«Игра по своим правилам»

Часть первая

«ОСТАВИТЬ ДВЕРЬ ОТКРЫТОЙ» лето 1904 г. Глава 1

— Алексей Николаевич, вы здесь⁈ Вы ранены⁈

Княгиней Юсуповой генерал всегда любовался, и даже без греховных мыслей обходился, хотя это и было трудно устоять перед обворожительностью, что кружила головы многим. Зинаида Николаевна и сейчас прелестна в свои сорок три года, пусть женщины по обыкновению всячески скрывают свой возраст. С юности у нее в голове имелась седая прядь, но необыкновенные лучистые глаза делали ее притягательной для всех мужчин. Впрочем, гораздо больше притягивало симпатии не красота и ум, а несметные богатства единственной наследницы Юсуповых. Вот только посвататься никто не хотел, даже блестящие гвардейские аристократы — слишком это походило на брак по расчету, которым могла быть запятнана репутация. Однако нашелся один такой претендент, пусть недалеко ума, но тоже богатый — носящий двойную фамилию граф Сумароков-Эльстон. Друзья по Кавалергардскому полку уговорили его сделать предложение «руки и сердца» — и ко всеобщему удивлению свадьба состоялась, причем мужу княгини позже император Александр разрешил принять на себя титул князя Юсупова, с тем, чтобы таковой носил только старший сын, наследник рода.

— Как я рад вас видеть, Зинаида Николаевна — все же вы решились отправиться в далекую Маньчжурию принять раненых. А рука пустяки, — Алексей Николаевич ее вытащил из косынки, стараясь не поморщится. — Небольшая контузия, да потом еще раз случайно повредил, что совсем некстати. Вот, в столицу направился — государь желает меня видеть.

— И я рада вас видеть, дорогой Алексей Николаевич. Вы уж простите, но увидела вас здесь, да еще раненного — перепугалась. Ваше высокопревосходительство, господин военный министр…

Княгиня была в летнем наряде, и как юная «смолянка» склонилась в ритуальном книксене. Но обворожительная улыбка говорила сама за себя, и Алексей Николаевич, видя, как стоящие рядом с ней очаровательные сестры милосердия тоже его поприветствовали таким же образом, поддержал игру, отвесив церемонный поклон, и был тут же расцелован женщиной в обе щеки. Зинаида Николаевна порывисто обняла его за шею — хотя подобные вольности за ней он раньше не замечал.

— Нет, я действительно рада вас видеть, но не ожидала, что здесь, и раненного. И не спорьте со мной — сейчас вас Дмитрий Михайлович посмотрит, я должна быть спокойна. Вы очень изменились, помрачнели и поседели, мой дорогой — вас трудно узнать…

— Это война, Зинаида Николаевна, причем такая, о которой в столице не подозревают до сих пор. И я пребывал в счастливом неведении, пока многое не понял. Боюсь, что это только начало…

Генерал осекся, видя, что барышни тут же насторожили свои ушки, что зайчики, старательно делая вид, что их не интересует содержимое беседы их патронессы с самим военным министром, личностью очень известной всей России, а отнюдь не только в чопорной столице.

— Так-так, — княгиня задумалась на секунду, потом внимательно посмотрела на Алексея Николаевича. — Теперь я догадываюсь, почему вас вызвал к себе государь. Но о том вечером поговорим. Да, а где ваш поезд, почему вы пешком, да еще в сопровождении столь блестящей свиты. Столько офицеров, генералов и даже адмирала с орденами святого Георгия я еще не видела — хотя всегда на приемах.

— В Танхое, «Байкал» чинят. А я решил на сутки в Иркутск заехать, все же город. К тому же с генерал-губернатором нужно поговорить…

— О, их сиятельство меня вчера принимал. Пожалуй, стоит еще раз посетить его супругу, Ольга Васильевна о том просила. А Павел Ипполитович будет рад вас видеть — вчера о вас говорили. Граф Кутайсов очень рад, что вы командуете армией в Маньчжурии, считает в том залог нашей будущей победы над японцами, в которой, как я понимаю, не стоит…

Княгиня осеклась, даже предостерегающего взгляда не потребовалось — женщина была необычайно умна, беседы с ней всегда доставляли генералу несказанное удовольствие. И тут он увидел известного московского врача, что лечил великокняжескую чету. И спросил, памятуя условности:

— А как ваш уважаемый супруг, Феликс Феликсович?

— Муж снова вернулся на службу — принял Кавалергардский полк. И все еще адъютант у великого князя Сергея Александровича — это ведь пожизненно. Но началась война, и он мне сказал, что должен быть в строю.

— Не беспокойтесь — гвардия в Маньчжурию не поедет, да и не нужна она там — где идет война, там не место парадам!

Сказал и пожалел о произнесенных словах — барышни вспыхнули маковым цветом, восторженно глядя на его руку, лежащую в черной «косынке», а за спиной раздалось почтительное звяканье шпор. Он уже не сомневался, кто стоит за его спиной — и то, что его откровенный отзыв о гвардии будет знать ее командующий.

— Доброго дня, ваше сиятельство! Прошу меня покорнейше простить, но служба! Ваше высокопревосходительство, сводный батальон Кавказкой гренадерской дивизии построен!

— И вам доброго дня ваше императорское высочество, — склонилась в книксене и княгиня, отвечая на учтивый, отнюдь не высокомерный поклон. За ней присел и выводок барышень — «августейшего» гусара знали в столице все — по выходкам его.

— Я понимаю, что служба, но, пожалуй, все же стоит дать время осмотреть врачам командующего действующей против неприятеля армией.

— Полностью согласен с вашим сиятельством, помоги нам — их высокопревосходительство не желает лечиться, о чем наместник был вынужден сообщить в столицу. А рану свою получил в бою, спасая меня под обстрелом неприятельским, презрев опасности и саму смерть!

Алексей Николаевич от такого заявления малость ошалел, и, судя по расширенным глазам княгини, та тоже пришла в изумление. Зато барышни взирали на «гусара» восторженно-поглупевшими глазами, это было так необычно, чтобы кто-то из «семьи» говорил такое.

— Борис Владимирович, у меня есть к вам поручение — прошу посетить генерал-губернатора графа Кутайсова, и передать ему мою покорнейшую просьбу — уделить сегодня удобное для него время. Думаю, мы сделали ошибку, образовав единый военный округ — Сибирь слишком большая территория. И, давайте поступим чуть иначе — завтра проведем смотр иркутского гарнизона, и пусть кавказские гренадеры примут в нем участие. С утра — к полудню прибудет наш поезд, и мы отправимся дальше, но раз есть время, то парад запомнится всем горожанам. Да, возьмите конвой — я вижу на вокзале верховых казаков, да и коня — в коляске ездить прилично возрасту лишь таким старым генералам вроде меня. И передайте Василию Егоровичу — пусть сам проведет осмотр батальона.

