтральную, но затаённо недружественную позицию по отношению как к нам, Борджиа, так и к союзным нам Медичи. Видимо, боялся того, что его Сиена скоро перестанет быть самостоятельной. И вместо разумного пути переговоров с нами выбрал нечто иное. Что именно? Это агентура «отца», опутавшая всю Италию, пока выяснить не смогла, хотя и старалась.

Зато другое событие действительно порадовало. Мы наконец то соединились с венецианско-мантуйской армией под командованием герцога Мантуи Франческо Гонзага. Надо сказать, что последний показал себя вполне разумным человеком. Аргументы касаемо того, что сперва надо подавить союзников короля Франции тут, а потом уже двигаться ближе к границе Неаполя и Папской области на него подействовали. А обещание того, что трофеями во взятых крепостях мы непременно поделимся и вовсе привело в благостное состояние не только самого герцога, но и военачальников уровнем пониже. Потому и удалось не просто выделить достаточное количество войск для блокирования, помимо Перуджи и Маджоне, иных укреплённыхвладений Орсини и Колонна, но сделать это действительно качественно, от всей души, чтобы и мышь не проскочила.

Именно блокада, а ни в коем случае не подготовка к штурму. Сокрушить стены Перуджи и Маджоне, захватить эти два ключевых владения и… Остальные сильно-сильно призадумаются насчёт того, чтобы по доброй воле сложить оружие в обмен на заметные послабления при сдаче. Но сперва требовалось показать силу. Вот потому орудийные залпы и превращали в руины немалую часть стены Перуджи прямо на моих глазах. Да и несколько западнее, с Маджоне, происходило практически то же самое, пусть и не с такой интенсивностью. Недолго осталось до того момента, когда в проломы хлынут как спаянные дисциплиной войска Борджиа, так и откровенные головорезы, ведомые более прочего желанием богатой добычи. Впрочем… добычи жаждут все, отличие лишь в том, что в своих войсках мне вроде как удалось все естественные душевные порывы упорядочить, поставить на контроль и вбить в некоторые чугунные головы необходимость воздерживаться от обычных для военного времени выходок тут, в итальянских землях. То есть грабёж далеко не всех подряд и под присмотром командиров, про насилие и говорить не стоило. Потом — все бордели к их услугам, причём оплата за счет казны. А вот озлоблять будущих подданных рода Борджиа… Нафиг мне такое не требовалось!

А венецианцы явно делали серьёзную заявку, присылая настоящую армию, а не её подобие. Под командованием Гонзаго было полторы тысячи тяжёлой кавалерии, семь тысяч пехоты и пять с лишним тысяч конных арбалетчиков, этого особого рода войск, использовать который венецианцы очень наловчились. Четырнадцать тысяч — как ни крути, а очень весомая сила, отмахнуться от которой нельзя было при всём на то желании. Именно исходя из этой весомости, отдан был приказ стянуть силы союзников, да и кое-какие собственные резервы подтянуть, чтобы соблюсти, так сказать, баланс. Те три с небольшим тысячи, используя которые мы вдребезги разбили войско мятежников, были бы… чрезмерно скромными с политической точки зрения, вызвали бы у герцога Мантуи и иных неправильные мысли, пусть даже не облечённые в слова. Высокая политика плюс психология — эти факторы стоит учитывать всегда. Зато теперь, при шести с лишним тысячах, собранных именно тут, близ Перуджи и Маджоне — ситуация относительно выровнялась, особенно с учётом того, что поблизости были именно наши вассалы, а никак не венецианские.

Есть! Чтобы уж точно быть уверенным, что мне не помстилось, я достал подзорную трубу, раздвинул её колена и внимательно посмотрел на один из участков стены, по которому вот уже не первый день долбили батареи фон Циммера. Точно, мне не показалось. Недостаточно прочная для противостоянию обстрелу из орудий каменная кладка оседала вниз, заодно погребая под собой и тех, кто оказался на стене и не смог вовремя убраться. Второй серьёзный пролом. По идее, этого уже достаточно, но если до темноты пробьют ещё и третью из намеченных брешей — тогда совсем хорошо. Отражать атаку сразу с трёх направлений защитникам города будет совсем уж печально и тоскливо. Эх, жаль, что белый флаг Бальони точно не выбросят — слишком хорошо понимают своё положение и моё желание быстро и сразу разобраться с одной из голов мятежа.

— Приближается Его Светлость герцог Мантуи, — уведомил меня о не столь ожидаемом здесь и сейчас госте Асканио Росиенте на правах начальника охраны. — Прикажете проводить его в шатёр или побеседуете здесь?

— Лучше здесь, на свежем воздухе с видом на рушащиеся стены Перуджи. Картина помогает… проникнуться нужными мыслями.

— О да, синьор Чезаре, — криво усмехнулся Асканио, успевший повоевать как на стороне венецианцев, так и против них. — Я немного знаком с герцогом, ему надо сразу показывать, кто ты есть и тогда он не станет чересчур навязчивым в отстаивании собственных желаний. Но он хороший военачальник, иначе Венеция не доверила бы ему командование.

— Благодарю, Асканио. Ты же знаешь, я не стану отмахиваться от умных слов даже от врага. Венеция же сейчас нам союзна.

Излишним было выделять интонациями слово «сейчас», Росиенте и так это понимал. Сейчас да, у нас с Венецией общие интересы и даже после завершения «французских дел» останется очень важная точка соприкосновения под названием Османская империя, а точнее необходимость прищемить ей яйца до тоненького голоса, приличествующего исключительно кастратам. Только вот важно постоянно напоминать, что Венеция не является главной в этой взаимовыгодной связке. Равноправное сотрудничество? Со всем нашим уважением. Но подчинённое положение — это уж обломитесь в полный рост! А венецианцы будут пытаться выставить себя в качестве лидера, уже сейчас сие видно невооружённым глазом. Иначе не явились бы во всём великолепии, желая показать численное преимущество своей армии, сгладили бы сей нюанс.

Вот он, Франческо Гонзага, герцог Мантуи во всём своём великолепии… относительном. Богатые одеяния, роскошные, но в то же время качественные броня и оружие, только вот внешность подкачала. Невысок, курнос, да и глаза показывают пусть несильную, но базедову болезнь. А рядом, как я полагаю, его дядюшка, Ридольфо Гонзага, который многому научил племянника да и до сей поры не оставлял без полезных советов.

— Ваша светлость, синьор Ридольфо, рад видеть прославленных своими делами воинов здесь, близ города, который скоро откроет нам путь внутрь считавшихся столь крепкими стен.

— Ваше Высокопреосвященство…

— Великий магистр, — а это уже Ридольфо, в отличие от племянника использовавший более светскую часть моего титулования. — Похоже, Перуджа действительно скоро падёт, ваша артиллерия снова доказала свою значимость и на поле боя и при осаде крепостей.

И внимательный такой взгляд в сторону племянника. Дескать, смотри и запоминай, какую силу представляет из себя новое оружие. Тот и смотрел, благо даже невооружённым глазом кое-что разглядеть было можно, пусть и без подробностей.

— Штурм начнётся либо после полудня, либо завтра с утра. Это зависит от того, удастся ли сделать третью большую брешь в стене и если да, то когда именно, — не стал я затягивать с тем, что меня сейчас интересовало более прочего. — Предварительные договорённости о штурме города в силе?

— В силе, — подтвердил герцог. — это справедливо. Но я не могу приказать всем своим солдатам не грабить… Они не поймут.

— Не «не грабить», а собирать добычу правильно, не озлобляя тех наших вассалов, кто не причастен к мятежу, — уточнил я. — Участвующие в штурме не будут обделены. Никто не будет.

Треть наших солдат, две трети венецианских — вот какова была договорённость. Протестов не прозвучало лишь потому, что именно наша артиллерия пробивала в стенах такие «двери», куда штурмовые отряды могли пройти пусть и не как на параде, но с потерями значительно меньше тех, которые понесли бы при использовании обычной тактики. Оставалось утрясти кое-какие мелочи. Этим мы и занимались где-то около получаса вместе с присоединившимся Гаэтано Рикотто и парочкой венецианских кондотьеров, когда…

— Видимо, синьоры, штурм состоится сегодня.

Самый подходящий комментарий, учитывая то, что несколькими секундами раньше окончательно обрушился и третий, последний из намеченных участков стены. Теперь не было ни малейшего смысла откладывать штурм на завтра, тем самым давая возможность защитникам установить за ночь хотя бы какие-то временные укрепления на месте рухнувших участков стены.

Оба представителя славного рода Гонзага, уточнив ещё кое-что с учётом недавнего события, удалились, прихватив с собой и венецианских кондотьеров. Рикотто же, глядя им вслед, заметил:

— Они согласились ещё и потому, что первыми на штурм пойдут шитоносцы. Наши.

— Потери не будут велики, их прикроют аркебузиры. А вот уличные бои пусть достаются венецианцам. Напомни остальным командирам, что не нужно чересчур усердствовать, важнее следить за союзниками и не давать им особенно разгуляться. Я хочу сделать с Перуджей то же самое, что произошло с Болоньей. Ну и иными городами.

Гаэтано лишь коротко поклонился, выражая согласие с тем, кого признал в качестве не только командира, но и сюзерена. Увы, но пока ему… немного не хватало глубины мышления. Может и не немного, а чуток больше. В любом случае, время у него есть, равно как и у других. Развитие, самосовершенствование — это то, заняться чем никогда не поздно. Зато кое-кому явно не судьба… Тем, кто сейчас по другую сторону крепостных стен, готовится к отражению штурма. Или сначала в очередной раз попробуют договориться? Только смысла в этом как не было, так и не появилась. Капитуляция, а не переговоры — вот то единственное, что я готов принять.

Спустя час всё было готово. Не капитуляция, конечно, всего лишь завершение последних шагов перед собственно штурмом города. Штурмом, в котором нам, к немалому моему удовольствию, отводилась не самая опасная роль. Лишь авангард штурмовых групп состоял из солдат армии Борджиа. Далее должны были идти венецианцы, они же и вынести на своих плечах основную тяжесть городских боёв. А мы будем стоять, смотреть, контролировать. И остальная часть участвующих в штурме войск под знамёнами Борджиа и Ордена Храма пойдёт в задних рядах — закреплять успехи и подводить итоги.

Залп! Не ядрами, тем более не картечью, исключительно бомбами. Их цель — разметать тех защитников города, кто находится поблизости от пробитых в стене брешей. И вот уже движутся плотно сбитые, прикрытые теми самыми стальными щитами отряды. По ним ещё стреляют со стен из арбалетов и немногочисленных аркебуз, но эффективность подобного обстрела не шибко высока. Немалая часть стрел увязает в щитах или и вовсе от них отскакивает, другая не в силах пробить реально хорошие доспехи. Что до пушек… В Перудже их и так было мало, да к тому же устаревших, а обстрел крепостных стен чуть ли не в первую очередь должен был подавить орудия противника. Это и было сделано в самые сжатые сроки.

— Моё и Гаэтано место должно было быть там, — показал в сторону штурмующих бреши отрядов Раталли. Почему, синьор Чезаре?

— Отвыкай быть кондотьером, Винченцо, — вместо меня отозвался Корелья. — Военачальник не всегда в строю, чаще он смотрит издалека, чтобы принимать правильные решения, смотря на общее, а не на отдельную часть. Думаю, скоро все мы и терции водить в бой перестанем, когда войско нашего великого магистра ещё немного вырастет.

— А оно вырастет, Мигель, — вижу, что Бьянка, говоря эти слова, довольно улыбается, глядя то на нас, то на бреши, в которых уже закипела схватка. — И мы все растём вместе с ним. Или растём над собой, как любит говорить Чезаре.

Люблю, чего уж тут скрывать! Я вообще много какие привычки утащил с собой из веков грядущих, даже не собираясь расставаться с ними. Вот сейчас стою и не без удовольствия смотрю на кипящее сражение, с трудом отделываясь от иллюзии, что вижу фильм, снятый на скверную камеру или же любительскую историческую реконструкцию с привлечением огромной массовки.

Пошла движуха! Вот в одной из брешей штурмовые отряды продавили таки сопротивление защитников, хлынув внутрь. И туда же, согласно приказу, двинулись новые отряды, до поры находившиеся в отдалении, в резерве. Теперь точно всё, в городских боях защитникам долго не выстоять, учитывая как их меньшую, заметно меньшую численность, как и дрогнувший боевой дух. Плюс готовность штурмующих принимать сдачу как отдельных солдат противника, так и больших групп. Разоружать, конвоировать и запирать до поры под охраной, но в целом обращаться вежливо, без жестокости. А потери… Наши командиры среднего звена уже озадачены инструкциями не ввязываться в городские бои сверх необходимого минимума. Пусть геройствуют венецианцы, а мы свою часть, причём немалую, уже выполнили, пробив стены и продавив сопротивление защитников города.

— Ну вот и всё, синьоры и синьорина, — улыбнулся я, увидев, что и в других двух местах сопротивление закончилось, да и со стен стали исчезать защитники. — Битва на стенах закончена, началось сражение за сам город. А учитывая все наши многочисленные преимущества… это агония противника. Может и не самая короткая, но и только.

— Тогда внутрь?!

— Не торопись, Бьянка, мы успеем. Лучше пока ещё немного постоять на холме, посмотреть на город вдалеке, который вот-вот окончательно упадёт к ногам Борджиа. К нашим ногам…

— Но я не Борджиа.

— Кровь порой заменяется духом. Да и сама подумай, кто мне ближе — родной по крови и ничтожный по сути братец Хуан или ты? Или Мигель, да и Винченцо тоже куда достойнее того недоразумения, чуть было не опозорившего род. Впрочем… о крови и духе мы ещё успеем поговорить. Пока же помолчим, посмотрим… Заодно отдадим дань уважения тем, кто пал в битве за Перуджу, кто ещё падёт в ней. И, само собой разумеется, восславим одержавших победу. Мы ведь тоже… победители.

Помолчать и впрямь стоило. Недолго, несколько минут, сейчас мне хотелось именно этого. А тот самый близкий круг, немалая часть которого находилась тут, рядом, точно не собирался отказывать в такой незначительной просьбе.

Более суток! Именно столько времени понадобилось для того, чтобы окончательно додавить последние очаги сопротивления в городе. Немалое число способных держать оружие сдалось под гарантии жизни. Многие были банально убиты или ранены настолько тяжело, что просто не могли держать в руках оружие. Малой части удалось прорваться, раствориться в ночи. Очень малой части, следует заметить, ведь закрытее ворота и выведенные на стены уже наши люди всячески препятствовали подобному.

Зато были и те, кто сражался до конца. В основном, конечно, из числа Бальони, с падением Перуджи терявших почти всё, да и сам Асторре Бальони понимал, что ему ничего хорошего не светит, помимо показательной казни. Вителеццо Вителли, несмотря на рану, не позволявшую даже подняться, тоже очень не хотел попадать ко мне в руки, а потому делал всё, чтобы попробовать выскользнуть из города, ставшего смертельной западнёй. Именно его люди пытались не просто прорваться, но и его вытащить как особо ценный груз.

Не получилось. Добравшись каким-то чудом до стены, там они и остались, прижатые к ней и расстрелянные из аркебуз и арбалетов. Вместе с прославленным своим кондотьером, который не просто поставил на проигравшую сторону, но слишком сильно себя проявил в этом деле. Однако, серьёзный был противник, достойный уважения… и похорон по высшему разряду. Мертвецов надо чтить, в том числе и врагов. Но не всех, далеко не всех. Того же Савонаролу, если попадётся, ожидает что угодно, но только не достойная смерть с пышными похоронами!

А вот властитель Перуджи, Асторре Бальони, тот, уже слыша, что взломаны двери последней преграды и почти все верные люди либо погибли, либо пленены, либо сдались… Он предпочёл сам уйти из жизни, вонзив кинжал в сердце, оставшись пусть мёртвым, пусть побеждённым, но хозяином города и земель. Зато его формальные соправители, Гвидо и Родольфо… эти остались, пытаясь выторговать себе жизнь в обмен на слова и имущество, которого, признаться, было немало.

Сам же город… Нет, он не пылал, хотя кое-где пожары всё же имели место быть. Их, конечно, сразу же тушили, но малыми силами, ибо не совсем до того. Разрушения тоже присутствовали, как и всегда после уличных боёв, затронувших немалую часть дворцов, по совместительству служивших и пристойными укреплениями при крайней нужде. Вот чего точно не было, так это грабежей и насилия. Любые попытки пресекались быстро и безжалостно. Будь тут чисто люди из моего войска, не постеснялся бы особо нестойких и вздёрнуть за нарушение приказов, но венецианцы… Обострять здесь и сейчас не следовало, потому особенно борзых парни из числа специально отобранных сначала ловили, а потом, содрав штаны, вваливали плетьми по спинам и жопам. Вгоняли, так сказать, ума через задние ворота. За каждый случай определённое количество плетей, чтобы было понятно, почему именно так, а не иначе.

Криков было… в смысле жалоб венецианцев своим командирам. Те, само собой, переадресовывали жалобы на самый верх, герцогу Мантуи. Тот же, согласно нашим с ним договоренностям, лишь печально разводил руками. Дескать, кардинал и великий магистр, сын Его Святейшества чудить изволит и ничего не поделать. Зато есть много-много денежек, которыми он вполне готов поделиться и скоро дележ состоится.

Денег и впрямь было много, особенно если учесть один интересный финт ушами. Мне, по моему положению лидера Ордена Храма и пока ещё кардинала, было бы не совсем удобно приказывать своим парням как следует обчистить церкви, которые реально ломились от золота и иных ценностей. Зато венецианцы — это другое дело. Под присмотром нескольких наблюдателей эти добры молодцы обнесли ВСЁ, что только можно было оторвать и что содержало хоть часть драгоценных металлов, самые малые каменья, да и про дорогие ткани как-то не позабыли. Вроде некоторые даже «святыми мощами» не побрезговали. Но уж в эти некрофильские забавы я вникать точно не намеревался.

К слову сказать, немалая часть церковных ценностей, даже большая их часть пойдёт именно венецианцам. Причина? Они не хотели ждать результатов осторожного выжимания излишков жира из мятежных вассалов Святого Престола, ныне же вассалов рода Борджиа. Разгорячённым только что одержанной победой воякам хотелось сейчас, без промедлений, побольше… а Франческо Гонзага вместе со своим дядей также не имели сколь-либо серьёзного желания сдерживать порывы своих войск.

Хотели? Получите и можно даже без росписи. Меня совесть грызть за обезжиренные церкви точно не станет, равно как и за малость обедневших аббатов и прочую монашескую братию. К тому же если и поднимется шум, то большая часть вони уйдёт в сторону венецианцев и семейки Гонзага, но никак не в мою. Так, пошипят, что Чезаре Борджиа не смог или не захотел предотвратить разграбление храмов, опасаясь поссориться со своими союзниками. Да и плевать. К тому же доминиканцы с иными близкими им по духу монашескими орденами нас и без того ненавидят, получая в ответ полную взаимность. Хуже точно не станет. А если совсем с цепи сорвутся…. Право слово, этим они сделают лично мне огромный подарок, дав возможность развернуть против их ордена масштабную кампанию, цель которой в идеале вообще разогнать сие осиное гнездо. Ну а по минимуму — отобрать инквизиторские полномочия и… никому их не передавать, а просто спрятать в самый дальний угол и закрыть на семь замков.

Эх, мечты. До этого ещё очень далеко, да и по любому несколько промежуточных шагов сделать придётся. Сейчас же, заткнув жадные венецианские и мантуйские рты большими кусками золотого пирога, я пытался в предельно сжатые сроки — несколько дней, большего времени просто не было — привести Перуджу в мало-мальски пристойный порядок. А дел тут было… Много — это совсем не то слово. Гарнизон нужен? Само собой разумеется. Успокоить реально боящееся резни и тотальных грабежей население? И без этого не обойтись, ведь отсутствие беспредела в моём понимании сего слова по местным понятием исключение, а вовсе не правило. Восстановление стен опять же жизненно необходимо, для чего требовался не только материал для починки порушенного артиллерийским огнём, но и мастера, умеющие хорошо работать в области крепостного строительства. Тут ведь не только сами стены, но и позиции под артиллерию, и усиленные башни и многое другое. Перуджа, как ни крути, была мощной крепостью некоторое время тому назад, а сейчас её защита являлась крайне спорной. Проверено и доказано нами же.

И это лишь дела в самой Перудже и окрестностях. Имелись ещё и внешние, тоже немаловажные. Вот-вот должен был состояться штурм Маджоне, куда был спешно отправлен Мигель Корелья с целью проследить, проконтролировать и, случись что, вправить мозги при одной лишь попытке перегибов в сторону от установленной «генеральной линии». Да и кардинала Орсини хотелось прихватить живым и разговоропригодным. Уверен, что этому типусу есть чем со мной поделиться. А уж как именно убедить его сотрудничать я найду, можно даже не сомневаться! Прямой мятеж вассалов Святого Престола и поддержка оного этим конкретным кардиналом развязала мне руки. Тут даже кардинальская курия особо протестовать не осмелится, если, конечно, я не стану тащить их собрата прямиком в пыточную. Так я вроде и не собираюсь, есть куда более тонкие методики.

Рассылка посланцев в города, контролируемые Орсини, Колонна, иными замешанными в мятеже. Не простые послания, а с напоминанием о том, что если падение Болоньи ничего не прояснило в головах, то может штурм Перуджи и вот-вот готовая пасть крепость Маджоне и иные способны рассеять туман в особенно упрямых головах. Плюс намёк, что лучше уступить часть, нежели потерять все или почти всё, уподобившись Бентивольо, а теперь и Бальони. Внемлют ли голосу разума, учитывая, что и «отец» по своему положению понтифика тоже должен будет отправить схожие по сути письма нашим противникам? Сложный вопрос. Те же Орсини получили очень существенную оплеуху, поскольку Никколо Орсини ди Питильяно больше не был Гонфалоньером Церкви, а его владения по любому будут изъяты в пользу не то Святого Престола, не то прямо Борджиа. Да и немалая часть из разбитого нами войска состояла из людей Орсини. А что, вполне логично, что к Орсини ди Питильяно прежде всего стекались связанные с ним персоны, личные вассалы и отряды, выделенные родственниками.

Колонна же практически не пострадали, хотя и лишились части собранных сил. Они могли затвориться за крепостными стенами, надеясь на успех французского короля и на то, что даже если мы, Борджиа, начнём рушить одну крепость за одной, то просто не успеем нанести им действительно сильный, значимый урон.

Зато возвращаясь к Орсини… О, эти тоже могли затаиться в крепостях, сесть в осаду — что они и сделали, откровенно то говоря — только гарнизоны были не так чтобы сильны. Часть их людей погибла, часть попала в плен, удравшие на земли Сиены опять же находились «вне зоны доступа». Орсини было о чём призадуматься.

Проклятье, да всем стоило начать использовать голову по назначению! Некоторые это даже делали, причём вполне успешно. Понимая уровень нашего главного противника, я со дня на день ожидал известий, что французская армия выползла из неаполитанских крепостей и двинулась к границам Папской области. Хотелось бы разделаться с необходимым минимумом в Перудже пораньше и самим иметь фору, чтобы встретить противника на наиболее выгодных позициях, но тут уж как карта ляжет.

И бумаги, бумаги! Даже в этом времени порой приходится зарываться в них с головой, чтобы подчинённые не натворили чего то совсем уж невразумительного. А если бумаг много, то за ними и заснуть можно, вот как я сейчас. Не то чтобы сплю, а просто растёкся в кресле за рабочим столом в одной из комнат дворца, совсем недавно принадлежавшего Асторре Бальони, находясь где то между сном и явью. Даже какое-то отдалённое подобие кайфа испытываю уже оттого, что вокруг нет вообще никого, даже вездесущая Бьянка временно удалилась. Может просто вздремнуть, а может по делам, я даже интересоваться не стал. Что же до находящихся за дверью охранников, то им дан приказ гнать всех куда подальше, если только не что-то действительно важное и не те, кто может заходить почти в любое время. Последних, правда, из присутствующих в Перудже особенно, можно пересчитать по пальцам одной руки и ещё останется.

Когда в дверь стучатся — это нормально. Но когда сначала ты слышишь обеспокоенный голос близкого тебе человека, а потом дверь открывается от добротного пинка и на пороге появляется реально встревоженная Бьянка… Это поневоле заставляет не только проснуться, но и вскочить, а на автомате проверить, не подевались ли куда клинок и пара пистолетов. Хорошо ещё, девушка с ходу объяснила, что её подвигло вот так вот резко врываться, какой повод послужил причиной

— Ливорно! Там мятеж против Медичи. Гарнизон растерзан. В Пизе бои на улицах. Это… Савонарола и монахи-доминиканцы.

— Приехали, — обрушиваюсь обратно в кресло. — Вот и подарочек от французского короля и его хитромудрого маршала. Медичи?

— Направляют войска в Пизу и другие города бывшей республики. Там всегда было неспокойно, но чтобы вот так… Ты прав, Чезаре, это французы.

— Уж понятно, что не крымский хан, — огрызнулся я. — Извини, просто даже для меня это неожиданно. Будь оно всё проклято! Если французы сделали такой ход, то под прикрытием беспорядков, отвлекающих силы Медичи и, как они надеются, наши… Их армия будет атаковать или прорываться.

— Ты думаешь?

— Почти уверен. Придётся ускориться. Тут останется Рикотто, ему не впервой заниматься подобными делами. Основные силы и все венецианцы — не позднее этого вечера должны выдвинуться к неаполитанской границе. Мигель пусть не тратит время на Маджоне — крепость дожмут и без его присмотра.

— Маджоне пала, кардинал Орсини захвачен, Мигель везёт его сюда под крепкой охраной и с полагающимся особе его сана почётом.

Ф-фух… Отлегло! При таком раскладе Орсини точно примолкнут, хотя на Колонна придётся давить и ещё раз давить. Но не столько мне, сколько «отцу», Папе Римскому Александру VI.

— Хорошо. Гарнизоны оставляем, как и немного артиллерии. Послать к тем мятежникам, которые ещё удерживают крепости, людей с предложением о сдаче. На выгодных условиях. Если кто откажется — держать осаду. Не штурмовать.

— Так и нечем будет, Чезаре, если мы уйдём к неапольской границе.

— Знаю, потому и говорю. Теперь Медичи. Я напишу Пьеро письмо, объясню ситуацию. Посоветуюне соваться туда, где его людей убили или вытеснили, но подавить беспорядки там, где ещё держатся его солдаты. Особенно в Пизе.

— Он ждёт нашей помощи…

— Это я тоже не забуду. Нас отвлекают. И пусть будет готов к тому, что миланцы и прочий сброд под командованием Его Светлости Бурбон-Монпансье попробует атаковать Флоренцию. Но сам Пьеро не должен вступать в сражения, пусть действует от обороны, именно это его главная задача. А пока… Поспеши, Бьянка, сейчас ты мой голос. Мне же ещё требуется кое-что сделать.

Кивнув, девушка вышла, оставив меня наедине с не самыми приятными мыслями. Было ясно, что французы зашли с тех козырей, которые только смогли наскрести. Мятеж против нас, Борджиа, пусть и ожидаемый. Затем Пиза и Ливорно, где отметился невесть как проникший туда Савонарола с его доминиканскими собратьями. Не удивлюсь, если каверзный ум маршала Луи де Ла Тремуйля подготовил ещё какую-нибудь пакость. Что ж, на войне есть разные виды оружия, уж мне ли это не знать! Значит пора. Это я про «бретонскую карту», которую пришло время извлечь из «руки» и выложить на стол. Пусть король Франции подскочит так, словно ему к заднице со всего размаху дикобраза животворящего приложили.

Вот-вот армия выдвинется сначала к Риму, а оттуда в направлении, которое приведёт к рвущемуся из Неаполя французскому войску. Борджиа, венецианские войска под предводительством герцога Мантуи… А для полноты картины надо бы ещё одну персону присоединить. Вежливо, со всем уважением, несмотря на то, что собственных войск у этой самой персоны очень негусто.

А что там испанцы? По всем раскладам они должны сейчас либо высаживаться в Реджо-Калабрии, Сидерно, Тропеа и возможно нескольких иных местах на юге Неаполитанского королевства, либо сделают это со дня на день. И вот тогда у Карла VIII начнёт, пусть и в переносном смысле, подгорать задница. Оказаться под прессом со стороны Папской области и с носка итальянского «сапога» — то ещё удовольствие, которого он точно не захочет испытать на собственной шкуре. Нет уж, Карл, как ни крути, а никуда тебе не деться. Раз уж сунулся в ловушку, то выбраться оттуда если и сможешь, то заметно потрёпанным и оставив весь свой пышный хвост. А может и не только!

Папская область, Рим, февраль 1494 года

Жизнь — это то, что случается с человеком, пока он стоит свои планы. Эти слова Тигрица из Форли не придумала и не прочитала, а услышала от человека, который внёс в её и так насыщенную событиями жизнь ещё больше первозданного хаоса. Могла ли она какой-то год назад подумать о том, что тогдашние союзники перестанут быть таковыми, а предполагаемые враги обернутся выгодными лично для неё и семьи союзниками? Нет не могла. Хотя учитывая, что семьёй она считала лишь мужа и детей…

Когда несколько дней назад в Форли примчался гонец на взмыленной лошади с письмом от Чезаре Борджиа, кардинала и магистра Ордена Храма, она ожидала чего угодно, решив ничему не удивляться. Какие уж тут удивления, когда на прошлой встрече с отцом и сыном Борджиа она получила предложение в близком будущем стать не просто герцогиней — ей она уже стала, ибо Имола и Форли получили статус герцогства Форли — а герцогиней Миланской… вместо Лодовико Сфорца, своего дядюшки. Да, Милан должен был быть обкромсан как со стороны Венеции, так и со стороны Папской области, но такова цена власти. Той, на которую она по своим возможностям не могла рассчитывать. И однако ей эту самую возможность предложили.

Почему именно ей? Спрашивать у понтифика она даже не собиралась, поскольку понимала — идея эта была рождена не отцом, а сыном. Сам же Чезаре Борджиа обладал очень неприятной особенностью говорить так, что запутывал в паутине слов слишком многих. Только вот и данные им обещания он пока выполнял, на прямой лжи его ещё никто не поймал. Недоговорить, ввести в заблуждение правдой — это да, но только не нарушенные обещания. Вот герцогиня Форли и согласилась стать герцогиней же, но Милана. А дядюшка Лодовико… Каждый сам за себя в этом жестоком мире. Слабый должен уйти, уступая место сильному. Львицу Романии же слабой не назовёт никто.

Платой за власть была полная, безоговорочная поддержка замыслов Борджиа. Всех, без сомнений и колебаний, уже озвученных и тех, которые лишь вызревали в душах столь любящего интриги каталонского рода. Единственное условие, которое она выдвинула в ответ — ничто из этих замыслов не должно было вредить тем, кого она считала семьёй. И оно было принято даже без обсуждений, лишь под одобрительное хмыканье младшего Борджиа.

Немного жаль было собственно Имолу и Форли… Ведь когда — не если, а именно когда, в успехе Катарина была почти что уверена, слишком уж особенную, хотя и мрачную славу приобрёл Чезаре Борджиа — она сядет на трон Милана, новое-старое герцогство придётся отдать. А кому именно… Младший Борджиа намекнул, что: «Если уходит одна опасная хищница, то ей на место должен прийти кто-то очень на неё похожий». И, само собой разумеется, верный лично ему, Чезаре. Последнее слова пусть и не прозвучали, но подразумевались.

Отдать меньшее и получить большее. Катарина Сфорца понимала причины выдвинутого условия. Очень уж стратегически важную позицию занимали Имола и Форли, давая возможность их правителю отрезать Болонью и Равенну от основных земель Папской области. Отсюда и желание Чезаре Борджиа сделать её сначала нейтральной, затем союзником, а потом и устроить такой вот выгодным обеим сторонам размен.

А полученное письмо… В нём содержалось вежливое, облачённое в форму просьбы, требование пусть с небольшим отрядом, но немедленно выехать в Рим. Не просто так, а для присоединения к союзному войску Венеции и Борджиа, которое должно было встретить французскую армию на пути из Неаполя и… по меньшей мере оттеснить обратно на неаполитанские земли. Это были не просто слова, а с довольно подробными выкладками, доказывающими высокую вероятность успеха планируемого сражения. Войска Борджиа и их вассалов, венецианская армия… Испанцы, которые не то высадились в портах юга Неаполя, не то должны были это сделать, тем самым угрожая французам ещё и с южного направления. И намёк на то, что венецианцы не ограничились одной лишь армией под командованием Франческо Гонзаго. Что другая, пусть и меньшая часть их войск ударит с севера.

Довольно полное описание всего: как успехов, так и неудач. Чезаре Борджиа упоминал о разгромленном войске мятежных вассалов и бегстве остатков оного на территорию Сиены. О взятой штурмом Перудже и переходе города под власть Борджиа, как это ранее было с другими землями вроде Болоньи, Остии, Сенигалии и прочих. Наконец о том, что пала и Маджоне, где отсиживался, считая себя в полной безопасности, кардинал Орсини, теперь нечто среднее между пленником и почётным гостем у Борджиа.

Это были успехи, но и неудачи не скрывались. Поднятый мятеж на землях бывшей Пизанской республики, устроенный при явном участии французов, использовавшими для этого всё доступное, включая широко известного проповедника Джироламо Савонаролу. Отвлечение на этот мятеж Медичи, странное поведение правителя Сиены Пандольфо Петруччи и ещё кое-что.

Подобная открытость от другого человека могла бы показаться наивной и вызвать улыбку, но… Катарина осознавала, что уж в наивности и непредусмотрительности этого Борджиа никогда обвинить не получится. Исключительно расчёт, точный и на несколько ходов вперёд. И она понимала суть проводимой игры. Ей, как союзнице, показывались сильные и слабые стороны, давалась возможность сравнить их с аналогичными у противников рода Борджиа. И сравнение было… не в пользу того же застрявшего в Неаполе и рвущегося в родные края Карла Французского. Против одновременного натиска Венеции, Рима и Испании отрезанному от метрополии Карлу было не выстоять. Сфорца не зря долгие годы изучала войну и по трактатам, и на деле. Да и советами опытных военачальников никогда не пренебрегала. Оттого внимательное изучение расстановки сил помогло сделать вывод: если даже Карл VIII сумеет прорваться во Францию, то он заметно ослабеет. Слабость же — то самое, что редко прощают властителям, которые незадолго до этого заявили о себе как о покорителях соседних земель. Чересчур много недоброжелателей за своё не столь долгое правление нажил теперешний король Франции. Достаточно одной серьёзной ошибки, одного действительно крупного поражения и….

Как следует всё обдумав, пусть и потратив на раздумья совсем немного времени, Львица Романии устремилась в Рим, сопровождаемая не самым большим, но всё же внушающим уважение и соответствующим положению герцогини войском. Если даже часть её солдат и погибнет, то не напрасно. Милан, он стоил жертв. А то, что она поставила на победителя, Катарина уже не сомневалась. Очень уж удачно складывалась пока ещё не завершённая но уже понятная мозаика, которую выкладывали на месте Папской области и окрестных государств два Борджиа, понтифик и великий магистр, старый и молодой хищники, для которых слишком тесными и неудобными оказались установленные традициями рамки.

И вот он, древний и великий город, который слишком многое повидал на своих улицах, внутри дворцов просто и дворцов, неотличимых от крепостей. Город, меняющийся в очередной раз, превращающийся из просто сердца христианского мира в город-крепость, опору не Святого Престола, на котором восседал представитель рода Борджиа, а в… Катарина не слишком весело улыбнулась, понимая, что нынешний понтифик укреплял свой род не как иные викарии Христа. Те давали своим родственникам земли, деньги, но при этом делали их частью Папской области, неотъемлемыми от сложной системы власти опоры христианской веры. Александр VI поступал иначе, вырывая земли, замки, даже целые города у своих противников, только передавались они не внутри Папской области, а как бы вне её. Ни Болонья, ни Остия и прочие бывшие владения делла Ровере не стали вассальны Святому Престолу и тому, кто на нём сидит. О нет, они оказались переданы лично Борджиа, да к тому же ставшему теперь главой возрождённых из небытия тамплиеров.

Тамплиеры… Не все обратили внимание на то, что их не просто восстановили, но очень аккуратно отделяли от привычного образа рыцарей-монахов. Отделял тот, в ком самом не было почти ничего от князя церкви, кроме регалий и возможностей. Львица Романии сумела это понять, но вместе с тем ей хватило осторожности держать выводы при себе. Такое знание могло оказаться опасным даже для неё, если она поделилась бы им… с кем-нибудь.

Её встречали. Не просто, а со всем почётом, чего она даже не ожидала. Сразу пришла в голову мысль, что таким образом Борджиа приоткрывают часть того, что должно стать обычным после того, как воплотятся в жизнь достигнутые договорённости, включая и относящуюся к судьбе герцогства Миланского. А во главе встречающих были один из военачальников Чезаре, бывший кондотьер Сальваторе Эспиноза и… Бяьнка де Медельяччи, ей уже знакомая девушка-воительница с необычной судьбой.

Сфорца удержалась от усмешки, поняв, кому именно поручили саму встречу. Эспиноза, который ей был почти не интересен, являлся лишь «парадным доспехом», ведь никто бы не понял, возглавь встречающих женщина, к тому же не имеющая громких титулов. А так… приличия были соблюдены, но в то же время гостье был подан знак, с кем именно ей предстоит говорить. Хотя бы сначала, потому как высшая власть в Риме — это Борджиа. Пусть самого Чезаре в городе не было, он с большей частью союзной армии уже успел покинуть Рим, готовясь к перехвату рвущихся из Неаполя французов, а его младшие брат и сестра были… слишком младшими, но имелся сам Папа Римский — высшая власть в самом Риме и во всей Папской области.

Тигрице «пока ещё из Форли» было ясно, что её сопровождают в центр власти Борджиа, а именно замок Святого Ангела. Однако и по дороге, благо двигались лошади по улицам Рима очень уж неспешно, можно было узнать кое-что интересующее. Не у Эспинозы, конечно, у той, которой было поручено встретить дорогую и ценную для Чезаре Борджиа гостью. Отсюда и первый не относящийся к «погоде, здоровью и прочим мелочам» вопрос к ехавшей чуть правее Катарины де Медельяччи:

— Раньше, при нескольких предшествующих Александру VI понтификах, Рим славился яркими красками празднеств, множеством особ священного сана на улицах, красотами одежд, особенно женских…

— Красота женщин осталась, Ваша Светлость, — улыбнулась Бьянка, чьему слову можно было верить в силу… заинтересованности последней, пусть и не самой обычной. О пристрастиях приближённой к Чезаре Борджиа девушки слухи поползли и самые разные. Этому Катарина была склонна верить. — И склонность украшать себя всеми способами тоже. Рим должен быть прекрасен… даже во время войны.

— Понимаю. Оттого и установленные на стенах пушки, и дым от кузниц литейных и иных мастерских. Если так продлится, то этот город станет больше напоминать Флоренцию.

— Флоренция великолепна, — аж зажмурилась де Медельяччи, вспомнив о чём-то приятном. — Рим красив и сам по себе, но, как говорит великий магистр: «Одна красота — это хорошо. Две — намного лучше». Пусть эти красоты усиливают друг друга. А в кузницах, литейных и других мастерских создаётся то, что способно уберечь римские красоты от желающих их присвоить либо разрушить.

— Но есть французы. Их армия, которая может испортить красоту Рима…

— Если им это позволили бы — тогда да, — криво усмехнулась Бьянка, осаживая взбрыкнувшую было лошадь. — Только синьор Чезаре им не позволит даже добраться до Франции. Уже известно, куда они направляются. Там их и будет ждать армия, сравнимая по числу и не уступающая в мастерстве. Туда же проследуете и вы.

Катарина Сфорца отметила, что голос её собеседницы был спокойный, уверенный. Эта юная особа не врала, хотя и могла бы. Поэтому Львица Романии спросила не совсем то, что хотела всего несколько мгновений тому назад.

— Куда движется армия Карла Французского?

— Через Понтекорво, затем на Палестнину, Тиволи и…

— Сиена, — понятливо кивнула Катарина. — Дальше, как я полагаю, в сторону восставших Ливорно с Пизой. И Милан, где войска Его Светлости Бурбона-Монпансье.

— Этого хочет король Франции, только он перепутал с реальностью свой приятный сон, — отрезала де Медельяччи, а её рука сама собой потянулась к рукояти клинка. — Или он уползёт лечить раны обратно в Неаполь, или сдастся или… Великий магистр будет особенно доволен получить короля живым или мёртвым. Он говорит, что для обоих случаев есть свои преимущества.

Преимущества. Сфорца и хотела бы спросить, что это за преимущества такие, но поостереглась. А вдруг возьмут, да и ответят. Нужно ли ей ТАКОЕ знание? В этом она была далеко не уверена! Меж тем Бьянка, явно по поручению Чезаре Борджиа, словно мимоходом напомнила Катарине Сфорца, о том, ради чего её вообще «пригласили» сначала в Рим, а потом и в расположение союзной армии.

— Сегодня вечером Его Святейшество устроит небольшой приём в честь вашего прибытия в Рим. Он сам, некоторые кардиналы, посланники государств, с которыми у нас хорошие отношения. Завтра же вы направитесь к армии.

— Я благодарна Его Святейшеству за такое внимание, — изобразила улыбку Сфорца и без удивления увидела на лице собеседницы ответную, но куда более искреннюю.

Вот всё окончательно и открылось. Борджиа не были бы самими собой, не используй они всю выгоду от заключённого союза. Приём в честь союзницы, представление её в таком качестве послам других стран, наверняка и без намёков на последующий взлёт герцогини Форли не обойдётся. А затем прибытие к армии той, чьё знамя с гербом рода Сфорца можно поднять рядом со знамёнами Борджиа, Венеции и Мантуи. Что подумает сам король Франции и его военачальники, увидев такое? В самом лучшем для них случае начнут с большей подозрительностью относиться к нынешнему герцогу миланскому.

Нет, неправильный герб у Борджиа! Катарина удержалась от видимого проявления чувств, но перед её взором почему-то вставала картина, где красный бык на золотом фоне сменялся на угольно чёрную змею. Да, такой символ обоим интриганам, старому и молодому, подошёл бы гораздо лучше.

Папская область, Палестрина, февраль 1494 года

Похоже, сегодня решится если и не всё, то очень многое. А как может быть иначе, если столкнутся две действительно большие армии, спорящие по поводу того, кто будет диктовать условия на большей части италийских земель. Пусть войско короля Франции и выползло из Неаполя, стремясь прорваться как минимум до Милана, где были союзники, собственно часть французской армии и спокойные, безопасные путиво Францию и оттуда, но в королевстве Неаполь остались сильные гарнизоны. Те самые, которые сейчас начали ломать высадившиеся на юге «сапога» испанские войска.

Те ещё поросята, к слову сказать! Это я про Изабеллу и Фердинанда, но особенно про первую. Хитрая бестия вроде и выполнила условия, предоставив почти десять тысяч войск плюс флот, но в то же время предоставила нам самим нести на себе основную тяжесть военных действий. Ведь что делали и собирались делать испанцы? По сути мотивировать Карла Французского как можно быстрее прорываться во Францию, дабы усилиться и вернуться. А первый удар что по пути туда — в непременном варианте — что при возвращении, королева Испании «милостиво позволяла» принять другим союзникам по антифранцузской коалиции. Уважаю до такой степени, что хочется нежно пожать сей знойной испанке… шею. Хотя что сделал бы я сам на её то месте? Мда, нечто подобное, чего самому себе врать то.

Впрочем, сейчас политика отступила на второй план, мысли как-то почти полностью сконцентрировались на предстоящем сражении. Карл VIII, хоть и вынужден был оставить большую часть артиллерии и немало солдат в захваченном Неаполе — гарнизоны во всех важных городах, ага — но и имеющихся сил было достаточно для оч-чень уважительного к нему отношения.

Собственно, что он имел? Семь тысяч наёмников-швейцарцев, которых не было никакого смысла оставлять там, в Неаполе. Вреда как бы не больше, чем пользы по причине склонности этих парней грабить всё, вся и всех, причём с такой замысловатостью, что таки ой. Плюс буйный нрав и чрезвычайно болезненное отношение к любой задержке выплат или к возможному давлению со стороны нанимателя. Зато как элитная пехота они могли подпортить жизнь кому угодно.

Более трёх тысяч тяжёлой конницы, в том числе гвардейцы короля. Разумеется, в атаку на наши пушки их никто не пошлёт, у маршала Ла Тремуйля была столь полезная штука как работающий мозг, он наверняка оценил как собственный опыт при Реджо-Эмилии, так и случившееся близ Перуджи. О последнем не могли не доложить его шпионы, чего уж.

Пара тысяч конницы лёгкой. Ничего особенного, но учитывать по любому надо, чай, не комариный чих. Зато практически вся французская пехота была распихана по гарнизонам Неаполя. Логично, конница там была бы… не совсем уместна, для сидения то в крепостях при выбранной оборонительно-выжидающей тактике.

Шотландская гвардия д’Обюссона. Это вообще отдельной графой, потому как будут оберегать собственно короля и при необходимости прикрывать хоть отступление, хоть лихой прорыв.

Двенадцать тысяч французов и к ним приравненных. Приятная новость по причине количества оных? Э, нет, всё не так просто, как могло бы показаться! Помимо собственно французов и крепко связанных с ними швейцарских наёмников имелись также неаполитанцы. Много неаполитанцев, поскольку чую нутром, что Луи де Ла Тремуйль приложил все усилия, дабы как следует потрясти и выжать из неаполитанских земель побольше пушечного мяса. Число… Мог бы и больше, если бы не опасался дезертирства и откровенного перехода на нашу сторону тех, кому за недолгое время своего владычества французы успели осточертеть по полной программе. Хотя и так семь тысяч было собрано, из них больше половины конница, тяжелая и лёгкая.

Вроде бы хорошая такая армия, с высокой маневренностью. Проклятье, да в худшем случае король Франции мог оставить прикрывать своё отступление швейцарцев и остатки откровенно расходного материала, то бишь неаполитанцев, сам же, сохраняя ядро своей армии, прорываться по тем дорогам, где мы просто не могли ему ничего противопоставить. Так? Не совсем.

Жадность! Вот то, что удерживало большую часть войска Карла VIII Валуа от сколь-либо высокого темпа передвижения даже при крайней необходимости. Помимо собственно войска присутствовал огромный обоз, в котором провиант и прочие полезные для войны вещи занимали ничтожный процент. Остальное… добыча. Та самая, которая была взята в королевстве Неаполь: золото, серебро, в том числе разного рода утварь из драгоценных металлов, ткани, вина, пряности, прочие ценные предметы. Армия была замедлена, отягощена этим самым барахлом. А оторвать от него тех же швейцарцев, награбившихся на несколько жизней вперёд… Мда, это примерно то же самое, что совершить двенадцать подвигов Геракла. Да и французы им мало в чём уступали, чего греха таить! Король обещал им великую добычу, они её получили. А вот попробуй он лишить их её, ограничить малой частью, той, которая поместится в заплечном мешке или у седла и, в лучшем случае, во вьюках на заводной лошади… Вряд ли разорвут — король как-никак, да и то к швейцарцам это не относилось — но не услышат точно.

Благодать да и только! Для нас, само собой разумеется. Обременённой громоздким обозом армии не суждено оторваться от армии более мобильной, которая, к тому же, воюет на своей земле. Поневоле приходило на ум сравнение с армией одного великого корсиканца, который тоже сунулся в ловушку, а затем, выбираясь из неё, сильно затормозил движение армии огромными неповоротливыми обозами. Эх, прямо карма такая у французов — тащить за собой кучу добычи, которая утягивает их армии на дно!

Ещё один немаловажный бонус нашей армии — можно было заранее подготовить позиции и не особо опасаться, что противник попробует пойти другим путём. Причина та же самая — тяжело груженые добычей повозки, которые, с учётом недавно пролившегося дождя, банальным образом завязли бы вне мощёных камнем старых, ещё имперских дорог. Так что мы имели преимущества заранее подготовленной позиции вдобавок к прочему. Прочее — это артиллерия, теперь превосходящая французскую заметно и неслабо, а ещё численность. Те самые четырнадцать тысяч венецианцев с небольшими вкраплениями солдат Мантуи, да наши войска, что под знамёнами Борджиа и Ордена Храма. Сколько? Шесть с половиной тысяч, учитывая вассальные отряды

Можно ли было сделать преимущество в численности не формальным, а куда более значимым? Теоретически — бесспорно. Практически… игра не стоила свеч. Немалая часть венецианцев вот-вот должна была ударить в направлении Милана, тем самым вызывая нехилую такую панику у старины Мавра и обоснованное беспокойство у Жильбера де Бурбон-Монпансье. Ну а кое-какие наши войска находились как по гарнизонам, так и в Перудже с Маджоне, и блокировали часть враждебных нам городов под властью Орсини, Колонна и прочих. Именно блокировали, потому как распылять силы сверх уже имеющегося… череповато. Что же до Медичи, то Пьеро и его родственники были всецело поглощены тем, чтобы не дать мятежу земель бывшей Пизанской республики набрать действительно серьёзную силу. Получалось… так себе, но герцог Флорентийский имел достаточно разума, чтобы не изводить нас, Борджиа, призывами о помощи. Понимал, что если не разбить армию короля Франции, то его нынешние проблемы покажутся откровенно мелкими и даже ничтожными.

Ах да, была ещё одна забавная деталь, а именно город под названием Палестрина, рядом с которым мы собственно и находились. И рядом, и в самом городе, использующемся как резервный опорный пункт. Дело в том, что Палестрина с давних пор принадлежала семейке Колонна. Ага, тем самым, которые наряду с Орсини были явными и открытыми врагами Борджиа. Черт побери, да они вообще постоянно грызлись с любыми понтификами, кто не хотел прогибаться под их интересы! А по причине слишком уж близкого расположения Палестрины к Риму… город два раза сносили чуть ли не до основания после яростных штурмов. Первый раз почти два века назад, а вот второе «помножение на ноль» случилось всего за полвека до сего времени.

Стоило ли удивляться, что когда к стенам Палестрины подошла армия в пару десятков тысяч человек, с мощной артиллерией, да к тому же один из командующих которой заимел специфическую привычку открывать даже не ворота, а стены города залпами мощных батарей… Комендант сдал не только крепость, но и приказал всему гарнизону сложить оружие во избежание третьей «капитальной перестройки» города и окрестностей.

И не мелочь и приятно! Борджиа получили ещё одну не самую плохонькую крепость, а у Колонна на один город убавилось. С какой стороны ни посмотришь, аж сердце радуется. Разумеется, если ты не Колонна и не их реальный союзник.

Энтузиазм и жажда битвы Франческо Гонзага — вот что могло доставить и уже доставляло определённые неудобства. Пользуясь тем, что в венецианской армии были столь полезные и интересные войска как конные арбалетчики в большом количестве, он хотел обрушиться на французов прямо во время их движения. Сначала пощипать их на марше а затем, после того как те вынуждены будут если и не остановиться, то должным образом среагировать — начать атаку при помощи тяжёлой конницы и затем ввести в дело пехоту.

Оно, конечно, логики данная система была не лишена, вот только тогда мы де-факто исключали из боя свою артиллерию, слабо использовали терции и теряли возможность боя на заранее подготовленных позициях. Примерно это мне и пришлось высказать герцогу Мантуи, причём довольно неожиданно получив поддержку со стороны недавно прибывшей Катарины Сфорца. Герцогиня Форли хоть и не привела сколь-либо серьёзное количество солдат — просто физически не была в состоянии, учитывая, что оголять Имолу с Форли не собиралась — но в качестве символа и весьма авторитетной в Италии личности её слова имели определённый вес.

Так что венецианской лёгкой кавалерии пришлось, скажем так, заметно урезать задачи. Герцог Мантуи был не слишком доволен, но, скрипя зубами, согласился, что неразумно терять уже созданные преимущества ради других, которые могут сработать, а могут и нет. Зато если конные арбалетчики покружат рядом с движущейся французской армии, обстреляют подставившихся и попробуют раздёргать часть вражеской конницы… Уже хорошо.

Разговор на эту тему был вчера вечером, а раздергивание началось с раннего утра, благо лёгкая кавалерия венецианцев худо-бедно, но могла перемещаться и в тёмное время суток.

Успехи? Имелись, хотя ничего особо выдающегося вроде захвата одного из вражеских полководцев или убийства метким выстрелом кого-то из важных персон. Вот побеспокоить французов и их союзников удалось неплохо, заодно и провести разведку боем. Несколько же стычек с противником позволили венецианцам притащить и нескольких пленников, как французов, так и неаполитанцев, что было совсем уж неплохо. И как раз сейчас я вежливо спрашивал одного из последних, Стефано ди Альбертини, о том, какие настроения царят среди его собратьев-неаполитанцев. А тот… заливался соловьём уже по той причине, что был из числа тех, кто переметнулся на сторону французов в сражении при Реджо-Эмилии. Знал, собака страшная, что репутация у меня своеобразная, а уж приказать повесить предателя на первом же подходящем дереве могу без малейших колебаний. Собственно, именно поэтому лучше и легче всего было допросить именно этого пленника из числа имеющихся.

— Так что ты там говорил, Стефано, про настроения среди таких же как ты неаполитанцев? — вежливо поинтересовался я у пленника, который выглядел… бледно и печально. — И бодрее отвечай, как на исповеди, со всем старанием. Представь, что тут нет ни герцогини Сфорца, ни охранников, ни вот этой серьёзной синьорины с пером и чернилами… Есть только ты, я в ипостаси кардинала и твоё искреннее желание покаяться в многочисленных грехах. Ну, представил? Тогда начали… разборчивым голосом, а не шёпотом умирающего.

— Нам заплатили, Ваше Высокопреосвященство, в том наш грех, — говоривший старательно отводил глаза, ему очень не хотелось встречаться взглядом ни с кем из присутствующих. Репутация моя и Львицы Романии была хорошо известна, а Бьянка научилась нервировать окружающих одним своим видом и кривой такой, обещающей многие проблемы улыбочкой. — Король Карл избавил Неаполь не только от Альфонсо Трастамара, но и от всего ценного, что можно погрузить на повозки и подготовить к перевозу во Францию. И теперь он платит нам частью того, что было в Неаполе, очень малой частью. Швейцарцы получают намного больше!

— Я не собираюсь состязаться в щедрости с французским королём. К чему деньги тем, кто по причине мёртвости не сможет их потратить?

— В могилу деньги не унесёшь, — подтвердила Сфорца, от голоса которой ди Альбертини дёрнулся, словно через него ток пропустили. — Кардинал Борджиа спрашивает тебя другое. Готовы ли неаполитанцы отступиться от короля Франции? Вам не впервой переходить на другую сторону даже в разгар битвы.

— Они… мы боимся, Ваш-ша Светлость Всем известно, что Его Высокопреосвященство делает со своими врагами. Много таких как я, изменивших королю Альфонсо тогда, при первом сражении.

— Бывшему королю!

— Бывшему…

Эхом отозвавшись на мой комментарий, пленник снова замолк, но мне хватало и уже сказанного им. Страх! Если его разжечь в сердцах врагов, он часто помогает, но в некоторых случаях способен и помешать. Как теперь, когда один раз перешедшие на сторону французов неаполитанцы готовы были драться не столько из-за враждебности к Риму — её как раз мало у кого можно было найти… достаточно сильную, чтобы рисковать жизнью — сколько из-за реального страха перед виселицей или топором палача.

— Ты прав, поить выдержанными винами и кормить изысканными блюдами я таких как ты не собираюсь, — придавив Стефано взглядом, я выдержал небольшую паузу и продолжил. — Зато могу обещать, что не стану как-либо карать тех, кто в предстоящей битве не то что снова перейдёт на изначальную сторону, а даже просто… отойдет в сторону. Демонстративно, показательно, чтобы было ясно, что это сделано не под конец сражения, а в самом начале или до разгара битвы. И тебя… тоже отпущу.

— Ваше Высокопреосвященство!

Попытавшегося было бухнуться на колени пленника удержали стоящие по бокам охранники-конвоиры. Знали, что я подобное, мягко сказать, недолюбливаю.

— Удивлён? А зря, — хмыкнул я, наблюдая за лицом уже не такого и пленника, на котором причудливо смешались радость и неверие в происходящее, щедро приправленные глубочайшим удивлением. — Что Ферранте Трастамара, что его сын Альфонсо были… великими грешниками. Один полным безумцем, видевшим прекрасное лишь в пытках, трупах и смраде разлагающихся тел. Другой оказался просто жесток, а к тому же и неумён, раз не смог отойти в сторону от безумств своего папаши, который сейчас демонов на одном из последних кругов ада развлекает.

— Но вы же…

Заикнувшись было, ди Альбертини сразу заткнулся, чуть было язык не прикусил, поняв, что фортуна то может быть очень переменчива. Только вот захохотавшая Бьянка и ухмыляющиеся охранники совсем выносили мозг бедняге неаполитанцу. Спокойствие сумела сохранить разве что Катарина Сфорца, явно имеющая большую практику прикладного лицемерия и сдерживания истинных эмоций под маской ледяного безразличия.

— Мой враг — Франция, а точнее её король, лезущий в италийские земли. Я не питаю вражды к Неаполю и желаю правильного, доброго правителя. Но сперва надо выгнать оттуда тех, кто успел награбиться там так, что множество повозок с трудом вмещают в себя плоды этого безудержного грабежа. Можешь так и передать другим. И про обещание не карать тех, кто перестанет сражаться на стороне французов. И про то, что Борджиа желают Неаполю лишь блага с процветанием. А чтобы с тобой, Стефано, ничего не случилось по дороге, отправлю тебя со своими людьми, которые предложат корою Карлу поговорить перед сражением. Заодно у тебя появится время донести мои слова до других сынов Неаполя. Понял?

Кивает, соглашается, пытается потоком льстивых, пусть и довольно неуклюжих фраз выразить свою безграничную благодарность. Кажется, он только сейчас окончательно поверил, что его не только не повесят и не станут калёным железом взбадривать, но отпустят обратно. Мда, времена нынче… и репутация Борджиа в целом и моей персоны в частности.

— Четвёртый и последний, — фыркнула Бьянка сразу после того, как неаполитанца вывели за пределы помещения. — Но этот хоть не полный дурак!

— Да, на первых трёх надежд немного. Вроде и поняли, но мысли излагать толком не в состоянии. Голова… чтобы шлем носить и в неё есть.

Моя подруга то уже давно привыкла в подобным не шибко свойственным этому времени изречениям, а вот Катарина Сфорца в очередной раз вынуждена была призвать всю доступную ей после многолетних тренировок выдержку, чтобы не показывать истинных эмоций. Потому ограничилась нейтральными словами, хотя в глазах кое-что таки да отразилось.

— Они скажут, особенно ди Альбертини. Те трое, хоть простые солдаты, но тоже молчать не будут, Чезаре. Вы же потому и хотите «переговоров» с Карлом VIII, желаете получить немного времени, чтобы слова этих пленников донеслись до ушей других неаполитанских солдат и их командиров.

— Я и не думал скрывать очевидное от прекрасной и опасной Львицы Романии и будущей герцогини Милана, — подмигнул я Катарине. — Нет уж, обманывать союзника, в котором заинтересован на долгую перспективу, да ещё по мелочам… оставлю подобные ошибки своим врагам.

— У вас их много, Чезаре. И у меня теперь тоже, — не то реально опечалилась, не то сделала вид Катарина.

— Зато появились не только сильные союзники, но и буквально в паре шагов находится корона не самого слабого государства. Осталось лишь подойти и взять. Милан стоит риска, не так ли, Катарина?

Пристально сверлит меня взглядом и… коротко кивает, подтверждая уже ранее заключённую договорённость на эту тему. Хорошо. Теперь последний нюанс, без которого в теории можно обойтись, но лучше заранее уведомить.

— И на переговорах, если таковые состоятся, ваше присутствие необходимо наряду с моим и герцога Мантуи. Вы Сфорца…

— Ещё противовес Лодовико. Я понимаю. И помолюсь Господу, чтобы он простил всех нас, дав одержать победу в сражении.

Хочет молиться — да на здоровье, мешать и отговаривать не собираюсь. Вообще же, после допросов удалось не только подготовить людей для передачи предложения неаполитанцам — кстати, в бодром темпе надо и бумагой с печатью озаботиться, по всем правилам. Но без какой-либо торжественности, без парадного варианта, то есть незаметным листом, который тот же ди Альбертини вполне может пронести под одеждой, дабы показать друзья, товарищам и прочим. К слову сказать, там будет ещё одна небольшая, но очень интересная приписка. Получится разыграть ещё и эту карту? Просто замечательно. Нет… я ничего не потеряю.

Что ещё удалось? Конечно же, удостовериться в численности противника, в боевом духе всех частей его войска, да и степень усталости я тоже учитывал как весьма важный параметр.

Дальше… Пора из собственно Палестрины за пределы городских стен, к армии. Пусть там и Мигель, и Раталли, но всегда стоит самому пройтись по расположению частей, дополнительный раз проверить, не случилось ли чего. И для боевого духа собранных под знамёнами Борджиа головорезов это тоже лишним не окажется.

Троянский конь был заслан и даже принят. Это я про отправку в сторону подошедшей к нам французской армии одного из венецианских кондотьеров с небольшим сопровождением. «Посол доброй воли», мать его! Он должен был передать королю Франции или, на крайний случай, одному из его полководцев подписанное мной, Франческо Гонзаго и Катариной Сфорца письмо с предложением предварительных переговоров. А в качестве красивого жеста возвращались захваченные недавно венецианской конницей пленники. ВСЕ пленники, а не только неаполитанцы. Иначе нельзя, могли возникнуть подозрения. Зато так… красивые жесты никто не отменял, как ни крути.

Пока суд да дело, войска были полностью готовы к началу сражения. Авангард, центр, правый и левый фланги, резерв… И должным образом расставленные батареи, то есть на холмах, да к тому же худо-бедно, но составившие «карты стрельб». Примитивные, конечно, по причине крайней архаичности самих орудий, но за неимением лучшего и это заметно повышало эффективность ведения огня.

— Беспокоюсь я, — признался стоящий рядом и только что оторвавшийся от рассматривания противника в подзорную трубу Корелья. — И даже не за успех тех неаполитанцев, которым ты поручил кое-что передать своим… Гонзага!

— А что с ним, то есть с ними не так? Предавать нас и переходить на сторону французов они точно не станут. Я человек очень осторожный и стараюсь как можно меньше оставлять на волю случая. Мои люди внимательно отслеживают происходящее у венецианцев, там всё спокойно.

— Другое беспокоит. Гонзага хороший военачальник, но не любит прислушиватьсяк другим. Исключение — его дядя Ридольфо, но он не большой сторонник слишком новых и необычных ходов. Оба предпочитают действовать как им привычнее, а это способно доставить неудобства. Венецианцев больше, с ними приходится считаться, даже уступать.

— Всё учтено, Мигель, — успокоил я друга. — Даже если герцог Мантуи станет воевать по тем канонам, которым его обучал Ридольфо, он не нанесёт нашим планам особого вреда, разве что увеличит собственные потери, только и всего. Какое самое слабое место противника?

— Обоз с добычей!

Быстрый ответ. Абсолютно правильный ответ.

— Сюда же стоит прибавить малое число орудий, но в целом ты прав. У властителя Мантуи слюнки текут на французскую добычу, а значит он ни за что не откажется от предложения послать часть своей лёгкой кавалерии в обход, чтобы та ударила с тыла, по охране этого самого обоза. Но ведь и французы, и швейцарские наёмники очень не хотят лишиться даже части добычи. За неё они готовы драться жестоко!

— Всем нужно золото… — усмехнулась Бьянка, доселе молчавшая. — Но и нам тоже, да?

— У нас хватает выдержки и понимания, что после победы трофеи никуда не денутся. И что золото — это не самая важная часть. Куда важнее сам Неаполь, раздел которого ещё предстоит сделать наиболее выгодным для нас. И не только Неаполь. Пока же просто ждём… Для нас лучшим исходом будет прибытие кого-то из французов на переговоры. Время, оно работает отнюдь не на наших врагов и не на временных союзников. Но даже если король Франции решит атаковать сразу — мы к этому уже приготовились.

— И снова мы на фланге, — покривился Корелья. — Только теперь левом.

— Главное не где находиться, а как грамотно использовать местоположение, — возразил я. — Вот и постараемся использовать положение на фланге таким образом, чтобы противник резко расхотел нас атаковать. Батареи уже сгруппированы должным образом, осталось лишь напомнить командирам о правильных обороне и атаке. Наши то ладно, а вот вассалы Святого Престола… Эти могут позабыть, поддаться жажде славы, трофеев и понести чрезмерно высокие потери.

— Они — это не совсем мы, — испытующе этак посмотрела на меня Бьянка, ожидая реакции.

— А венецианцы — это совсем не мы. Пусть союзники, но такие, за которыми надо очень внимательно следить, чтобы потом горько не пожалеть. Слишком уж переменчива политика любой республики, особенно торговой. Сочтут, что выгоднее будет поддерживать Рим не так сильно, вот тогда и усложнят нам жизнь. А уж если взбредёт в голову с Османской империей заново договариваться… тогда будет совсем печально для наших планов.

— Планов? Каких именно?

— Позже, Мигель. Сейчас в двух словах сказать не получится, а обрывать разговор на самом интересном месте я сам не хочу. И вообще, лишнее сейчас — забивать разум тем, что даже косвенно не относится к этой войне.

Чувствовалось, что Корелья хочет сказать нечто вроде: «Сам то постоянно думаешь и о сиюминутном и о только начинающем приближаться». Однако молчит и правильно делает. Вот когда сможет одновременно гонять в голове несколько потоков мыслей, не сбиваясь и не теряя эффективности — тогда другое дело. А пока не вывел мышление на более высокий уровень, лучше воздержаться и не гоняться сразу за двумя зайцами со всем известным результатом.

Ждать пришлось недолго. Результат? Как раз тот, что доктор прописал — французы согласились на переговоры, причём даже уговаривать не пришлось. Интересно, однако! Неужто Карл VIII и его приближённые реально надеются, что им удастся договориться о безопасном проходе с учётом имеющегося на сей день расклада? Или просто хотят посредством отправленных на переговоры хоть частично, да получить представление о противостоящей им армии? Не столько о численности — это им и так известно — сколько составить личное впечатление, что часто бывает фактором не из последних. Такого я бы не исключал, учитывая наличие столь опытного и опасного человека как маршал Луи де Ла Тремуйль.

Мда… Собственно, именно он к нам и пожаловал с полагающимся сопровождением и явно снабжённый всеми возможными и невозможными полномочиями. Оставалось лишь пригласить его в спешно раскинутый шатёр чуть в стороне, дабы не любопытствовал сверх меры в глубине нашей армии, особенно касаемо расположения и численного состава батарей.

Самый минимум высокопоставленных персон, дабы не огорчать Франческо Гонзага. Он как командующий венецианской армией, я в качестве командира остальных войск… и Катарина Сфорца, чьё присутствие было важным с политической точки зрения и за ради психологического давления на маршала Франции. Корелья и Раталли были при войсках, дабы не случилось чего-нибудь неожиданного; Бьянка тоже, тяжко вздыхая, смирилась с тем, что тут ей не судьба побывать. Гонзаго, однако! Присутствие девушки, скажем так, не шибко знатного происхождения пусть даже в качестве секретаря, записывающего сказанное, ему явно встала бы поперёк горла. А конфликтовать по даже не второ-, а третьестепенным поводам я лично смысла не видел.

Но вот та самая знатность, из-за которой он хоть и косился на Львицу Романии, но вслух своего истинного отношения не высказывал — это заставило меня по иному посмотреть на некоторые намёки Родриго Борджиа относительно Бьянки. Сейчас она всего лишь Бьянка де Медельяччи, странная фаворитка папского сына и великого магистра Ордена Храма. Это немало, но в то же время не много для того уровня, куда я стремлюсь её вывести. Пусть она очень успешно учится, но набрать вес в глазах окружающих может только двумя путями, один из которых ей явно не подходит.

Выходить замуж за знатную, влиятельную и непременно зависимую от Борджиа персону… Учитывая определённые пристрастия моей подруги, подобное даже в теории очень сложно допустить. Даже если заморочиться с чисто фиктивным браком, слишком хлопотно, а это не есть хорошо. Остаётся второй путь, при котором она, как личный вассал семейства Борджиа, получит какое-нибудь герцогство, которое по тем или иным причинам будет не слишком удобным удерживать за собой лично. А потом уже трансформировать связку сюзерен-вассалы таким образом, чтобы последним стало на порядок сложнее проявлять попытки отколоться или играть в местечковый сепаратизм. Опыт веков грядущих тут сыграет на моей стороне.

Потом, всё потом и даже не на близкую перспективу. Сейчас «улыбаемся и машем» мрачному маршалу Франции, который наконец появляется в шатре и окидывает собравшихся тяжёлым таким, недовольным взором. Вот слова наоборот, более чем вежливые. Понимает, как умный человек, что ситуация сейчас для его стороны далеко не самая приятная, учитывая тот факт, что французская армия уже получала от нас по голове, а вот в иную сторону… как-то не случалось в этой войне.

— Вы пропустили нас через свои земли, Ваше Высокопреосвященство, ваш отец, Папа Александр VI, возложил на моего короля корону Неаполя, — вкрадчиво так, с показным недоумением начал де Ла Тремуйль. — Чем же вызвано то, что теперь знамя Борджиа развевается среди прочих над армией, которая преградила нам путь во Францию?

Умные слова, Ваша Светлость, — кивнул я, признавая умение маршала играть словами. — Только у всех трёх людей, сидящих перед вами, есть свои претензии к Франции. И, как я полагаю, правильно будет дать Его Светлости Франческо Гонзага, герцогу Мантуи, сказать о претензиях республики Венеция к Франции.

— Венеция и Мантуя не признают власть французской короны над Неаполем, — сверкнул глазами герцог. — Республика требует, чтобы Трастамара вернули себе власть над королевством, а король Карл VIII перестал примерять на свою голову не принадлежащие ему короны. Мы думали, что Бретань была исключением, но она стала началом.

— Вот видите. Ваша Светлость, Венеция недовольна, — улыбнулся я, разводя руками. — Тут и торговые интересы и опасения излишнего усиления вашего королевства. Уж простите, но пример Модены, Асти, Монферрата. Салуццо и той же Савойи показывает, что если французская армия куда-то вошла, то выпроводить её без очень веских доводов крайне затруднительно. А там как знать… Вдруг ваш король захотел бы прогуляться и по землям Венеции.

Гонзага пробурчал что-то подтверждающее, а маршал только и мог, что скрипнуть зубами и сохранять вежливое выражение лица Знал, хитрая его душа, что Карл VIII не остановился бы, пока не «положил в карман» короны и знаки власти ВСЕХ италийских земель, даже тех, которые изначально сказались нейтральными и даже союзными. И понимал, что я это понимаю, точнее догадываюсь, исходя из знания нутра его сюзерена.

— Его Величество поручил мне спросить, что вы хотите получить в обмен на свободный проход его армии?

Торг? Сомнительно, хотя обещать то французы могут многое, только исполнение обещанного у Карла VIII не в чести. Пример Бретани тому явное доказательство!

— Вы слышали сказанное герцогом. Впрочем, это претензии со стороны Венеции и Мантуи, маршал. У меня они совсем другие, причём совершенно не связанные с неапольскими делами.

— Тогда с чем, Ваше Высокопреосвященство? — прозвучала нотка удивления в голосе де Ла Тремуйля. Между Святым Престолом и Францией нет ни земельных споров, ни даже денежных! Вместе с тем мой король готов пойти навстречу пожеланиям Его Святейшества Александра VI.

— Вы правы, только претензии к Франции не у Святого Престола, а со стороны Ордена Храма, великим магистром которого я являюсь. Они же и денежные, и земельные. Вот, ознакомьтесь со всем списком, я же, если вам что-то покажется непонятным, поясню.

Протягивая маршалу лист бумаги, исписанный мелким, но более чем разборчивым почерком, я сохранял внешнее спокойствие… Однако до чего же хотелось даже не ухмыльнуться, а расхохотаться от души, когда маршал Франции Луи де Ла Тремуйль нехило так фалломорфировал у всех на глазах! Ведь он сейчас смотрел насписок отжатых Филиппом Красивым принадлежавших тамплиерам земель на территории нынешнего королевства, а также на суммы, которые корона была должна Ордену Храма, и те, что выгребла из орденских сокровищниц. А они впечатляли при любом раскладе.

Филипп Красивый поживился от души! Двести тысяч полноценных золотых ливров — а турский ливр весил немногим более восьми грамм — было изъято лишь из главной резиденции Ордена Храма во Франции — крепости Тампль. Почти на такую же сумму потянуло имущество из Тампля — что поделать, рыцари знали толк в красоте и ценностях.

Естественно, имущество других французских владений тамплиеров тоже перешло к Филиппу, но вот деньги почуявшие неладное рыцари успели припрятать, да так, что наложить на них лапы загребущие просто не получилось. По обрывочным сведениям они просто ушли за пределы страны… вроде даже к дружественным Ордену Храма Иоаннитам. Так что досталось Филиппу Красивому лишь то, что хоть и было ценным, но не слишком компактным.

Всё? О нет! Король Франции подгрёб под себя векселя, выданные тамплиерами многим знатным персонам, занимавшим у храмовников деньги. Немалые суммы, к слову сказать! И, само собой разумеется, переключил выплаты по ним на себя. Суммы там измерялись тысячами и десятками тысяч ливров в каждом векселе, а в целом счёт шёл на сотни тысяч. Плюс «вишенка на торте» — долги самого Филиппа Красивого и его родственников. Более миллиона ливров золотом! В общем, король был в долгах как в шелках, вот и решил разом избавиться не только от своих финансовых проблем, но и поживиться за счёт чужих — нагло так, по беспределу, даже фиговым листом не прикрывшись. Ведь абсурдность предъявленных тамплиерам обвинений была очевидна всем.

Золото… очень много золота. Двести тысяч золотых турских ливров звонкой монетой из сокровищницы Тампля, почти столько же от продажи ценностей из того же места, сто с чем то тысяч с «периферии», векселей на сумму около шестиста тысяч и миллион с гаком долга короля Филиппа и его семейки. Банальная арифметика и в результате получаем очень приблизительную сумму более трёх миллионов золотых ливров. Ливров, а не дукатов! При переводе в последние стало бы совсем грустно маршалу. Поэтому я и не стал этого делать. Захочет — сам проведёт нехитрые вычисления, чай человек грамотный.

Ну и претензии возрождённого Ордена Храма на все замки и земли, изъятые в результате судебного процесса, с недавних пор объявленного потерявшим силу, юридически ничтожным. Шах и маг, месье, шах и мат! Издевательские требования по сути, но по форме практически безупречны, сложно подкопаться. И это если не считать унизительного такого щелчка по носу у всех на виду, который при предъявлении сего документа получала Франция, король которой считал себя чуть ли не самым могущественным человеком в Европе.

Ага! Противный звук наискось разрываемого листа бумаги, и вот обрывки, уже скомканные, летят на пол. А сам Луи де Ла Тремуйль, пылающий от искренней злобы, цедит сквозь зубы:

— Мой король ни секунды не станет сомневаться, что ответить на… это. Франция готова терпеть то, что Папа Римский решил подарить сыну новую игрушку, назначив его главой уничтоженного ордена, главные из которых сгорели в очищающем пламени с божьего благословения! Или кто-то хочет, чтобы история повторилась заново?

Жестом останавливаю явно что-то пожелавшую сказать Львицу Романии. Знаю её острый язык, но вряд ли она осмелится сказать то, о чём принято молчать. Совсем молчать в присутствии кого-либо из сначала Капетингов, а затем сменивших их на троне Валуа, тоже самых что ни на есть родственников.

— Зачем повторять то, что ещё не закончилось? Ведь ваш Карл VIII Валуа такой же «проклятый король» как и Филипп Красивый Капетинг, что не пережил и на год великого магистра Жака де Моле. И трое его сыновей, смерти которых на протяжении чуть более десятка лет никто не назвал бы естественными, как и кончину их грешного отца.

Отшатнувшийся де Ла Тремуйль, полнейшая тишина… Побледневший Франческо Гонзага, серьёзная Катарина Сфорца. Я же, криво усмехаясь, продолжаю говорить то, что многие, слишком многие пытались забыть, вычеркнуть из памяти и не вспоминать, несмотря даже на происходящее.

— Беда Валуа в том, что они очень уж родственны Капетингам. Уж не потому ли при первом же из новой династии разразилась война, которую позже назовут Столетней? Страшная война, принесшая с собой неисчислимые бедствия всей Франции, не говоря уж о тех, кто ей правил в те времена. Не потому ли сменивший Филиппа VI, первого Валуа на французском троне, Иоанн Добрый проиграл самую важную для себя и Франции битву, после чего умер в плену? Карлу V не то повезло, не то мудрость позволила избежать беды… А вот следующий, Карл VI, тот и вовсе сошёл с ума. Да, именно безумие его настигло, скрывать это было невозможно, не так ли, маршал?

— Прекратите!

— Неужто? Нет уж, прекратить должны были те, кто носил корону! Только один из них, кому сильно помогла Орлеанская Дева, не то позабыл, не то посчитал лишним передать потомкам, что проклятье не умерло, а всего лишь задремало. Что оно ждёт, когда на троне окажется монарх… схожий с теми, которые навлекли на себя гнев за уничтожение Ордена Храма. Кажется, отец вашего короля кое о чём догадался в последние годы своей жизни. Интересно, предупредил ли он своего сына? Если и да, то «в одно ухо влетело, а в другое вылетело». А сейчас… Уговорили, я прекращаю. Зато проклятие так просто не уговорить. Идите, маршал, и передайте это своему королю. А лучше и другим, кто захочет слушать и будет иметь достаточно ума для того, чтобы услышать. Жак де Моле передаёт привет из могилы устами сменившего его великого магистра.

Нокаутирующий удар. Луи де Ла Тремуйль, сопровождаемый парочкой уже знакомых мне советников вышел из шатра, даже забыв про правила приличия. Хорошо хоть его сопровождающие оказались не столь впечатлены прозвучавшими словами… Но «не столь» и «не впечатлены» — это всё ж большая разница. Просто выдержки побольше оказалось, как я полагаю. Выдавили из себя подобающие слова и тихонько так удалились, потупив глазки. А вот де Ла Тремуйля пробрало до печёнок. Никак вспомнил о том, что канцлер Гийом де Ногаре, верный пёс короля, умер не самой лёгкой смертью во время процесса, а Папа Климент V спустя месяц с небольшим после сожжения Жака де Моле помер во время охоты по неизвестной причины. Более того, в церковь, где находилось уже мёртвое тело понтифика, ударила молния, вызвав такой пожар, что и хоронить нечего было.

Хм, уж не примерил ли на себя вернейший сторонник короля Карла VIII участь Ги де Ногаре? Возможно, ой как возможно! Про это я, каюсь, как-то даже не подумал. Более того, почему то в голову пришла мысль о том, что и сам Карл VIII умер донельзя дурацкой смертью — ударился головой о дверной косяк в одном из своих замков. Вроде даже в том самом Амбуазе, где сейчас находится ненавидящая его жена, Анна Бретонская. Мля-я… Тут и сам начнёшь верить в проклятье тамплиеров, особенно учитывая то, что в существовании высших сил мне так точно сомневаться не получится.

В любом случае, удалось даже больше того, на что я рассчитывал. Выигранный час времени для того, чтобы моё предложение неаполитанской части вражеской армии дошло до как можно большего числа адресатов — это само собой. Приятный же бонус заключался в том, что лучший военачальник короля пребывает сейчас в таком шоке и душевном раздрае, что руководить сражением, выкладываясь на все сто… не факт, что в состоянии. Мне же предстоит объясняться, пусть и по-быстрому, с Гонзаго и Сфорца. В основном, конечно, с герцогом Мантуи. Пофиг, прорвёмся! С учётом моего положения кардинала, сына понтифика и великого магистра Ордена Храма есть варианты. В конце то концов, не одному же Савонароле корчить из себя Глас Господень!

Папская область, Палестрина, расположение французской армии, февраль 1494 года

Карл VIII давно, очень давно не видел маршала де Ла Тремуйля в таком удручающем состоянии. По одному виду полководца становилось понятно — переговоры прошли не просто плохо, а отвратительно. Но что именно привело его в такой вид? Король хотел было спросить своего верного сподвижника, но тут сам де Ла Тремуйль открыл наконец рот, изрекая слова, которые король хотел…. А может и не хотел из-за дурного предчувствия услышать.

— Нашу армию не пропустят, да, Луи?

— Хуже, Ваше Величество, — выдохнул маршал, с трудом удерживающий себя в подобии обычного состояния. — Борджиа предъявил требования не как кардинал и «рука Святого Престола», а как великий магистр тамплиеров. Он претендует на ВСЁ, что было имуществом Ордена Храма. И он…

— Сошёл с ума, — рыкнул король. — Придётся напомнить ему, как завершился путь этого ордена! Заодно… Что-то не так, маршал?

— Простите, мой король, я сказал почти то же самое и… получил ответ, который мне хочется забыть.

Эти слова заставили Карла VIII внимательно так посмотреть на одного из самых верных своих людей. Он знал, что Луи де Ла Тремуйля сложно смутить, но ещё сложнее напугать. А именно страх сейчас витал в воздухе, стремясь добраться даже до него. Поэтому король повёл рукой, разрешая, а точнее приказывая маршалу продолжить.

— Чезаре Борджиа, как новый магистр Ордена Храма потребовал от меня сказать Вашему Величеству, что: «Жак де Моле передаёт привет из могилы устами сменившего его великого магистра». И подробно напомнил о «проклятии тамплиеров», которое висит дамокловым мечом над королями Франции.

— Ублюдок! — прошипел король Франции, сжав руку в кулак и с трудом удержавшись от желания ударить этим самым кулаком по чему-нибудь… или кому-нибудь. — Ядовитая ехидна знает, в какое место ударить… и ужалить. Про «проклятие» он сказал не только тебе, но и другим. Неаполитанцы, среди них волнения. Вместе с отпущенными пленниками он «подарил» им слова и письмо.

— И в нём…

— Самого письма нет, его не удалось найти. И даже повесить тех, кто его доставил, нельзя.

— Это помогло бы внушить страх неаполитанцам, Ваше Величество.

— Помолчите, Бернар, — отмахнулся от командира гвардии Карл VIII. — Повесим хотя бы одного, ещё сильнее убедим остальных в том, что надо бежать. Они уже привыкли это делать. Послушайте, маршал, что придумал этот Борджиа!

Тут король вкратце изложил ситуацию, которая заметно изменилась за то недолгое время, пока шли переговоры с участием де Ла Тремуйля. И услышанное маршалу сильно не понравилось. Оказалось, Чезаре Борджиа предлагал неаполитанской части войска даже не перейти на его сторону, а просто отойти и «постоять в сторонке», обещая за это позабыть про случившееся ранее и никоим образом не наказывать впоследствии. Не награждать, но и не карать. Учитывая же известность младшего Борджиа как человека, который старается исполнять данные им обещания… Одно это могло сильно воздействовать на неаполитанцев. А вдобавок и напоминание про «проклятье тамплиеров», которое поражает всех французских королей, отступающих от «праведной жизни». В послании неаполитанцам Чезаре Борджиа припомнил Карлу VIII и коварно захваченную Бретань, и нарушение священного таинства уже заключённого Анной Бретонской брака, и вторжение в италийские земли. А как начало действия «проклятия» припомнил весьма символическое и чувствительное поражение в первой же битве этой войны. Заодно напоминал, что проклятью не прикажешь, оно порой не особенно разбирает, кто виноват больше, кто меньше. И лучший способ избежать его действия — отойти в сторону от того, кто является его главной целью.

— Напиши это кто-нибудь другой — его бы не стали и слушать, — бушевал Карл Валуа. — Но он же не просто «великий магистр» вынырнувшего из зловонного болота «ордена тамплиеров», а кардинал, причём уже известный своими достижениями. Лекарство от оспы, оно действует! Вот и относятся к его словам гораздо внимательнее, чем они того заслуживают. Хорошо ещё, что этот Борджиа не уподобился Савонароле и не утверждает, что и с ним Господь говорит!

— И что с неаполитанцами, Ваше Величество?

Карл VIII, прервавшись, лишь махнул рукой в сторону д’Обиньи, приказывая говорить капитану гвардии. Тот, не скрывая своего недовольства происходящим, проворчал:

— Неапольские войска ненадёжны, они боятся Борджиа больше, чем нас. Как только почувствуют слабость — воспользуются его предложением, сохраняя жизнь и надеясь, что мы не сможем их наказать. И легенды о тамплиерах, они очень мешают. Опасно!

— То есть у нас семь тысяч, больше трети армии, может покинуть поле битвы в любое мгновение, да?

— К сожалению, мне нечем вас утешить, Луи, — покривился командир гвардии от печальных перспектив. — Разве что не обязательно все, кто-то может и остаться. Но кто… этого я не знаю. Неаполитанцы!

— И как тогда мы можем надеяться выиграть битву при меньшей численности, слабой в сравнении с противником артиллерии да ещё со сковывающим движение громоздким обозом?

Де Ла Тремуйль задал этот вопрос, только вот к кому он был обращён, маршал и сам толком не понимал. Слишком уж недавние события выбили его из привычного спокойного, сосредоточенного состояния. Полученный же ответ заставил его глаза округлиться, чуть ли не вылезти из орбит, особенно учитывая то, что ответ был получен от самого Карла VIII.

— У нас мало шансов выиграть сражение, Луи. И нам нельзя отступать в Неаполь, ожидая подкреплений. Тогда нас раздавят с двух сторон, испанцы уже высадились на юге и движутся к северу, занимая одну крепость за другой.

— Вы хотите прорываться сквозь вражескую армию, мой король? Под огнём артиллерии Борджиа, отягощёнными даже не пехотой, а обозом? Прорвутся немногие, если вообще прорвутся. Неаполитанцы… останься они верны, не опасайся мы их измены в любой момент…

— Я это понимаю! Потому заранее говорю, что нам вряд ли удастся прорваться всем, тем более со всем, что везём в обозе. Луи, Бернар, слушайте внимательно, от этого многое будет зависеть!

Оба приближённых короля Франции слушали и с каждым новым королевским словом становились всё мрачнее. По сути им предстояло придумать, как не выиграть сражение, а проиграть его с меньшими для себя потерями. Как ни странно, но второй после ненадежности неаполитанцев проблемой стала наёмная швейцарская пехота. О нет, они не собирались даже думать о сдаче или бегстве, получив столь большую по любым меркам добычу. Только в этом, в объёме и ценности добычи, и была проблема. Наёмников почти невозможно было заставить бросить тот самый обоз! На такое «псы войны» не пойдут, прежде чем не встанет вопрос о выживании.

Сказать им прямо? О, вот тогда возможно всякое, но неизменно печальное для Франции. Поставленные перед печальным выбором наёмники могли склониться к тому варианту, при котором обратят оружие против нанимателя, предварительно договорившись с изначальным противником. И ведь Борджиа вполне мог пойти на такую сделку. Что Карл VIII, что его маршал и командир гвардии успели в должной мере изучить своего, пожалуй, главного врага в этой неудачно складывающейся войне.

Поэтому то король и предложил де Ла Тремуйлю начать основную стадию сражения атакой швейцарской пехоты той части войска Борджиа, которая покажется более уязвимой. И уж точно не атаковать собственно войска этого «великого магистра», учитывая грустный опыт противостояния его новому пехотному построению с большим числом аркебузиров и массовой поддержкой артиллерии.

Втянуть врага в битву, заставить его сосредоточить немалую часть сил на швейцарцах и возможно неаполитанцах — если те сразу не увильнут от боя, чего все трое совещающихся не исключали — после чего… Атаковать кавалерией? О нет, как Карл VIII, так и его маршал помнили, что такое венецианские конные арбалетчики и как они опасны что для пехоты, что для конницы. Зато подставить как выгодную цель слабо охраняемый обоз и, с не менее глубокой печалью, артиллерию — вот это могло подействовать.

— Венецианским кондотьерам и самому Франческо Гонзага прежде всего нужны деньги и ценности из обоза, — невесело усмехаясь, выдавливал из себя Карл Валуа. — Чезаре Борджиа не обманется этим и будет призывать преследовать нас, только…

— У Борджиа мало кавалерии, — понятливо откликнулся де Ла Тремуйль. — А оторвать венецианцев от разграбления обоза у него не хватит сил. И ещё швейцарцы.

— Всё вместе, маршал. И прорвавшись, уходить через Сиену, охваченный мятежом против Медичи Ливорно, возможно даже Пизу… В Лукке уже наши войска.

— А затем Милан?

В ответ на этот вопрос командира своей гвардии король невесело так ухмыльнулся, заявив:

— После того как Катарина Сфорца стала союзницей Борджиа, я не знаю, куда метнётся Мавр! Лучше из Лукки, соединившись с отрядами Жильбера де Бурбон-Монпансье мы через Геную отступим в Савойю. Там же, приведя войско в порядок и дождавшись подкрепления из Франции, продолжим. Нельзя дать нашим врагам достаточно времени, чтобы они лишили нас большей части завоёванного.

Может Луи де Ла Тремуйль и хотел возразить по отдельным моментам, но сейчас предпочёл промолчать, выждать. Тут и напоминание о «проклятии тамплиеров» и понимание, что вот-вот начнётся сражение… И вообще неуверенность, что в этой войне хоть что-то может пойти по заранее разработанным и продуманным планам. Вырваться из ловушки, пусть даже потеряв обоз, артиллерию, даже наёмников — вот то, что заботило маршала, в этом он был полностью солидарен с королём. Остальное… подождёт.

Франция, Амбуаз, февраль 1494 года

Голубиная почта — вот то средство, которым пользовался как Диего де Фуэнтес, так и все люди, нуждающиеся в получении сведений как можно быстрее и при этом имевшие достаточно средств для подобного. Ведь хорошие почтовые голуби стоили немалых денег. Более того, их отправляли сразу двух-трёх, дабы исключить утерю послания от неизбежных печальных случайностей.

Фуэнтес располагал должными средствами. Не своими, конечно, а предоставленными ему Родриго Борджиа, Папой Римским. Хотя служил он не понтифику, а именно Борджиа и были на то сразу несколько причин. Во-первых, Диего родился и вырос в Каталонии, примерно в тех местах, откуда были родом и Борджиа. И как многие другие, когда их земляк возвысился в Риме — даже в бытность не Папой, а «всего лишь» вице-канцлером — представители многих семей сочли хорошей мыслью отправить кое-кого из своих туда, в Папскую область. Не прогадали, ведь Родриго де Борха стал хозяином Святого Престола, обойдя всех соперников.

Но не только это сделало каталонца абсолютно верным семье Борджиа человеком. Диего, по его глубокому убеждению, боялся в этом мире всего двух вещей: оспы и за жизнь членов своей семьи, то есть матери, брата и двух сестёр. Отец и старший брат погибли… не от клинка, хотя немало успели повоевать, а от «бича божьего», той самой оспы. Теперь же, после того, как именно Борджиа — чтобы ни говорили некоторые о «божественном ниспослании» — сумели найти средство, защищающее от страшной болезни, один страх исчез полностью, второй же значительно ослабел.

Отсюда и преданность, и готовность служить под знамёнами хоть самих Борджиа, хоть Ордена тамплиеров, который был восстановлен исключительно во имя интересов этих самых Борджиа.

Приказ отправиться во Францию, скрыв истинную суть под маской лекаря? Не представляло сложностей. Трудности были лишь во время обучения, когда Диего с заметными усилиями изучал хотя бы основы лекарского дела. Нужного дела, полезного, но всё же не совсем того, к чему лежала душа. Гораздо легче ему давались шпионские премудрости, в коих его просвещал сам Чезаре Борджиа. Шифрованные послания, умения заметить следящих за ним людей и самому оставаться незаметным, знания о том, что даже другая одежда способна изменить человека, не говоря уж об искусственной хромоте или поддельном шраме. Происходящий из знатного рода более чем в десяти поколениях Диего де Фуэнтес и не думал, что ему придётся почерпнуть знания у… бродячих актёров. А вот пришлось!

И пригодилось. Уже с того дня, как он въехал во Францию, прикидываясь учеником довольно известного врача Генриха фон Шлоссберга. Врач действительно существовал и, более того, был обязан тем же Борджиа, избавившим его от серьёзных неприятностей, связанных с вниманием инквизиции на землях Священной Римской империи. Алхимия… ей с давних пор занимались почти все врачи из числа тех, которые хоть что-то из себя представляли.

Сперва к королевскому двору, а точнее в Амбуаз, для лечения слабого и болезненного дофина проник сам Генрих фон Шлоссберг, обязанный Борджиа избавлением от пыток и, вполне вероятно, костра инквизиции. Затем протащил и «помощника» среди других, часто и постоянно меняющихся. А дальше… всё было так, как и планировал великий магистр Ордена Храма. Ненавидящая своего мужа Анна Бретонская охотно приняла помощь Борджиа, сулящую ей свободу для себя и восстановление независимости для своей Родины.

За то время, которое прошло со дня «союзного договора», пусть и не оформленного на бумаге, прошло не так много времени. Только и его оказалось вполне достаточно для подготовки. Жан де Риё, бывший командующий армией Бретани, прикидываясь больным, сумел собрать верных герцогине вассалов, не объясняя суть. Да и не мог объяснить, ибо сам её толком не знал. Анна Бретонская сказала верному воину лишь то, что от этого зависит независимость Бретани, у которой теперь есть действительно серьёзная поддержка. От тех людей, которые её окажут, а не отделаются лишь символической подачкой, как было во время той печальной для герцогства войны.

Поддержка действительно ожидалась серьёзная. В портах Испании уже собирались корабли, которые должны были высадить в портах Бретани из числа находящихся поближе к Ренну, её столице, часть нанятых отрядов, а также орудия и припасы. И корабли были не торговыми, а способными за себя постоять, что было особенно важно в свете событий в Неаполитанском королевстве.

Только что толку в тех приготовлениях, когда знамя и сам символ власти герцогства находится в Амбуазе, на положении птицы в золотой клетке? Маловато! Требовалось совместить Бретань и герцогиню, а для этого доставить Анну Бретонскую в Ренн. План был составлен, герцогиня его приняла, оставалось лишь тщательным образом подготовиться.

Как? Наёмники родом из Швейцарии, самые настоящие, выдаваемые за отряд, направляемый в Италию, как одно из подкреплений. Подложные бумаги, способные выдержать какую-никакую, но проверку, были готовы заранее и находились при Фуэнтесе. А вслед за бумагами притопали и сами наёмники, ранее якобы находившиеся на службе у короля Англии. И они действительно прибыли со стороны Англии, те самым подтверждая свою «легенду», как некоторое время назад, усмехаясь, поименовал подобное Чезаре Борджиа.

Большой отряд в три сотни человек под командованием Марка Штайгера, опытного и многое успевшего повидать вояки. Не сам по себе, а сопровождаемый настоящими французскими шевалье. Французы знали лишь малый элемент мозаики, в их задачи входило всего лишь сопроводить отряд, не представляя, какую цель он будет исполнять. Проклятье, да они не знали даже то, кому на самом деле служат эти три сотни швейцарцев! Имеющие глаза, способны были лишь бессмысленно смотреть, но не видеть истину.

Если что, истину, помимо Анны Бретонской и самого Фуэнтеса, знали лишь сам Штайгер и два его лейтенанта, которым дали неплохой аванс и обещали по выполнению заплатить столько, что не только детям, но и внукам останется. Равно как пообещали всем троим по замку с землями в италийских землях, да и простых солдат не обделить приятными подарками. Слово Борджиа, которому привыкали верить. А кого именно убивать… этим швейцарских наёмников смутить и тем более испугать было сложно. Они привыкли участвовать в самых разных боях, меняя сторону, оставляя после себя то кровь, то крики, то пепел пожарищ. К тому же именно отряд Штайгера успел наследить-напакостить слишком во многих местах, отчего нуждался в тихом и безопасном месте. Для кого-то шанс осесть, для других — переждать пару лет, пока всё хоть частично не успокоится. Потому и подбирали таких… замаранных и ненавидимых в слишком многих местах. Тех, кому, по большому счёту, нечего терять, но кто действительно мастер своего дела.

Был обычный день, довольно прохладный, февральский, но именно он должен был стать решающим. Ещё пару дней назад Фуэнтер предупредил Анну Бретонскую о том, что всё готово, подходящий момент настал и вот-вот подойдёт отряд тех, кто должен будет проникнуть при помощи королевы Франции в Амбуаз и… вырезать там всех, кто поддерживает её мужа и готов обнажить клинок в знак этого. Тогда Анна Бретонская сказала лишь: «Он не оставил мне выбора. Кровь не на моих руках… на его!»

Самому рыцарю Ордена Храма не было дела до того, кого хочет обвинить в предстоящих смертях герцогиня Бретани, так и не ставшая по сути своей — но не по положению — королевой Франции. Рыцарь выполнял порученную ему миссию и стремился сделать это так, чтобы у обоих Борджиа, кому он клялся в верности, не было ни малейшей возможности остаться недовольными проделанным. Уже исчез Генрих фон Шлоссберг, которому он сам недвусмысленно намекнул, что со дня на день тут станет очень опасно. Врач, мало что знавший, но кое о чём догадывающийся, послушался доброго совета и отбыл… наверняка в Испанию, чтобы или осесть там или, что более вероятно, вернуться в Папскую область.

А вот Анне Бретонской для поправления здоровья по совету врача следовало почаще совершать прогулки на свежем воздухе, на природе, в ближайшем к Амбуазу лесу. Начались эти самые прогулки давно, чтобы не вызывать удивления и тем более подозрения о приставленной де-юре стражи, а де-факто охраны из числа королевских гвардейцев. Подействовало. Теперь выезд королевы Франции на конную прогулку, без дам свиты, но в сопровождении личного врача стал донельзя привычным. Как раз то, чего и добивался Фуэнтес.

Погода… можно сказать благоприятствовала. Никакой слякоти, даже лёгкий снег выпал. Отсутствие ветра, гололёда также не наблюдалось, что было весьма важно для лошадей. И Анна Бретонская, в это утро высказавшая пожелание прогуляться чуть подальше обычного.

Повод для беспокойства охраны? Отнюдь! Такое тоже случалось. Только на сей раз это была не подготовка к действию, а первая стадия оного. Диего де Фуэнтес понимал, что чем дальше от стен крепости произойдёт нападение первого отряда наёмников и чем тише оно окажется, тем больше шансов на успех полный, а не частичный. Полный — это доставка в Ренн не только Анны Бретонской, но и её сына, дофина Франции. Хотя если вдруг что-то пойдёт не так — рыцарь ордена Храма был готов усыпить герцогиню и пусть даже против воли, но доставить в Ренн символ Бретани. Ну а если доставляемая станет совсем упрямиться… Лучше мёртвый символ «убитый слугами подлого короля Карла VIII при попытке насильно выданной замуж бежать от мужа-тирана».

Полтора десятка охраны — меньшего количества Анне Бретонской добиться так и не удалось, что было довольно неприятно, но всё же решаемо. Фуэнтес не зря тщательно создавал образ именно врача, причём далёкого от любых военных дел. Это должно было помочь, особенно с учётом тех приказов, которые получил Марк Штайгер и которым должен был строго следовать. Осталось совсем немного времени до тех пор, пока… Уже не осталось.

— Я вижу каких-то людей! — воскликнул Шарль де Грассе, один из сопровождающих королеву стражей. — Может нам вернуться? Королева…

— Спокойно, Шарль, — едва заметно поморщился д’Ассанж, командир охраны, не одобряющий чрезмерную осторожность и считающий, что тут, близ Амбуаза, мало чего стоит остерегаться. — Возьми с собой де Бриссака, д’Олонэ и де Виллама, проверь, кто это там и зачем.

Осторожному де Грассе не слишком понравился приказ, но и отказаться он выполнения он не мог. Фуэнтес, глядя на это, привычно сдерживал улыбку. Не зря же он постарался узнать как можно больше обо всех охранниках королевы Франции, дабы знать, чего и от кого стоит ожидать. Касаемо же появившихся вдали людей сомнений как раз не было — те самые наёмники-швейцарцы. Малая их часть, чтобы не вызвать чрезмерных опасений у стражи. Только в этом случае д’Ассанж приказал бы нескольким из своих людей проверить, а не скомандовал возвращаться в Амбуаз. Точный и оправдавшийся расчёт.

Было пятнадцать, осталось всего одиннадцать. Уже лучше, но недостаточно. Было бы изначально десять… Диего де Фуэнтес мигом отбросил бесполезные мечтания, сосредоточившись на имеющемся, благо знал, что вот-вот должно произойти. Пусть отряд Штайгера успешно прошёл через большую часть Франции, пользуясь поддельными бумагами и сопровождением по большому счету верных подданных короны, не знающих истинной сути происходящего, но тут… Амбуаз — это особое место, вплотную к нему не подобраться. Так что…

Подпустить вплотную, усыпить бдительность вежливостью и вроде бы верными словами, после чего — убить. Это было не ошибкой, а верным действием со стороны швейцарцев Штайгера, одним из тех, о которых было договорено. Уменьшить число охраны таким вот образом и… пришпорить коней, сокращая дистанцию до оставшихся охранников.

И вот что должен был подумать д’Ассанж, едва только он увидел, что отправленных им на разведку людей стали убивать? Естественно, что цель — убийство или захват королевы Франции, которую он обязать защищать. Отсюда и крик-приказ, чтобы четверо стражей гнали лошадей обратно к стенам Амбуаза, сопровождая королеву, в то время как он сам с оставшимися должен был задержать врага. Ведь и было то их менее двух десятков — не то число, которое смогло бы быстро и без потери времени проскочить мимо королевских гвардейцев, обученных конному и пешему бою, да и стрельба тоже не была им чужда.

Фуэнтес… радовался. Д’Ассанж поступил именно так, как был должен, то есть предсказуемо. Анна Бретонская, сопровождение из четырёх стражей и он, подготовившийся как следует. Нужно было лишь отъехать на достаточное расстояние от д’Ассанжа и тех, кто оставался с ним, готовясь задержать приближающихся с каждым мгновением наёмников, уже разделавшихся с де Грассе и тремя другими. Герцогиня Бретани предупреждена, она знает, что нужно будет сделать.

Пора! Фуэнтес мысленно возблагодарил не то силы небесные, не то своего учителя в подобных делах, да и плащ скрывающий под собой броню и… пистолеты пришёлся кстати. Новые пистолеты, римской выделки, которые было почти невозможно купить даже за большие деньги. Недавно появившиеся, они позволяли многое. Для него и вовсе создали особенные, двуствольные, специально проверенные, чтобы не давали осечек. Оставалось лишь извлечь их, что — даже обрати четверо французов внимание на сие обстоятельство — могло вызвать лёгкое удивление, но не опасения, взвести курки отработанным движением и… выстрелить. А потом снова, снова, снова. Сложно промахнуться с нескольких шагов, да к тому же в спину, да к тому же когда стреляешь в тех, кто этого от тебя совсем не ожидает. Но даже если бы Диего и промахнулся, у него за поясом имелось ещё два пистолета, правда уже обычных, одноствольных, но столь же надёжных, пристрелянных.

Пригодился запас! Убито — ну или ранено настолько тяжело, что находились без сознания — оказалось лишь трое из чётверки охранников. Последний, шевалье де Прилло, в которого пуля хоть и попала, но не оказалась смертельной, взвыл от боли, но сумел и остановить лошадь, и развернуть её в сторону совершенно неожиданного врага. Понимал, что если не прикончить Фуэнтеса, то королеву ему никак не защитить, что ни д’Ассанж, ни его люди просто не успеют. Они пока только-только обернулись в сторону столь внезапной стрельбы, ещё только начали осознавать происходящее… Только де Прилло ошибался, он не мог принять и понять, что сама королева Франции является устроителем происходящего, что все это с её полного согласия и одобрении. А потом пуля из запасного пистолета рыцаря-тамплиера, попавшая в левый глаз и вошедшая глубоко в мозг, поставила окончательную точку в его жизни.

— По дуге, герцогиня, по дуге! — заорал Фуэнтес, видя, что Анна Бретонская немного подрастерялась, не представляя, что делать дальше. — Влево и скачите по дуге!

Эти слова не оставили и тени сомнений у д’Ассанжа, вот только что он мог сделать? Уж точно не застрелить королеву Франции, такого приказа ему не было отдано. Пресекать как нападения на королеву, так и попытки самой королевы покинуть Амбуаз — это да. Но причинять вред… за такое самой вероятной расплатой было бы колесование или разрывание четвёркой лошадей на одной из площадей Парижа!

Вот поэтому глава охраны промедлил ещё несколько мгновений, а после этого стало поздно. Швейцарцы наконец то добрались до намеченных целей, а при явно численном превосходстве и выучке наёмников, не слишком уступающей гвардейской, всё было кончено очень скоро. Первая часть, пусть и самая лёгкая, подошла к концу. Однако…

— Быстро, поторапливайтесь! — покрикивал на наёмников Фуэнтес, пока те стаскивали с мёртвых гвардейцев плащи, броню, ловили брыкающихся лошадей. — Выстрелы наверняка слышали с крепостных стен. А нам нужно туда. Штайгер!

— Я здесь. Слушаю…

Немногословный швейцарец на вид был не столь уж опасен. Добродушное лицо, фигура деревенского увальня, вот только в глазах светился разум, а в моменты боя кажущаяся неповоротливость сменялась отточенными движениями хищного зверя.

— Где остальные твои солдаты?

— Близко. Услышали выстрелы — а они хорошо слушали, старательно — и теперь на рысях сюда скачут.

— Хорошо. Тогда ты остаёшься, со мной только те, кто переоделся в гвардейцев.

— Не все, — возразил наёмник. — Кровь… Не поверят, что только раненые, без убитых. Дюжина!

— Согласен, — признал тамплиер резонность замечания. — И быстро, быстро…

— Они уже готовы. Смотри.

Да, если не слишком сильно присматриваться, то швейцарцев в новых одеждах можно было принять за охрану королевы. Конечно же, если особенно не присматриваться, но тут было и ещё кое-что. Сама Анна Бретонская и он, королевский врач де Фуэнтес, что ни говори, были настоящими, а значит способными привлечь внимание именно к себе, оттянуть его от других членов изменившегося отряда. Им всего то и нужно было, что проскочить в ворота. А там уж… Фуэнтес надеялся, что умение этих швейцарцев обращаться с оружием не перехвалили, что один наёмник и впрямь был как минимум равен французскому гвардейцу в условиях неправильного боя, где допустимо всё и нет даже подобия строя. Впрочем, ему по любому предстояло это выяснить в самом скором времени…

На стенах Амбуаза и впрямь услышали выстрелы, что не могло не вызвать определённого беспокойства. Уже готов был конный отряд для проверки, что же там такое случилось, но тут… Скачущий во весь опор отряд, охраняющий королеву был замечен и опознан, равно как и присутствие самой королевы Франции, вроде бы целой и невредимой. Разве что число её охраны несколько уменьшилось, а это означало одно — произошло нападение. Более того, раз так мчатся, значит есть вероятность, что за отрядом гонятся или могут гнаться. Звуки труб, играющих тревогу, заставили гарнизон Амбуаза зашевелиться, занимать позиции на стенах, готовить орудия. Всё как и полагалось в таких случаях, как было заведено комендантом, не желающим расплатиться за небрежность собственной головой. Все знали, что Карл VIII в гневе весьма опасен.

Стоящие на стенах вскоре заметили и тех, кто преследовал. Большое количество всадников, гораздо больше сотни, может даже двух. Это значило одно — на крепость напали, причём не случайная разбойничья шайка, а кто-то гораздо более опасный, кому хватило смелости и даже наглости атаковать место, где находится дофин Франции и его мать… королева. Но вот в открытые ворота проносятся уцелевшие охранники отряда д’Ассанжа, которые явно сумели защитить королеву от…

От кого? И они ли это? Выстрелы из нескольких аркебуз, которых не имелось у людей д’Ассанжа. Свистят арбалетные болты, ещё сильнее прореживая тех солдат гарнизона, которые оказались около ворот, приблизились к переодетому, как оказалось, врагу. А те уже спешиваются, пытаясь занять наиболее выгодную позицию у открытых ворот. Зачем? Понятно всем — оставить их открытыми до того мига, когда те, другие, приближающиеся к стенам Амбуаза всадники смогут проскочить в «гостеприимно» открытую для них дверь. И королева… При взгляде на неё, укрывающуюся за прикрывшимися щитами воинами, не возникало ощущения, будто её пленили или она там против воли. Нет, она явно считала своими врагами не этих чужаков, а французов… королевой которых стала. Это также сбивало гарнизонных вояк с толку. Вроде бы и надо атаковать, но ранить или убить королеву… значило навлечь на себя почти неминуемую смерть. Вот и медлили. И даже приказ атаковать вроде и выполняли, но без подобающего рвения.

Рявкнули установленные на стенах орудия, изрыгая картечь по рассыпному конному строю атакующих. Результативно? В какой-то мере, ведь далеко не каждая картечина может пробить качественный доспех, если выстрел не с сильно близкого расстояния. А у наёмников из отряда Штайгера доспехи были даже не хорошие, а великолепные. Швейцарские наёмные отряды всегда предпочитали брать не числом, а мастерством, к тому же очень не любили, когда их убивают. Вот и заботились об оружии, доспехах, прочей амуниции.

Открытые ворота — это как отвалившаяся часть доспеха, открывающая беззащитную против острой стали человеческую плоть. Вот туда и был нацелен основной и по сути единственный удар. Штайгер ЗНАЛ, что ему приоткроют эту дыру в защите, оттого и поставил всё на единственный бросок.

Правильно поставил! И с торжествующим даже не криком, а звериным воем проскакивающие в так и оставшиеся открытыми ворота всадники-швейцарцы знаменовали собой то, что у гарнизона Амбуаза большие, очень большие проблемы. Конница внутри, которая быстро и без проблем разметала собравшихся было на привратной площади французских солдат. Другие, уже спешившиеся наёмники, уподобившиеся библейской саранче — пусть не столь многочисленной, но злобной и кусачей — поднимающиеся на стены, очищающие их от защитников. А тут ещё и крики той, которая по положению своему могла приказывать, пусть даже её редко когда слушали, повинуясь лишь самому Королю Франции и — во время отсутствия — регентше королевства. Анне де Боже:

— Я, королева Франции, приказываю! Сложите оружие и кровь не прольётся!

Пусть мало кто готов был вот так вот бросить мечи, но слова какой-никакой, а королевы, они снижали боевой дух, вносили сумятицу, заставляли хоть немного, но засомневаться в том, стоит ли так рьяно выполнять приказы отсутствующего короля при присутствующей королеве. Уже не просто бессильной затворницы, а той, на стороне которой бьётся не одна сотня умелых солдат, ничуть не уступающих защитникам Амбуаза.

Разве что королевским гвардейцам было плевать и на окрики Анны Бретонской, и на то, что атакующие их швейцарские наёмники — а их быстро познали по ругательствам, возгласам командиров и манере боя — являлись очень опасным противником. Гвардия на то и гвардия, чтобы драться даже в самых сложных условиях. Только вот далеко не весь гарнизон был гвардейским… это в конечном итоге и решило исход противостояния. Час. Именно столько времени потребовалось, чтобы остатки швейцарцев полностью завладели Амбуазом. Оставалось лишь покинуть это место. И пока Марк Штайгер носился туда-сюда, злобно рыча на истово разграбляющих замок своих солдат, Диего де Фуэнтес вошёл в спальню дофина, где Анна Бретонская пыталась хоть как-то успокоить перепуганного донельзя сына.

— Ваша Светлость, времени почти нет, — поклонившись, напомнил тамплиер. — Скоро беглецы доберутся до ближайших замков, а там верные вассалы вашего мужа. Им не понадобится много времени, чтобы, собравшись вместе, примчаться сюда, в Амбуаз.

— Я послала Манон, кормилицу моего мальчика, собрать его одежду и немногие любимые вещи… Вот и она, — Анна Бретонская бегло взглянула на запыхавшуюся от быстрой ходьбы и веса груды вещей женщину. — Манон! Одень дофина, мы уезжаем в Ренн.

— Я пришлю сюда пару швейцарцев, они помогут с вещами. И вновь скажу, чтобы вы поторопились, Ваша Светлость. Каждый миг промедления — усиливающаяся возможность для слуг Карла Валуа поймать вас и вашего сына.

Убедившись, что слова пошли и до ума и до сердца герцогини, Фуэнтес покинул комнату, чтобы решить ещё несколько важных дел. Но меньше чем через полчаса за ворота Амбуаза выехали первые наёмники. Им предстоял изматывающий путь до Ренна, во время которого нельзя было жалеть даже людей, не то что каких-то лошадей. Впрочем, последних было запланировано сменить далеко не единожды. Диего де Фуэнтес позаботился и об этом тоже.

Папская область, Палестрина, февраль 1494 года

В отличие от битвы при Реджо-Эмилии, сейчас я предпочёл находиться поближе к левому флангу, скажем так, на «резервном командном пункте», уступив основной герцогу Мантуи. Управлять всеми нитями битвы мне всё едино не получится, помешает желание командующего венецианской армией быть «первой лягушкой на болоте», а находиться рядом и не потыкать его носом в некоторые ошибочные решения… Просто не удержусь.

Почему так? Продавив основной план предстоящего сражения, я понял, что мантуец находится на грани кипения, то есть планирует в дальнейшем решать сам, считая, что и так достаточно уступил мне, имеющему под своими знамёнами войск заметно меньше, нежели он. Тот же факт, что венецианцы как бы… не совсем его личное войско, он, согласно особенностям психики, вывел за скобки. Следовательно, лучше уж временно отойду чуть в сторону, полностью сохранив за собой управление левым флангом и большей частью артиллерии. Моими же глазами и, в случае необходимости, голосом, будет Сальваторе Эспиноза, находящийся как раз при Франческо Гонзага. К тому же при нужде переместиться с левого фланга в центр — дело не столь сложное и долгое.

Странноватое было выбрано построение для битвы, откровенно то говоря. Несколько отрядов лёгкой конницы в авангарде — это нормально и понятно, особенно учитывая, что конницы было более чем достаточно. А вот по сути два больших отряда пехоты на левом и правом флангах при почти полном отсутствии пехотного центра… Мда. Дыра? Вовсе нет, ведь с небольшим смещением вглубь располагалась вся тяжелая кавалерия с добавлением лёгкой конницы, что вроде как и давало необходимую устойчивость общей конструкции. Только вот, исходя из расстановки сил, лично мне пришлось отказаться от действительно сильных батарей по центру. Конница без пехоты — это не то, что мне хотелось бы видеть, а чрезмерно рисковать своими людьми я не собирался. Венецианские же орудия были не столь продвинутые, как находящиеся у нас, Борджиа. Причина то понятна, но… Иными словами, герцог Мантуи решил сам себе создать определённые проблемы, чтобы потом героически их преодолевать. Его право… его же головная боль.

Французы же на сей раз явно хорошо подготовились. Авангард так, больше для порядка — минимальное количество конницы, явно неаполитанской, чтобы только проводить разведку и на некоторое время задержать уже наш авангард. Сдаётся мне, что маршал Луи де Ла Тремуйль не может не отслеживать ситуацию среди неаполитанцев, а следовательно вполне мог пронюхать про доставленное письмо и обещания от меня. Доверять после этого тем, кто уже отметился переходом на другую сторону и вообще не имеет сильной заинтересованности рисковать жизнью ради интересов Франции… Не тот это человек, совсем не тот. Не удивлюсь, если загонит неаполитанцев в резерв и будет применять очень осторожно

Зато за авангардом находилось мощное построение швейцарских наёмников, по флангам подпираемое и оберегаемое отрядами французской конницы. Похоже, именно на наёмников будет сделана основная ставка как на главную ударную силу, вполне способную накрутить хвосты венецианцам, да и нам доставить большие проблемы. Репутация и боевые возможности швейцарцев тут всем известны и их заслуженно опасаются. Мне ещё сильно повезло, что при Реджо-Эмилии этих бравых вояк не было!

— Сейчас начнётся, — процедил Мигель, покамест не отправившийся к конной части войск под знамёнами Борджиа, которой должен был командовать. — Я не сомневаюсь в нашей победе, Чезаре, но потери могут быть тяжёлыми.

— Знаю. Потому и хочу с самого начала забросать их бомбами и опалить огнём из аркебуз до такой степени, чтобы отогнать от нашего фланга. Пусть венецианцев пощиплют, а то герцог Мантуи раздулся от важности до такой степени, что стал напоминать павлина, распустившего свой пышный хвост.

Смех Бьянки и кривая ухмылка Корельи, который был куда более озабочен предстоящей битвой, нежели наша подруга, уже уверившаяся в благополучном исходе..

— Мы не знаем, что с неаполитанцами.

— Думаю, французы тоже этого не знают, — парировал я. — Даже если они и не воспользуются сделанным им предложением, то в любом случае король и его полководцы просто не смогут им сколь-либо доверять. А опасаться, что в любой момент часть твоего войска покинет поле боя или и вовсе перейдёт на сторону врага… Мы уже доставили им большие проблемы, Мигель.

— Посмотрим.

