Пятнадцатое февраля я встретил в клинике во Фридрихсхайне. Это одна из самых известных больниц в Берлине, расположенная в одноименном районе, сейчас она находилась под управлением муниципальных властей. Тут был открыт первый в мире рентгенкабинет, а врачебный персонал считался чуть ли не образцовым. И сюда попала Лина Одена после своего ранения. Как это получилось? Я пребывал в растерянности и ярости — одновременно. Ведь у меня было достаточно полномочий, и Лина занималась контролем поставок промышленного оборудования на склады Ростока. И вот, оказалось, что руководство Коминтерна решило всё по-своему. Лина получила приказ войти в состав диверсионной группы, которой следовало устроить покушение на младшего Гинденбурга. Появилась информация, что резко ухудшилось здоровье старого маршала. По данным разведки, рак добивал жизненные силы Пауля фон Гинденбурга. В этой обстановке было решено провести 11 марта его коронацию императорской короной и назначить Оскара (сына) его официальным наследником. При этом велись переговоры с Герингом и лидерами нацистской партии о присоединении их к новой империи. При этом Герингу обещали пост рейхсканцлера. Появление на фронте против красных еще и коричневых было бы катастрофой — уже никакая помощь Советского Союза кроме прямого вмешательства не могла бы помочь. И вот в умах коминтерновских деятелей возник план убийства Оскара. В таком случае не будет смысла провозглашать маршала императором — без наследника империя не может существовать. В общем, в эту группу вошла и Лина. Попытка покушения оказалась неудачной: охраняли Оскара ничуть не хуже, чем отца. Группа была раскрыта еще до начала операции. И только небольшой части удалось уйти. Лина Лину ранили при переходе линии фронта (если этот слоённый пирог? можно было так назвать). Но товарищи её не бросили, сумели дотащить до своих. Из пятнадцати диверсантов вернулись трое. Один из самых серьезных провалов Коминтерна, тем более что он сыграл против нас: центристы и многие социал-демократы, поддерживающие правительство Отто Брауна, были недовольны такой самодеятельностью коммунистического интернационала, стали сомневаться в его способности контролировать ситуацию.

Я же смотрел на осунувшееся лицо Лины — она потеряла много крови и ее состояние врачи оценивали как стабильно тяжелое. Поражала бледность с какой-то синевой, правда, увидев меня, она попыталась улыбнуться, но получилось у не это откровенно плохо.

— Ничего не говори! Тебе нельзя напрягаться! Выздоравливай, а я пока что побуду рядом.

Я видел, что Лина хочет что-то сказать, а в глазах ее появились слёзы. Но этого тоже надо было постараться как-то избежать. Я просидел у ее постели два часа, потом меня выгнали — пришли врачи и смотреть на раны девушки мне не хотелось, да и никто бы не этого не разрешил. Оказывается, еще ночью ее прооперировали, извлекли пулю, теперь все надежды были на то, что ее молодой крепкий организм справится. Через час ко мне вышел врач и сообщил. что Лине сделали переливание крови, ее состояние остается стабильным и это хорошо.

Я отправил в Москву очередную статью. Мне из «Правды» просили делать это более регулярно — читателей очень волновали события в Германии, которые многими воспринимались как начало мировой революции. Наивные люди. Тем не менее, я старался честно описывать всё происходящее. Потом прочитал, что кто-то написал об изменении стиля Кольцова — более жесткого, менее красочного, но очень точного и логичного изложения событий. К сожалению, Миша во мне больше не отзывался, и я писал, частично подражая его стилю, но чисто по памяти, как говориться, руки помнили. Но вот модель изложения была всё-таки ближе к моему времени.

В общем. вступление в войну Польши я проспал — был мертвецки уставшим после проведенной ночи у постели любимой. Но меня подняли, рассказали последние новости. И что теперь оставалось делать? Снова сел за работу — спал всего три часа. Но статью с осуждением польских панов-империалистов написал и срочно отправил в «Правду». Называлась она «Германия в опасности!» и была напечатана самым срочным образом, как только оказалась на столе в редакции.