Алексей Николаевич решил сделать для горожан небольшой праздник, раз выпало время, к тому же следовало встретиться с городской общественностью — Иркутск ведь являлся главной перевалочной базой на пути в Маньчжурию. А идущий в обход Байкала с южной стороны Култукский тракт требовалось обустроить — на озере шторма не редкость.

— Сейчас, пожалуй, уделю время руке, чтобы Зинаида Николаевна о том напрасно не беспокоилась.

— Будет исполнено, ваше высокопревосходительство, — великий князь картинно прикоснулся к своей гусарской шапке, лихо повернулся и потопал на вокзал, где у здания, на широком перроне вытягивались шеренгами кавказские гренадеры — рослые и боевитые, лучшая из дивизий во всей армии. И люди отборные — это не бородатые запасные, которые не желали воевать.

Генерал посмотрел на княгиню — та ошеломленно хлопала ресницами, смотря в спину уходящего великого князя. Тихо произнесла с нескрываемым удивлением, искоса бросив на него взгляд:

— Алексей Николаевич, что вы сделали с этим великосветским шалопаем и вертопрахом⁈ Он стал совершенно неузнаваемым!

— Камень в голову попал — и чудо исцеления свершилось. Сам удивлен не меньше вас. Война ему определенно на пользу пошла, даже свое золотое оружие вполне заслужил, выдумывать «подвиги» не пришлось, как по обыкновению случается с великими князьями.

— Да, не поверила бы, если сама не увидела. Пойдемте, Дмитрий Михайлович уже вас ждет в смотровом вагоне, вон в окно выглядывает. Уже весь извелся, как увидел вас с рукой на перевязи.

— Вижу, он давно хотел иметь меня своим пациентом, — Алексей Николаевич усмехнулся, и направился к открытой двери вагона, поддерживаемый под локоть Зинаидой Николаевной. Поднялся по ступенькам, моментально ощутив неистребимый ничем специфический запах — но то было легко объяснимо, ведь все лечебные помещения, а вагон относился именно к таким, всегда обрабатывали, мыли пол и стены растворами.

— Рад видеть ваше высокопревосходительство, хотя не желал бы встречи в смотровой комнате — не слишком она подходит для этого.

— И я рад, Дмитрий Михайлович, только без чинов, они неуместны.

— Тогда присаживайтесь, голубчик, посмотрим вашу руку. Давайте помогу снять мундир, — с бородкой клинышком сорокалетний врач, задорно блеснув стеклами очков, немедленно приступил к осмотру. Первым делом оставили генерала в одной лишь нательной рубахе, затем сняли и ее, и тут же врач принялся ощупывать припухлую руку, качая головой.

— Вам лучами Рентгена руку просвечивали? В Дальнем и Порт-Артуре для установок есть отдельные кабинеты, как я слышал.

— Да, перелома не нашли, была сильнейшая контузия.

— Тут вторичный ушиб — вы ведь его получили?

— Да, упал неловко, ударился рукою — до сих пор болит.

— И зря мои коллеги не обратились снова к снимку — у вас перелом кости, вот здесь. Смотрите, — доктор прошелся пальцами по руке, и неожиданно надавил, и так больно, что в глазах потемнело…

Картина известного художника В. А. Серова — «Княгиня Юсупова в своем дворце на Мойке» (1900–1902 гг.)

Глава 2

— Крепко ошиблись наши чиновники под «шпицем», придумав сии «облегченные» снаряды, когда наш фугас имеет меньше пироксилина, чем вражеский бронебойный мелинита. Такой же японский снаряд вообще снаряжен начинкой в девяносто наших фунтов взрывчатки, тогда как наш начитывает полтора десятка фунтов. Да еще эти «тугие» взрыватели…

Наместник ЕИВ на Дальнем Востоке, адмирал Алексеев хотел выругаться, глядя на лежащие перед ним листки отчета. Все сказанное еще в марте Куропаткиным, теперь получило доскональный ответ, где были пропечатаны «сухие» строчки слов и цифр, оттого убийственных для сидящих за столом моряков. Теперь перед ними были непреложные факты, а не домыслы — и все это подкреплялось произошедшими боями.

— Японцы потому и стараются вести бой на дальней дистанции, на полусотне кабельтовых начинают, и ближе чем на сорок кабельтовых стараются к нам не подходить. Мы смогли им причинить потери только потому, что адмирал Того был «связан» либо транспортами, или своими поврежденными кораблями, та же «Адзума» еле ползала. Но теперь дистанцию боя японцы будут непременно держать самую выгодную для себя, и диктовать свои правила — у них больше эскадренная скорость, которую ни «Полтава», ни тем паче «Севастополь» держать не смогут.

Командующий Тихоокеанским флотом адмирал Макаров, произведенный в этот чин за успешное в сражение в Желтом море, был обескуражен полученными результатами артиллерийской комиссии не меньше наместника. И теперь они оба размышляли, какие меры следует предпринять для нейтрализации имеющегося у неприятеля преимущества.

— Если рассудить здраво, разрывы шестидюймовых снарядов не угрожают неизбежной гибелью наших кораблей. Да, разгораются пожары, подобные тем, что погубили «Рюрик». Но теперь мы избавились от дерева, даже палубный настил отдерут. Краску соскребут во всех внутренних коридорах и каютах — и мебель из них вон, шторки и коврики. И пианино с картинами — все, что горит, оставить на берегу. Небронированные надстройки и борта корежит в хлам, но можно отремонтировать, железа в Дальнем и Порт-Артуре хватает. Даже два обычных обшивочных стальных листа выдерживают разрыв шестидюймового фугасного снаряда, — Степан Осипович поморщился, вспоминая результаты осмотра повреждений на кораблях эскадры — выгоревших, в многочисленных «оспинах» попаданий.

— Шестидюймовой толщины плиту и двенадцатидюймовый тонкостенный снаряд не пробивает, хотя от взрыва сам броненосец гудит как струна, и даже зубы сводит, — Алексееву пришлось хуже — он ведь сражался против вражеских первоклассных броненосцев, и те оставили по себе самые худшие воспоминания. Причем за все три сражения, когда он поднимал свой флаг вначале на «Полтаве», потом на «Цесаревиче».

— Забронировать оконечности нужно на «Полтавах» — там ведь казематы сделали для шестидюймовых пушек, три листа наложили друг на друга. А на продление броневого пояса хватит пары толщиной — два дюйма стали, плюс бортовая обшивка — вполне по себе будет прочная преграда для любых осколков. Работы можно вести в доке, в самом Дальнем. По размерам вполне подходит, в отличие от Порт-Артура. «Иноки» и «рюриковичи» туда не войдут, а эти броненосцы вполне можно запихнуть.