Это точно, лично я буду именно смотреть за происходящим, вооружившись подзорной трубой, а также готовностью отдавать приказы своим войскам и советы венецианским. Послушают или нет, это ещё вилами по воде писано, но моё дело озвучить, а там пусть герцог Мантуи сам думает.

Началось… Мигель уже удалился поближе к коннице, собранной по большей части из вассалов Святого Престола, союзных Борджиа — то есть всем этим Чибо, Фарнезе, Пикколомини и прочим — когда авангард противника решился прощупать позиции нашей армии. Слабо так прощупать, неуверенно. Хватило нескольких залпов выдвинутых в авангард конных арбалетчиков, чтобы неаполитанцы резво так развернулись и дали стрекача на зависть любому вспугнутому зайцу. И это хорошо, потому как показывало их категорическое нежелание ввязываться в серьёзный бой.

Только неаполитанцы и швейцарские наёмники — две большие разницы. Именно швейцарцы в своём плотном строю двинулись вперёд… с упором на атаку нашего правого фланга, над которым развевалось знамя Сфорца. Почему? Для убедительности, однако! В центре знамёна Венеции и герцога Мантуи. Слева — красный бык Борджиа и алый крест Ордена Храма. Ну а слева — знамя Катарины Сфорца, Львицы Романии. Сама герцогиня была там, хотя собственно её солдат там практически не наблюдалось, а те, что всё же присутствовали, по факту исполняли роль всего лишь личной охраны столь ценной лично для меня и всего рода Борджиа союзной персоны.

Заговорили наши пушки, посылая горячие и неизменно взрывающиеся приветы в сторону наёмников короля Франции. Остановить и тем более обратить швейцарскую пехоту в бегство я даже не надеялся, но вот поубавить численность и хоть немного сбить их боевой дух — это дело другое. Жаль, что задействована была лишь меньшая часть орудий. Увы и ах, но дальнобойность даже улучшенных пушек оставляла желать лучшего. Не те времена!

Столкновение. Швейцарцы врубились в строй венецианской пехоты и началось то, на что явно рассчитывали наши противники — бой, где сила противостояла силе, одни наёмники резались с другими, в то время как другая часть армий могла… А что именно могли обе стороны? Франческо Гонзага таки да исполнил своё желание добраться до обоза, послав в обходной фланговый рейд немалую часть конных арбалетчиков. Заметил, что обоз прикрывается лишь малой частью швейцарцев да неаполитанцами из резерва. Свою же тяжелую конницу герцог Мантуи пока так и держал в центре, ожидая, что будут делать французы. А те… вели себя странно.

В чём странность? Они практически полностью игнорировали левый фланг, тот, где находились наши войска. Так, крутилось некоторое число конных неаполитанцев, но и только. Большее беспокойство вызывала сконцентрированная против нашего фланга артиллерия — вся, которая только была притащена сюда французами. Мало её было, чего уж там, большая часть осталась в пределах Неаполя, усиливать защиту ключевых крепостей. Но пока французские орудия бездействовали. Слишком далеко, да и кидать те же ядра через головы своих конструкция лафетов не позволяла к моему огромному удовлетворению.

В любом случае, противостоящие нам войска демонстрировали, так сказать, угрозу, но лично меня этим сложно было обмануть. Раталли, командующий большой терцией, тоже относился к этой показухе без должного уважения. Более того, просил разрешения перейти в атаку, но… получил однозначный отказ. Я чувствовал, что маршал де Ла Тремуйль что-то задумал, вот только не мог понять, что же именно. Потому и выжидал, не решаясь двинуть вперёд пехоту или же задействовать конницы. Порой выжидание — лучшая из возможных тактик.

Франческо Гонзага так явно не считал, подкрепляя правый фланг, где де-факто командовал его дядюшка Ридульфо. А чуть позже…, произошло то, что оказалось важным.

Обоз! Посланные в обход конные арбалетчики опрокинули охранение, дорвавшись до добычи. И, само собой разумеется, это не могло остаться незамеченным всеми, кто управлял битвой с обеих сторон. Даже неаполитанцами, которые до поры держались в стороне, но тут почуяли возможность «приобщиться» к обогащению себя любимых. Это за французского короля и против получивших мрачную известность Борджиа они сражаться не хотели, а вот за набивание собственных карманов против занятых тем же самым венецианских арбалетчиков — совсем другое дело!

Свара за добычу! Именно это началось во французском тылу. Казалось бы командование должно всерьёз этим озаботиться, однако… Аккурат в тот момент, когда стало понятна серьёзность происходящего, французская кавалерия — рыцарская впереди, легкая в условном «охранении» — набирая скорость, двинулась в направлении нашего правого фланга. Не просто двинулась, а так, чтобы обойти его с краю, тем самым…

— Они бросают обоз! — выдохнул я, не в силах так сразу поверить в происходящее. И артиллерию тоже. Жертва — вот что это такое. Гонцов к Гонзаго! Всю конницу, тяжелую и лёгкую… особенно лёгкую, особенно конных арбалетчиков — удар по прорывающимся. Обоз никуда не денется!

— Это ты так думаешь, — вздохнула Бьянка, наблюдая за пришпоривающим лошадь гонцом, что должен был передать мои слова герцогу Мантуи. — Там — добыча! Богатая, какая раз в жизни может достаться.

— Проклятье! Тогда… Мигелю — удар конницей по швейцарцам. Раталли — разделить терцию на две и половиной вперёд, пока франки и пушки под шумок не утащили. Вторую часть — на правый фланг, помочь коннице Мигеля. Фон Циммеру — продвижение вперёд и перенести огонь на позиции французской артиллерии, наши пушки дальнобойнее, так можно сделать.

Приказы были отданы, оставалось только ждать. Кого? Чего? В основном реакции Франческо Гонзага. Я всё же надеялся, что стратегическое мышление возобладает над желанием поплотнее набить кошелёк.

Ага, прямо щ-щаз! Прежде, чем кавалерия Мигеля успела, помогая венецианской пехоте, ударить по швейцарцам, проклятый мантуец бросил тяжёлую венецианскую кавалерию… Вперёд, по направлению к «золотому обозу», тем самым сделав выбор в пользу сиюминутной выгоды и отбросив стратегическую перспективу.

— Чтоб ему, скотине, прямо в самое гнилое и зловонное болото с головой нырнуть, — прошипел я, выслушав ответное послание герцога Мантуи.

— Золото, Чезаре, — криво усмехнулась Бьянка. — Оно туманит голову даже тем, у кого она есть.

В ответ с моей стороны последовал совсем уж нецензурный ответ, где я сравнивал интеллектуальные способности герцога Мантуи и большой зелёной жабы, причём отнюдь не в пользу титулованной особы. Нет, а что ещё можно было сказать после того, как я услышал, что: «Пусть уходит сам король и вся его кавалерия, зато нам остаётся главное — все взятые французами в Неаполе трофеи. Особенно золото, которого там на всех хватит».

Королевская армия удирала, уподобившись ящерице, оставляющей в зубах врага собственный хвост, но сохраняющей главное. Они бы вытащили и швейцарцев, те уже начинали было выпутываться из схватки с венецианской пехотой, однако… Атака кавалерии Мигеля и максимально частые орудийные залпы их сперва как следует притормозили, а затем дотопала и терция, оторванная от Раталли, которая окончательно склонила чашу весов на нашу сторону, заставив швейцарцев сначала нарушить строй, а затем и выкинуть белый флаг. Погибать наёмники не хотели, понимая, что раз уж конница с королем, маршалом и прочими прорвалась, а их спасать особенно и не пыталась — то есть пыталась, но без особого энтузиазма — то лучше попробовать договориться.

А вот тут уже я в довольно грубой форме отшил предложение Ридольфо Гонзага поднапрячься и окончательно добить вражескую наёмную пехоту. Смысла в этом, откровенно говоря, не имелось. Швейцарцы — это тупо наёмники, им по большому счёту плевать на французские интересы. Мне же не хотелось терять своих людей, особенно если вспомнить о том, что сейчас почти пять тысяч французской конницы, не жалея коней, драпали… куда-то. Драпали успешно исключительно благодаря жадности и непредусмотрительности венецианцев, древко от алебарды им в задницу и проталкивать, пока из пасти не вылезет!

Хорошо хоть, поняв, что им вот-вот придёт полный каюк, прислуга орудий и небольшое охранение предпочло, скажем так, озаботиться собственным спасением, а вовсе не стоять насмерть, пытаясь отразить атаку терции Винченцо Раталли. Так что около трёх десятков орудий и неплохой запас пороха и ядер были вполне весомой и полезной добычей. Пусть эти орудия заметно уступали тем, которые с недавних пор отливались мастерами-оружейниками в окрестностях Рима, но они были более чем пригодны, к примеру, для установки на крепостных стенах. Про порох и говорить нечего — наши торговые агенты и без того закупали сей стратегически важный продукт даже в Испании по причине хронического дефицита. Тут с порохом вообще сложно, ведь, с учётом медленного производства столь необходимой селитры, стрелять так часто и так много, как хотелось бы… В общем, ещё и эту проблему в скором времени надо думать как решать.

Если хочешь решить какую-нибудь проблему — зачастую приходится самому прикладывать усилия. И даже не потому, что помощники «не тянут» — в моём случае это было не так — а по причине того, что у них банально нет того уровня авторитета, чтобы быстро и надёжно придавить естественные душевные порывы кое-кого из союзников. Точнее сказать, союзника самого главного, который, ко всему прочему, сейчас почти всё своё внимание переключил на разграбление «золотого обоза». Даже венецианская пехота, по необходимости остающаяся тут, опасающаяся оставить швейцарцев, то и дело посматривала в сторону, где начинали делить добычу.

А неаполитанцы… ну что там неаполитанцы? Поняв, что с прибытием к конным арбалетчикам солидного подкрепления им явно не светит поживиться, эти красавцы банально слились, предпочитая рассеяться и малыми отрядами ускользнуть обратно в неаполитанские земли. Дескать, может Борджиа слово и сдержит, но лучше уж так, не доводя до личного общения. Да и бес с ними, откровенно то говоря! Нам они хлопот в этом довольно коротком сражении не доставили, а это главное.

Швейцарцы — дело иное. Вот они, два представителя наёмников — Дитрих Хальц и Андрэ Белль. Изначально не они были самыми влиятельными, но один погиб, двое ухитрились всё ж выскользнуть, хотя бросили большую часть своих отрядов. Теперь эти двое оказались, хм, избраны для ведения переговоров. С кем? Со мной и… Катариной Сфорца, потому как оба Гонзага были всецело поглощены разделом трофеев — наверняка постараются прокинуть нас, Борджиа, по полной программе — а от менее значимых представителей венецианцев мне удалось отбояриться. Нет, смотреть со стороны несколько кондотьеров второго ряда будут, но именно что смотреть — не по чину и положению им влезать в такого рода переговоры. Ошибка с моей стороны относительно отдачи на откуп венецианцам раздела «золотого обоза»? О нет, исключительно расчёт! Если бросать волкам кость, то она должна быть мозговой, да к тому же с во-от такими махрами мяса, чтоб глодали подольше и отвлеклись от того, на что в иной ситуации обратили бы внимание. Кратковременная польза очень часто уступает той, что получается теми, кто умеет выждать. Вот и проверим… в очередной раз.

Я с любопытством смотрел на обоих представителей наёмников, пропущенных к нам, расположившимся на некотором отдалении от места, где мог состояться завершающий этап битвы при Палестрине. Тот самый, подразумевающий даже не разгром, а практически полное уничтожение швейцарцев. С потерями, с пленными, кучей раненых… Лично мне хотелось избежать лишённого смысла кровопролития, если, конечно, удастся добиться выгодных условий для себя и в то же время минимально приемлемых для наёмников.

— Надеюсь, мы не услышим глупостей вроде того, что вы уйдёте при всей захваченной вами добыче, со всем имуществом и при полном вооружении? — ухмыльнувшись, поинтересовался я у этих двух мрачных типусов. — Иначе мне придётся считать вас полными и абсолютными тупицами, не способными здраво воспринимать окружающий мир.

— Мы свободны от договора с Францией, — буркнул, не поднимая глаз, Андрэ Белль. — Мы хотим уйти и не с пустыми руками. Это нормально!

— Вы разбиты, — мурлыкнула, словно оправдывая свои прозвища, Катарина Сфорца, взирая на обоих наёмников, как на диковинных заморских зверушек. — Вы пешие, а у нас есть кавалерия и артиллерия. Соизмеряйте свои желания с тем, что вам могут дать.

— Для вас сохранить жизни и свободу — уже выигрыш в столь неудачно сложившейся игре, — подхватил я удачные, правильные слова Сфорца. — И вам… действительно не уйти. Вы видели, сколько у нас конницы.

— Большая часть грабит обоз, — буркнул Дитрих Хальц, в отличие от своего коллеги по трудному ремеслу «пса войны» не прячущий глаз, а смотрящий прямо на меня. — И я думаю, часть пехоты тоже хочет к ним присоединиться. Мы успеем уйти.

— Успеете… только недалеко. Достаточно намекнуть тем самым, которые грабят французский обоз, что у вас с собой самое ценное, такое как драгоценности и золотые монеты. Поверьте, те, кто счёл, что ему досталось меньше, чем соседу, с радостью погонится за вами. А я непременно скажу и мне поверят. К тому же не удивлюсь, если эти слова в какой-то мере правдивы.

«Всё своё ношу с собой!» Этот девиз с давних времён можно отнести к тем, кто давно и прочно привык жить войной. Итальянские кондотьеры и бойцы кондотт уж точно носили при себе немалую часть имеющихся ценностей. Сразу вспомнилось первое в этом времени и этом теле сражение, во время которого удалось прикончить неудачливого кондотьера Проди. Тот тоже таскал с собой немалую сумму в золоте и драгоценных камнях. Так чем швейцарцы то хуже?

Ничем не хуже. Это было заметно по немного изменившемуся выражению лица Хальца и закашлявшемуся Беллю. Не сильно понравились обоим мои слова, сразу чувствуется.

— Что вы можете нам предложить? Такого, чтобы солдаты не прирезали нас самих!

— Приемлемые условия, Хальц. Вы сохраняете жизнь, свободу и по мечу или там топору на человека. Зато передаёте нам доспехи и три четверти того, что у вас в кошельках и нательных поясах, в которых многие наёмники так любят хранить особо ценную добычу. А потом можете проваливать в свои родные края. Ах да, ещё передадите другим, что разумно наниматься на службу к Борджиа, а не к их врагам.

Щедрое предложение по любым меркам. Жизнь, свобода и минимум оружия для собственной безопасности уже было бы много. Только я действовал с прицелом на будущее. Сами швейцарские наемники — это не враг. Более того, потенциальный ресурс, пусть даже такой, который дорого стоит. Отмахиваться от него, не зная, что может случиться в среднесрочной перспективе… не самое мудрое решение. А подобная щедрость позволит в будущем начать разговор с лидерами тамошних наёмников с выгодных стартовых позиций. «Псы войны» — люди особенные, они хоть и те ещё сукины дети, но на память не жалуются.

Дальнейший, хм, торг был скорее порядку ради, чем с целью что-то серьёзно изменить. Оба швейцарца с того момента, как узнали наши пожелания, вели себя очень и очень вежливо… по своим критериям, конечно. По сути выторговывали они не более чем быструю и безопасную дорогу до родных краёв с минимальными неудобствами. То есть продовольствие, которое также имелось в разграбляемом сейчас обозе, и некоторое количество повозок для раненых. Можно было согласиться и сразу, но с дипломатической точки зрения только после некоторого времени и в качестве великого одолжения.

Взамен же этих самых уступок я выжал из наёмников то, что им удалось узнать о дальнейших планах французской армии. Точнее того, что от неё сейчас осталось. И планы эти были, скажем так, не самыми для нас приятными. Сиена, охваченные восстанием земли бывшей пизанской республики, затем земли Модены, Генуя и… Савойя. Именно Савойя рассматривалась, как оказалось, королём и его маршалом как место, где к войску должны были присоединиться отряды под знаменем Жильбера де Бурбон-Монпансье. А что потом? Ожидание подкреплений из Франции с целью либо пробиваться обратно в Неаполь, но с куда более серьёзными силами и уже без каких-либо иллюзий по поводу возможности договориться, либо… Удержание того, что можно удержать и вынужденная пауза для наращивания сил. Плюс ко всему, Карл VIII совсем перестал верить Лодовико Сфорца, не в последнюю очередь из-за того, что его племянница Катарина явно и открыто перешла на сторону его врагов, то есть нашу.

Выслушивая это, Львица Романии не выглядела слишком уж довольной, но и посыпать голову пеплом тоже не собиралась. Так, приняла во внимание как неотъемлемую часть бытия. Затем… началось частичное разоружение и практически полное обезжиривание господ наёмников. Как говорится, мыши плакали, кололись, но продолжали жрать кактус! А куда деваться бедным «псам войны»? Альтернатива то — стать либо совсем бедными и пленными, или просто мёртвыми, а мертвецам золото с серебром и каменьями и вовсе ни к чему. Вот и предъявляли один за другим к досмотру себя родимых, ворча, ругаясь, но не делая никаких резких движений и не совершая глупых поступков.

Мда… И ещё раз это же самое слово! Награбились господа нехило так, причём при себе, как я и ожидал, у них было лишь самое ценное, а именно те самые золото в монетах и ювелирка. Даже та четверть, которая оставалась им «на бедность» с данным понятием не сочеталась от слова «совсем». Не пустыми до родных мест вернутся, хотя и не настолько с прибытком, как рассчитывали совсем недавно. Надо было бы не три четверти с них снять, а больше, однако… Слово не таракан — убежало, так уже не прихлопнешь!

Что до доспехов швейцарцев и немалой части их оружия — в этом был немалый смысл, причём отнюдь не в плане материальной выгоды. Огромное снижение боеспособности наёмников, ведь без брони и лишь с одним клинком/топором воевать гораздо сложнее. Они это знали, я это знал… Интересно, поймут ли сие Гонзага или же придётся растолковывать? А ещё придётся возиться с выпроваживанием сей огромной кучи незваных гостей, но выпроваживанием относительно вежливым. И кому поручать? Венецианцы с этим точно заморачиваться не станут. Дёргать своих? Опасно, они должны быть в полной боевой готовности. Остаются лишь относительно верные вассалы Святого престола, которым такое вполне по силам, да и неожиданностей от них ожидать не приходится. Слишком они впечатлились последними успехами Борджиа, а потому не рискнут чудить.

Только нутром чую, что основные хлопоты предстоят чуть позже, при разговоре с герцогом Мантуи… Вот не чувствую я в нём и его войсках желания преследовать заметно уменьшившуюся в числе армию французского короля и всё тут! Меж тем шансы то есть, причём немалые. Если посадить часть пехоты на коней, да к тому же быстро голубиной почтой оповестить через Рим и другие места, где можно наскрести резервы, после чего попробовать если и не разгромить французскую конницу, то поубавить её число. А предварительно жёстко так надавить на Сиену, чтобы Пандольфо Петруччи и члены сената даже не мыслили пропускать через свои земли французов из опасения получить войну с Римом, Флоренцией и Венецией одновременно. Вот тогда и впрямь можно прищемить хвост Карлу Валуа так, что если и доберётся до безопасных мест, то совсем уж потрёпанным и ощипанным. Однако…

— Чезаре!

— А? — вскинулся я, когда почувствовал на плече чью-то руку, но тут же опознал. Бьянка. Мда, что называется «ушёл в себя, вернусь нескоро». Усталость, однако, перенапряжение. Отдохнуть надо, вот только когда… точно не сейчас. — Извини, задумался о делах наших сложных и многочисленных.

— Франческо Гонзага приглашает тебя и Катарину Сфорца отпраздновать великую победу над считавшимися почти непобедимыми французами, — говоря это, подруга заметно кривилась по вполне понятной причине. — Венецианцы не желают воевать больше того, что им необходимо. Это было понятно из слов и видно по лицам.

— Я уже догадался! Изгнать французов из Неаполя, оторвать кусок от Милана — это они со всем удовольствием. Зато ослаблять Францию сверх необходимого, тем самым усиливая нас… О, на это ни дож, ни его советы-сенаты никогда не пойдут. Понимаю их устремления, только вот сочувствовать не собираюсь.

— Тогда что мы будем делать?

— Сперва проясним позицию республики по Сиене, а то терзают меня отнюдь не смутные сомнения. Затем посмотрим, удастся ли использовать венецианцев хотя бы для того, чтобы выковыривать из крепостей Неаполя засевшие там французские гарнизоны.

Бьянка малость призадумалась, а потом произнесла лишь одно слово.

— Милан?

— Пусть сперва сами с ним возятся, ослабляют армию герцогства. Мавр явно не будет просто сидеть и смотреть, как северную часть его владений атакует не самый слабый противник. А мы своё взять успеем!

— Есть ещё Катарина Сфорца.

— Которая заберёт то, что останется от некогда большого и сильного герцогства. Ты же умная, ты понимаешь, что нам нужен более слабый и зависимый от Борджиа Милан. Вообще же ничего ещё не кончилось. Есть Неаполь с засевшими там французами. Восставшие города бывшей Пизанской республики и разъярённый Пьеро Медичи, пытающийся подавить бунты, но не имеющий для этого достаточно сил, пока немалую часть войск вынужден держать свободной из опасения перед миланцами и французами де Бурбон-Монпансье. Сами французы, наконец.

— Но у них будут свои проблемы. Большие!

— Я очень на это надеюсь, Бьянка. Если с Бретанью всё получится так, как задумано, у Карла Валуа появится столь сильная головная боль, что ему ещё долгое время будет не до нас. А пока… проведаем, пожалуй, герцога Мантуи. От разговора с ним всё равно никуда не деться, так что не стоит излишне затягивать.

Чтоб. Этой. Сволочи. Провалиться. Спустя пару часов эти четыре слова полностью характеризовали моё отношение как к Венецианской республике, так и к Франческо Гонзаго, который сейчас олицетворял собой это сильное, богатое, но чрезмерно паскудное государство. Что случилось, раз это вызвало у меня столь сильную эмоциональную реакцию? Герцог Мантуи, явно не по собственной инициативе, а по полученным понятно откуда приказам, раскрыл карты, изложив позицию республики касаемо дальнейшего хода войны. Но сначала… О, сначала он начал «за здравие», распинаясь в своих словах по поводу храбрости союзных войск и огромной добычи, которую удалось взять.

Так и было. Захваченный обоз дорогого стоил. Несмотря на то, что собственно золотых монет и ювелирки там по понятным причинам не было — этот особо ценный и компактный груз легко в седельных сумках держать или и вовсе в нательных поясах по примеру наёмников — оставшееся тоже являлось очень и очень дорогим. Золотые и серебряные изделия, ткани, выдержанные вина, пряности, произведения искусства, прочие пусть довольно габаритные, но ценные трофеи. Французы знали толк в грабежах, а потому составляющие обоз повозки были нагружены концентратом всего ценного, что только можно было выжать из королевства Неаполь. Плюс то, чем с нами «поделились» швейцарские наёмники, да и чисто боевые трофеи — оружие, доспехи, лошади и артиллерия — они тоже дорогого стоили.

Две трети обоза, а также изъятых у швейцарцев ценностей, как и было уговорено, отходили «венецианцам». Оставшаяся треть — это уже нам, то есть Борджиа. Что же касается артиллерии — ей я с венецианским войском делиться даже не собирался по понятной причине. И так их увлечённость грабежом привела к тому, что из вроде бы почти выстроенной ловушки выскользнуло куда больше врагов, чем можно было рассчитывать. Компенсация за жадность, если совсем честно выражаться. Самое интересное, что оба Гонзага даже пикнуть не пытались, явно не считая таким уж для себя важным чисто военные трофеем. А зря! В условиях стремительно меняющихся военных реалий для защиты любой крепости нужно будет иметь не малое количество орудий. Про штурм крепостей и для усиления армии во время обычных сражений я и вовсе упоминать не собираюсь, ибо совсем очевидно.

Даже по предварительным прикидкам добыча была огромна. Доставшейся на долю нашей части армии трети хватало… на многие требующие финансирования проекты. Особенно связанные с развитием новых технологий, которые сперва будут пожирать средства, но спустя некоторое время дадут огромную отдачу. А таковых проектов у меня… хватало. Про венецианцев я молчу — эти наверняка пустят свою часть, оставшуюся после выплат наёмникам, на развитие торговли, которая занимала их мысли более всего прочего. Тут уж каждому своё, как говорили древние.

Зато потом, после приятного вступления, Франческо Гонзага перешёл к иной теме, которая и вызвала у меня целую бурю эмоций, пусть и практически не проявившихся на лице. В отличие от «ближнего круга», особенно Мигеля и Бьянки, как более горячих по природе своей.

Начать с того, что Гонзага прямо заявил, что полученные им от дожа Венеции Агостино Барбариго приказы предусматривали исключительно вытеснение французских войск из Неаполя, Папской области и… Милана, поскольку к последнему с некоторых пор республика имела самый прямой интерес. Модена же с Луккой, не говоря уже про Савойю, Монферрат и Асти — о них пусть беспокоятся Борджиа… если сочтут нужным. И уж тем более он не собирается отправлять свои войска на земли республики Сиена, правитель которой Пандольфо Петруччи и раньше состоял в добрых отношениях с Венецией, а с недавних пор и вовсе заключил тесный торговый союз. О военном не было упомянуто, но зная повадки венецианцев, превыше прочего ставящих именно торговлю, можно было о многом догадываться.

Отдельного внимания заслуживало то, что о Флоренции и краем не было упомянуто. Дескать, а где это такое, что это такое вообще? Я не я и попа не моя! И вообще, с проблемами Пьеро Медичи пусть сам Медичи и разбирается. Зато как только будет решена проблема с откусыванием части миланских земель в пользу Венеции — войска республики готовы будут мало-мало помочь с выковыриванием французских гарнизонов из неаполитанских крепостей. Ну, если к этому времени испанцы или мы. Борджиа, сами с этой мелкой занозой не сумеем разобраться.

Венецианская верхушка решила даже не половить рыбку в мутной воде, а снять пенку с дерьма! Делали они это явно умело, с фантазией, с большим для себя прибытком. Получить большой куш с «золотого обоза», затем наверняка содрать немалые преференции с правителя Сиены и иных представителей тамошней элиты за защиту от «злобных Борджиа». Хитро, расчётливо… выгодно. Заодно венецианцы рассчитывали сохранить баланс сил, при котором и Франция не получала большого преимущества, но в то же время и мы не получали максимума, на который теоретически могли бы рассчитывать.

К сожалению, излишняя хитрость перерастает в хитрожопость — а это совершенно разные понятия. Ведь именно хитрожопость частенько выходит боком тем, кто на неё рассчитывает. Особенно если попавшие под неё обладают не только мстительностью, но и хорошей памятью, а также знанием слабых мест проявившего неожиданное коварство союзника.

Стоп! А что если венецианцы решили забросить удочку ещё в одну гниловатую ёмкость в надежде и там поживиться в меру сил и возможностей? Будучи с давних пор лишённым иллюзий относительно природы человеческой, я вежливо и с доброжелательной — конечно же, совершенно фальшивой — улыбкой, поинтересовался у герцога Мантуи:

— Может мне получиться убедить вас, Франческо, выделить часть своих войск для помощи бунтовщикам, доставляющим неприятности герцогу Флорентийскому? Там и известный всей Италии Савонарола появился, а он, как всем известно, давно уже при дворе короля Карла Валуа скрывался, а и в Неаполь его не просто так притащили.

— ВОССТАВШИЕ за восстановление своей республики жители Ливорно, Пизы и других городов уже получили поддержку Сиенской республики, — совсем уж елейно улыбнулся в ответ герцог. — Венеция с пониманием относится к желанию пизанцев получить то, что они имели раньше. Что же до Савонаролы…

— Да, что с Савонаролой?

Слова Бьянки, которая сюда таки да проскользнула, настолько сочились ядом и злостью, что аж жуть. Взгляд Мигеля де Корельи тоже ни разу не напоминал о такой чуши как кротость и смирение. Даже Катарина Сфорца кривилась в столь специфической улыбке, что знающие Тигрицу хоть немного сразу понимали, какие мысли сейчас бродят у неё в голове… Какие? Разные, но неизменно связанные с виселицами, обезглавливанием, четвертованием и прочими «воспитательными мерами» в отношении бунтовщиков и особенно республиканцев. Сфорца, скажем так, ни разу не симпатизировала отсутствию монархической власти, видя в республиканстве отчётливую угрозу.

— Святому Престолу нужно говорить об этом с Пизанской республикой.

— Которой не существует.

— Существование которой поддержит Венеция, — показал клыки герцог, находящийся де-факто на службе у венецианского дожа со всеми своими потрохами. — Мы надеемся на понимание между всеми нашими союзниками.

— Надежда — это хорошо. Я услышал позицию дожа и тех, кто помогает ему править республикой.

Игра словами, игра интонациями… Гонзага по сути передал послание, что Венеция будет стоять на страже как Сиены, так и пытающейся отколоться от Флоренции Пизы. И Савонарола венецианцев, скажем так, не особенно пугает, пока не лезет в их торговые дела. А ещё то, что если Пьеро Медичи не справляется собственными силами с бунтовщиками, то так тому и быть, а посторонним, то есть нам, Борджиа, в это дело лучше не лезть во избежание конфликта уже с самой Венецианской республикой.

Явно и чётко выраженная позиция! Самое печальное в этом было моё понимание, что, к огромному сожалению, пока ничего с венецианской наглостью сделать не получится. Сила республики позволяла её правителям чувствовать себя хозяевами положения не только на своей территории, но и брать под своё покровительство тех, кто готов был выразить своё желание стать де-факто вассалом. Мантуя, теперь вот Сиена и, если срастётся, Пиза. Дож, а наверняка не только он, но и немалая часть членов разных республиканских советов почувствовали удачный для себя расклад и стремились закрепить выход на новые рубежи.

Успокоив Мигеля и особенно Бьянку несколькими оговоренными примерно в расчёте на такой случай нейтральными для прочих словами, я продолжил «вежливую беседу», вроде как приняв услышанное как данность. Не исключено, что сам герцог Мантуи показными моими эмоциями и обманулся — сам по себе он был не шибко большим специалистом в чтении душ человеческих. А если и нет — невелика беда. Всё равно тот же Агостино Барбариго должен понимать, что Борджиа очень не любят таких вот фокусов. Понимает, а значит просчитал самые естественные варианты наших ответных действий, среди которых и возможный конфликт, чуть позже или заметно позже.

Ничего, всё ещё только начинается. Просто временный союзник оказался совсем уж ситуативным, а значит углублять союз категорически не рекомендуется. Но и рвать с Венецией нет резона, ведь против той же Османской империи венецианцы будут очень даже в тему, да и излишне сильные трепыхания Франции этим торгашам не по нраву. Зато всё, что касается доминирования в пределах итальянских земель — тут они не то что не союзны, а враждебны, что сейчас и продемонстрировали. Понимают, собаки хитромудрые, что любое действительно сильное государство на территории «сапога» рано или поздно, но сожрёт и их республику. Вот и предпринимают меры противодействия.

Заканчивать надо эту говорильню. А что дальше? Конечно же, убедиться, что остатки французской армии направляются именно по намеченному королём маршруту, а параллельно окончательно разобраться с внутренними врагами. Орсини, Колонна, прочие… С учётом «сиенской карты» это может оказаться куда сложнее. Неаполитанские же дела… Оставить часть отрядов, чтобы пресечь попытки прорыва малых и средних групп французов. Маловероятно, что таковые последуют, но всё же. И взаимодействие с испанскими войсками, которые неспешно, но уверенно продвигаются, выбивая малочисленные французские гарнизоны на юге королевства. По любому всем нам будет чем заняться. Только не здесь, совсем не здесь, близ этой паршивой Палестрины. Ведь все дороги, как известно, ведут в Рим.

Генуя (территория, подвластная Миланскому герцогству), февраль 1494 года

Порой в тот самый момент, когда надеешься на улучшение, всё становится ещё хуже, причём совершенно неожиданно. Беда приходит оттуда, откуда её не ждали… Вот и в Генуе — этой временной остановке, где Карл VIII надеялся перевести дух, собраться с силами и принять, наконец, решение касаемо дальнейших действий, его ожидали совсем уж нехорошие новости.

— Как это могло случиться? Как?! — бушевал король, мечась из угла в угол. — Амбуаз, этот укреплённый замок, с гвардейцами, артиллерией, крепкими стенами… И туда врываются наёмники, похищают королеву Франции и дофина, после чего просто уходят. Не забыв ещё и украсть то, что можно унести с собой!

— Н-не знаю, В-ваше Величество, — с трудом выдавил из себя шевалье д’Орб, доставивший это известие. Один из нескольких, просто именно ему, отправленному в Геную, «посчастливилось» передать королю сие препечальное известие. — Мне неизвестны подробности.

— Вон! — и даже не дождавшись, пока не верящий, что так легко отделался, шевалье выскочил из помещения, Карл VIII обратился уже к маршалу, не снижая, впрочем, громкости своего крика. — Может быть вы скажете мне, что там вообще творится? Луи, вы же читали это… письмо. И что скажете своему королю?!

— Что Жильбер де Бурбон Монпансье скоро подойдёт сюда с теми отрядами, которые у него ещё остались, — печально вздохнул де Ла Тремуйль. — И что итальянская кампания проиграна, нам не вернуться в Неаполь, когда в самой Франции разгорается мятеж в Бретани. Тот мятеж, к которому приложили руку те самые Борджиа. Это их повадки, Ваше Величество, они уже испробовали свои силы во Флоренции, а теперь добрались и до вашей супруги. Простите, но она вряд ли смирилась с тем, что её Бретань теперь часть Франции. И из письма следует, что королева сделала всё, чтобы эти наёмники преуспели. Сама она не могла их нанять. И бывший… теперь снова действующий командующий войсками Бретани Жак де Риё тоже не такой человек. Он бы не смог, не хватило бы мастерства, умений.

— Маршал прав, — кривясь от боли в не успевшей зажить ране от пропахавшей бок пули из аркебузы, процедил д’Обиньи. — Для начала, война нами проиграна. И если удастся закрепиться хотя бы в Савойе, Монферрате с Асти и, если особенно повезёт, сохранить в Милане и Генуе власть Лодовико Сфорца… Тогда Господь окажется на нашей стороне.

Когда слова о проигранной итальянской кампании говорит склонный к осторожности маршал — это одно. Но если к нему присоединяется и командир королевской гвардии, обычно мало склонный к такого рода высказываниям… Тут и куда менее умный человек, чем Карл VIII Валуа призадумался бы.

Вот король и впал в тяжёлые размышления, прекратив бег по комнате и пытаясь окончательно разобраться со сложившейся к этому дню ситуацией. Начать следовало с того, что в сражении при Палестрине, помимо обоза с большей частью неапольской добычи, была потеряна набранная пехота из швейцарцев-наёмников, а также артиллерия, точнее те орудия, которые не пошли на укрепление обороны неаполитанских крепостей.

Зато немногим меньше пяти тысяч конницы, основу французской армии и её самую боеспособную часть удалось сохранить. А сохранив, ещё и провести до Сиенской республики, попав в которую, король рассчитывал не только на короткий отдых, но и на укрепление договорённостей с её правителем и сенатом.

Получилось ли? Увы, только частично. Представители Пандольфо Петруччи вежливо улыбаясь, снабдили провиантом, кормом для лошадей и пожелали счастливого пути, но не более того. Дали понять, что с недавних пор Сиена является союзником Венеции, а с Францией они готовы разговаривать, торговать, но и только. Естественно, до тех пор, пока из Венеции не донесутся иные советы. А ещё намекнули, что восстанавливающаяся Пизанская республика — без Пизы, которую войскам герцога Флорентийского удалось вернуть под свою власть, с временной столицей в Ливорно — усиленная как раз отрядами «наёмников» из Сиены скажет королю Франции примерно то же самое.

Оправдались опасения Луи де Ла Тремуйля касаемо фра Джироламо Савонаролы, который действовал только в собственных интересах, легко и непринуждённо забывая данные лично им обещания. Именно «говорящий с Господом» проповедник стал главной фигурой восстания и сейчас продолжал подминать под себя уже не только Ливорно, но и находящееся вне городских стен. Потому то остатки французской армии и постарались проскочить эти земли, особо на них не задерживаясь. Мало ли что придёт в голову столь непредсказуемому человеку! Карлу VIII было особенно обидно, что плодами, которые взращивались для него, воспользовалась… Венеция. И что-либо изменить уже не представлялось возможным.

Ему хотелось бы, чтоб проблемы на этом закончились, но и этого утешения не наблюдалось. Пользуясь тем, что герцог Миланский должен был немалую часть войск держать ближе к Флоренции и Папской области, венецианцы ударили по всем крепостям, которые находились севернее столицы герцогства, то есть Варезе, Комо, Лечче и прочим, не столь уж хорошо защищённым, с немногочисленными гарнизонами и не самыми крепкими и высокими стенами. Нагло, демонстративно, но вместе с тем показывая, что желают оторвать от герцогства его северную часть, не более того. Мавру же оставалось разрываться от желания бросить войска на север и опасениями, что едва он сделает это, к югу успеет подойти другая часть венецианской армии, куда более многочисленная и под командованием одного из командиров, одержавших победу при Палестрине, герцога Мантуи. А там могут и войска Борджиа подтянуться, что окажется для власти Лодовико Сфорца приговором. Против объединённых сил Венеции и Рима он мало что мог бы сделать.

Зато Мавр сделал другое — начал одолевать Жильбера де Бурдон-Монпансье просьбами о помощи, частыми и настойчивыми. И тот вроде бы был готов оказать помощь, но чуть позже, когда убедится, что не придётся собирать все имеющиеся силы и спешить на помощь своему королю.

Спешить же придётся — теперь это было понятно всем. И на помощь не самому Карлу Валуа, сумевшему, пусть и с большими потерями, но вырваться из «Неапольской ловушки», а во Францию, чтобы как можно быстрее подавить мятеж и главное — вернуть наследника короны, похищенного собственной матерью. Это сейчас было важнее всего прочего!

— Вы уверены, что это именно Борджиа, Луи? — вышел, наконец, из раздумий король. — Бретань — это не их интерес, им не должно быть дела до этого далёкого от Италии герцогства.

— Они ослабляют Ваше Величество, ударяя в уязвимые места. Борджиа — я уверен, что это они — будут поддерживать Бретань деньгами, припасами посредством своих испанских союзников, наёмниками тоже. Вам нужно спешить в Париж!

— Вы правы, маршал, — недовольно вымолвил Карл VIII, подходя к креслу и даже не садясь, а падая в него, словно разом лишившись сил. — Бретань сейчас главное, а потому вся гвардия и большая часть рыцарской конницы отправится со мной. Вы же останетесь здесь, иначе потеряем всё, а не только Неаполь.

— Я не уверен, что мы сможем удержать и Милан, Ваше Величество, — мягко, но настойчиво, с чувством полной уверенности в своих словах произнёс де Ла Тремуйль. — Борджиа, особенно Чезаре, считают Лодовико Сфорца своим врагом и даже… предателем. Он позвал вас на итальянские земли, а значит это не должно остаться без наказания. Венеция с севера, а потом Борджиа двинутся на Парму, а захватив её, на Милан. Похоже, они уступили Венеции Сиену, а значит говорились о разделе всего итальянского пирога.

— Борджиа захотят всё!

Маршал лишь развёл руками, демонстрируя, что это да, но…

— Потом Борджиа могут сцепиться с республикой. Но не сразу. Они умны и не станут бросаться сразу на всех, кто вызвал их недовольство. Сперва додавят Орсини и Колонна, затем Милан… или наоборот, я не знаю. Поэтому я и осмеливаюсь посоветовать Вашему Величеству сосредоточиться на удержании того, что удержать возможно.

— Милан ценен!

— Очень, — охотно согласился маршал. — И нам лучше поддерживать Мавра… насколько сможем. Пока он будет удерживать хотя бы часть своих владений, мы будем иметь возможность сделать его ещё больше зависимым от Франции.

— А не боитесь, что он снова сменит сторону? Его не зря прозвали Мавром.

— Нет, мой король. Борджиа его не примут, скорее уж Чезаре с доброй улыбкой подсыплет ему один из своих ядов, которые не обнаружить и не опознать. Вот это опасно, нужно убедить герцога, что любые переговоры с Борджиа — его смерть. Я думаю, что уже подготовлен кто-то на замену герцогу. Кто-то, имеющий пусть не бесспорные, но права на трон Милана.

— Сын Джан-Галеаццо?

Де Ла Тремуйль скептически хмыкнул в ответ на предположение д’Обиньи. Талантливому полководцу и большому мастеру в тайных делах не верилось, что Борджиа сделают ставку на эту даже не фигуру, скорее простую пешку в большой политике.

— Это было бы слишком просто и предсказуемо для таких интриганов как Родриго Борджиа и его сын.

— Катарина Сфорца! — прорычал Карл Валуа, сжимая руки в кулаки от бессильной злобы. — Такое возможно, Луи?

— Этот тамплиер… мог, — немного подумав, согласился маршал. — Он любит удивлять своих врагов и даже друзей. Тогда, Ваше Величество, остаётся последнее… Наши друзья в Папской области, которых скоро окончательно раздавят. Мы не сможем помочь им там. Не в ближайшее время.

Добавить было нечего. Все трое понимали, что если Борджиа и не осмелятся вот прямо сейчас проделать с Орсини и Колонна то, что уже сделали с Бентивольо, делла Ровере, а теперь ещё и с Бальони, то всё равно оба самых богатых и влиятельных рода Папской области лишатся немалой части земель и особенно крепостей

— Используйте Джулиано делла Ровере, маршал, я оставляю его здесь, вам. Ему некуда деваться, он теперь предан как собака, больше ему не на кого надеяться. Только на Францию.

Карл VIII знал, что именно де Ла Тремуйль лучше прочих способен использовать одного из злейших врагов Борджиа. Оттого и оставлял ему это оружие. Самого же его ждала Франция, потрясённая случившимся в Амбуазе. И дело было даже не в бегстве королевы, а в том, что ей удалось увезти с собой законного наследника французской короны. Вот это было действительно опасно!

Папская область, Рим, март 1494 года

Непривычное ощущение, с какой стороны ни посмотри! Ещё с начала своей карьеры наёмного убийцы я привык быть рядом с местом приложения усилий. Ладно, пусть не совсем рядом, но и не на слишком далёком расстоянии. Даже после того, как волею не то богов, не то демонов, не то каких-то иных высших сил меня забросило сюда, в тело юного Чезаре Борджиа, я по сути не изменял сложившейся традиции. Старался находиться ближе к боям, врагам, союзникам… не изменяя привычкам до совсем недавнего времени. А потом вдруг р-раз и пришла пора осознать и принять изменившуюся действительность. Как раз после битвы при Палестрине, которая стала ключевой в сражении за Италию.

Что произошло? Осознание, что положение не просто одного из кардиналов и сына понтифика, но ещё и великого магистра Ордена Храма сделало меня политической фигурой слишком большого масштаба. Того самого, при котором зачастую необходимо находиться в центре создаваемой властной пирамиды, а не носиться из одной проблемной точки в другую, пытаясь то тушить пожары на дружественной земле, то разжигать оные под седалищами врагов. Слишком многие дела нужно было решать, при этом находясь на одном месте, известном как союзникам, так и не очень. Рим же — лучший покамест выбор, очень много нитей сходились в древнем сердце италийских земель.

А дела закручивались те ещё! Начать с того, что французы, точнее сказать немалая, пусть и не большая их часть из числа сумевших унести ноги из-под Палестрины, передохнув лишь самую малость в городе под названием Генуя, рванула дальше, во Францию. Причина у них была более чем веская — восставшая Бретань, в столице которой крепко окопалась герцогиня Анна Бретонская, к тому же прихватившая с собой сына, дофина Франции. И не одна, а с оставшимися верными Бретани вассалами, усиленная отрядами наёмников, артиллерией, да к тому же ключевые крепости герцогства были теперь снабжены припасами на до-олгое время. Да и блокаду французам установить будет сложно, учитывая тот факт, что испанские корабли готовы доставить хоть припасы, хоть новых наёмников. Дескать, соединённые короны Кастилии и Арагона уважают стремление герцогини Бретонской к независимости от Франции, а вот стремления французской короны «слишком много кушать» так совсем наоборот. И вообще Франция с Испанией немного того, в смысле воюют, к тому же одержанными победами французы никак не могут похвастаться.

Положение же самого Карла Валуа стоило охарактеризовать как чрезвычайно печальное. Он то рассчитывал на нечто похожее на ту, прежнюю войну с Бретанью, когда ни один из так называемых союзников толком не мог или не хотел помочь. Сейчас же армия была сильно ослаблена как потерями, так и необходимостью немалую часть сил держать на «итальянском фронте», да и соседи оживились. Серьёзно так оживились, все без исключения. Про испанцев и говорить не стоило — они на полном серьёзе вели войну, пусть и перенесли «центр тяжести» поближе к Неаполю. Так было и удобнее и выгоднее. Англичане начали раскачивать Гиень, к тому же город-порт Кале, весьма, к слову сказать, укреплённый оставался на ними, а это, что ни говори, удобный плацдарм. Пока что Гиень не полыхнула, но учитывая сохранившиеся симпатии к Англии и заметную нелюбовь к Парижу… Французские власти были вынуждены держать в Гиени усиленные гарнизоны и быть готовыми к чему угодно, от множества малых мятежей до полноценного английского вторжения, поддержанного изнутри.

Ну и Максимилиан, владыка Священной Римской империи, имевший даже не к Франции, а к Карлу VIII личные счёты. Он не забыл того унижения, которое вынужден был испытать, разрывая пусть политический, но законный и по обоюдному согласию брак с Анной Бретонской. Теперь же, видя, что Франция терпит поражения в Италии, а Бретань снова объявила о независимости, император аккуратно и осторожно стал подтягивать верные войска поближе к границам. Мало ли как всё обернется… От лёгкой добычи ещё ни один из его предков не отказывался, да и сам Максимилиан был отнюдь не против поживиться за чужой счёт.

Неаполь же… Нет, а что Неаполь? С юга неспешно, но уверенно двигались испанские войска под предводительством прославившегося в сражениях с маврами Гранады Гонсало Фернандеса де Кордовы, которого лично Фердинанд Арагонский поставил командовать выделенными для войны войсками. Ну а на восточной границе королевства пока было относительно тихо и спокойно. Причина? У наших войск имелись и иные дела, также связанные с противостоянием Франции и ее союзникам, поэтому пришлось ограничиться усиленными гарнизонами приграничных крепостей и многочисленными конными патрулями во избежание попыток прорыва французов.

Подводя итоги, стоило сказать одно — Карл VIII вынужден был вести армию на Бретань, но при этом оглядываться во все стороны, опасаясь возникновения новых проблем в довесок к уже имеющимся, которые и без того заставляли хребет Франции жалобно потрескивать.

Я же был вынужден сидеть во внутреннем дворике замка Святого Ангела, окружённый кучей бумаг, карт, собственными черновыми набросками, касающимися тактики и стратегии… и тихо звереть. Сильно завидую Бьянке, которую Лукреция утащила за пределы городских стен на конную прогулку. Да, в сопровождении нехилого количества охраны, но ведь можно почти целый день отдыхать, наслаждаться солнечной погодой и самое главное — отвлечься от разного рода хлопот-забот.

Почему меня не было там же, с ними? Сам себя чуть ли не раз в полчаса об этом спрашиваю, хотя ответ очевиден, пусть даже печален. Требовалось корпение над бумагами и присутствовала возможность, что в любой момент появится очередной важный гость, которого не стоило мурыжить в ожидании приёма. Причины могли быть разные, но суть от этого не менялась. Вот отсюда и вынужденное затворничество с бумагами, нарушаемое лишь появлением помощников, то приносящих новую информацию, то уносивших очередной подписанный документ с приложенной печатью Ордена Храма.

Скрип открывающейся двери и уже стандартный рык в ту сторону от раздражённого меня:

— Может сначала стрелять, а потом спрашивать, кого черти принесли? Думаю, после пары трупов быстро правилам при…

— Не научатся, Чезаре. Твои приближённые как были кондотьерами или их солдатами, так и ими и останутся. Поумнеть могут и уже делают это, но поменяться не в их силах.

— Отец… Рад, что у меня появилась возможность отвлечься, — искренне улыбнулся я, реально радуясь даже тому, что сейчас Родриго Борджиа будет выносить мой мозг на какую-то тему. Вероятность того, что он просто так зашёл, сына и наследника проведать, я даже не рассматривал. Он и сам сейчас разрывался на десяток маленьких понтификов от свалившихся из-за последних событий дел. — Проходи, располагайся. Если на кресле бумаги — можно прямо на пол, потом их секретари подберут.

— А не твои… служаночки?

— Не они, — покачал я головой. — Красотки хоть и согревают постель, и вообще приятны во всех отношениях, но нечего им своими милыми глазками смотреть на то, о чём посторонние в принципе знать не должны.

— Понимаю твоё беспокойство. Хотя война идёт успешно для нас, но многие желают ухватить свой кусок с чужого стола. И потому съезжаются сюда, в Рим.

— Вечный город опять становится местом, куда ведёт множество дорог, отец. Вчера был посланник английского короля, за день до этого посол императора Максимилиана… это только из самых значимых. Оба хотят, не участвуя в войне с Францией, получить от неё выгоду.

Родриго Борджиа, последовав совету, смёл с кресла брошенные мной туда бумаги, и уселся, устраиваясь поудобнее. Правда перед этим бросил внимательный взгляд на то, что сейчас лежало на моём столе. Особенно на карту итальянских земель с многочисленными пометками на ней. Умному и тем паче осведомлённому человеку они много о чём говорили.

— Готовишься к тому, как именно будем делить большой и вкусный итальянский пирог, сын? — по доброму усмехаясь, поинтересовался глава рода Борджиа. — Это правильно, ведь скоро в наш хранимый Господом город съедутся многие. Союзники, пытавшиеся остаться в стороне, бывшие враги, склонившиеся перед нашей силой.

— И не склонившиеся тоже…

— И они тоже. Я даже начинаю подумывать о том, не открыть ли тебе одну из склянок с теми… составами, которые создаются в одной из твоих лабораторий.

— Кого травить то? — саркастически хмыкнул я. — Д’Эсте, которые приползут просить, чтобы им вернули захваченную французами Модену? Много чести, к тому же их лучше использовать, а не убивать. Орсини? Так у них из действительно значимых крепостей на землях Папской области останется лишь Браччано, Роккаджовине, Сабина и ещё с пяток. Пусть до земли поклонятся сто двадцать раз уже за то, что легко отделались после такой явной измены сюзерену.

— Ты предложил им отдать крепости, но оставил большую часть доходных земель. И вернул кардинала Джованни Батиста Орсини, ограничившись «духовным внушением».

— От этого внушения Орсини чуть было свои алые одеяния не осквернил… Зато рассказал многое из того, что нам пригодится. Более того, сам написал и подписал, чтобы не отпереться потом.

Да уж, было такое! Порой демонстрация пыток влияет на человека лишь немногим слабее собственно пыток. В случае же кардинала Орсини особая пикантность была в том, что заплечных дел мастера, работающие на нас, Борджиа, рвали не абы кого, а одного из доминиканских монахов-инквизиторов, замеченного в шашнях в королём Франции и Савонаролой. Наглядное такое свидетельство того, что Чезаре Борджиа плевать на принадлежность к церкви, что сей факт никоим разом не рассматривается как смягчающее обстоятельство.

Джованни Батиста Орсини рассказал пусть и не всё — подобная публика рассказывает ВСЁ только после долгих недель и когда уже совсем нет иного выхода — но вполне достаточно для полного вскрытия механизма заговора против Борджиа. Орсини, Колонна, Вителли, Маттеи — кардинал говорил обо всех причастных, но особенно бодро и радостно топил давних друзей-соперников, то есть Колонна, выторговывая целостность собственной шкуры.

После таких признаний, сунутых под нос представителям мятежных родов Папской области… Тем оставалось лишь кланяться, каяться и торговаться по поводу размера компенсации. Понимали, собаки хитромудрые, что не в силах сейчас противостоять нам силовыми методами. Попробовали, рассчитывая на французскую помощь, но с треском проиграли эту партию. А затем удалось сыграть всё на том же — на их жадности. Отдать некоторые крепости, причём более половины, но сохранить земли с виноградниками, аббатствами и прочим? Это показалось семейству Орсини приемлемой платой за по сути провалившееся с треском восстание против своего сюзерена.

— Жаль, что Колонна оказались гораздо хитрее!

Родриго Борджиа в ответ на это лишь махнул рукой. Дескать, их время тоже придёт, просто чуть позже. Согласен, признаю, но всё равно немного обидно. В чём там вообще было дело? Просто главные представители сей семейки остались как бы в стороне, выдвинув на передний план младших сыновей или вовсе бастардов. Единственное исключение — кардинал Джованни Колонна, но он смылся в Сиену и носа казать с земель республики не собирался.

Искупительная жертва — вот как это называется. Колонна просто отказались от «недостойных членов рода», выразили огромное сожаление, а вдобавок закрыли глаза как на прибранную к нашим рукам Палестрину, так и на ещё парочку владений с неплохими крепостями, сильнее прочих связанных с беглым кардиналом. И затаились, как мышь под метлой, предпочтя выжидать и понимая, что с формальной точки зрения их не в чем обвинить. Все всё понимали, но… Вот тут моя репутация играла против моих же интересов, Колонна просто не за что было прижучить, а действовать, как говорили в моём родном времени, по беспределу, я не хотел. Лучше выждать. Ведь Колонна так или иначе, но непременно во что-нибудь вляпаются. Иначе они просто не могут, натура у них такая… зело специфическая.

— Господь наш и так покарал неразумных врагов Святого Престола, — надев на пару мгновений маску благостности, изрёк понтифик, после чего вновь стал самим собой. — Но говоря про твои… снадобья, я подразумевал то, что в Риме появится и Пандольфо Петруччи, правитель Сиены. Быть может если он умрёт не здесь, а у себя во дворце, через какое-то время, случившееся не так сильно скажется на нашем гостеприимстве?

— Не та цель, отец! Не будет его, при следующем правителе больше власти перейдёт к сенату и только. Вот если бы сюда приехал Савонарола или хотя бы Джулиано делла Ровере… О, эти двое действительно зажились! То самое восстание, которое могло и не удаться без поддержки Савонаролы и монахов-доминиканцев, оно доставило нам много неприятностей. А поэтому… Савонароле пора умереть, только вот насчёт обличья смерти надо как следует поразмыслить. Жаль, что с доминиканцами так просто не получится. Хотя…

— Разве с Савонаролой будет просто? — заинтересовался Родриго Борджиа. — Говори, Чезаре, если у тебя действительно появилась мысль, как добраться до этого еретика.

— Мысли то есть, но придётся поработать. И немного подождать. Лучше всего будет аккуратно подвести к Савонароле кого-то из доминиканцев из числа тех, кого этот «глас господень» успел сильно, очень сильно разозлить, но так, чтобы это осталось незамеченным. Найди мне такого человека, отец, а уж я позабочусь о том, чтобы Савонарола взял и помер. Наиболее выгодным для нас образом и в нужное время. Заметь, тому человеку не придётся жертвовать собой, хотя риск будет велик. Ты понимаешь?

— Я всегда понимаю тебя. Чезаре, — безбожно польстил себя Родриго Борджиа. Хотя… если учитывать его понимание настоящего Чезаре Борджиа, то да, согласен. Сейчас же ситуация переменилась, пусть он сам этого никогда не узнает. — Отдам приказ и тебе найдут такого человека. А я потом посижу втайне и послушаю, как ты будешь его уговаривать, — и тут же «отец» переключился на другую тему. — Орсини, Колонна, Петруччи — это враги, хотя двое первых будут просить, а третий коварно улыбаться, чувствуя за своей спиной поддержку Венеции. Но будут как союзники, так и желающие ими стать. У каждого найдутся свои слова и просьбы. Что будем делать с ними?

— Я бы хотел услышать твой совет, отец. Ты очень вовремя пришёл… сам собирался идти к тебе с просьбой помочь.

Никакой лести. Ладно, самая малость оной, не буду притворяться. Только в таких сложных и заковыристых делах очень вредно принимать решения как одному, так и советуясь с одним-двумя доверенными лицами. Из доверенных же и одновременно понимающих сейчас в Риме присутствовали лишь Бьянка, Хуан Борджиа Льянсоль де Романи и… Родриго Борджиа. С первой поговорить уже успел, а второй пока не попался из-за крайней загруженности делами нас обоих. Третий же вот он, тут как тут, а к тому же явно преисполнен энтузиазма. Самое оно!

— Хорошо, я скажу, что, по моему убеждению, нужно сделать, — довольно потёр руки глава семьи Борджиа. — Сюда прибывают Эрколе д’Эсте со своим сыном и наследником Альфонсо, Пьеро Флорентийский, князь Пьомбино Якопо Аппиани, а ещё ты сам настоял на том, чтобы Катарина Сфорца временно покинула наши войска, сражающиеся в Милане, и вернулась сюда.

— Это не все наши союзники…

— Но все просители, Чезаре! Я намеренно не упомянул испанцев, о них будет отдельный и очень важный разговор.

— Хорошо, остановимся пока на просителях. Хотя Катарина Сфорца скорее наше орудие, при помощи которого мы окончательно сокрушим Милан как опасного противника.

— О да, сперва она сокрушит, а потом… Но это будет потом, ты прав, — сделал успокаивающий жест Родриго Борджиа, явно не желая сейчас ввязываться в спор. — Князь Пьомбино! Ему очень, очень плохо сейчас, он боится, что его маленькое княжество, стиснутое между Сиеной и взбунтовавшимися землями бывшей Пизанской республики, падёт жертвой либо аппетитов Пандольфо Петруччи, либо безумного еретика Савонаролы. Он сильно связан с Неаполем, этот бедняга Якопо. Раньше он был зависим от королей Неаполя, но теперь ему не на кого опереться, некого просить там о помощи. Просить Венецию опасно, слишком маленькое и слабое княжество, чтобы дож и другие разговаривали с ним. Им легче отдать его на растерзание Сиене. Мы — его единственная надежда сохранить власть.

А потому он готов на всё, чтобы её не лишиться. Понимаю и всячески поддерживаю такое стремление князя, нам оно только на руку.

— Ему обязательно надо помочь. Напоказ! И в будущем пригодится, ведь Сиена, не говоря уж о змеином гнезде Савонаролы, должна быть…

— Разрушена как Карфаген?

— Нет уж, — усмехнулся я. — Богатые земли, порты и крепости нам самим пригодятся. Просто Сиена должна исчезнуть. Совсем. А земли бывшей и, увы, нынешней республики — вернуться туда, где им и место, то есть во Флоренцию.

— Тогда я начинаю говорить о нашем давнем друге и союзнике, герцоге Флорентийском. Он озлоблен из-за потери части своих земель, хотя и не показывает этого, понимая, что иначе мог потерять всё. И ты прав, сын, ему надо что-то дать. Ты предлагаешь Лукку и ещё что-то, я же считаю, что хватит и одной Лукки с обещаниями скоро вернуть находящееся под властью бунтовщиков.

Разумная такая, естественная жмотистость человека, способного мыслить государственно. Но в этом то и состоит пусть даже не ошибка, а неполное понимание выгоды для нас.

— Медичи должны быть не просто понимать необходимость, но быть очень довольными союзом с нами. Они — это не только Флоренция, но и банки. То, в чём мы, Борджиа, понимаем не так чтобы хорошо. Нужно учиться, перенимать знания, а ради этого на первых порах можно и поделиться. В меру, конечно. Отец, мы и так подомнём под себя немалую часть Неаполя и не только. Поэтому пусть Пьеро поглотит Лукку, жители которой после французского нашествия и «весёлых грабежей» воспримут Медичи как своих освободителей. А чтобы совсем его порадовать, дадим герцогу… Пьомбино, склонив Якопо Аппиани к пониманию необходимости стать вассалом Флоренции, при этом сохраняя немалую часть власти над своими землями. И ещё один выгодный штрих имеется.

— Если Савонарола, что вероятно, или Петруччи, что вероятно гораздо меньше, бросится на Пьомбино, даже венецианский дож будет вынужден смолчать, когда мы ответим ударом на удар. Это возможно, поскольку монах не слушает никого, только то, что считает голосом Господа, разговаривающего с ним и только с ним.

Борджиа и понимание многоходовых интриг — это практически нераздельно за некоторыми печальными исключениями. Впрочем, исключения давно нет не то что в Риме, в Италии.

Видя, что понтифик малость притомился, я брякнул взятым со стола серебряным колокольчиком нужное число раз, вызывая одну из служанок. Как и всегда, появилась быстро. Ага, Франческа! Как всегда очаровательная, одетая так, чтобы многое было видно и вообще её чуток пышная фигурка представала в самом лучшем свете.

— Синьор Чезаре…

— Вино, засахаренные апельсины, миндаль. Шевели ножками, очаровательная.

И не только ножками. Вот что у Франчески не отнять, так это покачивание бёдрами и умение вздыхать так глубоко, что ткань на груди натягивалась ну очень завлекательным манером. Что она сейчас и демонстрировала. Хороша!

Родриго Борджиа тоже, хм, оценил красоту одной из служанок, внимательно провожая взглядом фигуристую красотку. Более того, в очередной раз заметил, что я умею подбирать прислугу, приятную во всех отношениях и не доставляющую хлопот. Хотя уже после того как Франческа, принеся заказанное, вышла за дверь, добавил такое, от чего я чуть было фруктом не подавился.

— Служанки, куртизанки, просто любящие плотские радости римлянки — это нормально, Чезаре, я тебя понимаю. Но теперь, когда ты перевернул всё с ног на голову и ушёл в сторону с пути, изначально тебе выбранного, не уходя с него…

— О чём ты, отец?

— Великий магистр Ордена Храма свободен от тех церковных обетов, которые есть у меня. А положение семьи должно укрепляться! Помолвка твоего брата Джоффре и приближающаяся свадьба только первый шаг.

Мать. Твою. Так. И в той жизни держался подальше от официальных отношений, и в этой специально даже малейшего повода не давал, ограничиваясь ни к чему не обязывающими забавами. И тут здрасьте, приплыли! Судя по вдохновлённому такому лицу Родриго Борджиа, он явно стоит большие такие планы на мою персону, раз понял, что из «церковной петли» я по сути выскочил, ухитрившись, правда, сохранить и все преимущества кардинала.

— Может сначала разговор о гостях дорогих и не очень закончим? — попытался я соскочить с не сильно приятной темы.

— Закончим. А потом продолжим, — улыбнулся понимающий попытку увильнуть глава рода Борджиа. — Д’Эсте, которые хотят вернуть Модену. Эрколе д’Эсте будет напоминать о том, что не присоединился к войскам Карла VIII, что дал нам возможность использовтаь крепости Модены, выведя оттуда свои войска.

— А еще предупредив французов о своей нейтральности, — брезгливо поморщился я. — Желая остаться в стороне, он по существу отдал Модену на разграбление, а теперь хочет выставить это как геройский и мудрый поступок.

— Это чувства. Чезаре. Нам не нужно, чтобы д’Эсте бросились за помощью к Венеции. Мантуя, Сиена, земли бывшей Пизанской республики, отрываемые от Милана северные куски. Этого и так очень много, Венеция становится чрезмерно сильной.

Венеция! Государство, в основе которого лежит торговля и получаемая с этого прибыль. Республика со всеми сомнительными прелестями, к тому же отягощённая олигархами, которым так и не суждено было стать аристократами по примеру Медичи. У последних хватило ума и силы духа понять отличие денег и власти, а у этих… Только вот менее опасной Венеция от этого не становится, тут «отец» прав.

— Но и возвращать д’Эсте Модену просто так — неправильно. Сочтут за слабость и в будущем это создаст нам большие проблемы.

— Ты великий магистр тамплиеров, Чезаре, а они всегда имели резиденции в самых разных местах. Несколько крепостей в Модене, пара или даже единственная в Ферраре — этого должно хватить для напоминания и Эрколе и Альфонсо о том, что рука Борджиа рядом с их горлом. И мы получим возможность держать в кулаке эту пронырливую семью. Лилившись крепостей, переданных твоим тамплиерам, д’Эсте оставят себе деньги, но потеряют часть власти.

— Как Орсини…

— Да, Чезаре. Уже проверенный нами ход.

Мда, действительно круто. Есть ещё чему поучиться у этого интригана и циника со стажем в несколько десятков лет. Остаётся только герцога Феррары и Модены в этом убедить, да помягче, не обостряя отношений. Хотя… Можно разыграть как укрепление обороноспособности подвластных д’Эсте герцогств. Их армия, скажем так, себя никак не проявила. А вот в силе французского войска они явно убедиться успели, равно как и в тех убытках, которые принесло его появление в той самой Модене.

Нравится! Вот теперь точно и нравится, и перспективы успешного разрешения ситуации имеются. Особенно если посмотреть на ту самую карту, где я отмечал успехи наших войск, действующих против миланцев и того немногого, что осталось от французской силы.

Милан. Северная часть герцогства уже была под контролем венецианцев. Не той части их армии, что командовал герцог Мантуи, а другой, изначально не задействованной против Карла Валуа и его союзников. С юга же, почти без сопротивления протопав через земли Модены, из замков которой отступили французские гарнизоны Жильбера де Бурбон-Монпансье — понимали, что артиллерия разнесёт в хлам не рассчитанное на такое стены — по Парме ударили союзные пока что войска Борджиа и Франческо Гонзага.

Парма — богатый город, а её жители хотели сохранить не только жизни, но икомфортное бытие. Вот и получилось, что после первых же ядер, ударивших в камень крепостных стен, засевшие внутри захотели поговорить. И договорились… до выхода гарнизона при оружии, но с оставлением в городе как казны, так и всего действительно ценного. Сама же Парма, равно как и ещё несколько миланских городов, отныне была покорна Борджиа. Именно наши гарнизоны располагались там всерьёз и надолго. Та самая оплата, на которую согласилась Катарина Сфорца, заключая договор. Парма и окрестные земли по условной лини, проведенной строго на запад, аккурат до генуэзских владений. Пусть они тоже были подвластны Лодовико Сфорца, но о них отдельный разговор. Зато всё то, что находилось севернее — это уже лично её земли, которые мы обещали закрепить за ней и её потомками.

Миланцы — не сам Лодовико и накрепко повязанные с ним приближённые, а именно большая часть сеньоров средней руки — не хотела ввязываться в сложную и сулящую большие потери войну. Они и поддержали то Мавра исключительно потому, что считали, что его правление позволит поддерживать привычную им благополучную, можно даже сказать богатую жизнь. А тут сперва вторжение французов, которые хоть земли герцогства и не грабили, но всё равно вызывали опасения, затем участие вассалов Мавра в войне. Той самой, первое сражение которой показало, как сильно способны настучать по дурным головам отряды под знамёнами Борджиа. И вот теперь вторжение не просто отрядов Борджиа, но и при полной поддержке ещё более сильной венецианской армии, да и со стороны Флоренции кое-что накапало. Символически, зато показательно и с прицелом на то, что против такой союзной связки Милану никак не выстоять.

Надежды на Францию? Слухи о творящемся в Бретани в мешке удержать не удалось. Более того, мы специально позаботились о том, чтобы Анна Бретонская как можно скорее уведомила все монаршие дворы Европы о том, что она восстанавливает свою законную власть над Бретанью и объявляет Карла VIII Валуа узурпатором, а свой брак с ним ничтожным, не имеющим законной силы из-за того, что она уже была к тому моменту замужем. Да и Александр VI, он же Родриго Борджиа, радостно подтвердил сей факт, попутно печально вздыхая об ошибке своего предшественника, у которого «страх перед королём Франции оказался сильнее любви к законам божеским и человеческим».

При таких раскладах «добрые миланцы» пусть и без особой радости, но стремились поскорее сдаться на выгодных условиях. А они, условия то есть, были действительно выгодными, хотя те же венецианцы шипели, плевались и исходили на гуано из-за всего этого. Ничего, переживут, и так нахапались, потроша «золотой обоз»!

Смена одного Сфорца на другую — вот, собственно, и всё. Ну разве что городская казна выгребалась, да церкви приближали к житию скромному и аскетичному. Обычная такая компенсация за прикладываемые усилия. Никаких грабежей, беспорядков, просто «смена караула», то есть гарнизонов. Наблюдая это, понимая, что рассчитывать на собственные войска почти нереально, а французов слишком мало — Лодовико Сфорца засобирался не отстаивать столицу герцогства, а напротив, покинуть её, рассчитывая отсидеться в подвластной ему Генуе. Там ведь расположились и войска де Ла Тремуйля, который по приказу своего короля стал командующим того, что осталось от заметно убавившейся числом с момента появления в Италии французской армии.

Вот его то хорошо было бы перехватить! Или по крайней мере поубавить число остающихся верными вассалов. Именно эта задача стояла перед Раталли и Мигелем Корелья. Справятся ли? Гарантий тут не было и быть не могло. У беглеца далеко не одна дорога, а в уме и хитрости Мавру и враги не отказывали.

Примерно это я и сказал Родриго Борджиа, когда перевёл разговор на собирающуюся временно прибыть в Рим без малого времени герцогиню Милана Катарину Сфорца. И получил в ответ почти совпадающие и с моим и с Бьянки мнением слова:

— Маршал де Ла Тремуйль, сам или по приказу Карла Валуа, решил укрепиться по границам Милана. Савойя, Монферрат… Генуя. Это и Салуццо с Асти — вот то, что непременно хотят удержать за собой французы. А у нас, Чезаре, нет достаточных сил, чтобы выставить их оттуда. Не при необходимости держать гарнизоны в Милане, помогая Катарине Сфорца, и сделав правящих в этих государствах монархов вассалами короны Франции.

— Ты забыл про Неаполь. Полагаться только на испанцев Гонсало Фернандеса де Кордовы мне как-то совсем не хочется! А то откусят от королевства больше, чем мы договаривались.

— Теперь пора поговорить о нашем главном союзнике, — как-то уж особенно радостно улыбнулся Родриго Борджиа, после чего осушил кубок до дна и аж зажмурился от удовольствия. Вряд ли от собственно вина, оно ничем не могло удивить старого, опытного сибарита. — Испания довольна!

Не открыл Америку, честно скажу. Естественно, что Испания, что правящая ей королевская чета не могли оказаться недовольными при уже сложившемся то раскладе. Большие проблемы у Франции, которая потеряла немалый кусок армии, большие деньги, потраченные на организацию «итальянской авантюры», а также вложившая немало в умиротворение соседей для развязывания себе рук на этом направлении получила… А что получила Франция? Смуту в Бретани? Союз против себя сразу нескольких государств? Сомнительные приобретения в виде тех же Савойи с Монферратом, правители которых пока подчиняются, но исключительно из страха? Неоднозначные такие выгоды, право слово.

Испании же это очень даже на руку, не говоря о том, что они уже отхватили себе часть Неаполитанского королевства и наверняка захотят отгрызть ещё что-нибудь. Отсутствием аппетита ни Изабелла, ни Фердинанд сроду не страдали. Просто женская половина умнее, хитрее, проницательнее муженька.

— И что Изабелла хочет от нас, отец? — недовольно поинтересовался я. — Будет пытаться пересматривать условия предварительного договора или сыграет потоньше?

— Королева желает посетить Рим и помолиться в сердце истинной веры.

— Она набожна, но умна и расчётлива. И если решилась покинуть Испанию даже на короткое время — это неспроста.

— Прочитай письмо, Чезаре, которое только сегодня было мне доставлено сошедшим с корабля посланником. Оно многое тебе скажет.

Чтение — полезная штука, особенно если делать это внимательно, вникая не только в бросающееся в глаза, но и в скрытый смысл адресованных кому-либо строк. Сейчас же они были начертаны явно с расчётом на то, что их прочитает не только Родриго Борджиа, но и я.

Да чтоб мне сквозь землю провалиться! Сперва я не поверил своим глазам, потому перечитал главный фрагмент послания, затем ещё раз, ещё… Только после этого убедился, что у меня и глюков нет, и само письмо не является особо изощрённой шуткой. Посмотрел на ухмыляющегося понтифика, явно понимающего моё состояние, и снова вернулся к тексту, теперь уже пытаясь без лишних эмоций разложить послание на отдельные составляющие. Нет, всё равно смысл не менялся!

— Изабелла Кастильская желает не просто помолиться в «сердце веры Христовой», но и показать великий город своей дочери Хуане. А заодно «дать ей возможность узнать тех, кто способен как одолеть оспу, «бич божий», так и повергнуть на поле боя французское войско, угрожающее многим странам и добивающееся некогда великих побед». Зная склонность испанцев и не только использовать в подобных посланиях эзопов язык, можно сделать вполне определённый, но очень удивляющий меня вывод. Или я слишком много возился с бумагами и от этого голова не в состоянии правильно мыслить?

— С твоим разумом всё в порядке, Чезаре, хотя письмо от этого не становится менее неожиданным. Изабелла Кастильская предлагает союз Борджиа и Трастамара. Не через побочную линию, что случится, когда твой брат Джоффре станет мужем Санчи Трастамара, а посредством своей дочери, третьей по старшинству и третьей же в линии наследования корон Кастилии и Арагона.

— Причина подобного? — утрамбовав эмоции поглубже и поплотнее, я пытался мыслить, исходя исключительно из логики. — Ты понтифик, я добился кое-чего в делах военных. Но пока мы ещё не сделали те несколько шагов, которые остались до материально зримого воплощения власти нашего рода. До той короны, которая… ты сам понимаешь.

— Значит Изабелла уже увидела её блеск и решила опередить других, менее догадливых. Карта лежит прямо перед тобой, Чезаре, посмотри на неё!

— Уже смотрю. И что я должен увидеть?

— Все владения делла Ровере, Болонью и Перуджу. Окрестности Рима, Остию и прочее. Большую часть земель, ранее принадлежавших Орсини, несколько графств, уступленных нам, Борджиа, родом Колонна. Крепости, которые мы получим от д’Эсте. Отторгнутую от Милана Парму с тем, что рядом. Тот кусок Неаполя, который нам достанется и о чём знает Изабелла Кастильская. Сложи вместе все эти земли, крепости, города, порты… Добавь положение главы тамплиеров, после чего получишь то самое королевство с отсутствующей пока короной. Изучив же тебя… нас, — тут же поправился Родриго Борджиа, — она могла понять, что Борджиа не останавливаются на половине пути, желая получить всё. Получить всю Италию!

— И она хочет получит возможность этим… управлять.

— Или использовать в своих интересах как-то иначе, — пожал плечами старый интриган. — Это шанс, который дважды не предоставляется, сын. Ты и сам не простишь себе, отказавшись от такого предложения.

— Разве я похож на глупца, отец?

Доволен Родриго Борджиа, аки паук! Я его понимаю, равно как и тот факт, что и отказаться от поступившего предложения невозможно, и в то же время могу посадить себе на шею нехилую головную боль неизвестной интенсивности. Дело в том, что Хуана Трастамара, дочь Изабеллы Католички, больше была известна историкам как Хуана Безумная. Хотя сколько там действительно безумия, сколько вымысла, а сколько чисто психологических травм сначала от хамства любимого мужа, затем его смерти, а потом от завертевшейся вокруг неё грызни за власть… Тут лично я бы утверждать не рискнул.

В любом случае, придётся, не откладывая дело в долгий ящик. Составлять ответное письмо — не в одно рыло. А вместе с куда более опытным в таких делах Родриго Борджиа — и отправлять обратно. Потом же ждать визита коронованной особы и её отпрыска. Кстати, сколько ей там сейчас лет натикало? Точно, пятнадцатый пошёл. Понятно, по сути подросток с весьма неустойчивой психикой, если я ничего не путаю. Мда, та ещё задачка предстоит!

Балеарское море, апрель 1494 года

Испанскими военными кораблями Балеарское море не удивить! Другое дело, когда не столь малое их количество целенаправленно движется в сторону итальянских земель, при этом не имея враждебных намерений, в сугубо мирных целях. А на сей раз так оно и было. Полтора десятка больших галер три обычных каракки и одна, зовущаяся «Идальго», под знаменем Изабеллы Кастильской. Разного рода морские разбойники, лишь увидев столь немалый отряд, спешили убраться, пытаясь выжать хоть ещё немного скорости из парусов, хлеща плётками прикованных к вёслам рабов… И молились своему Аллаху, осознав, что их не собираются преследовать.

Сама же Изабелла Кастильская, по приказу которой на палубе установили пару удобных и в должной степени подобающих для семьи Трастамара кресел, сейчас восседала в одном из них, смотря на колыхающиеся за бортом волны, на бескрайнюю водную гладь, небо… Мысли текли своим чередом, в то время как руки занимались привычным и расслабляющим делом — вышивкой, к которой она пристрастилась ещё в очень давние годы, когда даже не рассчитывала стать не просто королевой, а известной чуть ли не во всём мире грозой врагов Испании.

Её ждал Рим — тот самый древний город, успевший побывать и центром некогда великой империи, и столицей сменившего империю варварского королевства, и пережить совсем уж тяжёлые времена. А потом вновь подняться на недостижимую высоту, но уже несколько в ином облике — сердца христианства. Правда был ещё Рим Восточный, он же Константинополь, но после сначала заката, а потом и полного, окончательного крушения Византии, Рим снова остался единственным. Остался и теперь там вызревало что-то новое и это новое она, королева, сумела вовремя заметить. Теперь оставалось лишь использовать во благо Испании.

Многим приближённым и даже собственному мужу Изабеллы казалось, что даже если появилась необходимость заключения брака Хуаны с Чезаре Борджиа, то можно было обойтись и браком по доверенности, когда вместо невесты сначала в Рим прибудет какая-то важная персона. И уж точно не было никакой необходимости самой Изабелле отправляться в Рим вместе с дочерью. Однако королева Кастилии была заметно умнее своих советников, своего мужа и вообще очень многих людей в Испании. Иначе бы просто не смогла достичь занимаемого сейчас положения. Она умела не просто смотреть на мир, но и видеть суть происходящего.

А с того самого дня, как она впервые поделилась своими намерениями с мужем, ситуация в Италии изменилась довольно сильно, но исключительно подтверждая её предчувствия. Король Франции был разбит при попытке вырваться из Неаполя. На сей раз уже ничего нельзя было переложить на чужие плечи, Карл VIII сам встал во главе армии, потерпевшей поражение. Пусть в Неаполе и других городах королевства крепко сидели французские гарнизоны — их падение было лишь вопросом времени. Да и восьмитысячная армия Гонсальво де Кордовы успешно продвигалась от города к городу. Ему мешало почти полное отсутствие приемлемых дорог в южной части королевства, но Изабелла, равно как и её муж, была уверена, что такое препятствие точно не остановит закалённого в боях полководца и привыкших к невзгодам испанских солдат.

Восстание, поднятое Анной Бретонской, организованное Борджиа, тоже искренне порадовало Изабеллу Трастамара. Поэтому в порты Бретани безостановочно шли корабли с разными необходимыми для войны грузами, равно как и с наёмниками, которым щедро платили… из римского кошелька. Борджиа явно не жалели того золота, которое отбирали у своих врагов, не копя его, а почти сразу выстилая золотые тропы, ведущие их к мало кому понятным целям.

Королева понимала. И спешила объяснить их мужу, который не отличался глубоким пониманием сложных многоходовых планов. Она показывала ему на карте то, чем Борджиа уже завладели, что собирались получить в ближайшее время, а на что нацеливались в более отдалённом будущем. Собираемая по кусочкам мозаика очень хорошо складывалась даже не в герцогство, пусть трижды великое, а полноценное королевство, мало чем уступающее тому же Арагону. Борджиа не хватало только короны, но было очевидно, что она может быть создана ювелирами в любой миг, как только будет отдан приказ. А уж сомневаться в том, что отец охотно возложит эту самую корону на голову родного сына, не приходилось. Более того, передаст все те владения, которые только удастся отщипнуть от Святого Престола как такового. Раньше этому могли бы воспротивиться знатные семьи, но где они теперь? Изгнаны как делла Ровере и Бентивольо, добровольно признали главенство Борджиа как Пикколомини и Чибо или же были усмирены, как Колонна и особенно Орсини.

— Фернандо…

— Да, Ваше Величество, — склонился в поклоне один из её секретарей, Фернандо де Вега, находившийся рядом на случай, если понадобится… что угодно.

— Пригласи инфанту.

Вновь поклон и верная тень — одна из многих, сопровождающих достигшую величия при жизни королеву Кастилии — удалилась выполнять поручение.

Хуана… дочь. Изабелла не была в восторге из-за необходимости выдавать замуж уже вторую из своих дочерей, тем самым обрекая себя и её на разлуку. Учитывая то, что ранее дети сопровождали её почти всюду из-за нежелания матери расставаться с ними на долгое время — это было особенно печально. Правда старшая, Изабелла, вернулась к ней после смерти мужа, но… лишь тенью себя прежней. В том не было вины ни Изабеллы, ни её мужа Афонсу, просто так уж сложилось. На всё воля Господня!

Подумав об этом, королева почему то вспомнила… слухи о Борджиа. О младшем Борджиа, которого не то что в особой набожности, а вообще в сколь-либо заметной вере сложно было заподозрить. В этом он выделялся даже в сравнении со своим отцом, ныне Папой Александром VI, которого многие до сих пор называли по примеру Савонаролы «антихристом на Святом Престоле». После сперва победы над оспой, а затем военных побед громкие крики в основе своей свелись к злобным шепоткам по углам, но ненависть от этого никуда не исчезала. И источалась она не знатью, даже не цеховыми мастерами и тем более не военными… Проистекала она от доминиканцев, иных монашеских орденов, а через них распространялась по кварталам городской и сельской бедноты, ведь именно они легче других попадали под влияние.

Странный, до конца не понятный ей человек! Вместе с тем Изабелла осознавала другое — если не привязать семейство Борджиа и особенно Чезаре покрепче к ним, Трастамара, то королевой ещё не созданного королевства станет другая женщина. Большой вопрос даже в том, будет ли она дружественно настроена к Испании. И уж тем более не стоило надеяться, что эта самая королева сумеет стать первой нитью, которая в итоге опутает коконом из шёлковой паутины и накрепко привяжет Борджиа к интересам Испании. Зато Хуана, пусть и не до конца понимая своё истинное предназначение, сможет это осуществить.

А вот и она… Изабелла с искренней любовью смотрела на худенькую, стройную девушку, по которой было видно, что пройдёт ещё год-другой и она станет настоящей красавицей. Такой, какой она, её мать, никогда не была. Королева умела здраво смотреть на мир и даже на саму себя, оценивая как достоинства, так и недостатки. У неё имелся ум, прозорливость, умение использовать любую возможность для достижения цели. У дочери этого не наблюдалось, зато имелась красота, пусть и несколько отрешённая от мира. Править ей было не дано, но вот сделать Хуану королевой было в силах Изабеллы. И не только Хуану, откровенно то говоря.

— Ты выглядишь лучше, чем вчера, девочка моя, — улыбнулась Изабелла, повелевающим жестом отослав секретаря прочь, на почтительное расстояние. — Похоже, море уже не так беспокоит тебя.

— Ещё беспокоит, — поёжилась инфанта, вспомнив вчерашние мучения от качки, усилившейся из-за поднявшегося к вечеру ветра. — Я не смогу ни полюбить море, ни привыкнуть к нему.

— Это и не обязательно. Просто море — самый быстрый и безопасный сейчас путь… Война… — ударившая в борт волна чуток сильнее обычного качнула корабль и побледневшая инфанта предпочла сесть в свободное кресло. Изабелла же, не заостряя внимания на нелюбви дочери к морю, перевела разговор на иную тему. — Тебе ведь понравился портрет Чезаре Борджиа?

Ещё недавно побледневшая от небольшой, но всё же качки инфанта заалела. Довольно строгое воспитание относительно девичьей скромности, принятое в роде Трастамара, давало о себе знать. Но именно оно показало Изабелле, а точнее подтвердило, что слова, сказанные Хуаной ещё тогда, до отплытия, не были лукавством, стремлением оправдать ожидания родителей. Борджиа ей действительно понравился. Внешностью и тем, что успел совершить. Что же касаемо остального, то тут многое зависело от первого впечатления при встрече с… женихом. Естественно, инфанта понимала, для чего она отправляется в Рим вместе с матерью. От неё это и не скрывали, напротив, подробно объяснили необходимость для Испании именно этого брака.

— Он… красивый, — потупив глаза, вымолвила Хуана. — И о нём многое говорят. Что он не только выкупил пленных христиан из османской неволи, обменяв их свободу на жизнь одного магометанина, но и хочет помочь своему отцу собрать воинов для нового Крестового похода. Как рыцарь из баллад…

Рыцарь! Изабелла Кастильская заменила усмешку на добрую улыбку, что ей удалось совершенно естественным образом. Она привыкла изображать… разное. Что до сказанного дочерью, то в этих словах не было ничего удивительного и неизвестного ей. Слава частенько бежит впереди человека, особенно если он сам этому помогает. Чезаре Борджиа создавал свой образ так, как скульптор ваяет творение из куска мрамора, придирчиво осматривая получившееся и внося необходимые изменения. Ему нужен был образ человека, твёрдо держащего своё слово в противовес прославившемуся коварством отцу? Извольте!

Допускала ли королева Кастилии то, что это не было маской? Допускать можно было почти всё, но рассчитывать на то, что добивающиеся успеха в серьёзных делах люди честны и открыты… Жизнь успела преподать Изабелле Трастамара множество уроков, доказывающих совсем противоположное.

— Он действительно успел прославиться, несмотря на молодость, — кивнула королева, которую слова инфанты удовлетворили. — Но он способен будет и на большее, особенно если рядом с ним окажется спутница жизни, понимающая, что нужно для блага истинно христианского мира. Ведь ведущаяся сейчас война против Франции началась и из-за того, кто король Карл Валуа завистлив к чужим успехам и желает получить то, что не принадлежало и не будет принадлежать французской короне. Ты меня понимаешь?

— Наверное, — неуверенно прошептала Хуана. — Но я не очень понимаю в государственных делах.

— Зато ты чувствуешь то, что будет хорошо для семьи, а что плохо. Семья, девочка моя — это самое ценное что есть у человека. И я рассказывала тебе, что случается, когда об этом забывают. Помнишь…

Слова лишись без остановки, привычно обволакивая разум инфанты. Королева хорошо знала всех своих детей и Хуана отнюдь не была исключением. Верность тем, кого она считает своей семьёй, готовность пусть мягко, но влиять на тех, к кому она искренне привязывается — это было основной силой инфанты. Изабелла знала, что она, Фердинанд и их дети навсегда останутся для Хуаны неотъемлемой и очень важной частью жизни, несмотря на планирующееся замужество. Равно как и то, что влиять на столь опытных интриганов как Борджиа можно лишь так, чтобы это не выглядело влиянием ни на первый, ни на второй взгляд. Полная искренность, никакой фальши — почуют! Зато вот так, от всей души, даже не думая о самом факте влияния… Пожалуй, это был один из немногих путей и как бы не самый лучший.

Папская область, Рим, апрель 1494 года

— Бедный братик! — слова Лукреции были слегка приправлены сочувствием, а вот иронию она даже не пыталась скрывать. — Ты так усердно спасал меня от нежеланного брака, а про себя даже не подумал. Как же теперь будут плакать все те девушки, которые прикидываются служанками. Их мне тоже жалко… Я сейчас заплачу.

— Юное, но несомненно ядовитое создание, — ткнул я пальцем в сторону сестрёнки, призывая в свидетели Мигеля и особенно Бьянку. — Всего четырнадцать лет, а какие… замечательные результаты. Не удивлюсь, если годам этак к восемнадцати мне удастся воспитать не просто умную и опасную личность, а способную на равных соперничать по влиянию и опасности с Львицей Романии.

Улыбается, вся из себя такая довольная. Мда, этой Лукреции, в отличие от известной из привычной мне по векам грядущим истории явно не интересен образ «роковой красотки» сам по себе. Как дополнение — возможно, но точно не в качестве основы личности. Впрочем, при таком окружении и методах воспитания удивляться нечему. С каждым месяцем юная Борджиа делает всё новые шаги по избранному пути, да так, что приходится даже сдерживать излишний энтузиазм. Особенно тот, который касается оружия. Постоянно напоминаю, что Бьянка, конечно, персона крайне примечательная, но не во всех случаях пример. И вообще, негоже четырнадцатилетней дочери понтифика осваивать бой на мечах. Чревато для красоты, ведь шрамы могут появиться даже во время тренировок. Однако девичье упрямство — штука крайне серьёзная, бороться с которой приходится… с переменным успехом.

— «Служанки» страдать не будут, — хмыкнул Мигель, меланхолично взирая по в сторону римских красот, то на собственно видимую часть замка Святого Ангела, где мы, как и немалую часть времени, находились. — Зная Чезаре, он и на них время найдёт, только уже не столь явно и показательно. Да и испанская инфанта для него слишком молода.

— Четырнадцать лет, пусть даже с половиной, — даже не пытаюсь отрицать очевидное. — Пусть сперва… сформируется. Хотя, как видно по портрету, скоро станет весьма красива.

Посмеиваются, все трое, воспринимая сказанные мной слова как некую причуду, одну из многих, которыми я уже успел прославиться, наряду с прочим. Бьянка аж кубок уронила, ухохатываясь, после чего, всё ещё постанывая от смеха, поплелась подбирать. На самом же деле тут имелось классическое такое расхождение нынешних понятий и моих личных, сформировавшихся в несколько иное время. Возраст девушек, вот в чём суть. По крепко устоявшимся понятиям все, кто не достиг лет как минимум семнадцати — условные «школьницы», которым максимум можно сделать несколько комплиментов, но на этом и ограничиться. Тут же… Скажем так, свадьбой и всеми последствиями оной лет в четырнадцать и тем более пятнадцать тут удивить сложно. И воспринимается оно как нечто само собой разумеющееся.

Проблемы? Ровным счётом никаких, я как жил в своей системе координат, так и продолжу это делать. Тем более всё очень хорошо маскируется уже сложившимся образом.

— Как только Изабелла Кастильская и её дочь прибудут в Рим, о сути визита узнают все, — подметил Мигель, отбросив в сторону веселье. — Даже теперь многие догадываются, что просто так город не украшают, да и флаги Кастилии с Арагоном вывешивают не ради простого посланника. Отбытие из Вальядолида королевы и инфанты тоже не могло остаться тайной. Ты же понимаешь, Чезаре!

— Нам же лучше. Может французы притихнут в Генуе и Савойе, перестав досаждать нашим войскам в Милане. Им и так хватает хлопот по выкорчёвыванию тех, кто остаётся верным Мавру и не убежал следом за ним в генуэзские владения Сфорца. Сам понимаешь — плохо, если почти всю работу в Неаполе сделают испанцы де Кордовы, сложнее будет выторговывать лучшие условия для раздела королевства.

— Зато Милан уже разделили, — вернувшая укатившийся бокал на законное место Бьянка сияла как начищенный медяк. — Жаль, что венецианцам досталась немалая часть, а вот ты взял себе маловато.

— Венеция пока слишком сильна… Повезло, что они не настояли на большем. А вот нам как раз не стоит отрывать от Милана слишком уж много. Пусть Катарина будет довольна, пусть привыкнет, что Борджиа всегда вознаграждают тех, кто соблюдает союз. К тому же нам есть что взять себе и помимо куска Милана.

Мои слова были услышаны. Но вот насчёт их принятия — это ещё бабушка надвое сказала. Что Бьянка, что Мигель — по сути молодые хищники, стремящиеся, завидев дичь, разорвать её и поглотить. Мыслить же на перспективу — этому им предстоит научиться со временем. Взять то же герцогство Миланское, столица которого лишь совсем недавно была полностью взята под контроль. Жаль… сам Мавр сумел таки проскочить в Геную, правда, пожертвовав частью своего войска. Ложный след, чтоб ему пусто было! Сделал вид, что именно по ставшему известному Раталли пути отправляется сам с казной и приближёнными, сам же под шумок ушёл другой дорогой. Результат? Заметно поубавившееся войско Мавра, которое наши и венецианские отряды разгромили, пользуясь преимуществом как в числе, так и в качестве вооружения и особенно артиллерии. Зато сам он с окружением и все сокровища таки да выскользнули.

Печально? Я бы не сказал. Ведь как по мне, люди, особенно верные и умеющие сражаться, куда ценнее золота. Тут же Лодовико Сфорца совершил кажущийся выгодным ему размен, но на деле поставивший его в довольно печальное положение. Ведь что такое Генуя по большому то счету? Оккупированная Миланом территория, где Сфорца, скажем так, совсем-совсем не любят. Сейчас же и вовсе к миланцам — которые хотя бы итальянцы, как ни крути — прибавились войска маршала де Ла Тремуйля, одним фактом своего присутствия напоминая генуэзцам, что они дважды подчинены — собственно Сфорца и тем, перед кем Лодовико Сфорца преклонил колено. А сей факт был довольно унизителен для тех, кто привык воспринимать свою республику как государство с давней историей и славным прошлым. Конечно же, на этом стоило сыграть. Более того, мы уже начали «генуэзскую партию».

— Катарина в Риме, — напомнил об очевидном Мигель. — Довольная, получившая корону герцогини Миланской, осыпанная подарками твоего отца и твоими лично. И вы удерживаете её тут для того, чтобы показать покорность Милана Риму Изабелле Кастильской?

— Ты сам ответил на свой вопрос, — соглашаюсь с другом. — Будь тут ещё и Пьеро Медичи, я был бы рад вдвойне, но он разрывается между полученной Луккой, отправкой части войск морем в Пьомбино, князь коего вынужден был согласиться на тесный… очень тесный союз, и необходимостью обезопасить окрестности Пизы. Увы, не всех сторонников Савонаролы успели поймать и повесить. Некоторые бежали, некоторые укрылись у доброжелателей. Да и подготовку к возврату Ливорно и других земель ещё никто не отменял.

— Венеция!

— Верно, Бьянка. Венеция. Потому я и говорю о подготовке, а не о ближайшей готовности к действиям. В том числе об этом мы с отцом будем беседовать с Изабеллой Кастильской. Не уверен, что Испании нужен столь опасный рассадник фанатизма как «царство божье» Савонаролы, отвергающее власть Святого Престола.

Проблема, что ни говори, образовалась серьёзная, да к тому же почти под боком у нас. Про Флоренцию и говорить нечего! Савонарола, начавший с поддержки восстановления Пизанской республики, сейчас набирал обороты, говоря уже о том самом Царстве Божьем, которое намеревался построить прямо тут, на земле. Глас Господа, шепчущий ему на ухо и тому подобная ересь — оно шаг за шагом, но проникало в души большей части людей тех земель, над которыми он получил духовную власть. Покамест духовную, но замахивался и на власть обычную светскую, хотя даже сам себе в этом бы не признался. Фанатики вроде него нуждаются в полном признании своих идеалов и ради этого готовы буквально на всё, в том числе и перебить большую половину оказавшихся в их власти, только бы оставшиеся оказались целиком и полностью им подконтрольны. Более того, считали этот самый контроль великим благом.

Пустые слова? О нет,! Дело в том, что в Ливорно уже запылали первые костры. Пока на них сжигали неугодные Савонароле и его прихвостням из различных монашеских орденов книги, но явно примеривались ощутить вонь паленой человечинки. Самое же печальное заключалось в том, что пока приходилось наблюдать и ждать. Чего? Удобного момента. Ну и того, чтоб хотя бы у части оказавшихся под его властью открылись глаза на реалии того мира, который стремился воплотить в жизнь безумный монах.

— Скажи мне, братик, а за кого хочет королева Кастилии и Арагона выдать замуж свою дочь?

— И о чём именно ты сейчас спрашиваешь, Лукреция?

— Но ты же понимаешь!

— Понимаю, — не стал скрывать я. — Просто хочу, чтобы ты сама это сказала.

— Вот возьму и скажу! За главу возрождённых тамплиеров, сына Папы Римского? А может за того, кто уже завладел большим количеством земель, крепостей, но кому чего-то не хватает?

— Продолжай…

— Наш отец уже сделал римским ювелирам очередной заказ на то, что некоторые высокородные особы носят на голове?

Тут оставалось лишь склонить голову, после чего несколько раз хлопнуть в ладоши, демонстрируя тем самым полнейшее одобрение прозвучавшим словам.

— Корона будет. Сложность не в материале для неё и даже не в ювелирах. Сперва нужно понять, что будет объединено этой самой короной. Ясно, что это не карликовое нечто вроде Наварры, но и до той же Кастилии, не говоря уже о Франции, нам не дотянуться. Сложность… в вассалах Святого Престола. Они покорились Папе Римскому, надеясь, что после того, как свершится неизбежное по причине природы человеческой, всё изменится. А вот из-под короны вырваться гораздо сложнее. Исчезнет один Борджиа, но на смену придёт другой… тоже Борджиа.

— А если сделать шаг за шагом? — вскинулась Бьянка. — Сперва завоеванное тобой и вне Папской области и внутри неё. Затем те вассалы, кто готов будет связать себя не с переменчивым Святым Престолом, а именно с новым королевством. Уже потом вынудить оставшихся. Не сразу, через год или несколько.

— Полагаю, именно так и придётся поступить. Но опять же после того, как станет понятно с разделом Неаполя. И к слову о коронах… Я ведь не забыл про такую задумку как Крестовый поход. Равно как и про то, что у меня есть очаровательная младшая сестра, которую надо будет потихоньку приобщать к серьёзным делам.

Ишь как уши то навострила! Тщеславие и желание стать значимой, очень значимой фигурой — вот «ахиллесова пята» Лукреции, стремительно образовавшаяся за последний год. И чтобы пока ещё скрытая уязвимость не стала явной, на которую сможет надавить кто-то из недоброжелателей рода Борджиа, требовалось закрепить стремление Лукреции к славе и власти в нужных рамках, обратить его на пользу, а не во вред.

— Как будущий Крестовый поход может быть связан со мной?

— Ты ведь Борджиа, сестрёнка, — подмигнул я юному, но уже продуманному созданию. — А там, на землях, отделённых от нас морем, не так давно были королевства, память о которых ещё не угасла. Только вот много корон на одну голову… может вызвать слишком уж громкие крики недовольных. Твоя же голова вполне себе свободна.

— И на ней будет хорошо смотреться такое украшение, — расплылась в улыбке Лукреция. — Только я тебя знаю, Чезаре, ты просто так ничего не желаешь. Расскажешь?

— Потом… если сама не догадаешься. Будет тебе сложная загадка на ближайшее и не очень время.

Пошла напряжённая работа мысли. Аж самому интересно, сумеет ли Лукреция размотать тот причудливый клубок мыслей, который свился в моём разуме? Поживем — увидим. Меж тем Мигель, словно дождавшись подходящего момента, напомнил о другом, тоже важном:

— Твоя выходка с этим «проклятьем тамплиеров» оказалась очень удачной, Чезаре. По Франции уже поползли слухи, что именно оно стало причиной неудач Карла Валуа. Что как только он пошёл против возрождённого Ордена Храма, на королевство обрушились бедствия. Сначала поражения в Италии, затем восстание в Бретани, сопряжённое с бегством королевы и похищением ею дофина. Теперь они… ждут.

— Чего?

— Смерти или смертей, — радостно оскалилась Бьянка, играющаяся с пистолетом, к счастью, пока не заряженным, а точнее разряженным. — Если умрёт кто-то из приближённых короля, причастных к войне, или он сам, то тогда… поверят окончательно.

Поверят окончательно — это хорошо! Особенно учитывая тот факт, что кое-что для этого уже делалось. Генуя — это очень особенное место, если иметь там доброжелателей, способных помочь внедряемому агенту или даже агентам. Тем самым, отправленным в не столь дальнее путешествие с вполне конкретной целью.

— Когда у Чезаре такое довольное выражение на лице, это означает одно — он уже что-то сделал. И я догадываюсь, что именно. Кто станет целью?

— Тот, кто ближе и опаснее, Мигель. Тот самый маршал, успевший доставить нам множество неприятностей. Самый одарённый военачальник Франции и верный пёс Карла Валуа. К тому же Луи де Ла Тремуйль первым услышал от меня про проклятье тамплиеров, а значит… Мало кто удивится, если он и станет первой его жертвой. Только вот смерть маршала должна стать… необычной и запоминающейся. А может и не только карающая рука Франции, но и её «голова». Хотя тут многое будет зависеть от того, что эта самая коронованная голова будет творить в Бретани.

— Яд…

Киваю, подтверждая не догадку даже, а констатированный Лукрецией факт. Именно яд, причём такой, который вызывает лишь подозрения, но не уверенность. Почему так? Проклятие куда легче привязать к таинственной смерти, а не к банальщине вроде кинжала в спину или арбалетному болту в глазнице. Аура мистицизма — штука хрупкая, слабо выдерживает столкновения с грубой прозой жизни… и смерти. Вслух же добавляю необходимое и успокаивающее уточнение.

— Для «руки карающей» — да. Кардинал Паоло ди Фрегозо до сих пор сохранил немало сторонников в Генуе. Он хоть и свергнутый, а всё равно дож. Используя его сторонников, будет гораздо легче подобраться к «жертве проклятия». А о более важной персоне потом. Не хочу раньше времени обнадёживать ни себя, ни вас.

— А ещё в Генуе Лодовико Сфорца, — мечтательно так протянула Бьянка. — Может ты и его «проклянёшь»?

— Увы, но нет, — покачал я головой, сразу отпираясь от соблазна простых решений. — Сфорца к тамплиерам и их проклятию отношения не имели. Вспомни как следует, что я говорил о подозрительности слишком большого количества смертей.

— Помню… Но хочется поскорее и попроще!

— Простота слишком уж часто сложностями оборачивается. Не на следующий день, а чуть позже… или значительно позже, но от того ещё более болезненным образом. Лучше уж действовать осторожнее, применяя некоторые особые средства лишь когда почва для этого подготовлена. Вот как с этим самым «проклятьем». А к Мавру подберёмся с несколько иной стороны. Порой человека не обязательно убивать, чтобы сокрушить. Достаточно узнать сокровенные тайны, опутать клейкой паутиной, приставить к горлу клинок и…

— Мавр умело хранит свои тайны, — возразил Мигель. — Есть лишь несколько человек, которые знают о нём достаточно много, и все они рядом, все они связаны с Лодовико Сфорца очень крепко. Золото им не так уж и нужно, они имеют его в достаточном количестве. Чезаре, если ты хочешь подобраться к кому-либо из них, нужно очень хорошо подумать о том, что ты сможешь им предложить. Такого, чего Мавр не смог им дать… или не захотел.

Правильно говорит Корелья, только забывает один ма-аленький, но очень важный нюанс. Есть среди советников-помощников Лодовико Сфорца один очень интересный человек, которому Мавр никогда не даст то, чего тот желает. Точнее сказать, не может дать желаемого сразу по нескольким весьма значимым причинам. Но если не может он, то это не значит, что не могу я. Скорее уж совсем наоборот. К тому же этот человек полезен во всех отношениях, если его в должной степени заинтересовать, а потом как следует привязать к роду Борджиа.

Стоит ли игра свеч? Это будет во многом зависеть от того, что готов будет дать нам этот самый человек. Точнее сказать, доступ к какого качества тайнам Лодовико Сфорца у него имеется. Я потянулся было к кубку, но по концентрации запаха понял, что какая то зараза плеснула туда не абы чего, а неразбавленного вина.

— И зачем?

— Сильно задумался, — сверкнула глазищами Лукреция, успевшая примоститься на подлокотник кресла. — Вот я тебе и… помогла. Глубоких раздумий как не было! К тебе тут невеста вот-вот приедет, а ты задумываешься. А о чём?

— Об одной вполне себе красавице, которую можно и нужно использовать против Мавра. Не прямо, а опосредованно, ибо есть один человек, в неё влюблённый, да к тому же имеющий взаимность.

— А синьора замужем и её муж важен для Лодовико или просто знатен более этого человека, а потому он не может либо не желает это решить.

— Очень близко, сестрёнка. Эта синьора была замужем, и её муж действительно являлся чрезвычайно знатным человеком… пока не умер. Причём при самом деятельном участии самого Лодовико Сфорца.

Небольшая пауза, во время которой Лукреция усиленно напрягала мозг, пытаясь в кратчайшие сроки разрешить подкинутый ей ребус. Мигель хранил полное бесстрастие. Бьянка слегка улыбалась. Оба явно поняли, кого я имел в виду, что и неудивительно, учитывая уровень осведомлённости и хорошую память.

— Изабелла, жена бывшего герцога Миланского, Джан Галеаццо? — с нотками неуверенности произнесла Лукреция, но видя, что попала в цель, с куда большим энтузиазмом продолжила. — Значит у неё были не просто любовники, но кто-то важный и близкий к Мавру. И кто это?

— Архитектор, оружейник скульптор, учёный… Иными словами, довольно известный в италийских землях Леонардо да Винчи. Более того, есть большие такие подозрения, что как минимум младший ребёнок Изабеллы Арагонской не имеет к Джан Галеаццо никакого отношения. А может и старший, хотя тут уже всё более смутно. Для нас важно, что он один из приближённых Лодовико Сфорца и может оказаться полезен… в обмен на некоторые услуги с нашей стороны.

— Как только ты женишься на Хуане, а после или до, тут я не знаю как лучше, коронуешься — побочная ветвь Трастамара, к тому же лишившихся короны Неаполя, будет вынуждена к тебе хотя бы прислушиваться, Чезаре. Сын понтифика и глава Ордена Храма — это хорошо, но монарх гораздо лучше. И более значимо!

Прав Корелья, на все сто процентов прав. Один нюанс цепляется за другой, тащит за собой третий, а в результате всё это складывается в большую и сложную мозаику. И ключевых элементов здесь два: коронация и женитьба на дочери Изабеллы Кастильской. Именно сочетание этих двух событий способно вывести меня на совершенно иной уровень влияния на окружающий мир. Раз так, то игра точно стоит свеч!

Прибытие в Рим столь важных гостей как Изабелла Кастильская и её дочь — событие весьма редкое и достойное всяческого внимания и соответствующего оформления. Учитывая же пусть и продолжающуюся, но очень успешно ведущуюся войну — жители как самого Рима, так и оказавшиеся в Вечном Городе должны были стать свидетелями чего-то действительно роскошного и запоминающегося. Точнее сказать, первой части планируемых событий. Согласитесь, глупо было бы делать из прибытия в Рим Изабеллы Кастильской и инфанты праздник больший, нежели то, что должно было последовать спустя какое то время. Вот то-то и оно!

Другое дело, что уже в Остию, «морские ворота» Рима была выслана неслабая такая делегация, призванная встретить дорогих гостей со всем почётом и проводить их до Рима. Вот тут уже их должны будут встретить иные персоны, в частности самым прямым образом относящиеся к Борджиа.

Кто отправился в Остию? Лично вице-канцлер Святого Престола Асканио Сфорца в сопровождении кардиналов Франческо Тодескини-Пикколомини и Паоло ди Фрегоза. Это, так сказать, от Святого Престола. Ну а от Ордена Храма, то бишь от меня лично, Мигель де Корелья — один из немногих, кому можно было верить практически абсолютно. Тут и личное, и тот факт, что Мигель крепко-накрепко связал свою жизнь с благополучием и процветанием рода Борджиа. А умный человек при таких раскладах в принципе не замыслит чего-то… странного, если только специально не довести его до подобного. Ну а я точно не был помесью дауна с олигофреном, чтобы даже подумать о подобном.

Почему именно Мигель? Нет, ну а кого ещё? Он с не столь давних пор занимал в иерархии возрождённых тамплиеров ступень магистра, то бишь всего на одну ступень ниже главы ордена. Вполне себе подобающее положение для того, чтобы быть одним из «комитета по встрече» коронованной и влиятельной особы. К тому же остальные достаточно важные персоны из ближнего круга либо при войсках как Раталли, Эспиноза и даже Рикотто, либо не дотягивают по уровню подобно Росиенте, либо… по гендеру не проходят. Это я о Бьянке, если что. Даже кровные родственники, а именно оба кардинала Борджиа, Франциско и Хуан, сейчас по уши в делах дипломатических, причём за пределами Вечного Города.

Делегация должна была встретить дорогих гостей, а вот я планировал встретить их на въезде в Рим. Украшенный Рим, показывающий тем самым, что в твердыне Борджиа всё не просто хорошо, а даже замечательно, что война идёт по плану и скоро должна окончиться победой. Нашей, само собой разумеется.

Да уж… Рим заметно изменился, если сравнивать его с тем, каким он был всего около полутора лет тому назад. Изменения были не внешние — столь большие и могучие города мгновенно не изменяются, да и не стоило резко менять неповторимый стиль древнего города — а скорее в людях, которые то спешили по своим делам, то стояли и глазели на проезжающую мимо них процессию всадников в парадных доспехах и в богатых одеяниях. Что изменилось в людях? Не думаю, что многие местные, даже обладающие достаточно развитым разумом, могли верно ответить на сей вопрос. Тут дело в отсутствии должных понятий, ведь психология здесь и сейчас, мягко скажем, не развита. Меж тем именно в этой области следовало искать ответ на вопрос.

Люди, пусть даже инстинктивно, ощущают исходящую от власти государства силу, её, скажем так, направленность, а заодно угрозы для себя или отсутствие оной. А уж тут то, с вечной сменой понтификов и постоянными смутами и грызнёй сеньором Папской области… Зато теперь всё быстро и резко менялось. Да и сам Вечный Город стал гораздо безопаснее. Криминалитет хоть и пошаливал по своему обыкновению, но теперь делал это не посреди дня и даже ночью шмыгал по темным улочкам, уподобившись особо осторожным крысам. Тем, которые уже успели познакомиться и с крысоловками, и с отравой. Мелкая рыбёшка либо штрафовалась, либо, при отсутствии денег — а подобное бывало гораздо чаще — билась прилюдно кнутом, после чего отправлялась «искупать грехи» на добровольно принудительных работах на указанный срок. Более же опасная публика… в конце концов, «куклы» для тренировок солдат всегда требуются, этого ресурса много не бывает. Скорее наоборот, ощущается постоянная нехватка «рабочего материала».

Получилось, что славившийся не только красотой и богатством, но и разбойниками город потерял свою последнюю составляющую. Не полностью, конечно, но весьма существенным образом. А там, где криминал ведёт себя тихо и боится наглеть, там и жизнь становится совсем другой, более спокойной и комфортной для простого народа. Плюс открывшиеся за последний год как за стенами Рима, так и внутри многочисленные мастерские, они хоть и были порой довольно шумноватыми, зато требовали рабочих рук — от мастеров до совсем уж примитивных подмастерьев, если учитывать нужду в действиях «подай-принеси-исчезни». Выгодный рынок сбыта, большие заказы от властей, то есть нас, Борджиа — результат налицо. Скоро можно будет с уверенностью сказать, что если видишь какое-нибудь чмо в лохмотьях во всеми присутствующими конечностями, клянчащее деньги — это либо профессиональный побирушка, либо отброс рода человеческого наподобие бомженины из родного мне времени.

Скоро… И при условии, что поскорее удастся поставить большую, жирную точку под мирным договором, подписанным на выгодных для нас условиях. Ведь если раньше нужна была война для поднятия рода Борджиа над всеми остальными родами Италии, то теперь требуется период мира… для подготовки к новому броску, уже на ином направлении. Или не только на ином, но тут уж как карты лягут.

А пока я в сопровождении полусотни, так скажем, гвардии из числа бывших членов кондотт Раталли и Эспинозы, уже добрался до ворот, через которые въедут — или войдут, хотя в последнее мне не очень верится, ибо не шибко удобно ноги утруждать — Изабелла Кастильская и её дочь. Встреча же… Думаю, уровень гостеприимства они уже успели почуять в Остии, сейчас и вовсе проникнутся. Теперь надо лишь самую малость подождать, я специально прибыл пораньше, дабы избежать возможного казуса, когда гость появится раньше встречающего его хозяина. Неприятная ситуация, попадал пару раз, и это мне сильно не понравилось.

— Испанки будут очень удивлены, — радостно скалится уже успевшая слезть с коня Бьянка. — Римом, твоими приближёнными… тобой.

— Думаю, королева, как мудрая правительница, давно уже собрала все сведения обо мне, даже слухами не побрезговав.

— Так то чужие слова и мнения, а тут она лично увидит и услышит. Это я, Мигель и другие к тебе привыкли, а других ты удивляешь или пугаешь. Иногда то и другое одновременно.

Ситуация, однако. А я ведь всего лишь веду себя естественно, пусть и с поправкой на время, в котором оказался. Так нет же, всё равно происходит именно то, о чём сейчас подруга упомянула. Удивление, страх… Вот и остаётся использовать оба этих впечатления в качестве инструментов для достижения поставленных целей. Иначе никак… или, по крайней мере, очень трудно.

О, показались гости дорогие и весьма ожидаемые! Собственно испанцы, высланное для их встречи сопровождение с важными персонами во главе. Просто замечательно. Совсем немного и…

Медленно переступающая копытами лошадь вела себя на удивление смирно, что не могло не радовать. Впрочем, все уже привыкли к тому, что я требую «под седло» наиболее спокойных представителей четвероногого племени, напрочь отказываясь пусть от более внушительных и эффективных, но норовистых животин. Увы, я так и не смог до конца освоить доставшиеся от «донора» навыки, относящиеся к верховой езде. Чистая психология. Не привык я к этим брыкающимся и склочным копытным ещё тогда, в XXI веке, вот оно и сыграло свою роль.

Зато если без экстрима как сейчас, то вполне себе пристойно получается. Сопровождаемый Бьянкой и ещё парой телохранителей, держащихся чуть позади, я приближался к гостям из солнечной и знойной Испании. И вокруг меня словно бы само собой образовывалось пустое пространство — расступались как свои, так и испанцы, которые в соблюдении этикета далеко не одну собаку слопали. Ещё пару шагов и, повинуясь приказу всадника, лошадь замирает на месте в паре шагов от коронованной особы.

Изабелла Кастильская. Тоже в седле, правда дамском, но оно и понятно, других тут женщинам использовать как бы и не полагается. Более того, её лошадь, как и лошадь инфанты, вели под уздцы, хотя последнее было опять же не необходимостью — верховой езде обе испанки были обучены — а элементом этикета.

— Рим рад приветствовать в своих стенах королеву Кастилии и Арагона, — искренне произношу эти слова, смотря прямо в глаза действительно выдающейся личности. — Мы же, Борджиа, особенно рады встрече с королевой, завершившей Реконкисту, но не остановившуюся на этом, вне всяких сомнений, великом деянии. Также как от имени своего отца, так и от себя лично, рад принимать вашу дочь, очаровательную принцессу Хуану.

Теперь уже взгляд в сторону инфанты, которая от этого малость покраснела и почти сразу уставилась куда-то в землю. Скромность… последствия довольно сурового воспитания, принятого при дворе Трастамара. Испанской ветви Трастамара, попрошу заметить, потому как побочная, неаполитанская… Одна Санча чего стоит с её стремлением перетрахать всех, кто мужеска рода и привлекательной внешности.

— И я рада своему прибытию в Рим, — слегка кивает Изабелла. — Дорога была долгая.

— А значит нам стоит добраться до места, где вы, инфанта, а также ваши люди смогут отдохнуть. Лично вас и Хуану мы будем рады видеть в настоящем сердце Вечного Города, в замке Святого Ангела. Затем же…

— Да, затем, — соглашается королева, явно имея в виду то же самое, то есть то, ради чего она сюда и приехала. Переговоры о политике и союзе между Борджиа и Трастамара, скрепляемом не только словами просто и на бумаге, но и брачными узами.

— Тогда разрешите мне лично сопроводить вас до замка Святого Ангела. По пути же я, как давно живущий в этом великом городе, смогу рассказать много интересного о его достопримечательностях. Только не будем заставлять лошадей двигаться быстро, ведь добрые римляне только тогда получат возможность увидеть великую королеву, столь много совершившую для всего христианского мира.

— Разрешаю, — бросив быстрый взгляд за совсем уж засмущавшуюся дочь, Изабелла добавила. — Мы обе с интересом послушаем то, что может рассказать о Риме тот, кто за короткий срок сделал столь многое для его славы.

Собственно, именно это я и хотел услышать. Медленная прогулка, пусть и верхами, по улицам Вечного Города — как раз то, что требуется для установления первого контакта. А уж что рассказать я найду. Тут буквально каждый камень пропитан историческими событиями — как далёкими, так и не слишком.

Ливорно, апрель 1494 года

Сколько нужно времени для того, чтобы богатый портовый город, где находилось место купцам и отрядам наёмников, ремесленникам и шлюхам, монахам и странствующим актёрам превратился в нечто совершенно иное? Как оказалось, совсем немного с чисто формальной точки зрения. Другое дело время относительное, когда то месяц может пролететь словно за неделю, то он же, пройдя, оставляет впечатление целого года.

Казалось бы совсем недавно вспыхнуло организованное при помощи людей короля Франции восстание, целью которого было объявлено восстановление Пизанской республики. Готовые сбросить власть Флоренции и особенно Медичи, этого новоявленного щедротами Святого Престола и Борджиа герцога, получили многое: золото, оружие, поддержку политическую и духовную. О, духовная поддержка и вовсе была особенной в лице как пламенного проповедника фра Джироламо Савонаролы, так и всего ордена доминиканцев, стоящего за спиной того, кто во всеуслышание заявлял, что сам Господь говорит через него со своей паствой.