А ситуация на фронте в Германии разворачивалась самым неблагоприятным для красных образом. Полковник Рудольф Рамштайн (он же краском Георгий Константинович Жуков) возглавлял наступление на Дрезден. Операция была откровенной импровизацией, но оберст Руди проявил чудеса изворотливости и сумел создать более-менее боеспособную группировку, которая и повела наступление на этот важнейший город. Я побывал на фронте под Дрезденом, говорил с бойцами и командирами. Настроение у всех было приподнятое и боевое. Не смотря на недостаточное количество артиллерии и боеприпасов сначала наступление развивалось более-менее успешно. Но вот на ближних подступах к городу наступающие части столкнулись с офицерскими батальонами, составленными из ветеранов Мировой. А эти ребята в обороне оказались красногвардейцам не по зубам. Мобильных частей (конницы и бронетехники) у Жукова фактически не было. Возможностей для манёвров тоже. Наступление выдохлось, полковник Рамштайн проводил перегруппировку и накапливал боеприпасы и резервы.

Вот только вторжение Польши заставило эти резервы у него отобрать — фронт в Силезии поглощал человеческие ресурсы со страшной силой! И если демонстрацию, которую проводила армия «Познань» удалось быстро купировать, продвижение пшеков получилось не более 5–6 километров вглубь от границы, то ситуация в Силезии была очень сложной: армия Краков — самая мощная уверенно прорвала оборону в приграничье и шла к Опельну, захватив крупный город Глевиц. Армия Лодзь двигалась на Бреслау, но была остановлена при помощи срочно переброшенных резервов. А вот оборона Опельна становилась важнейшим пунктом противостояния в Силезии. И туда направился с последними резервами полковник Макс Качински (он же Рокоссовский). Одна из основных проблем республиканской армии была в том, что почти что весь офицерский корпус Германии был на стороне Гинденбурга и Геринга. Должности командиров занимали командированные «военспецы» из СССР и сотрудники Коминтерна, имеющие военную подготовку (таких там было более чем достаточно). Но они не были немцами и особого доверия у ополченцев не вызывали. Сложилась ситуация, напоминающая Гражданскую войну в СССР, когда военные специалисты из царских офицеров и генералов не вызывали доверия со стороны красноармейцев. Поэтому тут, в Веймарской республике, по инициативе коммунистов, введен институт военных комиссаров-представителей правительства, которые находились в частях для идеологической работы с войсками. И всё равно — дефицит кадров оказался самым что ни на есть существенным фактором, который очевидно мешал республиканской армии одерживать победы. Если обороняться еще как-то получалось, то проводить наступательные операции — не выходило от слова совсем. А войну в обороне не выиграть, тем более гражданскую.

В конце февраля Лина начала поправляться, хотя была еще очень слаба. В это время врач сообщил мне, что после проведенной операции она уже не сможет иметь детей. Меня это расстроило, Лину — тем более. Но для неё общественное было намного важнее личного. Я это знал. Конечно же, переживал. Просто какой-то злой рок висел над Михаилом Кольцовым — он не оставил после себя детей в ТОЙ моей реальности, видимо, не судьба было ему обзавестись потомством и в этой реальности. Не захотело время прогибаться передо мной настолько, чтобы смог оставить след на земле. Оставался только выход взять и усыновить кого-нибудь, вот только не дай Бог, чтобы этот мальчик повторил судьбу Губерта Лосте, которого в МОЕЙ реальности привезли в СССР Кольцов и Остен. Михаил ребенком не слишком-то занимался, он стал героем документальной книги Марии Остен «Губерт в стране чудес», а после ареста Кольцова (а позже и его жены) судьбой мальчика очень аккуратно опекался Борис Ефимов, младший брат Кольцова. Но в ЭТОЙ реальности Мария Остен уже погибла, а я не собирался ломать жизнь какого-то ребенка ради политического пиара. Только тогда, когда буду уверен в своём будущем, подниму с Линой этот вопрос. Моя любимая несколько раз пыталась объяснить мне, что нам надо расстаться, но понимания в этом вопросе не встретила. «Мы с тобой до конца наших дней» — сообщил я ей, может быть несколько пафосно, но это уж как есть. Как ни странно, но она меня поняла и больше ни разу в нашей жизни этот вопрос не поднимался.