— Перегрузка на броненосцах сейчас и так серьезная, хотя мы все катера и баркасы убрали. Но если боевые марсы снять, шлюпбалки, надстройки частично демонтировать, то облегчить еще тонн на двести можно. Торпедные аппараты тоже долой — излишний груз на себе таскать, ведь с запасными минами тонн восемь будет. И плевать, что из столицы напишут — оружие, которым нельзя поразить неприятеля, сражаясь в линии, нужно снимать пока не поздно — если в бою снаряд взорвется в отсеке, а он не бронирован, где аппарат со снаряженной самодвижущей миной, беды не миновать. Польза от нее гипотетическая, зато опасность реальная!

— Ты прав, Евгений Иванович — убирать нам надобно аппараты с броненосцев. Лучше сдвоенные на все миноносцы поставить, тогда перезаряжать в море не будет нужды — выпустил торпеду и уходи из боя. Тумбы можно на заводе сделать, мастера есть, и подкрепления подвести — а работы провести, когда миноносец в док на очередной ремонт поставить.

Макаров написал на листке несколько слов, под которыми поставил цифры. Как никто лучше он знал хронические болезни русского кораблестроения, одной из которых, причем главной, являлась перегрузка еще на стапеле. А она возникала еще при проведении набора, ошибки в расчетах усугублялись постоянными заменами одних материалов на другие, причем для обеспечения должной прочности ставили листы куда более толстые, чем предусмотренные изначально. К тому же постоянно вносились изменения с целью «улучшения», а это все возрастающая масса. Росла осадка, падала скорость, броневой пояс оседал ниже в воду.

Сами моряки обычно прибегали к меньшему запасу угля, в поход выходили с угольными ямами наполовину заполненными, а это существенно ограничивало дальность плавания — одно цеплялось за другое, и выйти из порочного круга было невозможно.

Однако наместник отчаянно пытался с этим пороком бороться — слал телеграммы в Петербург, требуя не столько ускорять работы по введению в строй новых броненосцев, сколько не допускать чрезмерной перегрузки. Из слов Куропаткина он понял, что главной причиной гибели русских броненосцев в Цусимском бою стала именно строительная перегрузка чуть ли не в две тысячи тонн. Из-за нее главный броневой пояс целиком ушел под воду, и основной защитой стал верхний пояс, что лишь в средней части имел максимальную толщину в шесть дюймов.

Но говорить об этом адмиралу Макарову Евгений Иванович не собирался. Ведь тогда придется объяснять, что послужило источником знаний, а этого не хотелось, особенно когда он убедился в их истинности. К тому же на собственном опыте он убедился в истинности поговорки — кому суждено быть повешенным, тот не утонет. Только с точностью наоборот — «Петропавловск» и «Рюрик» погибли, пусть в иное время, да и адмирал Макаров жив — последнее обстоятельство пугало больше всего, ведь смерть могла быть отсроченной. Хотя тут как повернется — японцы потеряли в боях совсем другие корабли, чем в рассказах Алексея Николаевича, но ведь и у них повторилась «черная пятница», пусть неделей позже.

— Дам задание Кутейникову и всем командирам, пусть сделают расчеты по облегчения своих кораблей, что с них можно еще убрать для снижения перегрузки. «Россию» нужно ставить к заводской стенке и снимать главный калибр. На ней лейтенант Гревениц служит старшим артиллерийским офицером, предложил систему пристрелки по вражескому броненосцу сразу для трех кораблей в отряде. И крейсер иначе вооружить германскими 210 мм пушками — поставить не шесть, а восемь, из тех четырнадцати, что прибудут. В диаметральной плоскости по носу и корме два орудия со щитами, и в казематах по бортам по паре оставить — бортовой залп шесть стволов будет. Оставить только четырнадцать шестидюймовых пушек, но убрать их в казематы с противоосколочными стенками — тогда корабль можно будет уверенно использовать в боевой линии, история с «Рюриком» не повториться.

— Да, барон представил все необходимые расчеты, думаю, их следует проверить на учении. Но дело, на мой взгляд, стоящее, так что прошу вас, Степан Осипович, им непременно заняться, хотя это и внесет изменения в тактические построения эскадры.

— Не думаю, Евгений Иванович, мы и так действовали парами и тройками. Так будет даже легче на первых порах научиться сосредотачивать по одной цели огонь — вначале пусть стреляют два корабля, чередуя залпы, не все так сложно. А вот вооружить корабли новыми германскими 210 мм пушками важно — наши шестидюймовые снаряды причиняют мало вреда японским кораблям — те имеют большую площадь бронирования. А для разрушений нам нужны снаряды весом в семь-восемь пудов, не меньше.

— Я уже несколько раз отписал государю и генерал-адмиралу, вот только собственные восьмидюймовые пушки мы не получим — на заводе только начаты работы по их изготовлению. Время упущено — остается только ждать, и надеяться, что немцы продадут больше пушек. Хотя им придется разоружать собственные броненосные крейсера. Единственное, чем могут еще поделиться, это 17 см пушки с новых броненосцев — они их изготовили на строящиеся корабли в запасе. Вес снаряда ровно четыре пуда, на полтора больше, чем у 152 мм пушки Кане, дальность стрельбы почти восемьдесят кабельтовых. Но весит изрядно — десять с половиной тонн, чуть легче нашей восьмидюймовой пушки, примерно на четверть.

— Нам некуда деваться, Евгений Иванович — не производим свои орудия в достатке, придется покупать чужие за золото, если еще продадут. Пушка новейшая, в кайзерлихмарине принята для броненосцев типа «Брауншвейг», как я помню. Все же калибр без малого семь дюймов, вполне увесисто. Надо брать, раз ничего другого у нас просто нет.

— Вот и я также думаю, а потому великому князю Александру Михайловичу отписал — он закупками занимается. Есть у меня одна мысль — вот, расчеты предварительные сделал. Может быть, как-нибудь и втиснем с переделками — нужно хоть что-то посерьезней калибром.

Наместник раскрыл папку, и достав оттуда несколько листов, положил их перед Макаровым — тот тут же принялся их просматривать…

Броненосный крейсер «Громобой» после схватки с отрядом вице-адмирала Камимуры. 1904 год.

Глава 3

— Боже мой, боже мой…

В глазах княгини Юсуповой плескался нескрываемый страх, лицо буквально перекосилось, как тогда, в тот злосчастный день 22 июня 1908 года, когда ей сообщили о смерти старшего сына Николая от раны, полученной на дуэли — он тогда стал невольным свидетелем этой ужасной драмы. И теперь со всей пронзительностью понимал, что Зинаида Николаевна поверила его долгому рассказу, о произошедшем на льду Байкала «наваждении». Когда он узнал не только о своем будущем, но и судьбе всей страны, которая частично его ошибками была доведена до пропасти Смуты, в которую и свалилась, усердно подталкиваемая теми, кто считался ее «друзьями».