Первые результаты не заставили себя долго ждать — гарнизоны герцога Флорентийского были быстро вырезаны что в Ливорно, что во многих других городах бывшей Пизанской республики. Сыграла свою роль поддержка французов, что тайно прислали отряды наёмников, которые и помогли слабо подготовленным горожанам. К тому же неожиданность восстания, чрезвычайная осведомлённость восставших о своих врагах и зажигательные речи как Савонаролы, так и его приближённых. Разве что в самой Пизе отряды горожан, поддержанные французскими и просто наёмниками натолкнулись на ожесточённое сопротивление — комендант гарнизона почуял неладное в чрезмерной активности монахов-доминиканцев и приказал солдатам быть готовыми к чему угодно. Это их и спасло — точнее, помогло продержаться до тех пор, пока Пьеро Медичи не прислал помощь. Ту, которую смог наскрести, учитывая ведущуюся союзными войсками войны против вторгшегося в италийские земли Карла Валуа, короля Франции.

В итоге Пиза и окрестные земли остались за Флоренцией. Учитывая же силу флорентийской армии, заметно превышающую всё то, что могли выставить восставшие даже с учётом поддержки со стороны завязших в Неаполе французов… перспективы для пытающейся возродиться республики были неважными. Однако располагающийся восточнее сосед, республика Сиена, протянула руку помощи, выслав отряды «добровольцев». Только благодаря этому удалось удержать как Ливорно, как и несколько других городов. Пусть даже в заметно урезанном в сравнении с ожидаемым виде, но республика могла удержаться… если ничего не случится.

Случилось. Хотя совсем не то, чего боялись жаждущие восстановления прежнего вида правления и изгнания власти Флоренции и тем более Медичи. Только не извне — там как раз всё обстояло неплохо, со временем даже Венеция стала намекать, что её устраивает ослабление Флоренции и сохранение отколовшейся части — а изнутри. Савонарола, которого многие горожане готовы были носить на руках, почувствовал свою силу. А сила светской и духовной власти одновременно в руках того, кто и без того считал себя Гласом Господним — опасное сочетание. В этом жители республики Ливорно, а именно так по понятным причинам вынуждены были себя называть, убедились довольно скоро. Не все, поскольку большая часть до сих пор находилась под влиянием доминиканского проповедника, но кое-кто начал прозревать, осознавая, что они ухитрились натворить, какое чудовище призвали на свои головы и головы своих близких.

Леонардо Монтальбано стоял, прислонившись спиной к стене одного из домов, примыкающих в центральной площади Ливорно, и ощущения от происходящего вокруг были… Они были, они разрывали душу на множество мелких лоскутков, и это являлось достаточным для того, чтобы если и не уйти, то хотя бы закрыть глаза. Увы, этого он себе позволить не мог. Требовалось держать глаза, уши и сердце открытыми, чтобы окончательно сбросить с себя очарование слов Савонаролы и его своры бешеных псов. То воистину колдовское очарование, которое совсем недавно помутило разум почти всех жителей Ливорно и не только.

Стоящий рядом друг Леонардо со времён обучения в Пизанском университете, Джузеппе Альгири, также разделял чувства Монтальбано по поводу творящегося на площади. Площади, заполненной людьми так, что свободное место было лишь по краям — и то немного — да в самом центре, где происходило то действо, которое организовал Джироламо Савонарола. Стоящие на коленях, спиной к толпе и лицом к своему лидеру доминиканские монахи с небольшими вкраплениями слуг Господа из иных орденов. Добровольные помощники из мирян, находящиеся на седьмом небе от счастья уже оттого, что им разрешили находиться не просто на площади, а «во внутреннем кольце», поблизости от своего кумира и светоча. Запахи смолы и масла, переплетшиеся в общий, довольно причудливый аромат. И политые этой смесью дрова, сложенные в один огромный костёр. Тот, который пока ещё не был подожжен. Тот, рядом с которым стоял сам Джироламо Савонарола, витийствующий по своему обыкновению, проповедующий жителям города о пагубности греховной жизни и о пути к спасению, выстланному не розами, но терниями.

— В прошлый раз подготавливаемый костёр был намного меньше.

— На том костре казнили книги, неугодные Савонароле, Дзузеппе, — шёпотом ответил другу Монтальбано. — Сократ, Цицерон, комедии Аристофана, другие, вызвавшие его гнев. А книги горят быстро и они невелики. Сейчас он, не закончив войну со знанием, начал воевать с богатством.

— Зачем мы стоим тут и смотрим?

— Чтобы окончательно исцелиться от дурмана, которым затуманили наш разум, — не медля ни мгновения. Ответил Леонардо. — Другие, кому мы посоветовали прийти, тоже тут и тоже для этого. Мы увидим их после… представления и по одному виду, по первым же словам поймём, кто из них выздоровел, а кому уже ничем не помочь.

— Разве такие найдутся? После того, как этот доминиканец прокричал, что человеку достаточно чтения лишь одной библии, охапки соломы вместо кровати и одной смены одежды. Остальное же — роскошь и излишества, которые смущают дух ревностного христианина и с которыми нужно бороться.

— Посмотри на… этих, — презрительно скривился Монтальбано. — Они как овцы, которых пастух ведёт то на луг с зелёной травой, то на водопой, то прямо на бойню.

Смотреть и впрямь было на что. На политые смолой и маслом дрова подручные Савонаролы бросали картины, гобелены, очередные книги, шитые серебром и золотом одежды, чучела зверей и птиц, а также многое другое, что в понятии беснующихся монахов подпадало под определение «богатство». И как только набралось достаточно «зримого воплощения растлевающей души добрых горожан роскоши», в эту груду полетели зажжённые факелы. А много ли надо для того, чтобы воспламенились политые тем же маслом поленья? Достаточно даже нескольких искр, не говоря уже о десятках факелов. И вот уже ревущее пламя алчно поглощало плоды трудов известных и не очень мастеров, слово рукописное и печатное, теша этим стремление мракобесов в рясах обрушить людей обратно, во тьму невежества и примитива.

Орущий сквозь рёв пламени Савонарола, проклинающий грехи человеческие, призывая не ослаблять «борьбу с таящимися в душе дьявольскими порывами». Беснующаяся толпа, среди которой не было ни одного человека в ярких, праздничных одеждах. Лишь грубая ткань, серо-чёрные тона, фанатичные лица, явно жаждущие того момента, когда вспыхнут иные костры, приправленные запахом горящей плоти тех, кого их кумир назовёт еретиками… Густой дым поднимался вверх, окутывая город, который словно замер от происходящего внутри его каменных стен.

Мало кто заметил, что как только разгорелось пламя, с площади улизнули десятка полтора человек. Скрылись незаметно, но уже менее чем через полчаса встретились, как и было договорено. Леонардо Монтальбано исполнил то, о чём говорил своему другу по университетским временам, перемолвившись несколькими фразами с каждым. С каждым из пришедших, но не со всеми, с кем хотел изначально.

— Сантуччи и Калатари не пришли, хотя их видели там, на площади, — процедил Гвидо Манзини, который до того, как потерять кисть левой руки, успел несколько лет повоевать в одной из флорентийских кондотт, а теперь являлся довольно богатым торговцем, имеющим неплохие связи с венецианцами и неаполитанцами. — Почему так случилось, Монтальбано?

— То, о чём мы говорили с Альгири — Сантуччи и Калатари не сумели выбраться из-под чар доминиканца, — печально вздохнул Леонардо. — Даже если они придут, мы не сможем им верить. Но должны улыбаться и показывать хорошее отношение.

— Не слишком ли?

— Нет, Гвидо! Неужели ты не понимаешь, что сперва горели книги, теперь «богатство», а скоро запылают те, кого Савонарола назначит еретиками?! Хотя отлучённый Святым Престолом еретик именно он. Более того, мне намекнули, что Александр VI намерен распустить орден святого Доминика, а самых главных доминиканцев объявить поддавшимися пагубной ереси Джироламо Савонаролы. А он опирается не только на слова, сказанные с высоты Святого Престола, но и на мечи своего сына, Чезаре Борджиа. Мечи, которые заставили отступить даже короля Франции. И сейчас мы должны сделать выбор — не только для себя, но и для тех, кто живёт в Ливорно. Может и не только здесь.

Собравшиеся по призыву Монтальбано понимали, о каком именно выборе идёт речь. Пусть прямо об этом и не говорилось, но намёки звучали неоднократно. Исходя из них, все они сегодня и собрались… ну почти все. Вместе с тем отсутствие двоих, оказавшихся на поверку не столь приверженными идее, что в Ливорно творится нечто совсем уж неприглядное, не являлось опасным. Пока не прозвучало ничего действительно опасного даже для ушей тех, кто полностью поддерживал Савонаролу. Более того, собравшиеся были из числа тех, кто не просто сочувствовал восстанию, но и вложил в его подготовку немало сил и средств.

Им не нравился результат, который они получили. Ожидали получить республику наподобие Венеции или той же Сиены… или Флоренции до времени, когда Пьеро Медичи при поддержке Борджиа объявил себя герцогом Флорентийским. Нормальную республику с процветающей торговлей, привычными карнавалами и маскарадами, с развитием наук и изящных искусств. Получили же… дым костров, которые усиливались и угрожали уже и казнями людей, а не вещей, олицетворяющих греховность бытия. Серые и чёрные одеяния находящихся вне дома людей, причём этого не избежали даже юные и прекрасные синьорины. Более того, поползли вполне себе достоверные опасения, что Савонарола готовит специальные отряды, которые должны будут врываться в дома подозреваемых в «жизни роскошной и неправедной», дабы настоятельно убеждать грешников расстаться с неподобающими доброму христианину вещами. Про наказания за святотатство и игры в карты и кости и говорить не стоило — они уже начали применяться. Часть из собравшихся лично видела, как на той же центральной площади Ливорно вырывают языки тем, кто был по донесению кого-то из доминиканцев или верных последователей Савонаролы обвинён в «хуле на Господа или говорящих от имени его». Игроки пока что отделывались огромными штрафами и публичным побиением плетьми, которое учиняли… добровольные помощники. Учитывая же, что в нескольких таких случаях плётка вволю погуляла по спинам отнюдь не простых подмастерьев, а видных жителей города… симпатий к новому порядку и его олицетворению у тех, кто ещё сохранял часть прежней власти, это явно не прибавило.

Власть и сколь-либо значительное влияние уходили. Утекали, словно вода сквозь пальцы. Вместо них появлялся страх, что ночью или прямо посреди дня в дом ворвутся «божьи люди» с именем своего кумира на устах, выволокут из дома всё ценное… и даже не ради наживы, а чтобы просто сжечь на площади на потеху толпы, что пока рукоплескала тому, кто провозгласил себя воплощающим царство божье на земле.

Такое следовало прекратить. Но для этого требовалось найти новую точку опоры, дабы, уподобившись Архимеду, хотя бы попытаться перевернуть мир. Не весь, на подобное они даже не замахивались, трезво оценивая свои довольно скромные даже по итальянским меркам возможности, а окружающий лично их.

Нужно было искать того, кто готов был оказать помощь против Савонаролы. Но вот кого именно? Точно не Пьеро Медичи, который, как и все члены его рода, не прощал предателей. То есть он мог бы сделать вид, что простил, а потом «прощённые», выпив кубок вина, поданный заботливым слугой, или скушав яблоко, умерли бы в страшных мучениях. Пусть Медичи не были столь искусными отравителями как юный Чезаре Борджиа, но и им был ведом секрет как кантареллы, так и ещё нескольких столь же действенных ядов, которые так легко добавить в еду или питьё и которые так сложно обнаружить. Выжить же после отравления и вовсе не представляется возможным… если, конечно, ты сам не отравитель, знающий секреты не только ядов, но и противоядий.

Венеция? Дож и многочисленные советы республики признали власть Савонаролы, он был им полезен. Про Францию и говорить не приходилось, именно французы дали обезумевшему доминиканцу прийти к власти.

Испания? Слишком далеко, к тому же связана ведущейся войной и союзна Флоренции и… Риму. Тому самому Риму, где сейчас полную власть имела семья Борджиа. И вот они то вполне могли помочь, если только правильно их заинтересовать.

— Нам придётся договариваться с Борджиа, — нехотя произнёс Монтальбано то, к чему пришёл в результате долгих раздумий. — Медичи не простят, а Испании нет до нас дела, им легче «отдать» наши проблемы тем же Борджиа.

— А Борджиа по твоему нас простят, Леонардо? — взвился было Манзини, но тут же малость приутих, уже более спокойно добавив. — Нас выдадут тому же Пьеро Медичи как тех, кто подготавливал это восстание. Или ты думаешь, что Чезаре Борджиа и его отцу-понтифику ведомо христианское милосердие?

— Я верю в разум Борджиа. Гвидо. А ещё в то, что Чезаре Борджиа, если егоубедить в выгоде предложения, даст своё слово. Для него это не просто сотрясение воздуха, он уже это показал и не раз.

— Чем будем убеждать, что дадим ненасытной утробе этих двух валенсийцев?

Вопрос прозвучал от Стефано Паротти — менялы и ростовщика, который хоть и не дотягивал до полноценного банкира, но находился уже де-то совсем рядом от незримой, но важной черты.

— То, что отняли у Медичи. Лучше Борджиа, чем разжигаемые доминиканским монахом костры, на которых мы все рано или поздно окажемся. Или убежим, сумев забрать лишь часть имущества… как побитые собаки. Беглецы из города, где когда-то имели почти всё, что только могли пожелать.

Повисло тяжёлое молчание. Сказанное Монтальбано услышали и сейчас осмысливали. Хотя чего там было осмысливать то? Все и так понимали — сейчас не до больших претензий, стоило попытаться сохранить хоть что-нибудь из того, что имелось раньше. И избежать участи беглецов конечно.

— Хорошо, Леонардо, пусть мы согласимся на Борджиа, — вновь подал голос Паротти. — Что помешает ему потом передать нас Медичи? Они союзники Борджиа, почти вассалы.

— У кого-то из нас есть влияние в Венеции, у кого-то знания о нелицеприятных делишках кое-кого во Флоренции, у других должники во Франции или Испании. Соберём всё это и перечислим Борджиа. Покажем, что мы можем ему дать в обмен на безопасность себя и своих семей тут, в Ливорно и других городах… уже не республики. И надо поспешить, пока мы ещё что-то можем тут. Чем больше промедлим, тем дешевле будет стоить наша поддержка.

— Кто отправится в Рим? — Манзини, как бывший человек войны, сразу взял быка за рога.

— Бросим жребий из числа тех, кто этого захочет. Выигравший поедет и повезёт в Рим не только слова, но и бумагу с подписями всех нас. В ней мы подтвердим готовность признать над собой власть Борджиа — этого будет достаточно, чтобы нам поверили. Савонарола…

Договаривать было не обязательно, сказанного Монтальбано было достаточно. И собравшиеся, пусть некоторые под тяжкие вздохи и скрежет зубовный, согласились. Этот путь давал хоть какую-то возможность, в то время как остальные… жить под властью Гласа Господня они уже попробовали, в результате чего были готовы поклясться в верности хоть Борджиа, хоть самому Люциферу. А жребий… это было честно. Выигравший явно получит определённые преимущества, но вместе с тем возьмёт на себя и немалый риск доставки послания в Рим и разговора с Борджиа, которые сроду не отличались голубиной кротостью.

Герцогство Бретань, Ренн, апрель 1494 года

Повторение пройденного, но в иных декорациях, куда более приятных, если можно так выразиться. Именно такая мысль то и дело приходила в голову Анне Бретонской, которая с немалой частью своего войска находилась внутри крепостных стен Ренна, столицы своего герцогства.

Три года назад, весной одна тысяча четыреста девяносто первого года, этот город, где она, законная правительница Бретани, находилась, тоже был взят в осаду французской армией. Тогда ей было всего четырнадцать лет, теперь… семнадцать. Не много, но и не так мало, как в прошлый раз. За прошедшее время Анна успела не только повзрослеть, но и ожесточиться, перестать надеяться на чудо и научилась по настоящему ненавидеть своих врагов. А также трезво оценивать ситуацию — частью сама, частью полагаясь на мнения доверенных людей. Исходя из всего этого, герцогиня могла сравнивать прошлую войну с нынешней. Сравнения были… дающими не самую слабую надежду.

В тот раз Ренн взяли в осаду после того, как войска герцогства были разбиты сразу в нескольких битвах, да и почти все остальные крепости пали либо добровольно открыли ворота из страха перед бесчинствами французской армии. Теперь же напротив — основные крепости были целы, в них крепко сидели гарнизоны под командованием надёжных людей, да и сражений по существу не было. Зато по причине того, что основные силы французов были прикованы к Ренну и частично Нанту — самому значимому порту герцогства — из остальных крепостей то и дело вырывались не столь и большие кавалерийские отряды, доставляющие немало неприятностей французским войскам. Наёмники, а по большей части это были именно они, хорошо знали своё дело и отрабатывали щедрую плату.

Три года назад осаду Ренна вёл маршал Луи де Ла Тремуйль, маршал Франции и действительно лучший военачальник королевства. Сейчас под Ренном расположился, пусть и без особых удобств, сам король Карл VIII Валуа, пылающий ненавистью, злобой и жестоко униженный сперва поражениями в Италии, а теперь восстанием в собственных — как он сам полагал — землях. Именно злоба и унижение то и дело заставляли его бросать собранные войска на штурм, не слушая разумных советов от тех, кто ещё готов был давать их то и дело впадающим в гнев королю.

Штурм… Он хорош тогда, когда гарнизон крепости истощён долгой осадой и отсутствием припасов; когда в стенах уже пробиты бреши осадной артиллерией; когда находящийся за крепостными стенами гарнизон слаб духом и не слишком то хочет сопротивляться. Ну и значительное численное превосходство штурмующих также лишним не бывает!

Сейчас на стороне осаждающих было лишь численное превосходство. Дело в том, что в Ренн завезли огромное количество провианта и иных нужных для длительной осады припасов, усилили гарнизон до предельно возможного, но в то же время не заставляющего чувствовать себя как солёная рыба в бочке. В основном это были наёмники из разных мест: швейцарцы, валлийцы, выходцы из германских княжеств. Воодушевлённые римским золотом, они готовы были хоть сидеть в осаде, хоть совершать вылазки, благо знали толк и в том, и в другом. А ещё артиллерия, которая появилась у осаждённых и не слишком-то впечатляла у осаждающих.

Последствия похода в Италию дали о себе знать. Карл VIII потерял в боях или оставил ещё цепляющимся за неаполитанские крепости гарнизонам все орудия, с которыми отправился в несчастливый для себя поход. Более сотни орудий теперь были отнюдь не там, где могли бы быть. Создать новые? Требовались деньги и время. И если с первым дела обстояли не так плохо, то вот со вторым… Да и стоило учитывать угрозу со стороны той самой Италии. Недаром Карл Валуа оставил там как де Ла Тремуйля, так и Жильбера де Бурбон-Монпансье. А они оба-двое криком исходили, требуя прислать им хотя бы некоторое количество нормальных, современных орудий. Понимали необходимость артиллерии при осаде бретонских крепостей, но и про свои дела забыть не могли. Ведь без артиллерии один хороший натиск со стороны войск Борджиа и Венеции либо Борджиа и испанских отрядов… И всё, тогда и те земли, за которые удалось зацепиться, будут окончательно потеряны, тем самым знаменуя полный крах итальянской авантюры, на которую король Франции так много поставил.

Авантюра! Это слово как нельзя лучше подходило и к провалившемуся походу в Италию и, как оказалось, к попытке быстро, одним махом, разобраться с восставшей Бретанью. Уже после первой попытки взять Ренн с наскока король Карл VIII Валуа должен был здраво оценить понесённые потери, после чего перейти к совершенно иной тактике. Сперва ударить по третьестепенным крепостям, затем попробовать взять прибрежные города, тем самым хотя бы частично отсекая герцогиню Бретонскую от поставок со стороны союзников. И только потом, лишив врагов немалой части преимуществ родной земли, задумываться о штурме. Тогда бы, кстати, удалось и артиллерию обновить.

Но нет… Королевские войска в упорством баранов бились о стены Ренна и, в меньше мере, Нанта и ещё пары крепостей. Анна Бретонская понимала мотивы своего теперь уже не мужа — Святой Престол подтвердил юридическую ничтожность брака — да и советники охотно проясняли непонятное и подтверждали очевидное для правительницы Бретани. Тот же Жан де Риё и Диего де Фуэнтес, каждый на свой лад и своими словами говорили по сути одно и то же, что король Франции хоть и охвачен злобой, но и здравый смысл в его действиях присутствует. Карл Валуа просто не мог тянуть время, этим он показал бы всем соседям, что не может справиться не только с коалицией итальянских государей, но даже с собственной взбунтовавшейся женой, правительницей не самого большого и влиятельного в Европе герцогства. Одно явное поражение и одно успешное восстание на землях, которые он сам совсем недавно сделал частью Франции… Это бы окончательно похоронило влияние его как короля. А этого он допустить просто не мог, сама суть не позволяла.

Война, пусть Бретань и действовала в ней от обороны из-за неравенства сил, продолжалась и разгоралась. Испанские корабли время от времени появлялись у берегов Бретани немалым числом, доставляя не столько припасы, которых пока хватало, сколько отряды наёмников, которых, как известно, в таких делах много не бывает. Конечно, если есть деньги на оплату их услуг. А Карл VIII всеми силами изыскивал резервы по всему королевству, чтобы и границы с соседями окончательно не оголить, и войска де Ла Тремуйля в Италии не тронуть. Было сложно, но он как-то справлялся. Оттого Анна Бретонская и беспокоилась, опасаясь, что если один штурм будет следовать за другим, то однажды французские войска всё же сумеют прорваться внутрь крепости.

Это беспокойство не являлось тайной ни для командующего войсками герцогства Жака де Риё… ни для Диего де Фуэнтеса, который за время с момента прибытия в Ренн стал тенью герцогини, сопровождая её буквально всюду, останавливаясь разве что на пороге спальни. А рядом с ним были даже не швейцарские наёмники, а испанцы и итальянцы весьма мрачного вида, которые появились чуть позже, но в чьей приверженности независимой Бретани можно было не сомневаться. Борджиа с некоторых пор стали злейшими врагами Карла Валуа. И вот рыцарь Ордена Храма в момент, когда Анна Бретонская пожелала с крепостной стены посмотреть на осаждающих город, тихо, но уверенно произнёс:

— У меня есть возможность помочь вам решить проблему с Карлом Валуа, Ваша Светлость. Но она… не сочетается с законами рыцарства и вообще честью. Великий магистр, чьим голосом я являюсь сейчас, даст совет, инструмент и иное, но ни он, ни другие Борджиа не будут иметь к случившемуся никакого отношения. Хотя и окажут всю возможную поддержку Бретани. Потому решать вам и только вам.

Герцогиня уже успела привыкнуть как к самому Фуэнтесу, так и к тем советам, что он время от времени давал и ей, и Жаку де Риё. Советы были действенными, но жестокими, коварными, идущими вразрез с тем, к чему привыкли в Бретани и во Франции. Все понимали, что не сам Фуэнтес всё это придумывает, что это лишь голос и воля двух Борджиа, старого и молодого, передаваемые устами их верного слуги. Зато Анна осознавала, что доверившись посланнику Борджиа, она обрела личную свободу, сумела забрать с собой сына, а также Бретань получила новый шанс на независимость. Хороший шанс, не в пример прошлому, когда война была проиграна быстро и с огромными потерями.

— И викарий Христа отпустит нам те грехи, которые мы вынуждены будем совершить?

— Считайте, что уже отпустил, Ваша Светлость, — хищная улыбка исказила обычно красивое лицо Фуэнтеса. — А вот вашему бывшему, но незаконному мужу они отпущены не будут. В том числе и те, которыми он отяготил свою душу, угрожая вам лично смертью и тем, что даже если у него не получится вас казнить, то своего сына вы точно не увидите.

Рыцарь-тамплиер ударил по больному месту, прекрасно это осознавая. Материнская любовь, она не обошла Анну Бретонскую стороной. Сына, пусть даже рождённого от искренне нелюбимого мужа, она обожала. Оттого, читая послания от Карла Валуа, где были в изобилии расписаны самые разные угрозы, герцогиня рвала их в клочья, а потом, утирая слёзы, говорила то де Риё, то Фуэнтесу, то другим приближённым, что готова разорвать Карла Валуа лошадьми, а оставшееся бросить на корм свиньям.

— Вы хотите предложить мне приблизить смерть короля Франции, Диего? Так знайте, что я готова пойти на это. Ради себя, ради Бретани… особенно ради своего ребёнка. Говорите, я вас случаю, рыцарь!

Тамплиер заговорил. Так заговорил, что глаза Анны Бретонской раскрылись до отведённых природой размеров и пытались открываться дальше. Предлагаемое им способно было в очередной раз потрясти основы Франции, отдаваясь громким эхом во всех, даже самых захолустных уголках Европы. Зато при успехе о Карле VIII Валуа можно было даже не вспоминать, а это было именно то, что Анна больше всего желала услышать. Оттого и произнесла всего три слова.

— Я согласна. Начинайте!

Папская область, Рим, апрель 1494 года

Сложно быть экскурсоводом! Это я понял за те пару дней, которые прошли в рамках «обязательной культурной программы». Что Изабелла Кастильская, что инфанта были, скажем так, очень не прочь посмотреть красоты Рима и окрестностей, да к тому же не просто посмотреть, но и послушать мои высказывания на сей счёт, порой весьма ядовитые, но неизменно для них интересные. Стены старых времён, некогда великий колизей, остатки того ещё Рима, имперского и дохристианского. И тут же относительно новые дворцы, про обладателя почти каждого из которых много чего можно… и нужно было рассказать. Единственная для меня сложность — приходилось «фильтровать базар», то есть бережно относиться к хрупкой психике инфанты, убирая особо колоритные подробности что о совсем древних событиях, что о случившемся относительно недавно.

А вот с тем, ради чего сюда прибыли гости дорогие, пришлось немного обождать. Не по нашему желанию, а по их просьбе. Дескать, требовался отдых после утомительного путешествия по морю. Ага, прямо взял и поверил! Значит шастать по Риму в сопровождении меня — это у них сил хватает, а как делами заняться, так сразу же усталость.

Хотя мотивы этой отсрочки делали на поверхности, даже мозг напрягать не приходилось. Изабелла Кастильская банально присматривалась. Не к Риму — это действительно было обычным интересом к доселе не виданным местам — а к тем, то сейчас правил Вечным Городом, то бишь к нам, Борджиа. Особенно интерес проявлялся к моей персоне — королева явно рассматривала именно Чезаре Борджиа в качестве полезного инструмента для достижения своих далеко идущих планов. Разумно, спору нет. Только планы — штука обоюдоострая, я ведь смотрел в сторону Трастамара примерно с теми же намерениями.

Римская знать — вот кто воистину писался от восторга, причём среди них были как наши сторонники, так и нейтралы и даже недоброжелатели. Причина столь бурных эмоций? Давненько в Риме не появлялось персон столь значимого уровня, причём прибывших именно с мирными целями, а не как возжелавший получить всю Италию Карл VIII Валуа. Он, хоть и прошёлся по улицам Рима, но как гость незваный, да к тому же под конвоем, показывающим, что его королевскую рожу тут видеть ну совершенно не рады. Сейчас же всё было совсем по другому.

Появиться в поле зрения Изабеллы Кастильской, поклониться, льстиво улыбнуться… Пока это всё, что могли те или иные римские и околоримские феодалы. Зато надоедать вопросами моим друзьям либо кардиналам из числа союзных Родриго Борджиа они могли… и делали это с завидным постоянством. Причины? Хотели узнать, когда именно будет торжественное мероприятие по поводу прибытия в Рим монаршей особы и каким образом можно гарантировать приглашение себя любимых. И если сам Александр VI мог пусть и вежливо, но посылать всех куда подальше — следует заметить, именно это он и делал — то как моим друзьям, так и кардиналам «дружественной партии» приходилось нелегко.

Им — нелегко. Мне же и вовсе тяжко. Самое интересное, что основную долю сложностей составляла необходимость не просто познакомиться с инфантой, но аккуратно, шаг за шагом вытащить эту очень замкнутую особу наружу из тщательно созданной самой для себя раковины. Интроверт, млин, причём сферический в вакууме! Проще говоря, очень сложный объект для выстраивания отношений. К тому же сложности из-за строгого воспитания не стоило отбрасывать в сторону. Неудивительно, что в знакомой мне истории Хуана просто сломалась при первых же пакостях со стороны того, кому решила довериться. Мда, муженёк ей достался… специфический. Проблема не в том, что енот-потаскун, а в том, что ещё и хам по природе своей, не умеющий или просто не желающий обращаться с женщинами хотя бы с минимальной деликатностью.

Ладно, сейчас это уже неважно, ведь Филипп, герцог Бургундии, теперь явно выпадал из династических раскладов династии Трастамара. Выгоды от союза с Борджиа, хм, оказались куда более весомыми.

И всё равно — вытаскивать Хуану из её раковины то ещё занятие. Всего пара дней, а усталость неслабая. К тому же присутствие её матери одновременно и мешало, и помогало. С одной стороны, присутствие родного человека позволяло инфанте чувствовать себя хоть немного, но защищённой от внешнего и во многом незнакомого мира. С другой — мне приходилось постоянно отслеживать собственные слова и действия, чтобы они были благожелательно восприняты сразу двумя Трастамара, матерью и дочерью. Эквилибристика словесного вида, чтоб ей провалиться!

Результаты имелись. Во-первых, стало понятно, что с головой у инфанты вполне себе пристойно, а дошедшие до моего времени слухи о её безумии — явно результаты стрессов и нервных срывов, причём не удивлюсь, если её до этого целенаправленно доводил сначала муж, а потом и сынок подросший руку приложил, дабы властью даже частично не делиться. Во-вторых, Хуана была неслабо так заинтересована моей персоной, хотя, как подобает добропорядочной и воспитанной в строгости испанке, это тщательно скрывала. Только одно дело скрывать от местных и совсем другое — от человека, владеющего прикладной психологией на вполне себе приличном уровне. Ну и в-третьих, Изабелла Трастамара начинала поглядывать на меня не просто с интересом, но и со слабой тенью симпатии. Последнее было однозначно связано с наблюдениями королевы за тем, как выбранный в качестве жениха её дочери Борджиа осторожно и бережно «наводит мосты». Нормальное такое, естественное беспокойство матери, которая вынуждена отдавать дочь замуж, исходя из интересов высокой политики. И кстати, тут тоже есть один интересный нюанс, который можно разыграть обеим сторонам на пользу, при этом практически ничего не теряя.

Заканчивается всё, тем более предварительная стадия визита коронованной особы. Пролетевшие довольно быстро для Трастамара и тянувшиеся словно резина в моём представлении дни подошли к концу. Настало время первого действительно серьёзного разговора, на котором той же Хуане делать было просто нечего. Высокая политика, обильно приправленная ядом и цинизмом — явно не для этого по сути домашнего ребёнка. Сей факт понимала как Изабелла, так и мы, Борджиа. Поэтому лишь самый минимум, а именно оба Борджиа, я и «отец», сама Изабелла Трастамара, ну а в качестве помощников-секретарей Фернандо де Вега с её стороны и вездесущая Бьянка де Медельяччи с моей. Воистину некоторые люди и без мыла в любую дырку пролезут! Это я о своей подруге, ухитрившейся всеми правдами и неправдами даже сюда просочиться, вызывая саркастическую усмешку у Родриго Борджиа и неслабое такое удивление у Изабеллы Трастамара. Королева хоть и успела убедиться, что меня с Бьянкой никакого рода постельные дела не связывают, но общая необычность этой, хм, амазонки поневоле заставляла уделять воительнице толику внимания сверх разумного. Отвлекающий фактор, однако!

Излишне говорить, что дело происходило в замке Святого Ангела и при полном отсутствии в помещении слуг. Если что-нибудь понадобится, то лучше пусть кто-то из стоящих за дверями охранников — наших или сопровождавших Изабеллу Трастамара — выполнит поручение. Осторожность в таких делах, она лишней не бывает, а доверять разного рода слугам… не самое лучшее, что можно придумать.

Приоткрытые окна, откуда время от времени в комнату врывался ветер, слегка меня забавляя. Не такие сильные, чтобы разбросать важные бумаги, зато секретарь королевы аж дёргался от избытка беспокойства. В отличие от собственно Трастамара, застывшей в кресле памятником самой себе. Лишь глаза показывали всю гамму эмоций, которую она пока что особо и не собиралась скрывать. Усмешка на губах скромно — относительно, конечно — притаившейся в уголке Бьянки, готовой как записать нужное, так и подать нужный документ или зачитать что-то с листа по первой же просьбе. Родриго Борджиа в подобающем понтифику облачении, то перебирающий янтарные чётки, то сцепляющий руки в замок. Нервничает глава семейства, вполне понимаю владеющие им эмоции. Как ни крути, а сегодня чуть ли не самый важный день с того самого момента, как началось голосование собранного кардинальского конклава. Только тогда решался вопрос, быть ему Папой Римским или нет, сейчас же на кону прочный союз, выгодный как Борджиа, так и Трастамара. Только в первом случае можно было использовать… особые методы, а вот сейчас никак, необходима добрая воля обеих договаривающихся сторон.

— Союз Испании и Святого Престола уже принёс свои плоды, — такова была первая фраза Изабеллы, относящаяся к делам. — Решён вопрос с Новым светом, совсем скоро из королевства Неаполь будут изгнаны оставшиеся французские гарнизоны. И сама Франция, занятая восставшей Бретанью и её герцогиней, поймёт наконец, что желания её короля не соответствуют возможностям королевства.

— По отдельности мы бы не справились, — благостно улыбаясь, изрёк Родриго Борджиа. — Но Франция остаётся сильной и опасной, а её король способен бросить как на нас, Борджиа, так и на вас, Трастамара. И он обязательно сделает это, выждав, выгадав подходящее время, как только почувствует слабость кого-то из нас.

— И чтобы обезопасить себя, мы должны укрепить оказавшийся столь полезным союз, — подключился я к словам «отца», понимая, что самое время. — Карл Валуа умён, а потому понимает, что если угроза его королевству будет одновременно с юга и с востока — лучше не дразнить тех, кто способен больно ударить в ответ. Одновременно ударить. В силе же наших армий он уже имел возможность убедиться.

— Потому я и решилась посетить Рим лично, Чезаре. Не одна, а вместе с моей дочерью. Вы должны понимать, что это значит.

Киваю, показывая, что секретом, особенно после вполне себе понятной и однозначной переписки, это точно не является. Александр VIпросто молчал, но порой молчание и согласие неразделимы. Вот как сейчас.

— Моя дочь будет тем, что сделает союз наших семей более крепким, свяжет Борджиа и Трастамара не только общими интересами, но и родственными узами, — продолжила Изабелла. — Но дочь правителей Кастилии и Арагона не может выйти замуж всего лишь за великого магистра Ордена Храма. Мы все это понимаем.

— Тогда мой сын перестанет быть просто главой тамплиеров и станет вровень с теми, на чьих головах красуются короны, — отозвался Родриго Борджиа. — Я готов в любой подходящий день возложить на его голову Железную корону древних королей Италии. Но сначала хочется решить неапольский вопрос… с учётом только что сказанного.

Сомневаюсь, что Изабелле Кастильской понравился этот довольно прямой намёк на необходимость быть поуступчивее в вопросах раздела королевства Неаполь, но отмахнуться от этого у неё явно не получалось. А раз так, то понятливая Бьянка быстро разложила карту, где был не только Неаполь, но и вся Италия вплоть до Савойи с Венецией. Даже про костяные бляшки, выкрашенные в разные цвета, не позапамятовала, понимая, что порой это средство обозначения позиций сторон куда удобнее, нежели марать карту чернилами или иной раскраской.

— Благодарю, ты как всегда незаменима, — отметил я деловые качества подруги, после чего переключился на вырастающий в полный рост территориальный вопрос. — Думаю, делить будем по-простому, как и договаривались предварительно. То есть «каблук» и «носок» италийского «сапога» отходят Испании, ну а мы возьмём оставшееся.

Говоря это, я кончиком палочки слоновой кости провёл воображаемую линию от Бари до городишки под названием Скалея. Прямая такая линия, удобная. И вместе с тем вполне выгодная для наших интересов граница. Что «каблук», что «носок» — там даже дорог толковых не осталось, да и местные сеньоры народ откровенно диковатый, а вдобавок злобноватый. Разумеется, вложив туда немало денег и особенно времени можно из запущенного за несколько веков сектора получить отличный сельскохозяйственный регион, но… время. Это понимал как я, так и Родриго Борджиа. А вот испанцы могли покамест питать определённые иллюзии. Или нет?

— Корона Неаполя должна остаться у нас, — мягко напомнила о своём чуть ли не главном интересе Изабелла Кастильская. — К короне должна прилагаться столица, которой Бари или Таранто быть не могут.

— Палермо.

— Это Сицилия, Чезаре, — не повелась на уловку испанка. — Нам нужен Неаполь.

— Ну… хорошо, — кивнул я, предварительно обменявшись понимающими взглядами с «отцом». — Сделаем вот так, — снова вооружившись костяной палочкой, обвёл зону, которую можно было отдать. — Поццуоли, Аверса, Казерта, Нола, Помпеи. Ну и Неаполь внутри этого анклава. А взамен мы возьмём себе Бари и окрестности.

— Острова Неаполитанского залива. Их мы возьмём себе, все три.

— Два, — усмехнулся я. — Не думаю, что остров Капри столь уж важен и нужен вам.

— Хорошо, Чезаре, можете оставить этот островок себе, — величаво так, вальяжно отмахнулась Изабелла, явно удовлетворенная итоговым разделом неаполитанского пирога. — Будем считать, что раздел Неаполитанского королевства состоялся.

Ага, конечно! Осталось только выбить французские гарнизоны, упорно цепляющиеся за крепости во исполнение приказа своего короля. И ведь не могут не понимать, что шансы на то, что им придут на помощь, скажем так, невелики, но всё равно зубами и ногтями держатся, не поддаваясь на увещевания наших и испанских командиров. В целом же я тоже рад подобному разделу, поскольку на нашу долю пришлось немалое количество земель. Солидный кусок от Неаполя, плюс отжатое у непокорных вассалов Святого Престола, да приложить к этому Парму с окрестностями, оторванную от бывших владений Лодовико Сфеорца… Итого получаем земли, которые не стыдно назвать королевством. Война вот только заканчиваться пока не собирается, не все цели достигнуты. Кстати, об этих самых целях!

— С недавних пор мы, Борджиа, не возлагаем особых надежд на Венецию, власти которой решили несколько… видоизменить заключённый с нами союз. Меж тем противостояние с королём Франции, вторгшимся в италийские земли, отнюдь не закончено. И не будет закончено, даже если завтра же сдадутся гарнизоны всех неаполитанских крепостей, над которыми ещё развеваются флаги Франции.

— Франции не место даже на самом захудалом клочке италийских земель, — обильно приправленный елеем голос понтифика никого не обманывал касаемо истинных эмоций, да Родриго Борджиа и не собирался сейчас этого делать. — Пусть республика Сиена и Ливорно с окрестными землями сейчас нельзя трогать из-за венецианцев, но вот Генуя, оставшаяся под властью Мавра, и Савойя с Асти, Монферратом и Салуццо, где расположились французы де Ла Тремуйля — это достойная цель.

— Меж тем Корсика находится очень близко к находящейся под вашей властью Сардинии, — намекнул я Изабелле. — Да и порт под названием Монако может послужить очередной жемчужиной в короне. Мир, подписанный с Карлом Валуа Испанией и создаваемой Италией на таких условиях…

— Бретань! — раздался голос Бьянки. — Она как нож в спине Франции.

— И независимость Бретани тоже разумно включить

Когда произносились эти слова, я внимательно смотрел за выражением лица Изабеллы Трастамара, на котором ледяная маска то и дело нарушалась, отражая пусть частично, но истинные эмоции. Корсика ей нравилась, равно как и возможность уцепиться за Монако. Оно и понятно, ведь ухвати часть, потом можно и расшириться, используя один портовой город как отправную точку. Да и нас, Борджиа, она явно хочет заглотнуть и затем медленно переварить по примеру удава. С последним точно обломится с жалобным хрустом, что же до расширения… тут можно подумать. Главное чтобы расширение шло в не мешающем нашим планам направлении, только и всего.

Пришлось… поспорить по поводу претензий Изабеллы Трастамара на ещё парочку кусков, которые пока находились под Карлом Валуа. Признаться, к окончательному взаимопониманию за столь короткое время не пришли, но пока это не подгорало. В отличие от иной проблемы, более «ритуального» характера. О ней королева Кастилии с Арагоном и напомнила.

— Сперва должна состояться коронация, а затем свадьба. И мне хочется видеть на этом важном событии всех итальянских государей. Для вас, Борджиа, это тоже будет полезно.

— Итальянские государи и правители на свадьбе первого короля Италии, — аж зажмурился от удовольствия Родриго Борджиа. — Лучше только они же на коронации моего сына! Я приглашу их всех. И от того, приедут они, опоздают, прибыв только к свадьбе, или вовсе откажутся — мы сможем понять их готовность принять новый, изменившийся мир.

Или неготовность, тут уж смотря у кого. Уверен, что правитель Сиены Пандольфо Петруччи точно будет не в восторге, даже если и появится, равно как и представитель Венеции… и Мантуи. Зато такие как Катарина Сфорца с Пьеро Медичи точно и появятся, и будут в ближайшие годы покорно следовать в кильватере политики Борджиа. Иного выхода, особенно с учётом сложившейся геополитической ситуации, у них просто не имеется. А вот Эрколе д’Эсте — это особый разговор. Его надо дожимать, но при этом с предельной осторожностью, дабы не бросился в объятья Венеции с перепугу.

Пока я думал об этом, Изабелла Кастильская и «отец» были заняты тем, что обсуждали различные тонкости что коронации, что церемонии последующего бракосочетания. Деловые веники, млин! Бьянка, та просто откровенно скалилась, наблюдая за всей гаммой эмоций, отображающейся у меня на лице. Не то чтобы эта самая гамма была заметна всем и каждому, но вот тем, кто успел меня хорошенько изучить — тут уже совсем иной разговор. Мда, ядовитость в моей подруге растёт и крепнет, чего тут скрывать. Вдобавок понимает, что уж ей то подобное никоим образом не грозит — я ж не садист, чтобы девицу со специфическими пристрастиями сватать кому-либо. Хотя насчёт её младшей сестры, Риккарды, стоит на досуге задуматься. Уверен, что на руку сей юной синьорины найдутся охотники.

Довольно неожиданно королева приказала своему секретарю, до сего момента так и остававшегося безмолвной тенью, покинуть нас. И попросила меня таким же образом изъять синьорину де Медельяччи. Вышеупомянутая противиться даже не пыталась. Понимала, что всё равно тайной сказанное в её отсутствие не станет — я от подруги по оружию скрывать важные вещи точно не собирался. Понимала ли это Изабелла Кастильская? Вряд ли. Имело ли это значение? Затрудняюсь ответить, по крайней мере, пока.

Причина изъятия из помещения даже этих двух доверено-перепроверенных персон оказалась проста, но от того не менее значима. Изабелла Трастамара закончила представать в облике королевы, заботящейся о высокой политике, и показала иную грань личности — матери, беспокоящейся по поводу судьбы своей дочери.

— Хуана с детства была не самым обычным ребёнком, — призналась королева после виляний вокруг да около. — Она с трудом принимает новых людей, молчалива, но вместе с тем очень чувствительна.

— Это я успел заметить, — признал я очевидное. — Потому могу обещать, что буду очень осторожен, чтобы её переезд сюда, в Италию, оказался как можно менее беспокоящим. Ну а про предельно благожелательное отношение своего окружения и вовсе говорить не стану — это и так очевидно.

— Наш посол при Святом Престоле, Диего Лопес де Харо, будет сообщать мне о состоянии дочери. В письмах моя дочь может о многом не договаривать из-за скромности и нежелания тревожить.

— Хуана ещё слишком молода, чтобы быть так резко оторванной от родных для себя мест. А потому… Я уверен, что при безопасности морского пути между теми же Остией и Валенсией посещения Хуаной родных краёв будет благотворно сказываться как на её здоровье, так и на спокойствии её матери, то есть вашем. Ведь почему бы будущей королеве Италии время от времени не посещать владения союзного государства?

Заход с козыря, против которого Изабелле Трастамара просто нечего возразить. Готовностью без каких-либо условий, к тому же по собственной инициативе дать обещание я показывал королеве, что намерен заботиться о здоровье её дочери. Духовном, про физическое и говорить не стоило. Репутация же, над которой я работал с самого начала, играла на моей стороне — уже не только в пределах Италии убедились, что Чезаре Борджиа хоть и циник со своеобразным восприятием мира и склонностью выворачивать договорённости в свою пользу, но слово держит твёрдо.

Знак доверия опять же — дескать, готов позволить будущей королеве мотаться в родные края и обратно без особенных ограничений. В рамках разумного, само собой разумеется. Тоже ничего себе заявочка, не совсем обычная по нынешним временам, когда короли и прочие герцоги могли не то что долгие годы, а вообще не отпускать супругу на побывку домой.

Возражать против подобного? О таком Изабелла Кастильская и подумать не могла. Зато поинтересоваться, как лучше всего в такой ситуации обеспечить безопасность дочери — дело другое. Тут и впрямь было о чём поговорить, учитывая, что Средиземное море особой безопасностью сроду не отличалось. Как раз то, что доктор прописал, учитывая некоторые далеко идущие планы, уже рассматривающиеся в кругу Борджиа и их, то есть по сути моего близкого круга.

Обсуждая вопросы повышенной опасности мореплавания, я попутно гонял в голове мысли о будущей столице. Рим, увы и ах, покамест на эту роль никак не годился. Сейчас Вечный Город был столицей Папской области, но не создаваемой Италии. Родриго Борджиа и рад был бы передать своему сыну все владения Святого Престола, только вот понимал, что время ещё не пришло. Не поймут-с, в том числе и дружественно настроенные вассалы в большей своей части. Вот и думал над довольно важным вопросом. Неапольские города отпадали по умолчанию — стратегическое положение так себе, да и инфраструктуру, дороги то бишь, в этой части создаваемого королевства если и не с нуля строить, то восстанавливать по любому. Хотя и без постройки с нуля не обойтись, как ни прискорбно было сие сознавать. Со времён Римской империи много изменилось… и многое разрушилось.

Болонья? Слишком близко к пока ещё не прибранным к рукам кускам Италии. Парма? Та же самая картина плюс отделённость от основных земель королевства. Малозначимые в масштабах всея Италии города вроде Имолы и вовсе упоминать не стоит. Что имеем в сухом остатке? Пожалуй, только Перуджу. Мощная крепость, пусть и нуждающаяся в перестройке, удобное стратегическое положение для временной столицы, да и уровень представительности внутри крепостных стен вполне себе соответствует предполагаемой роли.

Одобрит ли этот вариант «отец»? Думаю, что вполне. Тем более Перуджа явно станет лишь формальной столицей, основные дела будут тут, в Вечном Городе. Про коронацию и последующую за ней свадьбу и говорить нечего. Хотя нет, говорить тут есть чего и есть о чём. Жаль только, что до второго события осталось совсем немного времени — королева пусть и прибыла в Рим, но слишком долго задерживаться здесь не станет. Эх, видно окончание свободной холостой жизни неотвратимо надвигается!

Папская область, Рим, май 1494 года

Тик-так, тик-так… Часики читают, пусть и в переносном смысле, отсчитывая последние часы до коронации. Той самой, которая должна состояться завтра. А спустя пару дней после возложения Железной короны на мою голову — другая важная церемония, а именно бракосочетание уже короля Италии Чезаре Борджиа с принцессой Хуаной Трастамара, дочерью властителей Кастилии, Арагона и Неаполя.

Завтра. А сегодняшний вечер проводится исключительно в компании других Борджиа, такова уж была просьба главы семейства, восседающего на Святом Престоле Родриго Борджиа. Друзья не в обиде, понимают, что уж их празднование обоих важных событий стороной точно не обойдёт. Ну а Борджиа… все здесь. Почти все, потому как Франциско Борджиа, кардинал и архиепископ Неаполя, пропадал именно там, не в силах прервать важную работу с местными сеньорами.

Остальные здесь. Не только Родриго Борджиа, его де-факто жена Ваноцца ди Катанеи и их дети. Вот сидит Хуан де Борджиа-Льянсоль де Романи — довольно юный кардинал, но уже успевший зарекомендовать себя в качестве умелого дипломата и просто хорошего интригана, разбирающегося в потаённых пружинах механизма, двигающего вперёд европейскую политику. Троюродный братец успел доказать и полезность и верность семейству, а потому «уровень допуска» повышен практически до максимума. Кто знает, может быть именно он станет следующим понтификом. Скорее всего, так оно и будет, поскольку в узком кругу уже принято решение — на Святом Престоле в будущем должны сидеть исключительно представители рода Борджиа. Равно как титул великого магистра Ордена Храма станет наследственным у королей Италии. Оба инструмента слишком уж важны, однажды получив их, нельзя уже выпускать из рук. Благо теперь появилось не только желание их сохранить, но и сила, это гарантирующая.

Пока это были все Борджиа, собравшиеся тут, в замке Святого Ангела, но имелись и другие родственники, пусть пока там, в Валенсии. Кто из них мог оказаться действительно перспективным и полезным, а кто откровенным балластом, с которым и возиться не стоит — об этом ещё предстояло как следует поразмыслить. Равно как и прощупать старшую дочь Родриго Борджиа, рождённую от одной из мимолётных любовниц — Изабеллу, в замужестве Матуччи. К прискорбию своему, я так толком и не удосужился разузнать о ней как следует. Ошибка не боги весь какая, да и не требовалось оно до сей поры. Зато теперь… Она, само собой разумеется, была приглашена как на коронацию, так и на свадьбу, причём вместе с мужем, о котором разговор особый. В каком смысле? Да так, дошли слухи о том, что этот брак был… не самым удачным для Изабеллы, а значит следовало прояснить и этот нюанс. Если слухи правдивы, то… или развод, или сия достойная синьора из рода Борджиа в самом скором времени внезапно овдовеет. Последнее при раскладах неподобающего обращения мужа с супругой или же при нежелании согласиться на развод при желании на то супруги. Будем посмотреть, иными словами выражаясь.

Зачем эти хлопоты? Борджиа на земле не валяются, особенно теперь, когда из испанской аристократии «второго круга» род резко рванул вверх, через тройную тиару понтифика к короне Италии. Дочь понтифика и сестра, пусть сводная, короля Италии — по любому становится заметной фигурой на политическом небосводе. Если не обратим внимания мы, то непременно подкатят другие и далеко не факт, что это не обернётся большими проблемами.

Проблемы… Сейчас их можно просто откинуть в сторону, хотя бы на некоторое время. Относительно небольшая комната, обставленная без излишней, показной роскоши — так, чтобы было просто удобно собраться и посидеть в кругу совсем уж своих. Вот как сейчас. Не устраивать пир горой, для этого обстановка и настроение не совсем подходящие, а так, малость расслабиться, почувствовать себя не хозяевами большей части Италии, а просто… Борджиа. Хотя теперь одно это слово крепко связано с властью и кровью, величием и ядами, победами и смертью.

Только всё это там, за дверями осталось. Сейчас просто приятно посмотреть как Лукрецию, аж светящуюся от счастья и гордости за искренне любимого брата, а заодно потихоньку примеривающуюся к пока не существующей короне, о возможности получить которую ей уже намекнули. Правда сроки оставили крайне туманными, но оно и понятно — в таких делах спешка всегда была даже не лишней, а откровенно вредной.

Сейчас она отвечает даже не на вопрос, а на осторожное высказывание своей матери, Ваноццы, о том, что раз её старший брат на днях женится, да и младший уже помолвлен и также в этом году станет мужем красавицы из рода Трастамара, пусть и побочной ветви… То может пора и ей самой подумать… О, только подумать о выборе! Новое положение позволит не просто выбирать из нескольких вариантов, но получить в мужья самых завидных женихов Европы.

— Я сама выберу себе мужа, но… не как сестра Чезаре Борджиа, а как Борджиа, но Лукреция. Когда обо мне тоже заговорят! Как заговорили о Катарине Сфорца. Ведь Чезаре мне поможет, да, братик?

— Куда ж мне деться то? — улыбаюсь, отвечая вопросом на вопрос. — И тебе помогу, да и Джоффре надо в скором времени показывать, что такое война, политика и их самые замысловатые сочетания.

Упомянутый Джоффре, хоть и отличался завидной долей флегмы в характере, но смотрел этак заинтересованно. Тринадцать лет, четырнадцатый давно пошёл. По нынешнему времени возраст «на грани», когда можно потихоньку-полегоньку приобщать этих полудетей к реально взрослой жизни. Правда у Джоффре последовательность этого самого приобщение получится не совсем обычной — сперва женитьба на редкой красотке, до которой он, откровенно сказать, не совсем ещё дорос, а уж потом всё остальное. Ирония бытия, по-иному и не высказаться!

— Война почти закончилась, сын, — не преминул напомнить об очевидном Родриго Борджиа. — Как только короля Карла Валуа разорвало в клочья от устроенного взрыва, а его маршал слёг в постель, терзаемый жуткими, неправдоподобными видениями… Новый король, Людовик, не желая искушать судьбу и примерять на себя это твое «проклятье тамплиеров», уже хлопочет о мире. Его посланник каждый день стремится поцеловать мне и руку и туфлю, прося о скорейшем заключении мирного договора.

— Но ты же сказал ему…

— Что мирный договор будет подписан королями Испании, Италии и Франции, — аж засиял от удовольствия понтифик. — И по нему мы получаем многое, пусть и не всё, что могли бы. Но я уверен, что сейчас создаваемому нами королевству нужен мир. Хотя бы на год, а лучше на два.

— Пусть подавится! Ты прав, отец, мир сейчас важнее, а развязать войну можно всегда. Ведь мы, Борджиа, умеем использовать любую бумагу в своих целях.

И не только бумагу! Тому свидетельство смерть Карла VIII, который слишком уж всех достал, и смерть которого не стала поводом для мести и тем более продолжения войны даже среди приближённых.

Как он погиб? Был взорван аккурат в процессе переговоров, на которые его пригласила бывшая жена. Нейтральная территория оказалась на поверку не такой и нейтральной. Неудивительно, учитывая тот факт, что под разбитым для ведения переговоров шатром посреди открытой местности между крепостной стеной Ренна и лагерем осаждающих было кое-что приготовлено. Бочонок с гранулированным порохом, смешанным с гнутыми ржавыми гвоздями и прочей железной мелочью, чтоб уж наверняка усилить поражающую способность. И огнепроводный шнур, создать который при моих то знаниях химии можно было даже в здешних условиях.

Создание же подходящих условий — это заслуга Диего де Фуэнтеса, который вновь показал себя с самой лучшей стороны. Повернуть переговоры таким образом, чтобы расслабить французского короля, заставить поверить в то, что хотя бы часть его требований будет удовлетворена. Включая возвращение дофина в Париж… И в момент этой самой расслабленности удалить из шатра Анну Бретонскую под вполне себе благовидным предлогом, равно как и самому внутри не остаться. Далее всё просто. По сигналу один из людей Фуэнтеса, находящийся чуток в отдалении, поджег шнур… точнее сказать подожгли сразу три шнура во избежание затухания из-за несовершенства сделанного «на коленке» материала. Результат — большой бум, который в клочья разнёс как шатёр, так и всех, кто находился внутри. Ну а удирать, тем паче недалеко, для Анны Бретонской было уже отнюдь не в диковинку.

Как ни странно, крики о бесчестии, проявленном герцогиней Бретани, нарушившей правила ведения переговоров, хоть и были, но… скорее порядку ради, чем действительно от души. Нет, конечно же, впредь с ней поостерегутся договариваться о чём-либо лично, да и вообще будут посылать тех, кого ну совсем не жалко — только вот и ответная «пиар-атака» со стороны Анны Бретонской присутствовала. Дескать, человек, который взял в жёны чужую жену при живом муже и насильно вырвав согласие на этот самый брак уже… не может считаться примером для подражания и следующим пути рыцаря. Затем ушат помоев по поводу жестокого обращения — на самом деле его не было, но кого это волновало в подобной то ситуации — вдобавок письма с реальными такими угрозами бежавшей Анне… В общем, получая дельные советы от так и остающегося при ней Фуэнтеса, Анна Бретонская могла ещё долго переругиваться с теми, кто обвинял её в коварном и недостойном убийстве французского короля.

Король умер, да здравствует король! А им стал тот самый Людовик Орлеанский — бывший соперник Карла VIII, всерьёз воевавший с ним за корону, но потерпевший тогда поражение. Он может быть — и даже наверняка — хотел и Бретань вернуть, и за оставшиеся итальянские территории зацепиться, но… При такой вот резкой и неожиданной смене монарха вести полноценную войну, да ещё на два фронта — дело чрезвычайно сложное. Более того, главный полководец в Италии, маршал Луи де Ла тремуйль, «внезапно» сильно заболел. Так сильно, что ни о каком руководстве войсками речи идти не могло. А Жильбер де Бурбон-Монпансье — не того размаха личность, чтобы одновременно тянуть на себе и собственно военные дела, и тайные операции, на которые де Ла Тремуйль был такой мастак.

Что стряслось с самим маршалом? Отравленный воздух с ним произошел, чрезмерно насыщенный парами псилобицина. Тот самый яд, вызывающий галлюцинации, содержащийся в довольно большом количестве ядовитых грибов, которые начиная где-то с последней трети двадцатого века стали лопать разные наркоши. Грибы эти была распространены практически везде, так что с получением исходного материала проблем не возникло. Дальше — дело техники. Выделить собственно псилобицин, затем подмешать его в воск, из которого делают свечи, по возможности нейтрализовав посторонний запах. Сами же свечи отправить через курьеров агентам в Геную. А уж там они должны были подменять нормальные свечи в спальне маршала на другие, отнюдь не безобидные. Глюки были гарантированы, а уж смертельный исход… это зависело от крепости организма.

Организм оказался крепким, но плющило и таращило беднягу маршала, как было доложено, по полной программе. Тут и видения каких-то демонов, а визиты мертвецов и… бредни по поводу того самого «проклятья тамплиеров», оказавшегося ну совсем в кассу! Смерть короля Франции, непонятная болезнь маршала, к тому же отягощённая «видениями», связанными с «проклятьем»… роскошно получилось. И плевать на то, что когда его, совсем уж больного, увезли из Генуи, возможность окончательно добить де Ла Тремуйля накрылась медным тазом. Главное уже произошло — слухи о действенности «тамплиерского проклятья» поползли с новой силой, охватив и Францию, и Италию и вообще всю Европу. В таких условиях и новый король, Людовик XII, си-льно так призадумается, прежде чем «гневить небеса», то бишь конфликтовать в открытую с нынешним главой Ордена Храма. К слову сказать, носящим фамилию Борджиа.

Вот он и решил не искушать судьбу, по крайней мере, в ближайшее время. И предварительные условия, которые довёл до нас французский посланник, оказались… приемлемыми. Французы готовы были как признать потерю всех неапольских крепостей, так и изменившуюся картину власти в итальянских землях, включая миланский вопрос. Более того, соглашались отвести войска из Монферрата, Асти и не путаться под ногами в Корсике. Единственное, за что они держались намертво — Генуя, где засел окончательно признавший французского короля своим покровителем Мавр, и Савойя с находящимся внутри герцогства маркизатом Салуццо. Вот тут ещё можно было поперетягивать канат, попытавшись на окончательных переговорах оторвать в свою пользу ещё что-нибудь ценное, но… и так неплохо. Особенно учитывая тот факт, что Монферрат и Асти никто не собирался отпускать на «вольный выпас». Предельно, что светило тамошним правителям — сохранение определённой части власти в составе королевства Италия. Не более того. Что до Корсики… С этим крайне сомнительным приобретениям пусть изабелла с Фердинандом мучаются. Корсиканцы — тот ещё народ, который очень не любит всех посторонних.

Вот Савойя с Генуей… Придётся искать обходные пути, благо есть уже у меня парочка интересных идей насчёт того, как можно, не нарушая мирного договора, устроить нашим «французским друзьям» нехилую головную боль. Да и Мавру показать, где раки зимуют, тоже не помешает.

Пока я, отвлёкшись, размышлял на тему предстоящего мирного договора, Лукреция наседала на своего отца, напирая на то, что если уж Чезаре сказал про корону, то она точно будет красоваться на её голове. А какая именно… вот у него спросить и стоит. И ведь спросила, язва подрастающая!

— Мир тебе нужен, чтобы подготовить Крестовый поход, ведь так? И ты уже знаешь, как будешь готовиться и по кому нужно ударить.

— Он знает, Лукреция. Как и я, — подтвердил Родриго Борджиа. — Только мне придётся отправлять легатов во все христианские государства и принимать уже их посланников, убеждая, прося и интригуя. А твой брат станет готовить армию и флот, которого у нас сейчас почти нет. Его предстоит купить… и начать стоить верфи, чтобы уже на них строить корабли. В отсутствие корабельного леса.

— Лес тоже предстоит покупать, — невесело усмехнулся я. — Придётся создавать флот по кораблю, а лес покупать то там, то сям, ничем не брезгуя. Зато у меня есть идеи, как сделать наши будущие корабли куда более опасными для врагов. Мои идеи, как вы знаете, частенько приносят свои плоды.

— Но цель… Цель похода? И что будет с теми врагами, которые остаются совсем рядом с нами?

Лукреции интересно не просто так. Она пытается понять, чтобы на основании этого делать хоть какие-то выводы.

— Целей лучше иметь сразу несколько, сестрёнка. А для посторонних приоткрыть вообще иную, которая способна обмануть хотя бы часть наших врагов. Вот скажи, какую цель ставили перед собой организаторы первых Крестовых походов, чем воодушевляли воинов?

— Христианские святыни. Иерусалим, гроб господень, древние церкви…

— Всем понятные, всем привычные… и абсолютно бесполезные для нас, Борджиа.

Ваноцца ди Катанеи, как женщина, скажем так, сильно далёкая от политики и циничных ходов, в ней используемых, аж ахнула и пробормотала короткую молитву. Хотя уже должна была привыкнуть… будучи де-факто женой старого циника и матерью молодой поросли Борджиа. Зато сам понтифик, кривовато усмехнувшись, добавил:

— Как и всегда в близком кругу, Чезаре откровенен, но прав. Нам не нужен Иерусалим, он не выгоден ни стратегически, ни для наших кошельков. Зато им можно прикрыться, сделать вид, что мы метим именно туда, в привычную и слабодостижимую цель. Самим же наблюдать за тремя другими и сделать выбор, исходя из положения к тому времени. Это Магриб, затем часть Мамлюкского султаната, что на землях бывшего Египта и…

— И Османская империя, — загорелись глаза Лукреции. — Проливы?

— Нет, для этого мы слабы… пока, — уточнил я. — Зато у Османской империи есть несколько очень уязвимых мест. Например, не так и давно покорённые сербы, которые ненавидят турок люто и помнят о прежних временах. А ещё есть острова в эгейском море, захват хотя бы части которых даст очень большие выгоды. Так что будем внимательно наблюдать за ситуацией и, в зависимости от увиденного, выберем одну из тех целей, о которых только что было сказано.

— Твой брат многого хочет достичь, Лукреция… но это не кажется невозможным. Сложнее будет сделать то, чего он попытается добиться во время мира. Обрушить тех, кто стал врагом Святого Престола с того дня, как я получил тройную тиару понтифика… Это опасно, я не могу предсказать последствия.

— Но мы должны это сделать, отец.

— Да, должны. Действия Савонаролы подтверждают эту необходимость.

О чём это говорит викарий Христа и хозяин Святого Престола? О необходимости если и не разогнать ко всем чертям доминиканский монашеский орден, начиная с генерального магистра Джиоаччио Ториани, то как минимум низвести его до полного ничтожества, до невозможности играть сколько-нибудь значимую роль в церковной политике и тем более в светских делах. Хватит нам и одного Савонаролы, плода сношения жаб с гадюками, который выполз из сего паскудного инкубатора. Хотя нет, оттуда выползла и ещё одна гадина по имени Торквемада, но та резвится в Испании и пока не представляет лично для нас, Борджиа особой угрозы. Пока не представляет, потому как при первых действительно жёстких мерах против доминиканцев взвоет и он. Причём не жалобно, а угрожающе, наверняка пытаясь использовать всю мощь того инструмента, который орден святого Доминика в неслабой мере прибрал к своим рукам — инквизицию.

— Один великий римлянин сказал однажды: «Карфаген должен быть разрушен». В результате от некогда великого города даже стен не осталось, а могучая страна канула в Лету. Я же, перефразируя его, скажу так: «Орден святого Доминика должен быть распущен, а влияние самых опасных людей оттуда сведено к нулю». Но для этого… Пусть Савонарола ещё потешится с годик, устранять его… рано.

— Почему, сын?

— Он — пугало для других, отец. Уже сейчас на Ливорно и другие города умные люди смотрят со смесью страха, брезгливости и непонимания. Подождём, когда страх ослабнет, сменившись ненавистью. Когда брезгливость дорастёт до отвращения а непонимание сменится отторжением. Пусть Савонарола измажет нечистотами не только своё имя, но и всех доминиканцев. А ты, как знающий все потаённые пружины церкви, поможешь в этом несомненно богоугодном деле.

— Да… От такого удара доминиканцы могут и не оправиться. Останется лишь добить их, обрушить невидимые стены, защищающие их орден. И «посыпать солью» пепелище, чтобы на нём не взошли новые ростки.

Свершилось. Если Родриго Борджиа говорит такое, то он решился. Главное же тут даже не в самих доминиканцах, а в полной и наглядной дискредитации воинствующего мракобесия, явным и ярким символом которого является та самая клятая инквизиция, память о которой даже в двадцать первом веке вызывала естественный рвотный рефлекс. Если и впрямь удастся нанести ей удар отравленным стилетом, сочетая это с переносом вектора агрессии не внутрь Европы, а в земли турок, арабов и прочих, скажем так, совсем не европейцев… значит точно не зря меня, наёмного убийцу по прозвищу Кардинал, занесло в эти времена.

Адриатика, март 1495 года

Капитан каракки, с относительно недавнего времени получившей название «Горгона», занимался уже привычным для себя делом — смотрел в подзорную трубу, надеясь, что где-то там, ближе к горизонту, удастся различить поднятые паруса других кораблей. Тех самых, которые вполне могли оказаться желанной целью. Добычей! А её в этих водах хватало.

Вот уже несколько месяцев он, Диего де Ларго-Виллаима, ранее состоявший на службе у королевы Кастилии, Арагона, а с недавних пор ещё и Неаполя, сменил флаг и пока что не собирался об этом жалеть. Там, в испанском флоте, возможности его, четвёртого сына довольно захудалого рода, не имеющего влиятельных покровителей и не нажившего к тридцати пяти годам сколь-либо значимого состояния, были невелики. Получить под команду собственный большой корабль надеяться тем более не стоило. Зато он сразу ухватился за представившуюся возможность отправиться служить только что образовавшемуся королевству, к тому же союзному его родной стране. Италия… королём которой стал самый настоящий валенсиец, да и супруга у него была самая что ни на есть благородная испанская сеньора, к тому же королевской крови, Трастамара. Нет, де Ларго-Виллаима даже мимолётно не чувствовал, будто смена флага задевала его честь кабальеро.

Впрочем, кого только не принимал на службу король нового государства, из каких только углов и щелей не выползали стекающиеся на его призыв морские волки. Испания, Генуя, Англия, а уж про Неаполь, большая часть которого влилась в итальянское королевство, и говорить не приходилось. Вот французов не было, но тут причина являлась очевидной — не так давно завершившаяся война заставляла быть осторожным его нового сюзерена. И, само собой разумеется, и речи не могло идти о найме магометан и вообще мавров и прочих турок, будь они крещёные или нет. Да и греков Диего что-то не наблюдал среди тех, кому было предложено стать… по сути, как выразился Чезаре Борджиа, король вновь созданной Италии, «вольными охотниками». Удачное было название! Предложение же оказалось выгодным как для самих охотников, так и для того, кто стоял над ними и за ними.

Условия были… разные. Одно дело для тех капитанов, кто прибывал со своим кораблём и командой, другое — для менее везучих, которые надеялись на щедрость короны, готовой предоставить корабль, оснастить и вооружить его, а в некоторых случаях ещё и с командой помочь. Диего де Ларго-Виллаима не относился к счастливчикам, но прибыл не один, а с парой десятков опытных моряков, знающих толк как в мореплаваниях так и в делах военных. Морских по большей части, но именно это и требовалось коронованному нанимателю. В любом случае немалая часть добычи уходила в королевскую казну. Гораздо большая у тех, кто получал корабль от щедрот короны… и оставалась таковой до тех пор, пока не была полностью выплачена его стоимость.

Однако, прежде предоставления кораблей были проверки. Какие? На знание морского дела, абордажей, навигации, умения использовать артиллерию. Именно последнему уделялось большое, очень большое внимание. Сперва Диего удивлялся, но затем, увидев, что за корабли им должны были предоставить, до какой степени они были переделаны… Удивление быстро исчезло, сменившись глубоким таким впечатлением. Вместо привычных вертлюжных пушек небольшого калибра, расположенных прямо на палубе, и нескольких казнозарядных бомбард, тут всё было иначе. Бомбарды как таковые вовсе отсутствовали, а расположенные открыто вертлюжные орудия хоть и имелись, но не являлись главной частью артиллерии. Более того, их прислуга была хоть немного, но защищена стальными щитами, накрепко соединёнными с пушками. Основные же орудия располагались скрыто, под верхней палубой, по бортам и на полуюте. И стреляли они не просто через пробитые в бортах дыры по размеру чуть больше собственно стволов орудий, а через открывающиеся в нужный момент «двери», которые итальянцы, их придумавшие, назвали пушечными портами. Вроде не самое сложное по конструкции новшество, но пользы от него оказалось огромное количество. К тому же качество орудий и используемых снарядов… с ним уже кое-кому пришлось познакомиться на собственном опыте. В основном, конечно, французам.

Задумавшись, Диего чуть было не упустил то, что так долго и усердно высматривал — появившийся парус. Но всё же не упустил, а потому, окриком подозвав своего помощника, с которым уже не первый год бороздил воды разных морей, приказал.

— Северо-запад. Поднять паруса, приготовиться… ко всему. Если это османский торговец, то у нас очередная добыча. Если даже два или три — это тоже ничего не изменит.

— А если торговец под охраной военной кадырги или пары галиотов? — хмыкнул Рамон де Торхес, склонный порой удерживать капитана и просто давнего друга от излишнего риска. — Может быть тяжело.

— Пресвятая Дева Мария! — оторвавшись от окуляра подзорной трубы и возведя глаза к небу, почти что простонал Диего. — А зачем тогда у нас по правому борту каравелла этого Джузеппе Калатари болтается? Хоть на ней и мало пушек, но маневренность и скорость хороши. Уж всадить несколько ядер, простых и цепных, во врага он сможет, хоть в управлении чем-то, кроме своего корабля, плоховат. Так что поднимай паруса, Рамон! Золото само себя не добудет, а трюмы не наполнятся. Разве что водой после шторма, но это не тот груз, который я хочу привезти в Анкону.

Ворча вполголоса, чередуя молитву с ругательствами, де Торхес удалился. Впрочем, совсем скоро его крики были слышны по всему кораблю. Рамон умел даже несколькими словами как следует взбодрить и донести нужную его капитану мысль до самого последнего палубного матроса.

Закипела работа. На мачтах взвились сигналы, приказывающие каравелле Джузеппе следовать за караккой и предупреждающие о скором бое с неизвестным по численности противником. Боялась ли этого команда… команды на обоих кораблях? О нет, скорее совсем наоборот, морские хищники чуяли скорую добычу. Очередную, далеко не первую за последние то месяцы пиратствования в Адриатике и не только.

Пираты… Диего де Ларго-Виллаима не испытывал иллюзий относительно того, чем он занимался. Пират, он и есть пират, пусть и на службе у итальянского короля. Поймают, так церемониться не станут — в лучшем случае просто отрубят голову прямо на окровавленной палубе. Возможен и худший исход — отправка в один из крупных османских портов, чтобы казнить уже там, да с истинно восточной жестокостью, среди которой посадка на кол ещё не верх уготованных пленникам мучений. Но для этого его нужно суметь поймать! Сложное дело, учитывая то, что он уже несколько месяцев пускал на дно османские корабли или и вовсе приводил их в качестве трофея. Не в итальянские порты, а в феррарские, чтобы если на кого османы и могли возмущённо рычать, то не на короля Италии, а всего лишь на герцога Эрколе д’Эсте. Всем всё понятно в этом случае, но и вот так прямо обрушиться что на Феррару, что на Италию, османский султан не мог себе позволить. Вот-вот готовая начаться война империи с Венецией заставляла Баязида II прежде всего готовиться к войне именно с этой республикой. А ещё пытаться удержать в стороне от схватки других соседей, особенно Италию и Испанию. Надежды были не просто так, не пустые! Правильно посылаемые им в Рим и Перуджу дипломаты напоминали обоим Борджиа, что у Святого Престола с Османской империей мир и вроде как взаимовыгодные отношения. В то время как с Венецией конфликт из-за Сиены и особенно Ливорнской республики и правящего там Савонаролы.

— Две торговые галеры! — раздался крик матроса, находившегося в «гнезде» центральной мачты. — При них большая кадырга.

Вот и определился противник. Диего слегка улыбнулся, поняв, что бой ожидается не самый простой, но одолеть врага можно без больших потерь, если сделать всё правильно. Торговые галеры — они на то и торговые, что и груз мешает развивать большую скорость, и воинов на борту не очень много. На вёслах же у османов всегда были исключительно рабы. Рабы — это, если что, ещё и проблема для самих османов. Развитые ведь, не истощённые, а к тому же обозлённые до крайности. На галеры отправляли исключительно непокорных, готовых при первом удобном случае хоть зубами, а перегрызть глотку хозяину. Кадырга же — большая галера с более чем двумя десятками вёсел по борту — тоже не была чем-то новым. Знакомый враг, приходилось сталкиваться посреди моря. Он до сих пор жив и даже в плену Господь позволил не оказаться. Его же противники удачей похвастаться не могли. От кого-то удалось уйти, другие отправились кормить рыб, третьи оказались вынуждены платить за свободу. К сожалению, ему от той платы почти ничего не перепадало. Тогда над ним были люди повыше, не то что теперь. Капитан — царь и бог на своём корабле.

— Не упускать ветер, — отдал Диего приказ, даже не собираясь надрывать горло. Знал, что и так услышат и дальше передадут. — Погонные орудия зарядить цепными ядрами. Бортовые — бомбами. Вертлюжные на палубе — картечью. Аркебузирам ждать, кроме «гнездовых». Им — стрельба по готовности. Выбивать рулевых и командиров. Каравелле Калатари — делать как мы.

В первой стадии боя точно. Это дальше Джузеппе пусть, пользуясь большей маневренностью своего корабля, кружит вокруг малоповоротливых галер, залпами немногочисленных орудий уничтожая показавшихся на палубе и стремясь повредить руль или сделать несколько пробоин у ватерлинии. В этом итальянец знает толк. Да и не первый раз они вместе охотятся, успели привыкнуть к действиям друг друга. Главное, чтобы он опять не начал считать себя равным ему, благородному кабальеро из рода Ларго-Виллаима

Привычная суета на палубе всегда действовала на Диего успокаивающе. Следя за тем, как выполняются его приказы, капитан одновременно замечал и то, что ветер благоприятствует именно им, первым делом использующим его силу, а не вёсла. К тому же сажать туда рабов… Ларго-Виллаима никогда этого не понимал, осознавая, что из-под палки вообще никто изо всех сил стараться не станет, а уж когда тебя считают говорящей вещью и тем более. Однако он был рад, что османы пошли именно таким путём, выгодным для него здесь и сейчас.

Засуетились! Наблюдая в подзорную трубу за мало-помалу приближающимися османскими кораблями, Диего понимал, что их капитаны явно не хотели оказаться в положении защищающихся, надеялись избежать на своём пути встречи с охотниками за чужим добром. Совсем скоро они должны увидеть флаги, реющие над караккой и каравеллой и лишиться последних надежд, что удастся избежать боя. Флаги ведь были не Италии и тем более не какого-нибудь герцогства Феррарского. Символы скорой смерти, вот что было изображено на угольно чёрной ткани. Песочные часы на «Шальной девчонке», каравелле Калатари, а у него, Диего — череп со змеями вместо волос. Как раз под стать названию корабля.

Подобные флаги уже сейчас стали в Адриатике и не только знаком смертельной угрозы для османских кораблей, а также иных, ходящих под флагами магометанских стран. А если события будут идти своим чередом, без каких-либо резких изменений, то те же магрибские пираты должны будут потесниться на своём пьедестале. Или просто заметно убавиться в числе. Пусть число вольных охотников на службе короля Италии — точнее сказать, кораблей, на которых оные выходили в море — пока было не столь большим, как того желала одна коронованная особа, но преимущество в вооружении, а у только что сошедших на воду каракках и скорости/прочности/мореходности становилось очевидным. А численность… Борджиа уже успели доказать, что число далеко не всегда решает исход сражений. Пока, правда, всего лишь на суше, но имелись у Диего подозрения, что эти валенсийцы и на море своего не упустят, пускай и используя таких как он.

Османским галерам сегодня фортуна решила не улыбаться. Это было очевидно для всех, кто хоть что-нибудь понимал в морских делах. Слишком сильно были загружены два торговца. Очень уж хорошо наполнял паруса каракки и каравеллы ветер, в то время как для откровенно слабых парусов всех трёх галер, торговцев и охранной кадарги, это не слишком сильно влияло на скорость. А совсем скоро что «Шальная девчонка», что его «Горгона» смогут вести стрельбу, пусть пока лишь из погонных орудий.

Расстояние сокращалось. Быстро сокращалось, на радость как самому Диего, как и его головорезам, жаждущим золота и иной добычи. И вот уже Рамон, посчитав, что можно начинать, отдал приказ открыть огонь. Три погонных орудия, установленные на баке, одно за другим плюнули огнём в чуток поотставшую торговую галеру. Цепные ядра, распарывая воздух, полетели… и два попали, разрывая ткань парусов, тем самым заметно снижая скорость османского судна. Уже не было особого значения, что канониры Калатари промазали, выбросив связанные цепью ядра в воду. Становилось ясно — они настигнут отстающего османа даже раньше того момента, на который рассчитывали. А вот отдадут ли им на съедение один корабль, чтобы два оставшихся попробовали скрыться? На сей вопрос Диего де Ларго-Виллаима ответа пока не знал.

Ан нет, уже знал. Османская кадырга сбавляла ход, к тому же разворачиваясь, стремясь отвлечь внимание на себя, дать лишившейся по сути парусного вооружения галере оторваться от погони. Это было объяснимо. А вот вторая галера, также сбрасывающая ход… такого поворота капитан «Горгоны» понять не мог. Очевидным было разве что наличие на поврежденном корабле чего-то действительно важного, ради сохранения которого стоило рискнуть двумя другими судами. Что ж, тем сильнее разгоралось его желание получить это.

— Цель — пытающаяся уйти галера. Сделаем вид, что сближаемся с кадыргой, но просто дадим залп орудиями левого борта. Правый борт — огонь по второй галере, как только настанет удачный момент. «Шальной девчонке» — погоня. Пусть Калатари крутится вокруг цели, обстреливает, но даже не думает приближаться и лезть на абордаж.

— У него людей на это нет, — хмыкнул подошедший к капитану Рамон. — Каравелла…

— И любовь устроить резню. Джузеппе порой творит то, что делать и не стоит.

У многих вольных охотников на службе у Борджиа были свои особенности. Им не препятствовали… если они оказывались направлены на врагов и не вызывали совсем уж явного отторжения у нанимателя. В противном случае либо выкидывали со службы, либо… палачи в новой Италии были довольно редки, а вот нужда в «гладиаторах» никуда не исчезала. Ходили слухи, что Чезаре Борджиа начал устраивать такие испытания для солдат-новичков ещё в бытность свою всего лишь кардиналом… Может и так, тут Диего спорить даже не собирался. Зато точно знал, когда именно существование подобного стало известным — как раз спустя пару месяцев после коронации. Проболталась парочка из тех, кто, уцелев в трёх боях подряд, при этом оказался не вшивым римским разбойникам, а чуть более весомыми персонами.

Хотя… Может им просто позволили это сделать. Какими путями двигались мысли в головах Борджиа — только этому роду и ведомо. Могли счесть, что именно сейчас наступило время чуть приоткрыть завесу тайны. Напугать врагов, поразить союзников… заодно напомнить, что в их армии даже новобранцы в большинстве своём попробовали «на вкус» кровь и смерть врагов Италии и лично Борджиа.

Залп из тяжёлых орудий левого борта, через заблаговременно открытые порты. По надстройкам и по палубе кадырги, бомбами. И спустя малое время грохот разрывающихся снарядов, попавших в цель, стал для ушей капитана «Горгоны» чуть ли не лучшей музыкой. И ликующие вопли из мачтовых «гнёзд», аркебузиры которых сумели не просто попасть в цель, а перестрелять рулевых кадырги. Одного за другим, сделав само нахождение на этом месте почти верной смертью. Ну и огненный хаос на палубе османского корабля был… приятен в наблюдении. Можно было бы и на абордаж, предварительно развернувшись другим бортом, сделав ещё один залп, а заодно и ошпарив оставшихся защитников порциями картечи из вертлюжных оружий верхней палубы… Увы, но сейчас приходилось сдержать естественный порыв души — Диего очень хотел узнать, что же такое находится на той, другой галере, пытающейся оторваться от них.

Самый опасный противник был на некоторое время занят своими делами. Сбавившая ход и утратившая управление кадырга, на палубе которой все веселее разгорались пожары, была на время вычеркнута капитаном «Горгоны» из списка угроз и вообще заслуживающих внимания вещей. В отличие от беглеца и второй галеры. Торговая то она торговая, но и какие-никакие пушки на ней имелись, пусть и немного, и стрелков на палубе многовато и… Диего в очередной раз убедился — с этой тройкой кораблей точно что то не так.

Попытка капитана галеры направить свой корабль так, чтобы протаранить каракку, была заблаговременно парирована перекладкой руля. Но не слишком сильной, ведь упускать возможность «поприветствовать» и второй вражеский корабль залпом никто не собирался. Пусть, едва рассеялся дым от сгоревшего пороха, результаты залпа не слишком порадовали капитана, но и впустую потраченным его тоже нельзя было назвать. Хотели устроить кровавый хаос и пламя на палубе и снести паруса? Не получилось, снаряды ушли ниже. Уйдя же, часть отскочила от дерева борта или завязла в нём, но другая проникла внутрь, учинив некоторые «проблемы» среди рабов-гребцов и сломав несколько весел. И сразу же, едва орудия отстрелялись, их прислуга засуетилась, охлаждая стволы, прочищая их, не забывая и про запальные отверстия. Частые залпы — вот основа силы новых, улучшенных кораблей Италии. Именно так говорил король этой страны и… с ним нельзя было не согласиться. Все помнили, что именно он и создал эти самые новые орудия, равно как и многое другое, благодаря чему его войска под знамёнами рода Борджиа и возродившегося Ордена Храма успели научить себя уважать… и бояться.

Не покалеченная, но повреждённая галера вильнула в сторону из-за творящегося на гребной палубе. А «Горгона» продолжила сокращать расстояние между собой и уходящим кораблём османов. Каравелла и вовсе была заметно впереди, готовясь ещё сильнее замедлить беглеца. Дальнейший план был уже сложившимся в голове у капитана каракки. Сблизиться, не забывая постреливать из погонных пушек. Затем, выйдя на позицию для бортового залпа, угостить османов ядрами по гребной палубе, после чего, совершив ряд нехитрых маневров, сблизиться, уже повернувшись другим, не стрелявшим бортом и, дав залп картечью по палубе, приступить к абордажу. Задача же «Шальной девчонки» капитана Калатари — сперва помогать стрельбой по убегающей галере, затем же, как только наступит время абордажа, развернуться и постараться попридержать два других корабля магометан. Де Ларго-Виллаима чувствовал, что те так просто не сдадутся, не оставят им на поживу нечто очень ценное, находящееся на борту галеры-беглеца.

— Рубить канаты! — орал Рамон, понимая, что надо спешить. — Поднять паруса, беременные вы кашалоты! Нам нужно потопить тех, кто никак не поймёт, что от нас нужно бежать, пока дают.

Слушая своего помощника. Диего де Ларго-Виллаима лишь довольно улыбался. Торхес умел взбодрить команду. Сейчас лишь часть её, поскольку заметно больше половины из числа выживших при абордаже — хотя потери были невелики после шквала огня, обрушенного на османскую галеру — была сейчас там, добивала остатки магометан и готовилась, по ситуации, разобраться с доставшимся трофеем. «Горгона» же вынуждена была отвалить от борта почти захваченного судна, чтобы продолжить бой с теми противниками, которые ну никак не делали признавать своё поражение. Ага, та самая кадырга, чья команда всё-таки сумела справиться с пожаром, а заодно и вторая галера, которую он продолжал считать торговой. Несмотря на избыток воинов на палубе.

Они приближались, не столь быстро, но настойчиво. А вокруг них вилась «Шальная девчонка», капитан которой казалось вознамерился прыгнуть выше головы, осыпая оба корабля османов калёными ядрами и бомбами, проходя на рискованной для себя дистанции для того, чтобы огонь был как можно более эффективным. Собственно, галера османов уже горела и, в отличие от кадырги, там борьба с огненной стихией проходила не очень хорошо. Казалось, ещё немного и гребное судно окончательно превратится в факел, а у команды останется только одна возможность спастись — прыгать за борт в надежде на то, что подберут их соплеменники со второго корабля. К сожалению, пока это была лишь иллюзия, родившаяся в голове капитана «Горгоны».

Или НЕ иллюзия… Грохот взрыва, раздавшийся со стороны обстреливаемой галеры, не мог не привлечь всеобщее внимание. Ну а яркая вспышка и клубы черного дыма явно намекали на то, что не то очередное ядро угодило в находящийся на борту порох, не то просто пламя добралось. Результат же был очевиден — галера останавливалась, её команда теперь должна была заботиться лишь о собственном спасении, весьма призрачном, откровенно говоря. Видя же эту грустную для себя картину, капитан кадырги, оказавшись в ситуации «один повреждённый корабль против двух почти не тронутых», да к тому же осознавая подавляющее преимущество противника в артиллерии… сделал то единственное, что был в состоянии — стал разворачивать судно, стремясь ускользнуть, надеясь лишь на то, что за ним не станут гнаться.

— Что будем делать, капитан?

— Пусть бегут, Рамон, — оскалился де Ларго-Виллаима. — мы получили главное. А пока попробуем посмотреть, есть ли что ценное на вон том горящем острове.

— Груз взять можем не успеть. Посмотрим. К тому же за галерных рабов тоже могут заплатить. Даже за тех, кого освобождают.

Что да, то да. Касаемо гребцов на османских галерах, захватываемых вольными охотниками, был дан явный и не допускающий двусмысленностей приказ. При возможности таких следовало спасать и сразу же проводить начальное разделение. Меньшую часть, то есть попавших на скамью гребцов арабов и прочих мавров с неграми ничего хорошего не ждало. Разве что перемена места обитания. Зато другие, те освобождались, но не просто, а с обязательной доставкой в один из итальянских портов, где их участь определялась окончательно. К тем же грекам, давно и не без энтузиазма прислуживающим своим завоевателям, у Борджиа доверия не было, поэтому «наследников Эллады» выставляли за пределы порта с пожеланием идти хоть на все четыре стороны сразу. Зато другим настойчиво предлагали отслужить уже в итальянском флоте лет этак несколько. Не за бесплатно, само собой разумеется. Ну или в армии, если от одного вида морских волн у бывших рабов приступы ярости начинались. Таким вот уже привычным способом Борджиа стремились ещё немного нарастить и так немаленькое войско. Ничего удивительного, если как следует присмотреться к творящемуся в этой части мира. Диего де Ларго-Виллаима уж точно не удивлялся, понимая смысл происходящего.

Даже с горящего судна можно кое-что получить. Правда, сперва требовалось перебить остатки команды, брать которых в плен капитан «Горгоны» не собирался. Нехватка места на каракке, знаете ли! Этот выход в море уже ознаменовался пущенным на дно судном, идущим из Каира в Венецию. И плевать всем было на то, что это не османы — было негласное разрешение топить всех магометан, без исключения. Просто из разных султанатов… потише, вообще без следов. В любом случае, трюмы каракки уже были частично заполнены вином в бочках, тканями, красителями и благовониями. Дорогой товар, всяко дороже каких-то там османов. Исключение было сделано лишь для капитана галеры и двух вроде бы купцов, очень уж богато одетых, выглядевших важными персонами. Таких вот людей нынешний сюзерен де Ларго-Виллаимы весьма ценил, используя как источники важных сведений, выплачивая за действительно важных пленников немалую сумму в дукатах.

Груз… он был ценным, но массивным, громоздким. Удалось лишь прихватить судовую казну и немногие ценности. Ну и расковать пленников, часть из которых прихватить с собой. Тех, нужных королю Италии. Остальные же могли рассчитывать лишь на удачу и то, что какое-нибудь судно пройдёт здесь раньше, чем ими заинтересуются акулы.

Спустя некоторое время, когда каравелла и каракка, держась поблизости друг от друга, подошли к захваченной галере, капитан «Горгоны» мог с уверенностью сказать одно: «Не зря они гнались за беглецом, а потом брали оного на абордаж!» Слишком уж сияющие лица были у тех членов его команды, кто сейчас находился на захваченном корабле. Добыча. Богатая. И чтобы как следует с ней ознакомиться, на борт галеры перебрался не только Диего, но и Джузеппе Калатари, никак не могущий остаться в стороне от подобного.

— Очистить палубу, — брезгливо поморщился Диего от привычного, но от этого не становящегося менее удручающим вида крови и трупов. — Это теперь наш корабль, а он ходит по морю, а не служит местом для разведения свиней.

— Сделаем, капитан, — добродушно проворчал Гарсия Винеррас, командир абордажников, умеющий и любящий кромсать врагов двумя тяжелыми саблями. — Не мы, а кого сейчас освобождают от цепей. Пусть отрабатывают свободу. А с пленниками что делать? Есть тут… особые, вы захотите на них взглянуть.

— Груз. Какой груз на этом корыте, что эти османы так упорно защищали?

Взглянув на своего капитала и обоснованно посчитав кивок за согласие, Гарсия начал отвечать на заданный эмоциональным капитаном «Шальной девчонки» вопрос.

— Шёлк и фарфор… теперь меньше, чем было раньше. Хрупкий. И много золота. Было что охранять.

— Всем хватит, — изрёк очевидную истину де Ларго-Виллаима. — А что за пленники, о которых ты говорил, Гарсия?

— А вот они. Не османы, не мавры там или другие арабы. Итальянцы… Мы их слегка калёным железом, они и признались.

— В чём?

— Венецианцы. Из тех, кто не хочет войны с султаном. Их послали к Баязиду договариваться втайне от дожа, а теперь они должны были вернуться, чтобы укрепить положение сторонников смены власти в республике.

Фарфор, шёлк, даже маслянистый блеск золота — всё это заметно утратило свою ценность в глазах капитана «Горгоны». Эти четверо людей, весьма потрёпанные, побитые, со следами крови на лицах и ожогами от раскалённого железа… они были ценнее многого. Диего де Ларго-Виллаима успел узнать, что его сюзерен превыше многого ценит возможность узнать чьи-либо важные секреты. А один такой сейчас попал к нему в руки. Четыре хранителя многих тайн, причём связанных одновременно с Венецией и Османской империей. Такой шанс нельзя было упускать. Поэтому он, недолго думая, отдал приказ.

— Венецианцев на каракку, золото с серебром разделить. Часть на «Горгону», часть на «Шальную девчонку». И немедленно возвращаемся в порт! — понизив голос, он добавил, но так, чтобы его слышал лишь Калатари и Гарсия. — Эти пленники стоят больше нашей остальной добычи. Не в деньгах, а в возможности подняться наверх. Его Величество Чезаре умеет быть благодарным.

Рим, апрель 1495 года

Почти год прошёл с того момента, как на мою голову водрузили корону Итальянского королевства. Ту самую, Железную корону Ломбардии, по преданию выкованную с использованием одного из гвоздей, использовавшихся для распятия Христа. Изначально она обитала на головах властителей Лангобардского королевства, а после краха последнего переехала на постоянное место жительства в город Монц, что близ Милана, в собор Иоанна Крестителя. Там она и находилась до недавнего времени, пока доверенные лица моего «отца», Папы Римского Александра VI, он же Родриго Борджиа, не изъяли столь ценный и символический предмет, дабы использовать по основному назначению — не пылиться в качестве «святого предмета», а служить зримым символом власти.

Красивая, надо отметить, штука. Золотой обруч шириной семь-восемь сантиметров, украшенный отборными драгоценными камнями. Почему тогда корону назвали Железной? Так внутри широкого золотого обруча находился узкий железный, отсюда и название. Неплохой символизм — блеск и богатство снаружи, внутри же прочная сталь. Уважаю и одобряю! А ещё её реально удобно носить. Не в пример некоторым другим, более массивным, вычурным, пышным и с трудом держащимся на голове. Тоже немаленький такой плюс в общую копилку.

Время… Много чего произошло с момента, когда на политической карте Европы появилось королевство Италия, вобравшее в себя немаленькую часть земель бывших вассалов Святого Престола, более половины Неаполитанского королевства, немаленький кусок герцогства Миланского, Монферрат и Асти. Последние два вошли на правах, скажем так, «автономных», сохранив толику самостоятельности. Что поделать, за освобождение своё от французской оккупации следовало платить и платить немалую цену. А вот властители Римини, Урбино и нескольких других герцогств, княжеств и прочих территорий — эти предпочли добровольно присоединиться, понимая, что лучше уж так, чем потом оказаться в печальном положении. Правда торговались… аж жуть. Но оно понятно, ведь всем хочется лучших условий для себя родимых.

Были ещё герцогства Феррара и Модена под властью Эрколе д’Эсте, которых что я с «отцом», что наши советники-помощники усердно дожимали, стремясь убедить в том, что вхождение в состав Италии стратегически для них выгодно, в то время как другие варианты приведут или к вассалитету на куда более худших условиях, либо просто к потере семьёй д’Эсте всей власти. Французское нашествие и то, что в итоге стало с Моденой — всё возможное обчищено, население заметно убавилось числом, вассалы си-ильно так недовольны — служило самой наглядной иллюстрацией и намёком не необходимость иметь сильных союзников. Вариантов же у Эксоре д’Эсте и его сына Альфонсо было маловато. Но они пока ещё прикидывали, обдумывали и ожесточённо торговались, маскируя сей процесс под дипломатические консультации с союзниками.

К слову о Франции. Сменой короля и удравшей от французского «гостеприимства» Бретанью проблемы сей страны не ограничились. Воодушевившись примером Бретани, запылала Гиень, да и в Провансе вот-вот готово было разгореться пламя. Первый очаг практически явно и открыто поддерживался Генрихом VII Тюдором, королём Англии, и более тайно Изабеллой Трастамара. Как ни крути, а последняя совсем недавно заключила с Францией мир, а значит явно нарушать его было бы… не совсем уместно. Зато помогать королю Англии беспокоить недружественного Испании и заметно ослабевшего соседа — это совсем иное дело.

Наверняка хотел бы половить рыбку в мутной воде и император Священной Римской империи Максимилиан, но… у него своих проблем хватало. Вот-вот могли отколоться швейцарские кантоны, а учитывая нрав этих горцев и закалённых во всех мыслимых и не очень боях ветеранов — попытка воспрепятствовать этому была обречена если и не на поражение, то на огромные потери. Чёрт побери, да швейцарцы ждали лишь удобного случая, малейшего ослабления позиций императора, чтобы сделать первый ход. Ну или когда уже их потенциал укрепится до такой степени, что и подгадывать ни к какой ситуации не придётся.

В общем, Франции и её королю Людовику XII было «хорошо». Самое оно, учитывая моё желание в ближайшей перспективе вытеснить французов из Савойи с Салуццо, а также опрокинуть Лодовико Моро, цепляющегося за Геную исключительно благодаря французским клинкам. Учитывая, скажем так, весьма высокую недоброжелательность савойцев и генуэзцев к их нынешним правителям, шансы были неплохие. Даже не нарушая напрямую условия подписанного в Риме мирного договора, всегда можно найти лазейки, если умеешь их искать.

Вторичные дела. Да-да, я не оговорился, ибо мятежи во французских провинциях и дела по подгребанию под себя ещё пары-тройки лакомых кусков италийских земель являлись второстепенными по отношению к тому, что не то что надвигалось, а уже нависло над нами. Война! Та самая, предсказанная более года тому назад умными людьми, но вместе с тем грозящая большими проблемами. Самое забавное — мы, то есть Италия и Святой Престол, могли и вовсе в неё не влезать. Более того, получить тактическую выгоду. Могли, если бы не одно «но», меняющее всю картину. Стоящая на пороге война намечалась между Венецией и Османской империей. Той самой империей, о которой я имел слишком хорошее представление, равно как и о том, до каких монструозных габаритов и зашкаливающего для Европы уровня опасности способен разрастись сей гнойный нарыв.

Отсюда и ориентация на сражения с противником, обладающим не только многочисленную армию, но и большой флот. А в тех случаях, когда гарантировано численное превосходство врага, необходимо использовать иные преимущества. Не только высокую подготовку собственных войск, но и качественное превосходство вооружения и иных использующихся на войне средств, прямых и косвенных. Иными словами, уже получившие обкатку в войне с Францией новшества вновь должны будут показать себя. Другие, пока не испытанные… тоже. Особенно относящиеся к делам флотским, новым для большей части итальянских государств. Не в последнюю очередь делам корабельным и должно было быть посвящено сегодняшнее собрание. Никаких союзников, исключительно свои, да и то круг весьма узкий. Некоторые вещи не стоит знать даже друзьям.

Дом, милый дом. Точнее сказать, дома, ведь теперь их имелось сразу несколько. Замок Святого Ангела как крепость рода Борджиа, защищенная по наивысшему разряду и обязанная служить последним бастионом. До относительно недавнего времени я предпочитал находиться там. Теперь же, после становления королём Италии, ситуация несколько изменилась. И я ни разу не о Перудже, которая формально считалась столицей королевства. Там сейчас вообще заканчивалась перестройка как городских стен, так и многого внутри них. Времена меняются, и города-крепости обязаны были меняться вместе с ними. Особенно учитывая довольно плачевное состояние городских укреплений.

Другое дело Рим. Рим подконтрольный, в котором теперь без позволения Борджиа и мыши пискнуть не всегда решались. Гарнизон, городская стража — они были из проверенных людей с верными лично нам командирами. А потому полудворец-полукрепость в пределах городских стен был признан вполне подходящим на роль резиденции не просто Чезаре Борджиа, великого магистра Ордена Храма, но ещё и короля Италии. Собственно, именно в нём я сейчас и находился, именно сюда в скором времени должны были съехаться люди, представляющие собой реальную власть в королевстве. Борджиа и те, кто делом доказал своё право быть рядом.

К слову сказать, имелся и ещё один повод. Завтра был день рождения Лукреции Борджиа, а поздравить её хотелось сперва в узком кругу. Завтра же… найдётся много других, желающих непременно выразить «искренние почтение и любовь» той, которая не просто дочь Папы Римского и сестра короля Италии, но ещё и временно объявленная наследница короны. Слава богам, что сестричка уже получила неплохое обучение в циничных тонах и неплохо разбирается в прикладном лицемерии. Уж точно в состоянии распознать ту фальшь, в которой её купают вот уже около года.

Открываю дверь и выхожу из комнаты, не обращая внимания на склонившегося в поклоне слугу. Увы и ах, от этой прослойки теперь совсем отбоя нет, кишмя кишат в резиденции, готовые на ходу поймать и в кратчайшие сроки исполнить любое пожелание. Гнать бы как минимум половину из них, а то и больше, только вот приходится сокращать число осторожно, шаг за шагом из-за банального нежелания огорчать Хуану, привыкшую к многолюдству у себя дома, в Испании.

Тоже та ещё… не проблема, конечно, скорее неожиданное изменение моего привычного состояния. Юная, а точнее чрезвычайно юная супруга, с которой обращаюсь, словно с хрустальной вазой. Хуана, которая теперь уж точно не получит прозвище Безумная. Лично у меня уже не первый месяц имеется чётко оформленное желание причинить побольше «добра и справедливости» герцогу Филиппу Бургундскому, сынку императора Максимилиана. Останавливало лишь одно и вовсе не его важное положение — просто сей оболтус в этой ветви ничего ещё не сделал Хуане хотя бы потому, что даже её женихом стать не успел. Это там, в знакомой мне ветви истории его откровенно паскудно-пренебрежительное отношение к влюблённой — реально влюблённой, без дураков — в него супруге постоянно доводило склонную замыкаться в себе испанку до нервных срывов, расшатывая психику до такого состояния, что таки ой. И ни разу не уверен, что эти действия не были намеренными, подсказанными, к примеру, папашей, хозяином Священной Римской империи. Ведь так удобно иметь вместо здраво мыслящей наследницы корон Кастилии и Арагона — находящуюся на грани сумасшествия женщину, которую так легко отстранить от реальной власти.

Поубивать бы… так не за что. Вот если будет за что-нибудь другое — тогда непременно припомню к случившемуся в реале ещё и не произошедшее, но усугубляющее. Зато пока…

Примораживаю взглядом халдея из числа тех, в обязанности которых входит выполнение всех приказов и капризов королевы Италии. Почему? Никак не привыкнут, ироды, к тому, что мне все эти дворцовые церемониалы до известного места. Если, конечно, не на публике, там поневоле приходится придерживаться. Знаю я, куда чуть было не рванул конкретный представитель прислуживающей прослойки населения! По вбитым в подкорку правилам собирался передать уже служанкам Хуаны, что «супруг Её Величества, король Италии Чезаре Борджиа жалеет нанести визит королеве, а посему…» Мрак и дичь, как по мне.

Вот пара королевских гвардейцев, они же бывшие бойцы кондотт, скалятся, демонстрируя заметную нехватку зубов и своё хорошее настроение. Киваю им — это народ свой, битый-перебитый не только в сражениях с французами и с той италийской знатью, что мешала нам, Борджиа, в сжатые сроки слепить из кусков аж целое королевство, но и намного раньше хлебнувший крови и нюхнувший дыма пороха и пожаров. И да, я до сих пор не собирался отбрасывать привычку наполнять свои резиденции доверенными людьми, знающими, что делать с клинками и пистолетами. Вон, у каждого, помимо меча-шпаги и кинжала, на поясе по паре кремневых пистолетов. Пока ещё довольно массивные по моим меркам, но для этого времени воистину последний писк оружейной моды и науки.

Открываю двери в комнаты Хуаны сам, без помощи всяких там. Равно как и захлопываю их, дабы разные излишне услужающие не совались следом. И вот уж вокруг чисто «женское царство», ведь юная испанка, в отличие от меня, привыкла к присутствию вокруг немалого количества слуг. Служанок, если быть точным. Это ещё ладно, они хоть практически не раздражают, а эстетический компонент и вовсе на высоте. Никаких старых грымз, исключительно девушки возраста от лет восемнадцати и до тридцати с небольшим. Одетые опять же хорошо, но без излишней пышности и тем паче развратности. Сразу видно, кто здесь просто служанка, кто придворная дама, а кто королева. Впрочем, сейчас только служанки разных сортов и мастей, это я уже с ходу подмечаю. Да и привычки супруги успел изучить. Как и она мои… в некоторой степени, конечно.

— Изольда, — одного слова более чем достаточно для привлечения внимания рыженькой служаночки с неплохой, хоть и несколько переутяжелённой в нижней части фигуркой. — Хуана уже проснулась?

— Да, Ваше Величество.

И глазки в пол, словно я её съесть собираюсь. Скромность или просто от греха подальше? Забавные всё же некоторые люди, право слово.

— Тогда, если она не занята ничем важным…

Опять поклон и Изольда, изображая подобающее королевской служанке передвижение, довольно быстро ускользает в другую комнату, откуда уже попадёт в спальню Хуаны. Лишь после этого, когда служаночка вновь появится, удостоверившись, что «королева ждёт своего мужа», я смогу сам туда пройти. Это ещё была отброшена большая часть принятых при испанском дворе церемоний, которые, следуй я им, растянулись бы… надолго. Многими было признано, что этикет кастильского двора один из самых сложных и запутанных в мире. В Европе так уж точно, тут никто сомневаться и не мыслил. Вот я с ним и боролся, выкидывая кажущееся откровенно диким или дурным и шаг за шагом упрощая то, что казалось чрезмерно усложнённым. Без жёсткости, мягко, постепенно. Если и дальше всё так пойдёт, то через ещё год-полтора тяжёлое испанское наследие окончательно канет в Лету.

Отлично, закончились «танцы с бубном», можно заходить. Это я и делаю, проходя через ещё одну комнату и оказываясь, наконец, в спальне Хуаны. Просторная, красиво обставленная. Ну и главное украшение — сама испанка из славного рода Трастамара. Очаровательная, юная, вот только чрезмерно добрая и местами наивная касаемо окружающего мира. Это не сестрёнка Лукреция, из которой в сжатые сроки удалось создать воистину гремучую смесь, чрезвычайно опасную для всех врагов рода Борджиа. Про Бьянку де Медельяччи и вовсе говорить не стоит, там вообще адское пламя и смесь самых едких кислот в одном флаконе. Хуана изначально была девочкой домашней, привыкшей к материнской опеке. Пусть и неплохо развитая интеллектуально. Неплохо, но… сказывалось некоторое ограничение, существующее в испанских землях для женской части аристократии. Сильное влияние священников опять же, которое никому на пользу не шло. Всё это приходилось размывать медленно, ориентируясь на реакцию девушки после каждого минивоздействия. Сложная работа, но без неё было нельзя. В том смысле нельзя, что мне требовалась не «кукла в короне», не озабоченная исключительно домом и детьми женщина, а нечто большее… королева. Не по одному статусу, а ещё и по сути. Генетика то у Хуаны вполне себе соответствовала что по отцовской, что по материнской линиям. Трастамара, больше и добавить нечего.

— Доброе утро, родная, — целую обрадовавшуюся моему появлению, но пытающуюся по инерции изображать скромность и благовоспитанность девушку. — Чудесно выглядишь.

— Сегодня такое хорошее утро, Чезаре. Господь не оставляет весь Рим своим вниманием… Я тоже очень рада.

Всё ещё вырываются религиозные обороты, хотя теперь их куда меньше и случаются заметно реже. Оно и понятно, ведь девушка ни разу не в стеклянной колбе обитает, постоянно общаясь с теми, кого можно с некоторой натяжкой назвать придворными. Весьма эксцентричными, но всё же. Мигель, Бьянка с периодически начинающей возникать на горизонте младшей сестрёнкой по имени Риккарда, Раталли с Эспинозой, Рикотто, иные во вполне достаточном количестве. Борджиа опять же, среди которых в полной мере соответствовали классическим представлениям о валенсийской аристократии лишь сам патриарх семейства Родриго да его племянник, кардинал Франциско Борджиа. Хуан де Борджиа-Льянсоль де Романи… вполне встраивался, но и в нём уже проглядывали некоторые черты, отличающие сего довольно юного князя Церкви от ему подобных. Далее по возрастанию странности шли Изабелла, Джоффре, Лукреция… про себя нескромного я и вовсе не упоминаю, поскольку от Борджиа исключительно тело, никак не душа.

Кто такая Изабелла? Ну… новая Борджиа, хотя на самом деле самая старшая из ныне ещё живых детей Родриго Борджиа. Не от Ваноццы ди Катанеи, а от мимолётной любовницы, уже умершей. На несколько лет старше моего теперешнего тела, выданная некоторое время назад замуж за некоего Матуцци, показавшегося Родриго Борджиа, тогда вице-канцлеру Святого Престола, неплохим вариантом.

Теперь — вдова, причём жалеть о сем факте ну ничуть не собирающаяся. Думаю, излишне уточнять, что смерть от «естественных причин» синьора Матуцци на самом деле произошла от резкого переизбытка таллия в организме. А вот не стоило, когда ему вежливо предложили объявить брак расторгнутым с некоторой компенсацией, изображать из себя оскорблённую невинность, на самом деле желая не то большей оплаты, не то сохранения положения уже не мужа дочери Папы Римского, а сестры итальянского короля. И добро бы сама Изабелла его любила — тогда всё было бы нормально. Так ведь нет, брак явно не задался. Потому и вышло всё именно так, как вышло. Я доволен, «отец» доволен, сама Изабелла тоже… Свободная Борджиа опять же, на руку которой уже претендуют несколько значимых персон Европы. В отличие от Лукреции, Изабелла совершенно не против брака по расчёту. Главное, чтобы расчёт был правильный, а не как в первый раз.

— Помнишь, что сегодня за день?

— День… — призадумалась Хуана. — Завтра у твоей сестры праздник, а сегодня… Прости, чуть было не забыла. Ты хотел поздравить её сегодня. Значит и я тоже. Подарок подготовила, даже два. Вот, посмотри.

Примерно я представлял, но удостовериться лишним не будет. Ага, вот из сундучка появляется средних габаритов гобелен, к созданию которого и сама коронованная испанская красавица руку приложила. Совместно с дамами своей свиты, но это уже детали. Тематика… говорящая, а точнее намекающая. Крестовый поход. Причём не один из последних, а самый первый, увенчавшийся солидными успехами.

— Сестричка правильно поймёт намек, — улыбаюсь я. — У неё, равно как и у остальных Борджиа, многие замыслы связаны с теми местами, где наши предки успели побывать, но не смогли удержаться. А второе?

Ишь ты! Второй подарок Хуана извлекла уже из резной шкатулки красного дерева и вот он реально мне понравился. Если б уже не приготовил Лукреции свои подарки, мог бы мало-мало позавидовать белой завистью. А так не-а.

Серебряный обруч, украшенный довольно крупными изумрудами. Вроде бы довольно обычное украшение… если не всматриваться. Присмотревшись же, становится очевидно — это более узкая копия Железной короны и основой драгоценностей были изумруды, а не рубины. Не совсем женское украшение, но в то же время в должной степени изящное, чтобы, находясь на девичьей голове, не выглядело чужеродным.

— Умница, больше и сказать нечего. Разве что…

Говорить и впрямь больше ничего не стоило, а вот обнять и как следует поцеловать — дело другое. Слава богам, что за прошедший год последствия строгого кастильского воспитания тогда ещё инфанты успели малость сгладиться, а точнее были коварным образом расшатаны. Не до конца. Процессу было ещё далековато до желаемого уровня, но уже что то. Первые попытки отстраниться последовали где-то через секунд сорок по моим внутренним часам.

— Чезаре… хватит. Ты же бывший кардинал, великий магистр тамплиеров… почти духовное лицо даже сейчас.

— Значит сам себе и отпущу то, что ты считаешь грехом. Тебе, кстати, тоже, — привычно отмахнулся я. — Впрочем… вернёмся к этой теме позже. Ближе к вечеру.

Опять покраснела испаночка так, что вот-вот и от лица прикуривать можно будет. Хотя нет, тут покамест табак ещё неизвестен, хотя совсем скоро наверняка привезут. Открытие Америки ведь того, движется вперёд пусть не семимильными, но вполне уверенными шагами.

— Давай я и сундучок, и шкатулку приберу. Тебе их нести точно не стоит, а слуги… обойдутся.

Игнорирую попытки Хуаны протестовать, что, дескать, королевской особе не полагается самому носить что либо. Озвучивать возражения лениво, к тому же она и так их знает. Раз король, но спокойно могу хоть придерживаться правил этикета, хоть игнорировать ту или иную их часть. Могу и вообще видоизменять этот самый этикет в нужную мне сторону. Собственно, именно это и происходит, хотя медленно и с осторожностью. В сторону, естественно, некоторого упрощения, чтобы форма не главенствовала над содержанием.

Вот мне даже интересно, как многие придворные относятся к тем немногочисленным комнатам, в которых я провожу немалый процент времени, когда вообще нахожусь в этой своей резиденции? Наверняка объясняют частично эксцентричностью первого короля Италии, а частично… Нет, скромностью и аскетичностью вряд ли, ибо всей Италии уже известно, что Чезаре Борджиа и аскеза никак не сочетаются. Хотя одни лишь черти знают, что творится в головах у широких народных масс, особенно если учитывать изрядную загаженность их мозгов религиозной кашей. С другой стороны, в кутежах, мотовстве и истощении казны на многочисленные празднества меня точно обвинить затруднительно. Лишь необходимый стандарт и не более того. Тут сказывается менталитет человека из совсем другого времени, только и всего.

Моё «логово». Та комната, где я бываю очень часто, которая представляет собой смесь кабинета, библиотеки, да и расположиться за столом тут человек десять в состоянии. Ну и хороший вид из окна, двух окон, куда ж без этого. Даже немного жаль, что пришлось отказаться от возможности расположить в соседней комнате собственную спальню. О нет, перед спальней тоже есть кабинет, во многом похожий на это помещение, только поменьше, но положение, изменившееся с появлением короны на моей голове, обязывало… расшириться. Ничего, привык уже за прошедшие месяцы.

И кто у нас тут уже в наличии? Конечно же старина Мигель Корелья, развалившийся в кресле, закинувший ногу на ногу и меланхолично взирающий в сторону Бьянки и Лукреции, увлечёно спорящих о политической ситуации в Ливорнской республике, которая под диктатом Савонаролы постепенно превратилась в пугало всея Европы. Актуальная тема, спору нет! Особенно учитывая наши планы по поводу этого уродливого образования, существующего до сей поры исключительно по причине защиты Венеции. Хотя, по имеющимся сведениям, дож и его окружение уже совсем не рады, что решили связаться с безумным монахом-фанатиком, сотворившим такое «Царство Божие», что многие предпочли бы жизнь в аду пребыванию в Ливорно или иных местах сей, с позволения сказать, «республики».

— Малая часть уже здесь, — усмехнулся я, сгружая сундучок со шкатулкой прямо на стол. — Остальные, как я понимаю, вот-вот прибудут. Ну а пока… Рад видеть всех вас. Что до подарков для тебя, очаровательная сестрёнка, так с ними лучше чуть позже, когда все соберутся.

— Я подожду, — мгновенно отозвалась приближающаяся Лукреция. Сначала медленно, а потом резким рывком сократившая дистанцию и повисшая у меня на шее. — Сегодня у меня первый такой праздник, когда я понимаю, что делать дальше и хочу это делать. Это самый лучший подарок… твой.

— Понимаю, о чём ты. Только смотри… Не исключено, что если наши планы осуществятся большей частью, у тебя возникнут новые цели. Ещё более интересные и радующие возможностью их добиться.

— Не «если», Чезаре, а «когда».

Бережно отцепив от себя Лукрецию, я внимательно посмотрел ей в глаз. Да, пожалуй. Она была абсолютно серьёзна, чувствовалась решительность добиться желаемого, не взирая ни на какие преграды. Живые — которых можно устранить тем или иным способом — и иные, для коих яда или стали окажется маловато. Идеологии и страны, к примеру, убиваются совсем по другому, и процесс сей растянут порой на долгие годы.

— Знаешь… верю. Ты почти готова.

— Почти?

— Скоро узнаешь. Но «почти» — это гораздо лучше, чем было год с небольшим тому назад.

— Просто сравни ту себя и себя нынешнюю, — на правах совсем уж близкой и доверенной персоны вмешалась Бьянка. — Мы все видим изменения. И я тоже.

Смутить нынешнюю Лукрецию — дело дохлое. Окончательно вросшая в мир крови, стали и интриг, насмотревшаяся — зачастую тайком от отца и даже от меня, что особо забавно — на довольно неприглядные стороны бытия вроде «гладиаторских боёв», которыми мы проверяли перспективных солдат-новичков, допросов с пристрастием и прочего… Сестрёнка восприняла всё это как нелицеприятные, но необходимые части того пути, по которому идёт любой, желающий приобрести силу и власть. Бьянку она так и вовсе затерроризировала… в переносном смысле слова, конечно. Иными словами, если Лукреция не таскалась хвостом за мной, то её следовало искать поблизости от бывшей наёмницы. Секретом это не являлось практически ни для кого.

Зато Бьянку смутить получалось до сих пор… у Лукреции. Юное порождение семейства Борджиа, понимая, какие места для Бьянки являются чувствительными, использовала их по полной программе. Намечается важное событие в Риме, где желательно присутствовать представителям рода Борджиа? Значит надо потащить туда и Бьянку в том или ином качестве, под тем или иным предлогом. А ещё по случаю или без оного вручать ей небольшие подарки… из числа тех, которые больше подчёркивали её женскую натуру. Платья, духи, украшения, прочие чисто девичьи мелочи. И с высказываниями вроде «вдруг к свадьбе пригодятся» или «будущая герцогиня должна иногда походить на «львицу Романии», а не на солдата кондотты». Ну и всё в этом роде. Благо острота языка и ехидство у сестрёнки развивались на зависть многим. Бьянка же краснела, бледнела, пыталась улизнуть… но всё равно оказывалась вновь пойманной и задаренной очередными знаками внимания. Ой, чую я, Лукреция никому скучать не даст.