В тоже время мне пришлось выезжать в конце февраля в Прагу. Вернулся я в самом начале марта, удалось добиться понимания, что агрессия Польши угрожает и существованию Чехословакии, поэтому заработал транспортный коридор через Румынию с конечной точкой в Хусте, оттуда вооружение и небольшое количество военспецов потекло в Веймарскую республику и позволило на какое-то время стабилизировать польский фронт, особенно благодаря поставкам артиллерии, в первую очередь, полевых трёхдюймовых орудий с большим запасом снарядов к ним. Я позже узнал, чем было вызвано это решение: его истоки были в Мировой войне. Российскую империю поразил снарядный голод. Производства пороха и боеприпасов было абсолютно недостаточным и не учитывало потребности фронта с германцами. Был создан специальный чрезвычайный комитет во главе с известным военным химиком Ипатьевым (брат инженера, в доме которого был расстрелян Николай Второй с семейством). За короткое время наладили производство более-менее достаточного количества порохов и построили заводы по производству и сборке снарядов. При этом Российская императорская армия катастрофически отставала от других воюющих государств в плане использования артиллерии большого калибра. В угоду союзникам-французам местные стратеги приняли на вооружение теорию единого калибра для армейской артиллерии, таким образом трехдюймовки стали основной пушкой императорской армии. И именно к ней стали выпускать и собирать патроны. И этого добра на складах РККА оказалось с избытком. В тоже время военные давно подняли вопрос о применении орудий большего калибра в качестве полковой и дивизионной артиллерии из-за недостаточной мощи фугасного воздействия снарядов образца Мировой войны. И было принято решение трехдюймовки в максимальном количестве передать правительству Веймарской республики вместе с запасом снарядов, которые стали собирать на построенных еще в Империалистическую сборочных цехах.

В начале марта ситуация в Силезии стабилизировалась. Во многом благодаря тому, что отряды республиканцев, вооруженные противотанковыми ружьями и получившие в свое распоряжение достаточное количество артиллерии, смогли выбить все танки и порядка восьмидесяти процентов бронеавтомобилей Войска польского. А несколькими контратаками полковник Качински заставил поляков перейти к обороне, поскольку сумел вбить клин между армиями «Лодзь» и «Краков». С нарушенным взаимодействием пшеки не рискнули продолжать наступление, выбрав перегруппировку и стали подтягивать мобильные резервы.

11 марта Рыдз-Смиглы выкатил правительству Чехословакии ультиматум, с требованием прекратить военные поставки оружия в Веймарскую республику, поскольку они этим нарушали решение Лиги наций. Более того, стало известно, что СССР отказали от вступления в эту организацию, опять-таки, обосновав отказ прямым участием Советов в войне Германии с Польшей. Англичане, которые фактически доминировали в Société des Nations, в лице генерального секретаря Джеймса Эрика Драммонда призвало к санкциям и изоляции молодого советского государства. 12 марта аналогичный ультиматум был предъявлен правительству Литвы. И уже тринадцатого, как только истёк срок ультиматума, польские войска (из состава армий «Нарев» и «Вильно») вступили на территорию Литвы. Но там уже находились две стрелковые дивизии РККА и бронетанковый батальон плюс кавалерийская бригада из состава Западного (Белорусского) военного округа. 15 марта Советский Союз выкатил ответный ультиматум Польше с требованием прекратить агрессию против Веймарской республики и провести демобилизацию Войска Польского. Британия потребовала от СССР не вмешиваться в этот конфликт. Все только-только начавшие налаживаться связи с островной империей оказались снова разорванными. В том числе были высланы из Лондона советские дипломаты. Многолетняя работа дипломатов и разведки страны большевиков оказалась брошенной коту под хвост, но ставки в этой партии были слишком уж высоки.

Пятнадцатого рано утром войска армии «Карпаты» вступили в Чехословакию, в направлении на Мукачево и Ужгород, отрезая Хуст от связи со страной. Чехословацкие части, в том числе пограничная стража откатывались в сторону Кошице и Преслава, не вступая в бои с армией захватчиков. Послы Великобритании и Франции оказывали давление на правительство республики, в который раз предав её. Они настаивали на передачу Тешинской области под контроль Войска Польского и начала переговоров о дальнейшей судьбе этого края, в котором кроме венгров и русинов проживало множество поляков. По мнению Лондона это было достаточным основанием, чтобы, как минимум, ввести там двойное правление или же передать эту область Польше. По мнению британских и заокеанских стратегов, получение Варшавой этой промышленно развитой области резко усилит усилить военный потенциал молодого агрессора и позволит ему в обозримом будущем начать полномасштабное вторжение уже на Восток — в СССР. Было удивительным тот факт, что правительство Франции пошло в фарватере политики лимонников. Правда, правительственный кризис в Париже еще не привёл к отставке кабинета министров, точнее, он продолжало выполнять свою функцию до внеочередных выборов, назначенных на двадцать третье марта этого года.