— О том знает лишь наместник, адмирал Алексеев, да теперь вы, Зинаида Николаевна — сам не понимаю, зачем я вам все рассказал. Видимо, наша нечаянная встреча в Иркутске, рядом с Байкалом была не случайностью. Мы могли бы разминуться буквально на несколько часов, если бы не поломка паровой машины парома, что тоже «Байкал».

Алексей Николаевич усмехнулся — странностям в жизни он старался не придавать значения, но они порой случались, как вот эта встреча на берегу ледяной даже летом Ангары. Граф Кутайсов принял их немедленно, как только узнал, что в Иркутск с утра прибыл из Маньчжурии военный министр. На следующий день провели военный парад, где на всех произвела впечатление рука командующего армией, заключенная в гипсовую повязку — слухи о ранение разошлись повсеместно, и можно было даже побиться о заклад, что десятки телеграмм были незамедлительно отправлены из Иркутска по всем российским городам и весям. Причем с такими подробностями, что даже человеку с воображением выдумать сложно.

А вот дальше он был вынужден потакать желаниям властной княгини Юсуповой — та попросила прицепить ее салон к литерному поезду, где вагонов было всего три, а так добавились еще три, включая кухню. Зинаида Николаевна захотела вернуться обратно в Петербург, сопровождая по пути раненного генерала. Самому Алексею Николаевичу предоставили апартаменты в княжеском вагоне, буквально взяв под материнскую опеку.

Свой поезд Красного Креста со второй кухней и припасами княгиня отправила дальше, следовать в Маньчжурию. В присутствии шефа теперь не было нужды, к вящей радости главного врача, что оставался единовластным начальством. Прекрасно зная ее характер, генерал согласился, к тому же рассчитывал узнать от нее все последние столичные новости и слухи. Юсупова прекрасно разбиралась во всех хитросплетениях, в которых он порой запутывался, ведь любая война куда понятнее, чем дворцовые интриги.

И вот полдня в пути, за окошком вечереет, вокруг бескрайняя зеленая тайга раскинулась морем, деревеньки с редкими полустанками, где маячит одинокая фигурка жандарма. «Перепряжку» паровозов сделали в Зиме, где возвышалась водонапорная башня. «Подставы» им подготовили из лучших локомотивов на всех трехсотверстных перегонах — так что помчались с ветерком, перед ними был открыт путь — железнодорожное начальство всячески старалось пропихнуть литерный поезд вперед.

Ужин закончился — господа офицеры, генерал Флуг и адмирал Витгефт явились на него прихорошившись, правила общества соблюдались в пути даже более ревностно, чем в Дальнем или Порт-Артуре. А вот его пригласили остаться на беседу — княгиня тут же стала расспрашивать, интересуясь малейшими деталями идущей войны. И как то слово за словом, и видимо, он проговорился где-то, что моментально насторожило княгиню. И начался допрос с самой милой улыбкой, и в какой-то момент Алексей Николаевич осознал, что лучше все поведать самому, рассказать о «наваждении», понимая, что только честность позволит получить помощь от влиятельной княгини. Вот только не ожидал, что результат будет таковым — милая женщина ужаснулась такому будущему, и главное — ему полностью поверила.

— И как ты выжил в этом… ужасе?

— По грехам и награда, — генерал помрачнел, и нехотя ответил. — Каша и хлеб, квашеная капуста — на огороде сам ковырялся. Я ведь для крестьян помещик их бывший, не обижали, в избе-читальне уроки вел. Супруга меня давно оставила, сына Алексея большевики в двадцатом году расстреляли, хотя он химик, а никакой не царский офицер. Двое внуков с невесткой потерялись в лихолетье гражданской войны — так и не нашел их. Почему меня не казнили — не понимаю, ведь я для победивших большевиков приверженец «старого режима». Наблюдали постоянно, но и только…

— А ведь ты говоришь о том, как о пережитом времени, а не о наваждении, и как бы сам жил в столь устрашающем прошлом, которое ведь грядущее для нас всех. Не хотела бы — но поневоле поверишь, я ведь тебя давно знаю, а такого ужаса не придумаешь, в нем долго пожить надобно.

Княгиня говорила тихо, голос у нее чуть охрип, подсел как-то. Оживленное прежде лицо осунулось, искрящиеся глаза потухли, словно сама жизнь перестала играть всеми красками — наступило «хмурое утро», если так можно назвать то, что сейчас он видел. Сейчас они перешли на доверительное «ты», что иногда делали до войны — супруг Зинаиды Николаевны в таких случаях именовал их в шутку «заговорщиками».

— Я сам уже не знаю, и места себе не нахожу — вроде я там жил, чуть ли не каждый день «Смуты» могу вспомнить, даже что ел. И как в лицо плевали и прикладом по спине били. Не могло же это все за час просто так предвидеться, пока по льду Байкала возок ехал, а я задремал. Но ведь судьба «Петропавловска» и «Рюрика» отнюдь не случайна, и императрица скоро родит смертельно больного наследника, которого нарекут Алексеем. А ведь их потом всем семейством расстреляют — ужасную кончину все примут…

Генерал осекся, понимая, что подробности приводить не стоит. А он знал — встретился случайно в двадцать третьем году с очевидцем, тот даже похвалялся, что двух царевен штыком добил, в грудь втыкая — а из-под порванного платья жемчужины от ожерелья посыпались, спрятанные. И можно было подумать, что лжет этот негодяй, нет, кои какие детали указал, что явно свидетельствовали о сказанной правде. Пусть даже в нее поверить трудно, в здравом рассудке пребывая.

— А какая у нас судьба будет, ты не знаешь?

— Покинете Россию в восемнадцатом году, это все что до меня доходило — во Францию уедете, и сын Феликс с вами с супругой княгиней Ириной Александровной, дочерью великого князя Александра Михайловича…

— Так она еще ребенок, ей девять лет всего!

— Так перед войной с Германией повенчались, за полгода. Внучку тебе родила, тоже Ирину, а там меня командующим фронтом назначили.

— А старший мой сын Николай? Что ты глаза отводишь? С ним что-то случилось — большевики казнили?

— Нет, — обманывать княгиню ему не хотелось, но и правду говорить не стоило. Но все же нужно сказать, иначе доверия не будет.

— Видишь ли, твой Николай скоро влюбится в старшую дочь флигель-адъютанта графа Гейдена…

— Марину? Ей ведь еще пятнадцать, а разговоры уже пошли с «душком», сам знаешь, на поведение смотрят. Я решительно против такой партии, думаю, мой Николай сделает неправильный выбор.