Звук открывающейся двери, шаги… Сальваторе Эспизона и Асканио Росиенте. Поднявшиеся из простых кондотьеров до почти самых верхних ступеней власти в войсках, обязанные всем исключительно Борджиа и никому иному. Успевшие нажить огромное количество врагов… намертво повязанные кровью. Здесь вполне могли бы присутствовать ещё Рикотто и тем паче Раталли, но первый сейчас был близ Генуи, проверял находящиеся там войска. Второй же… опять был отправлен в далёкое дипломатическое турне. Слишком важная в перспективе миссия, которую абы кому не доверить. Разве что Хуану де Борджиа-Льянсоль де Романи, троюродному братцу тела, которое я уже давно считаю своим. Однако этот интриган нужен в близком доступе, для поддержания в тонусе правителей соседних стран. Плюс возня с периодически взбрыкивающими кардиналами, понимающими, что с образованием королевства Италия их власть и влияние катятся под откос.

Ага. Не успели двое только что прибывших вояк раскланяться со всеми уже присутствующими и не слишком витиевато, зато искренне принести поздравления Лукреции, как появился патриарх Борджиа и носитель тройной тиары — Родриго, он же Александр VI. Не один, что характерно, а в сопровождении Ваноццы, Джоффре с его уже официальной супругой — Санча, доставшаяся четырнадцатилетнему подростку, была очаровательна, роскошна и предельно порочна… как и всегда — а ещё и Изабелла, старающаяся быть тише воды и ниже травы. Коктейль из толики опаски, показной скромности и желания сначала полностью врасти в окружающую атмосферу, а там уже попробовать заявить о себе. Мда, старшая дочь Родриго Борджиа воплощала в себе поговорку про омут и известного кого в нём водящихся. Тем интереснее, чего уж тут.

Всё? Да нет, остался один опоздун… или опозданец, хотя тут особой разницы не наблюдаю. Тот самый Хуан де Борджиа-Льянсоль де Романи, являющийся одновременно и Борджиа и полезным индивидом, что уже есть хорошо. Впрочем, чисто формально он не опаздывает вроде бы, просто остальные прибыли чуть раньше назначенного времени, только и всего. Кстати, о времени. Теперь, к моему немалому удовольствию, помимо часов стационарных, появились и карманные. Те самые, которые в известной мне истории назывались «нюрнбергскими яйцами». Первое слово, понятное дело, по месту первичного производства. Второе же — из-за специфической формы, действительно напоминающей яйцо. Открываешь, а внутри уже вполне привычный циферблат с двенадцатью делениями, вот только стрелок пока не две, а всего лишь одна, часовая. Минуты определять приходится на глазок, приблизительно. Зато компактные, можно хоть на поясе носить, хоть прикреплять к цепочке и в карман, тут уж как захочется.

Чуть раньше они появились, есть такое дело. Всего то и требовалось, что сманить из Нюрнберга нескольких часовых дел мастеров, соблазнив неплохими деньгами, а заодно пообещав не мешать в дальнейших их изысканиях на ниве совершенствования механизмов. Да, я не оговорился, именно не мешать! Дело в том, что в это время имелись серьёзные такие структуры, цехами именуемые. Формально — объединения, помогающие своим членам и облегчающие работу в зависимости от своего направления. Цех ткачей там, кожевенников, пекарей и всё в этом роде. Только вот заодно они являлись и этакими замкнутыми подобиями каст, войти в которые сложно, а вырваться ещё сложнее. Да и за свои секреты держались, словно собаки за мозговую кость. Более того, эти паразиты не так и редко тормозили те новинки, которые казались им в потенциале мешающими работе цеха. А это значит что? Правильно, придётся их серьёзно бить по рукам и прочим конечностям, «деликатно» напоминая, что тормозить научно-технических прогресс будет крайне вредной для здоровья и финансов ошибкой.

Ага, вот и кардинал пожаловал, братец троюродный. Теперь все приглашённые в сборе, можно начинать поздравлять сестрицу. Поздравив же, перейти не только к отдыху, но и к разговору, который давно назрел.

Рим, апрель 1495 года

Любит сестрёнка подарки, ой как любит! Только вот не все, а исключительно те, которые считает для себя подходящими, что затрагивают струны в её душе. А таковых не столь много, как могло бы показаться. Например, дарить ей роскошные платья, редкие драгоценности и прочее, столь часть используемое для попыток понравиться значимой особе… Совсем не то. О нет, хитрая Борджиа улыбнётся, изобразит великую радость, но это исключительно на публику. Прикладному лицемерию её обучали по полной, во всех аспектах, а ученица оказалась весьма восприимчивой.

Но не сейчас… Вручаемые подарки пришлись более чем по душе. Про «младшее» подобие Железной короны и говорить не стоило, оно тут же заняло подобающее ей место на голове мечтающего о собственной полноценной короне создания. Гобелен же, созданный не без участия Хуаны, был внимательно изучен и удостоен пары одобрительных слов. Естественно, относящихся к тому, что она, Лукреция, очень хочет воплощения деяний времён минувших, но уже в новом исполнении. Понимаю и одобряю! Что до моего подарка — он был как нельзя кстати, учитывая ничуть не ослабевшую тягу Лукреции к оружию. Два наконец то достигших приемлемых для девушки габаритов пистолета. С колесцовыми замками, предельно облегчённые, штучной работы, само собой разумеется. И никакого лишнего блеска. Из украшений лишь тонкая резьба. Зато радостный писк сестры был достойной наградой за длительные пинания господ оружейников, стонавших по поводу слишком уж сложной задачи, поставленной перед ними.

Родриго Борджиа, викарий Христа и вообще глава всея церкви, лишь страдальчески вздыхал, понимая, что ситуация уже не изменится. Вообще. Девочка выросла, а круг её интересов окончательно сложился. Ему оставалось лишь принять эту данность — что он и сделал вот уже около года тому назад — и постараться использовать таланты дочери исключительно в выбранных ею направлениях развития собственной персоны. Сам же он выбрал иной подарок, нейтральный, но более чем способный доставит немалую радость. Личная галера с экипажем — штука полезная, пусть и не вот прямо сейчас. И символично, учитывая то, куда, в какие края уже направлен был вожделеющий власти взор дочери понтифика.

Остальное же… Редкие книги, несколько действительно красивых и качественных стилетов и кинжалов, парочка очень интересных приспособлений для укорачивания жизни врагов, замаскированных под обычные предметы. Это понимал я, дарители. Лукреция, а вот те же Ваноцца и Хуана… им этого пока знать не стоило.

Мне всегда нравились именно такие посиделки, а не торжественное нечто с кучей важных гостей, которых приглашать обязаны по политическим причинам, но в присутствии которых абсолютно не возможно расслабиться и собственно отдохнуть. Другое дело обстановка, подобная теперешней. И вот уже около часа пролетело практически незаметно за разговорами на самые разные темы. А потом сама собой всплыла первая важная тема. Из числа тех, которые можно было обсуждать при дамах… под которыми имелись в виду Ваноцца, Хуана и, в некоторой степени Изабелла с Санчей. Последняя потому, что хоть и жена Джоффре, но пока на «испытательном сроке. Неглупая, яркая… но под вопросом именно уровень преданности. Что до Изабеллы, то она как раз очень даже хочет быть в курсе всего, всячески показывает — и не лукавит, что характерно — готовность участвовать во всех делах семьи. Вот и вводим в эти дела, постепенно, шаг за шагом. Собственно, как и Санчу, но ту совсем уж осторожно, отслеживая малейшие подозрительные нюансы.

Лукреция же и Бьянка — тут какие-либо ограничения исключены. Вообще. И причины лежат настолько на поверхности, что и упоминать про оные не стоит.

— Война стоит на пороге, — со вздохом подтвердил «отец» слова Эспинозы о том, что османы совсем уж оживились начав собирать войска близ сухопутных границ с венецианскими землями. Да и нацеливания флота империи на важнейшие для Венеции острова, Крит и Кипр, ни для кого из отслеживающих ситуацию секретом уже не были. — Не позднее лета султан нанесёт первый удар. Пока непонятно, что выберет первой целью, но… Ты ведь постараешься об этом узнать, не правда ли. Чезаре?

— Можешь даже не сомневаться. Захваченные одним из наших «вольных охотников» следовавшие в Венецию сторонники смены власти, поддерживаемые османским золотом, многое порассказали. Теперь мы начинаем брать за горло всю их братию, дабы использовать потом в собственных целях.

— Агостино Барбариго как дож устраивает Италию, ты сам об этом говорил, братик, — хитро прищурилась Лукреция. — Что-то изменилось?

— Ничего. Пока ничего. А вот для решения сиенской и ливорнской проблем нам пригодится инструмент влияния на венецианского дожа. Посмотрим, как будет проходить первая стадия войны, в стороне от которой и Святой Престол и я, как король и великий магистр тамплиеров, просто не имеем права остаться в стороне. Новый Крестовый поход будет объявлен сразу же после первого выстрела или удара клинком со стороны османов.

Ничего нового сказано не было, но воцарившаяся на несколько секунд тишина как-то резко напоминала о серьёзности происходящего. И разорвавшие молчание слова Мигеля ничуть не разрядили обстановку.

— Нам нужны союзники, а пока рассчитывать можем только на Флоренцию, Милан и, конечно, Испанию. Причём от первых двух союзников большой помощи ожидать не приходится. Медичи первым делом хотят вернуть утраченное после мятежа осколков Пизанской республики. Львица Романии восстанавливает то, что теперь считается герцогством Миланским.

— Они поддержат Италию и Святой Престол.

— Верно, Бьянка, — согласился с воительницей Корелья. — Но много дать не смогут. И винить их за это нельзя, недавняя война оставила глубокие шрамы. Зато Их Величества Изабелла и Фердинанд, — взгляд в сторону Хуаны и искренняя такая улыбка, — им теперь не приходится беспокоиться о северном соседе, который занят своими проблемами и стремится лишь удержать королевство от дальнейшего отпадения пограничных провинций. Я не ошибаюсь, Ваше Величество?

Это уже к Хуане, которая волей-неволей, но втягивалась мной в дела государственные, попутно являясь важнейшим связующим звеном между Италией и Испанией. Учитывая же планы её достопочтенной маман, которые для меня тайной не являлись… Не будет Изабелла Трастамара всего спустя год после свадьбы отказывать нам, Борджиа, в поддержке. Да и вкусные куски от османского пирога как нельзя лучше способны поддержать её энтузиазм. Освоение Нового Света только-только начинается. О всех его богатствах пока неизвестно, зато уровень привлекательности того, что подгребли под себя османские султаны, напротив, известен от и до. А от Сицилии до тех же греческих владений империи путь невеликий, плюс руки у испанской монаршей четы ой какие загребущие.

— Я обязательно… напишу матери, Мигель, — стараясь казаться властной и уверенной, а на деле явно робея, ответила Хуана. — Крестовый поход не сможет оставить ни её, ни отца равнодушными. Не после Реконкисты!

— Уж мы в этом не сомневаемся, дорогая, — приобнял я девушку, тем самым успокаивая её, частично даже делясь с ней уверенностью, которой у меня на двоих хватало, причём с избытком. — С недавних пор наши страны заключили очень тесный союз, теснее просто не бывает.

Нравится мне смущать знойную испанку и всё тут! Особенно когда для этого достаточно смены интонаций, направленного взгляда и игры словами, внешне абсолютно приличными, но на деле подразумевающими и нечто иное. А союз и впрямь тесный, даже без игры словами и интонациями. Де-факто и де-юре две свадьбы между Борджиа и Трастамара, весьма крепко связывающие династии старую и только-только образовавшуюся. Изабелла знает, как именно замешать адское варево интриг в делах престольных, а потом ещё и доводить до нужной точки кипения. Небольшая ошибка с её стороны состоит лишь в том, что и я это знаю. Не как удачливый в войне и политике юнец, а как человек куда более умудрённый, да ещё вооружённый опытом веков грядущих. А посему…

Впрочем, сейчас не об этом. Крестовый поход и возможные союзники, вот что реально волновало всех тут присутствующих. Флоренция, Милан, Испания и… Было ещё одно государство, в теории сильно заинтересованное в пинании османов, но так просто договориться не получалось. Стоило лишь намекнуть, и вот уже Хуан Борджиа-Льянсоль де Романи цедит сквозь зубы единственное слово:

— Венгрия!

Есть такая буква и не только. Раздираемое внутренними противоречиями, это весьма могущественное в потенциале королевство представляло лишь тень от себя возможного. Причин тут было много, но все они сходились на короле — Владиславе II Ягеллоне, чьё положение было… шатким. Исключительно по собственной вине, откровенно то говоря. Чужак на троне, оказавшийся там исключительно из-за нежелания немалой части венгерского дворянства видеть на троне бастарда умершего короля, Яноша Корвина. Причина? Опасения, что он продолжит политику отца по прикручиванию излишних вольностей феодалов, равно как и концентрацию сил для борьбы первым делом с угрожающими Венгрии османами. Да и другие претенденты на престол готовы были видеть там кого угодно, но не сына Матиаша Хуньяди, представляющего для них потенциальную угрозу.

Угроза, да. Плюс желание властелина Священной Римской империи. Максимилиана Габсбурга, отхватить себе не абы что, а венгерскую корону. Дескать, если не получается из опасений получить по морде откусить кусок от Франции или Польши, то можно ужом просочиться в восточном направлении. Не получилось избраться королём? Тогда поддержать того, кого потом легче прочих будет опрокинуть. Вот так и оказался на венгерском троне представитель Ягеллонов, чешский король, жестоко битый почившим венгерским монархом. Ребус, однако, но нам поневоле приходилось его разгадывать, чтобы извлечь выгоду для себя.

— Король Владислав, владеющий Венгрией и Чехией, слаб и зависим, — недовольно вздыхает «отец». — Угождает знати, которая управляет им, словно марионеткой. Он терпит, понимая, что совсем рядом, в Славонии, Янош Корвин, который только и ждёт, чтобы его пригласили на отцовский трон. Сын Матиаша, пусть бастард, но признанный, и пришлый Ягеллон — все понимают, кому легче не только взять власть, но и удерживать её. Боится императора Максимилиана. Так боится, что по Пресбургскому миру даже согласился передать ему Венгрию и Чехию после своей смерти, лишь бы себя обезопасить.

— Если не оставит наследников мужского пола, отец, — напоминает о важном нюансе Лукреция.

— Если император будет силён — это его не остановит. А Венгрия слабеет с каждым годом… с таким королём.

— И король Владислав не видит или не хочет видеть главной угрозы, Ваше Святейшество. Султан ждёт. Как только пограничные крепости королевства станут уязвимы — османы хлынут туда, наводняя очередные христианские земли.

И Корелья тоже прав. Да все правы… что с одной стороны хорошо, показывая разумность тут собравшихся. С другой же плохо, но уже из-за недоступности простых решений. Вновь приходится искать окольные пути-дорожки. Хорошо ещё, что навык успешно отработан, да и венгерские дела изучены во всех подробностях. Сначала была теория, а потом и к практике перешли.

— С королём венгерским, увы, нам говорить не о чем. Разговоры лишь пустым сотрясением воздуха обернутся да пирами в честь Италии либо святого Престола, — подвёл я черту под и так понятным раскладом. — Зато Янош Корвин — это фигура в партии важная, независимая от Священной Римской империи и пользующаяся поддержкой не только в Славонии, где он сейчас сидит, но и по всей Венгрии. Частичной поддержкой, но этого нам хватит. Не зря же я отправлял послов именно к нему, приглашая посетить Рим под видом паломника к христианским святыням. Из-за подобного визита Владислав Ягеллон со Святым Престолом ссориться не станет, особенно если ему нужные люди намекнут о нашем желании вытащить возможного соперника в далёкий Крестовый поход…

— Может и возразить…

— Может, согласен с тобой, Бьянка. Но у нас есть средства убедить его в правильности. Воззвав, допустим, к его разуму и здравому смыслу правителя, — подмигиваю воительнице, привлекая её внимание, бросаю короткий взгляд в сторону Хуаны и Санчи.

— К понтифику и главе тамплиеров сложно не прислушаться, — понимающе так отзывается подруга. А о точных словах можно и после подумать.

«После подумать» — это значит обсудить то, чего не следует покамест слышать Хуане, Санче, Ваноцце опять же. По разным причинам, но суть от этого ни разу не меняется.

— Ты раньше говорил о надобности для Италии иметь большой и сильный флот, Чезаре. И я вижу, что ты договариваешься о покупке кораблей, но… С венецианцами нам всё равно не сравниться.

Джоффре. Наконец то у парня начали прорезаться мозги. Не в житейском плане — тупицей он сроду не был — а именно в плане интереса к государственным делам. Лично я с ним слишком сильно не возился. Так, необходимый минимум. Имелись и более важные персоны, такие как Лукреция, Хуана, Изабелла опять же… А вот «отец» — это другое дело. Случилось этакое неофициальное разделение обязанностей в виде воспитания уже почти подросших, подрастающих и уже взрослых Борджиа. Мне куда приятнее и интереснее было натаскивать прекрасную половину человечества, что и неудивительно. Окончательная огранка Лукреции. Попытки по максимуму использовать Изабеллу, на которую её отец капитально так подзабил вот уже довольно длительное время, хотя благополучие дочурки отслеживал, надо отдать должное.

Два объекта мне, один ему… По любым понятиям я брал на себя большую часть хлопот. Вот Родриго Борджиа и воспитывал младшего своего сына, уже с учётом изменившейся политической ситуации. Джоффре «затачивался» как гибрид военачальника и администратора, причём каких-либо особых талантов лично от него и не требовалось. Проявятся? Просто замечательно. Нет? Тоже ничего, поскольку в данном раскладе годился и не хватающий с неба звёзд, но старательный середнячок, работающий на благо всего рода Борджиа. И вот, воспитание уже давало плоды, младший в семье начал использовать голову по прямому назначению в делах военных и политических. Для его возраста — вполне достойный результат.

— Кораблей и впрямь не так много, как нам хотелось бы, брат, — не слишком весело усмехнулся я. — Несмотря на то, что нам досталась большая часть флота Неаполя да и покупать мы старались в разных местах… Нехватка леса для того, чтобы строить на собственных верфях — вот основная проблема. Но не только наша. Есть определённые мысли, но это дело не ближайших месяцев. Год, может два или даже больше. Пока же придётся рассчитывать на превосходство наших кораблей в вооружении и выучке команд. Они уже доказывают это… заодно пополняя нашу сокровищницу и даже флот захваченными у османов и иных магометан судами.

— Пока эти корабли не у нас, — подметил Мигель. — Часть в портах Феррары, другая на Родосе. Посланцы султана уже прямо угрожают госпитальерам, что сотрут их крепости на острове в пыль, а всех орденцев посадят на колья на месте их твердынь в назидание остальным.

— Собаки лают — караван идёт. Именно так говорят в их краях. А глава госпитальеров, Пьер д’Обюссон, никуда не денется от участия в Крестовом походе. Слишком давно и упорно он обивал при помощи посланников пороги всех значимых дворов Европы, пытаясь добиться поддержки. И вот теперь получил оную. Разве что с желанием возглавить это самый поход у него… не сложилось, ну так это понятно. Во главе стоят те, кто более других приложит сил и средств.

Недвусмысленный намёк был отлично понят собравшимися. Грядущий поход действительно возглавит Орден… но не госпитальеров, а Орден Храма. Так будет и символично, и в то же самое время понятно, кто именно в действительности является движущей силой сего важного для всей Европы события.

Ещё немного порассуждав о делах флота, Крестовом походе и силах, которые будут собраны, мы вновь перешли к «виновнице» сегодняшнего собрания и значимым уже исключительно для неё темам. А уж свести разговор к тому, чтобы прекрасная половина человечества изъявила желание окончательно разобраться с тем, кто и во что облачится на завтрашнем торжественном приёме — это дело нехитрое. Истинную причину понимали лишь Лукреция и Бьянка, но первая исполняла мою просьбу, а вторая… Вторую, несмотря на желание увильнуть, властно увлекала за собой первая, подавляя бедную бывшую наёмницу не силой воли — уровень оной у обоих был многим на зависть — а иными своими талантами и беззастенчиво пользуясь отношением к себе. Эх, чую я, опять будут подругу обряжать в, скажем так, не сильно любимые той роскошные наряды да к тому же увешивать драгоценностями. Ай, пусть Лукреция развлекается!

— Теперь можно и о том поговорить, что некоторым слышать не стоило, — констатировал Родриго Борджиа через пару минут после того, как дамы изволили временно нас покинуть. — Чезаре?

— Так основных тем немного осталось, отец. Правильное убеждение короля Венгрии, первая стадия войны с Османской империей, а также необходимость разобраться с творящимся у нас под боком безобразием в Ливорно, а возможно и с Генуей. С чего начать?

— С главного. Начало войны на то и начало, чтобы не обойти его вниманием.

Каламбурить изволит патриарх рода Борджиа. Что ж, оно и понятно, учитывая его хорошее настроение. Пока всё шло по заранее намеченным планам, хотя чего нам всем стоило их воплощение в жизнь… Да уж, не восстанавливающихся нервных клеток и бессонных ночей точно. Планировать полноценную военную кампанию против реально серьёзного противника — это, доложу я вам, та ещё проктологическая болезнь. Помогали по большей части знания из веков грядущих, опираясь на которые, можно было подготовить османам целый ряд неприятных сюрпризов с самого начала. Один из оных при некоторой толике удачи и мастерстве исполнителей и вовсе должен был стать шокирующим для всей верхушки Османской империи.

— Рыцари Ордена уже в Стамбуле и совершают последние приготовления. Нужные люди среди местных торговцев найдены. Рычаги, при помощи которых на них будет оказываться воздействие, заработали. В любом случае османам в первые же дни после объявления войны будет нанесён большой урон, от которого так просто не оправиться.

— Ты говорил не только о Стамбуле, но и о другом месте. О том, куда отправился Раталли.

— О делах Раталли разговор отдельный. Это не первые дни, а задел на будущее. То самое будущее, в котором мы должны будем закрепиться на землях, не так и давно завоёванных османами. Теми, на которых их ненавидят и где восстания являются делом совершенно естественным, обыденным и не прекращающимся.

Понимающее хмыканье Корельи, тяжкий вздох Эспинозы. Что до Родриго Борджиа, так понтифик лишь кивнул, принимая как факт мной сказанное. Хорошо. Зато о белах венгерских поговорить стоило как раз сейчас.

— Янош Корвин прибудет в Рим через несколько дней. Нам есть что ему пообещать, чем поманить. А одновременно «успокоить» венгерского короля, «пообещав» ему, что в намечающемся Крестовом походе со столь мешающим ему претендентом на трон случится то, что навсегда похоронит попытки сына Матиаша взобраться на отцовский трон.

— И ты снова не обманешь, Чезаре?

— Конечно же, — глядя в глаза понтифика, ответил я. — Зачем нам единая и сильная Венгрия? Правило «разделяй и властвуй» ещё никто не отменял. В конце концов, два или три королевства с таким же успехом могут служить барьером от Османской империи. Потому мы не нарушим данных Ягеллону обещаний, одновременно посулив Яношу Корвину власть над землями его покойного отца в обмен на полную поддержку Крестового похода и следования за спиной Италии в иных политических вопросах.

Предложение не было отвергнуто. Более того, на извлечённой карте Венргии и окрестностей приблизительно прикинули, в каких именно городах позиции Корвина сколь-либо сильны, а куда и соваться не стоит. Что же до разговора с Владиславом Ягеллоном, то при его дворе имелся достаточно разумный посланник Святого Престола, способный донести до королевских ушей приятную тому и устраивающую нас позицию.

Оставались дела, прямо связанные с венецианскими интересами. И вот тут нужно было планировать с большой осторожностью.

— Как же всем хочется расправиться с Савонаролой, — скрипнул зубами Мигель от одолевающих его эмоций. — Безумный доминиканец надоел всем! А когда не станет его, можно приняться и за его орден. Давно пора!

— Рано! — отрезал понтифик и лишь сжавшаяся в кулак рука выдавала его собственное желание разобраться с давним своим врагом. — Только процесс над Савонаролой и его приближёнными из числа доминиканцев, только доказанные связи их с руководством ордена дадут мне законную возможность разогнать доминиканцев так, чтобы никто не осмелился обвинить Святой Престол. Слишком долгая история у ордена святого Доминика. Слишком много власти и влияния они получили.

— А еще инквизиция, — задумчиво так добавил Борджиа-Льянсоль де Романи.

— Инквизиция тоже.

Вновь повисшее после слов Папы Римского молчание. Недолгое, мною прерванное, но всё же. Потому и прерванное, что хотелось временно отойти от довольно опасной темы, переключившись на тоже опасную, но относящуюся к делам сугубо военным.

— Нужно решить, будем ли мы оттягивать начало войны где-то до осени, положимся на божью волю или… вынудим османов напасть там и тогда, когда это выгодно прежде всего нам. Как думаете?

— Вопрос в другом, Чезаре. Что выгодно нам, а не им?

Умеет Корелья сформулировать, чего уж. Только не на все вопросы можно ответить легко, быстро и однозначно. Вот что нам выгоднее? Пожалуй, июнь-июль как начало. Именно к этому моменту времени мы успеем подтянуть войска союзников и сконцентрировать собственные силы в несколько ударных кулаков, на суше и на море. Примерно это, пусть и в более развёрнутом варианте, я и ответил Мигелю. Тот, довольно щурясь, покивал, а затем дополнил:

— Вот и подготовимся, Твое Величество. А вынудить османов напасть… У нас же есть такие средства влияния на одну из партий венецианской политики, что они будут готовы петь ночь напролёт под окнами твоего дворца, только бы не стало известно об их связях с османским султаном. Пусть ему изольют душу в письмах, напугают тем, что… вот-вот Венеция заключит наступательный союз сразу с несколькими христианскими государями. Баязид вынужден будет поспешить с первым ударом. По венецианскому флоту, конечно! Для этого достаточно будет высадить войска на Крите или Кипре — венецианцы, опасаясь потери столь ценных владений, сами станут искать морского сражения.

— Убедительно.

— Я старался, Чезаре.

Верю. Равно как и в то, что сейчас нам придётся изрядно повозиться с проработкой первого удара. Того самого, на море, чтобы если и не лишить османов большей части флота, так хотя бы нанести существенный урон. Достаточный для того, чтобы не допустить господства турок на море, развязать уже нам руки в переброске войск в нужные места. Не по суше, само собой разумеется.

Цетинье, столица княжества Зета, апрель 1495 года

Парировать сабельный удар мечом и воткнуть кинжал в бок, благо звенья кольчуги врага против подобного не слишком хорошо защищали. И ударом ноги — далеко от всяких рыцарских правил, но ему, кондотьеру в прошлом и магистру Ордена Храма теперь и не такое дозволяется — отбросить другого убийцу, видимо, считавшего, что такого от посла короля Италии ожидать не стоит.

На посольство Его Величества Чезаре Борджиа, короля Италии, напали ближе к рассвету. Нагло, открыто, прямо в замке господаря Зеты, князя Георгия IV Черноевича. Неизвестно откуда появившиеся вооруженные, в хорошей броне люди, каким-то образом пробравшиеся мимо стражи — а может подкупившие оную или и того хуже — атаковали людей Винченцо. От резни спасло лишь то, что почти все они, имеющие бурное прошлое то в кондотте, то в иных местах, привыкли всегда быть не только вооружёнными, но и готовыми к любой неприятности, что жизнь часто им подбрасывала.

Бах, б-бах! Это перезарядивший наконец пистолеты Паскуале всадил по пуле в ещё двух гостей нежданных и незваных, тем самым уменьшая их число. Хвала Господу за советы всегда держать пистолеты при себе, заряженными, а также с запасом пороха и пуль даже в ситуации, когда вроде бы и нечего опасаться. Раталли в очередной раз добрым словом вспомнил ехидные нравоучения, получаемые от теперь уже Его Величества, а не простого… сперва епископа, потом кардинала, потом…

Им повезло! Для начала уже потому, что удалось прорваться к одной из дверей и сперва закрыть, а потом и заблокировать оную так, что с той стороны только тараном можно выбить. И не сделанным из первого попавшегося деревянного постамента, а более серьёзного. Но всё равно врагов было много и прибывать они продолжали. Какими-то окольными путями, порой и вовсе проникая через окна. Учитывая же, что бой шёл отнюдь не на первом этаже…

Блок. Свод по клинку. Отскочить. И вот уже короткие клинки Рауля, одного из сопровождающих его в этом посольстве, вскрест врубаются в тело очередного врага, едва ли не отделяя голову того от тела. Пинок ногой, чтобы высвободить завязшее было оружие… а заодно отшвырнуть брызжущего кровью мертвеца к его соратникам. Подобное должно было пронять даже местных. Особенно местных… Или не совсем местных, ибо у Винченцо уже зародились определённые подозрения. Вот только успеть бы их высказать хозяину этих мест! Мертвецы ведь, как правило, неразговорчивы, он это много раз проверял, постоянно пользовался этим их свойством.

Стук в дверь, Сильный, громкий… И голос, говорящий на латыни с заметным акцентов, но знакомый. Марко Стефанович, один из придворных князя Зеты.

— Откройте! Мы пришли помочь! Здесь только стража господаря! Остальные, напавшие на вас, перебиты или отступили.

— Отпирайте, — рявкнул Винченцо Раталли, обращаясь… к кому угодно из оставшихся рядом с ним воинов. — Они ж всё лезут и лезут! Не отобьёмся.

Рукотворный завал перед дверью разобрали чуть ли не в мгновение ока. И вот уже в открывшуюся дверь хлынули именно те, на кого Раталли надеялся — стража господаря, причём с ходу атаковавшая их противников. Те, к слову сказать, продолжали бросаться на посольских, стремясь во что бы то ни стало добраться до них, выполнить полученный приказ.

Выполнить во что бы то ни стало. Это означало одно — по их души пришли отнюдь не наёмники. Иные, совсем иные воины, готовые даже на последнем издыхании, в вспоротыми животами и волочащимися по полу кишками бросаться в последнюю атаку. Фанатики. Вдобавок умелые воины, чьё мастерство пусть и уступало прошедшим множество войн бойцам Раталли, но не так уж сильно.

У них был шанс выполнить отданный приказ, но они не успели. Теперь же умирали в тщетных попытках его выполнить. Они… Раталли не понимал пока, кем являлись его несостоявшиеся убийцы но очень хотел это выяснить. Другое дело, что их хозяин наверняка тайной не являлся. Ищи, кому выгодно! Выгодно же было исключительно той стороне, что была совершенно не заинтересована в союзе Италии с Зетой, пусть стоящей на пороге потери самостоятельности, но пока ещё держащейся на краю пропасти, стремящейся ухватиться за чью угодно протянутую руку помощи. Османская империя… А раз случилось это самое нападение, то его, Раталли, посольство, оказалось полезным. Просто так на подобный шаг приближённые султана Баязида не пошли бы, должны были существовать весомые основания. Тут стоило подумать… не только самому Винченцо, само собой, а тому… тем, кто его сюда отправил. Только ни они, ни он сам не рассчитывали на такое быстрое и решительное противодействие.

Напавших уже добивали, даже не стараясь взять в плен. Можно было бы попробовать вмешаться, но… Раталли не хотел сейчас рисковать, предпочитая смотреть за происходящим со стороны. Зато не забыл спросить у Паскуале Калоджеро, морщащегося от боли из-за сильного ушиба колена, получено уже в самом конце. Удар не пробил понож, но оставил большой кровоподтёк, а может и повредил сустав.

— Сколько?

— Больше трети нашего посольства. Ещё много раненых. Сам видишь, Джузеппе и Отто уже ими занимаются. Хвала небесам, есть с собой этот опийный настой, иначе…

Раталли понимал, что было бы «иначе». Аккурат то, чего он насмотрелся во время минувшее, когда любое требующее скорейшего вмешательства настоящего врача ранение могло привести к смерти просто из-за избытка боли. Теперь всё изменилось, да и снимающая боль настойка была обязательной в любом, самом малом отряде итальянских войск. Равно как и жуткие кары за использование её не по назначению. За употребления опия одним из своих солдат Борджиа в лучшем случае спускали шкуру со спины плетьми, да ещё и солью могли присыпать. Тем же, кто продавал… Известность короля Италии как мастера-отравителя появилась не на пустом месте — уж Винченцо Раталли знал это лучше многих. Вдобавок видел действия различных ядов из собрания великого магистра тамплиеров. Принцип был прост и выражался в следующих словах короля: «Продаёшь отраву — от отравы и подохнешь!» Демонстрация же агонии отравленных продавцов опия тем, кто этот самый опий у них покупал… Бывший кондотьер, нынешний посол и магистр Ордена хорошо понимал, что более пробирающей до костей причины больше не притрагиваться к дурманящему разум составу и придумать вряд ли получится. Хотя продавцов было мало, очень мало… и число их «почему-то» не возрастало, несмотря на высокую цену опия. Продажа только и исключительно короне, только для лекарств на его основе. Несколько десятков османских, мамлюкских и мавританских торговцев, корчащихся в агонии на римских и не только площадях — для них Чезаре Борджиа добавил публичности — вызвали немало криков в других странах. Однако… а когда великому магистру тамплиеров было не плевать на крики магометан? Вот именно.

Меж тем стража господаря добила последних. Оставалось лишь позаботиться о раненых, ну а похороны убитых — они всё равно не теперь. Разве что порадоваться, что и в этот раз ангел смерти пролетел мимо, может не заметив, а может решив немного подождать. Смерть, она такая, никого не минует… к огромной печали. Винченцо, как и большая часть ему подобных, прошедших через множество сражений, знал это даже слишком хорошо. И очень хотел сохранить хотя бы тень надежды, что получится задержаться на этом свете лет хотя бы пятьдесят-шестьдесят. Большой срок по его представлениям!

— Роман, Драгутин!

Оба, к счастью, были живы и практически невредимы. Лёгкая рана первого представляла собой лишь царапину на боку, в то время как второй и вовсе оказался не задет. Сербы, из числа выкупленных у османов ещё тогда, в обмен на жизнь брата Баязида II, Джема. Их не зря включили в число отправляющихся вместе с Раталли сразу по нескольким причинам. Знание местного языка? Несомненно, но оно было лишь самым очевидным и не самым главным. Так говорил Чезаре Борджиа, а не верить ему в таких делах Раталли давно уже разучился. По словам Борджиа, главная ценность что Драгутина, что Романа состояла в умении понимать происходящее в Зете, а к тому же посоветовать в случае неожиданностей, как лучше действовать. Именно посоветовать, поскольку решение принимать должен был исключительно Раталли. Только отмахиваться от советов… о таком Винченцо и не помышлял.

— Что прикажете, магистр?

— Что тут происходит, Драгутин? — змеёй прошипел магистр, прихватив советника за шиворот. — Кто эти наёмники османов, почему их так много, как они тут вообще оказались? И тише говори, не хочу, чтобы нас слышали.

— Я сейчас покажу.

Вежливо освободившись от хватки командира, младший рыцарь Ордена Храма подтащил одно из тел, после чего при помощи кинжала оголил нижнюю часть тела и при помощи кинжала же продемонстрировал, приподняв оную, часть тела, отличающую мужчину от женщины.

— Смотрите, магистр, он обрезанный. А лицо, волосы, глаза… не осман, не мавр, не мамлюк или ещё кто. У других будет то же самое. Нас навестили янычары. Я ответил на один ваш вопрос. Два других… только мысли. И не нужно здесь. Опасно. Стены имеют уши, да, но тут не только стены.

Короткие фразы, резкий и грубый акцент… Но Драгутин, когда требовалось, чтобы его понимали, чаще всего разговаривал именно так. Чужие языки давались ему не очень хорошо, однако серб, хлебнувший не только плена, но дважды чуть не до смерти забитый за попытки побега, был человеком упорным. Потому не только воевал под знаменем освободивших его, но и всеми силами старался двигаться вперёд…. И вверх. Отсюда и достигнутое положение уже младшего рыцаря в Ордене вкупе с возможностью через некоторое время стать и большим, нежели теперь.

Что до янычар, так он почти сразу понял, кто именно напал, просто говорить раньше времени не видел смысла. Зато теперь, когда сражение закончилось, пришло время не мечей, а слов. Роман, с которым он сдружился ещё там, в плену, тоже многое мог порассказать. Пока же…

— Тогда попробуй не узнать, так послушать, что будут говорить эти вот, — Раталли ожёг взглядом стражников господаря. — Я поговорю со Стефановичем. Может быть что-то расскажет.

Сразу поговорить с Марко у Раталли не получилось. Беготня, суета, дополнительная охрана, чтобы во второй раз до посольства короля Италии уж точно не добрались. Многочисленные извинения от самого Стефановича и других придворных господаря, ниже по значимости и влиянию. Обещания, что завтра сам Георгий Черноевич вновь примет посла и обязательно продолжится не завершённый прошлый раз разговор… Ожидаемо, но в то же время и немного печально. Винченцо осознавал — при дворе господаря кишат купленные султаном, им же запуганные, а также те, кто просто предпочитал прикрывать глаза и не вмешиваться, не веря в то, что Зета продержится хотя бы несколько лет, не говоря уж о более долгом сроке. Слишком несоизмеримы были силы маленького осколка Сербии и целой империи. А потому магистру предстояло быть не просто умным и хитрым, но ещё и очень осторожным. Если за его головой — отделённой от тела или нет, говорящей или безмолвной — началась такая охота, то даже для простого выживания предстояло потрудиться.

Зета… Когда некоторое время назад Раталли узнал, куда именно ему придётся направиться во главе посольства, то сначала удивился, затем рассмеялся… в итоге же схватился за голову, поняв, какой сложности задачу ему предстояло решать. Чезаре Борджиа никогда не ставил перед собой малых задач, стремясь из любой ситуации получить всё возможное и даже из камней выжать родниковую воду. Только сам король не мог оказываться одновременно в нескольких местах, да и очутившаяся на его голове Железная корона не позволяла совершать кое-что из того, что можно было делать раньше. Зато имелись доверенные люди, в малое число которых входил и он, Винченцо Раталли.

Признаться, он почти ничего и не знал о том княжестве, куда его вознамерился послать король. Слишком малую значимость оно имело, да и то разве что для Османской империи и Венеции, с которыми граничило. Но пришлось изучать, причём начиная ещё с тех времён, когда существовали такие государства как Дукля и Рашка, последнее из которых, освободившись от влияния Византии, стало Сербским королевством. А первое… Дукля тоже вырвалась из «объятий» Константинополя, проливая реки крови. Далее были сложные отношения двух родственных по населению стран, в результате слившихся в единое целое. Раскол, снова отдельное существование, но с учётом общих интересов… И печальное событие, приведшее к краху как Сербии, так и более мелких союзных государств после битвы с османами на Косовом поле.

Вот тогда и начался закат Зеты и не только, он же распад и постепенное завоевание османами с одной стороны и Венецией с другой. Да и Венгрия подсуетилась, поглотив Белград и немалое число других городов. Впрочем, в сравнении с османскими завоевателями поглощение кусков венецианцами и венграми являлось куда меньшей бедой для тех, кто обитал на этих землях. Не зря же в ту самую Венгрию со временем бежало огромное число сербов, образовав целое сословие так называемых «граничар», ставших некой порубежной стражей, первым поясом защиты от растущих аппетитов Османской империи.

Однако, к Зете то относилось скорее косвенно. Хотя… В любом случае, к середине нынешнего века немалая часть княжества оказалась подвластна Венеции. Верхняя же часть, преимущественно горная, сохранила независимость и более того, опиралась как раз на Венецию в противостоянии туркам. Господарь Зеты, Стефан Черноевич, приходившийся нынешнему родным дедом, довольно успешно противостоял тогдашнему султану, сохраняя власть над землями и порой даже пытаясь продвинуться на прежние рубежи. Хороший тогда был правитель у княжества… Был, но умер.

Пришедший же ему на смену сын, Иван Черноевич, начал правление с того, что попытался напасть на… Венецию. На того из двух соперников, который был при любом рассмотрении менее опасен, на землях которого новых подданных уж точно не продавали в рабство, девочек не насиловали и не продавали в гаремы «любимой пятнадцатой женой» и не отрезали яйца мальчикам, готовя из тех евнухов. Ума у князя Ивана было гораздо меньше, чем у его отца. Потом, правда, не то советников послушался, не то сам начал немного использовать разум… Примирился с Венецией и даже воевал в союзе с республикой против османов. Воевал… и в результате этих совместных действий освободил от османов земли Герцеговины. А затем вновь рассорился, теперь уже с родственниками жены из-за того, кто какой частью освобождённых земель будет править. Опять здравый смысл уступил иным чувствам. Снова это привело к бедам, теперь уже более серьёзным. Султанские войска, воспользовавшись кровавой сварой, хлынули сперва в Герцеговину, а затем и в саму Зету, опрокидывая ослабевшие после междоусобиц войска защитников. Незадачливый господарь… бежал в Венецию.

Казалось, это должно было хотя бы частично прибавить ума человеку. Так? К сожалению для самого Черноевича, его семьи и всего княжества Зета такового не произошло. И это несмотря на то, что фортуна Ивану благоприятствовала.

Как именно? Смерть султана Мехмеда II и последовавшая за ней по сути междоусобная война между возможными наследниками престола. Османам было не до Зеты, и Черноевич, не без помощи венецианцев собравший войско и поддержанный венецианским же золотом, вновь сумел не просто войти на земли княжества, но и занять прежнее положение. Население, что и неудивительно после пары лет хозяйничанья в Зете турок, встретило старого-нового правителя как освободителя, всячески помогая и поддерживая. Казалось бы, укрепляйся, пользуясь поддержкой венецианцев, пытайся опереться и на других, кому турки были совсем не друзьями… Но нет, Черноевич и тут показал себя не самым умным человеком и малосостоятельным правителем. Он начал лебезить перед султаном Баязидом II, признав свой частичный вассалитет и не только это.

Поганец стал торговать своей семьёй, чем уже показал слабость и готовность предать и продать кого угодно. Отправил своего младшего сына к султану в качестве заложника, а дальнейшая судьба Станиша — так звали младшего сына господаря — была весьма печальной. Османы с давних времён славились тем, что посланных слабовольными правителями заложников превращали в лишённые воли и гордости создания. Там, в Османской империи, Станиша быстро заставили принять ислам под именем Скендербека. По слухам, принял он не только ислам, но и кое-что со стороны своей задницы, но тут свидетельств не было. Зато и подозрений хватало, особенно учитывая почти повсеместное распространение среди османов и прочих мавров того самого содомского греха.

Это случилось более десятка лет тому назад, но совершенно не забылось среди жителей княжества — как знати, так и простого народа. Да и попытки Черноевича заискивать одновременно перед Османской империей и Венецией не могли остаться незамеченными. Слишком были открыты, очевидны для любого наблюдателя, умеющего немного думать. Слуг двух господ никто не любит, а если они ещё и слабы, то… их рано или поздно готовятся поменять. Правда поменять просто не успели, ибо Иван Черноевич умер. Вот ему то на смену и пришёл старший сын по имени Георгий, который до сих пор сидел на престоле в Цетинье, едва-едва удерживаясь на нём.

Особенно печальным было понимание того, что из трёх сыновей Ивана Черноевича — Георгия, Стефана и Станиша — лишь первый хоть как-то подходил как господарь Зеты. Судьба младшего, так и продолжавшего находиться заложником у турок, была известна всему княжеству. Средний же, Стефан, не слишком старательно скрывал, что желает занять трон брата, опираясь исключительно на милость султана Баязида II.

Что же старший? Продолжал кланяться и улыбаться сразу всем сильным мира сего, кто был заинтересован в Зете: султану, венецианскому дожу… теперь и королю Италии вкупе с понтификом, поскольку почуял их серьёзный интерес к делам княжества. Потому и посольство Раталли было принято со всем почётом, и встреча с господарем состоялась быстро, и насчёт торгового договора между Италией и Зетой стоило только упомянуть. Зато касаемо договора иного, оборонительного, понятно против кого направленного…

Винченцо, тем более руководствуясь полученными от Чезаре указаниями и советами от помощников-сербов, понимал, что главная причина колебаний Черноевича — страх. Страх первым делом перед султаном Баязидом, который уже готовился напасть на Венецию, а по дороге войско без особых сложностей могло раздавить и войска Зеты. С ними, войсками, дела обстояли неважно. Хватало — для маленького княжества, конечно — желающих сражаться, но вот качество оружия и доспехов, количество боевых коней и крепость замков да городских стен… Про артиллерию вообще вспоминать не стоило из-за почти полного её отсутствия, равно как и обычного огнестрельного оружия. И предательство, которое цвело пышным цветом, подкармливаемое османским золотом, обещаниями и османскими же угрозами. Раталли знал, что тут нужно было делать, что бы сделал его король и великий магистр. Но этот… Георгий — совсем другое дело. Он даже явного доброжелателя османов, своего родного брата никак не ограничивал ни в свободе перемещения, ни даже в возможности встречаться с самыми разными людьми, многие из которых были открыто враждебны нынешнему правителю княжества. Такой глупости Раталли понять до конца так и не мог, хотя искренне пытался. Ведь поняв, как думает господарь Зеты, легче добиться желаемого на переговорах.

И вот оно, случившееся нападение. С одной стороны, удайся оно, и вряд ли Чезаре Борджиа послал бы второе посольство вслед за первым, не будучи уверен в том, что его вновь не перебьют. С другой — теперь ему, Винченцо, будет куда легче навязать господарю Зеты если и не оборонительный союз, то нечто на него похожее. Не зря Чезаре снабдил его в дорогу добрым десятком разных договоров, от наиболее желаемого до едва-едва приемлемого. Сейчас же имелись шансы воплотить в жизнь что-то из верхней их половины. Для начала хватит и этого, а потом… Потом всё будет зависеть от разумности Георгия IV Черноевича. Хорошо, если сын окажется разумнее отца и братьев. Иначе… Но тут уж дело не его, а Чезаре. Король он, ему и решать, что делать с другим государем.

Сейчас же Винченцо ждал, что скажут люди, кого он послал разузнать о том, что говорят в крепости по поводу попытки янычаров убить посла Италии со всеми сопровождающими. Это также было важным. Порой из слухов и случайных обмолвок можно очень многое понять. Понять, а затем действовать. Кто знает, может быть кому-то в княжестве придётся и умереть. Не сразу, не напоказ, а от тех «естественных причин», в которых так хорошо разбирается «аптекарь ада», как втихомолку называли Чезаре Борджиа его враги. И наиболее вероятным «гостем в рай», по выражению всё того же Борджиа, мог стать Стефан Черноевич, брат господаря Зеты…

Неаполь, май 1495 года

Неаполь… Древний и славный город с богатой историей, в недавнем прошлом столица самого крупного итальянского государства. Теперь же всего лишь одно из звеньев «золотой цепи», подвластной Изабелле Католичке. Вот в этот город извилистая линия жизни привела и меня, поскольку воплощаемые планы не то чтобы требовали, но намекали на желательность присутствия там.

Именно в Неаполе временно находился Гонсальво де Кордова — лучший, пожалуй, военачальник среди подданных Изабеллы Трастамара. Он и должен был стать командующим испанской частью союзных войск в неотвратимо надвигающейся войне. Помимо него, прибыл и глава госпитальеров Пьер д’Обюссон, которому и вовсе не светило отвертеться от самого непосредственного участия в заварушке с османами. Больно уж хорош и удобен был Родос в качестве одной из главных баз нашего флота. Крит, Кипр, иные, более мелкие острова, подвластные Венеции — это немного не то. Те ещё союзнички, доверие к которым болтается приблизительно на уровне плинтуса, стремясь упасть ещё ниже. Прошедшая война с французами это во всей красе продемонстрировала.

Пока же можно было просто прогуляться — пусть и в сопровождении нехилой такой охраны — по улицам Неаполя, малость расслабиться, заодно и Бьянку немного пошпынять, благо она предоставила шика-арный такой повод. Собственно, именно это я сейчас и делал.

— Вот вроде бы умная девушка, воительница, с недавних пор целая герцогиня Форли… А понять простейшие стремления, движущие некоторыми хитрыми созданиями, так и не удосужилась, — за словами последовала имитация подзатыльника, от которого Бьянка уворачиваться даже не пыталась, лишь виновато вздыхая. — Ты же эту начинающую интриганку не первый месяц знаешь, неужели не могла сообразить?

— А кто бы мог? — проныла воительница, сейчас пытающаяся прикинуться ветошью. — Я же привыкла, что она постоянно рядом бегает, вот всё обо мне и узнала. Совсем всё. И что пить мне много не нужно, что я тогда плохо помню и плохо понимаю. Праздник ещё этот.

— Праздник, ага, куда ж без него. Он почти месяц тому назад был, а всё как было, так и есть. Хорошо ещё отец не узнал, что с некоторых пор происходит в отдельно взятой спальне славного города Рима. Представляешь себе громкость крика, который будет им издан и на кого он окажется направлен? Придется тебя, горе ты моё, всюду с собой таскать, чтобы тебя… Нет, пытать, бросать в темницу и тем более убивать точно не станет, ибо знает меня и то, как к тебе отношусь. Но вот насчёт совмещения плётки и твоей задницы — тут уже стоит опасаться. Будешь потом с неделю спать на животе и передвигаться осторожным шагом.

— У-у…

— Именно так. А то и не одна таким образом пострадаешь. Отцы, они частенько стоят на страже «девичьей чести» своих дочерей. Хотя в подобных случаях сторожи не сторожи… всё едино без толку.

Кивает в ответ, демонстрируя вину и раскаяние… которые если и есть, то в дозах микроскопических. Оно понятно, не в первый раз эта тема в разговорах всплывает. И с ней и с этой… переживающей гормональный взрыв девицей по имени Лукреция. Затейница, чтоб ей пусто было! Праздник, ага, тот самый день рождения, как раз после окончания официального приёма. Весьма ранним утром меня, уж не помню по какой причине, понесло к сестрёнке. Вроде бы хотел уточнить какую-то мелочь по поводу намеченных ближе к концу месяца мероприятий с её обязательным участием или что другое… не суть как важно. Важным же было то, что, а точнее кого я обнаружил в комнатах юной Борджиа.

Бьянка де Медельяччи, только-только официально получившая титул герцогини Форли, и в честь этого ещё ближе к ночи накушавшаяся до изумления и ярких алкогольных галлюцинаций. Та самая, которую Лукреция возжелала доставить до отведённой ей комнаты на предмет проспаться, мотивируя сие беспокойством за состояние самой-самой лучшей своей подруги. Доставила, но, как оказалось, не только. Оказавшаяся открытой дверь — это ладно, дело житейское. При той охране, которой были напичканы все места, где я и иные Борджиа обитали, беспокоиться по поводу открытой двери… не стоило. К тому же это разве что я параноик, предпочитающий запирать на замок или задвигать засов изнутри, другие… редко разделяли подобную тягу. Не в обычаях местных оно, право слово. Зато открывшаяся картина…

Понятное дело, что к моменту моего появления никаких сцен вида «18+» уже не наблюдалось. Наличествовала лишь спящая мирным посталкогольным сном боевая подруга и уже проснувшаяся сестрёнка, перебирающая заметно отросшие волосы бывшей наёмницы. Кстати, отпущённые под её влиянием, точнее нытьём и просьбами. И, что характерно, завидев мою персону, пребывающую в состоянии неслабого такого офигения, Лукреция разве что плечиками пожала. Дескать, предпохмельное чудо тут совсем не при делах, всё исключительно её инициатива.

Вот и что тут можно было поделать? Думать надо было немного раньше. Мне думать, само собой разумеется. Знал ведь о явных и однозначных пристрастиях Бьянки к прекрасной половине человечества, равно как и о том, что в выпившем состоянии она в лёгкую забывает, кто именно из девочек находится у неё в кровати. Касаемо же Лукреции тоже мог догадаться. Если уж это целеустремлённое создание избрало образцом для подражания бывшую наёмницу да ещё и постоянно проводила с ней время, то неудивительно, что было принято решение стать ещё ближе во всех смыслах этого слова. Вот и сблизились.

Разумеется, сообщать что «отцу», что Ваноцце я даже и не думал, ограничившись вставкой фитиля по самое не балуйся обеим участницам, но в первую очередь Лукреции. Только вот… ни черта не помогли словесные вразумления. Сестрица, приобщившаяся к делам амурным, пусть и в «розовых тонах», не собиралась ограничиваться единственным случаем. Оставалось рассчитывать лишь на то, что ситуация не будет столь запущенной, как в случае с Бьянкой. Ну и периодически «тыкать сестрёнку палочкой» на предмет желательности обращать внимание на парней. Естественно, из числа тех, которые что-то из себя представляют, а не разных уродов и приближённых к этому состоянию души. Увы, таковых всегда было в избытке, в том числе и среди семей правителей. Покойный Карл VIII тому яркий пример, земля ему гвоздями.

Саму же Бьянку… А что тут вообще можно было поделать? Только отвешивать символические подзатыльники, понимая, что в данном раскладе не она инициатор, совсем не она. Любые же запретительные меры приведут к чему угодно, но не к желаемому результату. Два важных и нужных человека, к тому же из близкого круга… Не-а, не тот случай. Потому и прогуливаюсь по неаполитанским улицам, стараюсь расслабиться, развеяться и вообще переключиться с дел семейных на иные, политические.

Их, политических, хватало с избытком. Тот же Янош Корвин, чей состоявшийся визит в Рим принёс определённые результаты, Оказалось, король Венгрии Владислав Ягеллон уже недвусмысленно так облизывался на оставшуюся под властью Корвина — точнее оставленную как отступное — Славонию, рассчитывая на то, что заступаться за бастарда покойного короля банально некому, а численность войск несопоставима. Зато получив благорасположение Папы Римского и короля Италии, Корвин мог по крайней мере вздохнуть посвободнее — Владислав Ягеллон здраво оценивал ситуацию и не стал бы бросаться очертя голову. Особенно Владислав Ягеллон, с его то откровенно трусоватым характером. Да и фактор императора Максимилиана забывать не стоило. Почуяв слабость венгерского короля, Священная Римская империи охотно отожрала бы в лучшем случае западные области Венгерского королевства.

Ну а про переговоры с собственно Ягеллоном Корвину знать и не стоило. Политика, она штука такая, чрезвычайно порой замысловатая. Зато итог довольно изящно провернутой интриги был на загляденье — теперь мы имели возможность не только усилить войска, задействованные в будущем Крестовом походе, но и открыть новый фронт для нанесения удара по Османской империи, с венгерского направления. А что было восточнее подвластной Корвину Славонии? Правильно, Босния, Сербия, Зета опять же… Славянские земли, не так уж и давно завоёванные и завоёвываемые османами. Земли, население которых оккупантов ненавидело и восставало при малейшей возможности. Самое то для наших целей, если, конечно, правильно разыграть доставшиеся карты. Плюс миссия, порученная Винченцо Раталли, с которой сие доверенное лицо справилось на весьма достойном уровне. Его даже форс-мажорные обстоятельства не смогли остановить. Мда, те ещё обстоятельства!

— Проклятые янычары… И паршивые предатели собственного народа.

— Это ты про нападение на Винченцо? — оживилась Бьянка. — Но всё закончилось хорошо. Он уцелел, а князь Григорий Черноевич после такого был вынужден заключить договор, который тебя, Чезаре, почти устроил. Не оборонительный союз, но твои корабли в порту княжества. Возможность стоянки, ремонта… А на самом деле высадить нужное число солдат в то время, которое ты сочтёшь подходящим. Ещё брат князя, Стефан, скрывшийся после нападения. Он показал этим, что стоял за попыткой убийства посла!

— Всё так, — согласился я с пышущей энтузиазмом подругой. — В какой-то мере это неудавшееся нападение помогло нам. При мало-мальски сильном правителе в Зете это было бы вообще роскошным подарком. Только вот Георгий Черноевич отнюдь не таков. Он слаб, нерешителен, а хуже всего, что, подобно своему отцу, пытается угодить сразу всем. Османам, венецианцам, теперь и нам. Не удивлюсь, если он знал о готовящемся нападении, но предпочёл закрыть глаза как на него, так и на проделки своего брата, чуть ли не открыто прислуживающего османскому султану. Да и бегство Стефана… Его наверняка можно было предотвратить, однако этого делать не стали. Подумай об этом тоже.

Моя спутница призадумалась, я же в это время рассматривал уже не столько сами улицы Неаполя, сколько людей на них. Наблюдать за ними вообще занятие интересное и полезное, многое может подсказать наблюдающему. Вот, например, эти горожане, частью идущие по своим делам, а частью глазеющие в нашу сторону. Ощущается уровень их тревоги, материального достатка, уверенности или неуверенности в завтрашнем дне. Главное уметь подмечать детали, от карманник, срезающий кошелёк у зеваки, смотрящего в сторону нас, окружённых кольцом охраны. Две неаполитанки из числа вполне обеспеченных, судя по одежде и даже украшениям из серебра. Одна из них тычет пальцем в направлении Бьянки. Угу, понимаю, ведь девушка в мужской одежде и увешанная оружием — зрелище весьма и весьма редкое. И множество других, которые спорят, болтают, ругаются, завидуют…

В сравнении с Римом, этим Вечным Городом, Неаполь смотрелся побледнее, равно как и населяющие его жители. Это ни разу не снобизм, а всего лишь констатация факта. Рим уже долгое время не испытывал на себе алчность и кровавую ярость завоевателей в то время как этот город пережил нашествие французской армии Карла VIII Валуа около года тому назад. Пусть кровь давно была отмыта от камней, улетучилась гарь пожаров и все разрушения скрыты… память и последствия в душах всё едино остались. Подобное чувствуется, если умеешь улавливать нечто невидимое, неслышимое, но не становящееся от этого менее значимым. Особенно…

— Султан Баязид захочет раздавить Зету, да, Чезаре? Маленькая и слабая страна, она послужит примером, показывая, что случится с теми, кто хотя бы частично противится его воле. Так и будет?

— Не совсем так. Теперь в княжестве нет ни Стефана, ни части тех, кто слишком явно поддерживал брата господаря. Произошло частичное очищение. Теперь, если у османов были намерения расправиться с княжеством очень быстро, они рухнули. Придется вести осаду крепостей, подтаскивать по горной местности орудия, нести потери в людях и главное во времени. Нет уж, после случившегося княжество хоть и останется целью для Баязида, но вторичной. Сперва Венеция, а уж потом эта «мелкая проблема». Если, конечно…

— Предательство сверху. С самого верха.

Киваю в знак того, что верно мыслит подруга. Черноевичи с некоторых пор стали совсем-совсем не лучшими представителями некогда сильного и благородного рода. Последним достойным представителем был дед нынешнего господаря. И все, баста. Я не был уверен, что Георгий IV Черноевич, получив от султана предложение, которое сочтёт выгодным для себя, не продаст собственный народ так же, как его папаша продал султану своего сына. Рассказ Раталли лишь подтверждал эти самые опасения. Бьянке же отвечаю следующее:

— Если он попробует — это окажется последней его ошибкой как господаря Зеты, а может и во всей жизни. Слишком серьёзные у меня планы на этот последний клочок независимой от османов земли, ранее принадлежавшей очень интересным странам.

— Иногда я тебя не до конца понимаю.

— Зато большинство других почти не понимают. И это хорошо, — улыбаюсь я в ответ на такие слова. — Тем большей неожиданностью становятся для них мои решения. Ну а сейчас… Думаю, пора возвращаться в место, где совсем недавно обитала неаполитанская ветвь Трастамара. Гонсальво де Кордова уже ждёт нас. Да и Пьера д’Обюссона послушать следует. Корабли госпитальеров порой проникают в такие места, в которые даже венецианцы не всегда осмеливаются заглядывать. Вдруг глава их ордена расскажет нам нечто особо примечательное. Например, что-нибудь о планах Баязида II или его полко- и флотоводцев.

Сложно сказать, чьих войск в Неаполе было больше — итальянских или испанских. Официально Неаполь являлся подвластным чете Трастамара, но по сути вокруг него были итальянские владения. Учитывая же союзные отношения между Борджиа и Трастамара, а также мой визит в этот город… получался этакий экзотический коктейль с взболтанными и перемешанными ингредиентами.

Гонсальво де Кордова, князь Ольбии и Сант-Анджело, родовитый испанский аристократ, с юношеских лет посвятивший себя делам военным. Я уже был знаком с этим человеком. Что тут можно сказать, он реально производил впечатление. Внешность обычная для испанца сорока с небольшим лет: сухощавый, подтянутый, резкий в движении и с ощутимой аурой силы и власти. Разумеется, это проявилось не сразу, но… Именно ему Изабелла с Фердинандом во многом были обязаны столь ярким и успешным завершением Реконкисты. Достаточно сказать, что гранадские мавры заметно бледнели и слабели в коленях, стоило им узнать, что войска противника возглавляет именно Гонсальво де Кордова.

Умелый тактик, хороший стратег, он умел бить по слабым местам врагов, но в то же время не надеялся исключительно на них. Сила собственных войск была для этого кастильца в приоритете, да и новаторских методов он сроду не чурался. Чего стоит то же ускоренное внедрение в войска огнестрельного оружия, которое привечали отнюдь не все военачальники. Впрочем, после Итальянского похода армии Карла VIII и того, что во время оного произошло, эффективность огнестрела мог продолжать отрицать только не видящий дальше своего носа… хотя таковых ещё хватало, чего скрывать.

К слову сказать, именно война с французами дала возможность де Кордове подняться ещё на одну ступеньку вверх. Успешные действия полководца на юге Неаполитанского королевства были в должной мере оценены Изабеллой Трастамара. Отсюда и назначение приводить новые земли к полной покорности короне и присматривать за ними на первых порах. Титул вице-короля прилагался, пусть и было сказано, что лишь на время «переходного периода». И вот опять… Не успело умолкнуть эхо одной войны, как на пороге стояла другая, с новым и не менее опасным противником.

Я ничуть не сомневался, что Гонсальво де Кордова будет тщательнейшим образом изучать союзные его стране войска. Особенно то, что касается новых тактических приёмов. Не зря же информаторы — добровольные и купленные — приносили в клювиках известия, что испанский генерал и вице-король не просто собирал все сведения обо всех сражениях, где поднималось знамя Борджиа, но и пытался составить что-то своё на этой базе. Интересно, чего уж. Репутацию гения позиционной войны, заработанную де Кордовой в минувших сражениях, в сторону отбрасывать никак не стоило. Вот и постараюсь поучиться у мастера своего дела. Ага, именно поучиться, потому как здраво оцениваю собственные возможности. Я то опираюсь на опыт времён грядущих, используя уже готовые наработки. Зато де Кордова в этом плане сам творец. А творцы — народ особенный, порой им в голову приходит такое, что очуметь не встать. Вот на такой случай и стоит всегда быть начеку, чтобы с самого начала перехватить нечто действительно ценное и стоящее. Ну и надеяться, что имеющегося багажа знаний хватит на то, чтобы отличить гениальные озарения от того, что пойдёт непосредственно «в топку».

Бывшие королевские, а сейчас «всего лишь» вице-королевские апартаменты внушали, впечатляли и поражали. Чем именно? Да роскошью, чтоб ей пусто было! Той самой, особенно ценимой в итальянских государствах, но не слишком понимаемой лично мной. Побывать в такой атмосфере раз этак несколько, появляться время от времени — это не вопрос, это нормально. Зато жить так… подобное меня не слишком сильно привлекало. Я ещё личные покои в замке Святого Ангела велел обставить без лишней помпезности, а уж когда, после возложения на голову Железной короны, появилась возможность развернуться более широко, и другие места удалось перевести в более… а точнее менее вычурный стиль. Поменьше золота и религиозной тематики, побольше стали, произведений искусства и резьбы по дереву и камню. Пусть несколько более тёмные тона, зато куда более внушающая атмосфера. Впрочем, это было исключительно моё мнение, а оно у каждого разное. Видимо, Гонсальво де Кордове нравилась прежняя обстановка, его право.

Сейчас всех находящихся в комнате — меня с Бьянкой, Пьера д’Обюссона, Гонсальво де Кордову и его советника по делам артиллерии и фортификации, инженера Педро Наварро — интересовали последние сведения, доставленные шпионами госпитальеров. Об этом и говорил их великий магистр.

— Кемаль-реис собирает под своим флагом лучшие корабли Османской империи. Великий визирь Коджа Дамат Давуд-паша с ведома султана делает все, чтобы флот превосходил венецианский не только числом, но приблизился к нему по умению и оснащённости. Кемаль-реис надеется собрать более полусотни галер-кадырг, под три десятка галиотов и до двух сотен малых гребных судов.

— Никто не считает флот османов слабым, д’Обюссон, — процедил де Кордова, хмуро взирая на окружающий мир. — Пусть идут хоть к Родосу, хоть к Кипру или Криту… Высаженные войска завязнут под стенами крепостей, а флот будет разбит нашими объединёнными с венецианцами силами.

— А они туда не отправятся, это лишь видимость, — последовал ответ главного госпитальера. — Шныряющие по морю близ этих островов быстроходные корабли только путают, водят в заблуждение. Османские войска скапливаются в других местах, без лишнего к себе внимания.

— Где?

— Рядом с той частью побережья Адриатики, которое близко к Ионическим островам. Султан решил ударить по этим важным для Венеции землям, которые давно мешают его империи. Баязид уверен, что собранный флот будет сильнее венецианского. Намного сильнее! И что даже если республику поддержат другие христианские страны, то и этого окажется недостаточно. Вы же понимаете, с некоторых пор он не беспокоится, что окраины его империи взбунтуются. Знамя восстания… умерло и похоронено.

Это в мой огород камешек прилетел, насчет сводного братца султана, Джема. Плевать. Отыгранная карта, единоразово использованная и сброшенная в утиль на веки вечные.

— Крепости на островах продержатся достаточное время. Единственная возможная проблема — нормально обеспечить соединение союзных флотов. Предлагаю Мессану или Сиракузы как порт, куда должны будут прибыть итальянские, испанские и ваши, д’Обюссон, корабли. А как туманную завесу используем необходимость приструнить пиратов Магриба. Это достаточно серьёзная цель, для решительной и быстрой победы над которой действительно требуются совместные усилия нескольких флотов. Ну а потом, когда корабли будут собраны в одном месте, а турки сделают первый ход… Тогда Александр VI, викарий Христа, сразу же огласит буллу «О Крестовом походе», текст которой давно подготовлен и выверен до последней буквы. А уж оратор из моего отца превосходный!

— Неприкосновенность границ, — понимающе кивнул де Кордова. — Во время Крестового похода тронуть ту страну, которая в нём участвует не символически, значит получить не просто отлучение от церкви… Прости меня, Господь, но многие понтифики им пользовались слишком часто и не всегда заслуживающе. Оно потеряло силу, которую имело изначально.

И пауза, во время которой испанский генерал испытующе так посмотрел на меня. Ждёт ответной реакции? Пожалуй. Тогда не стоит его разочаровывать.

— Всякое бывало. Однако Его Святейшество Александр VI, как мы все знаем, во время войны с Францией даже при действительно грозящей Святому Престолу опасности не стал смешивать духовное и личное, не объявил об отлучении Карла VIII Валуа и его полководцев. Хотя мог бы.

— Савонарола…

— И вся его собачья свора, д’Обюссон, — подтвердил я. — Безумец, считающий себя Гласом Господним и его не менее неразумные братья из доминиканцев и прочих, строящие «царство божие», но построившие за ничтожное время в Ливорно все круги ада. Теперь некогда прекрасными землями пугают даже детей. Гноящаяся язва среди древних жемчужин италийских земель… Однако, мы сейчас не о Савонароле говорим. Война с Османской империей, усиленная объявлением Крестового похода — вот основная забота всех нас, тут собравшихся, равно как и отсутствующих союзников. Если задачи флота ясны и заключаются в ослаблении османского, то вот об армии стоит задуматься.

Как испанцы, так и госпитальер понимали, к чему я веду. Направление основного удара или, на крайний случай, нескольких таковых. Стоило учитывать, что особенности здешней логистики банально не позволяли быстро перебрасывать войска из одной точки мира в другую. Наиболее быстрыми путями сообщения были водные, как бы забавно это не прозвучало. Не в последнюю очередь поэтому флот был так важен и нужен, а наличие протяжённой прибрежной линии соответственно позволяло куда легче манипулировать резервами и ресурсами. Не зря, ой не зря Венеция почти все силы бросала первым делом на установление контроля над островами и поддержание оного. Понимала республиканская верхушка их выгоду как в торговом, так и в военном планах, не говоря уж о столь крупнокалиберной штуке как геополитика. Да и тот факт, что Османская империя скалилась, многократно воевала с Венецией, но так многие века и не смогла сломить могущество сего итальянского государства, многое значил.

Карта… Достаточно было посмотреть на карту, отражающую территориальную принадлежность земель средиземноморья, чтобы сделать вполне логичные выводы. Все острова в Адриатике, Ионические острова, Крит, Кипр… По сути эти владения венецианцев представляли собой цепь, обвившуюся вокруг османской шеи. Стратегические возможности при наличии большого и сильного флота ошеломляли. Османскому флоту надо было сильно постараться, чтобы действовать не напролом, а хотя бы с минимальным эффектом неожиданности.

Шутки шучу? Вовсе нет, тут всё более чем серьёзно. Крит, союзный по большей части Орден госпитальеров, окопавшийся на Родосе, и венецианские же острова в Эгейском море — не все, к сожалению, но и части хватало для создания туркам дополнительной головной боли — представляли собой крупноячеистую, но таки да сеть, перекрывающую выход на стратегический простор. Значение расположенного восточнее Кипра также не стоило недооценивать. Вклинившийся между Мамлюкским султанатом и азиатской частью Османской империи, своим положением венецианский остров позволял владельцам играть на противоречиях двух мусульманских правителей — в случае очередного конфликта султанов поддержка Венеции нужна была тем и тем, да и за нейтралитет готовы были платить щедро — и тем самым усиливал республику ещё сильнее.

Это я ещё помалкиваю про те самые Ионические острова, ценные и сами по себе, не говоря уж про связку оных с другими омываемыми со всех сторон морскими волнами клочками суши с венецианскими крепостями на них. Они ж не только часть «цепи», позволяющей отслеживать любые телодвижения османских флотоводцев, но и нечто большее — в сочетании с балканскими владениями Венеции Ионические острова представляли собой почти идеальный плацдарм для нанесения сходящихся ударов. Ага, по той части территории империи, на которой проживали те, кто ненавидел её люто и бескомпромиссно. Те самые южные славяне, сербы и близкородственные им, вечная заноза в заднице османов аж вплоть до последней трети XIX-го столетия. Венецианские дожи были мужиками понимающими, а оттого всегда имели в виду подобный вариант развития событий. Почему не воспользовались толком? А вот это тайна великая есть… Возможно, из-за дурацкой системы республиканских «сдержек и противовесов», а может и иные расклады. Право слово, не знаю, я в эту кухню хоть и вникал, но именно что в нынешнюю, а не на много лет тому вперёд. Высокооплачиваемому киллеру по прозвищу Кардинал, несмотря на весь интерес к истории, не было особого дела именно до старовенецианских ребусов.

— Многое будет зависеть от того, пошлёт ли Господь нам победу на море, — вздохнул де Кордова. — Если да, то мы сможем высаживать войска в нужном нам месте, у османов не будет возможности воспрепятствовать этому. При неполной сохранности флотов у нас и у них придётся подыскивать нужное время и выжидать удачного стечения обстоятельств. При поражении…. Останется лишь ударить со стороны Венгрии.

— Мной составлен список крепостей османов и их слабые места. Каждой из них, Ваше Величество, — напомнил о себе Педро Наварро, выкладывая на стол даже не свиток, а целую стопку бумажных листов, исписанных мелким, но вполне разборчивым почерком. — Я прошу вас уделить результату моего напряжённого и долгого труда внимание.

— Ещё как уделю, — обнадёжил я наваррца, на самом деле собираясь изучить то, что мне сейчас передали. — Даже так… Не только слова, но и наброски чертежей, как именно лучше всего будет сокрушить некоторые твердыни. Пороховые заряды, подкопы. А вот артиллерии вы зря не уделяете должного внимания с учётом не столь давних событий.

— Прошу прощения, но… порох, — тяжко вздохнул инженер. — Ваш обстрел Болоньи и Перуджи показал, как много его уходит. И пушки на кораблях, которые Ваше Величество отправляет охотиться за судами магометан. Я опасаюсь нехватки этого важнейшего припаса.

— Понимаю. Но кое-какие работы, что должны исправить ситуацию, уже почти готовы. Однако вернёмся к направлениям ударов. Допустим, что наш флот справится с османским. Каких действий с нашей стороны султан и его приближённые испугаются сильнее прочих?

Призадумались. Ну, помимо Бьянки. Подруга довольно скалилась, наверняка вспоминая ту самую ситуацию со стратегическим взрывающимся сырьём. Оно и понятно, ведь работа по получению нового класса взрывчатки до сих пор ухитрилась оставаться в секрете, что не могло не радовать. Какое именно взрывчатое вещество? Простейшее, а именно тринитроцеллюлоза, более известная как пироксилин. Самое забавное, что как ингредиенты требуются лишь целлюлоза, а также смесь серной и азотной кислот, которые отнюдь не сложны в получении даже при местной элементной базе. Простейшая система… для мало-мало понимающего в химии человека из моего времени.

Проблема, да и то решаемая, лишь в том, что пироксилин раза этак в три-четыре мощнее классического дымного пороха, но и это было делом решаемым. Снижение веса заряда, использование действительно качественных стволов плюс ещё кое-какие «мелочи» и вуаля, дефицит пороха как таковой если и не уходит в историю без права возвращения, то заметно снижается. Пусть взрывчатка иная, но ведь работает. И, само собой разумеется, строжайшая секретность в мастерских, которые этот самый пироксилин производят. Слава богам, что стекающиеся под крыло благоволящего алхимикам монарха, эти деятели привыкли шифроваться и вообще не были склонны к болтовне. Среди подобной публики легче распространять философию «постоянной бдительности» и необходимости держать язык за зубами. Плюс обещание кар серьёзных, неминуемых и несомненно летальных, которые из уст Борджиа звучали более чем убедительно.

Прогресс в сфере технологий… Он был уже запущен, а уж учитывая, что теперь, когда род Борджиа по сути прибрал к своим рукам Святой Престол и не собирался его выпускать из-под контроля, не стоило ожидать какого-либо мракобесия… особенно если в среднесрочной перспективе удастся глубоко и с гарантией похоронить такую штуку как инквизиция. Сложность тут заключалась в ином. В чём именно? Необходимость контроля над новыми технологиями, чтобы они ни в коем случае не попали к тем, кому категорически противопоказаны. Тем же османам и прочим… Нафиг такое счастье!

Меж тем обдумавший услышанное де Кордова распечатал уста и произнёс:

— Если король Италии говорит, что проблема с нехваткой пороха будет решена, то этому можно верить. Крепость слова Чезаре Борджиа успела стать известной.

— Это радует. Тем более, что в скором времени…

Стук в дверь прервал меня на полуслове. Настойчивый такой стук, требовательный. Учитывая же, что у нас тут не абы что, а совещание, то беспокоить по разного рода мелочам не стали бы. И точно. После того как Гонсальво де Кордова на правах хозяина рявкнул нечто, при некоторой доле фантазии могущее сойти за разрешение войти, на пороге появился один из его офицеров. Появившись же, не тратя время на церемонии, выдохнул:

— Флот Кемаль-реиса у Ионических островов. Обстреляны корабли венецианцев, одна галера взята на абордаж.

— И здесь начинается война, — оскалился я, поднимаясь из кресла. — Несколько раньше ожидаемого, но так уж случилось. Значит, теперь наш ход. Вице-король, великий магистр… Вы готовы отдать приказы?

— Их Величества даровали мне такое право, которым я воспользуюсь.

— Родос далеко, — опечалился д’Обюссон. — Но я готов исполнить необходимое.

— Вы нужны здесь, магистр, — покачал я головой. — Видно, так уж суждено, что флот госпитальеров устремится к своему великому магистру, а сам он встанет во главе лишь после оной встречи. Простите, но мы не можем рисковать вашей случайной гибелью в попытках добраться до Родоса. Да и время… оно слишком ценно. Ну а сам я отправляю весть своему отцу, а также властителям Милана и Флоренции. Время пришло. Для всего.

Последние слова поняла лишь Бьянка. «Всё» — это не только объявление Крестового похода, направленного против Османской империи, а также сбор всех возможных союзников, но и нечто большее. Гораздо большее и, разумеется, вновь выламывающееся из всех привычных шаблонов этого времени. Разовый удар прямо в сердце врага. В случае успеха — полного или частичного, не суть — дающий нам на первом этапе войны очень значительное преимущество. А раз так, то мы должны его получить. Что же до очередного «фокуса» от семейки Борджиа — так этому уже вряд ли кто-нибудь удивится. Вот и отправится тайными каналами весть прямиком в Стамбул, туда, где наши люди уже давно готовы, ожидая только отмашки. И пусть всё горит ярким пламенем!

Османская империя, Стамбул, конец апреля 1495 года

Можно ли любить город, в котором ты оставил немалую часть собственной шкуры? И это не было метафорой или преувеличением, уж Мирко Гнедич на память не жаловался. Да и спина порой давала о себя знать. Та самая спина, на которой не раз и не два живого места не оставалось после того, как кнуты в руках надсмотрщиков вволю по ней гуляли. За попытки побега, за отказ выполнять приказы, за убийство одного из их братии, которому он зубами перегрыз глотку. Собственно, тогда его должны были казнить, посадив на кол в назидание остальным, но… Спасла османская жадность, поскольку оказалось что именно такие как он, ни за что не готовые смириться с рабской участью, внезапно стали дорогим и ходовым товаром.

Его, захваченного в плен в беспамятстве и каким-то чудом не убитого пленителями, снова продали. Только на сей раз в Рим, где он стал тем, кем быть если не почётно, то и не позорно — воином-наёмником, отрабатывающим свою свободу, полученную как задаток. Войны… неожиданное и чуть ли не по приказу становление частью ордена тамплиеров и столь неожиданный возврат обратно, в Османскую империю. С другим именем, в другом облике, под ложной личиной. Главное же — с обещанием, что представится случай сторицей воздать тем, что его не просто победил и пленил, но и унизил, пытаясь сломать, превратить в говорящее имущество. И неважно, кому именно из поганого османского племени мстить. Он с удовольствием уничтожил бы их всех, а останки бросил на поживу крылатым и четвероногим падальщикам.

К огромному сожалению, Мирко понимал, что именно всех он никак не сможет уничтожить. Да и именно тех, кто причинил боль лично ему… тоже вряд ли. Зато добраться до тех, кто олицетворял собой силу и власть во всей этой стране — такое ему нравилось. Очень нравилось.

Скрип двери прервал его размышления, а появившийся «слуга» произнёс:

— Пришёл почтенный Мустафа Каражоглу, господин. Просит встречи с вами.

— Просит? Это хорошо, Салман. Подай гостю кофе и остальное, я скоро буду.

Поклонившись, названный Салманом вышел. Салман… Такое же лживое имя, как и его собственное, под которым он прибыл сюда, в Стамбул, предварительно показавшись ещё в нескольких городах Османской империи, выдавая себя на не самого бедного торговца со связями по имени Керим Сардак. Понятное дело, что его знание турецкого наречия было не самым лучшим, но этому имелось вполне правдоподобное объяснение в том случае, если бы стали пытаться выяснять причины. Мать из Сербии, третья жена в отцовском гареме, изначально выученный чужой для османа язык из-за небрежения пребывающего в разъездах отца и сложное переучивание. Но… как оказалось, хватило даже имеющегося знания, оказавшегося вполне достаточным. Более двух лет в плену и потом несколько месяцев выматывающего изучения уже там, в Италии, под надзором тех, кто знал турецкий как родной и пытался добиться того же от учеников. А также знания мусульманских молитв, правил поведения, прочих важных и не слишком мелочей. Учили многих… немногие справились.

Немногие, да. К тому же отбирались те, кто в достаточной степени ненавидел всё, так или иначе связанное с османами и другими магометанами. Подобные ему, попавшие в силу судьбы в плен. Похожие на Салмана, он же Болеслав родом из Польши, захваченный крымскими татарами во время одного из набегов и более десятка лет проведший в самых разных местах, от Бахчисарая и Кафы до Каира и Измира. Как две женщины, сейчас изображающие его жён, Мариам и Зульфия, ещё в юном возрасте оторванные от семей и проданные на базарах как мешки с орехами по одному из так любимых магометанами и их муллами выражений. В Италии подобрали самых разных, способных носить создаваемые для них личины. Не все были хорошими воинами, некоторые не были ими вообще. Зато найти среди отобранных тех, кто предал бы… это стало бы очень сложной задачей. На случай же попадания в руки палачей — а в застенках говорят все, если не повезёт умереть от рук перестаравшихся заплечных дел мастеров — имелся яд. Хитро спрятанный, чтобы хоть одно из вместилищ отравы да не нашли.

Пора, ведь пришедшего гостя нужно было заставить ждать в меру, чтобы тот не забыл, кто он и кто его хозяин. Да, именно хозяин, держащий в руках самое главное — саму жизнь Мустафы, повергая того в ужас. Воистину, турку было чего опасаться. Как и двум другим, ему подобным. Трое… Их было трое — тех, кого он, Мирко, схватил за глотку и крепко держал, не выпуская, с помощью доходящего до глубины душ страха и неотвратимости мучительной смерти, от которой могло спасти лишь полное подчинение. А как иначе? Все трое видели, как именно умирают от сразу нескольких ядов, неведомым для них образом попавших в тела других турок, выбранных как пример для показа. Что будет с теми, кто ослушается, не станет выполнять приказы.

Смерть быстрая и мучительная. Смерть медленная и мучительная. Вроде бы от болезни… болезней. Самых разных, никак между собой не связанных. И полнейшее непонимание, ведь кое-кто из умерших никак не мог быть отравлен, ибо принимал все возможные меры против яда, но всё равно умер, причём в названные Мирко сроки. Гнедич же знал гораздо больше того, чем рассказывал запугиваемым магометанам.

Введи других в заблуждение и тем самым стань для них ещё опаснее, чем ты есть на самом деле. Ни сам Гнедич, ни его люди не травили тех, кто умер от одного из ядов рода Борджиа. Здесь работали другие люди Его Величества, о которых он не имел и не должен был иметь понятия. И помимо его небольшого отряда присутствовали и другие. Да, их он тоже не знал, чтобы по тем или иным причинам не выдать даже случайно. Знал лишь, что они есть и делают общее дело.

— Здравствуй, почтенный Мустафа. Да продлит Аллах твои дни, — поприветствовал Мирко довольно известного в Стамбуле торговца съестными припасами. — Как здоровье твоих сыновей, благополучно ли идут торговые дела?

Мягкий голос, радушная улыбка… Со стороны всё выглядело так, будто один правоверный с радостью принимает другого в своём доме. Вот только этот другой чем-то очень сильно обеспокоен и смотрит на первого со смесью страха и ненависти. Впрочем, тоже ничего удивительного, если предположить, что замешан большой долг, отдать который затруднительно, а избежать оплаты никак не получится. В каком-то смысле так оно и было.

— Когда ты отпустишь меня и мою семью, Керим? — простонал Каражоглу. — Я, мой брат, сыновья и племянники, все делают то, что ты приказываешь. Возьми деньги и дай нам уехать.

— Уезжайте, — пожал плечами Мирко, присаживаясь так, как тут было принято, прямо на горку подушек, привычно и уже естественно для себя. — Клянусь бородой Пророка, я не тюремщик тебе и твоим родным.

— Но ты же знаешь… Я не могу.

— Скоро я тебя отпущу. Будешь жить так, словно и не знал меня. Разумеется, получив обещанное. Но сначала… Ты ведь получил право поставлять часть провианта стамбульским янычарам, да? Сниженные цены, звонкая благодарность кому следует. Не разочаровывай своего друга, Мустафа.

Каражоглу закивал, тряся жидкой бородёнкой так, что Мирко не мог не сравнить его с бьющимся в припадке старым козлом. Но страх… он не обманывал, показывая, что этот трясущийся турок полностью в его руках.

— Я доволен. В ближайшие дни к тебе придёт Салман, проверить, качественный ли ты отправляешь товар доблестным воинам, защитникам столицы. А потом, когда сделка будет совершена и все мы удостоверимся в её выгоде… ты получишь лекарство. Для всех. Теперь уходи.

Дважды просить не пришлось. Турок чуть ли не уполз спиной вперёд, кланяясь и поминая милость Аллаха, Пророка и множество иных значимых для правоверного имён. Мирко же, как и подобало личине, им носимой, улыбался, перебирал четки, а также думал, что скоро очередной намаз, который придётся совершать, даже если он уверен, что в доме нет никого лишнего, постороннего. Натянутая им кожа не допускала ни малейшего небрежения, так уж его научили.

Каражоглу был третьим и последним, кто был важен. Последним, кто подтвердил готовность выполнить всё требуемое. И попробовал бы он этого не сделать, будучи абсолютно уверенным, что в крови его и кое-кого из родственников не притаился один из хитрых итальянских ядов, без противоядия к коему он не проживёт и пары месяцев. Признаться, Мирко и сам не знал, был ли что Каражоглу, что другие, отравлен. Ему лишь сказали, как именно следует действовать.

Зато он точно знал, зачем заставил прикованного к нему страхом турка стремиться заключить договор о поставках провизии стамбульским янычарам. Вот в ней яд точно будет! Медленный, действующий далеко не сразу, но уже довольно скоро вызывающий разные болезни, кажущиеся совершенно естественными. К слову, при помощи второго «скованного ядом страха» отрава оказалась в запасах провизии не так давно отправившихся из Стамбула кораблей, которые должны были усилить флот Кемаль-реиса Теперь на части — точно неизвестно, какой именно, учитывая то, что Мирко знал о существовании других отрядов, подобных собственному — судов османов будут больные команды, а может и вовсе часть успеет умереть, тем самым оставляя флот без тех, кто способен делать его таковым.

А ещё… Кое-кому из османской знати, знай они о поступивших как ему, так и другим отрядам приказов, следовало бы помолиться своему Аллаху и как следует. Перед смертью помолиться. Османы почему то успели забыть, что даже в своей столице могут оказаться смертны. Внезапно смертны, да ещё так, что убийце не обязательно находиться рядом. Бесшумно свистнувший арбалетный болт, к тому же с отравленным зазубренным наконечником, убивает ничуть не хуже, нежели клинок. Это даже лучше для прерывающего жизнь, потому что дает ему возможности ускользнуть, если предварительно позаботиться об отходе. Этому их тоже учили!

Тех, кого стоило убить, хватало. Это и янычарский ага, и важные дервиши из числа бекташей… Бекташи, этот суфийский орден, вообще считались покровителями янычар — явления, которое Мирко, подобно многим другим, люто ненавидел. Ведь янычарами становились не османы, а сербы, боснийцы, иные из числа завоёванных народов, причём дети. Дети, отобранные у родителей по праву девширме, будь оно проклято! Их с самых юных лет воспитывали в духе магометанского фанатизма, чтобы они потом убивали тех, кто был с ними одной крови, одного духа… даже не понимая этого, но являясь лучшими воинами османов как раз из-за них… крови и духа. Гнедича и ему подобных успели научить… объяснить, что нельзя ненавидеть самих янычар, которые есть всего лишь жертвы. Жертвы, которых нельзя исцелить, можно лишь даровать смерть. Другое дело те, кто их создаёт, «воспитывает», поддерживает дальнейшее развитие. Поэтому ага, дервиши-бекташи и иные — они должны были умереть. Желательно в мучениях, но сойдёт и просто арбалетный болт в голову или сердце.

Рим, май 1495 года

Родриго Борджиа, сейчас, как ни странно, больше ощущающий себя отцом короля Италии, а вовсе не хозяином Святого Престола, готовился произнести речь, которая должна была стать… Чем стать? Самой важной в жизни? Учитывая то, сколько действительно важных и запоминающихся событий произошло за последнюю пару лет, он в этом уверен не был. Особенно не забывая о том, что могло случиться в будущем. Оставляющим память о нём в веках? Так ни Родриго, ни Чезаре Борджиа уже не смогут забыть, как бы ни пытались. Именно они, отец и сын, воссоздали то, что, как казалось многим, возрождению не подлежит — королевство Итальянское. Пусть пока оно было лишь частью от идеала, но зная волю и жажду власти своих детей, понтифик не сомневался, что как не так давно коронованный монарх, так и те, кто придут ему на смену, никогда не оставят мысли о расширении пределов королевства и его усилении во что бы то ни стало.

И всё равно сегодня был особенный день. Часы отсчитывали последние мгновения перед тем, как он должен был выйти ко всем собравшимся и объявить о том, что и так уже носилось в воздухе Рима — о начале нового Крестового похода, не тех невнятных недоразумений, что были до этого. Ставить целью мятежников-гуситов было… странно. Последние же два действительно крупных, достойные такого названия и направленные против Османской империи… закончились поражениями, причём очень обидными. И не по причине невозможности собрать действительно сильное войско, а по нежеланию большинства участников приложить предельные усилия. Вот и доигрались, не заметив, как заигрались…. По словам Чезаре, весьма подходящим к случившемуся тогда. Пытались сокрушить действительно опасного врага, предварительно не позаботившись о собственном тыле, об отсутствии свар и раздоров участников походов. Вот и получили… В какой-то мере даже повезло, что магометане не были способны объединиться и устроить поход ответный, завоевательный. Не нашлось кого-то вроде монгольского Чингисхана и пришедшего через какое-то время ему на смену Батыя.

Почему Родриго вспомнил об этих двух, крайне далёких от дел и забот Европы? Опять же влияние сына, который, как оказалось, тщательно изучал ещё и историю великого княжества Московского, причём со времён ещё Киевской Руси, не в пример более могущественной, нежели то, что осталось сейчас, даже после сбора немалой части русских земель под властью князя Ивана III. Только вот собранное было искалеченным подобием бывшего ранее, что опять же доказывал Чезаре. Многословно, но краткость тут была почти невозможна. И сводились эти самые доказательства к тому, что любое влияние иных народов на те, которые он называл европейскими, ни к чему хорошему не приводило. А вот ко всякой гадости — дело иное.

Была Византия, она же Рим Восточный. Зато как только стали пусть частично, но перениматься некоторые части взгляда на мир азиатской части империи… Тогда и появилось то, что привело к загниванию, а потом и полному разложению некогда великой страны. Рим же Италийский, Первый и Вечный, хоть и пал как сердце империи, но устоял в более глубоком смысле. Ведь его завоеватели были хоть и не римлянами, но здоровыми людьми, не несущими в себе обычаев вроде любви делать из юношей евнухов, дурманить себя опием и прочей заразой, проявлять жестокость ради жестокости и иметь прочие «милые» обычаи. Когда же пал последний осколок Византии, а именно Константинополь, то… обнаружилось, что и «лучшие из лучших» как то быстро и вполне охотно принялись прислуживать завоевателям, даже не пытаясь восставать, полностью удовлетворившись своим изменившимся положением. Знать, духовенство, торговцы… все.

Схожая картина возникла и спустя какое-то время после завоевания большей части Киевской Руси монголо-татарами. Победители умело возвышали тех, кто готов был целовать их сапоги и тщательно выпалывали способных сопротивляться. Более того, поставили под полный надзор церковь, служители Господа пользовались их полной поддержкой… при условии, что все их проповеди направлены не во вред истинным хозяевам, а заодно напоминают о смирении перед ЛЮБОЙ властью. И руками верных прислужников в коронах и рясах они уничтожали тех, кто пытался попробовать договориться с иными христианскими государствами для борьбы с общим врагом. Религиозный фанатизм и отрицание любых соглашений с Римом и его представителями. Вбивание в головы слушающих речи прикормленных монгольскими завоевателями мыслей, что «они святую веру не трогают, а латинцы храмы порушат и ересь понасаждают».

Результат… был чудовищен в простоте своей. Произошла чуть ли не полная оторванность части Европы от того, что связывало все государства множествами невидимых, но крепких нитей. Войны, зачастую кровопролитнейшие, не сделали того, что сотворили совместными усилиями эти… монголо-татары и их прислужники. И всё это предстояло исправлять, медленно и крайне осторожно, ни при каких условиях не допуская даже малейших выпадов в сторону их ортодоксальной ветви христианства. Скорее уж полное отстранение от всего, что связано с религией, исключительно дела торговые, возможные союзы против вероятных общих недоброжелателей и… И то, что не стоило Святому Престолу вообще ничего — подтверждение Московского княжества как царства… Или королевства, что по сути было одним и тем же, только названным иным словом. Заодно и подчёркнутое признание ханств Казанского, Сибирского и прочих осколков Большой Орды — законной и даже желательной добычей Москвы и лично князя Ивана III. Родриго Борджиа крепко, основательно воспринял мысли сына о том, что определённые народы никогда не могут быть союзниками, принося исключительно беды, порой лишь отсроченные во времени.

Зачем ему вообще это было нужно, вся довольно утомительная возня изучения дел далёкой и не нужной Италии страны? Достаточно было углубиться в историю Руси Киевской, а затем посмотреть на то, как менялась карта тех земель на протяжении последних нескольких десятков лет. Затем вспомнить творящуюся вольницу мелких и не очень князьков в королевстве Польском и великом княжестве Литовском, после чего… Да, после представить, что станет, когда стремительно восстанавливающаяся держава, к тому же в случае разумных монархов, станет откусывать от них то, что раньше ей принадлежало. С таким пробуждающимся зверем стоило быть в приличных отношениях. Не во враждебных уж точно. Тому пример — шведский король, которого эти московиты стали бить больно и сильно. Да и литовцы… тоже успели понять силу северного своего соседа.

Не-ет, викарий Христа понимал, почему его сын, успевший обзавестись Железной короной как основным украшением головы, начинал ритуальный танец на дальних подступах. Отправленное посольство, торговый договор, много лестных слов уже не князю, а царю Московии. Первые шаги, чтобы, проверив твёрдость почвы под ногами, попробовать продвинуться дальше. В каком направлении? В том же, в котором они, Борджиа, решили вести Италию и тех союзников, которых удастся получить и удержать. Как сказали бы в так и оставшихся для него родных землях Валенсии — объявить реконкисту, а после переплавить её уже в Конкисту. Не только в Новом Свете, хотя и его обставлять без внимания не стоило — булла о разделе новых земель между Испанией Португалией и Святым Престолом многое позволяла — но в местах известных.

При чем тут Московия? Примером показать и доказать, что с чужаками не нужно договариваться, не нужно пытаться выстраивать какие-то отношения с теми, кто некоторое время назад считал себя твоими хозяевами. Лучше взять и… раздавить. Жестоко, показательно. Если же удастся, пусть и в союзе сразу с несколькими государствами, опрокинуть османов, показать всему миру уязвимость их огромной и всё разрастающейся империи — вот тогда можно будет, помимо прочего, разговаривать с московитским царём с выгодной позиции. Может даже и больше, если посольство Италии сумеет кое-что вызнать и подтвердить. То, о чём Чезаре говорил, но пока не мог подтвердить чем-то помимо собственных предположений.

Время. Хватило очередного взгляда на часы, чтобы в этом удостовериться. Парадное облачение было уже на понтифике, оставалось лишь надеть тройную тиару и двинуться к выходу из комнаты. Туда, в коридор, а затем, пройдя небольшой расстояние, оказаться в заполненном людьми огромном зале. В зале, куда спешно были приглашены все, до кого смогли дотянуться в столь краткий срок. Союзники, выжидающие, недоброжелатели, их послы, в том числе и откровенных врагов. Просто знать земель Святого Престола, Италии и иных италийских государств, не упускающая по возможности подобных случаев предстать перед первым лицом среди христианского духовенства.

Александр VI шёл к предназначенному для него месту на возвышении и видел их всех. Вот кардиналы во главе с вице-канцлером Асканио Сфорца. Не самый лучший среди возможных, но лишать род Сфорца сего важного поста было бы совсем неразумно, учитывая то, кто именно теперь правит Миланом. Да и понял уже старина Асканио, что даже после того как он, нынешний понтифик, отправится на небеса, следующим папой станет кто угодно… но из носящих фамилию Борджиа.

Другие кардиналы и епископы, в глазах и на лицах которых отражались все чувства, от преданности до почти не скрываемой ненависти. Последних тут, в Риме, почти не присутствовало, но кое-кто ещё «украшал» своими персонами Вечный Город.

Герцог Пьеро Флорентийский и герцогиня Катарина Миланская, Медичи и Сфорца… неожиданно для самих себя ставшие надёжными союзниками сперва Борджиа, а потом и королевства Италия. Яркие и значимые для всех собравшихся символы свершившихся за краткое время перемен. Эрколе и Альфонсо д’Эсте, отводящие взгляд и в то же время понимающие, что или перед венецианским дожем или перед Борджиа преклонить колено всё равно придётся. Время малых италийских государств стремительно уходит и в их силах лишь продлить агонию полной самостоятельности, но никак не остаться в прежнем положении.

Посланник Испании… этот спокоен и доволен, считая, что всё пока идёт согласно желаниям Их Величеств Изабеллы и Фердинанда. Представитель Бретани, всем видом выражающий готовность поддержать любое начинание Борджиа — краеугольного камня сохранения независимости герцогства, слишком слабого чтобы тягаться с всё ещё могучей Францией.

Благожелательный интерес Наварры, этого маленького королевства, родственного династии Трастамара. Настороженность и в то же время хищное любопытство от англичанина и шотландца. Особенно от первого, ведь король Генрих осторожно так пытается оторвать от Франции некогда принадлежавшую его короне Гиень, а может и что поближе к Кале.

Чистейшая ненависть представителя Людовика Французского, подозрение венгерского посла, холодная любезность польского, литовского, подозрение Священной Римской империи, которая сама хотела бы получить определённые выгоды, но фортуна пронеслась мимо. Венецианцы, мантуец… Но вот уже и пора говорить. Речь из числа тех, которые редко когда выпадает произносить. Очень редко даже для королей, понтификов, императоров… Но он уже не раз испытал на себе подобное. Осталось только начать.

— К вам обращаюсь я, дети мои, братья и сёстры, прибывшие из разных стран в этот древний и великий город. Отозвавшиеся на просьбу прибыть и выслушать меня, скромного служителя высшей силы, чей взор постоянно наблюдает за делами и даже замыслами нашими. Италийцы и испанцы, германцы и бритты, скотты и венгры, дети иных народов… Все мы разные, у многих есть злость и обида к другим тут присутствующим, это известно как вам самим, так и мне, сюда всех пригласившему и радующемуся прибытию каждого. Ведь, невзирая на все возможные розни, есть куда больше того, что должно объединять всех нас. Нас, но не тех, кто враждебен всему тому, что дорого и свято для объединённых по положению земель своих, по языкам своим и ценностям зримым и духовным. Семьи и вера, идеалы и родные стены, земля, небо над головой… И вот уже много лет нависшая над нами угроза, уподобившаяся не единому мечу дамоклову, а мириадам таковых. Видимая прозорливыми, осознаваемая мудрыми, предчувствуемая остальными, пусть даже не готовыми признаться. К желающим слушать и слышать слова мои, проводника воли силы высшей, всем ведомой, обращается речь моя!

Захватить внимание слушающих его голос, заинтересовать, не отпугнуть… Родриго Борджиа не зря упомянул про объединяющее всех собравшихся, но в то же время старался меньше говорить о боге. Почему, учитывая рождающийся Крестовый поход? Чтобы он был связан прежде всего с Борджиа, Италией, Орденом Храма… не сразу, но спустя некоторое время. Его сумели убедить, что время использования фанатиков ушло, а от подобных Савонароле, Торквемаде и прочих нужно держаться как можно дальше, дабы и попыток сравнить не возникло. Зато и предложить людям нечто постепенно изменяемое, но не менее привлекательное.

— Не радостная причина привела вас сюда, но закрывать глаза на творящееся в мире стало недостойно нас. Всех нас, а не только тех, кто собственными глазами видел творящийся безмерный ужас. Ужас, угольно-чёрное и бесконечно злое сердце которого поселилось в павшем в середине века нынешнего великом городе Константинополе, называемом также Римом Восточным. Был он таковым, стал же оплотом сил бесконечно враждебных, стремящихся поглотить земли наши, погрузив их во мрак и не оставив и тени надежды оказавшихся под османским ярмом. Это и делают цепные псы султанов, кусок за куском отгрызая земли наши и поглощая их, сыто отрыгивая в нашу сторону. Были некогда такие государства как Болгария. Сербия. Что стало с ними? Пожраны зверем, не только плоти, но и душ людских алчущим, ныне известным как империя Османская. Про печальную судьбу осколков Византии всем вам известно, все про это помнят. Как и венецианцы с генуэзцами вряд ли забыли о том, какими землями владели ранее и с коих вытеснены были. И счастлив тот, кто сумел их покинуть, а не пал смертью мученической! Ещё более печальна участь тех, что жив остался и мёртвым позавидовал, узрев безмерную и бессмысленную жестокость порождений мрака и безумия, лишь по небрежению сил высших в телах человеческих воплотившихся.

Чуждые Богу племена. Народы злобные, искажённые духом, с источёнными незримыми червями сердцем и неверные Творцу. Назвавшиеся в итоге своём османами, вторгшиеся в некогда благословенные земли этих христиан, опустошившие их клинками своими и пламенем пожаров. Разрушившие храмы и жилища, сжегшие посевы, людей и книги, не щадящие ничего и никого. Умерщвляющие не только воинов, но и людей мирных, детей и стариков самыми отвратительными казнями, находящимися за пределами понимания. Оскверняющие тела, предавая оные мукам позорным, пронзая живот, лишая детородных членов и привязывая их к столбу. Потом они гоняют свои жертвы вокруг него, и бьют плетью до тех пор, пока из них не выпадают внутренности и сами они не падают наземь. Иных же, привязанных к столбам, поражают стрелами; иных, согнув шею, ударяют мечом и таким способом испытывают, каким ударом можно убить сразу. Сажающие на кол, подвешивающие вонзёнными под рёбра иззубренными крючьями и оставляющие жертв умирать смертью долгой и мучительной, сравнимой по страданиям безмерным с распятием на кресте. Что же сказать о невыразимом бесчестии, которому подвергаются женщины, о чем говорить хуже, нежели умалчивать? Об участи, которой подвергаются юные отроки, становящиеся лишёнными мужества евнухами, используемыми для присмотра за гаремами и участи иной, с грехом содомским связанной, что по всей нечестивой империи оттоманской распространён.

Говорить правду и только правду, чтобы не было и капли лжи. Вместе с тем выбирать из всех частей правды исключительно те, которые представляют врага в самом омерзительном облике, лишают его образа и подобия человеческого. Расчеловечив противника, представив его, причем без обмана как такового, воплощением всего мерзкого и страшного… получишь немалое преимущество. А уж если этот самый враг чуть ли не сам, по неразумию своему, тебе помогает… Пример Савонаролы показал действенность подобной тактики. И Александр VI рад был вновь воспользоваться ядовитыми рецептами своего сына. Как оказалось, Чезаре был талантлив в варке самых разных ядов, убивающих не только тела, но и воздействующих на души. Достаточно было следить за лицами слушающих его, викария Христа, чтобы осознавать — произносимые слова находят отклик в их сердцах, разуме, душах.

Напугав же некоторых, напомнив о неприятном большинству, вновь заронив в разум чувство приближающейся угрозы, следовало перейти к другому. Разжечь огонь желания мести, добычи, славы, а лучше — всего сразу.

— Кому выпадает труд отомстить за все это, исправить содеянное, освободить томящихся под тяжким гнётом врагов всего нашего мира, кому как не вам? Вы люди тех народов, которых Бог превознес перед всеми силою оружия и величием духа, ловкостью и доблестью сокрушать головы врагов своих, вам противодействующих! Вы и только вы достойны побеждать и править! Вспомните о великих деяниях предков своих. Разных народов, разных времён, но объединённых единством облика, схожестью мыслей, идеалов, стремлений, умения отличать красивое и достойное от низкого и безобразного. Тех вспомните, кто сокрушал мавров и арабов, османов и татаро-монголов, гуннов и хазар… Тех, кто ещё скалит зубы и тех, кого уже растёрли в пыль под сапогами вашими и подковами конских копыт, несущих рыцарство к новым победам, оставив лишь смутные воспоминания о былых врагах. Так уподобьтесь им, сделайте так, чтобы и османы остались лишь на перевёрнутых страницах книг. Чтобы помнили потомки лишь о том, что был такой враг, но канул во тьме веков, оставив после себя лишь осколки и обрывки, интересные лишь учёным мужам.

И не только далёких предков вспомните. Не забывайте тех, кто жив и здравствует, не почивая на лаврах былых свершений, но готовясь к новым. Я говорю о тех, кто завершил длящуюся века великую Реконкисту, сокрушил последний бастион мавров на континенте, эмират Гранадский. Вот вам зримое свидетельство того, что не прошла эпоха великих свершений, но длится она, заново вспыхивает и горит священным огнём.

Месть и слава — это хорошо, но правители и их посланники прежде всего обязаны думать о пользе для себя, семьи, о том, чтобы их вассалы были сыты, довольны и не пытались поднять мятеж. А значит следовало взбудоражить их, напомнив о богатейшей добыче, которую можно захватить.

— Вспомните также и о том, что земли, в которые вцепился своими щупальцами зверь османский, издавна славились богатством и плодородием. Обильные урожаи, таящиеся внутри металлы и каменья драгоценные, моря тёплые, где плещется рыба и иные гады морские. Давно построенные каменные города со множеством домов, способных приютить мириады жителей. Не зря о благополучии Византии летели слухи во все страны, даже самые отдалённые. Теперь это отнято для себя османами. Но вы не должны смиряться с подобной несправедливостью, говорю я вам и Господь свидетель словам моим. Забудьте о распрях между собой, обратите всю силу оружие, весь огонь, пылающий в душах, в нужную и угодную небесам сторону. Начните путь к землям, что век за веком отторгались в пользу хозяев нечестивых, отторгните их, сделайте так, чтобы источаемый теми смрад сменился на благоухание.

Так хочет бог! Я же, как наместник его в тварном мире, передаю волю Его в словах, доступных уху человеческому, по праву, данному мне. Готовы ли вы исполнить волю Творца? Исполнить, воплощая в жизнь замыслы благие, получив тем самым великую пользу как для душ, так и для тел своих. Готовы ли?

Готовы…, сомневаться не приходилось. Не зря же слова «Так хочет Бог» стали звучать в ответ. Сначала осторожно, тихо, а потом все громче, из большего числа уст. Александр VI выждал, пока крики станут совсем уж громкими и… Взмах рукой, требующий тишины, недолгая пауза, чтобы она действительно установилась. Пришло время главных слов.

— Сегодня начинается Крестовый поход! Не здесь, ибо сын мой, король Италии и великий магистр ордена Храма, вместе с вице-королём Неаполя Гонсальво де Кордова и великим магистром Ордена госпитальеров, находясь в Неаполе, уже собирают флот и войска. Но именно день сегодняшний останется в веках как тот, который станет началом сокрушения Османской империи. И да не остановятся войска, идущие в Крестовый поход до той поры, пока не будет окончательно сокрушено могущество противной властям светским и духовным империи османов. Того противника нашего, который сейчас опаснее иных, угрожающего самому свободному существованию нашему, уже поглотившему несколько могучих королевств и даже великую империю.

Не забывайте же, храбрые воины, о том, что враг наш жесток, коварен, не имеет ничего общего с теми благородными противниками, с которыми все вы сталкивались. Не верьте никаким словам османов, ибо любые клятвы, даваемые ими, есть пыль на ветру. Нет у них чести рыцарской, неведома она им. И в плен их попадать бойтесь, поскольку не будут даже самого благородного из вас считать большим, чем товар, который можно лишь продать. Ведомо то, что делают они с попавшими в их руки заложниками, особенно теми, кто юн годами. Силой заставляют менять веру, угрожая пытками жуткими и не брезгуя применять их. Дети князей сербских, молдаванских, трансильванских и прочих то на себе испытали. Порой и куда худшее с ними случалось. Калечили даже не тела их, а души, пока от чистого и стремящегося к свету отрока не оставалось лишь подобие, жалость вызывающее, подчинившееся врагам народа своего и из страха прислуживающего им. Помните об этом! Не достойны османы войны рыцарской и не получат они её от нас! Не пытаются воззвать к разуму псов бешеных, лишь язык острой стали им ведом.

Речь не должна была становиться чересчур длинной. Могла быть такой, но всё же… Краткость, хоть и в меру, являлась важной, особенно сейчас, когда он хотел предельного совпадения речи и очередной знаковой буллы. Значит, оставалось лишь поставить точку в конце. Но такую, чтобы вразумить тех, кто не желает понимать доброго к себе отношения и воспользоваться предлагаемым путём.

— Печально мне вспоминать сейчас о низости некоторых людей, о великом грехе их, грехе иудином, самом страшном. О предательстве! И всё же вспомню, ибо по другому нельзя. Все помнят, что именно предатели отворяли ворота крепостей изнутри, выдавали планы военачальников врагам, убивали считавших их своими по духу и крови, многое иное творили, о чём и вспоминать не хочется. Только приходится вспоминать, нет у нас иного выбора, если не хотим повторять участь Цезаря, павшего от руки Брута и иных, которым нет числа в веках.

Поэтому не прошу, но повелеваю от имени того, кто сотворил мир наш! Любой, кто с этого дня вздумает торговать с османами, уведомлять их о чём-либо — тот да будет отлучен от лона церкви и обречён на смерть духовную. Карающая же длань Ордена Храма обрушится на тела их, отправляя душу на скорый и праведный суд. И не будет разницы, облачено ли тело в обноски нищего или же носит на голове корону. Грех иудин не заслужит прощения, но лишь жестокого и неотвратимого воздаяния. А теперь… Преклоните колено, готовые клинком, золотом и словом помочь новому Крестовому походу. Не требуем, не просим присоединиться… Лишь предлагаем это вам. Ибо честь для любого рыцаря и простого воителя стать частицей единого целого, что желает исполнить великое. Сказано так и так будет.

Дело было сделано. Родриго Борджиа, папа Римский, чувствовал себя несколько опустошённым, но довольным. Он видел, как люди опускаются, преклоняют колено. Кто-то искренне, иные повинуясь большинству. Были и те, кто делал это лишь из необходимости, не желая выделяться. Впрочем, сейчас за собравшимися следили не только его глаза, но и многие другие из числа тех, кто умел понимать видимое на лицах особо важных людей. Потом они запишут то, что, как им кажется, сумели разглядеть. Записи будут сверены, затем как следует изучены, а потом… Потом придётся думать и делать выводы. Но это потом. Сейчас же ясно одно — Крестовый поход начинается. И будет он не таким, как предыдущие, особенно пара последних. Никаких конфликтов, усобиц внутри собираемых войск. Хотя бы потому, что никакого многоначалия не случится.

Да и откуда взяться ему? Войска вице-короля Неаполитанского, получив приказ Изабеллы Трастамара, будут поддерживать союзника сразу по нескольким причинам. Борджиа выгодны для Трастамара, у них на род «красного быка» большие и далеко идущие планы. Пусть продолжают так считать. Медичи и Сфорца, то есть Флоренция и Милан? Эти, понимая или нет, становятся шаг за шагом не вассалами, но сильно зависимыми от мощи Италии и Святого Престола союзниками. Госпитальеры? Понимают, что без этого вот Крестового похода их совсем скоро сомнут османы или мамлюки. А опереться на венецианцев… Республика никогда не была надёжным союзникам, если рассчитывать на долгие годы.

Сама же Венеция… Старший Борджиа был полностью согласен со своим сыном, что венецианцев можно только использовать, но не рассчитывать на них. А как использовать… тут тоже были разные задумки.

Всё, пора было удалиться. А ещё поговорить… не с наблюдателями, а с другим своим ребёнком. С Лукрецией, которая, что он вынужден был признать, уже окончательно выросла и заслуживала быть окунутой в грязные политические дела. Особенно при своём на то желании.

Королевство Италия, Бари, май 1495 года

Участвовать в морских боях — увольте! Во-первых, хреноватый из меня в этом деле специалист, а быть «свадебным генералом»… в данном случае адмиралом — точно не моё амплуа. Во-вторых, и это куда более важно, погибнуть «от неизбежных на море случайностей» меня совсем не прельщает. Нет уж, моё место исключительно в сухопутных сражениях! Собственно, именно по сей причине я и нахожусь в городе-порту Бари, а не на одной из каракк объединённого итало-испано-родосского флота, который должен сперва встретиться с венецианским, а затем показать османам, в каком месте и как именно зимуют раки, омары и прочие кракены.

Именно в Бари мы переместились из Неаполя, как только получили известия о начавшейся войне Османской империи против республики Венеция. Почему Бари? Просто наиболее удобное место для переброски войск морем в… княжество Зета. В то самое княжество, от господаря которого удалось получить весьма удобное и выгодное соглашение о возможности нахождения итальянских кораблей в портах Зеты. А где нахождение, там и сход на берег, которому в теории воспрепятствовать можно, а на практике… Ну вот как он будет объяснять знати княжества, что не хочет присутствия тех, кто направляется именно что воевать с ненавистными османами? Особенно после явного предательства среднего брата и давным-давно состоявшегося омусульманивания младшего. При таких раскладах могут и с трона куда подальше попросить.

— Не спать! — раздаётся громкий рык одного из опытных бойцов, сейчас занятого тем, что гоняет полусотню относительно необученных воинов по местной «тренировочной площадке». — Пики на изготовку! Бей!

Ну да, отработка отражения пикинёрами атаки вражеской пехоты. Или потерявшей разбег конницы, которая уже была остановлена строем терции. И таких инструкторов много, каждый на своём участке гоняет новичков, в основе своей из числа тех, кто раньше был подданными королей Неаполя, а сейчас вот оказался в другом королевстве… в Италии.

— Пытаешься отвлечься, Чезаре?

Рядом со мной, прямо на травку — собственно, я точно так же сижу — приземляется Бьянка, вечная спутница и своего рода живая тень. Признаюсь честно, без неё было бы… гораздо тяжелее. Умеет она расслабить, даже просто посидев рядом, перебросившись парой фраз — неплохое лекарство для порой излишне напрягаемого разума.

— Не без этого. Устаю я от постоянной необходимости следить, подталкивать, осаживать, намекать на кары грозные… А куда деться от этого? Сама понимаешь, с союзными войсками всегда так дела обстоят. Неудивительно, если спустя пару месяцев мне война с французами милыми забавами вспоминаться станет.

— Так переложи побольше хлопот на Мигеля, он справится. Рикотто тоже рад стараться, другие.

— Уж Гаэтано то стараться будет. Только вот… Там где будут слушать меня и возможно Корелью, ему не удастся передавить людей того же де Кордова. Вот и приходится мне порой брать на себя слишком многое. Но ничего, скоро это закончится.

Вопросительный взгляд Бьянки и, после небольшой паузы, вопрос:

— Первые сражения?

— Они, проклятые, — киваю головой, соглашаясь с подругой. — Это Медичи и Катарине Сфорца уже не надо объяснять, они видели силу и умения наших войск. Видели и передали тем своим вассалам, кто мог сомневаться. Другое дело испанцы де Кордова. Сам вице-король достаточно умён и проницателен, да и слова своей королевы наверняка не забыл. Другое дело его жаждущие славы и побед кабальерос. Гранадские мавры, затем юг королевства Неаполитанского… Они привыкли к победам, воюя привычным образом, без чего-то действительно нового. И уверены, что так может продолжаться и дальше. Вот в этом может оказаться главная сложность. Хорошо ещё, что госпитальеры большей частью на своих кораблях, а остальные там, на Родосе. Готовы отражать любые атаки султанских войск.

— Которых наверняка не будет…

Улыбаюсь в ответ. Будут или нет, пусть лучше орденцы д’Обюссона, помимо флота, пока там сидят, крепя оборону и готовясь к боям. Если всё с войной на море нормально сложится, непременно найдём, куда именно их бросить, на какую цель. Целей же будет предостаточно, не одним же направлением удара по османам ограничиваться, право слово.

— Сидите и без меня… и без хорошего вина. Неправильно это!

Лёгок на помине! Мигель де Корелья собственной персоной. Видимо тоже решил временно сбежать от навалившихся на него дел, посидеть с теми, кто уж точно не будет выедать мозг чайной ложкой по поводу слаживания частей войска, вооружения, доставкой очередного обоза с провиантом или амуницией и иными ну очень важно-срочными делами.

— Так ты уже тут. Странно, что без девиц, пышных и с большой грудью, — фыркнула Бьянка. — А вино у тебя всегда с собой во фляге. Вон она, на поясе, с пистолем соседствует.

— Насчёт большегрудых нимф — это ты и сама любишь. И не только большегрудых, но и совсем юных, как оказалось, — парировал Корелья, присаживаясь рядом с Бьянкой и протягивая той снятую с пояса флягу. — Не будешь? Тогда я сам.

Чтоб Мигель да был не в курсе неожиданных изменений в жизни Бьянки? Это из области детских сказок. Умел он смотреть и делать выводы. Точнее сказать, научился за последнюю пару лет, без этого ему стало бы куда как сложнее оказаться тем, кто он есть сейчас. Однако ж справился, научился и более того, не намерен останавливаться на достигнутом.

— Интересные известия из Испании, — вновь закупорив флягу и прибавив серьёзности, произнёс Мигель. — Новый Свет… там не только золото, но и опасности. С некоторыми можно бороться заточенной сталью и разумом полководца. Другие же подвластны лишь алхимии, если вспомнить про оспу.