У меня же началась черная полоса — до выздоровления Лины было далеко, а тут, в последней партии прибывших военных специалистов оказались две весьма значимые фигуры, которые я никак не ожидал увидеть. Первой — и самой неприятной из них оказался видный деятель Коминтерна Андре Марти. Почему он попал в Германию, а не принимал участие в выборах, на которых во Франции коммунисты и социалисты решили выступать одним блоком, мне было непонятно. Кроме того, я очень хорошо помнил из истории СВОЕЙ реальности, что именно товарищ Марти приложил свою руку к аресту и расстрелу Кольцова, таким образом он покрывал собственные неудачи и ошибки, совершенные во время Гражданской войны в Испании. Помимо этого были основания считать, что он активно поучаствовал в воровстве средств, направляемых СССР на помощь республиканцам. И сейчас он приехал с серьезными полномочиями от Коминтерна, намереваясь взять всё в свои руки. И единственной преградой на его пути оказался ваш покорный слуга. Поскольку мои полномочия от товарища Сталина были никак не меньшими, нежели его. Надо сказать, «товарищ» Марти попытался меня прогнуть при первой же встрече, подчёркивая свои полномочия и доминирующую роль Коминтерна над ВКП (б), чем он аргументировал необходимость моего перехода под его начало. Получил отлуп, чуть скорректировал свою позицию, предложив мне не вмешиваться в военный аспект действий, которыми он будет руководить самостоятельно, а мне оставит надзор над политической обстановкой.

Не могу сказать, что я был этими предложениями обрадован. У меня были все основания не доверять товарищу Марти. Как говориться, подстелил я соломку заранее. Помог мой французский друг, капитан Гюстав Бертран (конечно, этот представитель разведки никаким другом мне не был, но заработать он не отказался, тем более, эта информация почти что лежала на поверхности, необходимо было только ее аккуратно раскопать). В общем, Андре Марти хотя и заявил, что разорвал свою связь с масонами, на самом деле продолжал работать не только на Коминтерн, но и на братьев-каменщиков. Кроме того, он предоставлял информацию о некоторых коммунистах французской полиции[1]. Зачем? Чтобы упрочить свое положение и влияние. Таким образом он «топил» своих самых активных и влиятельных конкурентов. А поскольку выгодополучателем этого процесса была полиция, а не разведка, доставить несколько неприятных моментов своим коллегам-конкурентам, тем более за приличную плату, господин Бертран не отказался. Мало ли кому захочется увеличить свой пенсионный фонд? Впрочем, как признался сам капитан, он оформил слив этих документов как борьбу с коммунистическим вилянием во Франции. За что получил небольшое поощрение от начальства. Да, мне у таких зубров разведки учиться еще и учиться!

Зато кейс Бертрана был у меня на руках. С этими документами я напросился на прием к Тельману. Надо отдать должное Эрнсту, он быстро оценил важность этой информации. И перед нами стал вопрос, что с этим всём делать? Конечно, можно просто отозвать Марти в Москву, но у меня была уверенность, что этот слизняк выкрутиться. Правда, у Эрнста были верные люди, даже в отсутствие Леова. Конечно, эта операция, которую мы назвали «Зигфрид», проводилась фактически, против Коминтерна, но, учитывая сложность с полномочиями Марти никакого иного выхода мы не видели. Я согласился с предложением Марти на разделение полномочий, чем на время усыпил его подозрительность. А восемнадцатого он отправился с небольшой охраной в район Любека, где белые снова пошли на штурм, на этот раз укрепив свои ряды штурмовиками-нацистами. Да, 8 марта объявили о двух событиях: назначении маршала Пауля фон Гинденбурга пожизненным диктатором с абсолютными полномочиями и соглашении между ним и Герингом о прекращении боевых действий и союзе правых сил в борьбе с левой угрозой и коммунистической опасностью. Геринг стал канцлером, а молодой Оскар фон Гинденбург получил должность вице-канцлера. По дороге произошло нападение «неизвестных» террористов на машину Андре Марти, охрана перебита, а сам француз исчез. Он оказался в Потсдаме, где с ним начали работу доверенные люди Тельмана. Под давлением фактов и неопровержимых доказательств, Андре поплыл и вскоре признался во всём. Выдал нескольких хорошо законспирированных агентов мировой буржуазии в руководстве Коминтерна, подтвердил наши подозрения относительно «товарища» Куусинена. В общем, наш диалог получился весьма и весьма содержательным. Тайно присутствовавший на этих допросах Димитров своими полномочиями утвердил приговор военного трибунала. Бывший товарищ Марти был расстрелян и тайно захоронен на кладбище Потсдама в безымянной могиле.

А вот о втором товарище, которого я встретил одновременно с Марти расскажу позже после того, как заберу Лину из клиники!