— Он безумно влюбится, они будут тайно встречаться. Но так как против брака была не только ты, но и мать Марины, ее выдали замуж за графа Арвида Мантейфеля, конногвардейца. Но твой Ники продолжал тайно с ней встречаться и получил вызов на дуэль от оскорбленного мужа — это произойдет через четыре года, день в день — получит пулю в легкое и умрет в муках.

— Гадина! Гадина! Женщина, если любит, никогда не поставит дорогого ей мужчину под пулю! Слышишь — никогда! Она отомстила ему, мерзкая тварь! Двоих под погибель подводила, сука! Потому-то замуж за графа вышла, и грех прикрыть, и натравить!

Никогда Алексей Николаевич не видел княгиню в такой ярости, с блестящими от гнева глазами, в которых стояли слезы. И все прекрасно понимая, неловко поклонился и молча вышел из салона, уйдя в предоставленные ему апартаменты, что занимали три обычных купе, и состояли из спальни и кабинета. Стащил китель, приказал не беспокоить до утра, уселся в кресло и впервые в жизни много, взахлеб курил, пока не нагрянули сумерки короткой летней ночи. И вздрогнул, когда неожиданно открылась дверь. Повернулся и обомлел, не зная, что сказать. В купе стояла Зинаида Николаевна, сбросившая с плеч домашнее одеяние — через прозрачный пеньюар просвечивалось нагое тело, крепко сбитое и тугое, которое нисколько не испортили многократные роды. Княгиня сохранила девичью красоту стана — недаром считалась в свете лучшей плясуньей.

И тут донесся звук закрываемой задвижки, и услышал тихий прерывистый голос Зинаиды Николаевны:

— Молчи! Ни слова — теперь мы с тобой одной веревочкой связаны. А потому у меня не должно быть для тебя тайн, даже саму себя должна отдать. Я тебе нравлюсь, знаю — ты всегда на меня смотришь. А теперь иди же ко мне, обними и прижми. И молчи, ни слова…

Княгиня З. Н. Юсупова на костюмированном балу в предвоенный 1903 год — представление костюмов времен царствования Алексея Михайловича…

Глава 4

— Ты хочешь узнать, кто сейчас в столице желает нам поражения в войне⁈ Таких много, и в первую очередь банкиры — ведь они уже сняли доходы, предоставив казне одни убытки от тех средств, что мы дали Китаю в заем, а те этими деньгами заплатили японцам контрибуцию. И в нас сейчас стреляют снарядами и пулями, за которые мы сами предупредительно заплатили. А Дальний с южной веткой Маньчжурской дороги — не частный капитал их оплачивал, твой Витте по локоть руку в казну запустил, оттого такие безумные траты. И он живот свой положит, лишь средства французских и английских банков не только уберечь, но и хороший такой процент по ним выплатить, с мужиков недоимки всячески выколачивая. Учти, те средства, что им вложены в авантюры, на которые ты мне в прошлом году сетовал, примерно равны всем военным ассигнованиям. А ведь есть еще проценты, что ушли нашим заимодавцам, а они отнюдь немалые.

Княгиня раскраснелась от сдерживаемого негодования, она великолепно знала многие вещи, и порой те из них, что для него были тайной за семью печатями. Кругозор Зинаиды Николаевны был необычайно велик, а познания глубоки, и генерал мысленно радовался, что она, как и Алексеев, составили альянс. А ведь их двоих связывает определенная близость к трону, к тому же княгиня входит в тесный круг родовитой аристократии, а наместник, так сказать, родственно связан с Императорским Домом.

— Насколько я знаю, у нас только два банка имеют чисто русский капитал, и оба умышленно пытаются разорить. Поговори с их владельцами, многое поймешь — особенно узнаешь про тех, чьи интересы замешаны. Я приглашу к себе владельцев, а ты с ними встреться. У тебя есть возможности заказов, и поверь, деньги будут потрачены куда разумнее, как и те миллионы, что собрал на закупки в Германии великий князь Александр Михайлович. Поверь мне на слово — мы ему дали сотни тысяч и проверили — к рукам ничего не «прилипло», у нас люди отнюдь не легковерные.

Алексей Николаевич давно внимательно и напряженно слушал княгиню — и это характерное «мы» сказало ему о многом. Юсупова входила в ближний круг московского генерал-губернатора великого князя Сергея Александровича, дяди императора Николая, с которым они были женаты на родных сестрах. С великой княгиней Елизаветой они были близкими подругами, и популярность среди московского дворянства и именитого купечества приобрели благотворительностью. А это многое значило — вот уже два века как Москва крайне неприязненно взирала на чопорный столичный Петербург. Теперь понятно, кто это были те самые «мы», что тряхнули мошной.

— А где много наших врагов в одночасье найти можно — так сходи в Английский клуб. Очень известные персоны туда ходят и влиятельные — вот тебе списочек. Вот тут банкиры, а вот те сановники, что их интересы защищают. А вот список членов Английского клуба — трогательное у них царит единство, ты не находишь, Алексей Николаевич?

— Не придавал этому значения раньше, а сейчас интересно стало, — генерал впился взглядом в фамилии — он не ожидал, что в «Северной Пальмире» столько значимых сторонников «Туманного Альбиона».

— О, мон женераль, вы еще на пути открытий. Это так, наброски, что я с утра сделала. Что вы знаете о масонских ложах, Алексей Николаевич? Если всю эту мистику, что является отвлекающим внимание пытливого исследователя атрибутом, убрать в сторону.

— К армии они касательства не имеют, а потому не придавал им значения. Правда, когда грянула рев…

Куропаткин осекся — они с княгиней договорились, что то, что ему довелось узнать в «наваждении», останется тайной, и не подлежит упоминанию даже в приватных разговорах. И это правильно, ведь все стены не могут являться надежной преградой, особенно для тех, кто излишне любопытен. И тем паче тех, чья деятельность для них двоих опасна. И хотя у княгини люди проверенные, но есть среди них слабые духом. А звон золота во все времена для таких был особо притягательным звуком!

— Когда пришли некие «известные события», в них приняли участия деятели этих лож, фамилии у всех на слуху еще с «думских времен». «Временный состав» — я вам говорил про «них».

— Все сплошь масоны, кроме одного, и тот дурачок, которого вовлекли в свои игрища «посвященные высокого градуса». И все, заметь, уже сейчас вхожи и в Английский клуб, и к банкирам. И поверь, там не пустое светское времяпровождение, беседы идут совсем иные.

— Это я уже уяснил, Зинаида Николаевна — сталкивался с господами из оного учреждения, слишком они влиятельны.