— Неужели новые болезни вновь себя проявили? — ахнула Бьянка, хорошо помнившая о некоторых наших разговорах.

— Болезни. Монахи, особенно доминиканцы, опять кричат о «карах Господа из-за антихриста на Святом Престоле» и про то, что «Господь посылает новую смерть незримую к тем, кто в гордыне своей осмелился кричать о победе над прежней карой для грешников, оспой». Зашептались о том, что лишь молитвами и святыми мощами можно победить страшные болезни.

— Хм… Помнится, я не раз писал своей теперь уже родственнице, Изабелле Трастамара, что всех прибывающих из нового Света нужно некоторое время, а именно quaranta giorni (сорок дней в переводе с итальянского, отсюда и слово «карантин») удерживать на кораблях или на берегу, но в отрыве от остальных людей за частоколом или иными преградами. Неужели пренебрегли на свои головы?

Корелья скривился, явно не испытывая сейчас положительных эмоций.

— Пытались делать всё, что нужно было, но ты же понимаешь, что иногда случается, Чезаре. Всего предусмотреть нельзя. Те, первые заболевшие, которые прибыли с Эспаньолы почти год назад, они никуда не разбежались. Ты сам знаешь, не зря же своих врачей-алхимиков отправлял, чтобы те изучили новые болезни, поняли, чем и как их лечить. А потом пришли корабли с заболевшими и новыми дарами короне. И заболевшие — не все, часть — скрылась.

— Куда?

— Бордели, монастыри… Кто куда, — развел руками Мигель. — Распространившиеся слухи о том, что заболевших держат «в клетках словно диких зверей» оказались слишком сильны. Достигли ушей многих. Вот и случилось… неприятное.

— Вот ведь очередная неприятность на наши головы, — поморщился я, представляя себе, что именно может начаться. — Надеюсь, что королева Изабелла достаточно серьёзно отнеслась к сделанным в письмах предупреждениям касаемо возможного распространения заморских болезней.

Мигель пробубнил нечто неопределённое. Бьянка грязно выругалась, хорошо представляя себе возможные последствия. Дело всё в том, что главной пакостью, которая таки да прибыла из Нового Света с моряками экспедиций Колумба, был известный всем в моём времени сифилис. Тот самый, ставший, наряду с чумой и оспой, настоящим проклятьем Европы и не только с XVI по конец XIX века. Учитывая же, что сначала лекарств от него вообще не было, а потом пытались лечить препаратами ртути — самыми ядрёными, примитивными и соответственно токсичными — порой лекарство словно соревновалось с болезнью за право первым убить пациента.

А затем — много позже, через века этак три — после открытия такой штуки как йод, обнаружили его полезные свойства. В том числе и возможность использовать некоторые соли этого элемента для лечения сифилиса без столь ужасного отравления организма, которое давала ртуть. К счастью, подобные знания задержались в моей голове, а значит, могли быть применены на практике. Ведь где есть йод? По сути практически везде, но больше всего его можно получить из морских водорослей определённых разновидностей. Пережечь исходный материал по состояния золы, затем восстановить имеющийся там йод, преобразовать его в йодид натрия и вуаля, можно использовать как основу для лекарств. Хлопотный и нудный процесс? Бесспорно. Зато куда ж от него деться, особенно учитывая полезность в медицине йода как такового.

Я знал это, Бьянка с Мигелем, равно как и довольно большое число людей из понимающих. Да и результаты лечения той самой первоначальной партии заболевших вполне себе обнадёживали. И вдруг вот это событие, чтоб ему пусто было! Дело даже не столько в нём самом, сколько во вновь начавшихся воплях бесноватых монахов.

— Проклятые крикуны! Теперь, пока мы не покажем, что против новой заразы, прибывшей к нам из Нового Света, есть лекарство, они не перестанут надрывать глотки на всех перекрёстках, где нет власти Борджиа.

— А может…

— Продолжай, — с интересом посмотрел я на осекшуюся подругу.

— Но это слишком даже для твоей репутации, Чезаре.

— Ты сначала скажи, а там посмотрим.

— Ну хорошо. Дай им некоторое время покричать, не мешай обвинять тебя во всех грехах. А потом покажи излеченных и тех, кому станет лучше после твоего лекарства. Если к тому времени крик подхватят и верхи доминиканцев, тогда… Твой отец, Его Святейшество, сможет обвинить их в желании погубить множество добрых христиан, отвращая тех от лекарства.

— Это прозвучало убедительно Чезаре, — оживился Корелья. — Ну не может же эта болезнь быть подобной чуме!

Обманчивое впечатление, ой обманчивое. Сифилис — воистину страшная штука, особенно в эти времена, де-факто не знающие такой гадости как эпидемия венерических заболеваний. Да и основанные на соединениях йода лекарства не то чтобы панацея, они лечат, но не столь эффективно и быстро как хотелось бы. Плюс откровенная дремучесть немалой части населения самых разных стран. И особенно персонал борделей и их клиенты, способные послужить очагами распространения этой заразы. Куда ни кинь, всюду клин!

— Зараза всё равно будет расползаться, — поморщился я. — Удалось нащупать лишь лекарство, но не полное избавление от заморской болезни. А подставить доминиканцев и прочих… Что ж, в этом есть смысл. Только при всём при этом бороться с распространением нужно со всем усердием. Я незамедлительно напишу чете Трастамара новое письмо, в котором большая часть будет связана с необходимостью мер защиты всей их страны. Меры предосторожности, обязательная изоляция заболевших и их семей, срочное лечение теми способами, которые нами созданы. Изабелла должна понять и принять необходимость подобного.

— А о криках духовенства писать не станешь?

— До поры, Мигель, только до поры.

Ящик Пандоры — вот что такое для Европы Новый Свет. Будущая сокровищница, источник золота, иных ценных материалов. И в то же время золото может стать «даром Миласа» для той страны, которая дорвётся до него и будет поглощать в неумеренных количествах. Отлично помню, что сталось с Испанией от переизбытка американского золота, к каким печальным последствиям для экономики это привело.

И не золотом единым. Новые земли, порой на порядок более богатые и плодородные, нежели уже изрядно поистощившиеся европейские. Только к землям прилагались новые болячки — пусть и не столь опасные как сифилис, но всё равно оч-чень неприятные — а также целые индейские империи, не чета безобидным дикарям Эспаньолы. Те самые Атцлан, империя Майа, иные, менее известные государства обеих Америк. Древние, хорошо развитые… Конкистадорам и особенно прославленному в веках Кортесу чрезвычайно повезло, что как раз к моменту его прибытия в этих самых империях наступила пора кризиса, а точнее неразрешимых внутренних противоречий. Нужен был лишь толчок извне, чтобы они раскололись.

Да, именно раскололись, а вовсе не развалились! Или кто-то всерьёз думает, что паре сотен горячих испанских парней с кремневым огнестрелом удалось одолеть многотысячные профессиональные армии ацтеков, майя и прочих? Ха и ещё раз ха! Они стали лишь своего рода символами, «посланниками богов» для вассалов майя и ацтеков, поднявших мятеж против своих беспредельно жестоких сюзеренов. Постоянные и многочисленные человеческие жертвоприношения достали всех… даже немалую часть правящей верхушки. Отсюда и раскол. Расколы на множество частей. Это потом, сокрушив индейские империи, конкистадоры стали ослаблять уже своих местных союзников, а потом раскалывать уже их и так до конечного результата. Интриговать испанцы умели, великолепно плавая в воде повышенной мутности и даже в бассейнах с крокодилами. Привыкли у себя в родных краях!

Увы, через десятилетия это им и аукнулось. Не сумели до конца понять разницу между индейскими народами и теми же негроарабами. Разный менталитет, разное отношение к давлению. Тот же последующий завоз в Америку рабов-негров был не просто так, а по причине того, что индейцы в кандалах и на плантациях… Их было проще забить, чем заставить работать в таком подневольном состоянии. Да и постоянные войны, восстания, бунты. Та самая ошибка, изначально допущенная и дорого обошедшаяся испанской короне.

Что теперь? Нужно ждать того момента, когда освоившиеся мало-мало в Новом Свете испанцы натолкнутся на те самые монструозные империи ацтеков и майя. Только тогда, когда будут сокрушены их основы, можно начинать играть собственную партию. Осторожненько так, для начала подобрав под знамя Ордена Храма — действующего по поручению Святого Престола, что даёт юридическое обоснование — пару-тройку небольших островов в Карибском регионе. А уж потом, используя из как плацдарм, устроив там укрепления и порты для кораблей, приготовиться к броску на континент. Зная испанцев, а особенно «весёлых парней» из отрядов Кортеса и ему подобных, они по любому устроят местным кровавую баню. Дело, что ни говори, нужное и важное, поскольку уровень кровавости религиозного бытия, присущий майя и особенно ацтекам, необходимо понижать. А вот сносить их культуру и знания под ноль, как это сделали в знакомой мне истории мракобесы в рясах — это уж увольте! Сейчас Святой Престол уже начинает меняться, равно как и менять окружающую реальность. А уж когда удастся принародно смешать с дерьмом и вообще растереть в пыль доминиканцев и сочувствующих…

— Мда, с Новым Светом ещё предстоит повозиться, — процедил я. — И с Медичи тоже.

— Э-э, а при чём тут Медичи?

Ч-чёрт! Задумался и последнюю фразу произнёс так, что услышал сидящий рядом и продолживший теперь на пару с Бьянкой дегустировать вино Корелья.

— Золото Нового Света, Мигель. Есть у меня предчувствие, что найденное на Эспаньоле Колумбом золото будет лишь малой частью того потока, который может обрушиться на нас.

— Так это же хорошо! Нам тоже нужно будет туда, в Новый Свет.

— Нужно. Но не сейчас, когда все силы необходимо бросить против Османской империи. А вот позже несколько кораблей послать и впрямь стоит. С верными людьми, которые смогут под знамёнами тамплиеров закрепиться по ту сторону океана. Думаю, не надо объяснять, почему именно Орден Храма должен стать символом, а не «красный бык».

— Булла «О Новом Свете».

— Точно так, Бьянка. Да и не нужно особо сильно торопиться. Освоение Нового Света — дело длительное. На много-много не то что лет, а десятилетий растянется.

Скептические улыбки, но не возражают ни один, ни другая. Думают, что пора бежать, хватать и, рискуя подавиться, проглатывать куски новых земель. Логично… с их точки зрения. Но не с моей по причине послезнания и банального представления о карте мира. Настоящей, а не той, которая известна сейчас, с многочисленными «белыми пятнами», на коих красуются надписи «Терра Инкогнита».

— Теперь вернёмся к золоту. С одной стороны, бесспорно, золото штука важная, нужная и очень полезная как для монархов, так и для их подданных. С другой же все обстоит несколько сложнее, чем кажется на первый взгляд. Представьте, что будет, если золота столько, что можно разбрасывать его пригоршнями, покупая самые разные дорогие товары в Англии, Франции, Священной Римской империи и иных странах?

— Я не понимаю…

— Слишком всё… таинственно, Чезаре, — вслед за Бьянкой высказался Корелья.

— Хорошо, попробую разъяснить. Может случиться так, что поступающее из Нового Света золото будет утекать из той же испанской казны чуть ли не быстрее, чем поступать туда. Ведь так легко покупать все извне, особенно дорогое, но не очень то и нужное. И в результате получится так, что основную выгоду получит не тот, кто добыл жёлтый металл, а иностранные торговцы, вовремя спохватившиеся и организовавшие поставки всего-всего.

— Пока золота немного. А больше… может будет, может и нет. Знает разве что сам бог, но не мы.

Рациональный ответ подруги в какой-то степени радовал. Но отмахиваться от того, что непременно случится, я точно не собирался. Следовательно…

— Лучше подготовиться заранее. Особенно если подготовка поможет сделать ещё кое-что, непременно могущее пригодиться. Вот какой сейчас самый известный в Европе банк?

— Медичи. А с тех пор как республика стала герцогством Флорентийским, а Пьеро Медичи законным монархом, положение банка лишь укрепилось.

— Вот именно. Так что лучше — создавать из ничего своё или же попробовать присоединиться к уже существующему и известному. Любое выгодное дело можно разделить на доли. Они внесут имя и уже существующие конторы и клиентов, мы же добавим поддержку как Святого Престола, как и мощь королевства, куда более могущественного, нежели скромная Флоренция. К тому же добавим некоторые задумки.

— Снижение процента займов Медичи не очень понравилась, — хмыкнул Мигель. — Они это приняли, понимая необходимость, но доходы упали.

— Незначительно! К тому же эта мысль была направлена на укрепление их власти, а не на дополнительный доход. А я предложу старине Пьеро то, что в будущем ещё сильнее наполнит золотом казну флорентийскую и… итальянскую. Вдобавок если эту золотую россыпь не станем разрабатывать мы, желающие найдутся. И они будут отнюдь не из благородных домов Европы и озабочены исключительно тем, чтобы вырывать последние медяки из любого, невзирая на обстоятельства. Торговцы, а особенно ростовщики… у них особенный склад ума и стремления. Те, которые лучше ограничивать, а порой и вовсе жёстко пресекать.

Лично мне сразу вспоминались голландские банкиры-ростовщики, затем Ротшильды, Куны и прочие Леебы, не говоря уж о совсем современных… бывших современных, конца XX и начала XXI веков. Крайне неприятные особи, с какой стороны ни посмотри!

— А не лучше ли было возродить банковские конторы тамплиеров? Они пользовались доверием и много людей занимали там деньги.

— История, Мигель, в ней всё дело. Призрак падения ордена сослужит здесь плохую службу, да и во Францию тогда ни за что не проникнуть… ближайшие десятилетия так точно. Надеюсь, ты не забыл, что мир был подписан Святым Престолом и подтвержден Италией, а вот собственно Орден Храма так и не отказался от имеющихся к династии Валуа претензий. Дорогих таких претензий, на миллионы золотом.

— Коварно… Мне очень нравится!

А это уже Бьянка, с каждым месяцем всё больше и больше совершенствующаяся в разного рода интригах и грязных политических играх. Аж сердце радуется, когда наблюдаешь за столь бурным и полезным прогрессом новой герцогини Форли. К слову о прогрессе…

— Есть новости из Генуи, от нашего очень заинтересованного человека из окружения Сфорца?

— Генуэзская знать недовольна Мавром, — кривовато усмехнулся Мигель. — Недовольство лишь усиливается, потому что никаких хороших событий не происходит. У Лодовико Сфорца давно нет власти над Миланом, заканчивается золото на оплату услуг наёмников. Потеря Корсики по мирному договору ударила по влиянию Генуи. Присутствие французских солдат, путь уже и уменьшившееся, тоже никого не радует. А на улицах разносятся слухи о том, что происходит во дворце герцога.

— Они уже готовы восстать?

— Были бы готовы, но боятся французов. Всем известно, как те умеют заливать мятежи кровью. Но если большая часть войск короля Людовика покинет Геную, то Мавру не удержаться.

— Хорошо! Мы сумеем создать нужную ситуацию.

— Чезаре…

— Да?

Помявшись пару секунд, друг и соратник всё же произнёс:

— Он напоминает о данном тобой обещании… И о том, что слово Чезаре Борджиа ещё ни разу не было нарушено.

— Так и есть. А говорил я, что: «Не пройдёт и пары лет, как твоё желание будет исполнено и состоится воссоединение с той, с кем ты был и раньше, пусть и тайно». Пусть ожидает конца обещанного срока, пока он куда нужнее там. Иначе и Сфорца поймёт, и мы перестанем получать самые свежие и полезные вести прямо из сердца оставшихся владений Мавра.

Дела амурные и впрямь порой движут миром. Особенно если затрагивают как собственно сильных мира сего, так и находящихся в их ближнем круге. Вот и Лодовико Сфорца явно до сих пор не понял, что один из его советников и доверенных лиц стал кем-то совсем другим и несомненно ему враждебным. Леонардо да Винчи, тот самый архитектор, инженер, живописец и оружейник, прославленный в веках. И его страсть к бывшей герцогине Миланской, Изабелле из неаполитанской ветви Трастамара, ныне вдове. Поскольку же чувства были взаимными — насчёт одного из её детей сомнений почти не было, относительно другой… возможны варианты — то у меня имелись вполне себе неплохие возможности по объединению этой парочки. Нынешнее положение короля Италии, куда вошла немалая часть королевства неаполитанского, мне это позволяло. О нет, никаких раздариваний герцогств, слишком жирно было бы. Зато устроить быструю и головокружительную карьеру в Ордене Храма — это всегда пожалуйста. К тому же известность синьора да Винчи как учёного могла быть очень даже полезной. Для чего? Пусть поток новшеств в самых разных сферах жизни опирается не только на алхимиков с весьма подмоченной репутацией и мои «озарения», но и на столь авторитетного, а к тому же многим обязанного персонажа. Куда ни кинь, всюду выгода!

Печалило лишь одно. Что именно? Необходимость ждать исхода сражения на море, на которое вот прямо сейчас никак нельзя было повлиять. Всё, что было в моих силах, я уже сделал, постаравшись обеспечить итальянские корабли хорошо вымуштрованными командами, талантливыми капитанами — большей частью наёмниками, но тут уж так карта легла, своих воспитывать банально не было времени — и конечно вооружить так, чтобы суда османов мало что могли им противопоставить. Ах да, ещё и опробовать получившееся при помощи «вольных охотников», они же по сути каперы на службе короны. Вот и всё, теперь лишь ожидания. И надежда на то, что предварительные расчёты окажутся верными, в большей или меньшей степени.

Ионическое море близ острова Лефкас, конец мая 1495 года

Ожидаемое сражение должно было стать не просто важным для только-только начавшейся войны с Османской империей, но ещё и одним из наиболее больших по числу выставленных сторонами кораблей. Это было очевидно для всех, в том числе и для Гарсии де Лима, ставшего командующим итальянским флотом, взлетевшим на неожиданную для себя вершину совсем недавно. Впрочем, и сама Италия появилась почти из ничего, так что это было… закономерно. Новому королевству — новая знать. Иногда совсем новая, порой новая относительно.

Сам де Лима успел понять, что король Италии смотрит прежде всего на таланты и успешность того или иного своего подданного, а древность рода идёт следом, являясь качеством желательным, но не обязательным. Собственно, такой подход его радовал по причине того, что род де Лима не мог похвастаться вереницей благородных предков, получив герб менее века тому назад. В тех же Кастилии с Арагоном ему было бы очень сложно, а вот в недавно родившейся Италии — совсем другое дело, ну а то, что пришлось почти постоянно рисковать жизнью в морских сражениях, на деле подтверждая данные рекомендации… результат того стоил.

Сложность заключалась в другом. Ему, выскочке по представлениям командующих иными частями союзного флота, затруднительно было проталкивать своё понимание необходимых действий на том совете, который завершился совсем недавно, в преддверии надвигающегося сражения. И сразу же в памяти вспыхнули воспоминания недавнего прошлого…

Де Лима понимал необходимость знать о действиях противника и тем более численности и расположении. Оттого и были высланы быстроходные каравеллы, чьей единственной задачей являлось обнаружить османский флот и, о возможности, пересчитать корабли и определить их виды. Учитывая наличие зрительных труб, позволяющих рассматривать цели на расстоянии гораздо большем, чем доступно простому взору человеческому, капитаны каравелл должны были при исполнении приказа столкнуться с куда меньшими сложностями. Собственно, так и произошло. Отважным капитанам удалось не только пересчитать вражеские корабли, но и скрыться, не подвергнув себя ненужному риску. Довольно сильный ветер тому способствовал, давая парусным судам заметное преимущество. Хорошим парусным судам, а не тому, что в большинстве состояло в османском флоте, больше полагавшемся на вёсла и прикованных к ним рабов.

Результаты, полученные Гарсией де Лима, поневоле заставляли задуматься. Османы собрали действительно внушительный флот, победа над которым легкой не окажется. А потому… совещание флотоводцев было ещё более необходимым. Ну а где ему проводиться как не на самом, пожалуй, грозном корабле объединённого флота — каракке, получившей имя «Дюрандаль». Ну а то, что заменой мощи легендарного клинка должны были послужить многочисленные орудия… от этого османам или иным врагам Италии не должно было сильно полегчать. Скорее совсем наоборот.

Объединённый флот даже не пытался таиться. Командующие каждой из его частей прекрасно понимали, что спрятать такую армаду кораблей почти невозможно… да и особенно смысла в этом не видели. Они пришли сюда найти врага и сразиться, но никак не прятаться от него. Оттого и встали на якорь в прибрежных водах Османской империи, лишь немного не доходя до Ионических островов. Ну и, само собой разумеется, позаботились об охранении, выслав в дозор быстроходные и вместе с тем опасные для противника корабли — те самые неплохо вооружённые каравеллы под командованием Джузеппе Калатари, лучше иных себя проявившего во время тех самых вылазок «вольного охотника». Можно было не сомневаться — любому кораблю османов первым делом цепными ядрами порвут паруса, а затем устроят пару десятков дырок на уровне ватерлинии, от которых корабли сперва резко теряют ход, хлебая воду, а затем либо тонут, либо становятся жертвами абордажа… после того, как по палубе просвистят снопы картечи.

Собравшиеся в капитанской каюте «Дюрандаля» были одновременно и воодушевлены и встревожены. Воодушевление происходило из понимания, какая сила собралась под их флагами, такого уже давно не было. Тревога же… тут и понимание мощи османского флота, и уже возникшие споры касательно командования и действий в предстоящем сражении.

— Не будем отрицать очевидное, синьоры, флот Кемаль-реиса огромен, — великий магистр ордена госпитальеров д’Обюссон не пытался скрывать очевидное. — Ранее мы думали, что галер-кадырг будет шесть, может семь десятков, но их почти сотня. Сорок галиотов и почти три сотни малых кораблей. Похоже, магометане или вызвали подкрепления со всех уголков империи или…

— Магрибские пираты или иные наёмники, — проскрипел едва оправившийся от болезни Фадрике Альварес де Толедо-и-Энрикес де Киньонес, герцог Альба, знатный испанский гранд, кому лично королева Изабелла Трастамара поручила быть её карающим клинком на море. — Может, я плохо понимаю в парусах и канатах, но знаю, как быстро все эти мавры слетаются на звон золота. Получается, они сохранили преимущество в числе.

— Флот республики готов повергнуть османов даже в одиночку!

На эти хвастливые слова Антонио Гримани, венецианского капитана, не только назначенного на должность, но искренне считающего себя талантливым флотоводцем, постарались не обращать особого внимания. Все собравшиеся понимали, кто он и что из себя представляет. Но и возражать не хотели, представляя, к чему может привести уязвлённое самолюбие этого человека. Что же до флота, выставленного Венецией, то он и впрямь был внушителен. Десяток каракк, четыре десятка больших галер, двадцать галиотов и почти сотня малых судов — венецианцы хорошенько напрягли силы, чтоб собрать в единый кулак такое число кораблей, к тому же с полными командами не из новобранцев, а опытных моряков, умеющих к тому же и сражаться.

На этом фоне печально смотрелась флотилия, приведённая госпитальерами, всего три с половиной десятка галер, больших и не очень. Увы, но Орден сейчас находился не в самом лучшем состоянии, да и для защиты того же Родоса требовалось кое-что оставить. Иначе было нельзя. Что же до испанской и итальянской частей объединённого флота, то там дела обстояли значительно лучше. Семь каракк, два десятка галер и восемнадцать каравелл — вот то, что чета Трастамара выделила для помощи итальянскому союзнику и родственнику, присовокупив ещё и герцога Альбу как командующего, тем самым в очередной раз показывая крайне благожелательное отношение.

Гарсия де Лима понимал это. А ещё то, что для Его Величества Чезаре Борджиа победить османов на море было очень важным. Иначе не стал бы король Италии собирать вод своим флагом… точнее флагами — Италии и Ордена Храма — почти все корабли из числа должным образом вооружённых и с уже сплаванными командами. Двенадцать каракк, двадцать три каравеллы и шестнадцать галиотов. Всё, что смогла выставить Италия. Все корабли, большей частью купленные у самых разных стран, причём порой за цену, значительно превышающую реальную стоимость. И отсутствие медленных галер, по двум причинам. Во-первых, ставка была сделана на маневренность и скорость. Во-вторых, несмотря на то, что оружейники королевства отливали в плавильнях всё новые и новые стволы для орудий, их всё равно не хватало. Слишком высокие требования предъявлялись к новым творениям. Хотя… де Лима понимал необходимость подобного, слухи о том, что бывает при разрыве ствола, были отнюдь не пустыми. Достаточно упомянуть лишь о том, что у орудийной прислуги почти не было шансов выжить. А это что и неудивительно, никому не хотелось испытать на себе.

— Преимущество Кемаль-реиса значительно лишь в малых кораблях, синьоры, — мягко напомнил де Лима собравшимся. — Они постараются использовать это своё преимущество, связав наши каракки и большие галеры переходом на малое расстояние, чтобы перейти к абордажу. Мы же, имея преимущество в артиллерии, как численное, так и качественное, должны сохранять дистанцию, расстреливая их корабли, лишая их хода. Цепные ядра по оснастке, каленые по гребной палубе, вызывающие пожары, а также прицельный огонь аркебузиров из мачтовых гнёзд успели показать свою действенность. И лишь после того, как их кадырги будут повреждены, те наши корабли, которые не являются артиллерийскими, покажут себя, беря османов на абордаж. Думаю, сеньор Альварес де Толедо-и-Энрикес де Киньонес поддержит меня в этом.

— И дополню, магистр, — говоря это, герцог Альба вертел на пальце перстень с гербом своего рода. Ему нравилось видеть зримое подтверждение своего положения. — Если к каждой вашей каракке добавить пару кораблей без такого количества пушек, наших или венецианских, то этим мы защитим их от попыток взять на абордаж. Галеры же смогут парировать выпады противника, если случится безветрие. Малые гребные суда и вовсе смогут верповать пушечные корабли, чтобы они даже при штиле могли стрелять с обоих бортов.

Пьер д’Обюссон ограничился лёгким кивком, не считая нужным утруждать себя словами. Зато венецианец… О, Антонио Гримани показал себя с очень яркой стороны! Вот только была бы она ещё и достойной. К сожалению, об этом оставалось только мечтать.

— Флот республики Венеция является союзным, а не подчинённым итальянскому и испанскому, — принял капитал республиканского флота предельно напыщенный вид. — Поэтому я мои капитаны-советники не считаем необходимым следовать странным предложениям синьора де Лима.

— И как же вы собираетесь действовать, «капитан», — герцог Альба ухитрился так выделить последнее слово, что оно прозвучало очень нелестно для Гримани. — Мы уступаем численностью и должны использовать другие преимущества. Артиллерию особенно! А её достаточно только на итальянской части флота. Ваши суда и вовсе почти не несут орудий.

Венецианец переглянулся со своим капитаном-советником, Андреа Лореданом, после чего последний, явно понимающий в морском деле куда больше Гримани, но подчиняющийся последнему, начал говорить, излагая республиканское виденье предстоящей битвы.

— Нужно атаковать флагманские корабли османов. Они всегда начинают паниковать, утратив командующих. Таранный удар, отгоняющий от флагманов их свиту. После чего двумя каракками на каждый. Это поможет выполнить задачу и внесёт хаос и панику в ряды османов.

Расчёт на страх противника… Собравшиеся флотоводцы понимали такое, но далеко не все соглашались рассчитывать исключительно на это. А что если не удастся, если флагманы отступят или всё же успеют прикрыться кораблями «свиты»? Отобьют абордаж? В конце концов предпочтут поджечь как свой корабль, так и сцепившиеся с ним. Последнее, конечно, было маловероятным, но исключать нельзя было никакое развитие событий. Вот примерно такими вопросами и забросали что Гримани, что его советника. Причём герцог Альба даже не старался, в отличие от де Лима и д’Обюссона, скрывать свои эмоции. Всё же родовитость и близость к Трастамара этого испанского гранда наградила того не только умом, но и нетерпимостью к чужой глупости. Нет, не так… Нежеланием скрывать своё отношение к тем, кто не стоял выше него. Это и сыграло свою не самую лучшую роль.

Ещё как сыграло! Антонио Гримани, чувствуя, что испанец просто издевается над тем, что считает ошибками, да к тому же приводит доказательства с таким выражением лица, будто объясняет маленькому ребёнку… Вспыхнувшие эмоции заставили венецианца пойти у них на поводу и заявить:

— Вот и пусть тогда эти ваши корабли со множеством орудий станут тем тараном, который сокрушит османский флот. А мы уж добьём то немногое, что останется.

— Вот она, храбрость назначенного капитана республики Венеция…

Фадрике Альварес де Толедо-и-Энрикес де Киньонес, герцог Альба начал было привычное для себя уничтожение репутации собеседника, осмелившегося проявить свою глупость, к тому же мешающую лично его целям, но тут де Лима понял, что необходимо вмешаться. Хоть какие-то союзные отношения лучше, чем их полное отсутствие на пороге важнейшей битвы. К тому же полученные ещё в Неаполе советы хоть и не предусматривали такое, но достаточно было кое-что домыслить и вот уже готов несколько изменённый план сражения. Такой, в котором венецианцы сами себе создают проблемы, но вместе с тем помогают другим.

— Итальянская часть флота может выделить некоторые корабли в авангард. Остальные будут рассредоточены в центре и обоих крыльях. Резерв же должны составить галеры. Не все, только частично, — склонившись над столом. Гарсия де Лима расставлял цветные фигурки разных цветов. Треугольники, квадратики, кружки обозначали тип корабля, ну а цвет символизировал принадлежность. — Где-то так, синьоры. Посмотрите, устраивает ли всех такое построение нашего флота.

Венецианский капитан чуть ли не прыгал от радости! Ещё бы, ведь две каракки и полтора десятка каравелл, выделенные де Лима как авангард, одновременно и представляли собой некоторую силу, и подвергались немалому риску. А пушки… Венецианцы хоть и понимали их значимость на суше, особенно при взятии крепостей, но значимость оных в морских сражениях ещё не до конца проникла в их разумы. Особенно в такие, как у Антонио Гримани, не отличавшегося особенными талантами и получившим должность капитана венецианского флота исключительно из политических соображений.

Зато и д’Обюссон и особенно герцог Альба сразу смекнули — Гарсия де Лима, магистр Ордена Храма, вовсе не намеревается ставить собственные силы в уязвимое положение. Да и кое-что в расстановке сил недвусмысленно намекало, что проблемы если у кого и возникнут, так у венецианской части объединённого флота. Пусть авангард и был целиком из итальянских кораблей, но про быстроходность и маневренность каравелл все знали, а выделенные две каракки были из числа тех, у которых с этими качествами тоже было неплохо. Что до центра, то большую его часть составляли венецианские корабли, все каракки и больше половины галер, не говоря уж о галиотах и малых судах.

Госпитальеры и испанцы? О, для них были уготованы крылья, правое и левое, кои усиливались частью оставшихся итальянских кораблей. Резерв же, состоящий ровно из трёх десятков галер, был поровну разделен между кораблями д’Обюссона и герцога Альбы.

Глядя на такую расстановку, Фадрике Альварес де Толедо начинал понимать, что может устроить де Лима, не то сам оскорбившийся из-за слов венецианского капитана, не то выполняющий приказ своего кроля. Если его подозрения подтвердятся… Что ж, сбить с венецианцев спесь не помешает, а свою задачу их часть флота всё равно выполнит. Вражеские флагманские корабли — цель достойная. Пусть их даже не утопят, но при любом развитии битвы это привлечёт внимание не только центра османов, но может заставить перебросить часть кораблей с крыльев или из резерва. Всё может быть.

Тот совет состоялся прошлым вечером, а на следующее утро — очень раннее утро, выбрав якоря, флот направился к Левкасу. Как раз туда, где находилась османская армада под командованием Кемаль-реиса. Гарсия де Лима, находясь на палубе «Дюрандаля», что по плану должен был располагаться в центре построения флота, полуприкрыв глаза, наслаждался ветром, долетающими по воздуху брызгами и ощущением того, что скоро состоится битва, план которой доставит кое-кому множество неприятных мгновений.

— Вы уверены в авангарде, адмирал? — задал вопрос заместитель де Лима и по существу капитан «Дюрандаля», коренастый и вспыльчивый неаполитанец Витторио да Крионе. — Де Ларго-Виллаима и Калатари… они могут в разгаре сражения забыть о приказах. Особенно Калатари!

Джузеппе любит золото, девок и резать глотки тем, кто ему не нравится. Оттого и забывает иногда об осторожности, завидев галеры или галиоты, перевозящие ценный груз. Тут нет ни большого количества золота, ни женщин. А он хочет снова стать «вольным охотником», потому будет очень осторожен и побережёт «Шальную девчонку» и свою команду. И другие каравеллы тоже, иначе не с кем будет пить на берегу.

— Он как животное…

— Зато полезное животное, Витторио, — улыбнулся де Лима. — Его Величество искал таких по всем странам. Находя же, проверял, как остры их клыки и умеют ли те уходить от загонщиков. Калатари, де Ларго-Виллаима, фон Меллендорф и другие — они умеют многое. Османам сегодня предстоит в этом убедиться.

— Дай то Господь!

— Только тем, кто и сам о себе не забывает… Это не мои слова, а великого магистра. Он редко ошибается.

Меж тем уже были видны — пусть и при помощи зрительных труб — османские корабли. Судя по всему, надвигающиеся корабли объединённого флота не стали для Кемаль-реиса и его капитанов неприятным откровением. Оно и неудивительно, учитывая то что дозорные каравеллы, ещё вчера выяснившие численность османского флота, не остались незамеченными. А вот в обратную сторону подобное не смогло подействовать. Почему? Просто бороздящие воды в окрестностях последней прибрежной стоянки каравеллы частью отогнали, а частью потопили несколько малых галер и галиот османов. Подсчитать численность их армады магометанам не удалось. И это значило…

Гарсия де Лима подозревал, что численность венецианского флота не осталась тайной от османов. Слишком уж продажны были некоторые представители республики, да и про ту часть, которая желала по тем или иным причинам мира с Османской империей, тоже присутствовала. Только вот знать численность и быть уверенным в том, какая часть будет участвовать в сражении — это немного разное. И это лишь касаемо венецианской части флота.

Меж тем, пользуясь преимуществом в дальности обзора, объединённый флот выстраивался в боевые порядки, ориентируясь согласно увиденному в зрительных трубах. Авангард, центр, крылья… резерв. Окончательно выстраивался, само собой разумеется. Получив же команды, с немалыми трудами собранная армада уже в полной готовности стала приближаться к кораблям под флагом Кемаль-реиса.

Османы заметили паруса авангарда значительно позже, но их ответные действия были быстрыми, слаженными… правильными. Магометанские корабли выстраивались в схожий боевой порядок, разве что без авангарда. Паруса… их не поднимали до поры, используя лишь вёсла, чтобы не возникло сумятицы и неразберихи.

Наиболее вероятная тактика Кемаль-реиса была понятна. Пользуясь преимуществом в численности, двинуть центр и оба крыла единой линией навстречу силам противника, после чего, подойдя вплотную, перейти к абордажу. Просто, но действенно, что уже не раз доказывалось иными османскими флотоводцами. Резерв же, а также многочисленные малые суда, должны были затыкать возможные прорывы или же помогать, роясь вокруг противника, отвлекая. В том числе короткой высадкой на палубу, поджогом и последующим отступлением. Возможно было всё… но не сейчас. Не зря же рассекающие волны Ионического моря корабли авангарда становились к османам всё ближе и ближе, будучи вот-вот готовы выйти на дистанцию уверенного огня из орудий. Не погонных, от пары — или тройки, как на каракках — было бы немного пользы, а для полновесных бортовых залпов.

Время. Де Лима видел это, так как авангард расходился в две «нити», направо и налево, разворачиваясь. Развернувшись же, каравеллы и обе каракки залпировали из всех орудий. Но не сразу, а нащупав дистанцию отдельными выстрелами, чтобы не выбросить ядра — простые и цепные, а также особые, зажигательные, цепляющиеся специальными крючьями за оснастку — в море. Тут сыграла важную роль учёба артиллеристов, учившихся поражать цели в штиль и в ветреную погоду, неподвижные и находящиеся в движении. Да, не все ядра попадали, но достаточное количество. Это было видно по рвущимся парусам, выбиваемым из бортом щепкам, медленно разгорающимся пожарам, с которыми сразу же начинали бороться команды османских кораблей.

Корабли авангарда выполнили своё дело, своими бортовыми залпами доставив противнику неожиданные и не такие уж маленькие неприятности. Выполнив же, отходили либо на перегруппировку, либо для усиления одной из других частей флота, насчёт этого пока не всё было ясно. Де Лима должен был отдать тот или иной приказ, но пока медлил, предпочитая выждать.

Ожидание… Порой оно есть великое благо, а иногда огромная глупость. Всё зависит от верности такого решения. Но сейчас командующий итальянским флотом не сомневался в необходимости подобного — требовалось втянуть в бой как венецианцев, так и большую часть османского флота. А потому итальянские корабли центра и крыльев убирали часть парусов, снижая скорость. И разворачивались бортами, чтобы тоже уделить толику пушечного внимания османам.

Грохот орудий и клубы удушливого дыма от сгоревшего пороха. Промах, попадание. Попадание… почти оно. Даже в условиях плоховатой видимости де Лима оценивал результативность стрельбы. Заодно улыбался, понимая, что итальянские то корабли сбросили скорость за ради стрельбы. А вот остальные… у них такой мотивации и необходимости не имелось, потому те же венецианцы, составляющие большую часть центра флота, продолжали нестись вперёд. Дальнейшее развитие сражения было в руках их капитанов. Сумеют ли они воспользоваться замешательством в османских порядках? Удастся ли выполнить замысел, заключающийся а абордировании флагманских кораблей, в устроении паники, вызванной потерей командования среди османов? Это ему предстоит увидеть.

Зато кое-что он видел уже сейчас. Крылья объединённого флота, в коих венецианцы, скажем так, не преобладали, отнюдь не стремились во что бы то ни стало и как можно скорее сойтись вплотную и устремиться на абордаж, пусть и со всеми тактическими приёмами. Герцог Альба и великий магистр госпитальеров оказались куда более рассудительными и дальновидными, предпочитая сперва полностью использовать подавляющее преимущество в артиллерии. И он, магистр Ордена Храма, был уверен, что подобное себя точно оправдает, в отличие от не слишком продуманных действий со стороны Антонио Гримани.

Морские сражения довольно неторопливы, особенно если не стремиться перейти как можно скорее к абордажу, сосредоточившись на стрельбе. Вот и теперь Гарсия де Лима наблюдал, как итальянские корабли стремятся «поймать ветер» так, чтобы держаться на дистанции уверенной стрельбы из своих орудий и в то же время парировать попытки противника сократить дистанцию. Ну а если вдруг подобное не удавалось — тогда носителей артиллерии старались обезопасить испанские и госпитальерские суда. Не из самопожертвования, а из разумного понимания тактики боя. Огонь из орудий можно было вести, пусть и более осторожно, даже по сцепившимся в абордажной схватке кораблям, выбирая правильную цель. И уж точно отсекать от боя другие корабли противника, причём самыми разными способами. Убитые прицельной стрельбой аркебузиров в мачтовых гнездах рулевые, изрешеченная палуба с гребцами, занявшиеся пожары от пронизывающих борта раскалённых ядер или же снарядов зажигательных, цепляющихся специальными крючьями за оснастку. Вариантов действительно хватало.

Меж тем битва разгоралась всё жарче! Венецианские капитаны кораблей, повинуясь приказам Антонио Гримани, большей частью своих сил рвались к флагманским кораблям османов, благо флаги над ними сложно было с чем-то иным перепутать. Натиск, желание одним мощным ударом повергнуть Кемаль-реиса и иных, тем самым растоптав боевой дух турок, очень чувствительных к потере командующих, этакого рода символов своей мощи. Только де Лима не собирался ставить попытку устранения вражеских флотоводцев превыше всего прочего. Потому и был несколько ранее отдан приказ бывшему авангарду — присоединиться к правому крылу флота, действующему против османов под флагами Саджи-реиса. Это крыло противника казалось — да и являлось, откровенно говоря — не то чтобы слабым или малочисленным, но менее маневренным. Сниженная скорость, лишнее время при смене курса — именно это и нужно было каравеллам и караккам итальянского королевства. А республиканцы пусть пытаются уподобиться африканскому зверю-носорогу, грубой силой пытаясь проломить преграду. Получится? Он, де Лима, будет только рад. Всё равно венецианцы, даже победив, вынуждены будут поубавить спесь, лишившись части кораблей и команд. Не получится?.. Свою роль в разыгрываемой на волнах Ионического моря трагедии они всё равно сыграют, заставив Кемаль-реиса потратить на борьбу с их частью флота время, корабли, кровь. Сочетая тактику и стратегию, любой военачальник, на суше или на море, способен находить преимущества даже в самый тёмных сторонах происходящего.

— Корабли венецианцев завязли в центре, магистр, — голос да Крионе достиг разума командующего, но тот не отрывался от зрительной трубы, отслеживая происходящее на правом крыле, где кораблям Саджи-реиса приходилось несладко. — Старший и младший флагманы османов, корабли Кемаль-реиса и Бурак-реиса, атакованы, схватка уже на их палубах. Но резерв уже там. Если совсем скоро флаги этих двух не падут… Венецианцам придётся очень плохо.

— Зато на левом крыле равновесие, — процедил де Лима. Хафиз-реис пытается нападать, но наши корабли его сдерживают. Сбавляют тому ход… хорошо. Резерву! Всем! Как можно скорее помочь раздавить корабли Саджи-реиса. Он даже сбежать не успеет, у большей половины галер вёсла и гребцы… Сам видишь. А у галиотов от парусов одни горящие лоскуты. Попался, не улизнёт!

— Что делаем мы?

— Поддерживаем огнём венецианцев. Нужно, чтобы они ещё хоть немного продержались. А потом… это уже неважно.

Переломный момент. Гарсия де Лимавсем своим нутром чувствовал, что ему удалось его поймать. Поймать и принять то самое нужное решение. Да, пожертвовав частью объединённого флота. Но той его частью, которая оказалась слишком неразумной, отказавшись от более выгодного плана грядущей битвы, А ведь известно, что за всё надо платить. Деньгами, славой, кровью… жизнью. Сегодняшняя битва возьмёт немалую плату со всех, но для венецианцев приготовлена более тяжёлая плата. Из числа союзников, конечно, потому как флот Кемаль-реиса… При пойманной за волосы фортуне от этой османской армады вообще мало что останется.

Резерв, брошенный в нужный момент на чашу весов, способен дать многое. В этой же битве сразу два принесли результат, для каждой стороны свой. В то время как крыло Саджи-реиса даже не оттеснялось, не спасалось бегством, а просто уничтожалось, в центре дела обстояли совсем-совсем иначе. А началось всё с пожара.

Какого пожара? Большого и яркого! Горели сцепившиеся корабли Кемаль-реиса и одна из венецианских каракк, у намертво сцепившиеся друг с другом. Вторая каракка, на которой находился настоящий командующий республиканского флота, капитан Андреа Лоредан, пыталась выйти из боя, а заодно потушиться… что явно являлось не самым простым делом. По какой причине возник пожар? Поняв? что вот-вот сопротивление его команды будет окончательно сломлено, Кемаль-реис отдал приказ поджечь собственный корабль. Не абы как, а с расчётом, чтобы и две сцепившиеся с ним на абордаж венецианские каракки также запылали. Сам же рыбкой сиганул в воду, надеясь сперва удержаться на плаву, а потом и добраться до одного из своих кораблей. Впрочем, об этом де Лима узнал несколько позже, а пока… Пока наблюдал за тем, как вид двух гибнущих кораблей и одного борющегося с огнём повлиял на многих… и на венецианцев тоже. Хуже, на них он повлиял даже больше, потому как расчёт был всё же немного на иной исход. Антонио Гримани… не являлся настоящим флотоводцем, а ещё был склонен теряться в сложной ситуации. Потому и не мог вовремя и грамотно перехватить управление битвой.

Пусть старший флагман османов пылал, но корабль Бурак-реиса был не только на плаву, но и — при помощи других — сумел отбить попытку абордажа. План республиканского флота если и не полностью провалился, то жалобно трещал, готовясь развалиться. Некоторые галиоты, поймав ветер и помогая себе вёслами, уже разворачивались, стремясь во что бы то ни стало выйти из боя, бросив ещё сражающихся. Каракка капитана Антонио Гримани тоже… стремилась отползти в сторону, пользуясь прикрытием из пары галер и нескольких малых судов. Но тут…

Крыло под флагом Саджи-реиса по сути перестало существовать как единая сила, а сам корабль флотоводца был без лишних затей потоплен. Время, а точнее его нехватка, было куда важнее, нежели возможность захватить в плен одного из османских флотоводцев и тем более одного трофейного корабля. Герцог Альба, де Ларго-Виллаима и Калатари понимали, что почти лишённых хода, борющихся с пожарами и затоплениями османских кораблей и так предостаточно. Никуда они не скроются, не уйдут. Просто не сумеют, даже если будут в едином порыве молиться своему Аллаху. Зато уже сокрушившие одну часть флота корабли под итальянскими, испанскими, и госпитальерскими флагами неотвратимо надвигаются на центр, где венецианцы пытаются не то выпутаться, не то продолжать сражаться… Видимо, и сами толком не разберут, что им сейчас будет лучше.

Зато османы, те сразу разобрали, что сейчас с ними будет происходить. Оно и понятно, успели почувствовать на себе, что такое обстрел из сразу множества орудий. Особенно когда каракка и пара-тройка каравелл сосредотачивают огонь на одном противнике, тем самым добиваясь того, что град из ядер, бомб, зажигательных снарядов и прочего почти не прекращается. А ответить… почти нечем, поскольку их флотоводцы не поняли, упустили значимость пушек в морских боях. Хотя может и не упустили, а просто не смогли понять, как именно можно их правильно использовать. Теперь же поздно.

— Смотрите и никогда не забывайте, синьоры, — произнёс магистр Ордена Храма Гарсия де Лима, обращаясь к своим офицерам. — Сейчас вершится история, а мы получили возможность и видеть и участвовать в битве, которая сломает хребет магометанского флота.

— Рано! — хрипло каркнул да Крионе. — Их левое крыло начинает отступать. У д’Обюссона недостаточно сил, чтобы помешать. Если и центр выпутается, оставив нам повреждённые суда как искупительную жертву…

— Пусть д’Обюссон бросит все наши пушечные суда, кроме двух каракк, в центр. Оставшимся — оттеснять отступающие суда Хафиз-реиса. «Дюрандалю» — идти в атаку, основная цель — младший флагман, Бурак-реис. Во имя Ордена!

Витторио да Крионе, будучи не только капитаном каракки, но и рыцарем Ордена Храма, лишь усмехнулся, после чего, надрывая горло, стал орать, громкостью отдаваемых приказов вбивая из под толстые кости черепа даже самых ограниченных разумом членов команды. А уж в том, что они их выполнят, тут и сомневаться не приходилось. Слишком многое их ждало в случае победы. Полной победы, разгрома османского флота. Слава, золото, возможности… каждому своё, а некоторым и сочетание оного. Всё зависело от того, вклада. Который будет внесён в общее дело. Скупость же не в числе черт тех, на чьём гербе ярится красный бык.

Каракка с грозным именем «Дюрандаль» набирала ход, постреливая из погонных орудий, а рядом с ней, следом за ней набирали ход и те немногие корабли, которые ещё не выступили в бои на ближней дистанции. Сейчас время пришло. Речь шла уже не о победе как таковой — она и без того была достигнута — но о том, обернётся ли она разгромом. Сломается ли уже жалобно похрустывающий хребет собранного османским султаном флота. И это должно было решиться в ближайший час, не более того.

Испания, Вальядолид, июнь 1495 года

Нельзя было сказать, что известия о разгорающейся войне доходили до испанской столицы очень быстро, но и медленной эту доставку также нельзя было назвать. Это и неудивительно, поскольку королевство также было заинтересовано в войне, более того, выступало один из участников нового Крестового похода. Нового и… отличающегося от предыдущих. Вот и теперь, узнав о произошедшей битве у Ионических островов, королева Испании понимала, что случившееся событие заметно изменит проводимую ей политику. Понимала сама и стремилась донести сие понимание до своего единственного сына и наследника. Инфанта требовалось приобщать к делам государства ещё быстрее и сильнее.

Время… оно не позволяло медлить, слишком уж значимые событие стали происходить в последнее время. Потому и сидела Изабелла Трастамара в кабинете, где обычно работала с важными государственными бумагами, выступая в амплуа не матери, но требовательной наставницы по отношению к собственному семнадцатилетнему сыну. А кому ещё? Фердинанд военачальник, несомненно талантливый, но и только. Управлять королевством её муж пусть и мог, но лишь опираясь на советников и предпочитая решать все вопросы исключительно при помощи силы. Такой подход мог сработать один, два, несколько раз подряд, но потом оказаться ущербным. Или можно было надорвать силы королевства, истощить казну, вызвать ропот даже не крестьян, но знати, устающей от бесконечных сражений и налогов. Да и землю обрабатывать кому-то надо. Изабелла Трастамара хорошо видела грань, отделяющую нормальное от опасного. Видя, стремилась передать это умение сыну — своей главной надежде.

— Можешь представить, к чему приведёт битва при Ионических основах, Хуан?

— Разгромлен флот Османской империи, мама, — с тоской глядя на письма, карты, наброски указов и прочее, лежащее на столе, произнёс инфант. — Теперь воины Господа могут не опасаться, что на корабли с войсками будут нападать магометане. И наш родственник, король Италии, сможет высадиться в любом месте, где только пожелает.

Изложение очевидного и не более того. Изабелла видела, что инфант просто отбывает необходимую повинность, но не стремится впустить государственные дела в свою душу, сделать их частью себя, что только и позволяло стать настоящим государем. Можно было оправдать это юным возрастом, но… Семнадцать лет — это уже далеко не мальчик, а тяга к власти расцветает частенько и в более раннем возрасте. У Хуана же она хоть и просматривалась, но вот проявлять её, развивать, выращивая, словно дивный заморский цветок, он пока не желал.

— Чезаре Борджиа скрытен и любит удивлять как врагов, так и союзников… Войска были собраны в порту Бари. Зачем? Подумай и ответь мне.

В то время как её сын нахмурился, пытаясь дать такой ответ, который будет принят как хотя бы частично правильный. Сама королева едва заметно улыбнулась. Ей это было известно, хотя своеобразность принятого Борджиа решения несколько удивляла. Крестовый поход, объявленный как нечто особое, отличное от нескольких состоявшихся ранее, ставящий перед собой целью не Гроб Господень, не иную значимую для христианского мира цель… А ведь никто бы не удивился, если бы после поражения флота Кемаль-реиса корабли под общим командованием магистра Гарсия де Лима, загрузившись войсками, двинулись бы отбивать бывшие венецианские или генуэзские колонии. Но нет, Чезаре ударил с другой стороны. В том направлении, где его могли поддержать находящиеся под властью османов, но искренне ненавидящие завоевателей народы. И никаких обманов, именно это звучало в речи Александра VI в Риме, почти то же самое было написано в доставленной по всем христианским землям булле о Крестовом походе.

В чём же тогда дело? Просто слишком многие сочли сказанное тогда лишь способом обмануть, ввести в заблуждение простой народ. Старший Борджиа, помимо всего прочего, был известен как человек, способный изречь сколь угодно не соответствующую действительности ложь, если это пойдёт на пользу его интересам и интересам всех Борджиа. Но нет, оказалось, что сейчас была изречена самая обыкновенная правда.

— Ионические острова. Если битва произошла рядом, то высадка на греческих землях, — не совсем уверенно вымолвил инфант. — Для этого Бари подходит. Оттуда удобнее перевезти войска.

— Почти так. Войска крестоносцев высадились в порту княжества Зета. Там основная часть, но немного, в Дубровнике и венецианских портах, что рядом. Они готовятся нанести удар по землям бывшего сербского королевства.

— Но… я не понимаю, матушка. Зачем королю Италии эти места, когда есть другие, более ценные?

— Ценность бывает разная, для каждого своя. Этот Крестовый поход направлен прежде всего на то, чтобы сломить мощь Османской империи, а не получить как можно больше богатых земель. Чезаре играет эту партию с расчётом на будущее. Я давала тебе читать письмо от бывшего в Стамбуле человека, поставляющего нам сведения о происходящем в столице османов. Помнишь его?

Инфант хоть и помнил, но не так уж хорошо. Зато сама Изабелла словно держала тот лист бумаги перед глазами. А говорилось в нём о том ужасе, который начался в Стамбуле в первые же дни после того, как Османская империя вступила в войну с Венецией. Эпидемия разных, но в большинстве своём смертельных болезней среди стамбульских янычар. Почти то же самое среди команд кораблей, отправившихся в составе флота Кемаль-реиса. Несколько бесследных исчезновений мулл, султанских придворных, военачальников среднего ранга. То и дело свистящие вечерами и ясным днём арбалетные болты, попадающие в важные для империи мишени. Янычарский ага, лидеры ордена дервишей-бекташей — покровителей янычар. Если арбалетный болт не убивал сразу, то раненый умирал через сутки-другие от какого-то неведомого яда. И как вершина — появляющиеся через некоторое время даже не тела, а лишь головы исчезнувших ранее. Не просто так, а с приколоченными ко лбу табличками с краткими надписями: «Крестовый поход начался!»

Понятное дело, кто был в этом замешан. А точнее сказать, стоял во главе организации «болезней», убийств, исчезновений… той паники, что прокатилась по османской столице. Борджиа в очередной раз дали понять, что их руки способны дотянуться и через моря, была бы цель того достойна. Нагло, жестоко, действенно. И вместе с тем не был тронут ни сам султан, ни его родственники, ни совсем уж ближайшее окружение вроде того же великого визиря. Разумно, Изабелла это признавала. Чувствующий опасность непосредственно для себя и семьи монарх способен на многое, в том числе непредсказуемые действия. А вот так, когда вроде и страшно, но не за себя… допустимые действия, не переходящие некую незримую грань.

Ещё раз напомнив сыну о случившемся в Стамбуле, Изабелла добавила:

— Воины Креста одержали уже две победы, явную и тайную. Явная — битва у Лефкаса. Тайная…

— Страх султанской армии?

— Не только армии, но и духовенства. Дервиши-бекташи имеют большое влияние в их империи, а теперь им показали, что они смертны. Смертны мучительно и неожиданно. Никто из бектащей не умер от выстрелов, они лишь отравили их. И янычарский ага, с ним случилось то же самое. Король Италии очень не любит, когда из христианских детей делают мусульманских фанатиков. И ему удалось донести эту нелюбовь до тех, кто остался жив.

— Но начнётся резня христиан в Стамбуле и в других городах. Султан Баязид II и его придворные поймут, что должны значить те смерти и явные убийства. И кто за ними стоит.

— Борджиа понимает. Понимают… — уточнила Изабелла, растолковывая инфанту алфавит высокой политики, который тот только сейчас начинал хоть как-то постигать. — И сумеют обратить себе на пользу даже резню христиан. Вспомни папскую буллу, что была разослана во все страны. Там прямо описана жестокость османов и то, что к ним нельзя применять какие-либо правила, соблюдающиеся в войнах между христианскими странами. Даже отдельные случаи резни будут… поданы правильно, как приготовленное по особым пожеланиям блюдо.

Смотря на вновь серьёзно призадумавшегося Хуана, королева вспомнила и о том, что не войной с Османской империей единой. Да, Борджиа удачно и выгодно для себя устроили этот Крестовый поход. Вновь поднятое знамя войны за веру, ещё совсем недавно порядком истрёпанное, после сперва завершившейся Реконкисты, а затем и разгрома османского флота вновь развевалось на ветру. Если до битвы близ Ионических островов не союзные и откровенно враждебные Борджиа правители и могли помыслить о возможности ударить в спину — да и то очень осторожно, не открыто чтобы таким образом не поставить себя в положение «предателя христианского мира» и законной добычи для всех, кто пожелает — то сейчас такого и вовсе не могло произойти. Такого — не могло. Зато от разного рода интриг и сколачивания союзов против непосредственно участвующих в Крестовом походе род Борджиа никоим образом не был избавлен. Более того, уже намечалось кое-что, способное насторожить, обратить на себя пристальное внимание.

Ведь кто непосредственно ввязался в войну с Османской империей? Италия и Святой Престол, то есть Борджиа, Испания и Орден госпитальеров. Сильно зависимые от Борджиа герцогства Миланское и Флорентийское да Славония. Та часть Венгрии, которая находилась под властью Яноша Корвина. Изабелла Трастамара очень бы хотела знать, что именно пообещал Корвину Чезаре Борджиа и как умудрился добиться того, что король Венгрии Владислав Ягеллон не стал мешать возможному претенденту на престол завоёвывать себе славу и возможно даже новые земли. Хотела знать, но понимала, что её хитрый родственник будет скрывать истину за сотнями слов до тех пор, пока не сочтёт, что теперь выгоднее раскрыть очередную свою затею.

Ещё была Венеция, но республика воевала именно с Османской империей и являлась лишь вынужденной союзницей Борджиа. Вот здесь королева многое могла сказать об истинном положении дел. Венецианский дож Агостино Барбариго допустил ошибку, недооценив семью Борджиа, их возможную силу и то, к чему она способна была привести… К воссозданию Италии и получению короны. И в этих декорациях память о том, как венецианцы по существу дали тогдашнему королю Франции ускользнуть из почти захлопнувшейся ловушки, а затем ещё и взяли под покровительство не только республику Сиена, но и находящееся под властью Савонаролы Ливорно с иными отколотыми от Флоренции землями… После подобного надеяться на то, что Борджиа будут для Венеции более чем временными союзниками точно не стоило.

— Венеция будет ослаблена… сначала, — произнесла Изабелла, обращаясь даже не к инфанту, а просто… к самой себе, наверно. — Она уже ослабела, лишившись немалой части флота. Достаточно прочитать о потерях в битве при Лефкасе и захваченных трофеях. Возьми этот лист, сынок. Вот там, слева, придавленный статуэткой рыцаря, что из слоновой кости. Взял? Теперь посмотри.

— Двадцать семь кадырг, одиннадцать галиотов, около полусотни малых судов…

— Это трофеи, доставшиеся победителям и разделенные, как было сочтено правильным. Довольны все, кроме венецианцев. Им не досталось почти ничего. Понимаешь причину?

— Борджиа не видят в республике союзника.

— Это мотив, Хуан. А для всех причина такого дележа трофеев прозвучала иначе и была убедительной. Использованная капитаном венецианского флота стратегия оказалась опасной, рискованной и неудачной. Гримани уже отступал… Нет, даже бежал, и это видели слишком многие. Теперь Антонио Гримани никто для союзников и даже в республике у него увеличится число недругов, а семья лишится немалой части влияния.

— И как поступит дож и сенат?

— Дож, сенат, советы и прочие обладающие властью в республике будут спорить, ссориться, пытаться найти лучший выход… и тем самым потеряют время. Что это даст Борджиа? Это ты расскажешь мне завтра. Как и о том, что думают о Крестовом походе те страны, что не приняли в нём большого участия или вообще остались в стороне.

Дождавшись того момента, когда инфант покинет кабинет, а зверь за ним закроет, испанская королева позволила себе немного ослабить тот стальной стержень, который словно бы постоянно находился внутри. И без него нельзя, но и с ним сложно, слишком легко надорваться, пытаясь поднять слабо посильную для её женских плеч ношу. Потому она и хотела как можно скорее воспитать из сына такого наследника. Чтобы быть спокойной за то, что в дальнейшем станет со столь тщательно и заботливо собираемым королевством. Изабелла понимала, что муж может завоёвывать новые земли, но не скреплять их с теми, что были изначально. А вот Хуан… Промелькнула мысль и о том, чтобы попробовать одну из младших дочерей выдать замуж не за представителя королевских домов за пределами Испании, а за какого-то подающего надежды юношу из приближенной к трону знати. Ту дочь, которая покажет себя более способной впитывать даваемые знания и в то же время станет более походить на неё, Изабеллу. Сами получаемые знания мало чего стоят без готовности их применять и жёсткости духа. Или крепости? А может как первое, так и второе. Мысль была не совсем обычной, но обдумать её стоило.

Не только эту мысль. Война с османами пусть и была важной, судя выгоды политические и не только, но имелась и другая проблема. Новый Свет! После того, как этот Христофор Колумб открыл новые земли, а она сумела заручиться поддержкой Святого престола и даже получила буллу, весьма выгодную для королевства, ожидания были… высокими. Только вот отправившийся во вторую экспедицию уже с гораздо большим числом людей кораблей и всего прилагающегося Колумб не смог выполнить столь щедро высказанные испанской короне обещания. Какие? Предоставить куда больше золота и иных ценностей, конечно! Слыша разочарованные голоса некоторых придворных и даже мужа, Изабелла подумывала было разорвать договор короны с Колумбом и уж точно не выделять новые и немалые средства, но…

Опосредованная, но настойчивая поддержка этому генуэзскому авантюристу пришла со стороны Борджиа. Обоих, короля и понтифика, что вдвойне заставляло принять во внимание начертанные на бумаге слова. И если понтифик ограничивался общими словами, то Чезаре довольно подробно раскрывал свои мысли по поводу необходимости продолжать поддержку колумбовских экспедиций. Вместе с тем добавлял, что «особость» генуэзца «подкармливать» тоже не следует, а то подобные люди способны возомнить себя совсем уж незаменимыми и начать делать разного рода глупости. Зато если чувствуют соперничество с не менее способным конкурентом… тогда порой и горы свернуть способны.

Не только слова, но и нечто большее. Напомнив о том, что большая часть войск и практически все корабли королевства участвуют в Крестовом походе, Чезаре выражал готовность помочь тем, чего у Италии и Святого Престола пока что имелось в достаточном количестве — золотом и серебром. Конечно, не по доброте душевной, хотя некоторым не особенно вникающим в суть предложения это и могло показаться таковым. Взамен король Италии намекал, что будет очень признателен, если в отправляемые в Новых Свет отряды будет включён и кое-кто из воинов Ордена Храма, чьей основной задачей будет отнюдь не вмешиваться в дела испанской короны, а найти одно-два подходящих места для будущего построения твердынь Ордена на новых землях.

Можно ли было отказаться от такого? О нет отказаться то можно, но вот только к чему? Совершенно естественное для союзника желание — узнать о происходящем по ту сторону океана со слов собственных верных людей, а к тому же заложить основы будущих владений, на которые, к слову, права имелись. Изабелла, конечно, понимала, почему Борджиа отправляют туда именно тамплиеров… чтобы не противоречить булле «О Новом Свете», конечно. Пусть так. Если всё пойдёт по её далеко идущему замыслу, то все усилия Борджиа первым делом принесут пользу именно Трастамара. Обновлённым Трастамара, усилившимся свежей кровью и теми землями, на которые совсем недавно ещё и претендовать не могли.

Вот только помимо богатых даров Новый Свет уже преподнёс и иные «подарки». Точнее «подарок», внушающий тем, кто видел и тем более соприкоснулся с ним, откровенный ужас. Болезнь, которая поражала тела путь куда медленнее чумы и оспы, но также опасная, пугающая, заразная. Та, как только слухи о ней просочились в народ и достигли ушей некоторых слуг Господа, была объявлена некоторыми чуть ли не «наказанием небес за тяжкие грехи наши».

Изабелла всегда относилась в вере с глубоким почтением, будучи абсолютно искренней и твёрдой в преданности Отцу небесному, но вот некоторые его служители… Некоторые, да. Ей в таких случаях вспоминался не только Савонарола с приспешниками, чьим именем с недавних пор пугали детей во многих городах италийских земель, но и иные, помельче. Особенно те, которые до сих пор чуть ли не проклинали Борджиа… всех. Антихрист на Святом Престоле, аптекарь сатаны, забывшая о девичьей чести и скромности «блудница вавилонская»… Эти эпитеты, естественно, относились к трём наиболее важным представителям рода Борджиа — Родриго, Чезаре и Лукреции — и были отнюдь не единственными, просто наиболее распространёнными. Интереснее же всего было то, почему каждый из троицы получил столь неблагозвучные по отношению к себе слова, бывшие далеко не всегда хоть в некоторой мере подходящими.

Самым несправедливым, причём явно, было обвинять в чём-либо юную Лукрецию, едва вышедшую из детского возраста и только-только вступившую в полную событий и сложностей взрослую жизнь. Блудницей она точно не была… в отличие, к примеру, от той же Санчи Трастамара, которая с самых юных лет меняла любовников и даже любовниц куда чаще, чем наряды, коих у неё было немалое количество. Что же до «девичьей чести и скромности» — нечто подобное испытала на себе и сама Изабелла. Очень многие никак не могли принять то, что она, женщина, не только оказалась на престоле сперва Кастилии, а затем и объединённой Испании, но и отказалась быть всего лишь носящей корону, а не правительницей. Она справилась. Справилась Катарина Сфорца, Львица Романии и Тигрица из… уже не Форли, а Милана. В Форли же теперь был другой владелец… Владелица. Бьянка де Медельяччи, странная девушка, пользующая полным покровительством Борджиа, особенно Чезаре, но не являющаяся ни их родственницей, ни любовницей короля Италии. Просто подругой, советницей, не более того.

Да, Лукреции должно быть легче оставаться той, кем она явно хотела быть. А злословие со стороны некоторых служителей Господа — оно могло заставить печалиться, но не должно было оказаться тем, что способно сломать. Первым, идущим по какому-либо пути, всегда сложнее. Лукреция… не первая среди сейчас живущих и занимающих высокое положение, хотя и в числе оных. Ей будет немного, но легче. Должно быть легче.

Антихрист на Святом Престоле… Изабелла Трастамара понимала, что нынешний понтифик далеко не безгрешен. Только вот всё познается в сравнении, а на фоне немалого числа своих предшественников Александр VI по количеству грехов даже терялся. Ни массовых казней, ни «валтасаровых пиров», ни даже какого-то особенного распутства. Всё в меру… для валенсийского гранда, волею Господа ставшего тем, кто он есть теперь. Да и влияние Святого Престола за время его пока что короткого понтификата не то что не убавилось, а заметно возросло. Укрепление власти духовной, возрождение Ордена Храма, выигранная война с Францией, сбор из разрозненных земель королевства, назначением которого, помимо прочего, должна была стать и защита Рима, доселе весьма уязвимого. Буллы о Новом Свете, избавлении от оспы, Крестовом походе… Иные понтифики даже одним подобным событием за время восседания на Святом Престоле похвастаться не могли!

Аптекарь сатаны. Это клеймо попытались поставить на другого Борджиа, коронованного. Всем было понятно, почему умирают некоторые враги этой семьи, пусть даже доказать причастность к этому сперва епископа, затем кардинала и великого магистра Ордена Храма, а теперь итальянского короля было почти невозможно. Способный создавать жуткие яды и чуть ли не волшебные исцеляющие снадобья, молодой Борджиа добился того, что о нём тоже поползли даже не слухи, а настоящие легенды. Вроде той, что главе тамплиеров достаточно сказать лишь слово, оформленное как проклятье, чтобы на другом конце света его враг умер… порой от совершенно естественных причин или же иной причине, никак с Борджиа не связанной. Однако «аптекарем сатаны» он стал со слов монахов, которые вменили ему в вину не только и не столько яды. Лекарство! То самое, от оспы, которое пусть и показало свою действенность, спасая не только жизни, но и излечивая от жуткого страха, но одновременно разрушило представление о «карах господних, обрушиваемых на род человеческий, нет от которых спасения, помимо молитв и покаяний».

Оказалось, есть оно, спасение. Более того, в той самой булле чёрным по белому было написано, что все попытки объявлять болезни «карой Господней», не разбираясь толком в причинах, что их вызвали — есть преступление перед Святым Престолом, за которое виновные понесут суровое, но справедливое наказание. Крикуны немного поутихли, но как только из Нового Света просочилась новая же болезнь… крики вспыхнули вновь. Борджиа же… молчали. То есть ни понтифик не выступил с очередной речью, ни король Италии не стал действовать своими довольно необычными, но дающими результат методами. А ведь лекарство было! Более того, показывающее результаты, хотя получение ингредиентов оказалось занятием длительным и не самым приятным. Впрочем, в сравнении с тем, как добывалась селитра, необходимая для пороха… Всё познаётся в сравнении, эта мысль вновь напомнила о себе королеве Испании.

Борджиа выжидали, не торопясь объявлять, что и новая заморская болезнь, подобно оспе, не станет смертельной. Хотя, в отличие от той же оспы, от неё не получится избавиться разом, как бы того не хотелось. Изабелла вспомнила последнее письмо от Чезаре, в котором тот во всех подробностях описывал даже не лечение — о нём присланные им врачи рассказывали ранее, ничего не скрывая — но о настоятельной необходимости скорейшего принятия мер, сдерживающих распространение заразы. Длительный срок «выдержки» отдельно от людей, проверка на наличие первых признаков болезни — это было понятно и естественно. Зато описание, как именно может передаваться заморская зараза… Глубина знаний о только-только появившейся болезни по меньшей мере удивляла. Соитие с больным, пусть даже не подозревающим толком о своём состоянии, как основной и наиболее верный случай заражения. «Бытовой» случай, когда использовалась одна посуда, бельё, прочее… И возможность избежать подобного при помощи «глубокого очищения», а именно кипятя и обрабатывая особыми растворами то, что могло быть источником. В этом письме Чезаре не вдавался в излишние подробности, но намекал на то, что скоро может не просто рассказать, но и доказать теорию о том, откуда вообще берутся большинство из известных болезней. Это звучало убедительно.

Оттого испанская королева и не отмахивалась от предостережений, приказав по возможности применять все меры предосторожности, а заодно настрого приказав основным возможным рассадникам болезни, а именно борделям, быть предельно осторожными. Заодно пригрозив владельцам серьёзными наказаниями.

Ирония была налицо! Она, столь много сделавшая для церкви и слуг Господа, сейчас вынуждена была признавать, что часть, и очень немалая, того самого духовенства, ополчается против того, что первым делом шло во благо добрым христианам. Признавая же, поневоле вспоминала ядовитую улыбку Чезаре Борджиа, которую не раз видела во время своего пребывания в Риме. В большей части случаев она возникала на лице Борджиа тогда, когда он начинал говорить о том пути, которым следует идти церкви, но по которому большая часть духовенства не будет двигаться, даже если их тащить насильно. Тогда Изабелла не верила… или просто не хотела верить. Сейчас же вновь и вновь возвращалась к тем словам, что ощутимо жгли не тело, а душу.

Цетинье, княжество Зета, июль 1495 года

Забавно бывает смотреть на страдания отдельно взятого засранца, чьё жизненное кредо можно было описать фразой «стремление приземлиться единственной жопой сразу на несколько стульев». И очень приятно видеть мучительное осознание того, что как раз эта политика приводит как раз к краю очень глубокой ямы. Произойдёт же падение или нет — это зависит от воли тех, кто несколько раньше по-хорошему предлагал не выделываться и выбрать верную сторону. Более того, обрисовали немалые выгоды как для тебя лично, как и тех, кто придёт на смену по праву наследования.

Хотелось ли мне пусть мимолётно, но посочувствовать положению Георгия IV Черноевича? Нисколько! Ему был предложен полноценный союз, он же, налим скользкий, предпочёл ограничиться самым минимумом, и это несмотря на позицию двух младших братьев, теперь уже однозначно враждебную независимости Зеты и вассальную османскому султану. Но нет, опять тянул, пытался ограничиться так называемым «доброжелательным нейтралитетом» и чисто торговыми, выгодными прежде всего для себя отношениями. Вот и получил в результате то, что стал в лучшем случае «свадебным генералом», да и то до поры до времени.

С момента битвы при Лефкасе прошло меньше месяца, но могущество османов на море было не то что подорвано, а разбито в хлам. Слишком многое поставил Баязид II на флот Кемаль-реиса, чересчур большое количество кораблей было ему дано. И теперь большая часть из них была на дне морском или же, будучи взята на абордаж, украшала собой одну из частей объединённого флота. К слову сказать, ни разу не бездействующего!

Сразу после победы примерно половина кораблей, в том числе и большая часть итальянских, получила приказ сперва преследовать недобитков. А затем, когда те будут либо потоплены, либо всё же оторвутся, вновь собраться в единый кулак. Зачем? Чтобы получить новые инструкции и, разделившись на несколько групп — когда малых, когда и не слишком — начать терроризировать торговые пути османов, топя и захватывая всё, что осмелится выползти из портов. Средиземноморье должно было контролироваться флотом крестоносцев, но никак не османами. Плюс к тому корабли близ островов и важных портов создавали угрозу высадки десанта, а значит не могли не заставить султанских военачальников суетиться, готовиться отражать удары с тех направлений, с которых они если и последуют, то не в ближайшее время.

Выигрыш времени — вот то, что было жизненно необходимо. Цель то простая — в относительно спокойной обстановке высадить армию в портах Зеты и венецианских, а затем, получив подтверждение о том, что Янош Корвин готов начать активные действия со стороны Славонии, привлекая этим внимание, создавая ещё одну угрозу империи, на сей раз на сущее и ощутимую, сделать собственный ход. Мда, простая цель, но реализации сложная.

Баязид II серьёзно рассчитывал на то, что собранный им флот разгромит венецианцев, затем уже начнётся высадка войск на контролируемых республикой островах. Отсюда и логистика, направленная первым делом на сосредоточение частей армии в портах. Лишь во вторую очередь планировалось нанесение удара по венецианским владениям в боснийских землях. Теперь эти самые планы пошли под хвост болящему диареей ишаку. Соваться туда с тем немногим, что удалось бы собрать в сжатые сроки? Ну-ну! Я сильно не любил османов, но признавал, что уж в это время во главе их войск стояли не настолько обиженные разумом полководцы. Нет уж, наверняка уже понеслись в ту часть империи приказы собирать войска, но до поры отсиживаться близ крепостей, опираться не крепкие стены и уж точно не соваться на рожон.

До каких пор? Пока основные ударные части, в том числе и особенно янычары, не будут перенаправлены из портов в какую-нибудь точку сбора. Ту самую, где заново сформируется привычная для осман огромная армия, способная одной своей численностью раздавить даже сильного противника. Эта тактика у них работала раз за разом, так что вряд ли они будут вносить в неё какие-то кардинальные изменения. А если даже и попытаются… это только даст нам дополнительное время, которое мы постараемся использовать.

— Это просто невыносимо! — ввалившийся в комнату, используемую мной в качестве рабочей, Корелья, кажется, позабывший даже постучаться, был взбешён. — Здесь каждый четвёртый либо помогает османам, либо старается отойти в сторону и притвориться придорожным камнем, от которого ничего не зависит и который ни к чему не причастен.

— Торговцы больше всех. Знать меньше, обычные воины так и вовсе мало затронуты иудиным грехом, — пожал я плечами, откладывая в сторону очередное донесение о происходящем на территории Османской империи. — Мы знали, в какой именно клубок гадов решили сунуться. И кто самый мешающий нормальной работе. Жаль…

— Что сунулись?

— Нет. Что пока нельзя вывести этого проклятого Черноевича на стену и дать ему пинка, чтоб первый и последний раз в своей жизни ощутил себя вольной птицей. Недолго… пока продлится полёт вниз, к камням… твёрдым.

Энтузиазм и жажда воплотить озвученное мной в жизнь — вот что читалось в глазах Мигеля. Равно как и понимание, что делать этого как раз нельзя. Если, конечно, господарь Зеты не учинит нечто особо неприглядное, что похоронит его репутацию в глазах собственных подданных. По крайней мере, той части, которая называется армией. Зная же Георгия и его умение крутиться, аки уж на сковородке, действительно резких движений от него ждать не стоит.

В целом ситуация была… напряжённой. Высадившись в княжестве и поставив местных перед фактом, что княжество Зета больше не является сколь-либо зависимым от Османской империи, нам удалось как следует встряхнуть местных. Сильно встряхнуть, заставив очень многих шевелиться, пусть и из разных побуждений. Многие желали помочь тем, кто объявил единственной целью появления здесь борьбу с османами. Именно так, ведь высадившиеся войска жёстко соблюдали полученные приказы обходиться к жителями княжества как с союзниками и никоим образом не озлоблять их. За всё взятое — платить и щедро. Никаких попыток задрать подол понравившейся девице… Зато немногочисленные шлюхи наверняка озолотились за время пребывания тут большого количества солдат, готовых поделиться звонкой монетой за доставленное удовольствие.

Эксцессов практически не было. Немногочисленные же случаи разных непотребств карались, в зависимости от ситуации, либо штрафом в пользу пострадавших, либо, в паре серьёзных случаев, спущенной со спин засранцев ударами плетей шкурой. Хорошо хоть вешать никого не пришлось! Но за мной бы не заржавело, это уже давненько успели понять.

Вот потому жители княжества и не воспринимали нас как нежелательных гостей и тем паче как очередное подобие османов. Большая часть… Жаль, что была и меньшая. Та самая, которая слишком многое поставила именно на переход княжества под полную власть турок. Предатели, они, увы, вечны и неистребимы. Их и требовалось если не искоренить — на невыполнимые задачи замахиваться не стоило, ведь полное очищение Зеты от османских прихвостней обещало быть очень долгим — то хотя бы как следует проредить. Потому многие тамплиеры были брошены именно на этот фронт работ, вооружившись на сей раз не столько клинками, сколько разумом. И советами, конечно. Теми, родом из далёкого будущего… одного из возможных, которого в этой линии вряд ли стоит ожидать.

Какими они были, эти самые советы? Не долбиться напролом, а использовать обходные пути и тайные лазейки в души человеческие. К примеру, торговцев часто не любят те, кто имел с ними денежные дела. На духовенство — не в целом, а на отдельных представителей — брызжут ядом те, кому тот или иной святоша сильно наступил на хвост, запретив, к примеру, брак по тем или иным причинам или сделав нечто схожее по уровню вмешательства. Священники всех рангов оч-чень любят лезть грязными лапами в частную жизнь, находя в этом особое, дюже извращенное удовольствие. Знать… Тут и того проще. Достаточно в общих чертах знать о союзных и враждующих семьях, чтобы узнать у противоположных сторон всё и даже больше. Главное уметь слушать и при этом не давать конкретных обещаний, ограничиваясь лишь общими благожелательными словами. Остальное многие и сами додумают!

Произошло именно так. Задавались вопросы, получались ответы. Некоторых приходилось подталкивать неопределёнными обещаниями, других помогал разговорить звон монет. Время, его экономия была куда выгоднее, нежели сбережённая горстка-другая серебра. Именно серебра, поскольку покупалась разговорчивость в основном тех кто был из числа простых людей.

Информация стекалась со всех сторон. Тонкие струйки сливались в звенящие ручейки, а те, в свою очередь, в ревущие потоки. Неудивительно, что Мигель. Бьянка и ещё кое-кто, к кому поступала выжимка из всего полученного, имели бледный и усталый вид. Они не только читали, но и принимали решения с заделом на будущее.

Поскольку мы были тут как бы гостями, то для соблюдения приличий собираемая информация отправлялась прямиком к господарю Зеты. Читал ли это — не весь массив, а экстракты из оного — Георгий IV Черноевич? Сильно в этом сомневаюсь, хотя несомненно был в курсе происходящего. Был, а оттого очень-очень хотел прикинуться шлангом и не отсвечивать. Причина проста как апельсин — не хотел властитель Зеты портить отношений с кем бы то ни было, даже с той партией при своём дворе, которая пусть уже и не столь явно, но ориентировалась на сближение с османами, но никак не на становление Зеты как полноценного государства или же дрейфа в сторону той или иной христианской страны на… различных условиях.

Понимал ли я мотивы Черноевича? Бесспорно. Собирался ли относиться к ним с каким-либо уважением и тем паче принимать их? Ни при каком раскладе! Оттого и произнёс, обращаясь с обессилено растёкшемуся по дивану другу:

— Ты ведь понимаешь, почему привычными, рутинными даже военными делами занимаются Раталли и де Кордова?

— Гранду ты тайные дела наши не доверишь, Чезаре. Винченцо наловчился присматривать за союзниками и со здешними успел познакомиться лучше нас всех. Легче взаимодействовать, решать возникающие вопросы. Только…

— Да?

— Видеть эти рожи не могу уже! Думал, что тут их поменьше, чем в итальянских землях. Но нет, такие же, только манеры иные и другие внешние отличия. Внутри же… как родные братья и иногда сёстры. В бархате и рясах… Особенно в рясах!

Поневоле улыбнувшись, я кивнул, показывая, что всецело понимаю Мигеля и разделяю его душевные страдания от чрезмерной концентрации лицемерия и двуличия. Местное духовенство, помимо и так присущих этой прослойке особенностей, отличалось ещё одним интересным, пусть и знакомым по истории нюансом. Патриархия, которой они были подчинены — внимание, особое внимание — была расположена на территории Османской империи. А из этого следовало что? Правильно, полнейшая подконтрольность и подчинённость имперским властям. Отсюда естественным образом следовало, что все реальные противники турецкого владычества если где и суетились, то исключительно на нижних ступенях церковной иерархии. Высшие же не просто подчинялись приказам из патриархии, но ещё и очень активно «подмахивали», изображая неземное удовольствие.

— Пока только убедительные доказательства их связи с османами, Мигель! — напомнил я об очевидном, но не мог этого не сделать. Эмоции, они ж такие, их далеко не всегда получается контролировать. Естественные душевные порывы пришибить какого-нибудь урода… сам не раз замечен. — Они своё получат. Пока только тех, кто прямо пытается отправить письма покровителям. Конкретные, перехваченные, чтоб уж никакой возможности оправдаться. Шаг за шагом, только так придётся действовать. Мы и так… нашумели.

— Дубровник?

— И не только он. Но в том числе и это особенное местечко.

Местечко и впрямь было особенным. Дубровницкая республика — уникальное в своём роде образование, окружённое землями Османской империи, ничтожное по занимаемой территории, но вместе с тем играющее немаловажную роль в торговле всего средиземноморского региона. Богатое население, торговцы с налаженными связями, флот из около полутора сотен кораблей опять же. Правда, далеко не все их судов можно было считать в полной мере пригодными к делам военным, но в нынешние времена разница между мирными и боевыми кораблями была довольно размытой. В любом случае, флот у Дубровника был, и это однозначно стоило учитывать.

Население… по плотности на квадратный километр — реально немалое, хотя по абсолютной численности ничего особенного. Всего несколько десятков тысяч человек, разделённых на две основные группы. Республиканская верхушка более чем наполовину состояла из итальянцев и их потомков. Большую же часть населения составляли славяне, в основном сербы. Отсюда и двуязычие, и тесные связи со всеми итальянскими государствами, а не только Венецией.

Жить на территории торгового хаба, тем паче процветающего, всегда было выгодно многим, а уж учитывая события не столь далёкого прошлого и тем паче. Какие события? Поражение Сербии в войне с Османской империей, а затем её распад и оккупация, само собой разумеется. И беженцы, хлынувшие кто в Венгрию, кто в иные земли, а кто и в Дубровник, который некоторое время был более чем независимым. До поры, поскольку к концу пятидесятых годов правители республики признали себя вассалами Османской империи, пусть и на относительно выгодных условиях. Сохранили независимое внутреннее управление, свободу торговли и прочее, ограничившись лишь выплатой дани. Вот только со временем её размер повышался, что и неудивительно в сложившейся ситуации.

Посредники, вот кем стали дубровчане. Единственные из стран региона, имеющие доступ в Чёрное море, представительства торговцев во многих портах Османской империи, ведущие активную торговлю с Мамлюкским султанатом, Хафсидом, Зайянидами, Фесским эмиратом. Это из мусульманских стран, но были ещё и христианские, а именно Испания. Франция, итальянские государства опять же. Выгоды от работы «передаточным звеном» были очевидны, но вот репутация также складывалась определённого рода. Дубровчане не хотели ни с кем конфликтовать. Вообще ни с кем! Их более чем устраивала такая жизнь, не шибко обременяла выплачиваемая дать да и вообще, создав своего рода уютный уголок, они желали одного — сохранять статус-кво относительно себя любимых, развивать торговлю и чтобы никто не лез в их внутренние дела.

Наивные! Стратагема «премудрого пескаря» работает очень редко и скорее как исключение из общего правила, особенно если пытаться применять оную в масштабе большем, нежели отдельно взятая личность. Вот и республика Дубровник была очень уж вкусным и важным со стратегической точки зрения куском, который не был «скушан» раньше лишь по той причине, что европейские игроки были заняты внутренними разборками и не могли объединить силы, чтобы перейти в полноценное наступление на мусульманский мир. Теперь всё изменилось, резко и быстро.

Почти сразу же после битвы при Лефкасе, известно чем закончившейся, в гавань Дубровника вошли несколько кораблей объединённого флота. С самыми мирными намерениями, само собой разумеется. Требовалось передать Совету нобилей, держащему в руках всю власть в республике, то предложение, от которого нельзя отказаться. Ага, того манера, который так ценили мафиозные семьи — вежливое, но обещающее в случае попытки отказаться большие и гарантированные проблемы. До нобилей было донесено следующее… Османский флот уже разгромлен, а уничтожение его остатков хоть и может занять относительно долгое время, но сомнений в исходе нет. Строить же новые корабли на тех верфях, которые по ту сторону Босфора — это, конечно, можно, но корабли не пирожки, быстро не «испечёшь». Следовательно, попытаться прикрыться положением султанских данников в данной ситуации не получится, османский флот в принципе не мог прийти на защиту по причине своего крайне удручающего состояния.

Задействовать уже свои корабли? Теоретически да, можно, особенно опираясь на прибрежные укрепления. Но верхушка торговой республики готова была драться только за свои жизни, да и то лишь в случае, если не удалось бы откупиться тем или иным образом. Плюс стоило учитывать и тот факт, что немалая часть дубровницких кораблей была где угодно, но не в республиканских водах. Дела торговые, они такие, заставляют гонять суда в разные части света, причём весьма интенсивно и в большом количестве. Золото-серебро просто так в карман не падает, как ни крути. В качестве «десерта» следовало учитывать то самое нежелание дубровчан сражаться с кем бы то ни было, тем более с превосходящим численностью и показавшим своё превосходство над османами флотом.

Легко ли торговцам по сути своей принять решение перехода с одной стороны на другую? О да, для них это столь же естественно, как дыхание. Правда загвоздка в том, что и в обратную сторону они качнутся столь же быстро и без сомнений. Главное не забывать об этом, а также не верить никаким обещаниям тех, кто первым делом заботится о набитости собственного кошелька, и тогда всё будет в порядке.

Именно по вышеупомянутым причинам Совет нобилей от имени республики быстро подмахнул заранее составленный нами договор. Он давал право воинам, участвующим в Крестовом походе, находиться на территории Дубровника, пользоваться портом республики, а также гарантировать защиту маленькой и… ни разу не гордой страны от любых посягательств со стороны Османской империи. Альтернативы подписанию у олигархической верхушки Дубровника просто не было. Ну вот от слова «совсем»! Мы ж не собирались покушаться на их имущество и торговое влияние, а это было единственным, за что — помимо собственных шкур — они готовы были сражаться. В относительной, конечно, степени.

Высаженная в Дубровнике часть войск была прежде всего ориентирована на предельно скорое создание системы обороны этого прижатого к морю крошечного государства. Поэтому выгружалась артиллерия, задействовались военные инженеры во главе с Педро Наварро, которого Гонсало Фернандес де Кордова чуть ли не от души оторвал, поминая необходимость там столь ценного специалиста. Впрочем, именно крохотность республики позволяла довольно быстро перекрыть все возможные пути для нанесения удара со стороны суши. Ну а море, его и так контролировал объединённый флот, никак не османы.

Шум от случившегося и впрямь был преизрядный! Не со стороны активных участников Крестового похода, само собой разумеется. Они то понимали, что все вкусные куски будут разделены так, чтобы и никого не обидеть, и в то же время согласно внесённому в общее дело вкладу. Не было особого дела и тем, кто находился слишком далеко от торговых путей, на которые плотно присели деловары из Дурбовника. Зато возмущённые вопли со стороны Франции, а также менее значимые в пределах Европы крики засевшего в Генуе Сфорца и Пандольфо Петруччи из Сиены… О, слушать их было воистину забавно. Им ну очень не нравился тот факт, что столь ненавидимые ими Борджиа дотянулись своими руками загребущими до ещё одного куска пирога, к которому сами они теперь однозначно будут лишены доступа.

А ещё стоило посмотреть на венецианцев. Эти не орали, но бушующие внутри эмоции наводили на ассоциацию с закипающим чайником, у которого заткнут носик, а оттого пар пытается вытолкнуть ту самую затычку. Пока что, в силу медлительности принятия решений в условиях всех этих республиканских свар, они не выработали новую стратегию действий, но мне стоило учитывать возможность любой пакости со стороны Венеции. Всем было понятно, что они воюют исключительно с Османской империей, исключительно за собственные интересы. Причём довольно своеобразно понимаемые. Венецианская псевдознать не откажется от возможности оторвать от османских земель пару-тройку сочных и жирных кусков, тут нет и толики сомнений. Вместе с тем они больше прочего боятся дальнейшего усиления Италии. Один раз венецианцы уже ухитрились серьёзно подгадить нам, Борджиа, выпустив покойного Карла VIII из ловушки, а также поддержав, прямо и открыто, Савонаролу и Сиенскую республику. Что сделают теперь, если сочтут, что усиливающаяся Италия опаснее Османской империи для их интересов?

Мда, задачка та ещё! Примерные варианты развития событий я могу себе представить, но вот какой из них воплотится в жизнь — тут остаётся только догадываться. Поскольку же гадание на кофейной гуще не есть в числе моих любимых и вообще сколь-либо приемлемых занятий, оставалось внимательно наблюдать за временными союзниками и отслеживать по косвенным признакам все их душевные порывы.

Дубровник всё же был побочным направлением. Главное оставалось тут, в Зете. Большая площадь княжества, позволяющая высадить основную массу войск. Оперативный простор, крепости опять же в достаточном количестве, способные при правильном подходе приковывать к себе немалую часть войск противника и в то же время служить убежищем для местных в случае форс-мажорных обстоятельств. Поэтому, как ни печально, придётся будить задремавшего прямо в полусидячем положении Корелью, чтобы уточнить кое-что. Нет, ну не дергать же кого-либо ещё из малого числа полностью осведомлённых, когда прямо тут, в шаге от меня, и без того нужный субъект расположился.

— Не спи, замёрзнешь!

Естественно, понять привычный мне речевой оборот Мигель не мог, да и не услышал его, поскольку аж похрапывал, отправившись в прогулку по морфееву царству. Но вот скомканный лист бумаги, уже исписанный с обеих сторон и ставший ненужным, прилетевший аккурат в лоб, сработал не хуже пока не изобретённого тут будильника.

— А? Что… — а рука сразу к поясу, а там кинжал. Точнее сказать, пистоль там тоже присутствовал, но рефлексы моего друга были пока заточены под холодное оружие. Для переключения требовался бодрствующий разум, а не вот такое заполошно сонное состояние. — Чезаре! А если бы…

— Не «если бы» — усмехнулся я в ответ на так и не доведённую до конца мысль. — Я твои повадки хорошо знаю, потому успел бы уклониться. Давай, приходи в себя, у меня к тебе ещё несколько вопросов по делам тяжким, подготовки войск касающихся.

— В Дубровнике или тут?

— Тут, Мигель. Мы тут, а значит и вопросы первым делом про здешнюю ситуацию. К тому же в Дубровнике задача более простая — укрепиться и ждать. Зато здесь…

Добавлять было излишне. Корелья понимал, чем я был обеспокоен. Пусть костяк армии составляли итальянские солдаты, но и испанцев хватало, да и про небольшие контингенты госпитальеров, флорентийцев и миланцев забывать не стоило. И это я лишь тех упомянул, кто высадился на территории княжества. Венецианцы вели свою игру, не считая нужным согласовывать оную с союзниками. С Яношем Корвином ситуация складывалась иная — он должен был ударить со стороны Славонии, но расстояние между нами делало связь, скажем так, очень медленной. Морем до наиболее близких к нему портов, затем доставка послания гонцами, потом обратный путь… В общем, ничего хорошего, нормальное взаимодействие при всём на то желании не наладить. Только примерное планирование и надежда на то, что фортуна не обернётся к тебе всей своею жопою и не «наградит» парочкой препохабных телодвижений. А она такое время от времени ой как любит делать. Даже и особенно с теми, кто привык слишком часто полагаться на её благосклонность.

— Помогает твоё присутствие. Коронованная особа одним своим видом устраняет большую часть споров, кто кому должен подчиняться. Если нет других монархов, конечно.

— Это ты на Черноевича намекаешь?

— Нет, что ты! — мимоходом отмахнулся Корелья. — Этот в военные дела ни за что вмешиваться не станет, пока мы не соберёмся его личное маленькое войско под себя взять. Вот тогда… пискнет, возмущённо, но тихо-тихо.

— Я не такой скорбный разумом, чтобы пытаться брать под свою руку тех, кто этого не желает. Многие пробовали это делать и «внезапно» получали огромное количество неприятностей, порой так и не осознавая причину. Или тут всё настолько серьёзно?

Кивает мой верный помощник, советник и просто друг. Физиономия же дово-ольная, аж прикрутить накал положительных эмоций хочется. Хотя тут не только плюсы, но и минусы наклёвываются. Закон сохранения… всего, мля!

— Настолько, Чезаре! Нынешний господарь своими и действиями и бездействием, когда как, настроил против себя тех, кто желал укрепления княжества и продолжения борьбы против османов. В союзе с кем угодно, но не с мусульманскими странами.

— А тут мы, все такие рыцари в сверкающих доспехах и с гордо реющими над головой флагами.

— Вроде того. А ещё…

Тук-тук! Бам-ц! Сперва в дверь постучали но явно не кулаком, а затем просто пнули. Да так, что та, будучи не на засове и не закрыта на замок, распахнулась с таким грохотом, что аж в ушах зазвенело. А потом вновь зазвенело, но уже от возмущённого донельзя крика Бьянки.

— Лишившийся остатков разума козёл! И с бородой, чтобы совсем не отличить было! Но ничего, я ему и бороду обрежу и ещё кое-что, совсем лишнее на этом теле. Я его как окорок с вертела, тонкими ломтиками…

— Бьянка, ори потише, — попытался я достучаться до сознания подруги. Как ни странно, удалось почти мгновенно. Та резко осеклась и, пусть продолжая изображать всем видом помесь дракона и василиска, посмотрена на меня уже более осмысленно. — Во-от, это уже лучше. Как я понимаю, тебя разозлил кто-то из местных, но пока что он ещё жив и даже всё находящееся промеж ног пока не отвалилось после удара кинжалом?

— Симеон Стокович. Так его пока ещё зовут. Скоро не станут. Мёртвые на зов не откликаются.

— Не стой тут статуей античной воительницы-амазонки. Располагайся, успокойся… Могу вина налить, если хочешь.

— Хочу!

— Пусть так. Значит сейчас выпьешь, а потом расскажешь, что стряслось и что ты намерена делать. И не в двух словах, а несколько более подробно.

Одолев аж полтора не самых маленьких кубка вина — что для Бьянки было очень даже немало, но, как я понял, необходимо — та начала рассказывать, что с ней вообще приключилось. Оказалось, первопричиной случившегося недоразумения стала любовь бывшей наёмницы к относительно простому отдыху вне пределов городских стен. Ну и откровенно наплевательское отношение ко многим принятым в это время правилам. В последнее время эта черта девушки особенно развилась вследствие заметно повысившегося статуса. Как ни крути, а не просто приближённая и советница короля, но ещё и герцогиня Форли многое могла себе позволить. Вот она и позволяла, хотя, как по мне, ничуть не злоупотребляла новым положением. По сути использовала оное лишь для единственной цели — жить так, как ей хотелось, по возможности не ограничивая себя большинством рамок и цепей, которыми были скованы женщины конца XV века.

Разумеется, одна-одинёшенька она не прогуливалась, с разумом у Бьянки было всё в порядке. Имелось полагающее вооружённое сопровождение, готовое оторвать, отрубить или отстрелить голову кому угодно. Только вот это относилось к тем ситуациям, которые были бы однозначно отнесены к угрозам жизни и здоровью. В тех же случаях, когда ситуация выходила за рамки… им требовался приказ. От самой Бьянки де Медельяччи, естественно. Моя же подруга, как личность порой особо самостоятельная, предпочитала решать большинство возникающих сложностей собственными силами. От этого порой и случалось… разное.

На сей раз девушка решила банальным образом искупаться в одной из здешних речушек, подальше от случайных глаз. Охрана на командиршу точно глазеть не собиралась — как из дисциплины, так и из понимания, что охраняемый объект владеет оружием ничуть не хуже, а местами и лучше них самих. Так что Бьянка и искупалась вволю, и на солнышке погреться решила, из всей одежды имея на себе лишь этакую очень хорошо просвечивающую… назовем это рубашкой, хотя и не совсем верное определение. Впрочем, не о предметах гардероба речь. Речь о тех персонах, что случайно оказались примерно там же и почти с той же целью. Парочка местных относительно знатных персон решили выбраться отдохнуть на берегу реки, да к тому же прихватив вино, закуску и нескольких сговорчивых девок. Традиция «пикников в красивом месте», она уходит корнями далеко, как бы не далее античности и ко временам строительства пирамид. Такова уж природа человеческая, любящая комфорт и красоту. Меняются лишь декорации, да и то порой чисто символически.

Двое, да. Симеон Стокович и его приятель Мирко Бергич — имена девиц, им сопутствующих, я не спрашивал, да и не нужны они были даже в случае, если бы Бьянка могла их назвать — выбрали место на другой стороне реки. Какой, мля, реки? Речушки! Не Волга, чай, не Рейн и тем паче не Амазонка. Переплюнуть не получится, но камень с одного берега на другой при сноровке перебросить вполне реально. Посмотреть и рассмотреть происходящее по ту сторону воды тем более, особенно если есть на что посмотреть и желание присутствует.

Бьянка в последнее время реально расцвела. Не в плане повышенной женственности или внезапно увеличившегося размера груди, вовсе нет. Тут несколько иное. Появившаяся аура что ли, шибающая по мозгам даже на расстоянии, даже когда моя подруга была отнюдь не в типичном для девушки облачении, то есть в большую часть времени. То самое обаяние и притяжение, которым отличалась Катарина Сфорца, Львица Романии. Только герцогиня Миланская уже успела, по большей части сознательно, развить эту условную ауру до реально больших величин, в то время как Бьянка только-только её приобрела. О сознательности использования и тем паче развития речи и вовсе не шло. Не доросла ещё девушка до этого, хотя двигалась в правильном направлении, несмотря на кое-какие мешающие факторы. Впрочем, не в этом дело.

Уже имеющегося впечатления плюс к атлетической фигуре и ну очень скудному одеянию оказалось достаточно для того, чтобы один из двух обалдуев не столь уж юного возраста воспылал повышенным любопытством и не только, после чего крикнул… что-то непонятное. Бьянка сербского не знала и учить покамест даже не собиралась. Вот и проигнорировала какие-то там крики, к тому же со стороны объекта, на которого ей было плевать с крепостной стены. Тот, осознав, что на него не обращают внимания, повторил попытку, уже на скверной, но понятной латыни. Выражал желание «тесно познакомиться на материальной основе», если перевести с малоприличного на деловой. Естественно, подобное предложение энтузиазма у Бьянки не вызвало, но и лень свою она забороть даже не попыталась. Потому слов в ответ не прозвучало, но на несколько жестов бывшая наёмница расщедрилась. Тех самых, со времён бытия в кондоттах, что способны были утрамбовать самооценку оскорбляемого до уровня пониже земли, а сверху припечатать свежей горкой пахучего конского навоза. Если быть совсем точным, нехитрыми жестами незнакомцу — оказавшемуся тем самым Симеоном Стоковичем — было предложено позволить сношать себя в задницу во-он тому жеребцу, в то время как спереди его будет охаживать один из воинов охраны. Так, чтобы поганый рот был занят чем-то более полезным, чем произносить всякие пакостные слова.

Жесты сработали, да ещё как! До такой степени, что взбеленившийся Стокович бросился в реку и, переплыв её — хотя что там переплывать то, несколько десятков мощных гребков — оказался уже на том берегу, поблизости от Бьянки.

Дальнейшее, как говорится, совсем уж предсказуемо. В кондоттах много чему учили, а Бянка впитывать знания умела, схватывая сочтённое полезным если и не на лету, то с завидным упорством. В том числе и те приёмы, которые помогали даже без оружия покалечить человека. Вот и продемонстрировала умения на практике, сперва уклонившись от сильно, размашистого, но отнюдь не быстрого замаха, к тому же не кулаком, а открытой ладонью. Угу, хотел ведь чисто девку проучить, не рассчитывая на нечто иное, неожиданное. За что и поплатился, получив сперва коленом в область нижней анатомии, а затем ногами по рёбрам раз этак несколько. Бьянка правилу «не бить лежачего» особо не следовала, а уж в таких ситуациях и подавно, признавая исключительно эффективность действий, но не их приличие.

Естественно, на коротком избиении зачинщика всей ситуации дело не закончилось. Видя, что их хозяина бьют, причём жестоко, всполошился его дружок, девки, а там и слуги с охраной… Если на девок было глубоко плевать в силу полной безвредности, то оставить без внимания появившиеся парочку луков и желание пересечь реку других, уже вполне себе вооружённых участников, Бьянка не могла, Потому, приняв во внимание осложнившуюся ситуацию, подхватила даже не одежду, а перевязь с клинками и парой пистолетов, после чего скользнула в кусты, тем самым скрываясь из виду. Ну и про призыв уже своего сопровождения не позабыла.

Вполне могла начаться схватка, преимущество в которой было скорее на стороне моей подруги в силу сразу нескольких причин. Однако… У второго, Мирко Бергича, оказалось мозгов чуть побольше, нежели у дружка. Поняв, что может случиться, и явно не желая из-за поведения Стоковича рисковать собственной жизнью, он предпочёл договориться, чтобы разойтись. Особенно после того, как узнал, с кем именно ухитрился повздорить его дружок. Пусть семья Стоковичей была далеко не последней по влиянию в Зете, но пытаться всерьёз угрожать и чем-либо пугать герцогиню и приближённую короля Италии… Отсюда и показное миролюбие.

Сама Бьянка не имела претензий ни к кому… кроме того придурка, который попытался поднять на неё руку. И желала прежде всего эту самую руку если и не отрубить, так хотя бы сломать местах этак в нескольких, чтобы неповадно было. Что и заявила, прямо и открыто, в довершении унижения ещё и плюнув в сторону лежащего на земле и постанывающего Стоковича. Второе унижение, теперь совсем уж жёсткое, а к тому же публичное, на глазах у свидетелей. Самое то для окончательного втаптывания в грязь и невозможности отмыться иным образом, иначе как защищая эту самую честь с оружием в руках.

Оскорбила дама? Подобные случаи бывали и, как правило выставлялся защитник, занимающий место женщины. Как правило, но явно не в этой ситуации. Я то хорошо знал, кто такая Бьянка по сути своей и чем была занята до нашего с ней знакомства. Да и во время оного показывала свою удаль амазонистую вкупе с не самым мягким — это ещё мягко говоря — характером.

— Значит, поединок?

— Обязательно!

— А условия оного уже успели обговорить?

— Нет пока, — скривилась девушка. — Этот хам должен прислать ко мне кого-то. Думает наверно, что договариваться придётся с выбранным мной на замену воином.

— И ты выберешь меч и кинжал, — не спросил, а утвердительно произнёс Мигель, заметно оживившийся после выслушивания рассказа о случившемся с Бьянкой. — Только не забудь, что сражаться вы должны пешими. Конный бой… это не твое.

Моя подруга малость поморщилась, но вступать в спор не стала, признавая очевидное.

— Понимаю. И ещё хочу не затягивать с поединком. Завтра утром, на рассвете! Вы придёте?

— Я — несомненно. А вот Мигель… тут будет зависеть от обстановки. Но мысленно будет рядом и всячески желать тебе быстрой и без капли крови с твоей стороны победы.

Хорошее знание человека всегда помогает. В том числе и в случаях, когда прежде всего нужно подобрать правильные слова, подбодрить. Не то чтобы Бьянка чувствовала себя неуверенно или всерьёз опасалась грядущего поединка. Просто он был для неё очередной вехой в и так весьма бурной жизни. Ей не раз доводилось убивать в боях один на один, но сейчас это… несколько по-другому. Не драка в трактире, на заднем дворе или в чистом поле с наблюдающими в лице бойцов кондотт или другой схожей публики, а нечто иное. Суть та же, а вот декорации различны. И «эхо» тоже другое, куда более внушительное.

Собирался ли я отговаривать Бьянку? Нет. Мог бы спустить всё на тормозах? Да. Почему бы тогда не сделать этого? Слишком хорошо успел узнать свою подругу, одну из самых близких мне персон. Её действительно оскорбили подобным поведением, а раз так, то бывшая наемница и нынешняя герцогиня просто обязана была расставить всё по местам. Именно так, как она считала это необходимым. А заодно показать одним и напомнить другим, что мир вокруг начал меняться, причём остановить сей процесс будет оч-чень сложно.

Что теперь? Организовать как следует завтрашний поединок, а заодно позаботиться, чтоб и комар носа не подточил, чтоб ни одна скотина даже пикнуть не посмела относительно правомерности происходящего. Уж об этом я стопроцентно позабочусь!

Утро красит нежным цветом… Мда, стен Кремля тут явно не водится, так что окрашиваются лишь деревья, кусты и прочая травка. Ах да, ещё лица собравшихся на отнюдь не рядовое для этих мест событие — поединок одного из представителей местной знати и прибывшей в составе войск крестоносцев девы-воительницы, носящей, помимо прочего, титул герцогини Форли.

Переходный период между эпохами. Классические рыцарские турниры не сказать что остались в прошлом, но уже теряли былую значимость. Отсюда и большая терпимость к самым разным условиям поединка, если, конечно, удавалось договориться с обоими его участниками. Вот как сейчас. Меч и кинжал в качестве оружия, хотя тот же Стокович, как мне стало известно, скорее всего будет работать одним лишь мечом, держа его двумя руками, оставив кинжал в ножнах. Не гарантия, конечно, но высокая вероятность. Ну а броня… Бьянке, откровенно говоря, было всё равно, использовать её или выйти в простой одежде, используемой на тренировках без утяжеления. Девушка могла найти козыри для каждого из вариантов. Зато её противник предпочитал иметь защиту от слабых, скользящих ударов или тех, которые были нанесены с недостаточной для пробития брони силой. Оттого и усиленная пластинами кольчуга, и шлем, пусть без личины. Что ж, это его право и его выбор. Вот и Бьянка использовала свою облегчённую, но вполне себе эффективную защиту. Хорошую, качественную, заказанную у флорентийских мастеров и подогнанную по её меркам. Тоже важное дело, ведь если защита хоть немного мешает, то сложно достичь ощущения, будто она словно вторая кожа, только немного отягощающая из-за веса.

— Странно было бы давать советы той, которая многому учила меня самого. Поэтому… — делаю паузу, внимательно смотря на уже готовую к бою Бьянку. — Просто будь собой и верь, что сделаешь с этим малоприятным человеком всё то, что сама захочешь. И не обращай внимания на тех, кто пришёл сюда как поглазеть, так и в надежде увидеть, как знакомый им Симеон Стокович будет «учить манерам невесть что возомнившую о себе женщину». Просто покажи им… себя.

— Сделаю, Чезаре.

Ох-х! А вот обниматься, когда она в броне, а я без оной. Только при оружии — не самое приятное. Ничего, это всё мелочи. На то же, что кто-то видит эти знаки внимания… Мне точно плевать, Бьянке тоже. Слухи же о том, что, дескать, король Италии таскает за собой эту странную девку для понятно каких целей — в собственно Италии и других итальянских землях этому если кто и верит, то исключительно простонародье, но никак не аристократия и вояки. Зато вне вышеуказанных земель миф покамест живёт и здравствует.

— Иди уже, амазонка!

Идёт, уверенная и настроенная исключительно на победу. Взгляды со всех сторон, частью подбадривающие — понятное дело, со стороны итальянцев — частично же подозрительные, пренебрежительные, насмешливые и выражающие иные не самые лестные для Бьянки эмоции. Интересно то, что в немалом проценте отнюдь не из-за симпатии к Стоковичу как таковому или же неприязни к нам как к союзникам против османов. Гендерная принадлежность, вот в чём собака порылась. Хорошо так порылась, качественно! Здесь, в южнославянских землях, увы и ах, давно прошли времена воительниц, а исключения из правила если и попадались, то не стали известны до такой степени, чтобы остаться в веках, на страницах летописей. Не в последнюю очередь из-за тлетворного, насыщенно ядовитого влияния азиатчины, где женщины всегда были существами второго сорта, игрушками, товаром, говорящим имуществом, годным, в зависимости от положения, для тяжёлого труда и удовлетворения телесных потребностей. И прикрыться временем ни черта не получится! Уж я то хорошо знал, что и с приходом новых даже не веков, а тысячелетия, азиатская публика ни разу не изменится, да ещё и будет во весь голос вопить о «необходимости уважать их культурные особенности» в виде побивания женщин камнями, выдачу замуж десятилетних девочек и прочих «мелочей» вроде раз и навсегда калечащих женский организм операций «женского обрезания». Мрак и ужас.

Впрочем, сами с собой они этими игрищами могут хоть до морковкина заговенья заниматься, но именно что у себя, нос не высовывая за пределы зверистанов с бантустанами. И раз уж выпал уникальный шанс не выпустить их за пределы «исконного ареала обитания», грешно не приложить к этому максимум усилий. Пока же…

— Это всегда выглядит необычно.

— Верно, Асканио.

Я сразу понял, что именно хотел сказать Росиенте, сопутствовавший мне сегодня. Худощавая, гибкая и не слишком высокая даже до женским меркам Бьянка и куда более массивный Симеон, к тому же в более габаритной броне, с более широким, тяжелым клинком, рассчитанным на силовой стиль работы. Вместе с тем, зная манеру боя девушки, можно было с уверенность сказать, что склонность противника к силовой манере боя ей только на руку. Приходилось видеть и даже ощущать на себе её многочисленные фокусы, в том числе и весьма грязные.

Звучат слова, объявляющие о начале поединка из-за категорического нежелания противников искать пути к примирению. Вот и началось. Стокович делает шаг вперёд, другой и наносит пробный колющий удар, целясь в левую часть торса соперницы, с небольшим смещением вниз. Бесхитростно, но для завязки боя вполне. Бьянка даже не парирует, лишь уклоняется, а затем пластает воздух своим зажатым в правой руке лёгким клинком, выказывая намерение дотянуться до шеи серба.

Блок. Жёсткий, силовой. При таком у неопытного мечника оружие если и не вылетит из руки, то болевые ощущения гарантированы. И моя подруга… изображает эти самые ощущения. Не знал бы её повадки, мог купиться. Хотя нет, не мог бы, привыкнув ожидать любой пакости от противостоящих мне. И всё равно, зачёт по прикладному лицемерию в боевых условиях новая герцогиня Форли сдаёт успешно… в дцатый раз. Стокович однозначно заметил слегка исказившееся «от боли» лицо соперницы и тут же перешёл в атаку. Не стремясь к особой точности ударов, он плёл паутину замахов, изредка чередуемых уколами. Такую, чтобы Бьянка не могла бы постоянно уклоняться, а была вынуждена снова и снова ставить блоки. Конечная цель? Отсушить руку, заставить взяться за меч двуручным хватом, тем самым сделав поединок более выгодным. Ведь легкий клинок против более длинного и тяжёлого, к тому же без парного кинжала, изначально полагающегося к выбранному рисунку боя — это явный плюс для серба. Он так думал.

Его заставили так думать. Зачем? Обратка! Стокович считал, что выматывает он, воспользовавшись уязвимостью противницы. На самом же деле для Бьянки не составляло особых проблем блокировать часть ударов, от которых она не успевала уворачиваться. Ощущения «отсущенной» руки не было, боли тем более. Да и сами блоки были сводящими, а значит не столь неприятными. Оставалось лишь ещё немного поиграть, дождаться, когда соперник сбавит обороты, малость притомится махать действительно тяжелым клинком.

Вот оно! Уже не столько блок, сколько свод до гарды. Отталкивание вражеского клинка и скольжение вперёд с ударом кинжалом. Прямо в лицо, но не уколом, а режущим манером. И тут же разрыв дистанции. Плюс «подарок» в виде злорадного такого оскала. Играет, чтоб её! Решила не просто сразить противника, но показать собравшимся понаблюдать за поединком как собственный уровень мастерства, так и свойственную мстительность. Игра на публику опять же, к этому Бьянка тоже имела немаленькую слабость.

Кое-кто аж ахнул, видя результат удара. Крики, одобряющие или возмущённые, также присутствовали в изобилии. Удар был и впрямь хорош в плане эффектности. Открытый шлем, не защищающий толком лицо, он далеко не так хорош, как думают некоторые. Проклятье, да я вообще никогда не понимал подобного непотребства. Защита может варьироваться, но она должна быть! Иначе… частичный, но таки да вариант обстёбанного со всех сторон «бронелифчика», только и всего. На сей раз кончик кинжала в уверенной руке Бьянки рассек губы и, устремляясь вверх, пропахал борозду до виска, лишь немного не задев глаз. Случайность или же намеренное нежелание делать противника «лихом одноглазым»? Боги ведают да сама Бьянка, у которой я может спрошу, а может и не стану.

Болезненная рана, шокирующая, уж точно достигшая своей цели. Сложно биться как раньше, когда чувствуешь кровь и понимаешь, что лицо, которое наверняка нравилось прекрасной половине человечества, теперь при любом исходе будет обезображено шрамом. И это если вообще удастся выйти живым из схватки, что резко перестала казаться лёгкой. Скорее совсем наоборот.

Пауза длилась каких-то несколько секунд, а затем… Бьянка словно взорвалась, атакуя словно сразу с нескольких направлений, используя замешательство противника и своё преимущество как в скорости, так и в лёгкости оружия. Отвлекающие удары, финты — на их фоне порой попадались и настоящие атаки. Острые, жалящие выпады в уязвимые места брони, причём задействовался как меч, так и кинжал. Но следующий действительно серьёзный удар был нанесён после того, как Бьянка, воспользовавшись трюком времён бытия в кондотте и усовершенствованным уже при тренировках со мной, двинула носком сапога под колено Стоковичу. Тот, вестимо, потерял равновесие… удержался, припав на одно колено. Готовился было встать, но тут словил колющий удар в ногу. В место, которое не было прикрыто основой брони и в то же время не защищённое поножем. Небольшая уязвимость, приоткрывшаяся брешь из-за неожиданной позиции. Её хватило.

Минус мобильность. Теперь Бьянка могла кружить вокруг него, уподобившись волку, изматывающему уже порванного молодого оленя. Кровопотеря сразу из двух ран; боль от них, к тому же нога Симеона отныне уподобилась генератору боли каждый раз, как только тот использовал её для передвижения и даже смены позиции. Атаковать же… скорости несравнимы. Оставалось только надеяться на успешную контратаку, к тому же совпадающую с небрежность воительницы.

— Он уже труп, Ваше Величество.

— Не скажи, Асканио, — отрицательно покачал я головой, наблюдая за эндшпилем схватки. — Если бы наша герцогиня хотела, то прикончила бы его раньше. Мне вообще кажется, что он останется в живых. Смерть далеко не всегда самое болезненное наказание. Да и многому она научилась за прошедшее время… очень многому.

Например тому, что показательное убийство, пусть и на поединке, то бишь абсолютно законно, по всем правилам, одного из аристократов княжества будет воспринято не самым лучшим для нас образом. Зато показательная порка зарвавшегося хама — дело совсем другое. Побитый, униженный, но живой и не критично покалеченный представитель рода Стоковичей будет наглядным примером и уроком для иных. Посмотрим, прав ли я в своём предположении!

Ставка ва-банк. Стокович ранул вперёд, надрывая наверняка отказывающуюся действовать даже в половину от привычного ногу, стремясь задавить Бьянку этим напоров. Относительно неожиданным, в надежде на то, что на сей раз потеряется уже она. Не вышло. Отскок, свод клинка, разворот против часовой и… Кинжал моя подруга выбрала такой, который хоть и мог наносить режущие удары, но в основе своей был предназначен для пробития кольчуг. Вот и пробил… вонзившись в плечо чуть ли не по рукоять. Да так там и остался, поскольку был специально выпущен из руки. Дескать, если хочешь, так вынимай. Только не забудь, что для этого придётся совсем уж отвлечься, тем самым окончательно подставляя себя под удар, на сей раз точно добивающий.

Финита. Точно она, ведь, хрипло вскрикнув, Симеон дёрнулся, изогнулся и… выпустил из рук меч. А когда попробовал потянуться за ним, обнаружил у шеи острие меча противницы. Совсем-совсем рядом, являющееся однозначным намёком, что его жизнь находится отнюдь не в хрупких и беззащитных, как оказалось, девичьих ручках. А тут ещё к ней и кинжал вернулся, извлечённый из его собственного тела.

— Извинения, синьор Стокович, — немного искажённый, поскольку звучал из-под закрытого, с личиной, шлема, раздался голос Бьянки. — И клятвы, что будете почтительно относиться к женщинам, помня о том, что некоторые способны защищать себя сами, не прибегая к услугам друзей, возлюбленных и родственников.

— Приношу свои… извинения, — выдавил тот, глядя на воительницу с бессильной злобой.

— Клятва.

— Клянусь, — после примерно десятка секунд с огромной неохотой выдавил из себя Симеон. — Именем отца клянусь!

— Я довольна. Извинения приняты и клятву все услышали.

С этими словами Бьянка развернулась и, вложив в ножны сперва кинжал, а затем и меч, горделиво этак двинулась в мою сторону. Позёрша, однако! Что кинжал, что меч в крови, их бы сперва вытереть, пусть даже пучками травы. Но нет, впечатление сейчас было важнее. Правильно всё она сделала, поставив яркую, запоминающуюся точку. А ещё лучше, что уходила, не оглядываясь на то, что происходит за спиной, с поверженным как телом, так и духом противником. Ох, чую я, будет нам о чём сегодня поговорить! В том числе и о том, что она сделала очередной шаг по ведущей вверх лестнице — пугающей одних и вдохновляющей других той самой, по которой уже давненько топала семейка Борджиа.

Франция, Париж, конец июля 1495 года

Много ли нужно государству для того, чтобы он подъёма перейти к упадку? На самом деле, лишь одно-два печальных события, таких как проигранная война, мятеж в ключевых провинциях или же смена правителя со всеми вытекающими последствиями. Вот на Францию всё вышеперечисленное и обрушилось.

А начались бедствия королевства с похода в Италию — тогда ещё не королевство как таковое, но скопище малых и не очень стран, каждая из которых в отдельности мало что из себя представляла. Вот Карл VIII Валуа и счёл как Неаполь, так и более мелкие италийские государства своей законной добычей. Он ошибся, будучи разгромленным теми противниками, о которых сначала даже не задумывался — стремительно набирающим силу родом Борджиа. Проигрыш сражения на первом этапе войны, затем вроде как заключённое перемирие и успехи в Неаполе… оказавшиеся большой и добротной ловушкой. Попытки вырваться из неё, во время которых Карлу VIII удалось спасти ядро армии, но потерять трофеи, артиллерию, ореол короля-победителя. Вдобавок же получить удар с тыла, со стороны поднявшей мятеж жены, Анны Бретонской.

Бегство через те земли, где ещё можно было найти относительных союзников. Потом в Геную, Савойю, дальше собственно Франция. Попытки раздавить Бретань в очередной раз, покарать взбунтовавшуюся супругу и вернуть дофина… Впустую. Бретань в тот раз оказалась не просто готова, но и поддержана сильными союзниками, в частности, выступившей на стороне Борджиа в разделе «Неаполитанского пирога» Испанией. Попытки хоть как-то договориться… которые привели короля к смерти. К убийству, вина за которое была явно возложена на Анну Бретонскую, но коварство и жестокость случившегося намекали на причастность совсем другой персоны или персон. Без доказательств, без высказанных вслух подозрений, но понимающие люди в подобном и не нуждались.

Король умер, да здравствует король. Но кто? Дофин, рождённый от Анны Бретонской? Знать королевства встала бы на дыбы при одной мысли о том, что регентшей может стать враг, герцогиня Бретонская, крепко и тесно связанная как с врагами Франции, так и с убийством собственного мужа. А про то, чтобы забрать юного Карла-Орлана силой у матери, и мыслить не следовало. Под защитой крепостных стен, крепкого гарнизона столицы герцогства и поддержки семей Борджиа и Трастамара что мать, что ребёнок чувствовали себя более чем уверенно. Назревала вероятность полноценной такой междоусобицы, призом в которой была бы корона Франции. Призрак возрождения новой «столетней войны» уже торжествующе потирал руки, ожидая первых шагов в нужном направлении. Разве что участники были бы несколько иными — помимо Англии, да и то не в качестве главной силы, на Францию бы накинулись Испания, коалиция италийских государств во главе с Борджиа, а потом вмешался бы и император Максимилиан, помогая разорвать в клочья ещё недавно могущественное королевство.

Однако, не случилось. Герцогиня Бретонская, явно по приказу из Рима, заявила, что её сын урождён вовсе не от Карла VIII Валуа, а от другого мужчины, чья личность известна лишь понтифику. Он же, Александр VI, подтверждает законнорожденность Карла-Орлана и его полные права на наследование короны Бретани, но никак не Франции.

Возможность схватки за «французское наследство» таким образом была если и не снята окончательно, то отложена в сторону. По салическому закону, из-за того, что совсем уж близких родственников по мужской линии у Карла VIII не было, корона Франции перешла к герцогу Орлеанскому, Людовику Валуа, ставшему с тех пор Людовиком XII. Почему именно ему? Наиболее влиятельный из всех возможных претендентов, к тому же обладающий верными лично ему войсками, немалой казной и поддержкой значительной части знати королевства. Кому ж ещё то?

Вот и сидел этот самый «кто-то» теперь уже в королевском статусе, ломая голову над тем, как вообще разгребать все те беды, которые продолжали сыпаться на королевство с самого момента его коронации.

Необходимость заключать почти что в первые дни своего правления невыгодный для королевства мир? Людовик XII понимал, что это вынужденная мера, своего рода плата за сколько-нибудь спокойную жизнь. Даже «на бедность» кое-что оставили — Геную с укрепившимся там Лодовико Сфорца, целиком и полностью лояльным Франции от безвыходности своего положения, да Савойю, которую удерживали в повиновении французские гарнизоны, что не рискнули выводить даже в самый сложный момент. Вот и все результаты Итальянского похода, помимо ополовинившейся — по самым скромным подсчётам — армии, оскудевшей казны и отпавшей Бретани, что восстановила свою независимость.

Мир был нужен! Его заключили, признав изменившееся положение и не надеясь в ближайшее время вернуть то, что, казалось, было уже в руках. Только новый король Франции никак не рассчитывал на новые бедствия. Уже другие, не столь явные как война, но от того не менее опасные, если не принять должные меры. Мятежи! Воодушевившись примером Бретани, полыхнула Гиень — этот давний очаг смут, аристократия которой испокон веков стремилась сбросить с себя власть французской короны. Тлел Прованс, хотя там удавалось держать возможных бунтовщиков в узде — иногда добрым словом, порой угрозами, а иногда и деньгами. Потом ещё и земли близ английского Кале стали очень уж неспокойными, да и в самой крепости как-то сильно прибавилось что воинов, что других, использующих не сталь, но тихое слово.

Людовик XII, уже с самой юности закалённый в интригах и привыкший видеть истину за дымовой завесой, понимал, что происходит и что может произойти в будущем. Сильная Франция мешала практически всем своим соседям, со всех сторон света. Грезящая восстановлением власти над потерянными по результатам Столетней войны землям Англия. Крепость-порт Кале могла стать местом, из которого хлынут закованные в сталь английские войска. Их найдётся кому поддержать изнутри, в этом король даже не сомневался!

Рычащая с юга Испания, за последние годы ставшая чересчур сильной и посматривающая в сторону той самой Гиени как на возможную добычу. И действующая уже, но осторожно, засылая золото лидерам мятежников, подбадривающая обещаниями, помогая доставать оружие. К тому же чета Трастамара вполне могла договориться с английским королём о совместных действиях

Италия, которой недавно ещё не существовало, но вот она, восставшая из пепла давних веков, неожиданно сильная, имеющая как армию, так и влияние. И претендующая на Геную с Савойей прямо, а уж про влияние на возможно отколовшиеся французские провинции и говорить не стоило. Бретань уже находилась не в прямой вассальной, но сильной зависимости от Италии и Испании. От Италии, пожалуй, даже больше, учитывая некоторые обстоятельства. Не стоило сомневаться в том, что если какая-то отколовшаяся провинция обратится к Святому Престолу за поддержкой прав на независимость и за коронацией — она их получит. После определённых обещаний, данных роду Борджиа, конечно. Очень опасный враг, несмотря на подписанный мирный договор. Всем известно, как Борджиа умели и умеют обходить обещания и клятвы, устные и письменные!

Наконец, Священная Римская империя. Сейчас это государство было уязвимо, внутри зрели собственные нарывы, готовые прорваться в самый неподходящий момент. Император Максимилиан понимал это, потому и не стал бы вмешиваться в дела сильного соседа. Сильного… но не ослабевшего до только ему ведомого предела. Зато если он сочтёт Францию ослабевшей достаточно, то тоже будет готов ударить, особенно совместно с другими.

Враги со всех сторон! И даже давшее было передышку объявление семьёй Борджиа Крестового похода против Османской империи давало лишь отсрочку от бедствий. Оба Борджиа, понтифик и король, носящие на головах тройную тиару и Железную корону, могли ввести в заблуждение очень многих. Возможно, им удалось бы одурачить и его, Людовика XII Валуа, но только не тогда, когда имелись конкретные советники, знающие о Борджиа больше, чем кто бы то ни было. А ещё их непримиримые враги, лишившиеся большей части денег и власти, но мечтающие вернуть хотя бы что-то из утраченного. Или получить новое, но сопоставимое.

Семейство делла Ровере — вот кто это был. И четверо наиболее важных его представителей, до сих пор носящие кардинальские облачения, сохраняющие власть пусть не светскую, но духовную. Очень полезный инструмент в понимающих руках. Джулиано делла Ровере, Рафаэль Сансоне Риарио, Джироламо Бассо делла Ровере и Доменико делла Ровере. Первые двое сейчас находились в одном помещении с королём Франции и готовы были ответить на любой вопрос, который прозвучит из монарших уст. И не только они.

Присутствовал Жорж д’Амбуаз, архиепископ Руанский, к советам которого он давно уже привык, находя их полезными как для себя лично, как и для подвластных земель. Вот и воссев на престол, чуть ли не первым делом, понимая сложность положения, король издал несколько указов о снижении налогов, а также начал процесс судебной реформы. Старая, излишне громоздкая и запутанная, становилась откровенно вредной, принося споры и раздоры между вассалами, что сейчас было совсем уж неуместно.

Несмотря на то, что отношения между нынешним королём и покойным Карлом VIII были далеки от дружеских, Людовик понимал, что не от всех приближённых родственника стоило избавляться. Уж точно не во время, что могло стать для королевства чрезвычайно опасным. Оттого то маршал Франции Луи де Ла Тремуйль и не потерял влияния со сменой короля на престоле, пусть наблюдение за его действиями и стало весьма пристальным. Людовик XII не отличался излишней и вообще какой бы то ни было доверчивостью.

Ну а где Луи де Ла Тремуйль, там и две его «тени» — шевалье Филипп д’Ортес и граф Жан де Граммон. Молчащие почти всё время, иногда шепчущие что-то исключительно для слуха маршала. Но когда король требовал ответа от кого-либо из них, то получал его незамедлительно.

Собственно, это были все собравшиеся… в очередной раз. Только сейчас, в отличие от предыдущих встреч, Людовик XII был готов окончательно принять решение, способное многое изменить. Но перед этим король всё таки нуждался в том, чтобы в последний раз пройтись по основным вехам задуманного. Слишком уж опасную игру затеяли они, тут собравшиеся. В случае неудачи на них обрушатся все или почти все страны Европы, раздирая всё ещё могучее, пусть и получившее пару болезненных ран королевство в клочья.

— Уверены ли мы, что это не новая ловушка Борджиа? — призадумался король Франции, обводя взглядом стоящих на незначительном удалении от него приближённых. — В руках Ордена Братьев-проповедников сосредоточена большая власть. Даже после отлучения от церкви Савонаролы и его последователей, даже при испытываемом понтификом недоверии к доминиканцам, они остаются одним из самых влиятельных Орденов. В некоторых странах самым влиятельным. И ещё инквизиция в их руках!

— Беспокоит смена генерального магистра Ордена, Ваше Величество?

В ответ на прозвучавший со стороны Джулиано делла Ровере вопрос Людовик XII лишь кивнул. Дескать, понятное дело. Уход Джиоаччино Ториани «по причине тяжкой болезни» был, конечно, внутренним делом доминиканцев, а вот выбор нового лидера Ордена должен был оказаться подтверждённым самим Папой Римским. Почти всегда это являлось формальной процедурой, но с учётом сильно осложнившихся отношений всё могло закончиться печально. Особенно учитывая того кандидата, который получил поддержку большей части доминиканцев, в том числе со стороны столь одиозных для Борджиа персон как Савонарола и Торквемада, к коему оба, Чезаре и Родриго, также не испытывали какой-либо любви и уважения.

Генрих Крамер, инквизитор родом из вольного города Шлеттштадта, автор уже изрядно известного трактата по демонологии под названием «Молот ведьм» — вот кого выдвинули доминиканцы на пост генерального магистра Ордена. Он с заметным отрывом обошел других кандидатов и от того преисполнился ещё большей уверенностью в собственных действиях. Более того, готов был, в случае непризнания Святым Престолом своего избрания, принять определённые меры, дискредитирующие власть нынешнего викария Христа в глазах своих сторонников. Однако не пришлось… потому как Александр VI без каких-либо задержек утвердил инквизитора как генерального магистра Ордена Братьев-проповедников. Изрядно удивив многих, причём не только врагов семьи Борджиа, но и изрядную часть сторонников.

— Не удивляйтесь, Ваше Величество, — тихо, но внушительно вымолвил кардинал Риарио. — Они уже использовали против доминиканцев Савонаролу, теперь используют и Крамера. Ещё до того, как отлучат от церкви и его и тех, кто вступится за суровые методы сего верного слуги Господа. Борджиа нацелились на очернение, а затем, возможно, и роспуск Ордена Братьев-проповедников. И уж обязательно отберут у них такое сильное оружие как инквизиция. Если это случится, то…

— Подобное станет крахом надежд всех тех, кто хочет отстранить семью Борджиа от неограниченной власти над церковью, — подхватил архиепископ Руанский. — Поэтому Ваше Величество и собрали нас здесь, чтобы положить конец узурпации Святого Престола недостойным.

Слова никого не удивили, не поразили. Они звучали далеко не в первый раз, пусть и в кругу тех, кто был жизненно заинтересован к разрушении власти Борджиа, пусть и не полной, а всего лишь частичной. Собравшиеся старались быть честны хотя бы с самими собой, а оттого осознавали, что получивших целое королевство и крепко породнившихся с Трастамара Борджиа уже не сбросить в воды Стикса. Как бы велико не было желание!

— Мы этого желаем, — веско изрёк король. — Одного только желания не хватит, нужно большее. Отрадно видеть, что нас поддерживает часть кардиналов, Орден Братьев-проповедников и другие, издавна союзные ему, недовольные происходящим в Риме. Но что могут сделать эти несомненно достойные люди?

— Это не моя стезя, сир, — покачал головой де Ла Тремуйль. — Я с великим почтением отношусь к слугам Господа нашего, но не могу дать достойный совет.

— Ваше время придёт чуть позже, маршал, — понимающе улыбнулся Людовик XII, после чего пристально посмотрел на обоих кардиналов. — Кардинал делла Ровере, вы знаете Борджиа лучше многих. Как можно нанести им удар с имеющимися сейчас силами?

— Сильный и жестокий! И не только по Борджиа, но и… по самому Святому Престолу, упирая на то, что святости там более не осталось, а всех, кто пытался сохранить истинную суть учения Господа нашего, «антихрист в тройной тиаре» изгоняет, отлучает и убивает. Меньшее уже не поможет, Ваше Величество. Ещё несколько лет и Родриго Борджиа, так и не ставший по духу своему Александром VI, викарием Христа, передаст своему сыну почти все земли Святого Престола, оставив под властью будущих понтификов один лишь Рим. И все они будут только из рода Борджиа. Это истинные сведения, я ручаюсь за них чем угодно.

Нельзя сказать, что произнесённое стало откровением для присутствующих, но в то же время глубокая убеждённость Джулиано делла Ровере произвела впечатление. Особенно о том, что он ручается за сказанное. Но чем? Именно это и спросил Людовик XII.

— Оба они, Родриго и Чезаре, коварны сверх любой меры. Не могли ли вас ввести в заблуждение?

— Нет! Есть тот, кто ненавидит Чезаре Борджиа столь сильно, что ради этого чувства готов отбросить в сторону всё остальное. Даже родство по крови. И этот человек…

— Хуан Борджиа, младший брат итальянского короля, — поймал мысль кардинала король Франции. — Изгнанный, но сохранивший связи хотя бы со своей матерью, а может и с другими важными в Италии персонами. Но… Его тоже могут использовать!

— Это маловероятно, Ваше Величество, — склонился в поклоне делла Ровере. — Мы тщательно проверяли, а разговаривали с ним наши друзья из испанской инквизиции. Сам великий инквизитор брат Торквемада тоже преисполнен печали по отношению к тому, что творится в Риме при нынешнем понтификате. Борджиа не скрывают свои желания сильно ограничить власть всех инквизиторов без исключения.

Так оно и было. Особенное недовольство методами инквизиторов выражал король Италии, но с позиции не монаршей, а великого магистра Ордена Храма, то есть с духовной своей ипостаси. Этим он привлекал доброжелательное внимание одной части сильных мира сего и НЕдоброжелательное другой. Той, представители которой не желали видеть и принимать меняющийся мир, предпочитая сохранить его неизменным. И вместе с тем…

— Крестовый поход, сир, — вкрадчиво прошелестел д’Амбуаз. — Борджиа знали, что делали, когда объявляли о его начале. Тронуть любое из государств, участвующее в нём, означает навлечь на себя «казни египетские». Не забудут и не простят.

— Любая война во время похода и даже сразу после его окончания недопустима, — вторил архиепископу маршал Франции, перемолвившись парой слов с д’Ортесом и де Граммоном.

— Войны не будет. Звон стали заменит скрип перьев по бумаге и проповеди с амвонов, — рыкнул Людовик XII, стукнув кулаком по подлокотнику кресла, в котором восседал. — Глупо будет нападать на воинов Креста, делая их мучениками за веру. Мы поднимем знамя очищения веры христианской от грязных пятен, которые в изобилии измарали первозданную чистоту. А Орден Братьев-проповедников станет путеводной звездой для тех слуг матери нашей церкви, кто недоволен изменениями, исходящими от этого понтифика и теми непотребствами, что творились и творятся под маской благочестия. Используем проповеди Савонаролы, но… Сам он стал чересчур непредсказуем и даже опасен. Нельзя, чтобы его именем пугали детей! Скажите, Джулиано, не требуется ли вашим братьям-доминиканцам мученик, павший за веру, убитый коварными посланниками Рима?

Кардинал делла Ровере на пару мгновений даже растерялся после прозвучавших слов. Столь откровенно заявлять о том, что требуется убийство столь видного духовного лица, пусть и отлучённого от церкви лично Папой Римским… Это походило на действия тех же самых Борджиа, просто с другой стороны противостояния. Вместе с тем кардинал осознавал, что отказаться тут не получится. Савонарола действительно стал полностью не управляемым, строя своё Царство Божье так, как сам его понимал. А понимал он его так, что даже создатель «Молота ведьм» и испанский великий инквизитор порой изумлялись и опасливо крестились, опасаясь этого конкретного доминиканца.

Опасения и позволили Джулиано делла Ровере предположить, что из-за смерти фра Джироламо никто не опечалится. Для виду будут заламывать руки, лить слёзы и произносить пламенные речи, но по существу лишь обрадуются исчезновению с «шахматной доски» фигуры, которая не соблюдает ни единого правила из ранее установленных.

— Необходимо будет получить устное подтверждение генерального магистра доминиканцев, но… Уверен, что тот не станет возражать.

— Озаботьтесь этим незамедлительно. Заодно узнайте, готов ли глава Ордена всеми своими действиями, не идущими вразрез с его убеждениями, вызывать раздражение и неприятие у нынешнего понтифика? Не испугается ли он того, что Александр VI издаст буллу о роспуске доминиканцев или, по меньшей мере, не прикажет ему покинуть свой пост, удалившись в один из захудалых монастырей?

— Мой брат во Христе Генрих не убоялся исполнять буллу Иннокентия VIII «Summis desiderantes affectibus» даже после смерти сего достойного понтифика. Несмотря на то, что пришедший ему на смену Александр VI не один десяток раз мешал воплощать в жизнь богоугодное преследование ведьм, гадалок и алхимиков. Генеральный магистр всегда был твёрже камня в том, что касается исполнения воли Господа. И останется таковым до своего последнего вздоха.

Сильные слова, но вместе с тем соответствующие действительности. Инквизитор Генрих Крамер был абсолютно убеждён в правильности своего пути, видя целью своей жизни очищение мира от «скверны ведовства» в самом широком смысле. К нему он относил то, что многие считали врачебным искусством или же иными науками. Отсюда и глубочайшая неприязнь к тому, что делали Борджиа, ведь слишком многие в духовной среде считали, что снимающие боль настои, средства для обработки ран, чудодейственное лекарство от оспы пришедшими не от Господа, а от дьявола. И что воспользовавшийся этим добрый христианин рискует попасть не в рай, а прямиком в ад, как запятнавший свою душу плодами нечестивого колдовства, о котором много чего говорилось в библии.

Кардинал делла Ровере, как и многие его союзники, разумеется, был далёк от столь примитивного понимания мира, но считал возможным использовать таковое в своих целях. Только осторожно, в меру, чтобы не вышло как с Савонаролой. Потому едва заметно посмотрел в сторону Риарио, своего родственника, и чуть шевельнул рукой. Тот, поняв, что пришла пора и ему напомнить о себе, перехватив речь соратника, произнёс:

— Брат Генрих готов ко всему. Даже принять на себя основной удар гнева понтифика. Но он потребует — и будет в своём праве — разъяснений, чтобы видеть конечную цель. Что можно ему сказать, что пообещать?

— Положение главы Священной Инквизиции в обновлённой церкви. И его, как и всех прочих, разделяющих наши мысли, будут всегда рады видеть… в Авиньоне. Полагаю, этих слов достаточно.

Сцепив руки в «замок», Людовик XII выжидающе посмотрел на обоих кардиналов. Те же, как и полагается князьям церкви, умудрённым в разного рода интригах, даже не шелохнулись. Да и с чего бы? Это они тоже обсуждали, пусть большей частью и не столь откровенно. Слова «Авиньон» было достаточно понимающему человеку. Сразу становилась понятна конечная цель. Собравшиеся тут понимали своё бессилие относительно возможности свалить понтифика со святого Престола в Риме. Но кто сказал, что он, Святой Престол, непременно должен находиться именно там? Вот именно. Был уже прецедент, оставшийся в истории как «Авиньонское пленение». А что если на сей раз о пленении не будет и речи? То-то и оно.

— Крестовый поход, — нарушил повисшее было молчание Луи де Ла Тремуйль. — Королевство уязвимо уже только потому, что не участвует в нём.

— Не мы одни, маршал.

— Конечно не одни, сир. Но остальные — Англия, Священная Римская империя, Шотландия и прочие — они не окажутся под ударом проповедей тех, кто верен нынешнему Папе. Нужно будет… обезопасить себя с этой стороны.

— Моё королевство окажется в безопасности! — повысил голос Людовик XII. — Пока вам придётся поверить в это. Потом увидите сами. Делла Ровере! Вы нужны мне здесь, но не забудьте, что именно вас знают как главного и последовательного врага семьи Борджиа. Соберите всех князей церкви, кого сможете, заручитесь их поддержкой и готовностью явиться по первому нашему зову. Туда, куда мы скажем.

— Я приложу все силы к этому. Ваше Величество.

Довольный беспрекословным подчинением кардинала, король продолжил, но обращаясь уже к Риарио.

— Рафаэль, отправляйтесь к императору Максимилиану. Делайте что угодно, но добейтесь хотя бы его невмешательства в то, что начнётся. Подкупайте, обещайте. Угрожайте придворным, говорите самому императору то, что он хочет от вас услышать. С Испанией не договориться, король Англии хочет вернуть владения своей страны по эту сторону Ла-Манша… А император заинтересован и в другом. Используйте это.

— Прикажете посетить и Зальцбург?

— Нет, только не вы, — подумав немного, отказался Людовик XII. — Глава доминиканцев не должен явно быть связан с вами, скрывающимися от гнева Борджиа вне своих епархий. Для этого есть другие люди. И не забывайте, что можете получить лично вы, ваш род, если всё получится так, как мы того хотим.

О, про это никто из кардиналов не забывал! Где Авиньон, там и история этого города. А где история, там и… столь желаемое кардиналом Джулиано делла Ровере событие. Учитывая же поддержку и бесспорную сразу трёх родных по крови кардиналов, он мог рассчитывать на многое. Осталось только сделать первые действительно важные шаги. Готов ли он был их сделать? Несомненно.

— Оставьте нас, — небрежным жестом король Людовик XII показывал, что встреча окончена, выпроваживая своих вассалов. — Маршал… вы остаётесь. Один.

Воля монарха. Против неё возразить нечего. Отвесив церемониальные поклоны, почти все потянулись на выход из помещения, оставляя короля наедине с Луи де Ла Тремуйлем, который не выглядел и не являлся удивленным. Дождавшись, пока все прочие удалятся, а дверь за ними закроется, лучший полководец Франции не стал больше ждать и заговорил:

— Очень опасным может это оказаться, сир.

— Ты так думаешь, Луи?

— Потому и предостерегаю Ваше Величество, — вздохнул маршал, надеющийся на весомость своих доводов, но не уверенный, что их правильно воспримут. — В своей булле Александр VI недвусмысленно заявил, что любой, кто как-либо будет связан с Османской империей, станет врагом всего христианского мира. Цель для возмездия как духовного, так и светского. А у Борджиа теперь обе ветви власти, над телами и душами. Если их люди узнают о задуманном вами…

Де Ла Тремуйль прервался на полуслове, но и уже сказанного было достаточно в разговоре меж двумя понимающими общую картину людьми. В чём тут вообще было дело? Король Франции решил разыграть сразу несколько партий, одна из которых ориентировалась на попытку снизить получаемые Борджиа от организованного ими Крестового похода выгоды. Но как это сделать, если бить в спину нельзя при всём на то желании, поскольку это создаст яркое впечатление предательства у всех государей Европы? Только обходными путями, подтачивая крепость позиций одной стороны и советуя кое-что стороне другой. Конечно же, всё это обязано было происходить в полной тайне, ведь если скрытое станет явным, то всем не поздоровится, но французскому королю особенно.

— Люди Борджиа не увидят никого из османов или иных магометан… должного обличья. Есть те, кто бежал в Османскую империю и присягнул султану, будучи французом, итальянцем, германцем… Рождённые и выросшие в окружении христиан, на христианских землях, они не будут замечены. И станут связующим звеном между Стамбулом и Парижем.

— Сперва это действительно поможет. Но что вы предложите Баязиду II, сир?

— Для начала — снижение участия в войне Венеции. Дож Агостино Барбариго после битвы при Лефкасе не очень доволен тем, что республиканский флот опозорился. И понимает, что значение венецианцев в этой войне заметно упало. Вместе с тем…

— Дож не хочет уйти без добычи с этой войны? — предположил маршал, сперва убедившись, что монарх ждёт от него именно ответа. — Согласится ли султан на подобное?

— Ты знаешь силу итальянских и испанских войск, Луи. Я почти уверен, что они разгромят османов и на суше. Если это случится, то даже султан вынужден будет признать, что лучше потерять малую часть, нежели большую. И вот тогда, убедившись в моих силах повлиять на Венецию, Баязид станет прислушиваться и к другому. Франции нужен не крах Крестового похода, но невеликий его успех. Такой, чтобы впоследствии мы смогли делом доказать, что ничуть не хуже Борджиа, а даже лучше. Просто цель будет в другом месте. Такая цель, в достижении которой нам помогут те, кому это тоже выгодно.

Понятно, почему это говорилось лишь между королём и его маршалом. Шевалье д’Ортес и граф де Граммон, кардиналы делла Ровере и Риарио, личный советник короля, архиепископ руанский Жорж д’Амбуаз — все они были бы лишними. Более того, могли оказаться опасными, обладай кто-либо всей полнотой разворачивающегося плана. Рискованная связь с Османской империей, пусть даже осторожная, не прямая, через сразу несколько «крепостных стен» — она могла стать причиной того, что Франция станет врагом не просто для принадлежащей Борджиа Италии, но и парией среди всех христианских стран. Теперешний понтифик использовал бы все имеющиеся у него возможности для этого! Те возможности, которые сам французский король способен был передать в руки врага при малейшей неосторожности или даже неудаче. И всё же Людовик XII решил действовать. Другого пути, на котором Франция ещё при его правлении вернула бы утраченное, просто не просматривалось.

Зальцбург, княжество-архиепископство в составе Священной Римской империи, конец июля 1495 года

Что движет миром? Ответов на этот вопрос существовало множество, и каждый был по-своему верен. Тут почти всё зависело от того, кто именно ставил этот вопрос и с какой целью это делал. Для инквизитора Генриха Крамера, ставшего главой доминиканцев, ответ на сей вопрос стал известен уже давно.

Страх! Крамер знал об этом чувстве всё, вплоть до мельчайших подробностей, оттого и умел с его помощью добиваться своих целей. Родившийся в незначительном вольном городе под названием Шлеттштадт, выросший в нём и там же вступивший в доминиканский орден, связав с ним всю свою жизнь, найдя в религии свои идеалы. Особенные идеалы, связанные с искоренением любых отклонений от того, что считал истинным словом божьим. Потому долгое время изучал философию и теологию, считая эти две части знания наиболее важными для продвижения считаемого верным как словом, так и делом. Любыми средствами, невзирая на сопротивление.

Более того, именно сопротивление заставляло что-то в его душе разгораться особенный огонь. Тот самый, потушить который можно лишь одним способом — сломать, как можно более жестоко, осмелившегося противоречить. А кто мог оказаться самой лучшей, наглядной, очевидной целью, особенно в исконно европейских землях, на которых тех же мусульман уже давно не наблюдалось? Правильно, разного рода еретики, алхимики, гадалки и прочие «замешанные в грехе ведовства». То есть те, на кого охотились братья-инквизиторы. Отсюда и окончательно оформившееся желание Крамера стать одним из этих охотников, почувствовать «вкус» лично загоняемой двуногой дичи. Той дичи, что была враждебна как церкви, так и ему лично.

Первый раз «охота» под его руководством состоялась почти полтора десятка лет назад. И, ощутив страх арестованных по подозрению в «колдовских действиях», почуяв «аромат» боли и услышав истошные крики пытаемых не просто, а по его личному приказу… уже не юный, но только-только распробовавший этот вид власти инквизитор понял главное — подобные ощущения стоят всего! Что он никогда и никому не позволит отнять их у него.

Касаемо же собственных грехов… Генрих Крамер никогда и не претендовал на святость. Достаточно было вспомнить как продажу слишком большого числа индульгенций, так и присвоение полученных денег. Той их части, которая не полагалась скромному доминиканцу, пусть и в должности инквизитора одной из орденских провинций. Но Крамер любил деньги, равно как и определённого рода удовольствия. Правда, эти самые удовольствия были отличны от привычных большинству других людей, но… это было уже не столь важно.

Первые процессы над «богомерзкими колдунами» привлекли внимание иных, более высокопоставленных инквизиторов. Они заметили подающего надежды новичка и дали ему свое «благословение», выразившееся в новых делах, очередных возможностях обвинить в колдовстве подходящие цели и… Именно это и требовалось для взлёта. Тем более яркого и быстрого, как только подоспела булла Иннокентия VIII, та самая «Summis desiderantes affectibus», дающая инквизиции возможность обвинить почти кого угодно, а вырванное под пытками признание считать вполне достаточным доказательством для смертного приговора.

Очень уж она была полезна, булла эта, развязывая руки инквизиторам. Чего стоили хотя бы некоторые отрывки из неё! «Всеми силами души, как того требует пастырское попечение, стремимся мы, чтобы католическая вера в наше время всюду возрастала и процветала, а всякое еретическое нечестие искоренялось из среды верных».

«Не без мучительной боли недавно мы узнали, что очень многие лица обоего пола, пренебрегли собственным спасением и, отвратившись от католической веры, впали в плотский грех с демонами инкубами и суккубами и своим колдовством, чарованиями, заклинаниями и другими ужасными суеверными, порочными и преступными деяниями причиняют женщинам преждевременные роды, насылают порчу на приплод животных, хлебные злаки, виноград на лозах и плоды на деревьях, равно как портят мужчин, женщин, домашних и других животных, а также виноградники, сады, луга, пастбища, нивы, хлеба и все земные произрастания что они нещадно мучают как внутренними, так и наружными ужасными болями мужчин, женщин и домашних животных что они препятствуют мужчинам производить, а женщинам зачинать детей и лишают мужей и жен способности исполнять свой супружеский долг что, сверх того, они кощунственными устами отрекаются от самой веры, полученной при святом крещении, и что они, по наущению врага рода человеческого, дерзают совершать и еще бесчисленное множество всякого рода несказанных злодейств и преступлений, к погибели своих душ, к оскорблению божеского величия и к соблазну для многого множества людей».

Очень удобные имелись в данной булле формулировки! Они позволяли объявить колдовством всё что угодно, привязать его к любому событию, а значит давали инквизиторам возможность объявить колдовством что угодно… с полного одобрения тогдашнего понтифика. Более того, де-факто вводился запрет на даже предельно мягкое препятствование их деятельности со стороны как духовных персон, так и светских. Жёстко так вводился!

«…мы устраним с пути все помехи, которые могут каким-либо образом препятствовать исполнению обязанностей инквизиторов и дабы зараза еретического нечестия и других подобного рода преступлений не отравила своим ядом невинных людей, мы намерены, как того требует наш долг и как к тому побуждает нас ревность по вере, применить соответствующие средства… …мы нашей апостольской властью постановляем: да не чинится никакой помехи названным инквизиторам при исполнении ими их обязанностей и да позволено будет им исправлять, задерживать и наказывать лиц, совершающих указанные преступления, как если бы в полномочных грамотах были точно и поименно названы округа, города, епархии, местности, лица и преступления. С великим попечением мы распространяем эти полномочия на названные местности и поручаем вышеназванным инквизиторам, чтобы они и каждый из них, всякого, кого найдут виновным в указанных преступлениях, исправляли, заключали под стражу и наказывали с лишением имущества, а также даем названным инквизиторам полную возможность во всех церквах, где они найдут то потребным, проповедовать слово божие и все иное совершать, что они найдут полезным и необходимым».

Под «иным», понятное дело, подразумевались пытки и костры. Те самые, которые уже разгорелись в германских землях, да так, что вонь палёного мяса долетала и в другие страны. Ну и напоследок опять шли угрозы осмелившимся противоречить инквизиторам, получившим от Иннокетия VIII полнейшую свободу и индульгенцию по всем пунктам.

«…кои будут чинить препятствия, какого бы положения эти лица ни были, он должен без всякого прекословия карать отлучением, запрещением в священнослужении, лишением таинств и другими еще более ужасными наказаниями, а если потребуется, то и привлекать к содействию против них руку светской власти. Никто не должен нарушать это наше послание или дерзновенно поступать противно ему. Буде же кто-либо попытается это сделать, то пусть знает, что он навлечет на себя гнев всемогущего бога и апостолов Петра и Павла».

И вот тут Крамер и ему подобные сумели показать себя так, что застонали чуть ли не все германские земли. Не одна сотня сожжённых на кострах, множество запытанных до безумия, ещё большее количество тех, кто хоть и уцелел, но на всю жизнь запомнит творимое «псами господними». За какой-то год волна крови и страха прокатилась по городам и сёлам, не оставив спокойным никого. Страх… сначала возник он, а потом стал сменяться и ненавистью. Той, из-за которой Крамер и ещё несколько его сподвижников едва не поплатились собственными жизнями. Их чуть было не растерзали простые жители города Инсбрук. Только благодаря помощи епископа Инсбрукского Георга Гольсера Крамеру удалось отделаться позорным изгнанием из города.

Случившееся его… изрядно напугало. Очень неприятное оказалось чувство, когда оно не внушалось другим, а испытывалось самим. Именно поэтому инквизитор решил, скажем так, быть более осторожным, направляя и руководя, но при этом держась в стороне от тех мест, где ему могла угрожать опасность. А видеть страдания жертв… так их и доставить могли. Под благовидным предлогом, само собой разумеется.

К тому времени инквизитор успел понять довольно важное — чтобы продолжать делать то, что он считал единственно верным и вместе с тем доставляющее огромное удовольствие, необходимо подвести крепкое основание. А что может быть крепче книги, написанной по всем правилам веры, направленной против описанных в библии врагов, к тому же распространяемой первым делом среди братьев-инквизиторов? Уж кто-кто, а Крамер знал, что движет такими как он, потому и писал правильным языком, находящим отклик в особых душах, призванных искоренять ереси.

При помощи своего верного соратника Якоба Шпренгера спустя некоторое время появилась книга «Молот ведьм» — теоретическое и практическое наставление для инквизиторов по поиску, поимке и пыткам «врагов добрых христиан». Вполне ожидаемо она вызвала одобрение — скрытое или явное, но неизменно искреннее — почти у всех членов инквизиции, но вот среди мирян получила совсем иную оценку. Не у всех, но у достаточно большой части. Вместе с тем авторитет среди ученых-схоластов Якоба Шпренгера, однозначная поддержка Крамера наиболее влиятельными инквизиторами и конечно витающая где-то рядом тень понтифика с его памятной буллой просто таки обрекала «Молот ведьм» на известность и популярность.

Затем же Генрих Крамер… немного, но ошибся. Точнее сказать, переоценил границы дозволенного даже для столь известной среди доминиканцев персоны. Власть понтифика была отнюдь не беспредельна, а выходки создателя «Молота ведьм» переполнили чашу терпения сразу нескольких государей. В результате Крамер, весьма неожиданно для себя, оказался перед трибуналом инквизиции… как раз за «чрезмерное увлечение пытками».

К сожалению для многих мирян и без малейшего удивления для себя, Генрих Крамер получил очень мягкий приговор, который по существу лишь повелевал ему отстраниться от активной деятельности и тихо-мирно работать во славу Ордена Братьев-проповедников в Аугсбурге. Да и то спустя несколько лет он стал не просто приносить пользу советами братьям-инквизиторам, но получил в своё полное распоряжение кафедру профессора в Зальцбурге, преподавая Священное Писание. Само собой разумеется, в должном ключе.

Занимая профессорскую кафедру, Крамер ждал. Долго, упорно, с искренней верой в то, что придёт его время. И когда в Ливорно случилось восстание Савонаролы, обернувшееся частичным успехом доминиканца, самый, пожалуй, известный после Торквемады инквизитор понял, что его время если и не пришло, то вот-вот наступит. Да и с фра Джироламо он с некоторых пор начал вести очень оживлённую переписку, понимая одновременно и пользу и близость брата по Ордену к собственным идеалам. Не во всём, конечно, но в деле искоренения ересей уж точно.

Ждал и дождался! Почувствовавшие, что совсем скоро их ордену придётся либо тяжко, либо совсем никак, доминиканцы решили сменить своего генерального магистра на другого, более отвечающего требованиям времени, способного защищать Орден любыми средствами и не колебаться. Поначалу планировали соблазнить постом самого Торквемаду, но возникли опасения его слишком тесной связи с Испанией, правители которой были самыми надёжными союзниками Борджиа. Могло случиться всякое. Поэтому внимание перешло на другую знаковую фигуру — создателя «Молота ведьм» и имеющего репутацию непреклонного искоренителя ересей Генриха Крамера.

Излишне говорить, что сам Крамер ухватился за сделанное предложение обеими руками. За время пребывания в относительной опале инквизитор имел много времени «на подумать» и успел понять, какие ошибки совершил. Слишком быстро и резко он развернул свою охоту на ведьм, а к тому же не особенно выбирал цели. Теперь всё должно было стать иначе. Опыт Савонаролы его многому научил. Чему? Необходимости сперва науськивать толпу на тех, кого она и так сильно не любит. К примеру, почти законными жертвами могли стать ростовщики, особо жадные торговцы, люди, отмеченные телесными уродствами, а потому отвращающие от себя взгляды. Многие также питали искреннюю нелюбовь к продажным женщинам, хотя нет-нет да пользовались их услугами. И так далее, и всё в том же духе. Действуй он так раньше и не пришлось бы сперва бежать из Инсбрука, спасая собственную жизнь, а потом представать — вынужденно, без желания самих инквизиторов — перед трибуналом.

Опыт. Теперь он у Крамера был. Обладая им, теперь уже генеральный магистр Ордена святого Доминика вновь начал заводить сложный механизм охоты на ведьм, но уже по новому, не вызывая ненависти большей части людей. А уж потом, когда дым от костров станет привычным, можно будет делать шаг вперёд, затем ещё один и ещё… возвращаясь к тому размаху, который он считал правильным, верным и очень… возбуждающим собственное чувство прекрасного.

Естественно, Крамер понимал, что подобные его действия не останутся без внимания Рима. Зная же решительность семьи Борджиа, он вполне мог ожидать яда в вине, еде, даже в самом воздухе, которым дышал. Не сразу, а через какое-то время, после того, как первые гневные окрики с высоты Святого Престола окажутся бесполезными. Помирать генеральный магистр совсем не хотел, но вместе с тем желал жить в согласии с собственной душой. Неудивительно, что намёки со стороны опальных кардиналов, бежавших из Рима, без труда нашли дорогу к его сердцу и разуму одновременно. Добавить к этому подтверждённые кое-чем намёки о поддержке со стороны кое-кого носящего корону, а то и не одного… Результат стал очевидным — генеральный магистр Ордена святого Доминика, получив обещания касаемо своего будущего, стал усердно работать как над упрочнением собственной репутации, так и над важным теологическим документом, способным в подходящий момент очень больно ударить по Святому Престолу. Уж с печатным словом у автора «Молота ведьм» было очень даже хорошо!

Вот он и работал — усердно, день за днём, переложив даже немалую часть обязанностей генерального магистра на братьев по Ордену — над тем, что вот-вот должно было окончательно оформиться в работу под названием «Тезисы о падении нравов вблизи Святого Престола и необходимости церковного обновления». Архивы, многочисленные буллы и эдикты, изданные давно умершими понтификами и тем, который находился на Святом Престоле сейчас, свидетельства церковных архивариусов и летописцев — в ход шло всё. Особенно уместными оказались записи некоего Иоганна Буркхарта, имевшего очень полезную привычку вести подробнейшую летопись происходящего близ Святого Престола вот уже не первый десяток лет. Как именно к нему попала копия этих записей, Крамер даже не спрашивал, ценя не методы, но результат в подобного рода делах. Однако высказал мнение, что этот самый Иоганн Буркхарт будет ещё полезнее живым и способным долго и правильно говорить… во благо истинной веры, а не того искажённого подобия, которое пытаются насаждать из Рима.

Он сказал… и его услышали, пообещав серьёзно призадуматься над этим вопросом. Тем более Буркхарт был не столь значимой персоной, чтобы из-за его исчезновения поднялся действительно серьёзный шум и начались розыски большими силами. Особенно если будет уверенность, что он не пропал, а всего лишь умер. В дополнение к «Тезисам» это позволило бы написать ещё пару-тройку работ поменьше, но тоже весьма полезных, очерняющих Александра VI и его семью так, что немалое число искренне верующих в Господа в ужасе отшатнутся от Рима, ища спасения в другом месте, у других служителей Христа. С более твёрдой верой и истинным благочестием.

Скрип двери, и в личных покоях генерального магистра доминиканцев появился тот, кому Крамер верил если не абсолютно, то близко к этому. Как-никак слишком сильно оба они были связаны, в том числе и по «Молоту ведьм». Что ни говори, Якоб Шпренгер тоже приложил руку к созданию этой книги, да и своим научным авторитетом в духовном мире всячески посодействовал продвижению книги. Успешному продвижению, следует отметить. Неудивительно, что сразу же после всего неожиданного для многих взлёта Генрих Крамер приблизил к себе именно Шпренгера, сделав того правой рукой, хранителем многих тайн, как личных, так и орденских. Да и присущая Шпрегнеру осторожность была как нельзя более уместна, ограничивая слишком уж опасные и рискованные действия самого генерального магистра.

— Всё работаешь, Генрих? — спросил Шпренгер и, опираясь на трость, проковылял к стоящему в тёмном углу креслу. Ноги уже старого инквизитора начинали отказывать, уже с трудом нося поражённое болезнями тело. — Не забывай, что скоро всему нашему Ордену может стать неуютно даже тут, в Зальцбурге.

— Не Италия и то, что рядом с ней, — проворчал в ответ Крамер, откладывая в сторону гусиное перо и отодвигая на две трети исписанный лист бумаги. — Там сожгут нас. Здесь… мы сами можем отправить на костер по меньшей мере треть тех, кого пришлют.

— Могли отправить! Сейчас император Максимилиан не станет ссориться с Борджиа. За ними не только Святой Престол, но и королевство, и союзники, главные из которых в Испании. А как только у Хуаны родится первенец… эта связь станет ещё крепче. Нет, брат мой, тут становится слишком опасно. Пора задуматься над тем, куда надлежит перебраться тебе как главе Ордена.

Чуть призадумавшись, Крамер высказал предположение:

— Вольных городов много. Среди них есть те, где нас слушают.

— Пусть продолжают слушать тех братьев, которые там находятся и делают своё дело. Вокруг Священная Римская империя, а её император может счесть, что ему выгоднее выдать тебя Борджиа на расправу. Александр VI в любой день может отлучить тебя от церкви и предать анафеме как Савонаролу. Я до сих пор не понимаю, почему он ещё жив!

— Пугало, Якоб. Они сделали из фра Джироламо ужас во плоти, которым теперь пугают как знать, так и простой народ в итальянских государствах. Знают силу страха… но не так, как это знаем мы. Но ты прав в своих опасениях. Тогда… Франция?

— Она, Генрих, — закивал Шпренгер, да так, словно голова вот-вот отвалится. — Там Борджиа ненавидят, и ни один из их врагов так и не был выдан. Только…

— Говори.

— Не нужно разрешать братьям-инквизиторам действовать там. Пока не нужно. Королю Людовику XII не захочется успокаивать новые бунты в его и так полыхающей огнём мятежей стране.

— Жаль, — опечалился Крамер. — Придётся смириться и ждать. Всё равно мы своего добьёмся. Мельницы господни мелют медленно, но верно. Дойдёт черёд и до французских ведьм с еретиками.

В этом ни один из двух инквизиторов даже не думал сомневаться. Они уже строили далеко идущие планы, в которых было усиление присутствия Ордена и особенно инквизиторской его части во всех странах. Но медленно, шаг за шагом, чтобы не повторить уже допущенные когда-то ошибки. Особенно теперь, когда они получили столь выгодные условия для торжества своих идеалов. А дым от костров и гул пламени способны заглушить крики протестующих и скрыть особо неприглядные картины от посторонних глаз.

Османская империя, Подгорица, конец июля 1495 года

Всегда полезно обмануть врага, запутать его, а потом ударить в самый неожиданный момент. Вот и сейчас получилось это сделать. Усыплять бдительность османских наблюдателей и военачальников оборонительной тактикой, показной озабоченность приведения крепостей Зеты в пригодный к осаде вид. Дескать, мы сперва укрепляемся, создаём действительно неприступную оборону, а уж потом, обеспечив себе крепкий тыл, перейдём к более активным, наступательным действиям. А вот хрен вам! Не зря же мы разрешили ускользнуть нескольким курьерам с посланиями османам. Естественно, написанными под нашу диктовку их агентами в княжестве. А куда им было деваться, с кинжалом у шеи или рядом с яйцами? То-то!

Вот и расслабились османы, будучи почти уверенными в том, что у них ещё есть время на сбор войск. Мы же, резко и неожиданно для многих, в том числе и немалой части знати княжества Зета, рванули по дороге на Подгорицу — эту, пожалуй, самую крупную и значимую крепость сектора, захваченную турками ещё в 1474 году. И не только захваченную, но и перестроенную, улучшенную в собственных целях. Османские инженеры-фортификаторы — ладно, не совсем османские, а из числа подстелившихся под них греков — проделали большую работу, снабдив крепость новыми башнями, укрепив и повысив стены, сделав ворота более защищёнными. Работа была проделана большая, качественная, да и гарнизон Подгорицы внушал уважение.

Гарнизон, укрепления… всё это не особо дорогого стоит, когда против играют такие факторы как неожиданное нападение и непривычная тактика быстрого — относительно, конечно — штурма крепостей, с которой османы ещё не успели столкнуться. Всего то и понадобилось, что сперва как следует подоставать гарнизон дневной канонадой из большей части доставленных под стены Подгорицы орудий, а затем, уже ночной порой, организовать прорыв к воротам с целью их подрыва. Ну никак не могли османы знать о новой взрывчатке, а именно пироксилине. Том самом, который куда мощнее обычного чёрного дымного пороха, пусть даже приличного качества. Плюс правильный тип взрыва, то есть направленный, аккурат в нужном направлении.

Что в таком случае остаётся от ворот? Немногое, право слово. Правда и от группы добровольцев, вызвавшихся организовать этот самый подрыв, мало что осталось. Не в смысле, что их по кускам разнесло — с взрывчаткой их обращаться научили заранее — а просто мало кто сумел уйти не то что целым, но просто относительно невредимым. Впрочем, они знали на что шли. Выжившие же получили свою долю и славы, и денег… и ощущения отмщения, которое для некоторых было важнее прочего.

Дальше? Обычное дело, а именно прорыв через образовавшуюся в защите города брешь и городские бои. Сперва ночные, затем утренние. Вот тут бравые парни оторвались по полной, поскольку сдерживать их естественные душевные порывы в данном случае никто и не собирался. Было дано даже не негласное, а вполне себе озвученное разрешение вырезать хоть весь гарнизон любыми методами, какие только в голову придут. Богатые дома османов? Право победителя. Торговцы и прочие из числа турок? Без разницы, пусть хоть мелкими ломтиками нарезают с целью выбить сведения о захоронках. Что же касается славянского населения, то тут был чёткий и однозначный запрет. Даже относительно тех, кто по уши замарался в сотрудничестве с завоевателями. Таковых тоже ожидала соответствующая кара, вплоть до верёвки и топора палача, но исключительно после пусть краткого, пусть массового, но суда и соответствующего приговора. Все должны были сразу ощутить разницу между нами и османами. А также однозначность отношения к исконному населению этих земель, которыми признавались именно сербы, но никак не турецкая шелупонь. Она тут уже два десятка лет как абсолютно лишняя… примерно как тараканы на кухне.

Взятая в кратчайшие сроки весьма сильная, ключевая в регионе, крепость — это, бесспорно, было неплохим началом сухопутной операции. Но именно что началом, затравкой для дальнейшего, демонстрацией уже наступательных намерений. Получив контроль над Подгорицей, наши войска могли двинуть на Никшич, а уже оттуда, через Плужине и Фочу аккурат к Сараево. Самое оно для того, чтобы соединиться с войсками Яноша Корвина и, объединившись, к тому же опираясь на несколько взятых крепостей, продолжить брать под свою власть территории бывшего сербского королевства. При обеспеченной поддержке населения, османов люто ненавидящего и не успевшего забыть свободные от оккупантов времена, подобный замысел был страшен для Османской империи.

Оттого мы особенно его и не скрывали, дав информации утечь в нужном направлении. Поверят и станут как можно скорее гнать сюда основную часть войска, дабы помешать броску через несколько ключевых точек к Сараево? Отлично, нам именно генеральное сражение и не помешает. Не поверят, предпочтут ещё мало-мало выждать, концентрируя силы? Тоже неплохо, тогда именно на Сараево мы и двинем, оставляя в Подгорице крепкий гарнизон и обеспечив его необходимым количеством пушек для приведения обороны в правильный по меркам Италии вид. Плюс довольно крепкий тыл со стороны Зеты должен будет сыграть свою роль. Куда ни кинь, нас устраивало практически любое ответное действие или бездействие противника.

Вот что тут оставалось делать османскому султану? Судя по получаемым сведениям — отдельная благодарность госпитальерам, сумевшим в своё время наладить какой-никакой поток информации с османских земель, поскольку венецианцам я в силу понятных причин не слишком то доверял — ждать Баязид II не хотел, опасаясь того, что пока он собирает войска, мы действительно сумеем взять Сараево и соединиться с отрядами Яноша Корвина. Оттого та армия, которую уже сконцентрировал вокруг себя его великий визирь, Коджа Дамат Давуд-паша, стронулась с места и покатилась в сторону Подгорицы, по пути вбирая в себя всё то, что могли предоставить «попутные» территории. Следовательно, оставалось только ждать и готовиться к встрече «дорогих гостей».

Готовились. Сама крепость, что откровенно радовало, досталась практически не повреждённой. Выбитые взрывом ворота не в счёт, сейчас этот проём заделывали камнем на скорую руку, остальные малые повреждения оставив «на потом». К чему весь этот форс-мажор? Сражение в поле, но с опорой как крепость — как бы не лучший из возможных вариантов. Османам же, явно желающим во что бы то ни стало и в сжатые сроки раздавить наше войско, не будет никакого резона медлить. Давуд-паша должен понимать, что если пытается лишь сковывать нашу армию, то в это самое время мы окончательно закрепимся в Зете, Дубровнике, да и в условиях господства объединённого флота в Средиземноморье перспективы высадки десантов на османском побережье выглядят ой какими реальными и опасными. Особенно с учётом того, что гарнизоны портовых городов и вообще сильно ослаблены как раз из-за включения части войск в эту самую армию великого визиря.

Первое действительно важное сухопутное сражение этой войны неотвратимо приближалось. Кто-то мог счесть за таковое взятие Подгорицы, но на самом деле оно ну никак на это не тянуло. Размах не тот и результаты тем паче. Требовалось нечто подобное битве при Лефкасе, чтобы с уверенностью утверждать о преимуществе крестоносцев на суше и на море, при любых обстоятельствах. Это и предстояло сделать, приложив все доступные силы.

Стоя на крепостной стене, я смотрел на земли, ещё совсем недавно бывшие под османской властью, всего несколько дней тому назад. Вроде всего ничего времени прошло, а ситуация уже разительно изменилась. Причём наглядность этих самых изменений бросалась в глаза. Я очень хорошо помнил историю, в частности, психологические приёмы Влада Цепеша, он же Дракула. Реальная такая историческая личность, пусть и окутанная концентрированным мистическим ореолом. Так вот этот самый Дракула очень хорошо сумел изучить османскую братию, в том числе и методику воздействия на их разум. Их следовало пугать, причём до такой степени, чтобы шок перебил привычный им уровень жестокости, и так весьма высокий во всех магометанских регионах. К счастью, методика наведения «страха иудейского» у меня имелась, да и расходный материал после успешного взятия Подгорицы присутствовал.

Уподобляться Колосажателю во всех деталях я не видел смысла, а вот общую концепцию позаимствовать и немного модернизировать стоило. Имелись тела убитых при штурме и казнённых после турок. Пики, не представляющие из себя ничего особенно ценного, также присутствовали, равно как и чалмы и прочие тюрбаны, являющиеся непременной в то время составной частью мусульманского гардероба. Ну а найти некоторое количество дощечек, на которых красной краской, под цвет крови, должны были появиться определённого рода надписи, тем паче труда не составляло. Это что касаемо собственно материала. Дальше банальное отчекрыживание голов у мертвецов, нанесение надписей на понятном османам языке на дощечки-таблички и отправка нескольких малых отрядов на эстетическое обустройство тех дорог, по которым с высокой степенью вероятности к Подгорице подойдёт армия Давуд-паши.

Никаких гниющих тел, посаженных на кол — лишь творчество в стиле «некро» с должной степенью минимализма. Головы в чалмах и тюрбанах, насаженные на пики, а к некоторым ещё и таблички прикреплены с надписями «повышающими» боевой дух османов по типу «До смерти осталось…» и указание конкретного расстояния до Подгорицы. Или же рядом находились несколько «пустых» пик, а на той единственной, которая была «занята», к очередной османской голове прикреплялась дощечка с оптимистичным заявлением «Пустые острия ещё есть и в большом числе. Они ждут ваших голов». Ну и на десерт, конечно «Дело Влада Цепеша не забыто. Помните своё колопосаженное прошлое, османы».

Психологическая атака во всей красе. Усиленная тем фактом, что сейчас именно Османская империя уже понесла чувствительнейшее поражение своего флота, да и факт быстрого падения Подгорицы тоже кое-чего стоил. На этом фоне увидеть такое экзотическое оформление ведущих к Подгорице дорог однозначно должно не лучшим образом сказаться на боевом духе войск. Стоило также напомнить о количестве тех самых голов на пиках, что было отнюдь не маленьким. Хватило для создания дорожного антуража в избытке. Даже на декор близ самой Подгорицы осталось. Во-он, со стены видно сей полукладбищенский декор в самых разных местах, а я даже подзорку не использую.

— Гость к тебе, Чезаре — оторвала от философских раздумий Бьянка, до этого просто отдыхавшая, прислонившись спиной к нагретому солнцем камню крепостной стены. — Сам Гонсало Фернандес де Кордова, и выглядит он озабоченным.

— Поглядим-послушаем… Но если он опять по поводу моей затеи с головами на пиках — кроме очередной порции словесного яда ничего не получит.

Подруга лишь усмехнулась, вспомнив тут самую отповедь, которую получил вице-король Неаполя при первой же попытке отговорить меня от подобного «не достойного христианина деяния». Там было задействовано многое: отсылки к валашскому господарю и его успешной борьбе против османов, упоминание о последней булле понтифика с присутствующим там описанием обычных турецких «забав», действенность уже сделанного по отношению к тем жителям Подгорицы, которые вполне могли быть на стороне османов, но теперь и пикнуть боялись. Последний фактор, само собой, относился лишь к тем османским прихлебателям, которые ещё не доросли до петли или топора, но и доверять которым никоим образом не стоило… даже в минимальной мере.

Тогда де Кордова вынужденно проглотил доводы в пользу сделанного мной. И вот теперь снова он. Интересно, будет ли «второй акт Мерлезонского балета» или же нечто более полезное. Сейчас узнаем.

— Рад приветствовать вас. Гонсалво, — искренне улыбнулся я. — Тепло, светло, прекрасный вид на окрестности городские. Чего ещё можно желать для поднятия душевного настроя?

— Отрадно видеть вас в добром здравии, Ваше Величество, — согласно привычному испанскому этикету поклонился де Кордова. — Ваши же слова… Я бы не отказался от того, чтобы движущаяся к нам армия Давуд — паши была хоть немного меньше того, что она собой представляет.

— О! Так вы, судя по всему, получили новые сведения. И чем же нас всех можете не то что порадовать, но уж точно внести ясность в будущую расстановку сил?

— Радовать нечем, — совсем уж загрустил де Кордова. — Более сорока тысяч регулярных войск, в том числе янычаров. До тридцати тысяч иррегуляров, которых османские полководцы хватают по дороге и чуть ли не насильно включают в войско. Орудий меньше сотни и они… куда хуже тех, что у вас. Но они всё же есть, про них нельзя забывать. Много конницы, тяжелой и особенно лёгкой.

Радоваться я и не собирался, но и пугаться тут не стоило. Понятное дело, что османы будут использовать привычную для себя тактику — зерг-раш, то есть попытку завалить противника мясом, рассчитывая первым делом на то, что наступательный порыв или воля к обороне — в зависимости от ситуации — противника иссякнут раньше, чем у них смазка для клинка и пушечное мясо.

— Это скорее хорошая новость, нежели плохая, Гонсалво, — постарался я подбодрить испанца. — Если Давуд-паша собрал под свои знамёна столь большое количество воинов, это значит, что разгромив его, мы получим ещё большую свободу действий, чем рассчитывали изначально.

— Нас меньше тридцати тысяч! Ненамного, но меньше… Я осмелюсь посоветовать Вашему Величеству отойти в Зету, оставив в Подгорице сильный гарнизон. И запросить подкрепления, в том числе и у венецианцев. Тогда, как только османы ослабеют, возможно, разделят свои силы, мы ударим в ответ. Или же подкрепление будет в другом месте, отвлекая высадкой в нужных местах. Наш флот господствует на море, помешать им османы не смогут.

— Успокойтесь, де Кордова, — хоть Бьянка и старалась говорить уважительно, но проскальзывало в её голосе нечто… впрочем, уловить это с гарантией могли лишь те, кто хорошо её знал. — Вспомогательные войска можно не считать, они только путаться под ногами и способны. Опасность их лишь в том, что придётся тратить порох!

— Которого не так уж много.

— Достаточно. А против конницы, любого её вида, хорошо действует пехота в терциях при поддержке артиллерии. Французы убедились в этом на себе, теперь пришло время османов. А они менее стойкие, если только не считать янычаров. Эти действительно опасны.

— И, как я понимаю, именно они составляют главную ударную силу Давуд-паши. Всё верно, Гонсалво?

Вице-король Неаполя подтвердил моё предположение, заодно озвучив цифру тех самых янычар. Примерную, само собой разумеется. Меньше десяти тысяч, но не так чтобы сильно. Учтём эту козырную карту в османской колоде и ни в коем случае не будем о ней забывать. Остальное же… Важность артиллерии на поле боя османской армии уже известна, но вот сами орудия заметно уступали нашим, итальянским. Плюс умение правильно группировать батареи, перемещение их прямо во время боя, новые лафеты и примерные, но всё же пристрелочные карты — всё это присутствовало у нас и отсутствовало у врагов.

Пехота. Да, у Давуд-паши имелись янычарские орта, то бишь полки. Численность была от восьмисот до тысячи бойцов, в зависимости от ситуации и приписок, которыми испокон веков славились все восточные страны. Орта были действительно опасны, если их недооценивать, но и у них имелись свои слабые места. Самое очевидное — стандартное построение клином в процессе атаки, к этому времени довольно устаревшее, но именно оно применялось янычарами для прорыва вражеского строя. Слабая взаимосвязь янычарских орта с другими подразделениями турецкой армии опять же. А вот что относилось к сильным сторонам — помимо собственно высокого уровня подготовки и великолепного исходного материала — так это насыщенность огнестрельным оружием и особые ударные подразделения от полусотни до сотни человек, комплектующиеся исключительно добровольцами. Впрочем, для воспитанных в духе исламского фанатизма европейских детей стать этими самыми добровольцами было скорее честью, а значит, таковых находилось куда больше необходимого. Отбирали реально лучших. Отбирали и давали время притереться друг другу как в целом, так и в более мелких группах, численностью уже не более десятка бойцов, а то и меньше. Смертность там была… нехилая. Но и эффективность на должном уровне, ага.

Из всего этого следовало, что по возможности следовало выбивать янычар как наиболее боеспособных и мотивированных врагов. Лишившись же своего костяка, огромная армия Давуд-паши банально побежит, роняя оружие и тапки, броню и шаровары. Бегать османы всегда были горазды, стоило только сдержать их первый, действительно опасный натиск. Примерно это, пусть и в более подходящих времени словах, я и высказал де Кордове. Заодно напомнил про исторические примеры, когда лучше вооружённое и имеющее преимущество в тактике и стратегии войско без особых проблем и потерь громило настоящие орды. Ну и в довесок был у меня ещё один козырь в рукаве. Не то чтобы оружие в классическом смысле этого слова, но вот для лучшего использования собственных войск и возможности видеть расположение ВСЕХ войск противника, в том числе в глубине, как бы скрывающихся от вражеских глаз — для этого сие средство подходило практически идеально.

— Не совсем понимаю, о чём вы говорите…

— Ну как же так, Гонсалво? — усмехнулся я. — Вы же должны помнить, что за особенный груз мы везём в нескольких повозках. Тот самый, скрытый от посторонних глаз, хотя… даже если на него внимательно посмотреть, то обнаружится лишь ткань, кое-чем пропитанная и оклеенная.

— Храни Господь и дева Мария от того, чтобы оказаться там, — вздрогнул испанец, схватившись за украшенный рубинами крест, в котором, насколько я понимал, была заключена частица каких-то мощей. — Он многих пугает, этот ваш надуваемый пузырь! Многие его вообще не видели и… Вы не опасаетесь страха наших же солдат?

— Они уже много повидали, — радостно оскалилась Бьянка. — Поахают, потыкают пальцами в сторону очередного дива и перестанут. А османы пусть боятся сколько угодно. Зато тот, кто окажется в корзине, вооружённый зрительной трубкой, сможет видеть гораздо больше, чем стоя даже на самом удобном для обзора холме.

— Признаю это. Не назову виденный шар дьявольским механизмом, но многие это скажут. И даже Его Святейшеству не сдержать очередной волны слухов о колдовстве, что исходит из Рима, от семьи Борджиа.

— Плетями по спине! Это добавляет разума.

Увы, здесь Бьянка не совсем права. Говорить это сейчас ей не стану, но чуть позже стоит кое-что прояснить и уточнить. В частности то, что на фанатиков и особо тупых подобное средство действует слабо. Хотя бы потому, что любое отклонение от привычной, пусть и примитивной нормы вызывает у этого рода публики жесточайшее неприятие. Плюс стоит учитывать целые века откровенного мракобесия, усердно насаждаемого прежде всего людьми в рясах. Тупыми баранами и овцами — иначе именуемыми паствой — значительно легче управлять. Отсюда и большая часть насаждаемого примитивизма. Увы, но тут всё просто, порой даже слишком.

— О «колдовстве», которым разные «савонаролы» готовы обозвать всё, что выходит за пределы понимания толпы, мы ещё поговорим. В том числе и языком очередной папской буллы, которая далеко не за горами. Но не сейчас, а после того, как Крестовый поход покажет себя в полной мере. Сейчас же… Когда ожидается прибытие османской армии?

— Три дня, может быть четыре, если мы будем ждать её тут.

— Мы будем. Подготовить укрепления, а также основные и резервные позиции для батарей. Позаботиться о тех направлениях, которые выгодны для конницы. У нас её всё равно мало, а вот османской мы проблем доставим. Да таких, что мало не покажется. Надеюсь, что вы, Гонсалво, не станете возражать против известного с античности средства?

— Его Святейшество снял с воинов Креста необходимость соблюдения рыцарских законов против тех, кто того не достоин.

— Вот и отлично. Тогда пусть османские кони отведают «чеснока».

Новое — порой это всего лишь хорошо забытое старое. Простейшие шипы, впивающиеся в конские копыта. Они до сих пор могли оказать влияние, особенно против азиатов, куда более склонных к замешательству в подобных ситуациях и к преувеличению роли кавалерии в стремительно меняющемся мире. Нам же оставалось завершить последние приготовления к битве и ждать прибытия османской орды. Той самой, численность которой жизненно необходимо сильно так поубавить. И право слово, у нас есть для этого все необходимые козыри, нужно лишь суметь грамотно их использовать.

Когда упоминалось о том, что у нашей армии было мало кавалерии, это вовсе не означало её полного отсутствия. Потому не стоило удивляться, что кавалерия лёгкая занималась своим непосредственным делом с самого начала — патрулировала окрестности. И как только появилась возможность, патрули сразу же постарались не только удостовериться в примерной численности османов, но и проконтролировать их реакцию на оформление ведущих к Подгорице дорог.

Реакция была на загляденье! Отвыкли турки со времён Влада Цепеша от стратагемы введения врага в шоковое состояние, к тому же подобным манером, с полным презрением ко всей их империи. Теперь пришлось вспомнить. Вдобавок их командирам и лично Давуд-паше просто обязаны были донести о произошедшем в Подгорице и окрестностях, а именно о почти поголовном вырезании как гарнизона с администрацией, так и тех местных, кто активно сотрудничал с завоевателями. Для дальнейшей просадки боевого духа тоже нелишним окажется. Пусть знают, что единственное спасение — это бежать, сверкая голыми пятками, а рассчитывать на какую-нибудь помощь не имеет смысла. Разумеется, это не относилось к янычарским полкам — но подорвать дух этих фанатиков с напрочь промытым мозгом и отличной генетикой было в принципе нереально. Зато остальные, особенно иррегуляры — тут совсем другое дело. Невеликой храбрости народец, к тому же в бой их гнать будут только что не палками. Точнее, палки понадобятся уже только потому, что головы их единоверцев на пиках — очень хороший удар по психике.

Мы тем временем уже занимали заранее подготовленные позиции. Пока основные, но в любой момент готовы были перестроиться, чтобы отражать непременно последующую атаку самым лучшим образом, то есть с минимумом потерь для себя и максимумом для османской шоблы. Этот противник, к счастью для нас, ещё не успел понять, что новые тактические схемы, улучшенное оружие и прочие нововведения позволяют наносить атакующим по старинке такой урон, что мало точно не покажется. И численно преимущество всего в два с лишним раза отнюдь не является панацеей.

Сколько было нас? За вычетом оставшихся в Зете, окопавшихся в Дубровнике и составляющих собственно гарнизон Подгорицы — без малого двадцать семь тысяч… ну или ближе к двадцати шести, тут у самого некоторые нестыковки из-за неразберихи с парочкой отрядов. Флоренция, Милан и Орден госпитальеров были представлены больше символически, болтаясь числом в районе от полутысячи до тысячи с небольшим. Основными же частями войск были итальянская и испанская, в данном случае почти поровну с нашим преимуществом тысячи на полторы активных клинков. Королева Изабелла — и при полной поддержке своего мужа, что также радовало — никак не собиралась почивать на лаврах закончившей Реконкисту. Вот и решила держать паритет с итальянскими войсками, чтобы в итоге разделить лавры примерно поровну. Понятное дело, особенно в точки зрения высокой политики.

Расстановка сил? В какой-то мере стандартная, уже успевшая доказать свою действенность во время Итальянской кампании. Центр, правая и левая «руки», авангард и резерв. Плюс батареи, на сей раз не просто поставленные на выгодных позициях, а ещё и встроенные в дерево-земляные укрепления, вполне неплохо защищающие от попыток как выбить канониров прицельной стрельбой, так и от классических атак пехоты и особенно кавалерии. Канониры, они ж не сами по себе, а под прикрытием отрядов пехоты. Пушки, как ни крути, были слишком ценны и сами по себе, и как активная часть армии, наносящая противнику немалый ущерб.

Излишне говорить, что пехота была разбита на терции — их начали помаленьку осваивать как испанцы, так и флорентийско-миланские союзники — а вот конница в основном группировалась на флангах. Авангард в этой конкретной битве был менее мобильным, полностью состоящим из пехоты, зато хорошей такой, качественной, способной за себя постоять. Ну и готовы были подняться в небо воздушные шары. Не сразу два, ибо это было бы дублированием нагрузки, а сперва один. Второй приготовили исключительно на случай, если с первым случатся какие-нибудь неполадки. Техника то для этого времени новая, а значит страдающая всем набором «детских болезней», которые ещё только предстояло исправлять.

Носилась взад-вперёд Бьянка. Не единственная, конечно, но именно она привлекала наибольшее к себе внимание. Не только и не столько моё, сколько других. Та история с поединком получила широкую известность во всех частях войска и не только. Что жители Зеты, что союзные войска — все они убедились в том, что помимо Львицы Романии подрастает ещё одна знаковая для италийских земель персона, стоящая по многим качествам наравне с воинами и политика мужеска полу. Раньше вроде бы и были наслышаны, но не хватало самой малости, за которую вполне сошёл чуть ли не на куски порезанный, но вместе с тем оставшийся живым Симеон Стокович. Точка перехода количества в качество… с какой-то точки зрения.

— Ты опять переворачиваешь привычный мир вверх дном, Чезаре, — задумчиво этак протянул решивший некоторое время передохнуть от беготни Мигель, стоящий сейчас рядом и также наблюдающий за суетой вокруг. — Суша, море… теперь и до небес хочешь дотянуться. Не уподобься Икару, который взлетел слишком высоко.

— Я не прекраснодушный мечтатель. Скорее уж Дедал, только избавленный от необходимости служить кому-либо. Что же до небес… Пока, по моему убеждению, такие или улучшенные немного воздушные шары останутся пределом доступного человеку ещё очень долгое время. Хотя… всё возможно. Гениальность некоторых творцов нельзя отрицать. Смотрел я чертежи известного нам обоим да Винчи, так там множество очень интересных идей, воплощать которые будем не только мы, но и внукам останется. Кое-что уже на подходе. Пусть проба, первые попытки, но от того не менее важные.

— Это ты про ту свистящую, парящую и грохочущую штуковину?

— Про неё. В будущем она должна себя показать. Сам увидишь, как только будет что показать.

Первый, примитивнейший и не представляющий практической ценности образец парового котла, который ещё нужно доводить до ума. Увы, я ни разу не инженер-технарь, не механик, так что пришлось извлекать из памяти совсем уж школьно-общеинститутские знания, позволяющие сперва создать чертёж, а на его основе простейшую модель. Дело долгое, хлопотное, но на выходе понятно что может получиться. Где пар, там и начало промышленной революции. Не быстрое, пошаговое, но с учётом того, что объявлять науку «происками дьявола» теперь будет ой как сложно в пределах Европы, разгула мракобесия с кострами, на которых станут гореть разные «джордано бруны» можно избежать с высокой вероятностью. Вон, алхимики и прочие со всех стран валом попёрли в Италию, уверившись в собственной безопасности. Цеховые ремесленники опять же, особенно те, которые не видели своей жизни в пределах тех узких цеховых рамок. Разумеется, далеко не все из них были настоящими мастерами своего дела, но приспособить к нужному месту реально оказалось большую часть из них. Хорошо пошло! До такой степени, что высказанные «отцу» мысли о крайней необходимости открытия парочки университетов нового типа, ориентированных исключительно на точные науки и без примеси философии и тем паче теологии, упали на хорошо удобренную почву. Не то чтоб я не мог провернуть такое сам, просто… полная и осознанная поддержка аж самого понтифика здесь лишней точно не окажется. Правда, Родриго Борджиа высказал правильную мысль. Ту, согласно которой сразу несколько знаковых преобразований лучше всего проводить после явственных всем и каждому результатов Крестового похода. Плюс по возвращению в Рим, чтобы поймать и оседлать волну народного ликования.

Меж тем Корелья продолжал не то чтобы ворчать, а скорее выражать беспокойство по поводу тех моих планов, относительно которых был в курсе. Они же касались не только технического прогресса, но и иного, связанного с изменением церковных норм. В частности одной, как бы не самой опасной с самого момента своего принятия. Целибат для духовенства!

— Ты собираешься обрушить то, что было… всегда, — качал головой Мигель. — Ты убедишь своего отца, большую часть коллегии кардиналов, но не тех, кто и так плохо относится к Борджиа. А тут плохое отношение способно смениться ненавистью. Это действительно так нужно?

— Нужно! Конечно же, после того, как правильно разыграем партию Крестового похода, но без этого нельзя. Ты же не слепой и не глухой, видишь, что творится во всех этих монастырях. Италийская знать, равно как из других стран, оказавшись в духовном сане, живёт так, как и раньше. Некоторым детям от таких связей везёт и их признают. Другие остаются не признанными и от того получают немало хлопот в жизни. А вот тех, кем монастыри пополняют свой состав из простого народа, особенно попадающие в самом юном возрасте… Такое явление как содомский грех там не то что встречается, а цветёт словно чертополох, просто так уже не выдернуть, нужно выкорчёвывать. А уж что творится в головах у тех, кто действительно отвергает все радости тела и принимает целибат, аскетизм и прочее… Савонарола с его сворой, Торквемада, прочие похожие персоны. Они зальют мир кровью не ради движения вперёд, а чтобы оставаться в уютном для себя болоте.

— Серьёзные слова.

— Так и есть, Мигель. Ты видел много этих фанатиков. Где аскетизм, причём не просто, а в обязательном порядке, там же вырастает нетерпимость к наукам, культуре, чистоплотности, красоте, особенно женской. У меня складывается впечатление, что большинство монахов-мужчин действительно ненавидят женскую красоту по тем или иным причинам. Те же «охоты на ведьм» в германских землях, они в немалой части направлены на молодых и красивых девушек вся вина которых — это красота. Или стремление стать чем-то большим, нежели позволяют. Наша с тобой общая подруга, случись ей родиться там, была бы в огромной опасности с самого детства.

Корелью аж передёрнуло. Видимо, представил себе возможный вариант развития событий, и он ему оч-чень не понравился.

— Всё так плохо?

— И грозит стать ещё хуже! Ты должен помнить, кого совсем незадолго до начала Крестового похода доминиканцы протащили в генеральные магистры.

— Создателя «Молота ведьм». Крамера, да.

— Правильно, его, противного. Отец собирался отказаться утвердить его, но удалось убедить, что от этого только хуже станет. Пусть Орден святого Доминика станет…

— Чудовищем? Как «Царство Божие», которое строит в Ливорно Савонарола?

— А рыцарям, особенно крестоносцам, полагается убивать чудовищ, — усмехнулся я, барабаня пальцами по камню парапета. — Творящееся в монастырях не только доминиканцев, а и других орденов выходит за все допустимые пределы. Они ненавидят нас, Италию и Рим. Им нужны костры инквизиции, полная безграмотность паствы, болезни как кара господня, мор и глад. Тогда и только тогда простые люди побегут за утешением и спасением к подобным Крамеру, Савонароле и прочим. Если же такого не случится, то их время начнёт уходить. Вот я и хочу поторопить бой часов, что возвестит о смене эпох. Или мы или они, третьего тут не дано.

— Любишь ты опасные игры, Чезаре! Я то с тобой, как и остальные. Но боюсь, что крови прольётся много. И немалая часть её будет не мусульманской.

— Нам не привыкать.

— Но сначала Крестовый поход, да? Тот, что затмит сразу несколько предыдущих.

— Верно, друг мой. И расширение власти Борджиа на те земли, о которых совсем недавно и думать не приходилось.

Тут пояснять не требовалось. Не для того мы проникли в уже не первое десятилетие захваченные османами земли, чтобы уходить отсюда. Тем более со столь выгодных в стратегическом плане, да и в плане климата и плодородия земель Балканы просто великолепны. Естественно, никто не думал даже пытаться сотворить такую глупость, как включать их в состав именно королевства Италия. Только имелись и другие пути, не столь прямолинейные, но приводящие к схожему результату.

И опять всё упиралось в производимое на местных впечатление. Именно для создания образов практически непобедимых воителей нам требовалось не просто победить при Подгорице, но устроить второй Лефкас, только на твёрдой земле, а не на качающих корабли волнах. А раз надо, значит так и будет. Ставки слишком высоки.

Рим, конец июля 1495 года

Ещё каких-то пару месяцев назад Лукреция Борджиа и помыслить не могла, что будет скучать по той самой учебе, которой её пичкали день за днём, год за годом, словно противными лекарскими снадобьями. Но вот так уж вышло, что теперь, оказавшись в круговороте государственных дел, к которым она приобщилась в полной мере после того, как её любимый брат отправился в этот Крестовый поход… Она же, согласно его указу, осталась, на время отсутствия короля, блюстительницей престола. Не Хуана, а именно она, сестра Чезаре.

Разумеется, отец даже не собирался оставлять её одну, без своей поддержки, присутствуя то незримо, то напрямую давая советы в сложных ситуациях. Да и знакомые ей вот уже не первый год приближённые брата всегда были рядом, своей мрачной репутацией охраняя Лукрецию даже от косых взглядов, не то что дурных слов. И всё равно, только теперь юная Борджиа начала по настоящему понимать, что такое управление государством и бремя власти. Поняв же, преисполнилась ещё большим желанием постоянно его ощущать. Правда… не так сильно и сразу. Очень уж время выпало сложное, слишком замысловатые узлы уже образовавшихся и только-только возникающих политических интриг приходилось разбирать на составные части. Генуя, Венеция, Сиенская республика, притаившийся в Ливорно Савонарола… Более далёкая, но от того не менее опасная Франция, выжидающие изменения обстановки Англия и Священная Римская империя. Заискивающая Бретань, Феррара с Моденой. Осторожные попытки начать разговор со стороны Мантуи. Это не говоря о других, сейчас куда менее важных и более отдалённых странах.

Неудивительно, что при всех навалившихся на неё делах, Лукреция была рада хоть немного отдохнуть, выбираясь прогуляться даже не по римским улицам — там приходилось мириться с немалым количеством охраны, необходимость которой не получалось отрицать — а просто по двору-саду в пределах дворца. Солнце, шелест листвы, спокойствие и недолгое ощущение того, что государственные проблемы остались где-то там, ближе к заваленному бумагами кабинету.

Здесь же было ощущение свободы и… не столь часто встречаемая Лукрецией в последние дни Хуана, жена Чезаре. На сей раз она сидела в небольшой беседке, казалось, глубоко погрузившаяся в своё вышивание. Рядом с ней были лишь две прибывшие в числе свиты из Испании женщины. Немного, учитывая то, что раньше испанку сопровождало куда большее число даже в пределах дворцов, не говоря уж о ситуации, когда она оказывалась вне оных. Влияние Чезаре, недолюбливавшего излишнюю пышность и сложность. Сама то Лукреция уже давненько ловила себя на мысли, что сильно изменилась в сравнении с собой же, но даже год назад, не говоря уж о больших сроках. И изменения продолжались, пусть и не с такой скоростью, становясь менее заметными внешне, но уходящими совсем уж в глубину её души. А значит и Хуане от этого не уйти. Только вот изменения будут другими, это сестра короля Италии понимала изначально. Разные люди и меняются по разному.

— Здравствуй, Хуана, — вымолвила Лукреция, подойдя к беседке, а попутно одним лишь жестом словно бы вымела оттуда обеих дам свиты королевы. — При такой хорошей погоде я не удивлена, что и ты решила побыть вне дворца. И снова с вышивкой…

— Лукреция, — мило, этак по домашнему улыбнулась испанка. — Я рада тебя видеть. Жаль, что ты всегда в делах. Прямо как моя мать, которая тоже всегда занималась тем, что не было полностью женским делом. Государство, войны, казна, церковь… Я думала, что это что-то особенное, а прибыла сюда, в Рим, и оказалось, здесь то же самое. Ты, герцогиня Миланская, советница моего мужа Бьянка… Вы все напоминаете мне о том, что было привычно дома.

— Это ведь хорошо? — уточнила Лукреция, устраиваясь неподалёку от отложившей вышивку Хуаны.

— Наверное. Только я всё ещё сильно скучаю по отцу с матерью, сестрам, брату.

— Война. Зато как только она закончится, ты сможешь их навестить. Брат всегда держит данные им обещания.

Я знаю. Держит.

Опять улыбка, на сей раз какая-то мечтательная. Лукреция не знала, что там Чезаре пообещал своей супруге и в каком количестве, но понимала, что сказанное будет воплощено в жизнь, причём в озвученные сроки. Если же что задержится или не сложится, то исключительно по очень веским, не зависящим от воли человека причинам.

Вообще же Лукреция нормально приняли жену своего брата, чего немало помог её характер. Хуана подстраивалась под окружение, желая лишь одного — чувствовать себя любимой, защищённой, а в ответ готова была на многое. В чём-то идеальная супруга, и дочь понтифика не сомневалась, что её брат это понимает и использует. В хорошем смысле этого слова, пусть даже брак и был организован не по любви, а для соединения родов Борджиа и Трастамара.

— Сложно мне, — неожиданно для себя призналась Лукреция собеседнице. — Раньше, когда брат и отец меня учили, шаг за шагом подпуская к делам государства, было легче. Они делали всё так, чтобы я хотела больше поручений, больше дел, прикоснуться к новым тайнам. А сейчас обрушилось всё то, чем занимался брат. Резко, сразу… Отец помогает, но только так, чтобы я совсем не надорвалась. Говорит, что это тоже необходимый опыт, а я уже достаточно взрослая и обученная. И если хочу получить корону, как и мой брат — не Железную, другую, — поправилась Лукреция, знающая цену подобным тонкостям в разговоре вроде даже и с ближним кругом. — Подобное станет пусть и не постоянным, но случающимся.

— А зачем ты хочешь корону? Не через мужа, а собственную. Можно ведь жить спокойно, быть счастливой в браке, стать опорой мужу и воспитывать детей. Мы женщины, а не амазонки из древности. И я знаю, что Чезаре никогда не допустит, чтобы твоим мужем стал тот, кто тебе противен или безразличен. Он говорил про тот случай, про Сфорца.

— Мой брат, он такой, — взбодрилась Лукреция. — Нам обеим с ним повезло.

— Повезло, — отозвалась испанка, глядя на колышущиеся от лёгкого ветерка ветви деревьев. Только сейчас его нет, а мне остаётся лишь ждать, скучая за вышиванием, книгами и прогулками по Риму.

Видя, что Хуана говорит совершенно искренне, Лукреция на какое-то время призадумалась. Понимала, что скука, хоть дело и естественное, но в случае аж с самой итальянской королевой дело, как говорил Чезаре, «непродуктивное». Раз так, то стоило придумать, чем бы таким полезным и в то же время способным заинтересовать можно занять урождённую Трастамара? И кое-какие мысли уже появлялись.

— Хочешь я найду тебе занятие? И сама отвлечёшься, и Чезаре поможешь.

— Кончено хочу, — в глазах испанки, до этого подёрнутых пеленой тоски, появилась искра настоящего интереса. — Только я мало понимаю в делах государственных. Видела. Чем муж занимается, там всё очень сложно… как у матери. Я могу постараться, только боюсь не помочь, а навредить.

— Не навредишь! Чезаре у нас могучий король-воитель, интриган и гроза врагов Италии и Святого Престола. Не удивлюсь, если османы скоро начнут пугать им, словно каким-нибудь Роландом Неистовым! А ты словно воплощение добра и милосердия, способная одним взглядом напомнить о любви, добре и прочем.

— Я всего лишь…

— Такая, какая есть, и это хорошо, — припечатала Лукреция жену своего брата единственной фразой. — Тебе лишь нужно быть собой, а как обернуть это на пользу Чезаре, Италии и всем нам — это уж предоставь мне. Я заметила, что ты очень хорошо умеешь разговаривать с людьми, располагать их к себе. Мы, Борджиа, имеем не только врагов, но и друзей, и тех, которые ещё не решились стать нашими друзьями. В этом им требуется помочь, не только обещаниями, но и добрым словом. Тем самым, которое тебе будет даваться куда легче. Правдивые, искренние слова от самой королевы Италии. Понимаешь?

Не сразу, но постепенно Лукреции удалось растолковать Хуане то, чего она от неё хочет добиться. Никакого обмана, полное отсутствие лукавства. Просто во многих случаях Борджиа стали неразрывно связаны с умением напустить туман, если и не обманывая, как это делал Александр VI, то играя словами, сплетающимися в паутину, что очень любил сотворять его сын, король Италии. Да и сама Лукреция шла по стопам брата, учась софистике, яду в речах и умению вводить в заблуждение правдивыми словами. Именно поэтому на любых переговорах — неважно, с союзниками, нейтралами либо открытыми и тайными врагами — другая сторона искала не то что второе, а третье и четвёртое дно в каждой произнесённой фразе.

После подобного искренность и открытость Хуаны, вкупе с умением сразу располагать к себе даже незнакомых людей могли стать глотком свежего воздуха после насыщенного ядом интриг. Возникающего везде, где появлялся кто-либо из урождённых Борджиа и тех, кого они приближали к себе, делая похожими не телесно, но духовно. Вот в чём Лукреция сомневалась, так это в том, что Хуана способна стать пусть даже отдалённо подобной сама по себе. Слишком она… другая. Менять же свою супругу намеренно и насильно Чезаре точно не станет, уж своего брата девушка знала чуть ли не лучше всех остальных, может даже самого отца.

— Совсем скоро, почти на днях, сюда, в Рим, приедет Пьеро Медичи, герцог Флорентийский, — перешла Борджиа от общих слов к конкретному делу. — Нам нужна доля в его банке, но прежде, чем говорить о ней, хотелось бы ещё сильнее смягчить отношение Медичи к тем людям, которые пользуются услугами их банка. Порой они слишком суровы, видя лишь мгновенную выгоду и не смотря далеко вперёд. Чезаре удалось убедить Пьеро смягчить условия займов и простить долги тем, кто не смог бы их выплатить. Это было тогда, в канун коронации Медичи.

— Он выполнил обещание?

— Конечно же, — кривовато усмехнулась Лукреция. — Герцог Флорентийский понимает ценность слова, которое дают нам. Как и то, что случается с нарушившими оное. — Только этого недостаточно, требуется новое смягчение. Не прощение долгов, а их отсрочка. Войны… они ударили даже по тем, кто прямо в них не участвовал. И ещё ударят. Мы не хотим, чтобы Медичи понесли убытки. Но в то же время лучше убедить их немного обождать… и получить своё несколько позже. Пусть люди видят в теперь их, а потом и частично нашем банке не врага, а полезное средство.

— Я могу только напомнить герцогу о милосердии и о долге перед богом, который есть у каждого, но особенно у носящих корону, имеющих высшую власть земную.

— Этого я и хочу! Мягко, спокойно, как ты обычно и делаешь. Доводы от сердца твоим голосом. Доводы разума и политики — от меня и самого понтифика. И вот как это лучше всего будет сочетать…

Разумеется, Лукреция многое опускала. О многом специально умалчивала, не желая погружать Хуану в ту яму с сонмом пауков, змей и прочих тварей на дне, которая называется политикой. Это дело Чезаре, да и то сильно она сомневалась, что брат раскроет своей супруге все неприглядные тайны управления государством в ближайшие пару-тройку лет. Каждому своё, как говорили древние.

Время летело незаметно, но от действительно интересного времяпрепровождения — а к тому же ещё и полезного — Лукрецию Борджиа оторвал очень знакомый, с самого детства, голос:

— Отрадно видеть, что моя дочь и жена сына находят общее и столь увлечены обсуждением важных для всей Италии дел. Хуана, ты становишься всё более прекрасной. Я вижу, как повезло моему сыну найти себе столь верную и искренне заботящуюся о нём и о всей Италии супругу.

— Благодарю вас, Ваше Святейшество, — сразу заробела Хуана, никак не способная окончательно привыкнуть к тому, что сам понтифик не только наместник бога на земле, но ещё и отец её мужа. — Я могу что-нибудь сделать для вас?

— Увы, но да. Мне придётся ненадолго забрать отсюда Лукрецию. Нужна её помощь, чтобы разобраться в одном из документов. Но она довольно скоро вернётся и вы сможете продолжить и разговор, и отдых в этом райском саду.

Уж кого-кого, а Лукрецию слова отца в заблуждение ввести не могли. Борджиа обращали внимание не только и не столько на слова, сколько на ситуацию, интонации, движения тела, многие другие признаки. Только собирая всё в единую картину, можно было с уверенностью судить об истинном значении слов. Сейчас отец хотел поговорить с ней о чём-то действительно важном, а к тому же присутствие Хуаны при этом разговоре было нежелательным.

— Наши враги вновь напомнили о себе, — процедил Родриго Борджиа, как только они с дочерью отошли от беседки на достаточное расстояние. — Враги старые, но потому ещё более опасные.

— Французы или беглые кардиналы?

— Все вместе, дочь.

— Но ты сам этого ожидал, иначе не стал бы подыгрывать доминиканцам, утверждая Крамера как главу их ордена. Что то изменилось?

— Размах! — невольно повысил голос понтифик. — Во Франции у нас почти нет друзей, мало даже тех, кого мы обычно покупаем. Купленные же слишком мало знают. Но и узнанное ими настораживает.

— Крестовый поход защищает от удара в спину.

Родриго Борджиа, услышав эти слова, лишь невесело улыбнулся. Да, его дочь продолжала расти как политик, интриган и будущая правительница, но возраст, он давал о себе знать. Отсутствие опыта, оно проходит лишь со временем и хорошо, если получается учиться на чужих ошибках, а не на собственных. Сейчас Лукреция слишком сосредоточилась на одной части и почти упустила из виду часть другую, не столь очевидную, а потому более угрожающую в сложившейся ситуации. Потому он, как отец и один из наставников на жизненном пути, должен был преподать ученице очередной урок. Только сначала присесть на одну из в изобилии присутствующих в саду скамеек. Ноги… не в его возрасте слишком много и часто совершать пешие прогулки, да к тому же без трости. Той самой, которую он сегодня просто позабыл, успокоенный отсутствием боли в ноге.

— На итальянские земли больше не пойдут армии, Лукреция, — продолжил старший Борджиа, уже присев и тем самым частично успокоив ногу, точнее даже обе ноги. — Сначала из-за Крестового похода. Потом, если твой брат справится со всем, чего хочет добиться, побоятся возросшей силы Италии и наших союзников. С нами будут воевать иными средствами. Теми, против которых сложно защититься именно нам, Борджиа. Изменения радуют одних и приводят в ярость прочих. А Чезаре уже многое изменил и ещё больше изменить собирается. Следующие буллы, на необходимости которых он настаивает, касаются отмены целибата, запрета индульгенций и других вещей, которые уже давно считаются частью церкви.

— Знаю, он и мне говорил. Приводил убедительные доводы. Если мы этого не сделаем, то не сможем держать власть одновременно над телами и душами вассалов. Но папа, победа над османами даст нам такую славу, что, воспользовавшись ею, мы можем провести и не такие изменения. Вся Италия и не только поддержит победителей!

— Дело как раз в этом «не только», Лукреция. Кажется, нас решили опередить. Делла Ровере, король Людовик XII, доминиканцы, а особенно та часть Ордена Братьев-проповедников, которые являются инквизиторами. И желаемые ими изменения противоположны тем, которые планировали мы.

— Они немногое могут, — протянула Лукреция, пребывая в сомнениях относительно меры опасности давних врагов. — Кардиналы вне своих епархий и ты, понтифик, способный, пойди они открыто против твоей власти, уподобить их Савонароле, сделав изгоями в глазах многих.

Родриго Борджиа кивал в такт словам своей дочери, соглашаясь с её доводами. Только потом парировал, имея не то что аргументы, а скорее понимание ситуации. Как-никак, именно он вот уже несколько десятков лет варился в бурно клокочущем котле под названием «церковные дрязги».

— Германские земли. Там усилилась охота на ведьм. Та, разрешение на которую выдал мой предшественник своей буллой. Она до сих пор действует, хотя мы с твоим братом сделали всё, чтобы о ней забыли. Но инквизиторы… После германских даже Торквемада покажется мерилом вменяемости и здравого смысла! А теперь, когда создатели «Молота ведьм» генеральный магистр Ордена святого Доминика и его ближайший советник — нет ничего удивительного, что инквизиторы взялись за старое и не слышат исходящих из Рима сперва увещеваний, а затем и предупреждений о недопустимости подобных действий.

— Это плевок нам в лицо! — резко покрасневшая Лукреция даже вскочила со скамьи и заметалась взад-вперёд. — Если опять сотни «колдуний» сгорят на кострах, то, зная наше к этому отношение, власть в Риме и Перудже сочтут слабой, — дочь понтифика внезапно замерла и процедила. — Любую буллу можно отменить. Нет буллы, нет и оправдания действиям инквизиторов.

— Не отменить, а внести изменения. Новой буллой, дополняющей и при этом сильно меняющей прежнюю, — усмехнулся Родриго Борджиа. — Это выбьет у них землю из-под ног. Пусть заметаются, поняв, что отныне не смогут разжигать костры. И в германских землях нам будут многие благодарны. Там отцы-инквизиторы не везде герои. В некоторых городах их силой от толпы отбивали, чтобы не разорвали «святых отцов» в клочья прямо на площадях.

— Может и зря отбивали.

— Может и зря, — согласился Родриго со своей дочерью. — Только тогда тройная тиара была на голове Иннокентия VIII, не на моей.

— И новая-старая булла окажется…

— Вот такой она окажется, — достав скрученный в трубочку лист бумаги, понтифик передал его дочери. — Булла «О различии колдовства и науки», короткая, но выбивающая зажжённый факел из рук позабывших о своём истинном предназначении инквизиторов. Читай, Лукреция, ты поймешь всю силу этого документа.

Тут и просить не стоило. Борджиа почти сразу сорвала ленточку с листа бумаги, развернула оный и погрузилась в чтение. Внимательное, стремясь не упустить ни единого слова.

«С великой скорбью и не скрывая того, мы, Александр VI, викарий Христа, вынуждены признать, что усердие некоторых слуг церкви затмило им разум и принесло бедствия немалые на многие земли. Думая, что совершают деяния свои во благо католической веры, поступками своими подрывали крепость её, вызывая страх и смятение не только у великих грешников и еретиков, но и у добрых христиан.

Уже во время нашего понтификата из разных краёв, но земель Германии особенно, дошли вести о том, что многие из обвиняемых в колдовстве согласно булле предшественника нашего, Иннокентия VIII, «Summis desiderantes affectibus», не были виновны ни в каких деяниях против Господа и церкви нашей. Признания же их, вырванные под пыткой, есть ни что иное как слабость духа и боязнь боли великой, телом испытываемой. Только можно ли винить пытаемых без вины в недостаточной крепости душевной, не сравнимой с той, что проявляли мученики за веру? Нельзя, говорю я вам!

Также узнали мы, что многое, принимаемое некоторыми из инквизиторов за проявления колдовства, есть ни что иное, как результаты наук разных, в том числе и врачебной, и механики, и иных, которые перечислять тут нет необходимости. Виной же тому малая образованность тех, кто считает себя вправе выносить приговоры, не разумея в науках и считая выходящее за пределы собственного скудного разума колдовством. И это есть грех великой гордыни!

Поэтому властью, данной нам как викарию Христа, повелеваем! Со дня оглашения этой буллы и доведения её до всех городов и иных поселений, прекратить как вынесение приговоров по делам о колдовстве, как и применение любых пыток при дознании. Пытаемый зачастую сознаётся в чём угодно, лишь бы избавиться от боли, причиняемой умелыми палачами.

Обвинённых же в колдовстве разных видов приказываем после проведения начального дознания отправлять к нам, в Рим, чтобы их участь решалась людьми, сведущими в разных науках и не принимающих ученость великую за ведовство и иные грехи пред господом.

Отцам же инквизиторам, из числа выносивших приговоры и участвовавших в процессах о колдовстве необходимо также явиться в Рим по получению приказов за подписью канцелярии Святого Престола. Ибо верные слуги церкви донесли о том, что некоторые недостойные своего сана и звания инквизиторы использовали свою власть для удовлетворения низменных потребностей, о которых и говорить то грешно. Таковые будут после дознания поставлены перед особым трибуналом, который и решит их участь. Гораздо более виновен тот, кто совершал зло, прикрываясь своим саном и тем бед не только людям, но и самой вере множество причинивший.

Особенно мы повелеваем светским властям содействовать нашим посланцам, если некоторые из инквизиторов будут уклоняться от выполнения сей буллы. Уклоняющихся же разрешаю брать под стражу, после чего высылать в Рим закованными в цепи, как грешников великих, против Святого Престола и самого господа нашего пошедших, к еретикам их приравнивая. Духовных же лиц, помогающих таковым, к еретикам приравненным, скрыться, верным слугам Господа разрешается без всякого прекословия карать отлучением, запрещением в священнослужении, лишением таинств и другими еще более ужасными наказаниями. Никто не должен нарушать это наше послание или дерзновенно поступать противно ему. Буде же кто-либо попытается это сделать, то пусть знает, что он навлечет на себя гнев бога и наместника его на земле».

Закончив читать буллу, которой ещё только предстояло быть оглашённой и войти в историю как очередной символ понтификата Александра VI, Лукреция только и могла, что вымолвить:

— Это приговор для многих инквизиторов. Всем известно, как они искали «колдунов» и как заставляли признаваться в любом безумии.

— Потому часть, слабая духом, кинется ко мне в ноги, целуя пыль под сапогами, донося на других, более высокопоставленных. Нужные люди намекнут им о возможном прощении или очень мягком наказании… для особенно расторопных и разговорчивых.

— И любая попытка доминиканцев защитить своих покажется простым людям… поддержкой всем Орденом Братьев-проповедников всеобъемлющей охоты на ведьм, во время которой на костёр способен попасть кто угодно. Но это случится не везде. В иных землях даже германских, идеи отцов-инквизиторов имеют поддержку.

— Нельзя понравиться всем, видно, сами небеса посылают нам, Борджиа, очередное испытание. Остаётся лишь смягчить возможный удар, поэтому булла будет оглашена завтра, может через пару дней. Мы должны ударить по врагам первыми. Иначе пламя костров заглушит сказанные в Ватикане слова.

Утверждение Генриха Крамера как генерального магистра Ордена святого Доминика. Понимание того, что создатель «Молота ведьм» не сможет не приняться за старое. Одновременно расчёт на то, что получив столь явного союзника, на главу доминиканцев обратят внимание враги рода Борджиа… И ответный ход, что должен был нанести сильный ответный удар. Лукреция не могла не признавать талант собственного отца в плетении паутины интриг. А ещё надеялась на то, что всё пройдёт согласно задуманному. Дела веры, они, как не раз говаривал Чезаре, отличаются крайней непредсказуемостью.

Османская империя, Подгорица, конец июля 1495 года

Пришла пора попробовать на крепость османскую армию. Не отдельные их части — с гарнизоном Подгорицы и совсем уж малозначимыми отрядами турок мы уже «познакомились»а полноценную армию, к тому же считающуюся лучшей из того, что имелось в настоящий момент у османского султана Баязида II. Ой не зря это огромное войско прикатило сюда под знаменем самого великого визиря, Коджи Дамат Давуд-паши

Прикатило и замерло, словно бы не решаясь сделать последние шаги. Оно и понятно, ведь османские военачальники тоже не пренебрегали высылкой отрядов лёгкой конницы в дозор. Да, немалую часть таких отрядов выбили наши стрелки, получившие соответствующие приказы и должным образом обученные. Но всех уничтожить всё равно не получилось бы. Вот и стало известно как Давуд-паше, так и персонам помельче, что занятая нашим войском позиция пусть и вне крепости, но в то же время и вполне удобная, и обойти сложно. Нет, можно, спору нет, но кто сказал, что при подобном обходе мы будем тихо-мирно сидеть и непонятно чего ждать? Скорее совсем наоборот — атакуем в самый неудобный для турок момент времени. Для полноценного же глубокого обхода и выхода к Подгорице с иного направления требовалось немало времени. Да и то… Наша армия тоже к месту не привязана, а резервные места уже и разведаны и даже частично оборудованы, пусть и не так тщательно, как эта позиция. Обломись, Давуд-паша, куда ты ни кинь, а всюду клин. Наверняка копошившиеся в твоей голове мечты обрушиться на нас неготовых или же стоящих на плохой для обороняющегося войска позиции накрылись большим и звонким медным тазом. Ну или чем-то другим, более… органическим.

Битва должна была начаться. Не когда-нибудь, а именно сегодня. И даже без отсрочек на любого рода дипломатию. О да, великий визирь пытался было взвизгнуть что-то угрожающее через парламентёров, но тех, по моему ясному и чёткому приказу, даже слушать не стали, передав лишь одно, а именно слова: «Вы сюда пришли, вы здесь и умрёте. Единственная возможность спастись — бросить оружие и бежать, сверкая голыми задницами, прямо до Стамбула. Прибежав же, сидеть по тёмным норам и портить воздух, пощёлкивая зубами от страха. Почему? Потому что мы скоро дойдём и туда, заставив заплатить за свои и предков прегрешения тех, кто недостоин даже дышать воздухом тех древних и великих мест».

Унижение, пусть пока всего лишь словами. И не просто так, а после того, как османы уже вдоволь налюбовались на головы своих соплеменников-единоверцев, насаженные на пики, этакое своеобразное украшение ведущих к Подгорице дорог. После подобного удара по психике сложно игнорировать слова, сказанные в том же духе. И я сомневаюсь, что, будучи переданными Давуд-паше и его приближённым, они оставили их спокойными. Выведенные же из себя враги — дело полезное. Проверено… не только мной, но теми, кто был до и в веках грядущих. Тех, которые наступили где-то в другом «когда», но не факт, что случатся в этой временной линии.

Вот они, вражеские войска, вполне различимые в подзорную трубу и неспешно так приближающиеся. Пока неспешно, потому как, едва выйдут на заранее намеченные позиции, начнут действовать куда боле активно. И по шаблону, что не может не радовать. Османы, они вообще народец незатейливый, гениальных тактических ходов и даже импровизаций от них ожидать не приходится. Сперва наверняка состоится атака османской конницы, которая постарается смять авангард, после чего ударить по одной из трёх основных частей армии. Затем, в зависимости от успеха, подключат либо «кадровую» пехоту, в том числе янычар, либо сперва пустят иррегулярное «мясо». Ах да, могут конницей же устроить ложное отступление, заманивая под огонь своей артиллерии. Это они уже не раз проделывали, к примеру, в той же битве при Мохаче, когда в такой ловушке был уничтожен цвет венгерской рыцарской кавалерии. Не здесь, а пару десятков лет тому вперёд… читал в учебниках истории вроде. Мда, вот уж классическое «всё смешалось в доме Облонских». Известная тогда ещё история, стремительно меняющаяся после случившихся событий. Тут главное самому не начать путать события сразу двух временных линий. Ай, не того калибра проблема, справлюсь как-нибудь. Сейчас же первым делом надобно…

— Инженеры говорят, что оба воздушных шара готовы к подъёму. Ждут приказа

— Собственно… Пусть поднимают основной, — согласился я, после чего Бьянке достаточно было рыкнуть на одного из порученцев и тот понёсся куда-то вдаль. Дисциплина, ети её. — Для артиллеристов это наблюдение тоже полезным окажется.

— Тогда может сразу два поднять?

— Может и поднимем. Не зря же один тут, а другой ближе к правому флангу. Посмотрим, как дело пойдёт.

— Построение у нас, Чезаре… необычное. Пока это скрыто, но как только всё станет явным… Ты уверен в успехе?

— Вполне. Мы же уже проверяли это, пусть не в настоящем бою.

Учения. Те самые, которые естественны как в веках грядущих, так и в прошедших. Достаточно вспомнить те же римские легионы, в которых новички — а порой и не только они — натаскивались в тренировочных боях до такой степени, что, оказываясь в реальном бою, не видели ничего удивительного. Ну, помимо неготовности многих первый раз пролить кровь… Впрочем, это уже другой нюанс. Важным было наличие тех самых учений для нашей, итальянской армии. В том числе и тех, которые опирались на штурм полевых укреплений и их защиту.

Редуты и люнеты, возведённые быстро и по возможности незаметно — вот что должно было стать неожиданным и очень печальным «подарком» для наступающей османской армии. Скрытые до поры текущим построением — как авангард, так и центр с «крыльями» сейчас были выдвинуты вперёд, прикрывая возведённые дерево-земляные укрепления — заранее подготовленные козыри должны были открыться вскоре после начала. Ведь что за приказ получили командующие центром и обеими «крыльями» армии? Правильно, сразу же после завязки боя в авангарде начать отступление на подготовленные позиции, тем самым выдвигая на передний план обильно «украшенные» артиллерией укрепления. Хорошей такой артиллерией, не чета османской, да к тому же у одного из видов боеприпасов, а именно бомб, была модернизированная начинка. Пироксилиновая, ага, позволяющая усилить разрыв и одновременно повысить эффективность поражающих элементов. Благодать, да и только!

— Ты думаешь, они не отступят, увидев перед собой укрепления? — скептически хмыкнула Бьянка, не отрывая взгляда — усиленного подзорной трубой, само собой разумеется — от занимающих позиции османских войск. — Я бы поостереглась. И неожиданные препятствия, и во-он тот шар, что поднимается в небо, наверняка пугая одним своим видом.

— Это османы, у них свои представления. Если армию привёл сюда великий визирь, то это означает одно — Баязид II действительно опасается серьёзных последствий. Я почти уверен, что Давуд-паша получил чёткий и однозначный приказ во что бы то ни стало выбить нас из Подгорицы и самое меньшее оттеснить обратно в пределы Зеты. На потери что султану, что визирю плевать. Иначе враги султана почувствуют слабость сидящего на троне, а это в Османской империи почти смертный приговор. Тайный, конечно, но есть ли для самого Баязида II разница? Смерти в Стамбуле, разгром флота, наши войска в Зете и Дубровнике, быстрое падение Подгорицы… Если ещё и на суше собранная султаном орда потерпит поражение, то это станет жирной кляксой. Поболее тех, что уже случились.

— Растёртый в пыль алмаз в кубке от одного из сыновей или руками их матерей… одной из?

— Османские нравы, — усмехнулся я, разводя руками. — Гарем, множество жен, ещё больше детей и всё друг друга люто ненавидят, зная, что обычно остаётся лишь один, как только прежний султан умрёт.

— Оттого и стремятся не дожидаться смерти отца, а действовать раньше, упреждая соперников. Так нам это лишь на руку! Сколько взрослых сыновей у султана, вроде бы восемь?

— Семь, а восьмому лет одиннадцать или около того, — уточнил я. — Саму же суть ты верно уловила. У всех сыновей разные матери и каждая обладает определённым влиянием в Стамбуле. Детки же… почти все назначены папашей правителями очень важных и доходных имперских земель, то есть тоже и казна, и верные лично им воины. Почуют слабость отцовскую — начнут рвать либо его, либо друг друга. А может даже одновременно. Османы же!

— Шар в небе. Ты только посмотри на это.

Мда, посмотреть и впрямь стоило. Ладно ещё наши, итальянские войска. Многие видели, остальные знали об очередной новинке, введённой в войска любящим что-то этакое удумать королём. Зато другие части союзного войска были, как бы это сказать, нехило ошарашены. И это несмотря на то, что командиры однозначно довели до сведения солдат, что в небе будет нечто особенное, но не имеющее никакого отношения к «богомерзкому и греховному колдовству». Если столь яркая реакция у своих, заранее предупреждённых, то османы наверняка «открыли фабрику по производству кирпичей в промышленных масштабах».

Не критично. Пусть османы поимеют толику мокрых штанов и поболее паники в рядах — атаку их это всё едино не остановит. Наш авангард, которым вызвался командовать желающий посильнее выделиться подвигами воинскими Фредо Гриццони — бывший лейтенант кондотты Винченцо Раталли — вот кому придётся несладко при любых раскладах. Орудия укреплений — редутов и люнетов, пусть пока не получивших конкретно этих наименований — будут до поры молчать, оставаясь неприятным для османов сюрпризом. Центр и оба «крыла» попятятся, делая привычное для того времени построение чем-то совершенно иным и оставляя авангарду незавидную участь медленно таять под атаками османов. Потери будут… немалые и это я ещё мягко выражаюсь. Терции там или нет, а отбиваться от наскоков османской конницы придётся со всей отдачей, с чётким пониманием того, что тут любая ошибка и всё, могила ждёт.

— Может в авангард стоило половину наших, а половину испанцев де Кордовы? Своих терять опасно.

— Испанцы не до конца освоили искусство использования терции, увы. И стальные щиты-павезы не используют. Дорогие они, понимаешь ли! А то, что потери с ними и без них значительно разнятся, так это уже не так важно. Крохоборы!

— Спокойнее, Чезаре, — сжала мою руку чуть повыше локтя подруга. — Сейчас не время.

— Понимаю. Просто иногда такое зло берёт, аж сил нет. Авангард же… Он должен продержаться подольше, а значит там необходимо иметь тех солдат, что смогут сотворить подобное маленькое чудо. Испанцы у нас в изобилии в центре и крыльях войска. В стороне остаться не получится, будут драться наравне с нашими войсками. О, скоро начнётся.

Наличие такой штуки как подзорные трубы, да к тому же совмещённое с подходящим холмом для расположения «ставки командования», позволяло руководить сражением и с безопасного расстояния, и наблюдая за общей картиной. Дальнобойность нынешней артиллерии — по большому то счёту, находящейся если и не в пелёнках, то делающей первые осторожные шаги — не позволяла учинить массированный обстрел, да и о прицельных одиночных выстрелах речи не шло. Осторожность? Да. Слишком хорошо я помнил из истории, что творилось в тех случаях, когда нити управления сражением в целом были потеряны из-за случайной или намеренной ликвидации командования.

— И всё же они донельзя предсказуемы, — процедил я, наблюдая за тем, как не то сам Давуд-паша, не то кто-то из его подчинённых стронул с места кавалерию, явно рассчитывая на то, что выдвинутый вперёд авангард из трёх терций будет быстро смят, тем самым подняв боевой дух османских войск и опустив, соответственно, нашу мораль.

— А это не тяжёлая кавалерия, — усмехнулась Бьянка, глазастостью меня несколько превосходящая. — Нет… оба вида. Лёгкая будет кружить вокруг, отвлекать, обстреливать из луков. Тяжелая сначала остановится, затем, снова взяв разгон, ударит с нужной стороны. Они так думают.

— Хорошо, когда враг думает в нужном тебе направлении. Значит, у Гриццони будет несколько больше времени, чем мы думали. Может даже успеет оттянуться назад до того, как начнёт нести действительно значимые потери.

Мы пока могли лишь смотреть и выжидать. Даже основная часть войск пока не отходила, дабы не вызывать у осман подозрения раньше времени. Ну с чего бы им отходить, если даже авангарду особой угрозы нет? Обычная начальная стычка передовых подразделений, только и всего.

Та-ак, уже не совсем обычная. Пока терции авангарда меткими и не очень выстрелами отстреливали кружащую вокруг и пытающуюся показать удаль конницу, в дело готова была вступить не только тяжёлая османская кавалерия, но и пехотные части. Не янычары, но и не иррегулярная шваль. Кажется, стало понятнее. Сперва таранный удар конницей, а потом и пехота подключится. С какой интенсивностью и какого направления — это станет ясно аккурат после того самого удара, в зависимости от результатов оного. Не столь и глупо, для османских полководцев даже достойно. Хотят откусить от нашего и так не шибко большого войска первый кусок, прожевать, а затем, возможно даже после перерыва, продолжить атаку. Наступательного порыва уже с нашей стороны особенно не опасаются, разумно сравнив свою численность и численность противника. Более чем двукратное превосходство, знаете ли, его так просто с доски не сбросить. Ну да мы простоту не жалуем, потому сбросим сложным манером. Есть такие методики!

Тот самый удар тяжёлой кавалерии. Мда, османы если и слышали о терциях, то так и не удосужились своими прикрытыми чалмами и тюрбанами головами понять суть этого построения. Оно же не в последнюю очередь против кавалерийского наскока и было заточено. Хорошо! Всегда радовала опрометчивость врага, особенно во время важных сражений. В сравнении с теми же французами… проще османские полководцы, куда более предсказуемы.

Стальные щиты, пики, стрельба над головами опустившихся на колено щитовиков и пикинёров. Не удалось османам решительным броском проломить терцию. Только вот жертвы среди наших были и не так уж мало. Воспользовавшись тем, что ведущие стрельбу аркебузиры и сами приоткрылись, османы засыпали их стрелами. А от них, если с близкого расстояния, не всякая броня спасает, особенно если наконечники правильно подобраны. Твою же мать! И пехота подключилась, перейдя если не на бег во весь опор, то на очень бодренькую рысь. Строй при этом раскладе, скажем так, был весьма условным, но вот наступательный порыв присутствовал, не успели его ещё должным образом охладить.

— Отступление.

Достаточно было одного слова, и вот уже громкие, пронзительные звуки сигнальных труб поплыли над полем боя, заодно дублированные сигнальными же флагами. Их значение все командирам высокого уровня известно, не перепутают, особенно сам Фредо Гриццони.

Попятились. Сперва терции авангарда, а затем и основная масса наших войск. Был тут определённый риск, чего уж. Не шибко большой, грозящий не прекращением битвы именно здесь, а скорее оперативно-тактической паузой. Если в османские головы таки да придёт мысль о подозрительности такого вот отступления. Но нет… куда там! Отступают, значит боятся. Или, на крайний случай, остерегаются. Вот и продолжали давить на авангард, стремясь взять его сперва в колечко, а затем и уничтожить. Только терциям то на окружение пофиг, даже если оное и состоялось, нет у них уязвимого тыла. Они со всех сторон защищены, а уж когда сливаются из трёх обычных в одно большое построение, так и тем паче. Именно это Гриццони и сделал. Теперь ощетинившийся пиками, отгородившийся сталью щитов и грохочущий выстрелами из аркебуз строй отползал туда, где должен был оказаться — под прикрытие установленных на редутах батарей, кои ещё не сказали своего громкого и веского слова в этой битве.

Неужели Давуд-паша не видит флаги и не понимает происходящего? — спросила Бьянка не столько у меня, сколько у «окружающего мира». — Итальянский красный бык, крест Ордена Храма, испанский флаг и личное знамя де Кордовы, вице-короля Неаполя. Медичи, Сфорца и госпитальеры после этого уже не так впечатляют, но всё равно. Или он не понимает, что после французов его войско не станет для нас чем-то особенным? И это как бы отступление… Чтобы в него поверить, надо быть не очень умным для военачальника.

— Нужно будет после сражения устроить тебе и не только беседу с теми их полководцами, кто попадётся. Лучше, конечно, если найдутся поважнее. Но… не суть. Пусть расскажут о том, какие мысли бродили в их головах до начала и на первых стадиях сегодняшнего сражения. Клянусь, ты узнаешь много интересного о наших врагах. Даже жалею, что не озаботился чем-то подобным раньше. О, вот и изменения на поле боя подоспели!

— Где? — вскинулась Бьянка, хватаясь за подзорку. — Уже вижу… Наши дошли до укреплений и сейчас обопрутся на них. Совсем немного и Циммер начнёт стрельбу.

Ещё как начнёт, тут и сомневаться не приходилось. Пауль фон Циммер как был при артиллерии, так там и остался. Уже заработавший себе имя и репутацию во время войны с Францией, сейчас он нарабатывал «баллы» для того, чтобы взлететь повыше в только-только выстраивающейся иерархии итальянского королевства. Знал педантичный немец, что никакие действия не будут забыты, как успешные, так и наоборот. Вот и ждал момента, когда теснимый и избиваемый османами авангард Гриццони вытянет османов, кружащихся рядом, на заранее пристрелянные позиции. Тогда и промахов почти не будет, да и потери турок окажутся не в пример больше.