Куропаткин быстро просмотрел списки, и читал, и писал, и усваивал информацию он быстро, буквально впитывал ее в свой мозг. Это умение давало ему феноменальную для военного работоспособность — возникни нужда. Он бы смог планировать действия любой дивизии его Маньчжурской армии, ставя задачи даже ротам, чем он и занимался в прошлый раз. Но не теперь — предоставив инициативу нижестоящим начальникам, он не пожалел — те стали действовать намного уверенней, и охотно лезли в драку с японцами. Единственное, за что он сурово взыскивал с генералов и полковников — необоснованные потери в пехоте, и неправильное задействование в бою артиллерии. Так как прекрасно знал по боевому опыту, что восполнить потери в войсках долгое занятие, к тому же кадровые солдаты или призванные из запаса — слишком большая разница, чтобы ее не учитывать.

— Сам понимаешь, мой друг, масоны никогда не признаются, что состоят в ложах. Но многое известно по деталям, по обрывкам фраз — нужно только внимательно слушать — дам обычно не опасаются, а мы все любопытны. И вот что характерно, как я понимаю — наши «доморощенные» никогда не достигают «высокого градуса» в их иерархии. А потому каждый из них просто обязан всецело подчиняться «высшим братьям» из Лондона и Парижа. А что касается генералов — вот, посмотри — всех перечисленных подозревают в том, что они либо масоны сами, или вхожи в сами «ложи», и помогают «братьям». Я по памяти привела тебе самых значимых из тех генералов, кого сама подозреваю в подобных отношениях.

— Да, государь Александр Павлович был прав, когда в свое правление запретил масонство в России. Присягать служить монарху верой и правдой, и при этом быть одним из заговорщиков?

— Среди масонов было много офицеров, что участвовали в «событиях четырнадцатого декабря». И даже генералов, что повели себя в высшей степени странно — я имею в виду Милорадовича, Бистрома, Шипова и других, — княгиня улыбнулась. Куропаткин только головой покачал, пребывая в недоумении насчет источника ее поразительных знаний. Но Зинаида Николаевна продолжила негромко говорить, а он моментально обратился в слух, желая запомнить каждое ее слово.

— Знаешь, я всю ночь думала — почему террористы, о которых ты рассказывал, начнут убивать тех, кто не вошел в наши списки. И может быть потому, что жертвы им просто мешали в каких-то расчетах, и руками революционеров с ними свели счеты совсем иные господа?

— У «социалистов-революционеров», как я помню, и о том после революции много писали, уже создана «Боевая организация», во главе которой стоит некий Евно Азеф, он же Раскин, который одновременно высокопоставленный агент с необычайно высоким жалованием, причем его знает министр внутренних дел и глава петербургского охранного отделения.

Алексей Николаевич уже не удивлялся тому, что, не произнеся ни слова, княгиня его вчера рано покинула, и при этом выжала как лимон — он не ожидал от нее такой необузданной страстности, будто с ума сошла, они же немолодые люди — ему 56 лет, ей 43 года. Да и старался вообще не думать об этом странном происшествии, как мысленно именовал случившееся между ними безумие. Да и само поведение княгини говорило о том, что между ними ничего не произошло, остались ровные и дружеские, старые петербуржские отношения, а ему самому эта ночь просто привиделась.

— Скорее, эти боевики выполняют чужое поручение, которое в определенной мере совпадает с их желаниями и возможностями. Тебе нужно соблюдать осторожность, мой милый друг, иначе уже будет убит не генерал Сахаров, а застрелен генерал Куропаткин.

— Не беспокойтесь, ваше сиятельство, я не хочу понапрасну погибнуть. Если там свыше мне дали третий шанс предотвратить грядущую Смуту, я должен им воспользоваться.

— Ты прав, но ты упустил два первых, и слишком поздно понял это. Но ты был один, а сейчас у нас будут другие друзья — ни я, ни наместник, мы не желаем такого события. И есть еще очень влиятельные персоны, способные серьезно помешать « предначертанному» отнюдь не небесами, а обычными, пусть и могущественными людьми. Сам знаешь, как древние говорили по такому случаю — кто предупрежден, тот вооружен!

Сказано было вполне ясно и однозначно, чтобы все понять однозначно. Алексей Николаевич поднялся с кресла, понимая, что время беседы подошло к окончанию, и надо готовиться к ужину. Встала и княгиня, она вела всегда себя учтиво, и тут вагон качнуло, и Зинаиду Николаевну чуть бросило на него. Он успел подхватить женщину за талию здоровой десницей, а та коснулась губами его уха и зашептала:

— Ночью не задвигай дверь на задвижку.

Алексей Николаевич покраснел, смутился — в эту минуту он понял, что княгиня, великолепно танцевавшая, спокойно бы удержала равновесие, и специально воспользовалась моментом. Но взглянув на Зинаиду Николаевну, понял, что это не флирт и не шутка — на него очень внимательно и серьезно смотрели искрящиеся глаза…

Командующий 3-й армией генерал Маресуке Ноги отмечает со своими подчиненными сдачу крепости Порт-Артур…

Глава 5

— Предварительные расчеты показывают, что снятие всех четырех башен среднего калибра, с заменой их на германские 210 мм пушки или наши девятидюймовые орудия Обуховского завода с длиной ствола в 35 калибров, даст экономию в весе свыше трехсот пятидесятитонн. И это будет полезная мера — использование башен дает только неплохую защиту, в отличие от казематов, но на этом достоинства заканчиваются. Причем, следует принять во внимание взрыв такой башни на «Петропавловске», с детонацией погреба, который привел к гибели броненосца. Вместе с тем, башенное расположение орудий имеет следующие недостатки — частые поломки электрических приводов, теснота, плохая вентиляция. Как следствие снижение скорострельности, и меньшая скорость наведение орудия на цель, что не имеет места при расположении орудийной установки в каземате или палубной установке с легким щитовым прикрытием. К тому же, как выяснилось, наши шестидюймовые снаряды имеют малый заряд пироксилина, в отличие от японских, и не несут таких разрушений. Хуже того, они способны пробивать даже тонкие броневые плиты на неприятельских кораблях линии, имеющих большую площадь бронирования. И с ростом дистанции боя становятся бесполезными. Потому настоятельно требуется их немедленная замена на стволы более крупного калибра с тяжелым снарядом, пусть и за счет вполне допустимого снижения скорострельности.

Контр-адмирал Молас, начальник штаба Тихоокеанского флота говорил уверенно, потому что сам провел все требуемые расчеты. И теперь на совещании флагманов выступал со своим отчетом.

— Вес бортового залпа практически не изменится — германская пушка имеет хорошую скорострельность, а снаряд весит почти как три наших «облегченных» шестидюймовых. То есть — две таких пушки полностью заменят как башенные, так и батарейные орудия, вместе с очень существенной экономией веса. К тому же последние использовать при волнении достаточно затруднительно, они расположены ниже верхней палубы. Наши девятидюймовые пушки гораздо тяжелее германских — двадцать три против семнадцати тонн. При этом намного хуже по дальнобойности — ствол 35, а не 40 калибров, дистанция пятьдесят, а не восемьдесят кабельтовых. А вес снаряда лишь на пуд тяжелее — восемь против семи.

Адмиралы переглянулись — бой японцы начинали как раз на такой дальности, и редко приближались ближе, чем на сорок кабельтовых. И ведь попадали, хотя тратили много снарядов. Потому девятидюймовая пушка для перевооружения броненосцев не годилась, да и двадцать пять тонн весовой «экономии» будут отнюдь не лишними.

— Первые восемь пушек уже идут по железной дороге, оставшиеся шесть доставят в Петербург намного позже. А потому следует предложить установить последнюю партию вместо башен на строящемся броненосце «Слава» — в отличие от других он спущен на воду в прошлом году, и находится в более низкой степени готовности. Так что перевооружение лучше провести на достройке, это не отнимет времени, но при этом резко снизит строительную перегрузку за счет снятия шести башен среднего калибра.

— А чем тогда наши крейсера вооружать будем, если германские пушки на броненосец поставят? Ведь два восьмидюймовых ствола на борт слишком мало. А одних шестидюймовых орудий, пусть их даже два десятка, недостаточно, чтобы нанести повреждения любому японскому броненосному крейсеру. На них даже пожаров в бою не видно!

Вице-адмирал Безобразов только головой покачал — он был бледен, постоянно прихварывал, однако уезжать из Квантуна на лечение отнюдь не собирался. И вопрос задал не из праздного интереса — Петр Алексеевич держал свой флаг на «Громобое» в бою, где погиб приведенный им же самим из Владивостока в Дальний несчастный «Рюрик». И безосновательно считая себя невольным виновником, жаждал реванша.

— На «Громобое» баковое и ютовое орудия будут заменены на восьмидюймовые пушки, снятые с «России», еще одна пушка будет установлена на «Баяне». А четвертая останется в резерве на случай замены — потери в бою неизбежны. Для вооружения «России» будет поставлен десяток, может чуть больше, германских 17 см пушек через месяц, максимум шесть недель. По Транссибу пойдут в первой очереди. Восемь из них можно установить на верхней палубе взамен планируемых 21 см пушек. Орудия новые, дальность стрельбы больше семидесяти кабельтов, вес ствола с затвором десять с половиной тонн, снаряд ровно четыре пуда — можно заряжать вручную.

— Тогда все двенадцать поставим на верхнюю палубу, взамен шестидюймовых орудий — по общему весу соответствует. А здоровяков в команде много, кто четыре пуда легко таскать сможет. Хотя куда увесисто, чем два с половиной пуда, но все же меньше, чем пять с половиной. Лишь бы снарядов из Германии поставили в достатке. И было бы неплохо нижнюю батарею перевооружить — вместо десяти Кане втиснуть восемь крупповских орудий.

Вице-адмирал Безобразов сразу повеселел — слабость бортового залпа главным калибром на русских броненосных крейсерах была всем давно очевидна, но в Адмиралтействе ради «экономии» не желали обращать на это внимание, отписывая, что кораблям не стоит ввязываться в эскадренный бой. Но сама война диктовала свои жестокие условия.

— Втиснуть можно, Петр Алексеевич, но угол подъема ствола будет существенно ограничен, а дальность стрельбы не превысит пятидесяти пяти-шестидесяти кабельтов.

— Для шестидюймовых пушек это и так предел, механизмы вертикальной наводки ломаются. Мы так в бою несколько пушек потеряли, Михаил Павлович. Зато после перевооружения на «России» будет единый калибр, из двух десятков почти семидюймовых пушек, при бортовом залпе из дюжины стволов — почти полсотни пудов против нынешних сорока. Знать бы только таблицу пробиваемости гарвеевской брони на всех дистанциях, однако предполагаю, она будет примерно такая же, как у наших 203 мм снарядов, которым вполне соответствуют по весу.

— Французы не жалуются на свои 164 мм пушки, что ставят на броненосные крейсера. А у немцев реальный калибр 172 мм, и снаряд намного тяжелее по своему весу при такой же дальности стрельбы.

— Мы атаки миноносцев шестидюймовыми пушками отражаем, противоминная артиллерия в 75 мм никуда не годная, а 47 мм вообще нужно в армию отдать, или в крепость, для отражения штурмов.

Адмиралы и маститые капитаны 1 ранга увлеклись диалогом, обсуждая накопившиеся на флоте проблемы. И не заметили, с каким нескрываемым удовлетворением на лицах переглянулись наместник с командующим. Как опытные дирижеры свои оркестры, они настроили совещание на нужный лад. Прекрасно зная царившие в Петербурге порядки, они заранее озаботились получить поддержку флагманов и капитанов в своих начинаниях. Так уж получилось, что в своей истории русский флот постоянно вел борьбу с собственными бюрократами, и постоянно ее проигрывал.

Достаточно посмотреть на корабли, что строились по решению всемогущего МТК — перегрузка стала настолько хронической, что в морском ведомстве ее уже принимали как неизбежное зло…

— Остается надеяться, что у Алексея Николаевича хватит энергии поддержать Витгефта на государственном совещании. Раз ситуацию со снарядами и пушками в ближайшие полгода-год никак не разрешить, то придется прибегать к закупкам через «нейтралов». Да тех же датчан и германцев, что начали продавать необходимое нам оружие. Однако, судьба войны только в наших руках, Степан Осипович, и нам с тобой нужно крепко подумать, как мы сможем победить японцев, оставшись на полтора месяца без «Севастополя» и «России». А там уже и без «Полтавы», которой тоже требуется ремонт с полной заменой средней артиллерии.

Адмиралы сидели одни в кабинете, налегали на чай — отношения между ними давно наладились, стали вполне товарищескими.

— Остается использовать превосходство наших кораблей в мореходности, Евгений Иванович — ничего другого я не вижу. Благо тихой погоды в Желтом море куда меньше привычного волнения, а потому следует воевать именно в такие дни. По большому счету, весь японский флот представляют только броненосцы, первоклассные с 305 мм пушками, и малые, второго класса, более быстроходные, но с 203 мм артиллерией в башнях и таким же низким бортом. И к ним целое скопище в полтора десятка вымпелов больших канонерских лодок, набитых пушками под «завязку». Настоящих мореходных крейсеров у противника, способных действовать на коммуникациях, если хорошо присмотреться, вообще нет.

— Ну да, у них тип «эльсвикских крейсеров», предназначенных исключительно для боя, что показало столкновение в устье Ялу с китайцами десять лет тому назад. При малом водоизмещении в две с половиной, три тысячи тонн крейсерские качества принесены в жертву бронированию и избыточной артиллерийской мощи, вплоть до восьмидюймовых пушек.