Твою дивизию! Даже видя полевые укрепления, пусть и построенные из говна и… ладно, из земли и дерева в должных пропорциях и сочетаниях, османские командиры ни шиша не притормозили. Хотя увидели, зуб даю, иначе не стали бы мало-мало перегруппировываться. Не для отступления, для нанесения удара. Пехотой в основном, ведь конница при подобном раскладе резко теряла в эффективности.

Залп. Не всеми батареями сразу, только частью. Уже привычный густой дым, заволакивающий позиции. Только вот для наблюдателя в корзине воздушного шара это не играло никакой роли. Он сверху видел результаты, а потому мог при необходимости вносить коррективы и передавать их вниз. Не надрывая глотку и уж точно не при помощи отсутствующих в этом времени средств связи, а банальными сигнальными флажками и, при нужде, сбрасываемыми вниз записками, вложенными внутрь окрашенных в яркие цвета упаковок. Всё было продумано заранее, иначе никак.

Второй залп, третий… И заметно поубавилось число тех османов, что так досаждали терциям авангарда, от которых если две трети осталось — уже чудо. Скорее, как я полагаю, несколько больше половины. Зато эта искупительная жертва принесла реальную пользу — прицельно положенные мальчиками фон Циммера начинённые пироксилином бомбы внесли нехилое опустошение в ряды противника, да и энтузиазма заметно поубавили.

Поубавили лишь одной части армады Давуд-паши, а не всем сразу. Видя, как попавшие под разрывы бомб и ещё до этого почувствовавшие крепость строя терций и меткость аркебузного огня всадники и пехота частью отступают, а большей частью открыто улепётывают, великий визирь Баязида II сделал то, что и привыкли делать в таких случаях султанские командующие — бросил в атаку одновременно конницу и элиту войска, то бишь янычар. Конница, понятное дело, попёрла не на наши укрепления, а в обход, чтобы ударить с флангов. Зато пехота… Те отряды, которые уже были брошены в атаку, теперь подпирались с тыла ортами янычар. Тут уж или вперёд или свои же зарежут-расстреляют. Янычары, как к ним не относись, умели не только воевать сами, но и мотивировать других. Жёстко мотивировать, банально убивая бегущих, тем самым пресекая любые проявления трусости. Их боялись не только враги, но и другие части собственной армии.

— Ах как хорошо мчатся османские кони, — процедил я. — Быстро, уверенно, рассчитывая на успех. И совсем забыли про осторожность, про то, что мы не собираемся воевать по правилам с теми, кто этих самых правил сроду не соблюдал. Вот ещё немного, самую малость…

Есть контакт! Чего с чем? Точнее уж кого с чем, а именно коней и «чеснока», что был в изобилии высеян поблизости от позиций нашей армии как по фронту, так и по флангам. Особенно на удобных для вражеской конницы направлениях. Вот в «посадки» османы и влетели с разгона. А там… всё как и полагается: шум от падения коней и всадников. Жалобные крики поломавшейся живности, чуть более осмысленные вопли покалечившихся при падении, придавленных и потоптанных взбесившимися от боли скакунами турок. Красота! Заодно и сигнал к активным действиям для наших правого и левого «крыльев» под командованием Раталли и д’Обюссона. Последнего, к слову сказать, контролировал Паскуале Калоджеро, готовый, в случае чего, убеждениями или силой, но отменить опасные в перспективе приказы лидера госпитальеров. Но пока вроде бы всё шло как надо.

Прицельный огонь аркебузиров и некоторой части орудий в образовавшуюся кучу малу, затем смещение нескольких терций с правого и левого флангов в сторону постигшей османскую конницу катастрофы и… Оставшиеся в седле, не изведавшие силу «чеснока», медленно, осторожно, продолжая терять своих, выбиваемых выстрелами из седёл, пытались выпутаться из той ловушки, в которой оказались. Они мечтали лишь об одном — бегстве как можно дальше отсюда, уже и в мимолётных мыслях не рассчитывая добраться до воинов-крестоносцев.

Выброшенная на стол козырная для османов карта кавалерийской атаки были побита. Оставалось отправить в отбой ещё один козырь, на сей раз куда более весомый, играющий и при конкретном раскладе — атаку янычар. Атаку, направленную по большей части на наш центр. Флангам если и должно было перепасть, то так, в аптекарской дозировке. Лишь для того, чтобы мы не ослабили их за ради помощи центральной части армии под командованием Гонсалво де Кордовы и Мигеля Корельи. Именно им сейчас предстояло испытать вплотную янычарскую ярость.

— Пусть разобьют свои и так укреплённые ежедневными намазами лбы о редуты, — с нескрываемой злостью прошипел я, глядя на то, как авангард Гриццони, уже почти выпутавшийся из обвалившийся на него плановых бедствий, начинает постепенно втягиваться в оставленные между редутами-люнетами проходы. — Только бы парни Циммера не снижали темп стрельбы! Иначе…

— В крови утонут, но нас не повалят, — ответила Бьянка, не спускавшая взгляда в накатывающейся на укрепления османской волны. — Мигель знает, как действовать. В любой ситуации.

— Потери, Бьянка, я сейчас о потерях! Если они будут слишком большими, нам придётся удовольствоваться частью желаемого. Не хотелось бы. Османская империя очень большая, а нас… немного.

— Ты же хотел использовать сербов?

— И использую! Только они должны привыкнуть к нашей силе, а не ощутить себя сильнее. Первые несколько лет это будет особенно важно, а уж потом… всё изменится. Сами сербы тоже, в лучшую для себя и нас сторону.

Хорошо зная Бьянку, я уверенно мог сказать, что сейчас она будет воспринимать сказанное и «переваривать» согласно каким-то собственным представлениям. Сам же я с удовлетворением наблюдал за тем, как первая волна османской пехоты была буквально сметена цепными ядрами и картечью. Те же, кого не зацепил залп орудий, достреливались аркебузирами. Кровь, стоны напрочь отказавший разум, уступивший место дочери бога Пана… Всё, как и следовало ожидать в данной ситуации. Проблема не в первой волне, а в тех, кто двигался за ними. Янычарским орта было плевать на смерть, они истово верили, что попадут в объятья вечно девственных гурий и обретут прочие блага, обещаниями которыми их разум прочно промыли муллы и прочие дервиши-бекташи. Религиозный фанатизм, промывка мозгов с детства на высоком для этого времени уровне, профессионализм воина плюс исходный материал высокого качества. Получаем не дающее осечек оружие империи, раз за радом доказывающее свою эффективность. Собственно, оно в известной мне истории и продолжало быть таковым… до того момента, как исчез фундамент — кровь, сменившаяся жидкой водицей из совершенно иных источников.

Орта пёрли вперёд прямо под музыку своих духовых оркестров. Да… какофония, как по мне, та ещё, но на самих янычар она оказывала чуть ли не дополнительное гипнотическое действие, помогая полностью отрешаться от всего, помимо битвы.

Это уже не столько разбивающаяся о прибрежные скалы волна, сколько нашествие саранчи. Той самой, которой плевать на всё, у которой только стремление сгрызть своими хитиновыми жвалами всё на своём пути. Цепные ядра, картечь, аркебузные пули, легко пробивающие те не самые толстые варианты брони, которые носили янычары за ради большей подвижности… они вырывали, развеивали из этой волны отдельные частицы, но оставшиеся словно заново смыкались, восстанавливали общую целостность. Психическая атака. Это вполне можно было обозвать именно так, если бы вообще было нечто подобное.

Не на тех наткнулись! У наших парней — прежде всего именно итальянцев, воюющих под знамёнами Борджиа и Ордена Храма — была собственная идеологическая накачка, а также за них играл факт, что никто не был «чистым», все уже успели и убить как минимум одного врага, и посмотреть прямо в глаза своей возможной смерти. Подобный опыт прочищает разум, даёт нехилый иммунитет от различных методик запугивания. Уж точно не видами трупов пугать, да и надвигающаяся вроде как угроза смерти вызывала не желание развернуться и бежать, а стремление поскорее перебить источники угрозы. Вот они, преимущества родом из грядущего, тех, куда более хитрых и совершенных методов тренировки разума.

А янычары приближались. Несли потери, обливались кровью, но сокращали дистанцию. И вот уже ударились о стены укреплений. Слабенькие стены, которые вполне можно было преодолеть. Поправка! Орта нуждались в их преодолении хотя бы для того, чтобы заткнуть огонь из орудий, наносящих их янычарской братии немалый урон. Устранив же угрозу со стороны артиллерии, перейти наконец к тому, чего добивались изначально — к бою на близкой дистанции, по возможности вне крупных построений. Бою в тех условиях, в которых именно они могли выложить на стол все имеющиеся козыри.

Обойдётесь! Птица обломинго да махнёт на вас розовым хвостом и уронит то, что обычно из-под этого самого хвоста вываливается. Центральный редут, этакий опорный узел, который сперва обложили янычары, а потом, теряя множество своих, хлынули внутрь, не был столь уж важным. Выбита большая часть защитников? Печально, но некоторые сумели отойти, вовсе не собираясь держаться до последнего там, где это делать не было крайней необходимости. Замолчали орудия этого редута и некоторые соседние? Плевать! Самим пушкам ничего не сделается. Даже чтобы развернуть их и попытаться выстрелить в нашу сторону янычарам потребовалось бы какое-то время, уж не говоря о том, что в этом историческом промежутке бытия мало кто из простой, пусть и элитной, османской пехоты, вообще понимал, как обращаться с орудиями.

Мог быть реально опасен прорыв вглубь, рассечение центра на две реально разделённые части. Однако такой расклад был изначально предусмотрен. Ставить исключительно на то, что противник будет сдержан наспех возведёнными полевыми укреплениями… Я не оптимист-идеалист, чтобы безоговорочно верить в подобные расклады. Перестраховка и здоровая паранойя наше всё!

Отсюда и готовность устроить «карман» на любом участке обороны. Что это есть такое? Справа и слева от прорыва почти мгновенно формировался прикрытый щитами и ощетинившейся сталью строй бойцов, да и сам прорыв затыкался «пробкой» — сперва временной, а затем усиленной отрядом, выделенным из резерва. Именно к такому варианту в войсках были готовы заранее, а значит знали, что и как следует делать. Вот и сделали, превратив вроде как наметившийся успех почти что в ловушку. Занявшие редут и хлынувшие было вперёд и в стороны волны янычар столкнулись с очередной преградой, ударившись о которую, откатились обратно, к редуту. А заминка на этой стадии боя в их положении была весьма опасной. На других то участках атаки особых успехов у османов не было.

Значит что? Правильно, очередное подкрепление, брошенное во вроде как наметившийся прорыв. Естественный ход, разумный ход… ожидаемый и нами в такой ситуации.

Навесная стрельба. Та самая, к которой османы ещё явно не привыкли, не поняли всей её продуктивности в подобных ситуациях. Вот и сейчас часть орудий справа и слева от захваченного редута, перенацеленные, изрыгнули начинённые пироксилином бомбы аккурат внутрь захваченного укрепления. А по тем янычарам и не только кто находился не внутри, а снаружи, били залп за залпом аркебузиры.

Мясорубка! Я видел, как новые и новые части османской армии подтягивались к месту «прорыва» в надежде развить успех, втягивались внутрь в эту «воронку», а затем перемалывались сконцентрированным огнём орудий и прочими средствами уничтожения противника.

Была ли игра исключительно «в одни ворота»? Вовсе нет. Элита на то и элита, чтобы на деле показывать своё мастерство. Вот и янычарские орта изо всех сил пытались выполнить полученный от командования приказ: прорваться, разорвать центр нашего войска на две части, добраться до соседних укреплений, тем самым вырвав таки стремительно ускользающую от империи победу в этой битве. Построение наших войск то и дело ухитрялись пробить, оттеснить на какое-то время. Потери… всё увеличивались. Испанские части страдали несколько больше уже потому, что они так и не приняли как часть брони те самые стальные щиты-павезы — пусть громоздкие, тяжелые, но столь хорошо защищающие строй от клинков, стрел, а порой и пуль из аркебуз. Неудобные они, понимаешь! Да, неудобные. Более того, щитоносец по факту исключался из активного боя, занимаясь исключительно защитой себя любимого и других. Но в этом то и был главный смысл — предельно сократить потери «высококачественного материала», потому как для воспитания и последующей огранки действительно хорошего бойца нужно ой как много времени. Впрочем… у каждого свои тараканы в голове, а я в испанские дела лезть сверх необходимого не подписывался.

— Они втянулись. Совсем, — констатировала очевидный факт Бьянка. — Но скоро могут и одуматься, подать сигнал янычарам отступить.

— Тогда пора захлопнуть ловушку. Левому и правому «крыльям» — движение вперёд. Батареям — усилить стрельбу, бомб не жалеть. Резерв… к Раталли. Правый фланг кажется более перспективным, да и Винченцо посильнее Калоджеро и тем паче д’Обюссона. Сумеет правильно распорядиться.

— Конница?

— Побережём для преследования. Да и «чеснок» этот, всюду разбросанный. Не хочется, чтобы в пылу сражения кто-то из наших на собственных ловушках оказался. Лучше обождём.

Совмещённая, звуковая и посредством флагов, сигнализация в очередной раз доказала свою состоятельность. Получив приказ, зашевелился резерв, да и оба «крыла» оживились. Под прикрытием корректируемой стрельбы батарей они, сперва медленно, а затем набирая скорость, двинулись вперёд, отжимая османские части. Те, явно привыкнув, что «неверные» удобно устроились в обороне, да ещё под прикрытием полевых укреплений, сперва совсем опешили. Что и стало очередной их ошибкой.

Численное преимущество? О да, оно всё ещё сохранялось, но было куда менее заметным. Попавшая в ловушку и немалой частью истреблённая конница. Опасения использовать уцелевших, ведь что великий визирь, что остальные османские полководцы просто не знали, где ещё могут оказаться «чесночные поля». Притяжение большей части янычар и просто хорошей пехоты в центр, к предполагаемому и вроде как вот-вот готовому окончательно состояться «прорыву». В результате… Ну да. Давуд-паша был вынужден использовать немалое число иррегуляров, вспомогательных войск на тех самых флангах. Спорное такое решение, оказавшееся ахиллесовой пятой. Той самой, которую мы сейчас и намеревались поразить. Только не «отравленной стрелой», а топором палача, грубым и прорубающим даже самые прочные кости.

Покатилось. Довольно распространённая ошибка — стянуть все действительно хорошие части на один участок, оставив другие под присмотр заметно уступающих войск — и на сей раз себя показала. Вспомогательные, набранные Давуд-пашой «с бору по сосенке», не бог весть как хорошо вооружённые и слабо обученные отряды не выдержали сперва разрывающихся в их строю бомб, затем ливня пуль, а напоследок ещё столкновения в ближнем бою, когда пикинёры, прикрываемые щитоносцами, проверили пробивную силу своего оружия на османском мясе.

Успешно проверили! Османы даже не отступили, а реально побежали сразу на обоих флангах. Что д’Обюссон, что Раталли — последний и вовсе при поддержке резерва — выполняли уже заранее известный им замысел — одновременно отталкивали непосредственных противников и замыкали «мешок» вокруг войск великого визиря, задействованных в атаке на наш центр.

Видел ли это сам Давуш-паша? Не сразу, но до него — или кого-то из подчинённых, тут я пока ничего не мог сказать — дошла вся опасность ситуации. Только вот понимание ситуации и действия, направленные на выпутывание из большой и глубокой жопы — явления, скажем так, несколько разного порядка. Османская орда была отнюдь не столь хорошо управляемой, как того хотелось бы самим османам даже в лучшие моменты времени. Сейчас же, в самый разгар битвы, от и так не самой лучшей системы управления оставались лишь жалкие огрызки. Единственным шансом хоть как-то достучаться до янычарских чорбаджи — этих полковых командиров, то бишь командиров орта — было отправить курьеров с посланиями. Но во всей этой неразберихе, сумятице, к тому же при имеющемся у наших солдат приказе по возможности выбивать всех, кто хоть немного похож на «средство передачи приказов командования»… Может никто не добрался, может добрались, но чорбаджи банально не успели или не захотели реагировать. Янычары, они были весьма своеобразными, не всегда исполняя приказы, исходящие от тех, кто не относился к их своего рода касте.

Итог, как говорится, налицо. Промедление в подобных ситуациях в прямом смысле смерти подобно. Их смерти… смертям. Часть терций, выделившиеся из «крыльев, сменили направление движения, замыкая «мешок», внутри которого оказалась не одна тысяча янычар и простой османской пехоты. Теперь, чтобы только попытаться выбраться, им потребуется сперва перестроиться, а уж затем вновь нанести удар. Им, уже вымотанным, по практически свежим войскам воинов-крестоносцев. Если это нельзя назвать термином «амбец», то я не знаю, что тогда можно. И орудия не переставали грохотать, тратя почти всё, что у них было. Ну, помимо картечи и цепных ядер, сейчас не те были условия, чтобы их применять.

Агония — короткая и страшная, вот что творилось с запертыми в ловушке янычарами. О, эти вояки не собирались сдаваться, раз за разом пытаясь пробить себе коридор для отступления. Более того, на четвёртый раз это им удалось, только вот вырвавшихся было если и больше полного орта, то ненамного. Остальные? Убиты или ранены столь тяжело, что просто не могли сражаться. Что до иных османских частей… Эти, в основе своей, оказавшись в окружении, бросали оружие и падали ниц вымаливая жизнь. Типично, проверено в веках и неудивительно. Что ж, может кое-кому и впрямь удастся выжить… предварительно послужив «тестовым материалом» для итальянских новобранцев. «Материал» для подобного всегда необходим, избытка в принципе не наблюдалось.

А что та, другая часть армады великого визиря? Она драпала, бросив огромный обоз, артиллерию… да всё, помимо походной казны и хлама собственно Давуд-паши. Этот пройдоха вовсе не собирался лишаться собственного шатра, наложниц, мальчиков-евнухов и прочего. Вот сейчас я реально жалел о малом числе конницы в нашем войске! Но та, которая всё ж имелась, вся была послана следом с однозначным приказом. Каким именно? Не ввязываться в серьёзные бои, а просто уничтожать как можно больше отставших, малые отряды, пытаться внести ещё большую панику в отряды крупные, вынуждая разделяться на куски и вот только в этом случае обрушиваться на противника, не способного толком противостоять.

И никаких попыток взять побольше пленных, никакого отвлечения на возможные трофеи! Первые были не столь важны, вторых и без того хватало. А вот как можно сильнее проредить воинскую силу империи — это было самой важной задачей. Когда слухи о действительных потерях дойдут как до самого Баязида II, так и до султанского двора… возможны различные варианты, даже те, которые совсем недавно показались бы откровенно безумными.

Время разбрасывать камни и время собирать их. Правда мы сейчас собирали не камни, но тела. Много тел, разных, ко все требовали прежде всего сортировки, а затем погребения. Каждому свой вид оного, само собой разумеется, потому как устраивать торжественные похороны дохлым туркам… Я ещё не выжил из ума, право слово. Для них большие ямы поглубже и закопать как следует, вот и всё. Впрочем, одно значимое исключение таки да присутствовало, этакий идеологический нюанс, который многое подчёркивал в самом нашем отношении к Османской империи и творящемуся внутри оной монструозной конструкции. Но это пока не подгорало, право слово.

Зато подгорало иное… Загруженные по уши работой врачи, носящиеся как угорелые группы, кому было поручено собирать трофеи и распределять их по таким типам как оружие, броня, лошади. Повозки, разные типы припасов и амуниции. Отдельно, конечно же, стояла артиллерия, которой применение всегда найдётся. Сперва в исходном виде, а затем многие орудия по любому пойдут в переплавку. Устаревшие, по итальянским то меркам! А вот порох был вообще как нельзя более кстати, слишком уж много его мы потратили. Так много, что на ещё одно подобное сражение просто не хватило бы, даже напряги мы все резервы. Проклятье! Вот и ещё одна головная боль, которую с наскока всё едино не решить.

Не решить? Или всё же реально? Внезапно «выстрелившее» воспоминание заставило меня цинично улыбнуться. Может это и не залежи чилийской селитры — до них ещё только предстояло добраться — но на первое время может хватить и этого, если, конечно, правильно подойти к задаче. Естественно, поручив решение оной надёжным людям, далёким от любой формы идиотизма.

— Много пленных, — с трудом цедил слова Раталли, то и дело сплёвывая кровь. — Все связанные, под охраной, убежать не смогут. Но их очень много.

Нарвался таки бывший кондотьер, получив от янычара рубящий удар по шлему. И пусть, благодари все высшие силы разом, что клинок не сумел как следует просечь «личину» закрытого шлема. Равно как и жёсткий приказ по войску избегать шлемов открытых, которые совершенно не заслуженно были довольно распространены чуть ли не повсеместно.

— Подгорица рядом, а там подвалов с подземельями хватает. Только следует разделить по ценности. Те, кто по османскому представлению хоть чего-то да стоит, станут средством для обмена… чуть позже.

— На кого менять?

— По ситуации, Винченцо, А тебе мой приказ, как сюзерена своему вассалу. Но одновременно и дружеская просьба. Иди-ка ты… опять к врачам. А уже потом в повозку и до Подгорицы. Хоть рана и не опасная, но всё ж относиться к ней пренебрежительно запрещаю. И даже не пытайся больше говорить, это тоже на пользу не идёт. Понял?

Кивает, хотя и недовольно этак, ничего, пусть уматывает на лечение. А то часть зубов выбита, с носом тоже не слава богам, да и рана не самая слабая. Бинтами замотанный, швы наспех наложили, обезболили, естественно, опийной настойкой, вот и хорохорится. Знакомое уже явление, многие мои через это проходили. Так нет же, не в коня корм, всё пытаются удаль молодецкую показывать и когда надо, и когда нафиг не требуется. Как дети порой, право слово!

— То Мигель, то этот… герой отнюдь не древнего, но всё же Рима, — вздохнул я через минуту, когда Раталли удалился в сопровождении нескольких солдат на достаточное расстояние. — Хоть кто-то разумно мыслящий среди моего окружения есть?

— Твой отец, — хмыкнула Бяьнка, тем самым подтверждая, что весь ближний круг многострадального короля Италии составляют отмороженные на всю сорванную башню адреналиновые маньяки и прожжённые авантюристы. Включая её саму. И плевать, что она всех этих слов не знала и знать по определению не могла.

— Невеликое число. И как мы до жизни такой докатились?

— Быстро и уверенно! Зато ты теперь король, я герцогиня, Мигель с Раталли магистры Ордена Храма и все мы занимаем важное место близ трона в созданном тобой королевстве. И не собираемся останавливаться на половине пути.

— Последнее радует. Хотя сомневаться в вас мне разум не позволил бы. Кстати, а вот и союзники наши… заодно с Мигелем. Вот уж действительно лёгок на помине. Нет, ну а что? Сражение по существу закончилось, теперь пришло время врачей, сборщиков добычи, прочих.

— Сражение ещё не совсем окончилось, — опровергла произнесённое девушка. — Вся конница преследует то, что осталось от армии великого визиря.

— Пусть так. Но вот что нам хотят сказать де Кордова и д’Обюссон? Просто порадоваться победе, оценить её результат или же обсудить дальнейшие действия армии?

— Сейчас узнаем.

Вот что тут сказать? Бьянка верно подметила. Узнаем.

В отличие от Винченцо, которому в битве при Подгорице не сильно повезло, эти трое были в полном порядке. Ну малость вымотанные, запылённые, Мигель так и вовсе сорвал голос, в результате чего разговаривал чем-то средним между сипом и шёпотом. Но это всё так, мелкие штрихи к портрету.

— Победа, Ваше Величество, — отчеканил вице-король Неаполя.

— Успех Крестового похода теперь никто не сможет отрицать…

— И его надо развить, — вскинулся Корелья, едва только почувствовал паузу, возникшую в словах главы госпитальеров. — Теперь нельзя даже сказать, что для нас выгоднее — идти на Сараево или сперва на север и северо-восток, в те земли бывшего Сербского королевства, которые тоже очень важны. И надеяться, что войска Корвина справятся сами. Там только гарнизоны, помощи османы не пришлют. Нечего!

Обсудим. Чуть позже, когда вернётся наша конница и станет ясно, скольких мы перебили и пленили, а кому из воинов великого визиря всё же удалось удрать. Ну и, конечно, о своих потерях забывать не следует. Хоть и воюем не числом, а мастерством, но всё в пределах разумного.

— Чезаре… У меня уже кое-кто есть. По числу.

Посмотрев на Бьянку, я увидел, что она держит в руках карандашик и небольшой листок бумаги. Ага, уже получила что-то мало-мальски сведённое к единому целому. Предварительные итоги, понимаю, но и они сгодятся на безрыбье то.

— Со всем вниманием.

— Восемнадцать тысяч османов мертвы, может даже больше. Ещё тринадцать раненые и просто пленные. Остальные отступили и сколько их будет уничтожено нашей конницей, сколько бежит из войска великого визиря, а сколько останется… этого пока нельзя сказать и даже предположить. Мы получили всю артиллерию, множество оружия, доспехов, провианта, лошадей и прочего…

— Трофеи потом. Что с нашими потерями.

— Янычары оказались ещё опаснее, чем мы рассчитывали. Основные потери именно там. И авангард тоже.

— И та цифра…

— Две с половиной тысячи. Это мёртвые. Есть ещё раненые. Разные. Покалеченных мало, наши врачи уже научились не отнимать конечности, а сохранять их, если есть возможность. Всем оказывается помощь тут, а потом, когда можно, перевозят или уже начали перевозить в Подгорицу.

— Хорошо. То есть плохо, что потери, но хорошо, что способность армии воевать дальше сохраняется.

В то время, как от орды великого визиря остались пусть не «рожки да ножки», но существование оной в ближайшее время как единой организованной силы под ба-альшим таким вопросом. По сути тридцать тысяч, а может даже больше, идут в однозначный минус. Это от первоначальных семидесяти. Ещё немалая часть банально дезертирует, особенно иррегуляры, почувствовавшие, что их будут тупо вырезать, а не возиться. Оставшиеся получат нехилый заряд страха и деморализованности — янычаров не берём, но их то как раз большей частью перебили — после чего заставить турок воевать… Можно, спору нет, но вот уровень угрозы с их стороны заметно снизится. История дама такая, при вдумчивом к ней подходе многое может порассказать, в том числе и об особенностях тех или иных народов во время военных действий. В том числе и касаемо Османской империи. Первый удар силён, страшен. Но стоит его выдержать, а ещё лучше как следует дать туркам по шее — сразу же всё рассыпается, затяжных кампаний османы не любят. На этом также надобно сыграть.

— Господь смотрит на выступивших в Крестовый поход с гордостью и умилением…

Мда, завёл околорелигиозную шарманку д’Обюссон, но если кто и слушал это, то де Кордова. Что я, что Мигель с Бьянкой просто пропускали подобное мимо ушей. Я по причине изначального пофигизма, мои друзья… по принципу «с кем поведёшься, таких тараканов в голове и заимеешь». Неудивительно, что именно бывшая наёмница и нынешняя герцогиня оборвала «религиозный экстаз» главы госпитальеров, сведя оный к более насущным вопросам.

— Смотрит — это хорошо. Только в какое место ему придётся смотреть через неделю-другую? Мы ведь не собираемся сидеть тут, в Подгорице и ждать неизвестно чего?

— Подгорица, Приштина и Сараево. Это три ключа к удержанию земель Сербского королевства. Первый уже в наших руках, — с позиции опытного военачальника высказался вице-король Неаполя. — Как только эти три города будут взяты, вытеснить османов из остальных будет вопросом времени. При господстве нашего флота особенно. И прежде, Ваше Величество, обратите внимание на Приштину.

— Символ или стратегия?

— И то и другое. Рядом Косово поле — место, где была сокрушена мощь сербов и тех, кто сражался рядом с ними. Они помнят случившееся и воспримут флаги христианских государей как справедливое воздаяние своим завоевателям. И стратегия. Владея Приштиной, можно нарушить торговлю на большой части османских земель, частично отрезать султана от поставок провианта и прочего.

— А как быть с Сараево? Сильная крепость, большой гарнизон. А у Яноша Корвина не такое большое войско, да и мастерство вызывает у меня сомнения.

Тут Корелья верно подметил. Венгры не то чтобы были плохими вояками, просто ситуация феодальной грызни, в которую погружалось их королевство, не лучшим образом сказывалась именно на взаимодействии войск. Иные факторы тоже присутствовали, да. Я хотел было высказаться по поводу услышанного, но де Кордова, к которому изначально был обращён вопрос, успел раньше.

— После слухов о разгроме султанского флота и армии османы станут сговорчивее. Кто знает, может паша, засевший за стенами Сараево, согласиться сдать город… на выгодных для себя условиях. Помните слова про гружёного золотом ослика?

— И куда после этого паша денется? — фыркнула Бьянка. — Выбор у него окажется между смазанным бараньим салом колом в зад и подвешеньем за рёбра на клюк на одной из площадей Стамбула!

— Или бегством. Мамлюкский султанат, магрибские земли, иные места, где «правоверный» будет чувствовать себя как дома. Благодарю вас, Гонсалво, за напоминание о том, что предателей тоже можно и нужно использовать.

Поклон в ответ… Да, де Кордова вовремя напомнил про «золотой ключик», способный отворить некоторые самые неприступные на первый взгляд двери. Да и про три ключевых крепости он неплохо подметил. Разумеется, не всё так просто, как хотелось бы, но в целом правильный подход. Завладеешь несколькими опорными пунктами, а остальные, в какой-то степени второстепенные, либо сами упадут в руки, либо будут захвачены с куда меньшими усилиями. Тут, в этой эпохе, никаких линий фронта нет и быть не может. Исключительно ситуация, когда контролирующий крупные города-крепости контролирует и всю округу. Малые крепости и разного рода рыцарские замки большой помехой не являются. А с помехами малыми тут уже научились бороться. Следовательно, так и поступим. Приштина — силовой метод. Сараево… иной подход. Плюс активные действия флота, что должен в полной мере блокировать морскую торговлю, а заодно терроризировать прибрежную линию империи. Ну и будем посмотреть за тем, что начнёт твориться в сердце Османской империи после произошедшего. Интуиции и здравый смысл подсказывают, что ничего хорошего… для султана Баязида II.

Флоренция, август 1495 года

Если чего Пьеро Медичи, первый герцог Флорентийский и не любил, так это когда его самым наглым образом отвлекают от забав с прелестными танцовщицами. Да, сразу с несколькими, очень уж большим ценителем прекрасного он был. Тем более что и повод имелся весомый — недавние переговоры в Риме, посвящённые расширению знаменитого банка Медичи, увенчались успехом. Тем, про который можно было с уверенностью сказать: «Достойный исход и выгодный для обеих договаривающихся сторон!»

Полная поддержка банка Святым Престолом напрочь отметала любые обвинение в ростовщичестве, являющимся грехом по законам божьим — а это само по себе многое значило. Помощь в открытии банковских контор под гербом Медичи по всей Италии, в Испании, Португалии, Бретани и Милане. Это вот прямо в самом скором времени, учитывая связи и влияние Борджиа. Куда более благожелательное отношение в иных странах, поскольку тем, кого поддерживает сам викарий Христа если и можно отказать, то без грубости и не столь категорично.

Разумеется, за такое благоприятствование пришлось заплатить и немало. Отныне, пусть банк и продолжал носить имя Медичи, немалая доля принадлежала Борджиа. Эта семья тоже умела считать если и не деньги, то получаемую со всех своих замыслов выгоду. Зато и предлагала многое, даже помимо политической и военной поддержки. Даже малая часть войска, участвующая в Крестовом походе, давала Флоренции законное право получить пусть не лучшие куски пирога, но и не подгорелые крошки. А несколько портов в Средиземноморье не только увеличили бы политическое влияние герцогства, но и позволили бы начать, наконец, развивать ещё и флот. По настоящему развивать, а не как теперь. Вот только лес для кораблей… Но и насчёт этого Борджиа успели обнадёжить, сказав, что намерены решить эту проблему в ближайшие год-два. Как? Вот тут они открывать свои карты не собирались.

Не долей в банке единой… Пьеро должным образом оценил устроенное для него «представление», когда сперва на его «христианские добродетели» пыталась воздействовать королева Хуана, а потом, используя уже доводы разума, вступила младшая сестра этого змея в железной короне, Лукреция. Будучи из рода Медичи, Пьеро не уловлялся на подобное, но качество разыгрываемого оценил. И согласился с немалой частью высказанных Борджиа пожеланий, понимая, что в какой-то мере и они смогут пойти на пользу не Медичи-банкирам, а Медичи-правителям. Последнее, конечно, было более важным. Уж вкусить всю прелесть власти монарха за последние годы Пьеро сумел вволю. Вкусить и хотеть ещё больше, расширяя влияние и силу герцогства.

Напоследок же от уже обновлённого банка требовалось проявлять пристальное внимание не столько в выдаче займов королям. Герцогам, епископам и иным крупным землевладельцам, сколько к попыткам влезть в дела кораблестроителей, оружейников, добытчикам руды, владельцам сталеплавилен и прочего. Оно и неудивительно, учитывая повышенный интерес Борджиа к мастерам разного рода, создающим важные для любого королевства вещи. Прибыль с этого не ожидалась слишком большой, но и в убыток себе банк не будет работать.

Но сейчас… когда прямо из объятий трёх нимф да самым грубым манером! И не кто-то, а собственный родной брат Джованни, кардинал, с некоторых пор ставший связью, и постоянной, между Святым Престолом и Форенцией. Кому же ещё, как не родной крови, доверить самые важные дела там, в средоточии всего христианского мира, а заодно цитадели всего рода Борджиа. Не в Перуджу же ехать, которая только на словах была столицей Италии!

— А другого времени ты найти не мог? — тяжко вздохнул Пьеро, облачаясь в подвернувшуюся простыню на манер древнеримской тоги. Девушки же и вовсе не утруждали себя, оставаясь в первозданной наготе и бесспорной красоте своей. — Неужели наш коронованный друг одержал очередную победу, сравнимую с битвой у Подгорицы, да ещё столь быстро после случившейся?

— Савонарола… мёртв. Отравлен! — выдавил из себя запыхавшийся Джованни, давно отвыкший быстро бегать, но явно недавно несшийся по коридорам дворца Медичи. — Во время проповеди. На глазах у своей паствы. Быстрая смерть, но мучительная. Уже обвиняют Борджиа и особенно Чезаре, «аптекаря сатаны».

— Горячечный бред, — раздражённо отмахнулся герцог и от слов брата и от полезшей было рукой куда не надо красотки. — В Риме отвели ему жизни до конца Крестового похода, раньше его убивать нет смысла, нет выгоды. Кем тогда пугать добрых христиан? Одного Крамера мало, а Торквемада далеко.

— Но Савонарола мёртв и это факт, — продолжающий тяжело дышать Джованни плюхнулся в кресло и чуть ли не растёкся в нём. — Теперь в Ливорно может произойти что угодно. А что угодно тебе, брат? Всем нам, Медичи?

— Вернуть Ливорно и остальное. Но вот как и когда… Я не знаю, Джованни! Может, как только мы двинем войска на Ливорно, этим воспользуются враги, чтобы добраться до Борджиа. А ты хочешь поссориться с понтификом или тем более Чезаре?

Джованни нервно дёрнулся. Одна мысль о подобном вызывала у кардинала, знавшего обоих Борджиа, но особенно младшего, очень даже неплохо, самые печальные мысли. Ссориться ни с одним из этой семейки Медичи не хотел. Совсем!

— Снова в Рим?

— Туда, Джованни. А я буду собирать войска на границе как с Генуей, так и с «Царством Божьим» этого безумца, уже мёртвого, гори он в аду, выродок богомерзкий!

— Что я должен сделать, чего добиться и с кем лучше разговаривать?

— С Его Святейшеством первей всего. Савонарола еретик, отлучённый и преданный анафеме. Пусть понтифик войдёт в наше положение и позволит… вернуть законную власть Флоренции над взбунтовавшимися землями. Или попросит подождать. Мы, как верные друзья Борджиа, готовы прислушаться к пожеланиям.

— Но кто, если не Борджиа?

Герцог лишь развёл руками, не в силах точно ответить своему брату. Слишком многих Савонарола устраивал исключительно в виде мертвеца и слишком мало у него было не то что друзей, а просто союзников. С фанатиками всегда сложно разговаривать и тем более договариваться о чём-либо.

— Многие могли. Даже те, кто хотел бы занять его место во главе «Царства Божьего». Об этом тоже нельзя забывать. Намекни там, в Риме…

Чуть раньше, повинуясь жесту своего господина и покровителя, парочка из присутствующих в комнате нимф сперва осторожно приблизились к брату повелителя Флоренции, а затем стали вольничать, попутно принимая совсем уж соблазняющие позы. Знали, что и герцогу это понравится, а с его братом всегда полезно «подружиться».

Пьеро Медичи уже более года тому назад, поняв, что Джованни хоть и кардинал, но слишком уж углубился в дела духовные, шаг за шагом удаляясь от мирских, принял меры. Не резко, а осторожно, не постеснявшись попросить совета и принять оный. Естественно, от того, кто знал мир церкви, но в то же время не испытывал перед ним даже малейшего трепета.

«Вправить мозг». Вот как назвал Чезаре Борджиа то, что требовалось сделать с Джованни. Странное выражение, но к подобным знавшие короля Италии уже успели привыкнуть. К тому оно неплохо подходило, этого герцог Флорентийский не мог отрицать. Разум его брата нуждался во… вправлении туда, где он находился раньше. Как лекарства были назначены красивые девушки вкупе с пирами и непременным присутствием рядом как родни, так и старых друзей из Пизанского университета. Именно с тех времён, чтобы вновь погрузить слишком уж отдавшегося церковным делам кардинала в не столь далекое прошлое. А уж потом, от бесед к крепкому вину, оттуда с танцам девушек и… чему-то гораздо большему. Потом повторить, затем опять повторить, пусть в разнообразных декорациях и так до полного вразумления. Заодно побольше бесед о творящихся бесчинствах в Ливорно, охоте на ведьм в землях германских и всё в этом же духе. Чтобы напомнить, что именно могут творить излишне ушедшие в ограничение тела, в результате открыто сходящие с ума.

Советы были… необычные для того, кто ранее был епископом. Кардиналом и до сей поры оставался великим магистром Ордена Храма. Однако они оказались вполне действенными. Уже месяца через два Джованни Медичи гораздо реже вспоминал о духовном, а ещё через три-четыре и вовсе вёл жизнь, обычную для италийской знати, которая лишь по необходимости облачалась в одеяния «князей церкви», в остальном ведя жизнь, неотличимую от других своих родных мужеска полу.

Учитывая же, что герцог Флоренции умел внимательно слушать, то обмолвки о скорой отмене целибата вообще для всего духовенства не прошли мимо ушей. Близились очередные перемены… к которым в италийских государствах уже начали привыкать за время понтификата Александра VI. Скорее уж появилось любопытство касательно того, что ещё учинит неугомонная семейка Борджиа, каким образом в очередной раз потрясёт казавшиеся незыблемыми основы.

А смерть Савонаролы… Пьеро Медичи был искренне рад тому, что его личный враг помер у всех на глазах в мучениях, тем самым хоть немного искупив тот вред, который нанёс не только Медичи, но и всей Флоренции. Теперь оставалось лишь воспользоваться этой смертью. В этом герцог не сомневался ни на секунду. Равно как и в том, что Джованни уже совсем скоро отправится в Рим, приложив все усилия во благо семьи… и себя. Вот только пусть сперва взбодрится… с Софи и Мануэллой. Ему это исключительно на пользу пойдёт. Кровь Медичи, она не терпит любых ограничений, как телесных, так и духовных. Главное это сперва понять, а потом не противиться естественному ходу вещей.

Франция, Авиньон, август 1495 года

Авиньон… Не Рим, но город, пытавшийся им стать в какой-то мере. Успешно ли? Это с какой стороны посмотреть. Довольно долгое время бывший резиденцией понтификов — признаваемых порой полностью, порой частично — город являлся «яблоком раздора» более века. И даже после того, как последний претендент на «авиньонский престол», обладающий сколь-либо значимыми силами, Бенедикт XIII, потерпел крах, хоть и сохранив жизнь с остатками богатств и влияния, звезда Авиньона окончательно померкла. Город остался частью папских владений, этаким анклавом внутри Франции. Именно эта оторванность от италийских земель делала его… малополезным для понтификов, имеющих там скорее символическую власть, нежели власть реальную. Неудивительно, что во время заключения мира между Святым Престолом и Францией, Александр VI и Людовик XII пришли к устраивающему обоих соглашению. Святой Престол оказывался от своих прав на Авиньон, получая взамен удовлетворение некоторых других требований. В том числе и земельных, касающихся итальянских дел.

Борджиа, следовало признать, поступили разумно, не став цепляться за то, что не могли удержать, разменяв это на более близкое и полезное лично им. Но теперь Авиньон вновь готов был воссиять казалось бы давно и прочно забытым блеском. Чего стоило одно появление в этом городе сперва части рода делла Ровере, в том числе и с перстнями кардиналов на руке, и других значимых персон в церковной среде. Особенно из числа братьев-проповедников. Они готовились.

Заодно готовился и маршал Франции Луи де Ла Тремуйль, прибывший в Авиньон по поручению короля, чтобы одновременно и присмотреть за союзниками, и протянуть первые нити между короной Франции и османским султаном. Опасная связь, но без неё действительно не получилось бы возродить прежнюю мощь королевства. Она была недостижима без ослабления главного врага, а именно семьи Борджиа, сочетавшей в своих руках власть светскую и духовную. Слишком много власти для одной семьи!

Противостояние между нынешним понтификом с одной стороны и его недоброжелателями во главе с кардиналами рода делла Ровере и Ордена святого Доминика с другой достигло точки кипения. Бурлящее под плотно прижатой крышкой варево готово было прорваться наружу, затопив не только огонь под котлом, но и обварив всех, кто имел неосторожность оказаться рядом. Александр VI издал новую буллу, в которой по существу уничтожил буллу своего предшественника, Иннокентия VIII, развязывающую руки инквизиторам в их охоте на ведьм. Более того, в булле прямо говорилось, что немалую часть отцов-инквизиторов ждёт суровый церковный трибунал за допущенные злоупотребления властью и пытки «невинных людей». Естественно, мало кто из братьев-проповедников вообще готов был прислушиваться к оглашённой в Риме и разосланной во все земли булле и тем более исполнять оную.

Отсюда и ответ… ответы. В тех местах, где светские власти поддерживали инквизиторов, костры разгорелись с новой силой. Этим братья-проповедники наглядно демонстрировали Святому Престолу, что выполняют лишь те приказы, которые соответствуют их вере, но не входящие с ней в противоречие. В местах же, где их позиции были слабы… там они вели себя гораздо осторожнее. Более того, наблюдался частичный исход доминиканцев из монастырей, расположенных там, где влияние Александра VI было велико и существовала немалая угроза попасть в руки тамплиеров, что стали карающей рукой не только короля Италии, но и Святого Престола. Хотя… Эти две части одного целого становились всё более привязаны друг к другу, и разорвать столь прочную связь уже вряд ли получится.

— Гость жаждет встречи с вами, маршал, — отвлёк де Ла Тремуйля от тягостных мыслей голос графа де Граммона. — Заставить его обождать или…

— Это было бы лишним. Пусть войдёт.

— Моё присутствие?

— Я хочу, чтобы вы остались, де Граммон. Ваши умения составлять свои планы сражений и видеть недостатки в чужих может мне пригодиться. Особенно после уже случившегося в Османской империи и того, что то ли произошло, то ли может произойти. Новости с полей битв если и способны лететь по воздуху, то лишь на голубиных крыльях, хрупких, ненадёжных и уязвимых к чересчур многому.

Поклонившись, де Граммон удалился, на некоторое время оставив маршала королевства и командующего большей часть войск короны наедине с самим собой. Слуг, присутствующих в том небольшом зале, в котором он находился, Луи де Ла Тремуйль обычно и не замечал, равно как и застывших столбами охранников. До поры не замечал, поскольку сейчас слуг не имелось совсем, а пяток королевских гвардейцев был из числа тех, кто продолжал бы хранить молчание, даже устрой он, маршал Франции, тут настоящую чёрную мессу с принесением в жертву девственниц и младенцев. Впрочем, разговор с «гостем», который вот-вот начнётся, был немногим лучше по оценке тех, кто правил Римом и Италией. Вспоминалась булла о Крестовом походе, в которой прямо говорилось о печальной участи безумцев, решившихся хоть как-то попытаться договариваться с османами и тем более помогать им хоть в чём-то, в делах военных, торговых или дипломатических. А именно последнее и было целью, которой маршал намеревался добиться. Не собственной, конечно, волей, а по поручению монарха. Но для бешеных Борджиа и их сторонников это не было оправданием. Де Ла Тремуйль до сих пор содрогался, вспоминая творящееся с ним под действием неведомого яда. Тогда ему удалось выжить, но… Было ощущение, что «аптекарь сатаны» не ставил своей целью непременное убийство вражеского военачальника. Другое дело — показать его слабость, уязвимость перед «проклятьем тамплиеров». Вот это Борджиа действительно удалось. Да и выживший маршал при трагически погибшем короле создавал особенно впечатляющую декорацию, при которой погибал основной «виновник», а его верный слуга нёс пусть жестокую, но не смертельную «кару».

Разумность и эффектность. Драмы и трагедии, эпос и ядовитый, злобный балаган — казалось, семья Борджиа использовала все виды театрального искусства применительно к самой жизни, играя судьбами людей и целых родов, городов и стран, от захолустных до наиболее могущественных. Это было… пугающе. Уж ему ли, Луи де Ла Тремуйлю, сеньору д’Амбуаз этого не знать!

Звук открывающейся двери помог маршалу выплыть из то и дело накатывающих волн страха. Отвлечься, вот что требовалось. Почувствовать, что есть в мире и другие, кому не повезло с проклятыми Борджиа ещё сильнее. А султан Баязид II с недавних пор мог считаться именно таким, пострадавшим от Борджиа куда сильнее французской короны, её обладателя и верных слуг сего достойного монарха. Разгром флота при Лефкасе, высадка воинов-крестоносцев в княжестве Зета и республике Дубровник, которые де-факто стали зависимы не от воинов Креста, а от Чезаре Борджиа. Неожиданно быстрое, ошеломительное для османского султана взятие Подгорицы, этой мощной крепости, которая по самым мрачным прикидкам султанских военачальников должна была продержаться месяц-другой. Суматошный сбор подготавливаемой для высадки на Ионических островах армии, перенацеливание в сторону Зеты и назначение командующим Давуд-паши, великого визиря. Подобный жест говорил о том, что Баязид II придаёт предстоящему сражению особую важность и ждёт от него только и исключительно победы. И численность тому соответствовала — без малого семьдесят тысяч войск, из них почти десять из числа янычар, главной воинской силы империи, грозной и действенной.

И что же случилось? Крах. Полный. Более трёх десятков тысяч из армии великого визиря были погребены в огромных могильниках или же оказались пленены. Ещё немалое количество рассеялось по окрестным и не очень землям. Точное число было невозможно узнать, а сам Давуд-паша тоже не желал особенно откровенничать даже перед своим повелителем, хотя и трясся как лист на ветру в ожидании даже не немилости, а казни за столь выдающееся поражение.

Никто не в силах был отрицать очевидного — Крестовый поход уже увенчался успехом. Вопрос оставался лишь в том, насколько велик он будет и какие конкретные плоды принесёт каждому из участников. Зато проигравший в этой войне уже был известен — султан Баязид II, власть которого заметно пошатнулась, но ещё оставалась достаточно крепкой, чтобы прислушиваться к нему и вести переговоры с его тайным посланником. С тем, кто раньше был бароном Клодом дю Шавре, бежавшим в Османскую империю, наделав больших долгов, а к тому же оказавшись замешанным в нехорошую историю с парой убийств и отнюдь не на честных поединках. Теперь, разумеется, он был не Клодом дю Шавре, а шевалье Карлом де Шарде. Имя было выбрано похожим на изначальное, чтобы самому не путаться. Опасений же встретить здесь, в окрестностях Авиньона и самом городе кого-то из прежних знакомых почти не было — слишком далеки для того родные края близ Суассона.

Зато опознать в настоящем французе по крови и воспитанию прислужника османского султана, уже успевшего принять ислам и даже обзавестись самым настоящим гаремом… невозможно. На службе у Баязида II Клод дю Шавре обзавёлся новым именем, приобрёл иные привычки, манеру держаться, говорить. Вдобавок иной выбор одежды, изменившаяся причёска, усы… Нет, не после почти десятка лет вдали от Франции!

— Сеньор д’Амбуаз, — склонился в слишком уж глубоком для француза поклоне дю Шавре, тем самым подтверждая, что османские привычки достаточно глубоко проникли в его душу. — Угодно ли, чтобы я, тень пославшего меня великого правителя, подтвердил свои полномочия?

— Не угодно, — сделал отстраняющий жест де Ла Тремуйль, смотря как бывшего француза со смесью брезгливости, неприязни и интереса. — Граф де Граммон уже проверил всё, что было нужно. Ознакомился и с той бумагой, которую лучше больше никому и не видеть. Потому не будем медлить. С чем вы прибыли сюда, барон?

— Милостью моего повелителя…

— Знаю, что вы давно лишились прав на титул и земли своих предков, — добавив гримасу неприязни, процедил маршал. — Я лишь проявляю учтивость, может быть излишнюю. Вашему султану были сделаны… предложения. Что он поручил вам передать моему сюзерену?

Не дожидаясь ответа. Луи де Ла Тремуйль развернулся и двинулся к массивному креслу. У него не было желания стоять поблизости от бывшего барона, а вот сесть самому, в то время как султанский посланник останется стоять… Это могло и должно было показать разницу их положений. Не маршала и беглого барона, а представителей французского короля и османского султана. Сейчас именно последний находился в куда более печальном положении. Война пылала на землях империи, а вовсе не королевства. Да и армия с флотом были боеспособны у Людовика XII, а не Баязида II. Случись битва при Подгорице несколько позже и не стань известны её результаты до сегодняшней встречи… О, тогда бы маршал Франции проявил бы куда большую учтивость по отношению к тайному посланнику османского султана. Сейчас же всё было иначе. Не столько из желания показать своё превосходство, сколько из необходимости. Хоть Луи де Ла Тремуйль и не сталкивался слишком часто с османами, но он заранее побеспокоился узнать побольше о них и тех, кто им служит.

Показная готовность всеми возможностями принизить всех и возвысить себя. Чрезмерная жестокость и готовность подчиняться тем, кто покажет силу и жестокость ещё большую. И постоянная готовность вонзить нож в спину любому, даже собственным отцу и матери, лишь бы получить от этого выгоду. Именно поэтому на сегодняшней встрече с посланцем Баязида II маршал, чтобы достойно выполнить поручение своего короля, обязан был использовать любую слабость иной стороны, даже ту, которая являлась слабостью лишь там, у османов.

— Султан Баязид II, хан, властитель Дома Османа, султан султанов, хан ханов, предводитель правоверных и наследник пророка Владыки Вселенной, поручил мне быть при дворе короля франков Людовика II и в беседах с придворными его своими ушами, глазами и языком.

— Так говорите, дю Шавре! Пожелания моего короля были переданы вашему султану, пусть и на словах.

— Властитель Дома Османа согласен, считая условия справедливыми. Если республика Венеция выйдет из войны, это будет принято с благосклонностью, а король франков станет другом султана султанов.

— Это было после Лефкаса, но до Подгорицы, барон, — в голосе маршала Франции ощущалась заметная доля яда. — В знак благосклонности моего монарха к вашему повелителю, я передаю вам важные сведения. Чезаре Борджиа, король Италии, поддерживаемый своим отцом, хозяином Святого Престола, запросил у христианских государей помощи. А если побеждающий в войне просит помощи, то лишь для того, чтобы сделать свою победу абсолютной! Португалия обязательно вышлет как корабли, так и войска. Англия и Венгрия тоже склоняются поддержать крестоносцев. Часть Венгрии уже участвует, поскольку Янош Корвин, правящий в Славонии, уже на ваших, османских землях со своим войском.

— Это уже давно известно.

— Молдавия не откажется вернуть себе потерянные земли. Польша и великое княжество Литовское достаточно в недавнем времени пострадали от набегов крымских татар. А Крым — вассал Османской империи, дю Шавре. Пусть Баязид II быстрее получит эти вести и задумается над тем, сколько новых бед готовы обрушиться на его империю.

Посланник султана начинал чувствовать себя совсем неуютно. Если хотя бы часть из сказанного де Ла Тремуйлем была правдой, империю могло ожидать очень тяжёлое время. Клод дю Шавре по понятной причине получал самые последние известия о происходящем с османской стороны. И они были печальнее некуда. Разгром армии великого визиря Давуд-паши и её последующее бегство дорого стоили султанской власти. Вдобавок к тридцати с лишним тысяч прямых потерь разбежались почти все вспомогательные войска и даже часть тех, на кого, казалось бы, султан мог рассчитывать. Вместе с рыщущими в прибрежных водах кораблями флота крестоносцев, приведшими в упадок торговлю, топящими или захватывающими почти все идущие в османскую империю корабли и корабли собственно османские это пугало слишком многих.

А напуганные подданные способны доставить бед даже сильному правителю. Уже заговорили — и вовсе не тихим шёпотом — о необходимости заключения мира с врагами, оказавшимися столь грозными. Только эти самые враги — а особенно главные, Испания и Италия — совсем не стремились заканчивать войну. По крайней мере, попытки султана послать людей для начальных переговоров закончились ничем. Если, конечно, не считать за «что-то» издевательские послания, подписанные королём Италии. Освободить всех без исключения рабов-христиан, выдать «жён и наложниц родом из европейских стран» и «покинуть земли королевства Сербского, Болгарии и иных, не имеющих отношения к исконному обитанию магометан, включая город, известный всему развитому миру как Константинополь»… Понятно, что на подобное Баязид II даже отвечать не мог, чтобы не показаться слабым даже тем, кто пока сохранял верность владыке Дома Османа.

Пока сохранял! Это были очень важные слова. Да, с некоторых пор у Баязида II не было больше брата, Джема Гиас-ад-Дина, чью жизнь он дорого купил у Святого Престола. Зато имелись сыновья и двое точно готовы были восстать, подбиваемые не только приближёнными, но, было такое подозрение, что и матерями. Обычное дело в Османской империи, но от того не становящееся менее опасным для слуг султана нынешнего.

— Наследник Пророка понимает и будет благодарен своему другу Людовику и за эту помощь. И за всю, которую сможет получить.

— Твой господин её получит, — де Ла Тремуйль сдерживал свою радость, произнося эти слова. — Великий король Людовик XII сможет сдержать порыв некоторых государей и даже отвлечь часть внимания Борджиа и Трастамара от вашей империи. Но Его Величество желает знать, насколько плохи дела у его друга Баязида? Как далеко могут продвинуться войска Чезаре Борджиа и Гонсалво де Кордовы? Жан, карту!

Де Граммона дважды просить не требовалось, да и карта Османской империи была у того под рукой. Разумеется, расстилали на столе и придавливали грузами по углам пара гвардейцев, но сам граф стоял рядом, готовясь подсказать, пояснить, посоветовать… в этом он был большой мастер.

— По известному мне, войска крестоносцев были вот здесь, здесь, и здесь… Несколько крепостей находились в осаде… Вот эти сдались после данных обещаний… Мы уверены, что многих подкупили! Наши войска находятся…

Клод дю Шавре умел как читать карту, так и здраво, без лишних прикрас докладывать о происходящем в империи. А положение султанских войск было действительно шатким. Опираясь на Подгорицу, Сараево и Приштину, беря штурмом или хитростью крепости помельче и пользуясь очень значительной поддержкой сербов, войска Борджиа и де Кордовы распространялись по османским землям как лесной пожар. Сверх того, они вооружали османским оружием тех, в ненависти которых к недавним хозяевам были уверены. И не мешали им мстить, напротив, предоставляли свою немалую поддержку. Дю Шавре вилял из стороны в сторону, не желая признавать, но даже по обмолвкам посланца султана де Ла Тремуйль с де Граммоном поняли — если бывшее королевство Сербское ещё и не полностью отторгнуто от империи, то подобное случится в самое ближайшее время. Помешать изначально мощной, победоносной армии, к тому же усиливающейся вспомогательными войсками из местных султан просто не в состоянии.

Откуда столь печальные заключения? Высадка войск с кораблей, она всё же состоялась, Но не на материковых византийских землях, а на островах. Тех самых, которые располагались севернее Крита в преизрядном количестве. И основной силой этих высадившихся на берег отрядов были рыцари-госпитальеры, наконец, почувствовавшие мощную поддержку от Святого Престола и возродившегося Ордена Храма. Да, на многих островах имелись крепости и весьма неплохие. Присутствовали крепкие гарнизоны, готовые сражаться… не везде, но имелись. Только сама высадка вражеских отрядов уже там, где османы давненько не привыкли ожидать угрозы… влияла на Баязида II и его придворных самым пагубным образом.

Вот что они могли сделать? Острова на то и острова, что просто так туда армию не пошлёшь. А перевозить на чём? От некогда могучего флота осталась малая часть, да и та предпочла спрятаться до поры по ту сторону проливов. Стамбул бурлил уже давно, с самых первых дней войны. Таинственные убийства, массовая смерть от ядов. Правда, с тех пор убийства стали происходить гораздо реже, но всё же не прекратились. Это тоже пугало, не давало жителям столицы почувствовать себя в безопасности даже в центре империи.

Армия? Часть оставалась в столице, ведь Баязид II вполне обоснованно опасался мятежей. Другая, тоже немалая, вновь усилила побережье, близ которого то там, то здесь видели корабли крестоносцев. Вот и получалось, что вторично собрать тысяч так семьдесят, чтобы надеяться хоть на что-то в новой битве, было крайне сложной задачей. Учитывая же, что пока империя терпела исключительно поражения, османские военачальники почти открыто высказывали опасения по поводу итогов новой битвы. Значит, Баязид с куда большей вероятностью будет уповать на оборонительную стратегию, крепко уцепившись за несколько крепостей, мешающих войску крестоносцев проникнуть из сербских земель в земли греческие или болгарские.

Всё это маршал Франции и его советник поняли по обмолвкам и из более-менее открыто сказанного Клодом дю Шавре. Поняв же, не собирались скрывать своего истинного отношения к сложившейся ситуации. Особенно сам Луи де Ла Тремуйль, сеньор д’Амбуаз.

— Вы уже потеряли или потеряете Сербию, Баязиду II остаётся лишь смириться с этим. Даже если мой король остановит продвижение Борджиа вглубь вашей империи… приготовьтесь к тому, что и другие земли могут оказаться потеряны. Полагаю, это будут части Болгарии.

— Почему?

— Тактика Борджиа уже понятна мне, барон, — усмехнулся лучший на сей день полководец Франции, к тому же успевший повоевать именно с королём Италии. — Он хватает те куски, которые сможет удержать, показав себя лучше, чем показала власть Османской империи. Потому сперва Сербия, а потом… Болгария. Там гораздо меньше мятежей, но это не греки, среди которых слишком многие служат вашему султану по доброй воле. Туда он не двинется, пока не захватит более лёгкую добычу. Греки, бывшая Византия, острова Эгейского моря… это отвлекающий маневр, хотя острова интересуют его как плацдарм для следующей войны. Следующей, дю Шавре, вы не ослышались. Король Италии рассматривает сразу несколько планов и действует, исходя из достигнутого. Понимаете меня?

Посланник Баязида II понимал, глупца бы со столь важным поручением не послали. Потому он и задал наиболее важный сейчас вопрос:

— Сроки, сеньор д’Амбуаз? В какие сроки вы сможете остановить крестоносцев? Мой господин будет безмерно благодарен всем, кто поможет ему избавиться от угрожающего бедствия.

— Не далее чем через месяц Чезаре Борджиа услышит из Рима такой громкий крик, что у него сильно поубавится желания оставаться на завоёванных землях. И часть войск он оттуда может вывести. Вы же, как и желает мой благородный король, сосредоточитесь на восполнении своих земельных потерь в ином источнике. Восток, юг… Армия и флот христианнейшего из королей Людовика XII Валуа вам в этом поможет. Особенно если могучий султан Баязид II позаботится о том, чтобы эти новые завоевания были справедливо поделены между участниками. И поспособствует наполнению королевской казны, что изрядно опустеет, пока будет решаться проблема со столь досаждающим всем вам Крестовым походом.

Людовик XII действительно намеревался получить немало золота с османов за устранение их общей беды. Знал, что, несмотря на собственные сложности, султан найдёт немалую сумму. Найдёт и заодно отправит так, чтобы она не была перехвачена по пути. Не морем, само собой разумеется, поскольку там хозяйничали враждебные Османской империи корабли. Сушей, обходными путями.

А вот Луи де Ла Тремуйль понимал, что его разговор с султанским посланником почти закончен. Подробности можно обсудить и в следующий раз, поскольку сам дю Шавре никуда исчезать не собирался, оставаясь во французских землях под своей маской праздного шевалье, озабоченного лишь отдыхом, но никак не важными делами, тем более касающимися политики.

Спустя недолгое время после того, как дю Шавре покинул зал, граф де Граммон осторожно так поинтересовался у маршала, продолжающего печально взирать на карту Османской империи и сопредельных с ней земель:

— Неужели вы чем-то разочарованы? Султан, посредством своего посла, согласен на все требования Его Величества и даже больше. Он боится потерять не только власть, но и жизнь. Потому и столь податлив.

— Я опасаюсь не султана, Жан, он действительно готов на многое. Затеянный королём раскол церкви, новое «двоепапство» — вот что действительно должно пугать разумного человека. Очень опасно недооценивать ум и мстительность Борджиа. Они быстро поймут весь механизм заговора, кто был его главной движущей силой. И тогда…

— Вы сами сказали, что Борджиа умны. Значит не будут бросаться на опознанного врага, предварительно не потушив пожары во дворе своего замка. Идёт война с османами… А ещё есть магрибские пираты, которым можно намекнуть на возможность пограбить уже итальянское побережье. Не самим, а через наших новых союзников в Стамбуле.

— Всё можно, мой дорогой граф, — вздохнул маршал, отрывая, наконец, глаза от карты. — Только это способно стать лишь отсрочкой, выигрышем времени, но не решением. Я повинуюсь приказам королей, но вот уже второй из них совершает схожие ошибки. Может проклятье тамплиеров действительно ещё не угасло?

Словно бы холодный осенний ветер ворвался в как следует прогретый солнечными лучами зал посреди довольно жаркого лета. Ворвался и заставил присутствующих поёжиться, напомнив о промораживающем кровь холоде. Ведь если вырвавшиеся под влиянием момента у маршала Франции слова окажутся истинными хоть наполовину… Тогда французские лилии не просто увянут, а могут и разлететься невесомой пылью, сменившись чем-то иным, покамест неведомым.

Рим, август 1495 года

Шум, лязг, свист выходящего из каких-то отверстий пара… Обстановка в одной из римских алхимических лабораторий была не самая приятная для гостей. Только вот хозяйствующего тут доверенного алхимика — и не только алхимика — короля Италии, Вильгельма Гортенхельца, это ну совсем не смущало. Более того, он светился от радости, показывая высокопоставленным гостям результат своей работы. Лишь немного алхимика печалило то, что сам Чезаре Борджиа ввиду каких-то там военных действия не мог присутствовать на этом воистину эпохальном событии. Но за неимением коронованного Борджиа он был готов удовольствоваться его сестрой и отцом. Им и излагал со всем отпущенным волей небес вдохновением, что именно даёт эта паровая машина.

— Ваше Святейшество, Ваше Высочество… Этот воистину гениальный механизм, плод ума Его Величества Чезаре, основывающегося на трудах Герона Александрийского и нашего современники, инженера, оружейника и сведущего в иных науках Леонардо да Винчи, был построен и при моём участии.

— Пока мы видим лишь грохочущие железки и клубы пара, — недовольно посмотрел на издающий громкие и совершенно немелодичные звуки механизм понтифик. — Что может эта твоя… машина?

— Я к этому и веду, — замахал руками воодушевлённый Гортенхельц. — Это малая машина, поэтому и может не так много. А вот если её увеличить… Но это потом, потом! Смотрите, она может поднимать большие грузы, например, на крепостные стены. Эта малые а большая — очень большие, тяжёлые. Вот смотрите!

Командные окрики, и вот уже помощники алхимика прицепляют к крюку груз, верёвку же, предварительно пропустив через какое-то «колесо с выемкой» (шкив) и подсоединив к одной из частей машины. Затем уже сам Вильгельм опустил вниз несколько рычагов и… Лязг стал ещё громче, но груз, он оторвался от земли и довольно быстро стал подниматься вверх.

— Механика! — торжествующе изрёк Гортенхельц, которого сейчас и алхимиком назвать было сложно. — Сейчас был поднят груз, который под силу одному человеку. Но если потребуется поднять то, что и сотня людей едва в силах будет оторвать от земли?

— Это ты про египетские пирамиды? — усмехнулась Лукреция. — Так мой брат строить такую в Италии не собирается. Наверно.

— Крепости. Огромные каменные блоки, которые можно передвинуть, поднять, установить. И не только это. Сила пара позволит двигать предметы так, чтобы они перемещались по нужным траекториям, отдавая свою силу так, как нужно. Вот, Его Величество передал мне рисунки, полученные от сеньора да Винчи, после чего немного их изменил. Посмотрите! Он сам говорил мне, поклявшись Железной короной, что эти механизмы могут быть созданы, а значит должны быть созданы.

Несмотря на свою кажущуюся суетливость, Гортенхельц не сильно раздражал обоих своих важных гостей. Может быть уже потому, что сын и брат этих двух Борджиа заранее предупредил о важности в своих планах этого… довольно своеобразного человека. Да и сами по себе Александр VI и Лукреция Борджиа умели не обращать внимание на мелочи, сосредотачиваясь на главном. А показанная алхимиком «паровая машина», пусть и малая, действительно кое-что делала.

Поднять груз? Для этого достаточно обычных людей. А вот для работы с огромными и массивными предметами… тут да, имелись большие сложности. Родриго Борджиа, лично наблюдавший за строительством как крепостей, как и величественных храмов, мог подтвердить. Оставался вопрос цены, но… Тут всё зависело от того, ограничивается ли полезность сего механизма лишь одним поднятием тяжестей. Значит, стоило взглянуть на те самые рисунки. Вот он и взглянул, равно как и Лукреция. Взглянув же на одно из изображений, сложно было не перевести взгляд на второе, третье, десятое.

Корабль, но со странными колёсами то по бокам, то сзади. И поясняющие рисунки, показывающие, что они должны вращаться, загребая воду на манер весёл. Только приводиться в движение не гребцами, а стоящей внутри корабля машиной, для работы которой нужно сжигать дрова или уголь.

Огромный… воздушный шар — оба Борджиа знали, что подобное уже существует в природе, пусть и только-только показавшее свою пользу — но вытянутой формы, с большой «корзиной» внизу и опять же чем-то вроде странного колеса, способного заставить двигаться уже в воздухе.

Работающий в кузнице огромный молот, плющащий заготовки и железные слитки, придающий им нужные формы, при этом тоже работающий как часть той самой паровой машины.

Повозка с необычно широкими и странно расположенными колёсами, на части которой установлена дымящая машина, а сама она движется без помощи какого-либо животного. Лишь сидящий впереди человек, дергающий какие-то рычаги, тем самым изменяя направление движения.

И несколько других применений, словно бы создатели этих рисунков-чертежей поставили своей целью показать, что эта задумка может быть применена практически во всех сферах людской жизни, меняя окружающий мир, утверждая власть нового подхода, новых веяний.

— А ведь Чезаре говорил нам, что собирается если не перевернуть мир, то хотя бы как следует встряхнуть, — тихо так произнесла впечатлённая Лукреция. — Я бы посчитала это сказкой, но вот она… машина. Работает, лязгает, показывая своё существование и возможности.

— Мы впечатлены, синьор Горненхельц, — милостиво кивнул понтифик. — Вы оправдываете доверие, возложенное нашим сыном, и заслуживаете награды. Эти листы я заберу. А вы продолжайте свою работу, но остерегайтесь посторонних глаз. Слишком многие посчитают это колдовством. Снова.

- Им останется лишь смириться, отец.

— Может быть, — вздохнул Родриго Борджиа, принимая из рук Вильгельма скрученные и упакованные в футляр листы. — Пока же я хочу уйти из этого душного и очень неуютного места.

Против этого Лукреция даже не думала возражать. Все те места, в которых сам брат или его помощники творили что-то новое, как правило, являлись очень нелицеприятными. К тому же она понимала, что далеко не всё из полученных впечатлений отец готов произнести вслух перед посторонними. Так и оказалось, стоило им выйти из лаборатории и оказаться на свежем воздухе.

— И опять Чезаре находит новый путь двигаться вперёд, многое приобретая. Но в числе этих приобретений и очередные враги.

— Кричать о колдовстве всё равно будут, папа, — ехидненько улыбнулась младшая Борджиа.

— Я о других крикунах. Цеховых. Мы только что видели поднятие тяжестей. А рисунки? Те, где показана машина для кузниц и другие похожие. Это не коснётся мастеров, а вот обычных «вечных подмастерий» из числа просто неспособных создать свой «шедевр» и особенно учеников, которые выполняют самую простую работу — их сильно уязвит. Ещё есть цеховые старшины, которым выгодно имеющееся положение, которые не хотят перемен. Задумайся.

Понтифик знал, о чём говорил. Многие цеха и так смотрели волком в сторону нововведений в Италии. Тех самых, согласно которым их влияние сходило на нет, а недовольные своим положением подмастерья и даже некоторые мастера спокойно и без каких-либо проблем могли выйти из цеха и продолжать работу самостоятельно. Попытки же «проучить» отступников быстро и жёстко карались королевской властью. Обязательные удары по кошельку, а в случаях, если беглецов из того или иного цеха успевали ещё и как следует побить… тогда к виновникам применялось и иное воздействие. Причём как к непосредственным исполнителям, так и к тем, кто им это поручил.

Это что касалось дел внутри королевства. А были ещё и те, кого либо напрямую переманивали из других стран, либо просто в цехах германских, голландских и иных земель «внезапно» начинали бродить слухи о возможности получить в Италии много больше, чем тут, на старом месте. Вот и тянулись в Италию представители самых разных цехов, собственно, уже переставших быть частью того или иного цеха, в надежде получить куда более приятную жизнь, чем была раньше. В большинстве случаев это оставалось без последствий, но иногда, дабы сберечь цеховые секреты, старейшины были готовы на многое. В том числе и на убийство беглецов. Ни разу не пустые слова! Пара часовщиков из Нюрнберга, гранильщик камней из Португалии, ещё несколько случаев… Тут покушения удались, а сколько их сорвали, либо сразу перебив нанятых убийц, либо сперва выпытав имена заказчиков.

Зато с тех пор действительно ценных мастеров стали охранять ещё сильнее, одновременно повесив на площадях тех, кто был руками заказавших убийство. Сами же заказчики, проживавшие за пределами Италии… Тут почти во всех случаях Борджиа пришлось проглотить полученное оскорбление. Не та сложилась вокруг обстановка, чтобы позволять себе показательно устранить оплативших убийства. Хотя Лукреция помнила интересные такие листы бумаги, в которых её брат записывал имена малозначимых персон, которые перешли дорогу интересам семьи. На будущее, близкое или отдалённое. Так вот, имена некоторых цеховых старейшин там значились.

Касаемо же сказанного отцом… Тут дочь понтифика начинала осознавать истинный смысл угрозы. Сперва Чезаре нарушил особые права цехов, дав возможность всем трём уровням их иерархии — мастерам, подмастерьям и ученикам — возможность выбора. Находиться внутри цеха или же выйти из него и пробиваться самостоятельно, рассчитывая лишь на силу своей одарённости? Теперь всё зависело от самого человека. Понятно, что через какое-то время вышедшие из того или иного городского цеха мастера могли создать что-то вроде своего цеха, пусть и маленького, тем самым соперничая со старым. Тем самым заставляя других работать лучше и себе не давая «почивать на лаврах». И никакой возможности вынужденной преемственности вроде «отец был ткачом, значит и дети его ими будут». Они МОГУТ стать ими, а могут и не стать, если захотят чего-то иного и имеют к этому дар.

Ничего удивительного, что верхушка цехов — старейшины и немалая часть мастеров — уже плевались ядом и желчью в сторону Борджиа, неся немалые убытки и понимая, что в скором времени они станут ещё больше. Да и ускользающая из их рук пусть небольшая, но власть хорошего настроения и доброты им также не добавляла.

Тогда зачём всё это творилось её братом и при поддержке отца? Лукреция почти сразу задалась этим вопросом, но очень быстро сама себе и ответила. Не пришлось даже спрашивать кого-либо. В проигрыше была лишь часть состоящих в цехах. Зато наиболее способная, активная, стремящаяся вперёд часть — они получили возможность и не собирались выпускать её из рук. Наглядным доказательством был самый настоящий расцвет ремесел как в пределах Рима, так и по всей Италии. Добавить к этому заинтересованность государства в определённых мастерах, не скрываемую он людей, и в итоге получилось… Выгода получалась, причём немалая.

Независимость от закупок действительно важных товаров извне — вот чего стремился достичь Чезаре Борджиа. Ну а понимая, что, к примеру, то же железо и лес для кораблей найти в итальянских землях весьма затруднительно, вынужден был до поры ограничивать тем, чтобы покупать только сырьё для создания тех или иных товаров. Отсюда и закладки верфей, и растущие, словно трибы после летнего дождя. Многочисленные мастерские. Мечи и ткани, доспехи и повозки, часы и украшения на любой кошелёк — всё это, по словам брата, укрепляло королевство. Сначала это были слова, теперь же становились видны и первые результаты.

И вот новый шаг. Опасный и в то же время многое обещающий. Если у того учёного народа, который так ценил и всеми силами привлекал в королевство Чезаре, действительно получится создать даже часть из увиденного на чертежах… Лукреция представляла, как сильно изменится мир. И как громко будут орать те же строители, число которых… несколько поубавится. Не мастеров своего дела, а простых работников. Если та «паровая машина», как называл устройство Гортенхельц, сможет заменить усилия многих носильщиков, поднимающих грузы на крепостные стены, тогда… Их нужно будет куда-нибудь деть, чем-то занять. Занять таким, чтобы уже эти, лишившиеся пусть слабо оплачиваемой, но позволяющей как-то жить работы, не стали опорой для ненавидящих Борджиа.

— Чезаре должен был это предусмотреть.

— Предусмотреть что? — испытующе так прищурился Родриго Борджиа, пристально глядя на свою дочь.

— Что творения этого да Винчи и его собственного разума в будущем лишат работы очень многих.

— Вот ты и сумела посмотреть в будущее дальше, чем на один, может даже два шага, — сделав шаг, понтифик обнял своё дитя, будучи действительно довольным тем, что сейчас услышал. — Я горжусь тем, что уже второй мой ребёнок научился это делать. Вот если бы все… и кое-кто раньше.

Тут Лукреция предпочла промолчать, зная, что именно имеет в виду отец. Кого он случайно или не очень мимолётно упомянул. Хуан. Её старший брат, которого она уже давно не считала родным человеком. Тот самый, собственными стараниями разрушивший всё, чего мог достигнуть, да ещё и потоптался на осколках сапогами. Понимая отцовские чувства, сама она ничуть не жалела о том, что её ныне изгнанный братец так и не взялся за ум. Слишком уж много бед от него случилось, да и отношение Хуана к сестре было… порой плохим, а порой и вовсе омерзительным. Раньше она могла только расстраиваться и пытаться сдержать слёзы, а вот теперь… Теперь бы братца просто не стало. Спасибо Чезаре за его особые уроки, он не зря рассказывал ей о способах избавиться от врага так, чтобы заподозрить истинного виновника было бы очень трудно, почти невозможно. Нет, стоит Хуану только попробовать заявить о себе, осмелиться на что-то претендовать — приговор будет подписан моментально. А от того, что лишь в голове Лукреции, его ранее безобидной сестры — так от «печального» исхода это всё равно не спасёт.

— И да, Чезаре уверен, что предусмотрел последствия, — прервал выжидающее молчание дочери Родриго Борджиа. — Если что-то становится избыточным в одном месте, то это надо перенести в другое. Может даже далёкое.

— Завоёванные земли… — подумав высказала предположения юная Борджиа. — Не освобождаемые, а завоёванные. И тут, и за океаном, в Новом Свете. Я права?

— Твой брат внимательно изучал историю, в том числе и прежнего Рима. И добавлял в старую основу новые мысли. Поэтому все эти сербы, болгары и прочие будут «освобождаемыми», а отношение к ним благожелательное и покровительственное. С особыми планами на них на всех. Османы же и другие… им нечего ожидать от носящего Железную корону. Для Чезаре все они как Карфаген для одного римского сенатора.

— Который «должен быть разрушен».

— Именно, дочка. Не в этой войне, так в следующей или через ещё одну. Хотя жаль, что с первого раза не получится добиться всего, чего хотели.

Вопрос без слов, одним лишь взглядом. Лукреция умела это делать, причём весьма выразительно.

— Недавно доставили, — достав этого скрытый под одеянием скрученный лист бумаги, понтифик передал его дочери. — Мы с твоим братом ожидали ответных действий от врагов в короне и рясах, но чтобы так… Недооценили их решимость и глубину испытываемой к нам, Борджиа, ненависти.

— Доминиканцы…

— Лишь явная и видимая часть. Они сплелись в единый клубок почти со всеми нашими врагами. Ядовитый, шипящий, грозящий не сталью, но ядом. Не достанут до нас самих, будут кусать всех, до кого дотянутся, разрывая связи Святого Престола везде, где смогут, на что хватит сил и влияния. Читай, Лукреция, там есть и знакомое тебе и ещё не очень. Копия уже направлена Чезаре.

Размещаясь рядом с отцом в ожидающей их карете, что должна была отвезти из во дворец, Лукреция не могла оторваться от начертанных мелким, но разборчивым почерком строк. В этом донесении из Франции кратко, но в то же время с упоминанием всех важных нюансов говорилось о том, что уже произошло и что должно было произойти в самом скором времени. И эти события обещали большие проблемы как Италии, так и Святому Престолу. Не то чтобы угрожающие существованию и даже достигнутому величию, но рушащие большую часть дальнейших планов.

— Будьте вы прокляты, ослеплённые собственным безумием фанатики, — процедила Лукреция. — Мало нам было Савонаролы…

Рим, вот уже в который раз, стал похож на растревоженный муравейник, а может и пчелиный улей. Только на сей раз угроза была не у стен и даже не у границ что подвластных Святому Престолу земель, что Италии. Опасность подкралась к власти духовной, распространяющейся через любые границы, проникающей во все места, где находились подчиняющиеся понтифику священнослужители, от кардинала до последнего бродячего монашка.

Разумеется, умеющие мыслить и делать правильные выводы и раньше поняли, что конфликт между нынешним понтификом и Орденом Братьев-проповедников после последней буллы стал не просто неминуемым, но и перешедшим в стадию кипения. Поставленные по сути перед выбором между сдачей на милость Папы и бунтом инквизиторы во главе с генеральным магистром Ордена святого Доминика Крамером не могли не сделать свой ход. Вот они его и сделали: жёсткий, опасный, раздувающий пламя уже пылающих костров и добавляющий новые пожары.

До поры отсиживающийся в Зальцбурге Генрих Крамер, как оказалось, уже некоторое время там не пребывал, тайно покинув пределы Священной Римской империи и оказавшись на французских землях. Именно оттуда раздалось его «Воззвание ко всем истинным христианам», в котором он одновременно нападал на нынешнего понтифика и обличал саму суть «оступившихся от истинного пути мирян и священнослужителей». В вину Александру VI и тем, кто его поддерживает, было поставлено почти всё произошедшее с момента избрания его Папой Римским и даже то, к чему он не имел прямого отношения, но вместе с тем «не содействовал отмене греховных законов и не делал и малейших усилий для обуздания греховности рода человеческого».

Царящая в Риме и не только роскошь среди князей церкви, «еретические» опыты алхимиков и иных, «называющих себя учёными», но создающими «угодные только дьяволу изобретения». Под последними, что и неудивительно, имелись в виду новые виды оружия, а особенно новинка под названием «воздушный шар, восхваляющий гордыню человеческую, богопротивно желающую вознестись к небесам не жизнью праведной, а при помощи дьявольских ухищрений». Особая ненависть, естественно, была относительно значительного урезания полномочий инквизиторов и по существу запрет вынесения приговоров с последующими сожжениями на местах. Это подавалось Крамером как потворствование даже не еретикам, но колдунам и ворожеям, о сути которых в библии говорилось прямо и открыто.

Ну и Савонарола, точнее, его смерть. Генеральный магистр доминиканцев прямо обвинял Александра VI и его сына Чезаре, короля Италии, в том, что именно они подослали убийц к «устроителю Царства Божьего на земле», в доказательство чему приводил признание пойманных убийц, подтверждённое перед лицом братьев-доминиканцев после полагающихся методов дознания. Понятное дело, что этими «полагающимися методами» были разного рода пытки, в которых духовные браться генерального магистра, создателя «Молота ведьм», знали толк. Вот и получили понятно какое «признание» от подходящих на роль убийц случайных наверняка людей.

Само по себе это было предсказуемым, но вся печаль для Борджиа состояла в том, что простыми воззваниями доминиканцев дело не ограничилось. Те инквизиторы, которые находились в землях, поддерживающих деятельность их организации, разжигали единовременно костры обыкновенные и посредством проповедей. В других местах их тоже кое-кто готов был слушать. Часть венецианского простонародья, кое-кто в Венецианской и Сиенской республиках, некоторые места Священной Римской империи, помимо чисто германских вольных городов, епископств и иных мест. Тут было и недовольство Борджиа как таковыми, и стремление получить больше духовной власти у некоторых епископов, и иные желания светских правителей разной силы и значимости. Всего хватало!

Всего и всех, но особенно во Франции, куда словно бы со всех сторон стекались наиболее значимые фигуры из числа врагов понтифика и итальянского короля. Пять кардиналов, все четверо из рода делла Ровере и примкнувший к ним уже довольно давно Джованни Батиста Зена, немалое число архи- и простых епископов, генеральный магистр Ордена Братьев-проповедников, а также лидеры цистерцианцев и картезианцев. Эти два Ордена более всего не устраивали именно давно и прочно наметившиеся послабления, уход от аскетизма, на котором во многом была основана их суть. Отсюда и поддержка Ордена святого Доминика и инквизиции, символом которой он являлся.

Но главное даже не то, КТО собрался, а ГДЕ происходило собрание. Авиньон. То самое место, в котором ещё сохранилась память о пребывании именно там понтификов. О последующем двоепапстве. Длительной борьбе за власть духовную. Учитывая же, что, по внушающим некоторое доверие слухам, в Авиньон собирался приехать сам король Франции Людовик XII Валуа… Почти никакой скрывающей будущее завесы и не оставалось.

И всё это во время крестового похода, причём похода успешного, заставляющего вспомнить таковые с первого по, допустим, третий, пусть и был нынешний направлен не на Святую Землю, а как освобождающий народы из-под османского рабства. Цели да, отличались, а вот успешность соответствовала. Только вот если успехи воинов-крестоносцев там, в османских землях, то здесь, в королевствах, откуда они отправились в поход, их нет. Значит и армии Италии с Испанией в немалой мере ослаблены, а потому силой вразумить готовящихся устроить раскол если и можно, то слишком опасно. А что Борджиа, что Трастамара очень не любили излишний риск. Потому и достигли того, что имели сейчас.

Слухи, сплетни, предположения… Они как лесной пожар в летнюю пору распространялись внутри Рима, Перуджи, иных городов, разносились на языках торговцев, захватывая всё большее число умов, острых и не слишком. И было бы совсем печально, не предприми Александр VI скорых ответных действий, чтобы не допустить совсем уж безумных, не имеющих ничего общего с действительностью предположений. Положение викария Христа, оно многое ему позволяло. В частности, ударить на опережение — не мечом, но словом, тем самым выбивая из рук устроителей раскола часть того оружия, которое они могли против него использовать. Иными словами, Родриго Борджиа вытащил из потайного до поры «ящика» ту буллу, которую они с Чезаре намеревались пустить в ход несколько позже, после триумфального завершения Крестового похода.

Впрочем, всем и так было ясно, что Османская империя уже проиграла несколько важнейших сражений и теперь мечтает лишь об одном — вылезти из неудачной войны, откупившись как уже де-факто потерянными землями, так и ещё несколькими кусками. Очень уж султан Баязид II боялся потерять трон вместе с жизнью. Не зря Чезаре Борджиа полностью поддержал намерение отца через посредников связаться с султанскими сыновьями, блазня тех возможностью стать султаном или же, на крайний случай, отколоться от империи, создав небольшое, но собственное государство. И не просто создать, но получить достаточно надёжные уверения о безопасности… лет на десять. Пусть настоящих восстаний против власти Баязида II ещё не случилось, но они вот-вот готовы были вспыхнуть, заставляя султана держать немалую часть войск для их возможного подавления, и забыть о том, что такое чувствовать себя в безопасности.

Родриго Борджиа понимал и поддерживал желание сына лично отстраниться от тайных сношений с представителями Дома Османа и никоим образом не быть причастным к любым обещаниям, которые может дать его отец. Если сын решил облачиться в незримый, но в то же время ощущаемый всеми доспех человека, никогда не нарушающего собственное слово… Во многих случаях это действительно помогало интересам семьи. В тех же, когда требовалось не играть словами, запутывая другие стороны в их вязкой паутине, а напрямую обмануть, предать, показать всю меру истинно валенсийского коварства… На то у короля Италии имелся родной отец, носящий на голове не Железную корону, а тройную тиару понтифика. Потому сам Чезаре Борджиа мог абсолютно искренне заявлять, что Италия и вообще все воины-крестоносцы ни о чём с Домом Османов не договаривались и никакими обязательствами не связаны. Про клятвы же и вовсе речи идти не может. Более того, никак нельзя нарушить ту самую буллу «О Крестовом походе», прямо запрещающую подобное до достижения желаемых результатов похода.

Две стороны одной монеты. А может и больше, чем две, если взять для примера огранённый кристалл, как любит это делать сам король Италии. Но здесь и сейчас, перед лицом уже почти состоявшегося раскола, Александр VI должен был использовать все средства, чтобы пусть не предотвратить — увы, но тут он недооценил врагов, позволил им зайти дальше, чем было предусмотрено в «рамках» пишущейся картины триумфа рода Борджиа — но сделать так, чтобы откололась как можно меньшая часть. Люцифер с ней, с Францией! Ей они с Чезаре готовы были пожертвовать, понимая, что разрываемое при их прямом участии на куски королевство было, есть и будет врагом Италии и лично Борджиа. Уж точно пока Валуа не успокоят свои желания распространить свою власть на италийские земли, где их совершенно не рады видеть. А до этого благословенного мига явно не один год, а может и не десятилетие. Слишком многое раньше получалось у королей этой династии, слишком они привыкли к победам, а особенно их воодушевило поражение Англии. Не простое, а словно бы чудом случившееся, чередой совершенно неожиданных событий. Только вот… может и не зря Чезаре говорит о проклятье тамплиеров, используя страх перед ним, но сам в это не веря. Уж он то знал очень своеобразное, необычное мышление сына.

Булла «О церковной реформе». Она должна была обрушиться на хребты внутрицерковных врагов, сокрушая остатки сопротивления на волне народного воодушевление после завершения Крестового похода. А сейчас… выстрел последует раньше времени, да и то скорее как оборонительный.

Понтифик понимал, по каким слабым местам Святого Престола наносятся удары из Авиньона. Отход от аскезы разного рода, показная и естественная для Рима и поддерживающих римский образ жизни роскошь, разрушение ставшего привычным преследования «еретиков» и «колдунов», развитие науки, которую тёмный народ не в силах отличить от колдовства по причине скудости разума, и многое иное. Оправдываться? Ни в коем случае! Любые оправдания означают показ своей слабости, неуверенности, готовности поддаваться чужому влиянию. Выжидать? Тоже не лучшая стратегия, особенно зная таких врагов как Джулиано делла Ровере и его родственники.

Оставили в живых, рассчитывая использовать в разыгрываемой сложной партии. А они сумели сломать выстроенную на шахматной доске позицию, сделав сразу несколько удачных ходов, перехватив, как считали, инициативу.

Поэтому только удар на опережение! Сразу в несколько уже их слабых мест. И первым делом по тому самому целибату — основе бытия всех священнослужителей, подвластных Святому Престолу. Пребывая очень долгое время вице-канцлером Святого Престола, Родриго Борджиа имел доступ ко всем документам канцелярии и выносил решения по немалой части действительно важных дел. Оттого насмотрелся… разного. Огромное количество просьб о признании незаконных детей как раз от тех священнослужителей, кто происходил отнюдь не из простого народа. Таковые по негласной традиции полагалось удовлетворять без особых промедлений и даже без «приложения весомой благодарности». Большинство кардиналов сами были, что называется, не без греха, поскольку являлись нормальными, здоровыми мужчинами. А вот простому духовенству было куда хуже и сложнее.

Другое и очень немалое число бумаг, касающихся иной стороны, куда более тёмной и по возможности скрываемой. Той, что творилась как в монастырях, так и вне оных. Содомский грех, цветущий пышным цветом почти во всех обителях и приходах. Развращаемые взрослыми монахами юные послушники через какое-то время сами развращали юных мальчиков. Порой уговорами, порой угрозами… часто и грубой силой. Порочный круг, выхода из которого просто не существовало, помимо одного. Разорвать этот самый круг! Только пойти на такой шаг означало перевернуть церковный мир, точнее даже вывернуть его наизнанку, получив мириады проклятий как раз со стороны тех, кто привык проворачивать свои содомские забавы в тишине монастырей и под опосредованной защитой того самого целибата. Родриго Борджиа знал, что и кое-кого из его предшественников, носящих тройную тиару, были подобные мысли, но никто так и не решился сделать подобный шаг. Кто-то из чувства страха, иные из опасений сделать только хуже, чувствуя отсутствие у себя за спиной действительно мощной поддержки. Зато у него, Борджиа, таковая имелась. Сразу с нескольких сторон.

Не целибатом единым. Реформа должна была запретить такое явление как индульгенции, особенно их продажу, которая очень у многих вызывала непонимание, а порой и ощутимое раздражение. Предыдущие понтифики любили порой использовать продажу оных как средство наполнения казны, но стоило ли оно того — большой вопрос.

На фоне двух столь значимых изменений остальные несколько блёкли, но также были довольно важными. Изменение отношений святого Престола и монашеских орденов, осторожный намёк на то, что понтифик не обязан «нести великое, но тяжкое бремя тройной тиары» до своей смерти, если более не чувствует в себе прежних сил и желает, чтобы ему на смену был избран другой. Последнее являлось на деле очень важным, многое позволяющим. Средство при необходимости, чувствуя приближающуюся даже не смерть, а усталость разума, передать власть преемнику. Именно преемнику, поскольку хоть голосование кардиналов и будет, но вот средства повлиять на оное у пусть отрешившегося от власти, бывшего, но всё же понтифика сохранятся.

Всё перечисленное должно было окончательно разъярить и так явных врагов Борджиа и в то же время склонить на их сторону тех, кто хотел изменений в церкви, но помогающих идти вперёд, а не пятиться обратно, во времена… не самые лучшие, наполненные излишней кровью, причём принадлежащей тем, с кем можно было и договориться, в отличие от тех же мавров или османов.

Выиграть немного времени, которого должно было хватить. Для чего именно и кому? Чезаре Борджиа, для вынужденной приостановки Крестового похода, ведь продолжать оный, когда рядом с домой вот-вот готов вспыхнуть пожар — не самое разумное поведение. К тому же проклятые венецианцы всеми силами пытались ускользнуть от предоставления кораблей и войск, затягивая выполнение любых, самых разумных приказов. Разве что свои владения расширяли, понимая, что османы уже мало что могут им противопоставить. А где одни, там и другие могут пойти по их стопам.

Получалось, что придётся его сыну поддаться на уговоры то и дело появляющихся посланцев султана, остановить подготовку сильного удара уже по болгарским землям и заключать мир. Заключать, но вместе с тем быть готовым к тому, что он может быть нарушен в любой момент, а ещё — правильно разделить завоёванное, с чем тоже ожидались сложности. Слишком уж богатая добыча могла достаться участвующим в Крестовом походе, а делить её без серьёзных обид… Случалось, что именно это приводило к началам новых войн, пусть и отсроченных во времени. Этого Родриго Борджиа точно не хотел!

Приштина, сентябрь 1495 года

Мрак и кошмар в одном флаконе! Именно эти эпитеты были применимы к тому, что я насмотрелся за последнее время, побывав во многих местах, где вот уже не один десяток лет хозяйничали османы. Качественно так хозяйничали… в несколько особом смысле этого слова. Азиатские народы всегда знали толк в таких делах как выборка среди населения завоёванных земель тех, кто готов предавать родную кровь с наибольшей отдачей. Мавры, монголо-татары, османы опять же. Чутье на подлости натуры человеческой по принципу «подобное тянется к подобному», вот уже далеко не первый век используемое в собственных интересах. Об этом никогда не стоило забывать.

— …джизья, другие поборы, попытки унизить нас везде и во всём, — звенящим от ненависти голосом выплёвывал слова Бранко Гортич, один из тех, кто и до нашего тут появления старался бороться с османами, пусть и считался некоторыми всего лишь вожаком разбойничьей шайки. — Девширме! Его эти отродья с обчекрыженной тыкалкой особенно возлюбили, отбирая детей. Мальчиков, самых крепких, здоровых, из которых должны были получиться наши, сербские воины, а не янычары! Это хуже смерти, они сами не понимали, что делают, идя против своих, забыв, кто им свои, а кто чужие.

— Потому янычары и были похоронены, а не просто закопаны в общих ямах-могилах, — заметил я. — И памятные знаки поставлены как тем, кто был искалечен духовно. Вина то не на детях, а на тех, кто создавал из них чудовищ, оружие, обращённое против собственного народа… народов.

— Для многих янычары всё равно останутся злом, которому нет оправданий. Которое надо уничтожать и…

— Они и будут уничтожены. Исцеления этой болезни нет, только полное уничтожение. Да и кому как не тебе, Гортич, знать, что происходило здесь, на ранее сербских землях. Не от хорошей же жизни ты стал тем, кто есть сейчас.

Серб промолчал, с печалью во взгляде осматривая окрестности. Те самые, уже ускользнувшие из-под власти Османской империи, но вместе с тем нуждающиеся в немалом сроке для восстановления. Очень уж большое число живущих в той же Приштине и окрестностях людей позабыли, а то и вовсе не знали такого понятия как свобода от османов. И лишь часть — пусть и довольно большая — смотрела на войска крестоносцев как на освободителей. Другие же подозревали в том, что мы станем по сути теми же турками, придавливая новыми непомерными налогами и прочими «прелестями» творящегося на свежезавоёванных землях.

Зато те, кто был крепко повязан с османами и тем паче сами представители магометан — те бежали в разные стороны, стремясь спасти собственные шкуры и хотя бы часть нажитого имущества. Понимали, что церемониться с ними никто не собирается ни при каких раскладах. Лично я очень хорошо осознавал, что верить каким угодно клятвам осман и их подпевал — себе дороже выйдет. Впрочем, не о том была речь. Да и сам Бранко Гортич мне понадобился не для общефилософских бесед. Верховая же прогулка по окрестностям Приштины была лишь удобным средством, настраивающим серба на правильный лад, показывая ему относительное доверие — для полного что ему, что иным, схожим по влиянию и значимости, предстоит немало сделать — и имеющийся потенциал стать на освобождённых землях значимой величиной.

— Мы здесь чужие, — обращаюсь к Гортичу. — Нам сложно понять, кто действительно хочет сражаться и готов это делать, а кто лишь показывает покорность, будучи согласным принять любую власть. Со временем, конечно, всё это станет очевидным. Вот только время — это не всегда то, что имеется в избытке.

— Понимаю, Ваше Величество.

— Надеюсь. Тогда скажи мне, Бранко, что именно ты успел понять?

— Ну… Я должен искать тех, кто будет готов помогать вам, Ваше Величество.

Не понимает. Точнее сказать, понимает лишь в привычных своему мировосприятию рамках. Это неудивительно, ожидаемо, вот только всегда хочется большего, а не стандартно-обычного, пусть и в верхних пределах того самого стандарта.

— Мне нужны те, кто ненавидит османов и прочих магометан так, что готовы не просто бежать вперёд и рвать их зубами, но сперва научиться это делать. Научиться, стать настоящими воинами, а уже потом начать… ну или продолжить уничтожать врагов своего народа. Ты ведь знаешь, что сюда едет аж целый великий визирь для того, чтобы заключить мир.

— Многие знают, Ваше Величество. И многим это… не очень нравится. Ваша армия побеждает, все видят, что можно раздавить турок.

— Не всегда получается все желаемое. Особенно когда при войне с одним врагом в спину пытается ударить другой, да ещё при поддержке… разных, — поморщился я, вспомнив про творящееся во Франции и иных местах. — Им объяснят и мои люди и те, кто слушает и уважает тебя. Заодно пусть поймут, что возрождающееся королевство Сербское будет сильным, но лишь если вновь не погрязнет в сварах. А для этого нужны те, кто встанут у трона и будут верно служить королю… или королеве.

— Королеве?

— Об этом немного позже. Пусть люди знают, что земли, ранее бывшие собственностью османов, вернутся к ним. Те, кто был врагами Османской империи, получат ещё и титулы, станут обновлённой аристократией королевства. Деньги, земли, власть… и месть. Борджиа дают многое, но и взамен кое-что требуют.

— Верность?

— Её, родимую, — кивнул я, соглашаясь. — А ещё никто не получит во владение города и сильные, ключевые крепости. Не хочу в будущем возможных сложностей, если кому-то придёт в голову мысль стать независимым или переметнуться к османам. Теперь всё понятно?

— Да.

— Это хорошо, Бранко. Тогда последнее. В округе тихо?

— Почти, — чуть помявшись, ответил серб. — Вы только не думайте, что недобитые османы, тут другое. Среди нас есть люди с горячей кровью, которые готовы убивать любых врагов. И великий визирь с посольством…

— Напасть хотят.

— Да. Я сумею отговорить или пресечь. Любыми способами!

— Любыми не нужно. Лучше заранее этих, в ком кровь кипит, и жажда мести играет, заглушая разум, изъять. А потом с ними уже мои рыцари Храма побеседуют. Найдут применение ярости и желанию лить реки крови. Напишешь список, что нужно и как скоро. Любая помощь. Ещё что-нибудь?

— Нет… теперь ничего.

— Совсем хорошо. Тогда ещё немного прогуляемся по окрестным селам, а потом я в Приштину. Ты же делами займёшься. Их у тебя много и делать надо без отлагательств.

Прогулка да. Конная, но не суть, за прошедшее время я успел окончательно свыкнуться с необходимостью конной езды. Удовольствия от неё как таковой не получал, но и отторжения не присутствовало. Зато собственно посещение поселений близ Приштины если и вызвало впечатления, то исключительно матерные и многоэтажные. Османы выжимали завоёванные земли чуть ли не досуха, стремясь получать предельную прибыль, но при этом не особенно то задумываясь о том, что будет потом. Удивляться тут не стоило — все европейцы для них были гяурами, то бишь неверными, а значит заслуживали исключительно чего-то подобного. Я и не удивлялся, только вот в очередной раз подтвердил сам себе, что отвечать следует исключительно тем же и никак иначе. Разве что никакой хреновины вроде миссионерствования, которым столь любят увлекаться господа церковники. Вера сама по себе мало чего значит, особенно учитывая, хм, весьма близкое родство этих двух авраамических культов, ислама и христианства. Право слово, по степени мракобесия один другого стоит! Уж примеров в моей жизни хватало.

Что за примеры? Немалая часть той же Африки, в смысле коренного тамошнего населения, исповедовала вполне себе христианство, что ни разу не мешало этим свалившимся с пальмы созданиям творить нечто невообразимое для нормального европейца. С другой стороны, имелся довольно яркий и выразительный пример ислама в бывшей Булгарии, а ныне Татарстане и окрестностях. Там эти, скажем так, вполне себе правоверные почитатели Аллаха вели себя очень даже пристойно, де-факто ничем не отличаясь от «европейца сферического в вакууме». Кровь, как говорил один замечательно прописанный в великой книге демон… она действительно многое значит.

В жопу миссионерство, глубокую и далёкую! Не знаю уж, сколько сил и времени придётся убить, растолковывая всё это «отцу», но затраты того стоят. Вот смотрю на различия между домишками сербов и весьма себе внушающими жилищами османов-завоевателей и чувствую исключительно умиротворение от принятого решения. Окончательно принятого, нуждающегося в самом скором воплощении, если быть совсем точным. Да и парочка бесед с местными жителями, пусть и посредством переводчика — сербский я не знаю, да и не уверен, что в среднесрочной перспективе сподоблюсь выучить из-за нехватки времени и громадья иных дел — оч-чень сильно способствовала. Мне ведь охотно рассказывали и про непомерные поборы, и про разного рода бесчинства, после которых не то что калек, а и трупов изрядно прибавлялось, не говоря уж про похищения девушек, девочек и даже мальчиков. Мерзость, больше и добавить нечего!

Уже возвращаясь в Приштину, пришла в голову ещё одна интересная и могущая оказаться полезной мысль. Та, что относительно убеждения любителей помиссионерствовать. Имело смысл устроить им несколько экскурсий с сопутствующими беседами с жертвами османов и им подобных. Красочными такими беседами, усиленными внешними видами. Если грамотно организовать, кое-кто из прекраснодушных идеалистов — а среди сторонников миссионерства таковые порой встречались — быстро в разум придёт. Другие же на ходу переобуются, поняв, что упор на пользу прежнего курса чреваты риском выпасть из фавора не только короля Италии, но и самого понтифика. Мда, психологическая обработка она тоже важна, с какой стороны ни посмотришь. Вот и будем использовать весь спектр доступных воздействий.

Что такое переговоры о заключении мира — я успел узнать. Только вот войны с европейцами и азиатами — две большие разницы, кто бы и что бы об этом не говорил. Сейчас предстояло убедиться в этом лично, принимая весьма многочисленное и представительное посольство, говорящее от лица самого султана Баязида II. Нам ещё до прибытия его в Приштину был приблизительно известен состав. Тот ещё состав, надо заметить, позволяющий сделать определённые выводы ещё до начала переговоров.

Османский султан, надо отдать ему должное, подобрал такие персоны, которые одновременно показывали значимость посольства и в то же время являлись теми, кого, случись что, не сильно жалко. Начать с уже хорошо знакомого нам Коджи Дамат Давуд-паши, хорошенько побитого, потерявшего немалую долю влияния при дворе султана, но пока сохранившего, на удивление многих, пост великого визиря. Теперь понятно для чего сохранившего. Искупительная жертва, на которую можно повесить многое… особенно если переговоры и заключаемый мир окажутся совсем уж печальными для империи. Да и вообще, у османских султанов уже успела сложиться традиция, чуть что, вешать всех собак как своих визирей и иных значимых персон, попутно забавляясь конфискациями нажитого «трудами тяжкими» имущества, тем самым заметно пополняя оскудевшую казну. Воровство и османы — понятия неразделимые. Самому продвинутому европейскому казнокраду до них как до Китая раком, через поля и реки, леса и горы.

Не великим визирем единым! Чувствуя запах подгорающей задницы — собственной, понятное дело, а не чужой — Баязид II сделал так, чтобы вымоленные им переговоры были украшены и кровью Османов. Не в прямом смысле, конечно, а присутствием одного из своих сыновей. Дескать, он настолько серьёзно относится к процессу и так верит в благородство противника, что присылает не абы кого, а… наиболее яркого и влиятельного из своих сыновей, а именно самого Селима. Того самого, который в известной мне истории и стал следующим султаном, отпихнув в сторону папашу — долго тот потом не прожил, скончавшись при весьма подозрительных обстоятельствах — и перебив своих братьев по милому турецкому обычаю.

Сейчас, конечно, Селим не набрал ещё достаточно сил, чтобы рыпаться против папаши, но был уже достаточно близок к этому. Более того, по имеющимся сведениям, готов был, ослабни Баязид II ещё немного, оторвать от империи солидный кусок. И не только он, что характерно. Его младший сводный брат, Шехзаде Коркут, наместник Текке, которая потом станет известна как Анатолия, уже вёл тайные, но весьма интенсивные переговоры с мамлюками на предмет понятно чего. Тоже желал если не отцовского трона, то собственного трончика. И вообще, Баязид по сути не мог рассчитывать на собственных детей. Не в последнюю очередь из-за чисто мусульманских традиций внутрисемейной даже не грызни, а тотальной ненависти с последующей резнёй, как только кто-то набирал достаточную силу для её воплощения в жизнь.

Нам это было лишь на руку. Более того, не случись этого клятого раскола, как его уже стали называть, Второго Авиньонского, мы бы раздербанили империю на куски, которые в дальнейшем размололи бы в пыль. Увы, планы по расчленению пришлось до поры отложить, сосредоточившись на скорейшем заключении мирного договора и переносе основных сил обратно, дабы не полыхнуло на нашем «заднем дворе».

Почему именно Селим? Были определённые мысли на сей счёт, усугублённые опять же донесениями тех, кто ненавидел османов, но вместе с тем пока оставался на занятых ими землях. Что-то они узнавали, просеивая слухи. Что-то покупали, иное выжимали шантажом или пытками из осведомлённых личностей. И полученная информация сводилась к тому, что султан более прочих своих детей опасался именно Селима. Опасался, но вместе с тем отправил на важные переговоры, сделав своего рода символом империи и главным своим доверенным лицом. Как говорил один мультяшный медведь, любящий летать на воздушном шарике: «Это ж-ж-ж неспроста!» Вполне можно предположить, что того самого Селима папаша собирается использовать как одноразовое резиновое изделие, после чего… Пользы для султанского отродья тут явно не намечается, но вот каким именно образом это будет обставлено — тут оставалось лишь строить гипотезы, более или менее приближенные к реальности. И всё же лучше заранее знать о неизвестной, но готовящейся пакости, нежели она обрушится как снег на голову.

Мы готовились. Тщательно так, качественно, превратив за довольно короткий срок Приштину во вполне безопасный город, вычистив теми или иными способами всех мало-мальски подозрительных. По дороге султанское посольство тоже сопровождали со всем тщанием, дабы и волоса с голов этих весьма нам омерзительных созданий не упало. Они послы, как ни крути, а мы не дикие азиатские варвары, чтобы нарушать неприкосновенность посланников. Это потом что я, что мой ближний круг с радостью оторвём как головы, так и иные части тела всем без исключения присутствующим в составе султанского посольства. Потом, но не сейчас.

Предупреждение Гортича, к слову сказать, оказалось не лишним. Пришлось взять кое-кого из «народных мстителей» под белы ручки и временно ограничить их свободу передвижения. Вежливо, без грубостей и тем паче жестокости. Само собой, лично я с ними языком чесать не нанимался, но парочка тамплиеров в звании рыцарей из числа особо разговорчивых и убедительных качественно так проехались по ушам горячих сербских парней. Заодно пообещали, что в довольно скором времени им обязательно удастся омыть клинки в крови врагов. Каких именно… это уже детали. Может конкретно османы, может магрибские деятели, а может и вовсе мамлюки. А есть ли в сущности сколь-либо существенная разница? Один бес все они явные, можно сказать природные враги для любой европейской страны, как бы кто не пытался это опровергнуть. Ибо запад есть запад, восток есть восток и с мест они не сойдут…

Вот и прибыли гости ни разу не дорогие, но необходимые. Торжественных встреч им никто устраивать не собирался, сразу и жёстко обозначив рамки. День они должны были провести в подготовке к встрече с нами, может немного отдохнуть и вообще. Разумеется, всё было обставлено так, чтобы каждый вздох османов был известен. Средства давно не секрет: греющие уши слуги и «слуги», спешно пробитые и качественно замаскированные дырки, через которые можно было видеть или слышать творящееся в выделенных посольским помещениях. Подходы к тем, кто мог за немалую сумму золотом кое-что полезное рассказать. На последнее, увы и ах, рассчитывать особенно не приходилось — охрана и как бы обслуга состояла большей частью из янычар, то есть тех, кого в данный исторический период было не подкупить и не убедить. Фанатики, живое оружие с напрочь промытыми мозгами… самый неудобный для влияния материал.

Ничего, зато подглядывать-подслушивать получалось как нельзя лучше. Пусть османы прямо о своих секретах по большей части не болтали, но и по обрывкам, обмолвкам, косвенной информации получалось собрать из кусочков немалую часть общей картины. Отсутствующие же фрагменты заполнялись с помощью обычной логики и знаний о врагах своих. Переговоры должны были начаться совсем скоро, ближе к сегодняшнему вечеру. Ну а поскольку сейчас было всего лишь утро, то я занимался тем, что как нельзя лучше помогало и отдохнуть и прийти в оптимальное состояние души — отдыхал в компании парочки красоток, которые в недавнем прошлом состояли в гареме одного из не успевших удрать османов, торговца с довольно большим капиталом, влиянием… ныне зарытого в одной из общих могил. Туда паскуде и дорога, поскольку грехов по отношению к местным у него было выше крыши. А в таких случаях никаких рассусоливаний не было — петля на шею или топором по ней же. Вот и все хлопоты.

Проклятье. Да по факту очень многие, даже почти все не успевшие удрать гаремовладельцы отправились к своему Аллаху на постоянное местожительство. Причина? Как раз те самые «милые» традиции тащить в качестве жён и наложниц тех, кто того вовсе не желал. Хотя бы одна такая, но находилась почти в каждом гареме. А по изданному и озвученному приказу достаточно было публичного свидетельства одной из женщин, что она находится в гареме не по своей воле, чтобы участь очередного османа стала очевидной и безвариантной.

Месть — дело хорошее. Я уверен, что подобной ответки господа османы ну никак не ожидали, искренне считая, что насилие над женщинами, тем более из числа купленных на невольничьих рынках, есть нечто совершенно естественное. Ошиблись, однако. А уж вой казнимых разнёсся во все стороны, достигнув ушей тех, кто находился далеко за пределами освобождённых нами земель. Хорошее такое было послание: простое, понятное и пугающее. Дескать, как только придём уже на ваши земли, мигом перевешаем тех, кто насиловал женщин нашей и родственной крови. И пофиг, что по вашим законам это нормально и естественно, ибо у нас свои законы и только свои.

Что же касаемо бывших ранее в гаремах, то, освобождаясь оттуда, женщины получали своего рода «выходное пособие», а именно определённую часть имущества повешенного или там обезглавленного «любимого супруга». Плюс возможность либо остаться, либо отправиться в любое место по своему выбору. Немаловажный нюанс, учитывая, что там были и испанки, и венгерки и вообще из самых разных мест, порой весьма удалённых. Ах да, для тех, кто страдал повышенной религиозностью, было специально доведено, что Святой Престол не считает совершенное над ними насилие как-либо запятнавшим их женскую честь. Что грех исключительно на их бывших покойных «мужьях», а браки по мусульманским традициям признаются недействительными, если были совершены против согласия или с согласием, полученным насильно.

Хлопотно, конечно, но иначе было нельзя. Все должны были видеть, что в этом Крестовом походе всё продумано до мелочей, что он соответствует заявленным целям освобождения как земель, так и тех, кто тем или иным образом пострадал от Османской империи и самих османов.

Хорошо думается, когда по бокам две фигуристые и приятные на ощупь и внешний вид девушки. И никакого принуждения, даже тени оного. Достаточно было лёгкого флирта, привычных для меня, уроженца XX-го века знаков внимания и вуаля. Сперва поймалась Злата, а затем и Милена — обе из числа тех, кто будучи освобождёнными от искренне ненавистных «мужей» не знал толком, куда именно податься, пусть и имея некоторое количество денег. Судя по всему, в родные края они особо не спешили, а вот прислониться к важной персоне были вполне себе не прочь. Да и не только они. Османы, конечно, те ещё уроды, но вот в гаремы собирали не абы кого, а очень даже красивых женщин. Тех, которые однозначно привлекали и привлекают внимание самых разборчивых мужчин. Ох, я почти уверен в том, что немалая часть войска установит ну очень тесные контакты с этими красотками. Плохо ли это? Вовсе нет. А для девушек уж точно лучше прежнего состояния. В любом случае лучше, особенно учитывая запланированные реформы в области как светской, так и духовной.

Стук в дверь отвлек меня одновременно от мыслей и уже несколько ленивого приставания к одной из красавиц, а именно к Злате, поскольку вторая девушка, притомившись, дремала, свернувшись этаким клубочком, напоминая спящего котёнка, пусть и иных габаритов.

— Кого там принесло? — проворчал я, поднимаясь с кровати и накидывая на себя халат.

Не особенно их люблю, но тут, в этом времени, лучшего варианта в плане надеть что-то быстро как бы и не водится. Уже подходя к двери, отделяющей мои комнаты от «внешнего пространства», я услышал знакомый голос.

— Чезаре, у меня важные вести! Открывай, нужно срочно поговорить. Это касается посольства и султанского сынка…

Последние слова прозвучали уже тогда, когда я открывал дверь. Ну а произносившая их Бьянка, ничтоже сумнящеся, потопала внутрь, продолжая вываливать на меня полученную пока непонятно откуда информацию.

— Селим должен стать жертвой, которую принесут ради того, чтобы выставить тебя, Чезаре, как неспособного обеспечить защиту посольству.

— Баязид не дурак, он не захочет срывать переговоры. Ему необходим мир, причём куда больше, нежели нам. Или у него разум сменился безумием из-за бесконечной череды бед и проблем, обрушившихся на империю?

— Вовсе нет. Он хочет избавиться от сына, в котором видит угрозу трону, но прерывать переговоры даже не думает. Он хочет… Ох ты какие красавицы! Чезаре, я тебе немножко завидую. Совсем-совсем немножко.

Ну да, конечно. Привыкшая появляться чуть ли не в любое время суток, когда это действительно было нужно, Бьянка, не успевшая толком привыкнуть к моим комнатам тут, в крепости Приштины, невзначай сунулась в спальню. Естественно, не смогла удержаться от вполне себе профессиональной оценки внешности моих здешних пассий. Правда обе девушки — как Злата, так и успевшая проснуться Милена — не особенно то и смутились появлению кого-то постороннего. Наверное, тут сыграло роль гаремное прошлое и тот факт, что Бьянка была девушкой. Да, скорее всего, так оно и было. Оценивающе взгляды моей подруги тоже откровением не стали — всем, кто хоть немного интересовался творящимся в мусульманских гаремах, было известно, что там весьма часто процветают отношения между собственно девушками. По самым разным причинам, среди которых безразличие, неприязнь или откровенная ненависть к мужу занимают почётные первые места. Следовательно…

— Тебе то чего завидовать? — усмехнулся я, вновь располагаясь рядом с красавицами. — Уже успели сообщить, что тоже, хм, нашла себе приятное во всех отношениях общество.

— Красоты много не бывает.

Это точно. А вот слова Бьянка у меня позаимствовала. Да и не она одна. Откровенно говоря, многие люди сперва из ближнего круга, а потом и другие, начали постепенно перенимать не свойственную этому времени манеру выражаться, равно как и присущие мне слова и выражения. И чем дальше, тем сильнее расходились «круги на воде», впрыскивая «химию» современного мне мировосприятия сюда, в конец XV-го века. Результат, как я мог видеть, был довольно своеобразный, но никоим образом не вредный. Впрочем, я то человек пристрастный, чего скрывать.

Мне можно и при них говорить или же подождать, пока наедине останемся? — полюбопытствовала герцогиня Форли, устроившаяся среди груды подушек и лениво отщипывающая виноградины от ухваченной грозди.

— А что, есть особо тайное, разглашение чего может повредить, если состоится через дней этак несколько?

— Такого… нет, — малость подумав, ответила Бьянка. — Если ты этих двух к себе в постель допустил, то они к османам не побегут.

— Верно рассуждаешь. Да и охрана у меня, сама знаешь, всегда бдит, ни извне, ни изнутри никого не пропустит без приказа. Так что давай уже, излагай, по какой-какой причине всё это завертелось и чего хочет добиться султан, принеся в жертву одного из сыновей, пусть даже опасного для его власти над империй. И поподробнее, тут любая мелочь может оказаться ключевой.

— Главное в том, что султан хочет получить более выгодный для себя мир, воспользовавшись убитым «крестоносцами» сыном, поставленным во главе посольства. Как именно это будет обставлено, какими декорациями прикрыто — этого узнать не удалось. А убивать будут янычары. Те, которые владеют сербским языком как родным. Он для них и есть родной, нарочно подобрали таких. Мусульман в них ничего не выдаст…

— Совсем-совсем?

— Совсем. Им ни в одном месте ничего не подрезали и не обрезали, — без тени улыбки процедила девушка. — Есть у султана и такие, неотличимые. И не только среди янычар, но и из числа перебежчиков. Из разных стран к османам прибежали, по различным причинам. Это у нас османа или мамлюка по лицу видно, а вот здесь… В османской империи кого только нет, сразу не опознаешь, а скрываться они при необходимости умеют, это я успела понять.

Чем дальше в лес, тем больше понятно что. Пусть я и не слышал о разного рода османской агентуре или как там она сейчас называется, но нельзя было исключать подобную вероятность. А уж про разного рода посланцев, передающих поручения, и вовсе промолчу.

Бьянка меж тем продолжала рассказывать как о том, что удалось узнать, так и о сделанных выводах. Они, выводы, не слишком радовали. Судя по всему, в первый день переговоров султанского отпрыска убивать не будут. Не самый подходящий момент, как ни крути. Селим этот, сначала должен каким-либо образом себя показать, а вот потом его и грохнут. Или я ошибаюсь? Нет, вряд ли, хотя тут и иная причина может оказаться. Приштина сейчас чуть ли не самое безопасное место, а значит янычарам-убийцам придётся сильно постараться, чтобы провернуть устранение сына султана так, чтобы оттуда не росли большие ослиные уши, показывая истинных виновников.

Тут всё сложно. Они ж не могут просто отравить цель или придавить подушкой либо удавкой. Над ними, если случится такая смерть, кою они попытаются выдать за небрежность принимающей стороны, будут ржать даже лошади. Очевидно ж, что участникам Крестового похода совершенно не нужна смерть султанского сынка, он же номинальный глава посольства. Совсем другое дело — мечтающие отомстить всему Дому Османа сербы. А чтобы повесить смерть на них, надо подготовить сцену, актёров, декорации. Правда актёры в большинстве своём долго не проживут, но право слово, кого волнует таких мелочей! Значит будут либо имитировать проникновение в крепость извне, либо ждать подходящего случая. Для них цель не собственно убийство Селима, а создать впечатление, что его убили сербские мстители. Что ж, учтём и будем работать исходя из этого.

— Если бы нам не было нужно вернуться самим, и к тому же прихватив немалую часть войска… — вздохнул я, выслушав всё то, что сочла нужным поведать Бьянка.

— Опасно. В Авиньоне уже собрался свой «конклав» из пятерых ненавидящих твоего отца кардиналов, главы доминиканцев и союзных им орденов, да и несколько влиятельных архиепископов. А как только выберут «авиньонского антипапу» можно ожидать чего угодно. Особенно после этих проклятых «Тезисов» Крамера, которыми трясут на всех углах доминиканцы, обличая понтифика и всех, кто его поддерживает. Германские земли бурлят, угрожая разорвать изнутри и так неспокойную Священную Римскую империю. Ливорнская и Сиенская Республики, сама Франция, конечно, куда без неё. В Венеции что-то странное происходит, дож сам не знает, к кому прислушиваться, чтобы не потерять власть. Хорошо, что в Испании Изабелла пресекла волнения монахов на корню, заключив под стражу как Торквемаду, так и его главных помощников из инквизиции.

— Трастамара всегда была разумной королевой. Понимает, что союз с Италией и Святым Престолом куда дороже кучки неведомо что мнящих о себе фанатиков. Даже если они и были полезны… раньше. Но ты права, остаться тут не получится. Людовик XII затеял такую игру, которая способна ввергнуть чуть не не половину Европы в новые религиозные войны. Не к месту это сейчас, ох не к месту!

— Плохие вести всегда не к месту, Чезаре. Ты лучше подумай, действительно ли хочешь распорядиться завоёванным так, что криков от этого будет…

— Куда уж сильнее!

— Да, прости, не подумала. Но получится, что ты воссоздаёшь уже не королевство, а империю. Только одна Священная Римская уже есть.

— Название — это не так важно. Суть, вот что должно по-настоящему волновать. А ещё наше закрепление тут, под боком у уже битых османов. Мир миром, но ты же знаешь, что любой мирный договор можно даже не нарушить самому, а поставить другую сторону в чрезвычайно невыгодное положение. Или подставить, чтобы все думали на них, хотя на самом деле… Ты же понимаешь меня.

Это не было вопросом. Да и сама бывшая наёмница и нынешняя герцогиня не собиралась отвечать на не требующие ответа слова. Вот высказать кое-что — совсем другое дело.

— Много Борджиа и корон тоже много. Но главная корона одна.

— И настоящая власть тоже у одного. Другие лишь наместники, пусть и с коронами на головах. Пускай Священная римская изнутри рвётся на куски, нам такое не нужно.

— Но раздел… будут недовольные. Особенно Венеция.

А вот уже и дошла беседа до уровня, когда двум прекрасным девушкам слышать её категорически не рекомендуется.

— Подожди немного. Сейчас выйдем, по коридорам прогуляемся. А девочки меня тут подождут. Да, очаровательные?

Очаровательные создания и словами и жестами выразили полнейшую готовность ждать столько, сколько понадобится. Я же, на скорую руку одевшись, ничуть не смущаясь присутствия Бьянки — ей до мужеска полу дел совсем не было — не позабыл и клинок с парочкой пистолетов. Шутки шутками, а без оружия вообще не привык передвигаться. Бережёного и боги берегут, а небережёные… по ним заупокойные служат. Вдобавок я уже испытал на собственной шкуре такое понятие как смерть. Получив же второй шанс, пусть даже в ином времени, лишаться его раньше, чем лет этак через много точно не собирался.

Не сильно знакомые коридоры, но это нормально. Главное, что эта часть крепости под особой охраной, а звук голоса, если его не особенно повышать, далеко не разносится. Тем паче, когда стоишь рядом с окном.

— По общему вкладу и добыча, — продолжал я прерванную тему. — Венецианцы расширят свои прибрежные владения. Да и то… если не наделают глупостей, поддержав антипапу из Авиньона. А ведь могут и поддержать.

— Война с недавним союзником по Крестовому походу… Плохое впечатление останется.

— Мы не будем сами нападать и союзников не натравим, — парировал я. — Зато раздавить Ливорно и Сиену — это уже исключительно интересы королевства Италия. К тому же направленные против отступивших от Святого Престола недостойных правителей сих стран. Если же Венеция сама решит оказать поддержу духовным собратьям Савонаролы или лично Пандольфо Петруччи, который из Сиены много хлопот нам доставил… В случае нападения на Италию, мы имеем полное право защищаться, наши руки окажутся чисты. А вся грязь прилипнет к венецианской знати. Посмотрим, чего у них окажется больше — здравомыслия или же стремления схватить то, что им не принадлежит.

— Жадность — великий грех. Ты об этом, Чезаре?

— Величайший грех — глупость и только она. Все остальные вторичны.

— И снова у тебя особенное мнение насчет самых известных истин, — улыбнулась подруга, глядя на суету там, внизу, в крепостном дворе. — Я не сомневаюсь, что в истории ты останешься как заметная персона. Но вот сколько же злобны и ненависти на тебя выльется… Тебе не страшно? А еще насчет того, что будет после… после конца. Я иногда боюсь. Столько мертвецов, пожарищ, криков. И они словно исчезли. Никогда и не снятся. Многим снятся убитые. Мне нет. Кому-то помогает исповедь, покаяние, жертвы церкви. А я не верю в это. Не в бога, а в покаяние и исповедь. А ты сам? Прости, что говорю об этом с тобой, бывшим кардиналом, Великим Магистром тамплиеров… Но с кем ещё можно вот так, чтобы поняли и ответили? Даже Мигель не до конца понимает.

Прорвало Бьянку. Своего рода крик души, очередная точка перелома. Такое случается у тех, кто всеми силами старается идти вперёд, постигать новое, стремится вверх, при этом поневоле заново осмысливая свою жизнь. Отсюда и возникающие «проклятые вопросы», на которые мало кто в состоянии ответить и даже не всегда могут правильно выслушать. Тут ещё и общество вокруг… своеобразное, очень сильно зашоренное «единственно верным учением», которое хоть и не марксизм, но тоже та ещё отрава. Хвала всем богам и демонам, что мне на вопросы Бьянки ответить не так уж и сложно. Вдобавок именно общение со мной и привело её к этому очередному переломному состоянию. Справимся… причём ситуация пойдёт ей исключительно на пользу, сделав девушку сильнее и более полно воспринимающей саму жизнь.

— Мертвецы чаще всего снятся тем, кто не был уверен, заполняя своё личное кладбище, маленькое или не очень, — начинаю отвечать, попутно приобняв подругу, которая однозначно только ей и останется. — А исповедь… Многим порой требуется выговориться, а к священнослужителям идут потому, что так научили с детства. Ну ещё потому, что уверены в тайне той самой исповеди. Как по мне, зря. Если поделиться чем-то важным с близким человеком, куда меньше шанс, что это станет известно пусть не всем вокруг, но тем, кому всё это знать совсем не полагается. Простых людей спасает лишь то, что их тайны сильным мира сего по большому счёту совершенно не интересны. А вот монархи, знать, разного рода члены советов, сенатов и прочего… Совсем иная картина, Бьянка, весьма нелицеприятная. Откуда ты думаешь Святой Престол так много обо всех знает? Не в последнюю очередь та самая «тайна исповеди», на деле ну очень выборочная.

— Нет в тебе никакого почтения к святым отцам, — улыбнулась девушка, начиная немного расслабляться.

— И сразу представился «святой» Савонарола со своим Царством Божиим, которым уже давно по всей Италии и не только детей пугают. Крамер с его кострами для «ведьм» и прочий мусор в рясах. Лучше уж я, пусть ни разу не святой, зато всегда могу и готов выслушать подругу, с которой много что связывает. Так что в любой момент, когда будет не по себе… обращайся. Исповедоваться не нужно, а вот поделиться тем, что беспокоит — это можно и даже нужно. Например, своим беспокойством насчёт будущего. Напрасным, к слову сказать, ведь оно ожидается ярким и очень насыщенным. Вот, к примеру…

Заболтать девушку — умение полезное, особенно в такой ситуации. Попутно капля за каплей из её разума выдавливается нахлынувшая хандра и прочее. Приятно осознавать, что разговор по душам действительно помогает Бьянке. Ну а всё касающееся неотвратимо надвигающихся переговоров и иных дел — с этим тоже справимся. А как только получится разделаться с делами тут — сразу обратно в Рим. Мда, я в Рим, а кое-кто через некоторое время из Рима. Может не сразу, но через несколько месяцев точно. Вперёд, как говорится, навстречу своей мечте. И пусть только попробует сказать, что она это не совсем так представляла. Мне нужна помощь с её стороны, причём не номинальная, а самая настоящая. Пусть одна юная и шебутная особа делом докажет свою готовность.

Приштина, сентябрь 1495 года

Всяк твари по паре! Это выражение как нельзя лучше характеризовало собравшихся в достаточно, но не чрезмерно большом зале в крепости Приштины с целью закончить — не на слишком долгий срок понятное дело, ибо у большинства собравшихся были свои резоны продолжить начатое — войну, которая уже прогремела по всем европейским странам, части азиатских и всем североафриканским. Мда, не привыкла Османская империя, что о неё так показательно и нагло вытирают ноги. Ничего, пусть привыкают! А для мусульманского мира в целом за последние годы это стало уже вторым крайне болезненным ударом. Какой был первый? Естественно, падение Гранадского эмирата и соответственно окончательное изгнание мавров с испанских земель. Окончательное и бесповоротное, без каких-либо серьёзных надежд вернуться, поскольку мощь образовавшейся Испании была куда как весомее, нежели силёнки Фесского эмирата Хафсидов и Заянидов. Объединиться же в единый кулак меж собой, да ещё присовокупить Мамлюкский султанат и Османскую империю… Не-а, не прокатило бы! Слишком велики были противоречия этих государств, так что «Полумесячного похода» ожидать точно не приходилось раньше, теперь и вовсе не тот расклад.

Совсем не тот. Те же мамлюки со злорадством смотрели на избиваемую крестоносцами Османскую империю, желая ей как можно более тяжёлого поражения. И даже не пищали относительно того, что и их торговые и иные корабли, оказавшиеся в море, непосредственно так топятся или захватываются нашими каперами. Просто временно ограничили до минимума выходы в море, надеясь пересидеть смутное время и ожидая, что после поражения османов всё вернётся на крути своя. И их в этом убеждении ненавязчиво так старались поддерживать. Пусть думают те мысли, которые нам полезны, тем самым оценивая ситуацию абсолютно неверным образом. Это сейчас война шла с Османской империей, а вот потом… Потом итальянская армия вкупе с союзниками охотно обрушится и на султанат, особенно если случится удобный момент.

Так или иначе, но тех же мамлюков тут не наличествовало. Да и откуда бы они взялись, в войне ни разу не участвуя! Только османы, только хардкор. Тот самый, в коем именно приближённые султана находились в позиции подготовленных к особо жёсткому изнасилованию… в переносном смысле, конечно. Содомитов среди нас не водилось, а вот среди них — это отдельный разговор.

Селим, сын Баязида II, номинальный глава посольства. В настоящий момент он управлял Трабзоном, этим весьма значимым в империи санджаком, этакой губернией на турецкий лад. Учитывая же, что Трабзон был ближе к Стамбулу, нежели прочие из числа выделенных султанским сыновьям… Именно Трабзон ставил Селима на первое место среди возможных наследников трона империи. Также этот отпрыск Баязида II считался ещё и наместником всея Балкан, но теперь наместничество по большому счёту стало фикцией. Де-факто вся территория королевства Сербского уже вышла из-под контроля османов, следовательно… Ага, Селиму оставалось лишь «сосать лапу пожилого зайца», как говаривал один мой знакомый по прежней жизни, любящий выражаться довольно замысловатым образом.

Коджа Дамат Давуд-паша — битый нами великий визирь. Этот реально считал себя истинным главой и рвался отыграть на дипломатическом поприще хотя бы часть утраченных позиций. Понимал, хитрозадое создание, что если и тут провалится, останется лишь бежать как можно дальше и как можно быстрее. Чтоб не догнали. Шансы на успех, понятное дело, невелики, но в противном случае однозначно удавят шёлковым шнурком или отравят… может даже особым способом, а именно алмазной пылью, подмешанной в какой-то из напитков. Жуткая от неё смерть, откровенно говоря. Неудивительно, что этот будет упираться руками, ногами, и даже рогами, невзирая на отсутствие оных, лишь бы заключить мало-мальски приемлемый для империи мир.

Ну и третий, последний из ключевых объектов османского посольства — Херсекли Ахмет-паша, сука редкостная уже потому, что по настоящему его величали Стефан Херцегович Косача. Босниец, да не простой, а сын герцога Захумья и Поморья, ранее воеводы, то бишь правителя, Боснии. Через некоторое время та часть, которой владел Косача, станет называться Герцеговиной. Знакомое название, причём весьма, но суть не в этом. И вот этот типус, едва только встал на ноги, приполз в Стамбул, прося тогдашнего султана принять его на службу. А уж принятие ислама шло само собой разумеющимся нюансом.

Затем были интриги, принесшие неплохой для османского холуя результат, закрепление на новом месте и… Удачно сложившаяся ситуация и поддержка Баязида, победившего в очередной грызне за трон. Этим Херсекли Ахмет-паша заложил мощнейший фундамент для дальнейшего возвышения своего. Учитывая же наличие внутри головы не сплошной кости, а вполне себе работающего мозга… Результат, как говорится, очевиден. Вдобавок женитьба на одной из дочерей Баязида в качестве привязки к себе султаном одного из немногих действительно соображающих деятелей.

Тут и война с мамлюками очень удачно для Ахмет-паши подоспела. Назначенный к тому моменту бейлербеем — наместником с несколько ограниченными полномочиями — Анатолии. Он стал ещё и командующим войсками в этой части империи. И началось… Сражения, плен, освобождение из оного. Потом назначение капудан-пашой, то бишь командующим всем имперским флотом. Успешные действия в этом качестве, последующий переход к делам сухопутным. Карусель, однако. Только вот, в сравнении с многими другими османскими флото- и полководцами босниец-ренегат смотрелся очень даже неплохо и даже более того. Отсюда и постепенно растущее влияние.

Подводя черту, можно было предположить, что именно этот Ахмет-паша и есть фигура, которая уполномочена Баязидом II принимать окончательное решение, если случится необходимость. Убийство Селима, присмотр за повисшим над пропастью великим визирем… и неизвестно что ещё. Запомним, учтём и будем действовать, не забывая про этот наиболее вероятный расклад сил внутри османского посольства. Пусть и дипломатическое, но сражение тут будет неслабое.

Сражение, я не оговорился. Потому как война то ещё не закончилась, боевые действия продолжали идти, пусть и была выделена определённая часть империи, куда лично мы обещали не соваться за ради обеспечения безопасности переговоров. Не совсем традиционно? В какой-то степени так, но вот скажите, на кой черт нам останавливать очередные высадки десантов на побережье при полном, абсолютном доминировании объединённого флота над тем, что осталось у Османской империи? То-то и оно! Успешно высадившись почти на всех островах и взломав оборону защищающих их крепостей, мы сумели взять под контроль Эгейское море. Разумеется, требовалось некоторое время на то, чтобы закрепиться на позициях, заменить временные гарнизоны на постоянные, озаботиться восстановлением разрушенного при штурмах и установкой крепостной артиллерии. Только это всё были хлопоты побеждающей стороны, а никак не терпящей поражение. Да и средства найдутся по всем перечисленным позициям. Это от противника с сильным флотом островные гарнизоны могут отхватить проблем, а сейчас, в нынешней обстановке…

Нормальные, пригодные для участия в боевых действиях корабли по мановению руки не строятся. Требуется время. Пусть у османов и есть запасы корабельной древесины, часть из которой правильно высушена, то есть подготовлена для немедленного применения — собственно постройка корпусов и хлопоты по оснастке тоже займут долгие месяцы, а то и пару-тройку лет. Купить — это не вариант! Если мы, то есть участники Крестового похода, продолжим контролировать акваторию Эгейского моря, то протащить корабли в море Мраморное будет аналогом русской рулетки. Может проскочат, а может и будут взяты на абордаж, пополнив уже враждебные Османской империи флота. Не-а, на такую авантюру османы вряд ли подпишутся. Будут сами строить, а значит, дадут нехилый запас времени. Это радует и весьма.

— Османские послы ждут, — отвлёк меня от размышлений голос Мигеля. — Глава госпитальеров, представители Милана, Флоренции и даже Венеции тоже появились в зале. Янош Корвин и Георгий Черноевич тоже должны были зайти. Остались только ты и вице-король Неаполя. Но его ты и сам видишь.

Вижу, факт. Стоит в окружении кабальерос свиты, перебрасываясь с ними малозначащими фразами. Видимо, так ему удобнее настраиваться на готовые вот-вот начаться переговоры. Я же, в отличие от испанца, предпочёл сесть в кресло, сцепить руки в замок и погрузиться в размышления на соответствующую тематику. Лишь теперь, со словами Мигеля, поднялся, парой движений размял чуток затёкшие мышцы и произнёс:

— Значит пора и нам. Нужно нанести последний удар в этой войне. Не мечом, а пером, которое обмакнули в чернила.

Несколько десятков шагов в сопровождении Мигеля, Бьянки и нескольких тамплиеров охраны и вот он, тот самый зал, где собрались представители всех участников этой войны. Я на автомате перехватил полные ненависти взгляды османов… почти всех, за исключением Херсекли Ахмед-паши и парочки находящихся рядом с ним, тоже на вид ни разу не азиатов. Похоже, такие же ренегаты, бомбу с подпалённым фитилем им в задницу. Эти смотрели оценивающе, как на опасного врага, но не теряя головы. Плохо… ведь куда сподручнее иметь дело с теми, кто позволил себе впасть в ярость и не полностью — в лучшем случае — контролирует собственное поведение.

Ага, даже так! Особо концентрированная ненависть была сосредоточена даже не на мне, официальном организаторе и лидере принесшего Османском империи столько бед Крестового похода, а на моей подруге и советнице. Бьянка, как личность абсолютно толстошкурая в подобных ситуациях, да-авно выработавшая полный иммунитет, даже не дёрнулась, хотя наверняка заметила. Хм, даже улыбнулась, обжигая в свою очередь взглядом султанского сынка. Презрение, вот что было в этом ответном взгляде, полное и бескомпромиссное. Хорошо то как пошло, аж душа радуется.

В чём причина такой нутряной ненависти? Женщина на переговорах, причём не просто как игрушка, подающая фрукты, напитки и прочее, либо танцующая для услады глаз, а как полноправная часть, как облечённая немалой силой и властью. Той, которой в любой магометанской стране она была бы по умолчанию лишена. А тут… Провокация удалась, что называется, с порога. Селим откровенно бесился, лишь каким-то чудом удерживаясь от слов или действий, способных сорвать переговоры. Великий визирь был более сдержанным, хотя что-то шептал себе под нос на османском своём наречии. Наверняка просит Аллаха покарать «непотребную женщину, рядящуюся в схожие с мужскими одеяния и при оружии». Пусть просит, всё едино отвечать ему не станут. Жаль только, что Ахмет-пашу не пронять. Этот ведь по рождению и воспитанию не осман, а вполне себе европеец, пусть и прислуживающий врагам собственной крови.

Остальные… на них плевать. Писцы, переводчики, прочая мелочь, их мнение есть ноль без палочки по большому то счёту. А вот иная, то есть наша сторона, на ней всё куда более пёстро. Коалиция, млин, со множеством участников, в большей или меньшей мере проявивших участие в войне и претендующих на куски пирога, что уже оторваны от империи и отрыв коих остаётся лишь официально закрепить.

Вот сидит Пьер д’Обюссон, глава Ордена госпитальеров, ухвативший судьбу за хвост и уже избавившийся от страха за будущее. Теперь его рыцари не чувствуют себя окружёнными врагами со всех сторон, а поддержка Ордена Храма хоть и поставила в подчинённое положение. Но дала главное — возможность вернуть утраченные позиции. Да и не зазорно госпитальерам подчиняться Святому Престолу, они ж и без того в своём уставе это в незапамятные времена отразили.

Андреа Лоредан… венецианец. Участвовал в битве при Лефкасе, где был сломан хребет османского флота. Не в пример командующему венецианским флотом Антонио Гримани, показал себя вполне достойно, хотя и звёзд с неба ухватить не сумел. Как по моему мнению, так и по словам де Лима, фон Меллендорфа и прочих — крепкий такой середнячок, но способный выполнять не слишком сложные задачи. И не вызывать раздражения у союзников, что в сложившейся ситуации тоже имеет значение. Венецианцы успели откровенно достать многих своими завышенными требованиями, откровенными капризами и желанием получить как можно больше, по минимуму вкладываясь в эту войну. Про их войска я и вовсе молчу… иначе придётся исключительно матом. Где, я вас спрашиваю, герцог Мантуи Гонзага или хотя бы его дядюшка? А ведь эти двое лучшее, что на данный момент было у республики! Нет, сюда ни одного из них не прислали, видимо, придерживая обоих в италийских землях на понятно какие случаи. Говорящий такой факт, чего уж.

Представители Милана и Флоренции, этих почти состоявшихся вассалов, пускай до официального признания сего факта могут пройти ещё долгие годы. В таких случаях лучше всего «поспешать медленно». Но если Милан представлял Фабрицио д’Арранте, известный мне лишь как одно из доверенных лиц Катарины Сфорца, герцогини Миланской, то человек, представляющий интересы герцогства Флорентийского был слишком хорошо известен не столько тут, сколько в моём времени. Никколо Макиавелли и этим всё сказано. Пока ещё молодой, находящийся в начале своего пути, но одним своим тут присутствием доказывающий, что настоящий гений пролезет наверх как при аристократической республике, так и при монархии.

Хамелеон, циник, интриган, редкая сволочь и… гений. В свои двадцать шесть лет он уже плавал, как рыба в воде во всех архивных документах, знал сильные и слабые стороны союзников и врагов Флоренции, готов был по мере надобности подкупать, выпрашивать, посылать наёмных убийц или обещать разного рода услуги. Разумеется, сам факт данного обещания не стоил для Макиавелли ровным счётом ничего. Слова — они не более чем сотрясение воздуха для подобного типажа. Здесь, в этой ветви реальности он начал свой путь наверх, предоставив Пьеро I качественную подборку компрометирующих бумаг на тех видных жителей Флоренции, кто не был изгнан после восшествия Медичи на престол, но потенциально мог представлять опасность. Но не просто подборка оказалась в руках великого герцога Флорентийского, а ещё грамотным образом оформленная, с выделением наиболее важных нюансов и возможности их применения в той или иной ситуации. Затем успехи в обнаружении скрытых сторонников Савонаролы, несколько дельных советов относительно скорейшего встраивания в герцогство полученных после победы над Францией земель. Посольство к князю Пьомбино, который вынужденно стал вассалом Пьеро Флорентийского, опасаясь за сохранность своего маленького княжества, зажатого между Сиенской республикой и Царством Божьим Савонаролы. Никколо умел правильно себя подать и стать если не незаменимым, то очень полезным.

И вот очередное поручение, по результатам которого молодой Макиавелли мог сделать ещё один шаг вверх, по ступеням власти. Целеустремлённый молодой человек, у которого здесь шансы… куда больше, нежели было в известной мне истории.

Почему я даже не пытался забросить удочку на предмет перетащить этого гения интриг и дипломатии к себе в Италию? Опасения… Несмотря на все свои таланты, синьор Никколо Макиавелли был личностью крайне неоднозначной. Его идеалы, о которых я был вполне себе осведомлён из нескольких авторских книг сего выдающегося флорентийца, недвусмысленно показывали, что монархия — отнюдь не та форма правления, к которой тот испытывает симпатию. А уж какие тараканы копошатся внутри гениального разума… выяснять было малость боязно. Потом — да, бесспорно. Но не теперь. Пусть пока трудится на благо Флоренции, я же присмотрюсь. Вдобавок, личности подобного типажа становятся хоть немного более надёжными, если сами предлагают свои услуги, а не их уговаривают включиться в работу на конкретной стороне бесконечной «игры во власть».

И двое последних — Янош Корвин и Георгий IV Черноевич, князь Славонский и господарь Зеты соответственно. Оба прикатили в Приштину, но мотивы разные. Да и надежды тоже ни разу не одинаковы. Корвин то полноценный участник Крестового похода, выполнивший всё, что от него требовалось. Нанёс удар с венгерского направления, оттянул на себя определённую часть османских войск, помешал султану сконцентрировать против нас совсем уж огромное число войск. Магнит для сербских граничар опять же. Они, ненавидящие османов лютой ненавистью, охотно включили свои отряды в войско князя Славонского, рассчитывая на победу крестоносцев и освобождение своей страны от завоевателей. Правильно рассчитывали, чего уж. Отсюда и соответствующее воздаяние, в том числе и самому Яношу Корвину.

Чего он хотел больше всего? Корону Венгрии. Увы и ах, но пока там обитает Владислав II Ягеллон, пусть и сторонников у него среди венгерской знати, скажем так, не подавляющее большинство. И Италии прямо конфликтовать с Ягеллоном, да в условиях разгорающегося религиозного пожара ни разу не с руки. Потому корона у Яноша Корвина должна образоваться, но не венгерская, а боснийская, сочетающая в себе уже находящуюся под его властью Славонию и часть собственно Боснии. Вся Босния, отбитая у османов — это слишком жирно, не хочется отдавать столь большой и вкусный кусок пирога де-факто второстепенному по значимости участнику. Да и сам Корвин особенно возмущаться не должен, понимая своё не самое простое положение. В конфликте с Владиславом II Ягеллоном, который непременно случится, рано или не слишком, ему нужны будут союзники, которые не кинут незаконнорожденного сына венгерского короля при первом же удобном случае. А вдобавок достаточно сильные, чтобы охладить пыл не только Ягеллона, но и императора Максимилиана. В эти рамки как раз мы, Борджиа, очень хорошо вписываемся. Ну или напротив, способны выламываться за любые рамки, загоняя туда тех, кто нам противостоит. Как ни крути, а суть от этого не меняется.

Нет, Янош Корвин, равно как и его возможные действие, понятны, предсказуемы и полностью устраивают. В отличие от последнего из присутствующих, господаря Зеты Георгия IV Черноевича. Этот приехал сюда лишь по одной причине — из страха. Чего именно боялся господарь? Право слово, легче сказать, чего он не боялся. Ведь несмотря на трусость свою нехилую, умом обделён не был, а потому осознавал, что власть его в Зете держится на то-оненьких таких нитях, часть из которых уже успела оборваться. Наше участие в этом обрыве? Исключительно косвенное. Знать и воины этого княжества видели действия своего господаря и наши, а значит имели возможность сравнивать. Да и предательство братьев Черноевича, и некоторой части придворных из числа вполне себе приближённых и доверенных, что прямо переметнулись на сторону султана или были буквально схвачены за руку при передаче разного рода сведений османам… Укреплению власти над Зетой это ни разу не способствовало.

Отсюда и страх потерять престол. Страх же, он порой толкает подобного типа личности на самые нелогичные поступки. К примеру, на тайные переговоры с врагами тех, от кого они видят реальную или же мнимую — не столь важно — угрозу. Пока — и ключевое слово тут именно «пока» — мои ребятки из числа поставленных наблюдать за господарем не выявили ничего подобного, но вот разговоры и намёки — тут уж совсем другое дело. Георгий Черноевич осторожно, но настойчиво пытался найти себе сильного покровителя, на которого или которых можно было бы опереться в противовес нам. К султану соваться было совсем уж боязно, равно как и к иным магометанам, а вот христианские правители… тут ведь одних контактов для прямого подозрения маловато будет, прямо не прикопаться, особенно если подать это под соусом налаживания тех же торговых связей, немаловажных для Зеты.

И всё же присутствие Черноевича было необходимым. Более того, территория Зеты по итогам заключения мирного договора должна была значительно — по меркам этого малого княжества, конечно — подрасти. Только вот ключевые крепости и особенно Подгорица всё едино останутся под контролем Борджиа, пусть и в качестве цитаделей Ордена Храма. Мотивация для публики понятна — необходимость держать действительно серьёзные силы, чтобы османы вновь не попытались покорить эти земли. И финансовая выгода близка к минимуму по причине полного отсутствия притязаний на земли вокруг городов-крепостей. Для виду, конечно. На практике же всё было иначе. Кто владеет ключевыми крепостями, то контролирует и земли вокруг. Это азбука, которую Георгий IV Черноевич не мог не знать. Возразить что-либо против, впрочем, тоже не осмеливался, понимая, что в подобном случае будет выпнут с трона не в теории и когда-нибудь, а на практике и незамедлительно. Более того, далеко не факт, что он, трон то есть, перейдёт к кому-то из его родственников, а не станет очередным важным призом для участников Крестового похода.

Мда, компания собралась не слишком большая, но крайне представительная. К ней я отношу всех присутствующих, в том числе и представителей Османской империи. И не включаю разного рода охрану и слуг. Видя, что все уже расположились каждый на свой манер, я произнёс:

— Мы собрались здесь и сейчас для того, чтобы закончить войну, договорившись о таком мире, который устроит всех здесь присутствующих. И мир этот желателен для всех нас. Для кого-то больше, для кого-то меньше, но необходимость прекращения войны отрицать сложно. Вот и не будем этого делать. Надеюсь, возражений против этой истины ни у кого не возникло?

— Мир есть конечная стадия любой войны, — вкрадчиво, на зависть людей змее вымолвил Макиавелли. И любой государь должен здраво мыслить, глядя на ход ведущихся войн. Лишь тогда он может преумножить свою силу или же сохранить большую часть, поступившись меньшей. Не понимающий же этого обречён услышать, как хрустят, надламываясь, опоры его трона.

И взгляд в сторону османской троицы, но особенно на Херсекли Адмед-пашу. Дескать, я прекрасно понимаю, кто тут на самом деле главный.

Понеслось… Слов Макиавелли хватило для того, чтобы как следует взбодрить как великого визиря, так и Селима. Оба они, но султанский отпрыск в особенности, сразу начали очень активно суетиться. Разумеется, приправляли суету показной важностью, но… Хвост вертит собакой или собака хвостом? Тут всё зависело от того, кто кем в данной ситуации являлся.

— Признайте очевидное, Селим, — в меру доступного ему спокойствия вице-король Неаполя Гонсало Фернандес де Кордова пытался в очередной раз напомнить сынку султана, что надо разумно подходить к сложившейся ситуации. — Те земли, на которых уже находятся воины Креста, не вернутся в османскую империю. У вашего отца, султана Баязида II, нет достаточного числа войск, чтобы нанести нам поражение.

— А ещё создаются и обучаются отряды из числа сербов. Большое количество, в желающих недостатка нет, — довольно этак протянула Бьянка, глядя в глаза Селиму, чем бесила османа просто до судорог. — Чем дальше будет откладываться мир, тем больше земель и крепостей потеряет Османская империя. Нам каждые день-два приходят вести об очередных успехах.

— Вам всем тоже нужен мир, — огрызнулся Скелим. — На хранимую самим Аллахом империю моего отца никто не готовится напасть исподтишка! И нет бога кроме Аллаха и Магомет пророк его! Вы же, чтящие лишь Ису бен Мариам, рвёте свой Святой Престол как собаки мозговую кость, каждый себе. Авиньонский раскол, вот почему вы так хотите мира. Не меньше, чем он нужен нам, он желаем и вам.

Обожаю наивность восточных дикарей, особенно когда они мнят о себе не пойми что. Я не смог удержаться от улыбки, как и большинство присутствующих. Зато Никколо, мать его. Макиавелли, олицетворял собой этакого представителя стоицизма вкупе с кинической школой философии. Яда известнейшему в моём времени политику и тут было не занимать.

— О да, Авиньонский Раскол больно ударил… по кошельку Его Святейшества. Но если убыло в одном месте и при этом есть возможность черпать из другого — это не бедствие, а всего лишь неудобство. А земли Османской империи богаты. Особенно те, которые раньше были частью Византии. Те, на которых уже находятся воины-крестоносцы. Острова Эгейского моря, некоторые порты бывшей Эллады… Если же великий и могучий султан, да пошлёт небо ему крепкое здоровье, попробует сбросить в воду высадившиеся на берег наши войска… Его Величество Чезаре и вице-король Неаполя обязательно атакуют со своей стороны. Направление на Софию или Скопье. Затем… это уже я не осмелюсь сказать. Но если в итоге падут Салоники, то ваша могучая империя будет разделена надвое. Такова окажется цена ещё пары-тройки месяцев войны.

Провокация и намеренное нагнетание атмосферы страха. В сочетании с умением Макиавелли играть словами и интонациями результативность сделанного шага откровенно радовала. Османские представители умели читать карту, да и представляли себе теперешнее положение имперских войск, по большей части напрочь деморализованных и откровенно страшащихся нового масштабного сражения. Тот террор, который мы устраивали на освобождаемых от османской власти землях, ничуть не скрывался. Более того, слухи специально распространялись и даже преувеличивались. Цель? Показать, что есть лишь одно спасение — бегство.

О, а тут Бьянка решила — в рамках предварительно обсуждённого, конечно — подбросить пару поленьев в разгоревшийся костёр.

— Вы, почтенный Селим, утверждали, что на Дом Османов никто не осмелится напасть с тыла, коварным и неожиданным образом. Что же, насчёт неожиданности вы правы, а вот насчет «осмелится» я позволю не согласиться. Мамлюкский султан будет счастлив узнать, что его давний соперник настолько сосредоточился на войне с крестоносцами, что не сможет выделить достаточно войск, способных сдержать новое наступление. А что будет, если мы дадим клятвы, что не станем мешать? Более того, откроем море для мамлюкских кораблей! Задумайтесь над этим.

Задумались. О чем, само собой, не замедлили сказать. Не сами, разумеется, а через переводчиков. Оно и понятно, ведь никто из нас, кроме разве что Черноевича. Османского наречия не понимал. Да и османы вряд ли разбирались что в латыни, что в испанском. Впрочем, это ничуть не мешало — перевод был реально почти синхронный, профессионализм невозможно отрицать.

— Мы согласны уступить сербские земли и острова, занятые вами, — процедил Давуд-паша, скользя взглядом по мне. Де Кордове, Макиавелли и Бьянке. — Но с материка вы должны будете уйти! Это обязательное условие мира.

— Беспокоитесь, что мы превратим отбитые прибрежные крепости в столь защищённые места, что они послужат опорой при войне новой. Понимаю, — улыбнулся я. — Где-то даже немного сочувствую, но… Нужно будет заплатить.

— Сколько золотых дукатов нужно для вашего довольства? — вскинулся обнадёженный было Селим, показывая, помимо прочего, недостаточную выдержанность… в очередной раз. — Пятьсот тысяч… Семьсот?

И проблеск алчности на лице венецианца, Андреа Лоредана. Мда. Олигархия и деньги нераздельны. Венецианская верхушка так и не смогла пойти по пути, который ярко и чётко был показан родом Медичи, особенно Козимо и Лоренцо Великолепным. Никак не укладывалось в их головах, что власть куда сильнее золота. Колонна, Орсини, иные фамилии в ту же ловушку с радостным топотом устремлялись, чтобы в итоге остаться на обочине истории. Впрочем, не мне на это жаловаться, ох не мне!

— Не деньги, но земли. Что вы готовы дать в обмен на захваченные куски бывшей Византии, насколько они ценны для вашего султана?

— Или ценность их уже стремительно падает? — поддел османов Мигель, вертя в руках тонкий стилет с украшенной серебром рукоятью. — Думаю, в этом случае Испания и Венеция не откажутся от кусочков канувшей в Лету Византии. И до Константинополя близко… торговым кораблям и торговым же, но караванам. Удобство, его многие оценят.

Так их, Мигель, да от души, да по яйц… по больному. Пусть завизжат от злости или зарыдают от горя — мне оно без разницы. Но что не обойдётся без крайне насыщенных, но обязательно отрицательных эмоций — тут можно не сомневаться. По лицам всё видно, как султанского отродья, так и великого пока что визиря. Это Ахмет-паша, ренегат хренов, лицо держит, привыкнув к ушатам помоев, что выворачивали ему на голову в первые годы обитания среди османов. Ренегаты, они такие, особенные. Всегда следует учитывать нюансы их психопрофиля.

Но вот Селим и Давуд-паша — это отдельный разговор. Местами матерный, большей частью вызывающий ехидные улыбки. Они и впрямь пытались разменять куски бывшей Византии на… граничащие с Мамлюкским султанатом земли. И вот на кой, скажите на милость, нам такая хвороба требуется? Не в принципе — в далёком будущем и оно имеет определённую и даже весьма немалую ценность — а именно теперь, в случае едва закончившейся войны с османами и с однозначно враждебным магометанским населением. Не остров, опереться не на кого, вокруг империя и султанат, а на море Кипр. Венецианский, что тоже следует учитывать. Отношения же Италии с Республикой… отдельный неприятный разговор. Хотя в теории можно было сбросить это тем же венецианцам и другим союзникам, у кого на подобное глаза разгорелись, но… Соглашаться сразу, даже не пробуя поторговаться — это как-то даже неправильно.

— Албанское побережье, — после около четверти часа криков двух других важных персон высказался Ахмет-паша, явно озвучивая волю самого Баязида. Сам бы такое предлагать явно не рискнул, с его то повышенной осторожностью. — До Влеры и этого будет достаточно.

— До Саранды и никак иначе. Примерно вот так, — парировал я, почуяв, наконец, настоящее предложение, способное оказаться интересным для всех или почти всех участников Крестового похода, проведённая на карте изгибающаяся туда-сюда линия показала конкретные претензии, не столь уж и критичные для османов. Положа руку на сердце. — И в этом случае никаких денег мы требовать не станем. Ну совсем никаких.

— Вы слишком многого хотите, нам нужно подумать, — сказал, как плюнул, Селим.

— Думайте, время у нас есть. Можем подождать… неделю-другую. Даже интересно, какими известиями порадуют нас за это время?

— Завтра с утра мы дадим ответ, — поспешил уточнить Ахмет-паша. — Но Ваше Величество действительно хочет многого. Земли вплоть до Корфу — это полностью лишит нас Адриатического моря.

— Мечом взятое, мечом и отбито, — не согласился де Кордова. — Завтра мы будем ждать вашего ответа.

Жирная точка первого раунда переговоров. Мы донесли желаемое большинством из нас, османам же только и оставалось, что вяло трепыхаться. Цугцванг, однако. То самое положение, когда с их стороны что ход, что затягивание времени одинаково ведут к проигрышу. В отличие от шахматной классики османы могли малость смягчить поражение, но исключительно за счёт скорейшего заключения мира. Или сделать совсем уж нестандартный ход. Ага, я про то самое устранение Селима, сына Баязида, причём поданное так, что это мы не смогли обеспечить его безопасность. И сдаётся мне, что валить султаныша будут под покровом ночи или, на крайний случай, рано утром. Вот потому, как только османские представители удалились — не в похабном направлении, а просто — я, поманив пальцем Бьянку, прошептал ей:

— Глаз не спускать с этого проклятого Селима. И с янычар тоже. Любой может оказаться… орудием.

— Бдим, Чезаре. Люди смотрят, слушают, следят за каждым вдохом. Не пропустим.

— Хотелось бы. И вот ещё что, Бранко Гортич сообщил нечто очень важное.

— И это…

— К тем, кто хотел во что бы то ни стало прикончить османское посольство, «вежливо постучались». Не ко всем, к части. С интересным таким предложением, а именно проникнуть сюда, в Приштину, да прикончить не кого-то, а самого сына и наиболее вероятного наследника Баязида II.

— Вот как они хотят его прикончить!

Именно так. Не зря Бьянка чуть ли не подпрыгнула от избытка эмоций. Судя по всему, до осман из посольства дошло, что сложновато будет выдать собственных янычар за сербов-мстителей хотя бы по причине численного несовпадения. Отсюда и более разумный подход — демонстрация проникновения в Приштину людей извне, да такую, чтобы не подкопаться. И уж там, под шумок, прирезать Селима. Ведь добрались «мстители» или не добрались — тут вилами по воде писано. А уж устроить иллюзию труда не представляет. Мда, неплохая для этого времени инсценировка могла получиться.

— Этих людей уже схватили или же вот-вот схватят. Большая часть из них будет молчать даже под пытками, но меньшую мы разговорить сумеем.

— Скрытые люди султана, их имена?

— Они, противные. Вдобавок мы самую малость подыграем Херсекли Ахмед-паше. В меру, чтобы лично он поверил в то, что в Приштину проникли те, кем он хотел прикрыться. Вместе с тем наши союзники об этом даже догадываться не должны.

— Суета и даже паника поблизости от комнат посольства. И видимое им из окон. Тогда они поверят, а союзники… Им придётся рассказать.

— Не-а. Лишь показать, что мы делаем что-то непонятное. Но никакой угрозы, даже тени её, в пределах крепости нет. Далеко не всем из наших союзников стоит доверять даже в малой степени.

— Венеция…

— Ещё господарь Зеты, и Янош Корвин, способный чуть позже начать собственную игру, и… Ты же умная.

— Сам и учил.

— Хорошо учил, значит. Ладно, времени не так много осталось, а вот дел в избытке. Нужно же нам как следует подготовиться к очередному обману османов. А может и к тому, чтобы ухватить за уязвимые части тела одного предателя. Предавший раз охотно сделает это снова, если почувствует в том возможность спастись.

Снова закручивается интрига, на сей раз несколько неожиданного характера. Эх, одна за другой, чтоб им пусто было. Мне же, признаться честно, хотелось обойтись без подобного рода форс-мажорных обстоятельств. А ещё — скорейшего возвращения обратно, в Италию. И для вразумления кое-кого в Авиньоне — равно как и стоящих за раскольниками — и за ради устаканивания результатов пусть оборванного, но весьма результативного Крестового похода.

Приштина, сентябрь 1495 года

Весь мир театр, а люди в нём актёры. Пусть здесь эти слова ещё не были сказаны и неизвестно, когда именно будут, но их истинность я никогда не стану оспаривать. Хотя бы потому, что этой ночью должно было состояться очередное представление, долженствующее ввести в заблуждение врагов, заставить их совершить те действия, которые станут ну очень крупной ошибкой.

Ночь. Вот чем меня удручает это время, так это почти полным отсутствием нормального освещения. Ну вот что есть из средств разгона ночной темноты? Факелы, если находиться на открытом пространстве, да масляные фонари. Внутри же тех или иных помещений свечи. В большом количестве последние реально способны целиком и полностью разогнать тьму, но требуют периодического снятия нагара и замены. Вечер и часть ночи — на этот срок мало какая свеча рассчитана, право слово. А это значит что? Необходимость шевелить мозгами, да как следует. К счастью, они у меня имеются, равно как и запас знаний родом из грядущего. Не всегда подробные, но достаточные для того, чтобы шаг за шагом пройтись по знаковым вехам технического прогресса. Составить далеко идущий план, точнее планы. Ха, да они уже начинают воплощаться в жизнь.

Но здесь и сейчас… я стою, прислонившись к камню стены, смотрю то на переступающую с ноги на ногу Бьянку, то на тамплиеров-охранников. Стою и жду, предпочитая не говорить, а молчать, концентрируясь на мыслях и планах. Говорить банально не хочется, тут ведь у каждого свои предпочтения. Бьянка, к примеру, была б не против зацепиться языком за какую-нибудь отвлеченную тему. Более того, я бы ей ответил, да и против её беседы с кем-то из храмовников не имел бы ничего против. Но нет, молчат… считая, что сейчас не время и не место, чтобы отвлекать великого магистра Ордена Храма. Что ж, каждому своё, как говорили древние римляне и не только они.

Звук шагов… сразу несколько человек. Поворачиваю голову вправо и жду. Тик-так, тик-так. Слух автоматом выцепляет не только звуки шагов, дыхания Бьянки и охранников, но и едва слышное тиканье часов, подвешенных к поясу на короткой цепочке. А вот из-за поворота появляются… Мигель и компания, однако. У моего друга и соратника лицо всё из себя сосредоточенное. Особенно его видно в специфическом свете факелов, которыми освещают путь идущие чуть впереди Корельи двое солдат. Всполохи пламени, причудливо отбрасываемые тени, общая воистину готическая атмосфера здешних мест. Красота… с моей точки зрения. Только красота красотой, а дела сами себя не решат, нужно и самим к этому усилия приложить.

— Что скажешь?

— Всё готово, Чезаре, — лицо магистра Ордена Храма кривится в злобной гримасе, которую он и не думает скрывать. Вокруг все свои, а играть роль смысла не имеет. — Сейчас начнётся представление. Нашим друзьям и «друзьям» будут показывать, как воины Ордена умеют пресекать попытки проникнуть внутрь крепости даже в ночное время, когда врага обнаружить сложнее всего. Особенно кое-каких умельцев из числа встречающихся у османов.

— Не только у них.

— Но здесь главная опасность всё же с той стороны, — настоял на своём Мигель. — Шум будет большой, посольские непременно услышат.

— Они услышат шум, наши люди будут слушать и смотреть за ними.

— Верно, Бьянка, — согласился я. — Но только смотреть, мешать… не следует, даже если этого султаныша будут тупым ножом на мелкие кусочки кромсать.

Понимающие улыбки в ответ. Что Мигель, что Бьянка никакими иллюзиями давненько так не страдали, а в политике являлись сторонниками самых жёстких и циничных методов. Особенно если это касалось османов, мавров и прочих ни разу не европейцев. Прививка практически всему ближнему кругу определённого взгляда на мир прошла вполне успешно и это есть хорошо. Тем паче изначальный материал способствовал.

Меж тем началось. Тот самый шум, который поневоле появляется при тренировочном, но всё же проникновении в крепость. И не только шум, а ещё и чисто зрительные эффекты. Такие как беготня людей с факелами, освещённость сверх обычного пары участков крепостной стены и всё в этом духе. Как раз то, что доктор прописал для введения османов в заблуждение. Если уж на такое не купятся, то я и не знаю, что может заставить их активизироваться.

Ждать — вот что самое сложное в такой ситуации. Те моменты, когда успел сделать всё возможное и остаётся лишь выжидать, пока свой ход сделает противник. Ну же, давайте, вам все условия предоставили для того, чтобы одним махом избавиться от неугодного и опасного для власти Баязида II его сына, а заодно использовать тело представителя Дома Османа в качестве козырной карты на переговорах. Скандалы то, они никому не нужны, особенно такие. Особенно Борджиа по причине тщательно выстраиваемой репутации семьи, выполняющей букву заключённых договорённостей и даже словесных.

Несколько выстрелов… Холостые заряды, само собой разумеется, но для пущей важности хватит и их, посольству османам приходится ориентироваться исключительно на наблюдение с немалого расстояния. Близко из никто к месту событий не подпустит. Более того, она де-факто вообще изолированы в выделенном для них секторе, за пределы коего они ни ногой. Стоп, а это кто у нас появился и шепчет что-то Корелье? Знакомая личность, один из тех, кто контролирует наблюдателей на посольскими, Гвидо Мориони вроде бы. Хотя не поручусь за верность имени. Слишком много людей, а память, как бы хороша не была, всё ж не идеальна. Идеал, он вообще недостижим, хотя к нему всегда следует стремиться. Ну да не о том сейчас речь.

— Селим заколот, — радостно скалится Мигель, довольный, аки ростовщик, только что «выпотрошивший» клиента до последней монетки. — Заодно удавили и зарубили часть слуг и нескольких янычар, чтобы всё было совсем достоверно. Раненые тоже есть.

— Ай как хорошо! Ну просто прелесть какая гадость вот-вот обрушится на головы великого визиря и Ахмед-паши. Ещё лучше от понимания, что сами они об этом даже не представляют.

— Зато представляют те, кто видел это, — аж замурлыкала от предвкушения Бьянка. — Ведь рядом с нашими наблюдателями были другие, да? Они не отказались… посмотреть?

— Не отказались, — эхом прозвучал голос Корельи. — Испанец, госпитальер, Фабрициод’Арранте и Никколо Макиавелли и так готовы были поверить, даже никого из доверенных не послали. Флорентийский змей и вовсе жалеет, что сам до такого не додумался. Только…

— Что?

— Теперь все в Османской империи и не только будут знать, что мы любим и умеем смотреть и слушать даже сквозь стены, если находимся в собственных замках и дворцах.

— Ничего, Мигель, это того стоило. Да и не сразу всё всплывёт на поверхность. Сначала мы как следует используем запутавшихся в паутине собственной не слишком удачной интриги. Потом… видно будет.

— Тогда пришла пора поговорить с тем, что осталось от посольства.

— Точно так. Двинулись.

Тот сектор крепости, в котором располагалось посольство Османской империи, охранялся сразу двумя силами. Вовне находились итальянские солдаты, в задачу которых входило обеспечивать как безопасность посольства от угроз извне, так и безопасность этого самого «извне» от представителей посольства. Верить османам — это никак не мой стиль жизни. Подобного рода доверчивые создания жили недолго и нехорошо или же долго, но ещё хуже.

— Внутри, как я понимаю, неспокойно, Доминик?

Главный среди охранников солдат, а точнее тамплиер в чине младшего рыцаря, лишь усмехнулся, тем самым подтверждая очевидное. Затем произнёс:

— Не знал бы истину, мог и поверить. Кровь, мертвецы, раненые… Крики боли и гнева, плач наложниц, которых покойный султанов сын сюда с собой привёз. Но это хорошо, одним врагом у королевства меньше стало, Ваше Величество.

— Скоро будет ещё двумя меньше.

— Прикажете сопровождать?

— Половина пусть останется снаружи. Ты тоже. И если что — не медли. Османы хоть и предсказуемы, но порой даже их души потёмки.

Нам же осталось войти и начать эндшпиль пусть короткой, но весьма напряжённой партии. Той, в которой мы сумели-таки предсказать нестандартный ход врага и верно на него среагировать. Главное не забывать об осторожности. Она ж штука такая, едва стоит про неё позапамятовать как сразу р-раз, и вот уже ты пополнил ряды тех, кто «отправился в рай для людей без головы» или «помер от совершенно естественных причин вроде кинжала в спину». Того самого, что прерывает жизнь вполне естественным образом. Проверено, пусть и не на себе!

Короля Италии со свитой и охраной, само собой разумеется, пропустили без тени возмущения. Логично, ведь именно на это и делался расчёт. А декорации то, декорации! Разгром, пятна крови, суетящиеся слуги и парочка лекарей в придачу. Откуда-то издалека слышатся женские рыдания, вполне может быть, что и искренние. Многие гаремные обитательницы из числа имеющих супругом какую-то уж совсем высокопоставленную личность вполне довольны своим бытием. Особенно если с самого детства считают подобное абсолютно естественным, включая и ситуацию «женщина есть существо низшее и во всём подчиняющееся мужчине», как и гласят священные книги этой ветви авраамизма. Впрочем, как и другие две, но не суть.

Хорошо играют свои роли, ой хорошо! Это я про полностью посвящённых в случившееся. Что же касаемо тех, которые посвящены не были, то их судьба в большинстве своём была печальна — они стали заранее запланированными жертвами, погибшими от рук «сербских мстителей».

— Его Величество Чезаре, король Италии, прибыл сюда, узнав о свершившемся несчастье, — нарочито печально и торжественно произнёс Корелья. — Он желает выразить соболезнования случившемуся и сделать это в личной беседе с великим визирем Османской империи Коджой Дамат Давуд-пашой и бейлербеем Анатолии Херсекли Ахмет-пашой.

— …ожидают вас, — после витиеватых таких изречений произнёс наконец через переводчика один из чинов посольства, изображающий из себя чудом выжившего и баюкающий забинтованную руку.

Ожидают, это верно. Только вот получат несколько иное, ни разу не запланированное, способное повергнуть обоих в глубочайшую депрессию. Сейчас же мои бойцы, причем не абы какие, а очень высокого по местным меркам уровня, берут под свой контроль всю территорию, где расположились посланники империи и лично Баязида II. Случись что, тут и до клинков может не дойти — как ни крути, но у каждого по два пистолета за поясом, а стрелять быстро и метко народ успел научиться. Это вам не метательные ножи, которые против даже средненькой брони пасуют, а металлические шарики солидного калибра, проламывающие доспех на близком расстоянии. Да, я ни разу не оговорился, ведь пистолет пистолету рознь, даже этого уровня развития, дульнозарядно-колесцовые. Разные они были, в зависимости от предназначения. Имелись малые, облегчённые, а были и такие, где ставка делалась именно на пробивную способность. Отдача, конечно, не приведи боги, зато и результативность хороша.

Будут ли рыпаться сами османы, когда поймут, в какую кучу свежего, собственными усилиями отложенного дерьма вляпались? Нельзя исключать. Тогда почти все тут и лягут, за исключением двух ключевых фигур, великого визиря и анатолийского бейлербея. Зато есть полная уверенность, что ни один из этой весьма недружной парочки не станет пробовать на себе сомнительные радости суицида. Фанатизма в обоих нет, да и мазохизма не проглядывает. Напротив, оба готовы цепляться за жизнь до последнего, а уж за жизнь хорошую тем паче.

Оказавшись в просторной комнате, где расположились, каждый на своём месте, Давуд-паша и Ахмет-паша, с ходу удалось подметить напряжённость атмосферы. Оба, осман и босниец-ренегат, заметно напряглись, стоило им лишь взглянуть на меня, Мигеля, Бьянку. Прикладным лицемерием мы здесь и сейчас страдать не собирались, смысл страдать фигнёй и на горизонте не просматривался.

Инстинкт самосохранения и звериное чутьё — вот чего в избытке хватало тем, кто долгие годы подвизался при азиатских дворах и при этом оставался в живых, тем или иным способом проскальзывая сквозь чуть ли не постоянные смерти близ тронов восточных деспотов. В игре, где правил либо просто нет, либо они меняются по первому капризу очередного властителя. Мда, чутье… без него там действительно не выжить. Хотя и с ним мало кому удавалось, следовало признать.

— Великая печаль… Страшное бедствие постигло Дом Османа, — возведя глаза к потолку и перебирая чётки, чуть ли не возрыдал великий визирь, таки да рискнув начать заранее подготовлённую «арию страдальца». — Селим, сын великого султана, пал от рук убийц, проникших сюда…

— А если перейти от этих лживых слов к истине, о малопочтенный Коджа Дамат Давуд-паша? — неожиданно для визиря прервал я его причитания, рассчитанные исключительно на публику. — Смерть Селима нужна была не нам, а вам. Собственно, эта нужда и привела к убийству сына султана, но вовсе не «проникших сюда убийц», а от тех, кто и без того здесь присутствовал.

— Я и мой друг, почтенный бейлербей Ахмет-паша не понимаем этих слов, что звучат от самого короля Италии.

Не понимаете? Ну-ну, вот прямо взял и с ходу поверил. А что ж тогда подобрались, как волки перед прыжком, разве что прямо клыки не оскалили? В глазах великого визиря мелькает откровенный страх, что же до Херсекли Ахмет-паши, то он посматривает в сторону второго выхода из комнаты. Зря посматривает, тем путём тоже не скрыться. Да и куда вообще можно улизнуть из мощной крепости, к тому же заполненной нашими солдатами, получившими чёткие и однозначные приказы. Думаю, и сам бейлербей Анатолии это вполне осознаёт, просто не хочет так уж сразу бросить искать выход из безвыходной ситуации.

— Понимание — это жизненно необходимое явление. Именно поэтому я и хочу его вам подарить. И начну с того, что как это помещение, так и большая часть других, занимаемых вашим посольством, просматриваются и прослушиваются. Вы, как сделавшие своей столицей бывшую столицу Византийской империи, должны были если не видеть, то слышать о тайных ходах, слуховых и зрительных отверстиях, которые пронизывали большинство дворцов византийской знати. Так вот, здесь, пусть и на скорую руку, было создано нечто похожее. Всё же Константинополь был Римом вторым, Восточным, а первый, он же Вечный Город — оттуда всё пошло, а значит и сохраниться было обязано. В том числе и знания, как быстро и надёжно сотворить средство видеть и слышать своих врагов.

— Шайтан…

— Как? — это уже прошипел Херсекли Ахмет-паша, пытающийся хоть немного сохранять хладнокровие, в отличие от великого визиря, готового плеваться огнём и ядом… если б только мог.

— Не скажу, что это было легко, но вот непринуждённо точно. А вдобавок представители Испании, Ордена госпитальеров и ещё кое-кто из заинтересованных сторон тоже слышали и слушали. Порой и смотрели, пускай и в не самые удобные отверстия в стенах.

— И выдать смерть султанского сына за итог нападение мстящих за свои унижения сербов тоже не получится.

— Совсем не получится, — дополнила Бьянка слова Корельи, с нескрываемым торжеством взирая на потерявших почти всю свою важность и напыщенность османов. — Весь этот шум который вы слышали, и суета, которую видели… Это обман. Андреа Лоредан, Янош Корвин и другие наблюдали и наблюдают за тем, как доблестные солдаты короля Италии показывают свои умения проникать в крепости под покровом ночи, а также пресекать подобное. Теперь смерть Селима из Дома Османа ударит не по нам, а по вам самим. Мы можем обвинить вас, великого визиря и бейлербея Анатолии, женатого на дочери самого султана в коварном убийстве. И нам поверят.

— Султан, хоть и знает… Он ведь знает, да? — ухмыльнулся Корелья, глядя на даже не бледного, а серого Давуд-пашу. — Всё равно Баязид окажется вынужденным покарать убийц своего сына. Вас двоих и других, простых орудий в руках столь важных персон.

Бах! Это один из бойцов разрядил один из пистолетов. Пуля же, попав прямо в голову схватившегося за клинок одного из янычаров, разнесла черепушку особо борзого фанатика так, что мало не показалось. Калибр, однако! Плюс отсутствие шлема, что неудивительно в данных декорациях.

— Кто пошевелится — будут убиты! — взревел Корелья, словно бешеный бык с о знамён Борджиа, на корявом османском, ибо только эти слова специально и выучил. — Замрите и будете жить!

Меньшая часть присутствующих и впрямь замерла. А вот янычары… Этих угрозой смерти не прошибить. А вот жеста от Херсекли Ахмет-паши им вполне хватило. Очередное подтверждение того, кто именно главная фигура в сём посольстве.

— Кровопролития не будет? Неуместно…

— Что… ты… хочешь, король Италии Чезаре Борджиа?

— Мирного договора, — сказал я чистую правду. Пусть и в нужном ключе, не раскрывая всего. — Без попыток воздействия на нас этими… средствами. А для этого нужно поговорить. И без этих фанатиков, с раннего детства натаскиваемых на родную кровь. Пусть убираются. Оружие тоже пусть сложат, мне шума не требуется.

Зашептались. Оба, то бишь великий визирь и бейлербей. Ни черта в османском не понимаю, да и нет желания голову ломать над этим тарабарским наречием. Ай, пофиг. Всё равно говорят слишком тихо, их даже знающий язык и переводивший наши слова сейчас не в состоянии нормально услышать. Может лишь совсем скудные обрывки, из коих всё равно ничего толком не вытянуть. Именно это он и передал условленным жестом. Обидно, досадно, ну да ладно. Мелочи, иначе и не скажешь.

Ага, звучит повелительная команда и вот янычары, всем своим видом выражая глубочайшее недовольство, снимают пояса с подвешенными на них ножнами и один за другим покидают это место. Послушались. Переводчик, один из таковых, подтверждает, переводя приказы Херсекли Ахмет-паши. О как! Оказывается, бейлербей и истинный глава посольства надавил как раз на свой статус и на подписанную самим Баязидом бумагу, наделяющую его всеми возможными и чуточкой невозможных полномочий. Последнее — уже чисто моё предположение. Но документ в речи упоминался, равно как и необходимость для янычар следовать приказы.

Ушли. Это хорошо. Остались лишь сами Давуд-паша с Ахмет-пашой, три переводчиков и ещё парочка слуг, Без оружия, как я мог наблюдать. Если же что-то и спрятано в одеяниях — это уже детали. Расслабляться я и сам не собирался, и Мигелю с Бьянкой не позволю. Что до охраны, так им вообще ушами хлопать в подобной ситуации не полагалось, специально и тщательно натаскивали на самые разные ситуации, в том числе и внешне безобидные. Не мы такие, жизнь вокруг тяжёлая.

— Вы оба мертвецы, стоит нам лишь захотеть. Вас убьют не тут и не мы, а по приказу султана Баязида II, — с ходу выбросил я карты на стол. — Участь жертвенных баранов — вот что уготовано обоим, чтобы султан не оказался в глазах всего мира замешанным не просто в убийстве собственного сына — это как раз для ваших нравов дело привычное — но убийстве прямо на переговорах, с целью свалить его смерть на других. Пусть мамлюкам, маврам и прочим до этого нет дела, ибо сами такие же. Но вот Венеция, Испания, Венгрия, Молдавия, великое княжество Московское… Не-ет, султану легче прикончить двух своих полезных, но всё же слуг, избавившись тем самым от проблем. Вы же «признаетесь» во всем и даже больше либо под пытками, либо самим фактом своего бегства. Только и это надо ухитриться сделать. В нынешних то условиях… непросто будет. Я же готов предложить вам жизнь. Взамен на некоторые услуги, конечно.

— Выкуп? — оживился Давуд-паша. — Я готов платить золотом и словами. Только скажите, что нужно сделать.

— И что вы хотите от готовых вам служить, — мрачно процедил босниец. — И где это нужно будет делать — на ваших землях или сначала в империи?

Люблю смекалистых. Если осман просто выражал готовность служить, то ренегат поступил умнее, заранее обозначив собственное понимание ситуации, в которой оказался. Наверняка неполное, но и это было неплохо. Следовательно…

— Мигель. Поговори с великим визирем в соседней комнате. Расспроси его о том. Что нам желательно знать и о том. Как он видит собственную полезность. Я же займусь беседой с почтенным бейлербеем. А потом, быть может, сменим собеседников. Тем или иным способом.

Корелья даже словами отвечать не стал, лишь кивнул и махнул рукой в сторону выхода из комнаты. Не того, через который удалились славшие оружие янычары, а другого, ведущего в своего рода «комнату отдыха». Ситуация то заранее оговоренная и известно к чему ведущая. Нюанс. Это нам известная, а вот для кое-кого из посланников османского султана будет и ещё один сюрприз, ни разу не радующий.

Та-ак, Коджа Дамат Давуд-паша, переводчик и слуга нас покинули. Зато с оставшимся анатолийским бейлербеем разговор будет особенный. И я практически уверен, что привыкший предавать с юных лет охотно сделает это вновь, причём естественно этак, да ещё с немалой толикой энтузиазма. Но сперва уточняющий вопрос.

— Эти вот трое, — небрежный жест в сторону оставшихся двух переводчиков и слуги, — достаточно верны лично вам, Ахмет-паша? Или же лучше сразу от них избавиться, тем или иным образом.

— Их жизни в моих руках. Семьи тоже, — Херсекли Ахмет-паша аж подобрался, сконцентрировался, почуяв, что именно сейчас важны даже не каждое слово, а любой жест, движение, наличие или отсутствие улыбки. Для сохранности его шкуры важны, то есть самого ценного, что только он мог себе представить. — Они будут молчать, пока кто-то не напугает их сильнее, чем это уже сделано.

— Хорошо… Кресла мне и герцогине, будьте любезны, — попросил я, зная, что именно вежливые и без приказных интонаций слова быстрее всего приводят к результату, одновременно показывая отношение монарха не к слугам, а к соратникам, пусть и обычным по сути воинам охраны. — Не представляю, как можно вместо них использовать эти… подушки или как там их называют. Им место в спальне или когда рядом девицы, но чтобы при обсуждении чего-то важного… И как только вы, Стефан, умудрились привыкнуть настолько, что это стало столь непринуждённым.

— Время. Долгие годы и необходимость, — с резким акцентом, тщательно подбирая слова, но всё же на латыни произнёс босниец. И вновь перешёл на османскую речь. — Дозволено ли будет задать Вашему Величеству вопрос?

— Разумеется. А уж отвечать или нет — это мне решать.

Невесёлая такая попытка улыбнуться. Понял, что шансы получить ответ на что-то действительно важное в его положении невелики. Замолчит ли? Ограничится чем-то средним, не шибко важным и нужным? Или всё-таки рискнёт задать действительно интересующий его вопрос, пока неизвестно, какой именно? Будем посмотреть, но уже в более комфортном положении, сидючи в кресле, которое доставили чуть ил не в мгновение ока. Эх, бытие монаршей особой дает +100 к комфорту даже тут, в этом не самом уютном историческом отрезке. Надо лишь грамотно пользоваться возможностями, вместе с тем не впадая в излишества. Сложно, но можно.

— Вашему Величеству нужен в живых только один из нас? И сейчас вы решаете, кто будет более полезен…

Умный ренегат попался. Удивлён ли я этому? Нисколько, все ранее собранные сведения по персоне Стефана Херцеговича Косачи свидетельствовали о его уме и прямо-таки таланте не тонуть при любом «шторме» в мутных и грязных водах османского двора. Готовность прикрываться кем угодно также присутствовала в полной мере. И чутьё на опасность. Пусть оно не сработало, когда Ахмет-паша вообще вызвался — или же согласился, не отговорившись, к примеру, болезнью — участвовать в этом посольстве, зато вляпавшись в кучу свежего навоза, сразу почуял, как можно выбраться оттуда пусть смердящим, но всё же живым.

— Надо же на кого-то из вас двоих переложить полную вину убийства Селима, — брезгливо посмотрела на предателя своей крови Бьянка, для усугубления веса слов играющаяся с гарротой. Пользоваться этой стальной удавкой она умела так себе, но вот демонстрировать её наличие кой-кому из весьма несимпатичных ей людей в последнее время повадилась. — Или ты, или твой дружок Коджа. Но он великий визирь и больше подходит. Громкое имя, положение… огромное ведро нечистот на всю вашу Османскую империю.

— Моя верная подруга порой не склонна с красивым словам. Они у неё отнюдь не для всех. Но по существу всё сказано верно. Мне выгоднее оставить в живых вас и переложить всю вину на Давуд-пашу. Прежде он, само собой разумеется, выдаст всё, что ему известно из интересующего меня. Вы же не только расскажете, но и собственноручно изложите множество секретов на бумаге. К тому же там будет упоминаться моё имя как человека, к которому вы обращаетесь как к своему хозяину и покровителю. Думаю, дальнейшие пояснения излишни?

— Баязид всё равно может меня убить, как только я вернусь в Стамбул и расскажу ему… что вы мне прикажете рассказать, — тут Стефан правильно уточнил касательно того, что именно будет рассказывать, в каком ключе.

— Мы позаботимся о том, чтобы у него не возникло такого желания. Да и вашу ценность в глазах султана повысим так, что труп будет для Баязида лишь упущенной выгодой. А он, при всех своих многочисленных недостатках, в большинстве ситуаций способен здраво оценивать происходящее. А посему начнём. Бьянка, достань-ка тот лист, который мы заблаговременно составили. Предел желаемого от империи, а также черта, за которую мы не станем отступать… в новых то обстоятельствах.

Стефан лишь тяжко вздохнул, целиком и полностью осознав, что никуда ему не спрятаться и не скрыться от нового положения. Если, конечно, хочет оставаться живым и хорошо живущим. А очередное предательство… переживет. Старый, опытный перескок.

Зато нам с Бьянкой, равно как и Мигелю, и прочим, предстояла длительная, серьёзная работа. Выжимка информации, устранение одного из двух источников так, чтобы оное послужило на пользу ещё и нашему свежезавербованному агенту. Прочее…

В любом случае можно было сказать одно — вот теперь война с Османской империей точно закончится на мажорной ноте. Дипломатическая победа как жирная точка после череды побед на суше и на море. И возрождение эпохи Крестовых походов, пусть и с несколько иными лозунгами, целями, средствами их достижения. Борджиа, с которыми я уже давненько стал полностью себя отождествлять, вновь рванули на несколько ступеней вверх по лестнице славы, власти и силы. Ибо или Цезарь или никто!

Франция, Авиньон, октябрь 1495 года

Пришло время. Новое, не в пример тому, что было несколько лет тому назад. И пусть теперь Джулиано дела Ровере находился не в Риме, а в Авиньоне, но главное одновременно и осталось неизменным и сильно поменялось…Снова шло голосование на выборах понтифика. Но теперь не было столь ненавистного ему Родриго Борджиа, а все или почти все собравшиеся поддерживали именно его. Поддерживали, ибо видели именно в нём того, кто способен был противостоять алчности и безмерной тяги к светской власти всего рода Борджиа.

Голосование уже началось. Более того, главы цистерцианцев и картезианцев уже проголосовали за него, Какое право они имели голосовать? Особенные времена, особенные решения. Что им, что генеральному магистру Братьев-проповедников Генриху Крамеру было обещано становление кардиналами сразу же после конклава. А пока они, как наиболее верные дети церкви могли и должны были присутствовать и участвовать в выборах, дабы придать им больший вес.

— Генеральный магистр Ордена Братьев — проповедников Генрих Крамер, за кого отдаёте свой голос на этих выборах нового викария Христа? — звучит голос назначенного распорядителем выборов архиепископа Руана Жоржа д’Амбуаза, который тоже должен стать кардиналом в ближайшие дни, равно как и ещё несколько французских архи- и просто епископов.

— За кардинала Джулиано делла Ровере, — произнёс автор «Молота ведьм», грезящий о новых кострах и усилившейся своей власти, уже как главного инквизитора Святого Престола, пусть и Авиньонского.

— Кардинал Доменико делла Ровере?

— Делла Ровере и никто другой. Джулиано делла Ровере! — эхом откликнулся тот.

— Кардинал Рафаэль Сансоне Риарио?

— Джулиано делла Ровере.

Д’Амбуаз довольно улыбнулся, видя, что всё идет согласно пожеланиям его короля. К улыбке же прибавились слова:

— Мне радостно видеть такое единство и готовность вести Святой Престол к настоящему величию, угодному господу нашему. И всё же я продолжу… Джулиано делла Ровере!

— Оставляю голос за собой, — не стал скромничать кардинал и по существу единственный кандидат на этих выборах.

Одобрительный шёпот, довольные выражения лиц… Ни для кого не было тайной, что выборы были всего лишь необходимым ритуалом. Но голос распорядителя звучал вновь, доводя задуманное до конца.

— Кардинал Джованни Баттиста Зено?

— За достойного… Джулиано делла Ровере, да пребудет с ним Господь и милость его.

— И Джироламо Бассо делла Ровере…

— Отдаю свой голос за Джулиано делла Ровере.

Вот и всё. Почти, поскольку требовалось подвести и так понятные итоги.

— Избрание состоялось! — воскликнул архиепископ Руана. — Единогласное избрание, показывающее нам, что в самый трудный час верные сыны Господа нашего Иисуса Христа способны отринуть споры и взаимные обиды, сплотившись вокруг того, кто может вернуть церкви истинное величие и сокрушить узурпировавшего Святой Престол в Риме антипапу Александра VI, коего отныне не осеняет божественная благодать. И с этого дня…

Свершилось. Джулиано делла Ровере упал на колени и истово молился, обращаясь к богу с просьбой даровать ему победу в долгой, сложной и несомненно кровавой войне, которой было не избежать. Войне за веру, что, как он не уставал повторять всем, в том числе и себе самому, должна очистить Святой Престол от множества грехов понтификов прошлого и избавить церковь от богопротивных реформ Родриго Борджиа и его сына, этого аптекаря сатаны и настоящего дьявола во плоти. Ну а заодно вернуть роду делла Ровере былое величие, земли, богатства… и власть. Ту власть, которой он найдёт как распорядиться, пусть даже на первых порах немалую часть придётся отдать королю Франции. Ничего, это он как-нибудь переживёт. Произошедшее в прошлом научило его не только выжидать подходящего момента, но и улыбаться, выдавая кипящие внутри злость и ненависть за умение быть полезным покровителю. Ничего, они… все они ещё узнают, что такое сила делла Ровере, отныне Папы Юлия II!

Москва, октябрь 1495 года

Посол… В последнее время таковыми становились те, кто и не ожидал подобного поворота в своей жизни. Взять того же Винченцо Раталли, который даже не мог сказать, является он больше военачальником или дипломатом. Впрочем, этот бывший кондотьер действовал довольно близко к итальянским землям и король Италии не рискнул бы послать столь нужного и преданного человека так далеко от себя. Зато отправить в важное для Италии посольство одного из своих дальних родственников — это совсем другое дело.

Франческо Галсеран де Льорис и де Борха являлся внучатым племянником Его Святейшества по материнской линии. Родство не самое близкое, но достаточное для того, чтобы ещё в давние времена стать одним из секретарей тогда ещё вице-канцлера. После избрания Родриго Борджиа Папой Римским у Франческо появилась возможность упрочить своё положение при Святом Престоле. Собственно это у него получилось. Сперва ревизии папской казны, затем то же самое касаемо некоторых епархий, откуда присылалось подозрительно мало денег. Иные поручения, связанные со словесным вразумлением слуг Его Святейшества. Вроде бы и не самая видная должность при понтифике, но влияния оказалось достаточно, чтобы к Франческо Галсеран де Льорис и де Борджиа стали прислушиваться.

Не хватало чего-то действительно яркого и значимого. Вот потому один из «теней» Святого Престола, как выражался Чезаре Борджиа, и решил попросить увенчанного тройной тиарой родственника и покровителя о подобном поручении. И получил… назначение главой посольства в великое княжество Московское, которое с недавних пор Италия, Святой Престол, иные италийские государства, а заодно и Испания — понятно по чьей небольшой просьбе» признали королевством… или царством как именовал свою страну Иван III из династии Рюриковичей, вот уже более половины тысячелетия правившей этими землями. Не Москвой, а Русью, как в общем называлось это государство.

Хотя, конечно, оказаться в далёком великом княжестве Московском, теперь Русском царстве во всех бумагах, он точно не ожидал. Долгая дорога, паршивая погода, совершенно незнакомый народ и обычаи. Точнее сказать, знакомый только с чужих слов. Хорошо, что среди тех солдат, которых Чезаре Борджиа выкупил у османов, а затем кого сделал частью обычного войска, а кого и частью Ордена Храма, хватало и попавших в плен русских. Они то и послужили источником большей части знаний о своей далёкой и заснеженной стране. Вдобавок и советниками в здешней жизни, причём советниками довольно беспристрастными сразу по нескольким причинам.

Посольство Италии в Русское царство оказалось не простым. Мало того, что до этого времени единственное действительно серьёзное соприкосновение — прибывшее в итальянские государства в 1493 году посольство из Москвы. Да и то основная цель последнего заключалась в найме мастеров: архитекторов, оружейников, мастеров по работе с металлом и прочих. Торговых и тем более связанных с войнами договоров не заключалось. Король недавно появившейся Италии Чезаре решил исправить эту ошибку. Естественно, не просто так. Борджиа нуждались в том, что сложно было достать как в самой Италии, так и в ближайших к ней странах. Это были не редкие меха, которые являлись всего лишь роскошью, но не необходимостью. Не воск, которого вечно не хватало, особенно в те моменты, когда свечи в храмах жгли особенно много. О нет, Его Величеству Чезаре Борджиа требовалось то, без чего нельзя было обойтись при строительстве кораблей. Древесина и пенька для канатов и прочего такелажа. А ещё лучше — возможность закладки на Балтике собственной верфи, на которой и строились бы корабли. Строились, а затем перегонялись под флагами Святого Престола и Ордена Храма. Такие флаги способны были отбить всяческое желание вредить со стороны Швеции, Ливонского Ордена и прочих, кто находился с Москвой не в самых лучших и в совсем плохих отношениях.

Но чтобы это устроить, требовалось установление отношений хороших между Москвой и… Перуджей, поскольку договора должны были заключаться именно с Италией, а не со Святым Престолом. И на то имелись веские основания. Да-авний церковный раскол между Римом Изначальным и Римом Восточным, он же Константинополь, так и не закончился, поскольку попытки унии по существу провалились. Более того, были восприняты ортодоксами — именно так в Риме воспринимали Московскую патриархию — очень плохо, даже болезненно, как тяжёлое оскорбление. А посему… Не Святой Престол, а королевство Италия. Не понтифик Александр VI, а король Чезаре Борджиа.

До недавних пор дела посольства шли хоть и неплохо, но и пределов желаемого достигнуть не удавалось. Торговый договор о поставках разных товаров? Русские охотно соглашались торговать с выгодой для себя. Признание Ивана III не Великим Князем Московским, а царём Русским — тоже было принято с воистину византийскими улыбками, множеством благодарственных речей, богатыми ответными подарками и прочим. Более того, была заложена корабельная верфь на Балтике. Рядом с Иван-городом, этой мощной крепостью. И тут, надо отметить, эти жители северной страны нашли дополнительную для себя выгоду. Поскольку в конце лета началась война Русского царства со Швецией, разрешением постройки верфи именно близ Ивангорода Иван III в немалой мере обезопасил крепость от ответного шведского удара. Свен Стурре, регент Швеции, теперь должен был трижды подумать, прежде чем рисковать вызвать неудовольствие Италии. Святого Престола, а то и других стран, особенно Испании.

Казалось бы, а что ещё можно было ожидать от посольства? На самом деле многие задачи были поставлены Чезаре Борджиа, но выполнить пока его дальнему родственнику удалось лишь малую часть. К примеру, выставление сына Ивана III и Софьи Палеолог Василия перед отцом в самом дурном свете ещё только-только начиналось. Франческо Борджиа — при немалой помощи некоторых представителей местной аристократии, находящихся во вражде именно с Софьей Палеолог и её сыном — удалось нащупать нити уже плетущегося заговора в пользу сына русского царя. И не то чтобы Василий не хотел ждать, когда его отец умрёт и освободит трон. Вовсе нет! Дело в том, что царь склонялся к тому, чтобы провозгласить наследником своего внука от ныне покойного Ивана Молодого, Дмитрия. Учитывая же глубокую и искреннюю вражду между «греческой» и «исконной» партиями, представители обеих сторон понимали — побеждённых щадить не станут, отправив если не к палачам, то в монастырские темницы, в которых умирают долго и мучительно.

Чезаре Борджиа желал явного и показательного поражения — а можно и с последующим уничтожением — «греческой» партии, видя в них то, что искренне ненавидел и считал опасным в далёком будущем для того, что считал своим. Что именно? Фанатизм, мракобесие, чисто восточную бессмысленную жестокость и готовность спеться с любым человеческим мусором, которой как раз византийцы успели особенно прославиться.

Ошибка? Никакой, поскольку именно «греческую» партию всеми силами поддерживали так называемые иосифляне — сторонники Иосифа Волоцкого и новгородского архиепископа Геннадия. А это были… в своём роде местные «генрихи крамеры» и «савонаролы», мечтающие о пламени костров, на которых сжигают «ведьм», еретиков и «еретиков». Существенные отличия найти было практически невозможно. Но пока, несмотря на немалое их распространение и усиливающееся влияние, имелись им и сильные противовесы. Особенно значимыми были нынешний митрополит Зосима, вдова Ивана Молодого и мать царевича Дмитрия Елена Стефановна и один из ближайших советников Ивана III дьяк Фёдор Курицын. Сейчас они понесли потери среди своих сторонников, были уязвлены, но вместе с тем сильно озлоблены, готовы воспользоваться любой представившейся возможностью. От посольства Италии требовалось одновременно и много и совсем мало — дать им в руки путеводную нить, ведущую к краху их недругов. Ну и не позабыть напомнить, кому именно они этим обязаны.

Торговля — отлично. Строительство верфи — хорошо, осталось лишь завершить и начать постройку первых кораблей. Устранение опасной в будущем «греческой» партии при дворе русского царя — тоже неплохо. Только вот никак не удавалось до последнего времени найти весомые доводы для того, чтобы Иван III всерьёз задумался о разрыве союзных отношений с крымским ханом Менглы-Гиреем и особенно с султаном Баязидом II. Русский царь имел одну очень неприятную для Борджиа привычку — союзничать исключительно с теми, в ком видел силу, причём силу не вообще, а полезную для его царства. Менглы-Гирей был полезен Москве как средство давления на великое княжество Литовское, в качестве коего уже использовался с немалым успехом. Османский султан же… Тут и факт, что крымский хан являлся его вассалом, и влияние Османской империи на иных мусульман. Выгода и только она.

Так было раньше, но теперь кое-что сильно изменилось. Хоть от Приштины до Москвы было очень большое расстояние, но известия о ходе Крестового похода всё же поступали. Уничтожение большей части османского флота, освобождение почти всех земель бывшего королевства Сербского и захват не то большей части, не то вообще всех островов Эгейского моря. Разгром армии великого визиря с десятками тысяч убитых, пленных и разбежавшихся. И настоящая паника в столице Османской империи, которая, такое впечатление, вот-вот была готова развалиться. Такое хоть и пытаются утаивать, но редко когда получается. В том числе и отправку Баязидом II посольства с требованием заключить мир во что бы то ни стало, чуть ли не на любых условиях, только чтоб усидеть на троне, а затем напомнить о себе тем, кто попытался даже на словах оспорить султанскую власть.

Франческо Галсеран де Льорис и де Борха не был уверен, что из известного ему касаемо ведущейся войны знал Иван III, но по посольскому своему положению имел хорошую возможность донести некоторые сведения до царя. И уже в их свете вновь извлечь наружу вопрос о пусть первых, но шагах Италии и Руси навстречу друг другу. И уже отнюдь не в делах торговых. Чем, к примеру, была плоха Астрахань? Остатки Большой Орды? Для Москвы, понятное дело. Особенно если занятые собственными проблемами крымцы и османы даже не подумают и дышать в ту сторону.

О да, теперь, когда Османская империя избита, искалечена… Ему вновь есть о чём поговорить с русским царём. А исполнив пожелание своего короля — и заодно родственника — можно рассчитывать на нечто больше, чем просто быть послом пусть в сильной, но слишком уж далёкой от солнечной Италии стране.

1492, 2 января — падение Гранады (Гранадского эмирата), этого последнего мусульманского государства на испанских землях, знаменует собой окончание Реконкисты. Авторитет Изабеллы Кастильской и Фердинанда Арагонского поднимается на доселе непредставимый уровень.

1492, 8 апреля — умирает Лоренцо Медичи по прозвищу Великолепный, правитель Флорентийской республики, великий дипломат и интриган. Власть переходит к его сыну Пьеро Медичи, чьё положение изначально неустойчиво.

1492, 5 июня — попадание Кардинала в тело Чезаре Борджиа

1492, 25 июля — смерть Папы Иннокентия VIII

1492, 2 августа — начало конклава

1492, 3 августа — начало первой экспедиции Христофора Колумба

1492, 4 августа — окончание конклава, 214-м Папой Римским избран Родриго Борджиа.

1492, 21 августа — Родриго Борджиа, принявший имя Александр VI, коронован папской тиарой.

1492, 1 сентября — становление Чезаре Борджиа кардиналом. Вместе с ним в сан кардинала возведён Бернардино Лопес де Карвахал, посол Кастилии и Арагона при Святом Престоле.

1492, 3 сентября — булла, запрещающая настоятелю монастыря Сан-Марко Джироламо Савонароле проповедовать на землях Флорентийской республики, а также находиться там, объявление его и его сторонников еретиками. Бегство Савонаролы, до которого дошли сведения о готовящемся принятии этой буллы, из Флоренции.

1492, 21 сентября — заключение между родами Борджиа и Медичи союзного договора.

1492, 26 сентября — кардинал Джулиано делла Ровере покидает Рим, направляясь в Остию, город, где у рода делла Ровере много сторонников, а у Папы нет и тени власти.

1493, январь — посланники Александра VI заключают договор с султаном Османской империи Баязидом II об обмене находящегося в Риме брата султана Джема Гияс-ад-Дина на немалое количество христианских пленников из числа воинов, захваченных османами.

1493, 11 февраля — бегство кардинала Джулиано делла Ровере во Францию.

1493, 20 февраля — Александр VI объявляет как самого Савонаролу, так и всех его последователей, не пожелавших раскаяться, еретиками, отлучёнными от церкви.

1493, конец февраля — прибывшие во Флоренцию войска Чезаре Борджиа захватывают — с полного согласия Пьеро Медичи — монастырь Сан-Марко, этот оплот Савонаролы и поддерживающей его флорентийской знати. Пьеро Медичи, поддержанный Римом, объявляет себя герцогом Флоренции.

1493, 15 марта — возвращение Христофора Колумба в Испанию с известиями о Новом Свете и его богатствах.

1493, 4 апреля — смерть «от естественных причин», выразившихся в удавлении гарротой, Джема Гияс-ад-Дина в замке Святого Ангела. На территорию Папской области прибывают последние из выкупленных христианских пленников, что должны составить ядро армии рода Борджиа.

1493, 23 апреля — булла «Об изничтожении оспы». В Риме открываются первые места, где любой человек может получить прививку от этой опаснейшей в то время болезни, уносившей ежегодно многие и многие тысячи жизней, а немалый процент выживших оставляя обезображенными на всю оставшуюся жизнь.

1493, 5 мая — коронация Пьеро I Флорентийского в Риме. Речь «О подготовке к Крестовому походу» и соответствующая булла. В этот же день умирает от яда Джан Галеаццо Сфорца, герцог Милана, отравленный по приказу собственного дяди, Лодовико Моро Сфорца.

1493, 7 мая — консистория, на которой возведены в кардинальское достоинство Диего Уртадо де Мендоса-и-Киньонес, архиепископ Севильи, Франсиско де Борджиа, архиепископ Неаполя, Хуан де Борджиа-Льянсоль де Романи, архиепископ Сполето, Доминико Гримани, патриарх Венеции, Ипполито д’Эсте, архиепископ Эстергома.

1493, 10 мая — булла «О Новом Свете», устанавливающая исключительные права на лежащие к западу от Канарских островов территории Испании, Португалии и… Святого Престола.

1493, 14 мая — взятие в результате военной хитрости войском Чезаре Борджиа Остии, важнейшей крепости рода делла Ровере, «морских ворот» Рима.

1493, 20 мая — Лодовико Сфорца узурпирует власть в герцогстве Миланском в обход законных наследников, то есть детей отравленного Джан Галеаццо. Вместе с тем, опасаясь чрезмерных осложнений с Римом и Неаполем, он высылает вдовствующую герцогиню и её детей в Неаполь, к родным.

1493, конец мая — войско под командованием Мигеля де Корельи, соратника Чезаре Борджиа, вынуждает к сдаче Арче и Сору, столицы двух небольших герцогств на востоке Папской области, принадлежащих роду делла Ровере. Теперь у главных врагов Борджиа в Папской области остаётся лишь Сенигаллия.

1493, 29 мая — договор между родом Борджиа и Ферранте Неаполитанским о помолвке между Джоффре Борджиа и внучкой короля Ферранте Санчей, герцогиней Салерно и Бишелье. Также заключён оборонительный союз между Римом и Неаполем.

1493, 19 июня — войска Борджиа захватывают Сенигаллию, последние владения рода делла Ровере. Сами члены этого семейства, забрав оставшихся верными людей и сокровища, покидают Сенигаллию морем, пользуясь отсутствием у Борджиа флота.

1493, 27 июня — первая часть французской армии под жезлом маршала Луи де Ла Тремуйля входит в Милан, соединяясь с войсками Лодовико Сфорца, герцога Миланского.

1493, 9 июля — булла «О восстановлении Ордена Храма», де-юре восстанавливающая тамплиеров в правах и объявляющая юридически ничтожным роспуск Ордена и казнь его лидеров. Великим магистром возрождённых тамплиеров становится кардинал Чезаре Борджиа. Вдобавок к этому вместо обетов безбрачия и бедности новые тамплиеры, согласно повелению Александра VI, должны приносить клятвы супружеской верности и отчисления части доходов Ордена в адрес Святого Престола.

1493, 16 июля — умирает Ферранте Неаполитанский, королём Неаполя становится его сын Альфонсо.

1493, 23–27 июля — соединение войск Борджиа и Медичи, «замирение» Болоньи. Попытавшийся «играть в независимость фактический правитель Болоньи Джованни Бентивольо отказывается открыть ворота и впустить войско Чезаре Борджиа, посланника Папы Римского, своего сюзерена де-юре. После обстрела крепостных стен и довольно больших разрушений на отдельном участке, Бентивольо с союзниками вынуждены капитулировать. Болонья переходит под власть Ордена Храма и его великого магистра, а бунтовщики изгнаны с конфискацией большей части имущества.

1493, 2–5 августа — римско-флорентийские войска входят на земли герцогства Модена, принадлежащие Эрколе д’Эсте, герцогу Феррары и Модены. Последний отвёл свои войска в Феррару и вывез казну, тем самым демонстрируя обеим сторонам конфликта абсолютный нейтралитет, но одновременно преследуя далеко идущие цели.

1493, 7–8 августа — обеспокоенные возможностью удара по Парме, герцог Лодовико Сфорца и маршал Луи де Ла Тремуйль выдвигаются в сторону этого города. Туда же движутся и римско-флорентийские войска под командованием Чезаре Борджиа и Пьеро Флорентийского, которых в скором времени должна усилить армия Альфонсо Неаполитанского. Тем временем войско Карла VIII также приближается к италийским землям.

1493, 14 августа — начало второй экспедиции Христофора Колумба в Новый Свет.

1493, 17 августа — битва при Реджо-Эмилии между франко-миланскими и римско-флорентийско-неаполитанскими войсками. Из-за перехода большей части неаполитанцев, недовольных своим королём Альфонсо, на сторону французов, Альфонсо Трастамара бежит в Неаполь с остатками войск, покидая поле боя. Римско-флорентийским войскам удаётся, несмотря на это, вырвать победу, но она не становится разгромом. Отход войска Борджиа и Медичи к Модене из тактических соображений.

1493, 26 августа — заключен договор между Римом и Флоренцией с одной стороны и Францией с её союзниками с другой. По нему немалая часть французской армии получает проход к Неаполю через земли Папской области, но с рядом существенных ограничений. Также король Карл VIII может получить корону Неаполя из рук Александра VI. Границы Флоренции и Папской области остаются неприкосновенными.

1493 4 сентября — Папа Александр VI возлагает на голову Карла VIII Валуа корону Неаполя.

1493, 6 сентября — Борджиа заключают союз к Катариной Сфорца, графиней Форли и Имолы. Её владения становятся герцогством, а она, соответственно, герцогиней, тем самым повышая свой статус.

1493, 19 сентября — посланник Борджиа в Кастилию и Арагон, кардинал Хуан Борджиа Льянсоль де Романи заключает союз между Борджиа и королевской четой Изабеллой и Фердинандом Трастамара, направленный против короля Франции и его союзников. Планируется раздел королевства Неаполь.

1493, 1 октября — войска Карла VIII входят в Неаполь, столицу одноимённого королевства. Альфонсо Трастамара и его ближайшие родственники подписывают отречение от престола и отправляются в изгнание на Сицилию, во владения своих родственников-Трастамара

1493, 20 октября — Диего де Фуэнтес, тайный агент Борджиа при Анне Бретонской, герцогине Бретани и жене Карла VIII Валуа, предлагает ей план бегства в Бретань и восстания с целью вернуть независимость герцогства.

1493, декабрь — переговоры между Римом и Венецией заканчиваются созданием союза с целью противостояния французской экспансии в Италию. Испанские войска под командованием Гонсало Фернандеса де Кордовы высаживаются на юге королевства Неаполь, а флоты Испании и Венеции перекрывают морские пути, тем самым закрывая «неаполитанскую ловушку».

1494, 16 января — вошедшие в сговор с французами враги рода Борджиа в Папской области восстают против сюзерена. Центром сбора их сил становится город Перуджа, а формальным лидером — Гонфалоньер Церкви Никколо Орсини ди Питильяно. Чезаре Борджиа выдвигает собранные войска, чтобы подавить мятеж в зародыше.

1494, 23–27 января — битва при Перудже, в которой войска Борджиа наносят поражение мятежникам, часть из которых отступает в направлении республики Сиена. Штурм крепости Перуджа и падение власти над ней семейства Бальони.

1494, 30 января — взятие замка Маджоне, где находится один из лидеров мятежа, кардинал Орсини. Войска Борджиа соединяются с венецианскими и выдвигаются навстречу французской армии, решившей прорываться из Неаполя.

1494 4 февраля — мятеж на землях Флоренции, ранее бывших Пизанской республикой, инспирированный французами. «Знаменем» мятежа становится доминиканский проповедник Джироламо Савонарола.

1494, 8 февраля — прибывшая в Рим Катарина Сфорца получает и принимает предложение стать герцогиней Миланской вместо Лодовико Сфорца после того, как часть территорий герцогства отойдёт Венеции и Борджиа.

1494, 15 февраля — сражение на территории Папской области у города Палестрина между римско-венецианскими и французскими войсками. В результате, бросив «золотой обоз» и швейцарских наёмников. Карл VIII Валуа с конной частью армии прорывается в направлении Сиены, имея промежуточным пунктом назначения Геную. Возникает конфликт интересов между Борджиа и республикой Венеция, заявившей о поддержке «Пизанского восстания» и поддержавшего оное республики Сиена.

1494, 20 февраля — Анны Бретонская при помощи наёмников Борджиа покидает Амбуаз («золотую клетку», созданную мужем для неё и дофина) вместе с сыном, направляясь в Ренн, столицу Бретани.

1494, 27 февраля — добравшийся до Генуи Карл VIII Валуа получает известие о бегстве жены, забравшей с собой дофина и о восстании в Бретани за восстановление независимости герцогства. В результате он вынужден вместе с гвардией и частью рыцарской кавалерии отправиться в Париж, оставив вместо себя в Италии маршала Луи де Ла Тремуйля.

1494, март — семьи Орсини и Колонна, бывшие основными организаторами мятежа против Борджиа, склоняются перед ними, в качестве «выкупа» передавая немалую часть принадлежащих им крепостей на территории Папской области.

1494, 16 марта — Борджиа получают послание от королевы Кастилии и Арагона Изабеллы Трастамара, в котором та предлагает укрепить союз между Трастамара и Борджиа бракосочетанием своей дочери Хуаны и Чезаре Борджиа.

1494, апрель — фактический раздел Милана между Борджиа, Венецией и Катариной Сфорца. Бегство Лодовико Сфорца в контролируемую им Геную. Ввод войск Флоренции в Лукку и в княжество Пьомбино. Князь последнего сам признаёт себя вассалом Пьеро Флорентийского, чтобы получить защиту Флоренции и Рима от республики Сиены и территорий под властью Савонаролы.

1494, 18 апреля — прибытие в Рим Изабеллы и Хуаны Трастамара.

1494, 22 апреля — достигнута договорённость между Борджиа и Трастамара о разделе Неаполя. Трастамара получают «каблук» и «носок» итальянского «сапога», равно как и сам Неаполь. Остальное отходит Борджиа. Начинается подготовка к образованию королевства Италия, коронации Чезаре Борджиа и последующей свадьбе.

1494, 2 мая — убийство Карла VIII Валуа во время переговоров с Анной Бретонской. Королём становится Людовик XII Валуа, бывший герцог Орлеанский.

1494, 17 мая — прибытие в Рим посланника Франции, желающего заключить мирный договор, по которому Франция уступает Неаполь, подтверждает раздел Милана, сохраняя лишь своё присутствие в Савойе и Салуццо, а также принадлежность Генуи (за исключением Корсики) Лодовико Сфорца.

1494, 25 мая — выигравшие «битву за Италию» Борджиа, готовясь к подписанию мирного договора, коронации Чезаре Борджиа и его свадьбе, планируют новую военную кампанию, на сей раз направленную против истинных врагов Европы — мусульманских владык.

1494, 6 июня — в Риме происходит коронация Чезаре Борджиа Железной короной, в результате чего Борджиа становятся семьёй, властвующей как над Святым Престолом, так и над возрождённым королевством Италия. Официальной столицей становится город Перуджа, хотя де-факто центром власти Борджиа остаётся Рим.

1494, 10 июня — Катарина Сфорца получает корону великого герцогства миланского из рук Александа VI, в результате чего Итальянское королевство получает ещё одного сильно обязанного союзника.

1494, 17 июня — подписание мирного договора между всеми участниками Итальянской войны.

1494, 1 июля- свадьба короля Италии Чезаре Борджиа и испанской инфанты Хуаны Трастамара. Образование династического союза между Борджиа и Трастамара, ещё более укрепляющего союз политический между Италией, Испанией и Святым Престолом.

1494, август — вместе с несколькими кораблями, прибывшими из Нового Света с золотом и иной добычей, в Испании появляются первые больные неизвестным в Европе сифилисом. Установленный карантин не даёт болезни распространиться, идёт создание лекарства.

1494, ноябрь — готовность первых, опытных препаратов на основе полученного йода показывает эффективность и в потенциале позволяет сдерживать распространение сифилиса.

1495, январь — начало масштабной каперской охоты итальянских кораблей за судами Османской империи, а также иных мусульманских стран.

1495, 10 февраля — отправка итальянского посольства к царю Руси, Ивану III.

1495, 22 февраля — после ухода «по тяжкой болезни» генерального магистра Ордена святого Доминика Джиоаччио Ториани, на его место избирается одиозная персона — инквизитор Генрих Крамер, автор «Молота ведьм».

1495, 19 марта — итальянские каперы, разграбляя очередные османские корабли, захватывают, помимо прочего, тайное венецианское посольство, возвращающееся в республику от султана Баязида II.

1495, 14 апреля — прибытие в Рим Яноша Корвина, герцога Славонии — части венгерского королевства — бастарда покойного короля Венгрии и основного потенциального соперника действующего венгерского короля, Владислава Ягеллона. Цель — договорённости об участии в готовящемся крестовом походе в обмен на поддержку и защиту хотя бы в пределах его нынешних владений.

1495, апрель — неудачное нападение османского отряда на посольство Италии в Зете (по сути Черногория в описываемое время) для срыва заключаемых договорённостей и устрашения господаря Зеты, Георгия IV Черноевича. Заключение договора о возможности использования портов Зеты для стоянки итальянского флота и высадки войск.

1495, конец апреля — в преддверии неминуемой войны агенты Борджиа в Османской империи и особенно в Стамбуле проводят ряд диверсий, направленных на физическое уничтожение значимых персон противника. В ход идут яды, арбалетные болты и прочие средства, вызывающие панику в высших кругах империи.

1495, 11 мая — флот Османской империи под командованием Кемаль-реиса, выйдя к Ионическим островам, нападает на венецианские корабли.

1495, 16 мая — Чезаре Борджиа, находясь в Неаполе вместе с союзниками, официально объявляет войну Османской империи, а соответственно и начало нового Крестового похода.

1495 — 20 мая — оглашение Александром VI буллы «О Крестовом походе» и призыв ко всем странам если не помогать делом, то никоим образом не мешать. «Просьба», а по сути настоятельная рекомендация о прекращении всех войн между христианскими странами Европы на время Крестового похода.

1495, конец мая — пользуясь тем, что несколько заражённых сифилисом моряков, вернувшихся из нового Света, минуют карантин и начинают тем самым разносить болезнь, монахи-доминиканцы пытаются воспользоваться этим в целях дискредитации Папы Римского, разнося слухи о новой «каре Господней».

1495 — 28 мая — битва при Лефкасе, в котором объединённый флот крестоносцев одерживает внушительную победу над флотом Османской империи.

1495, 10 июня — высадка войск крестоносцев в Зете, используемой как база для продвижения на земли Османской империи.

1495, 16 июня — ультиматум властям республики Дубровник, являющейся данником Османской империи. Опасаясь военных действий и осознавая явное преимущество объединённого флота крестоносцев, власти республики принимают его требования, предоставляя порт, а также территорию республики для базирования и прохода войск.

1495, июль — король Франции Людовик XII при поддержке кардинала Джулиано делла Ровере и его союзников, а также доминиканцев и иных недовольных политикой Рима, готовится к инициации церковного раскола. Также планируется тайный и ситуативный союз с Османской империей для ослабления позиций Борджиа в Европе.

1495, 12 июля — взятие союзными войсками Подгорицы — одной из ключевых крепостей Османской империи на Балканах.

1495, 18 июля — в Подгорицу поступают известия о том, что в направлении крепости движется огромная армия османов под командованием великого визиря Коджи Дамат Давуд-паши.

1495, 23 июля — в Риме проходят первые испытания прототипа паровой машины, тем самым открывая «эру пара», значимую на пути прогресса..

1495, 27 июля — битва при Подгорице. Полный разгром османской армии, десятки тысяч убитых и пленных. Бегство остатков армии. Первое применение воздушных шаров как средств наблюдения и для корректировки артиллерийского огня.

1495, август — в германских землях усилиями инквизиторов вновь вспыхивает охота на ведьм, причём в нарушение негласных запретов на оную со стороны Рима.

1495, 7 августа — булла «О различии колдовства и науки», по факту запрещающая охоту на ведьм, а также до минимума урезающая полномочия инквизиции. Требование явиться в Рим для разбирательства всех отцов-инквизиторов, выносивших приговоры так называемым ведьмам.

1495, 10 августа — Борджиа и Медичи заключают договор о совместном управлении Банком Медичи, тем самым распространяя финансовое влияние на большую часть европейских стран, в той или иной степени.

1495, 17 августа — отравление Савонаролы, совершённое его приближёнными из числа доминиканцев, но представляемое как действия Папы Римского и короля Италии.

1495, 20 августа — встреча между тайным посланником султана Баязида II и маршалом Франции Луи де Ла Тремуйлем. Достижение договорённости о французском влиянии на Венецию скорейшем объявлении Авиньонского Раскола для сдерживания Крестового похода и скорейшего его завершения, что в интересах как Франции, так и Османской империи.

1495, 30 августа — сдача Сараево, достигнутая путём подкупа командира гарнизона и ещё нескольких ключевых фигур.

1495, 11 сентября — взятие Приштины. В результате основные крепости Балканского региона находятся под контролем союзного войска. Продолжается движение вглубь контролируемой османами территории, а также постепенных захват островов в акватории Эгейского моря. Последнему способствует уничтожение большей части османского флота и отступление оставшихся кораблей в Мраморное и Чёрное моря.

1495, 14 сентября — булла «О церковной реформе», основа которой заключается в отмене целибата как такового, запрете продажи индульгенций, а также усиления контроля над монашескими орденами как таковыми.

1495, 18 сентября — заключение под стражу Томаса де Торквемады, великого инквизитора Испании и его ближайших сподвижников. Этим Изабелла и Фердинанд Трастамара однозначно показывают, на чьей стороне в уже неминуемом расколе церкви они находятся.

1495, 23 сентября — прибытие в Приштину османского посольства во главе с сыном Баязида II Селимом с целью заключения скорейшего мирного договора.

1495, 25 сентября — убийство Селима, сына Баязида II другими членами посольства по султанскому же приказу с целью одновременно избавить главу Дома Османа от возможного соперника и получить козырь на ведущихся переговорах. Провалившаяся попытка свалить убийство на сербских мстителей.

1495, 1 октября — Авиньонский Раскол. В городе Авиньон пятью мятежными кардиналами, главами доминиканцев и союзных им монашеских орденов выбран собственный понтифик, коим стал Юлий II, ранее известный как Джулиано дела Ровере. Европа стоит на пороге новых религиозных войн.

1495, 3 октября — подписание мирного договора между Османской империей и коалицией крестоносцев. От Османской империи отпадают все острова акватории Эгейского моря, а также земли, ранее принадлежавшие королевству Сербскому. Готовится раздел завоёванного между участниками Крестового похода.

«Авиньонское пленение» — период с 1309 по 1378 год, когда резиденция Пап, находилась не в Риме, а во французском Авиньоне. Естественно, Папы этого периода находились под полным контролем королей Франции, да и число кардиналов-французов было велико.

Аркебуз — подвид арбалета, имеющий ствол и предназначенный для метания свинцовых пуль.

Аркебуза — гладкоствольное, фитильное, дульнозарядное ружьё, фактически первое ручное огнестрельное оружие. Прицельная дальность составляя около 50 метров у качественных образцов, примерно на этом же расстоянии выпущенная пуля пробивала рыцарский доспех.

Базилика — в католицизме титул для особо значимых церквей. Он присваивается исключительно Папой Римским.

Балеарское море — располагается на юге Европы у восточных берегов Пиренейского полуострова. Отделено от основной части Средиземного моря Балеарскими островами.

Барбакан — башня, вынесенная за периметр стен крепости, охраняющая подступы к воротам. Соединён с крепостью окаймлённым стенами проходом.

Батование — применительно к лошадям означает их взаимное связывание таким образом, чтобы они стояли рядом друг с другом, головами в разные стороны, а повод каждой вяжется к сбруе соседней лошади. Таким образом, если лошади шарахнутся, то, дергая одна вперед, другая назад, друг друга удерживают

Бейлербей — наместник в мусульманских государствах

Брак по доверенности — брак, при котором один или оба участника лично не участвуют в церемонии, будучи представленными другими людьми. Был широко распространён при союзе членов королевских семей и реже у высшей аристократии.

Булла — основной папский документ в эпоху средневековья со свинцовой, а при особых случаях с золотой печатью (собственно, по латыни булла и означает термин «печать»).

Вице-канцлер — руководитель Апостольской канцелярии при Святом Престоле, имеющий второе по значению влияние после самого понтифика, обладающий весомыми внутриполитическими и дипломатическими полномочиями

Галера — парусно-гребной корабль с одним рядом вёсел и одной-двумя мачтами, несущими латинское парусное вооружение. Слабо пригоден для плавания в открытом море, в основном используется в прибрежных водах.

Галиот — парусно-гребной корабль средиземноморского региона, родственный галере. В основном использовался для прибрежного плавания. В среднем имели по 30–36 весел.

Гаррота — оружие ближнего боя, изготовленное из прочного шнура или стальной струны длиной около полуметра с прикреплёнными к его концам ручками или верёвочными петлями для хвата руками

Гонфалоньер Церкви — он же несколько позже Капитан-генерал Церкви. По сути командующий войсками Папы Римского.

Граничары — сформированные из беженцев-сербов пограничные войска в Венгрии, в том числе иррегулярные. Отличались высокой боеспособностью и абсолютной верностью при столкновениях с Османской империей.

Девширме — «налог» в Османской империи, согласно которому у христианских семей имели право изучать мальчиков в раннем детстве для последующего воспитание в духе религиозного фанатизма и последующего служения империи. По существу в XV–XVI веках весь янычарский корпус (элитная часть армии) и немалая часть офицерства и чиновников империи состояла именно из изъятых из семей по праву «девширме».

Дервиши-бекташи — духовные покровители янычарского корпуса, занимались идеологической накачкой изъятых по праву девширме с раннего детства.

Децимация — казнь каждого десятого воина в подразделении. Считалась самым жестоким наказанием для проявившей трусость воинской части в Римской империи.

Джизья — подушная подать с иноверцев в мусульманских государствах. Взималась помимо иных налогов и по сути являлась платой за сохранение жизни, что подтверждается исламскими правоведами.

Диван — в Османской империи высший орган исполнительной и законосовещательной власти, заменяющий султана во время его отсутствия в столице либо в стране. Во главе стоял великий визирь.

Дож — титул выборного правителя в некоторых итальянских республиках (Венеция, Генуя)

Донжон — главная башня внутри крепостных стен. Зачастую там находились главные продовольственные склады, склад оружия и боеприпасов, обязательно колодец.

Дофин — титул наследника французского престола

Дукат — золотая монета весом примерно в три с половиной грамма. Чеканилась в Венеции, сменила флорентийский флорин как стандарт того времени в европейских странах

Дьяк — в данном контексте глава какого-либо управляющего органа — от малозначимого до приказа (министерства) — на Руси с конца XIV до начала XVIII веков,

«Единорог» — гладкоствольное артиллерийское орудие, способное стрелять как бомбами, так и ядрами. Имел коническую зарядную камору и улучшенную конструкцию лафета.

«Инфант террибль» — ужасный ребёнок. Человек, доставляющий окружающим массу беспокойства своими необоснованными капризами. Как правило, выражение применяется к людям, уже успевшим выйти из детского возраста, но не достигшим 25–30 лет.

Иоанниты — они же Госпитальеры, позднее Мальтийские рыцари или Рыцари Мальты. Полное название звучало следующим образом: «Иерусалимский, Родосский и Мальтийский Суверенный Военный Странноприимный О́рден Святого Иоанна». Основаны в 1080 году в Иерусалиме в качестве госпиталя, христианская организация, целью которой была забота о неимущих, больных или раненых пилигримах в Святой земле. Весьма скоро, в 1099 году произошла окончательная трансформация в религиозно-военный орден со своим уставом.

Каббалист — мистическое учение, основанное на иудейской мифологии

Кадырга — тип галеры, используемый во флоте Османской империи. Имела от 48 весел и более.

Кантарелла — средневековый яд высокой эффективности, секрет которого был известен немногим. Основой является порошок кантаридина — вещества, выделяемого шпанской мушкой и жуками-навозниками. Хорошо растворим в жидкости, в том числе вине.

Капудан-паша — командующий флотом Османской империи

Каравелла — двух или трёхмачтовый парусник небольшого водоизмещения, но весьма скоростной и маневренный.

Каракка — большое парусное судно XV–XVI веков, обладавшее лучшей по тем временам мореходностью, использовавшееся как в торговых, так и в военных целях.

Картезианцы — католический монашеский орден крайне аскетичного типа. Орден с начала своего существования поддерживал наиболее консервативные и жёсткие течения в католицизме.

Колесцовый замок — механизм огнестрельного оружия, в котором необходимая для воспламенения порохового заряда искра высекается с помощью вращающегося колёсика с насечкой. Считается, что был создан в 80-х годах XV века Леонардо да Винчи. Являлся важнейшим для этого времени изобретением, поскольку позволял отказаться от фитильного воспламенения порохового заряда, являвшегося ненадёжным (дождь, влага) и крайне замедляющим перезарядку огнестрельного оружия

Комедия дель арте — она же комедия масок. Вид итальянского театра, спектакли которого создавались с широким использованием импровизации, с участием актёров, одетых в одежду кричаще-ярких цветов и носящих маски-символы.

Кондотта — изначально договор о найме на военную службу в средневековой Италии. Позднее термин стал обозначать сам отряд наёмников. Как правило, отличались высоким мастерством и получали плату, значительно превосходящую таковую у обычных солдат. Могли состоять как из итальянцев, так и из иностранных солдат.

Кондотьер — руководитель отряда наёмников (кондотты)

Конклав — собрание кардиналов, созываемое после смерти или низложения Папы Римского для избрания нового понтифика

Консистория — собрание кардиналов, созываемое и возглавляемое Папой Римским. На нем принимаются значимые решения, в том числе оглашаются имена возводимых в сан кардинала.

Консуммация — термин, употребляемый иногда для одной из составляющих брака, а именно первого осуществления брачных отношений (полового акта)

Кулеврина — вид артиллерийского орудия, стреляющего по прямой траектории. Дальность выстрела ядром — от 400 до 1100 метров.

Легат — личный представитель Папы Римского на срок, необходимый для выполнения поручения.

Ливр (турский ливр) — основная золотая монета Франции весом чуть более 8 грамм.

Лигатура — добавляется к драгоценному металлу для доведения ювелирного сплава до определённой пробы, для изменения цвета сплава, а также для придания ему различных полезных свойств. В частности, добавляемая к золоту монет лигатура предназначена для снижения «мягкости» основного компонента (золота).

Люнет — открытое с тыла полевое укрепление, состоявшее не менее чем из трёх фасов (сторон).

Магриб — распространённое название, данное странам Северной Африки, расположенным западнее Египта.

Мраморное море — расположено между европейской и малоазиатской частями Османской империи. Соединено с Чёрным морем проливом Босфор, а с эгейским — проливом Дарданеллы. По существу — наиболее защищённый, причём с двух сторон, бассейн, находясь в котором, флот может себя чувствовать практическим в полной безопасности.

Орден Христа — см. Томарский орден

Орта — янычарский полк численностью от восьмисот до тысячи бойцов.

Охлос — толпа, большое скопление людей из низов.

Павеза — вид пехотного щита, применявшегося итальянской пехотой с XIV века. Имел прямоугольную форму, однако нижняя часть могла иметь и овальную. Часто снабжалась упором, иногда на нижнем крае делались шипы, которые втыкались в землю. Обычно через середину щита проходил вертикальный выступ для усиления конструкции. Ширина составляла от 40 до 70 см, высота — 1–1,5 м.

Паланкин — средство передвижения в виде укреплённого на длинных шестах крытого кресла или ложа, переносимого носильщиками

Патриарх Венеции — глава венецианского духовенства, находящийся под влиянием правителей Венецианской республики, по сути проводивший исключительно угодную дожам политику.

Псилобицин — психоделик, вызывающий галлюцинации. Содержится в грибах-псилоцибах, широко распространённых на всех континентах (помимо Антарктиды. Само собой разумеется).

Редут — отдельно стоящее полевое укрепление замкнутого вида, с валом и рвом, предназначенное для круговой обороны.

Синьория — форма политического устройства ряда итальянских городов-государств со второй половины XIII века, при которой вся полнота гражданской и военной власти сосредоточивалась в руках синьора. Сначала устанавливалась пожизненная синьория, затем могла стать наследственной.

Совет коммуны — во Флорентийской республике наряду с Советом народа законодательный орган в составе 192 представителей (по 40 членов торгово-ремесленных цехов и 8 дворян от каждого квартала), в котором главную роль играли представители старших (более престижных) цехов.

Совет народа — во Флорентийской республике наряду с Советом коммуны законодательный орган в составе 160 представителей (по 10 членов торгово-ремесленных цехов от каждого района), две трети которого избирались от младших цехов и лишь треть от старших

Сольди (сольдо) — серебряная разменная монета, имевшая хождение в итальянских государствах с конца XII века

Суфизм — течение в исламе, проповедующее аскетизм и повышенную духовность, одно из основных направлений классической мусульманской философии

Тамплиеры (храмовники, Орден Храма) — они же Орден бедных рыцарей Христа, Орден бедных рыцарей Иерусалимского храма, Бедные воины Христа и Храма Соломона. Духовно-рыцарский орден, основанный на Святой земле в 1119 году группой рыцарей во главе с Гуго де Пейном после Первого крестового похода. Второй по времени основания — после Иоаннитов — из религиозных военных орденов. К концу XIII века имели обширные владения на территории большинства государств Европы, контролировали большую часть финансовых потоков и обладали большим влиянием на верхушку аристократии многих государств. Разгромлены королём Франции Филиппом IV Красивым при активной поддержке Папы Климента V. Оба они опасались — и вполне обоснованно — утратить свою власть — один светскую, второй духовную, поскольку великие магистры храмовников обладали влиянием не меньшим, чем короли. По мнению некоторых историков, им оставалось сделать лишь несколько шагов до преобразования своего ордена в полноценное государство.

Тиара — головной убор в виде высокой шапки

Тирренское море — часть Средиземного моря у западного побережья Италии, между Апеннинским полуостровом (Тоскана, Лацио, Кампания и Калабрия) и островами Сицилия, Сардиния и Корсика.

Томарский орден — духовно-рыцарский орден, правопреемник тамплиеров на территории Португалии. Учреждён в 1318 году португальским королём Динишем для продолжения начатой тамплиерами борьбы с мусульманами. Папа Иоанн XXII позволил передать ордену все владения португальских тамплиеров, включая замок Томар, ставший в 1347 году резиденцией великого магистра. Отсюда и название ордена

Фра — переводится как «брат», употребляется перед именем/фамилией католического монаха.

Цистерцианцы — католический монашеский орден, ответвление от бенедиктинцев. Аскетизм, затворничество, но вместе с тем орден был известен своим богатством и влиянием. Близкие союзники доминиканцев, особенно касаемо поддержки деятельности инквизиции и расширения оной.

Эгейское море — полузамкнутое море — соединено с Мраморным лишь проливом Дарданеллы — с огромным количеством островов (около 2000).

Янычары — элитные части войска Османской империи, набираемые в описываемое время исключительно из воспитанных в духе мусульманского фанатизма детей европейских завоёванных народов.

Pater — молитва в христианстве, она же «Отче наш».