— Потому много недостатков, теперь сам вижу, хотя не скрою от вас, Евгений Иванович — увлекался ими одно время, посчитал, что могут быть заменой броненосцев. А теперь вижу все их недостатки. Кроме двух уцелевших «собачек», у остальных кораблей ход в 18узлов. А с плохой мореходностью они представляют не охотников, а добычу для наших «шести-тысячников». Предлагаю проводить набеговые операции к японским берегам, и уничтожать малые крейсера. А буде встретятся «асамоиды», то немедленно атаковать и их. Против наших броненосцев и броненосных крейсеров при волнении на море они просто не смогут удрать, хотя имеют большую скорость. А любые повреждения при низком борте станут для врага гибельными — что не сделают наши пушки, доделает океанская волна…

Броненосные крейсера Японии соответствовали первому слову, отнюдь не второму. Ничего «крейсерского» у них не было — небольшие броненосцы 2-го класса, в полтора раза меньше «Микасы» по водоизмещению, но солидный броневой пояс пусть не в девять, но семь дюймов, для орудий калибром меньше восьми дюймов не по «зубам». Скорость на два узла больше, зато главный калибр не 305 мм, а 203 мм — чем-то нужно было поступиться. Своего рода «эльсвикский крейсер», увеличенный и хорошо забронированный, предназначенный исключительно для эскадренного боя на ограниченном морском театре.

Глава 6

— Государь, у меня нет времени обращать внимание на пустяки, как собственная рука в лубке. Все гораздо серьезнее…

Куропаткин демонстративно подвигал рукою в лубке, на нее император сразу обратил внимание при встрече, перед тем как усадил в кресло. Уже знал, кто бы сомневался, что из Иркутска генерал-губернатор о том депешу не отправил. И с вокзала его тут же повезли на аудиенцию — вопреки обыкновению император не отправился в Крым. И на то имелась весомая причина — царь находился рядом с беременной женой, которая дохаживала последний месяц перед родами. Вот только долгожданный наследник престола родится тяжело больным — об этом знали пока трое, но скоро информация разойдется кругами, в чем Алексей Николаевич нисколько не сомневался.

— Вас что-то беспокоит, генерал?

— Армия кайзера, государь, она гораздо серьезнее, чем мне казалось. Если германские офицеры так хорошо выдрессировали макак, то я не поставлю за французов и червонца — их просто размажут. Ваше императорское величество — признаю свою ошибку — японцы оказались гораздо сильнее, чем я ожидал. Меня просто обманули во время прошлогоднего визита — азиаты коварны и хитры, это нужно теперь постоянно учитывать.

За время своего общения с монархом, Алексей Николаевич твердо уяснил — тот не любит принимать решения под давлением, сразу показывает «высочайшее неудовольствие», особенно в те моменты, когда ему же показывают собственные ошибки. Как злой, капризный и упрямый ребенок, живущий по правилу — «сделаю назло, и во вред себе — но будет по-моему». И теперь к этой черте характера он решил приноровиться, руководствуясь простым соображением сановника — «хочешь убедить самодержца, присоединись к его мнению, всегда правильному».

— Я это понял, еще общаясь с их послом — хитрая узкоглазая тварь, все время взгляд отводил. Все они бестии!

— Вот и я о том же, государь. Так что обмануть их самих не грех — по их кодексу «бусидо», что означает «путь воина», коварство и хитрость, обман противника, почитаются за высшую доблесть. А теперь еще к этому добавилась отличная выучка, полученная от германских офицеров! А они умею готовить — из любого пентюха вымуштруют отличного солдата.

— Даже так? Хм, не думал, что прусским юнкерам моего брата Вилли удастся так выдрессировать макак.

— Стойки под ружейно-пушечным огнем, государь, совершенно не обращают внимания на потери. У них вспороть себе живот, если не выполнил приказ, плевое дело. В какие-то моменты они даже меня пугают, хотя на своем веку я повоевал с азиатами. Но эти другие, особенные — они быстро учатся, государь, вот что страшно. И ведь грамотные, у каждого карандаш и тетрадь, и карты «читать» умеют — и не скажешь, что хвостов недавно лишились. И научились сами делать хорошее оружие — пушки и винтовки, снаряды и патроны к ним. И что совсем хреново, государь — пулеметы. Ваши доблестные сибирские стрелки столкнулись с ними в боях на реке Ялу, я сам видел под Бицзыво, как воюют японцы. Будет трудно, когда эти желтолицые двинут против нас все свои скопища, которые еще собирают в хорошо подготовленные дивизии. А их наберут три десятка, не меньше — макак, прилично обученных военному делу, у них в запасе около миллиона. Хорошо, что всю эту орду на нас не могут двинуть одновременно, а то бы туго пришлось — у нас и двухсот тысяч в Маньчжурии пока не набирается.

Алексей Николаевич говорил с улыбкой, со смешками, и с тщательно скрываемым злорадством подмечал, как вытягивается в удивлении лицо самодержца, который явно впал в замешательство. До войны монарх относился к «островным соседям» с нескрываемым презрением, а тут в легкой и доступной форме ему объяснили, что дело обстоит не совсем так, вернее, совсем не так. Но улыбку на своем лице Алексей Николаевич сохранял, да и саму уверенность — то входило в его расчеты. Нужно излучать оптимизм в конечном итоге войны, но перед тем показать воочию, с каким противником пришлось столкнуться по легкомыслию венценосца.

— Меня сейчас как военного министра занимает противоборство с прусской военной системой, что внедрена у наших желтолицых соседей. Прекрасные солдаты, спору нет — но как противник хлипче германцев будет. Маленькие, на одном рисе живут, щуплые, но ужас какие злобные и решительные. Да и офицеры выучку во всех европейских армиях прошли — сам с пленными говорил, на многих языках общались. Могут воинские уставы наших союзников и противников цитировать, как «Отче наш». Они умеют учиться, государь, к тому же сама война прекрасная школа — вспомните, как ваш пращур Петр Великий о своих «учителях» отзывался.

— Вы изменились, Алексей Николаевич, стали совсем другим — улыбаетесь часто, — император внимательно посмотрел на него, но генерал стоически выдержал его взгляд. Зато заметил, что намек достиг цели.

— Это будет хорошая школа для всей нашей армии, государь. Главное, не прогуливать на ней «уроки». И я как военный министр вам признателен, что вы твердо и неуклонно проводили политику отстаивания российских интересов на Дальнем Востоке. Японцам нужно дать на этой войне такую незабываемую «порку», чтобы впредь не представляли угрозы для державы, самим Богом вам врученной. А такие возможности ваше императорское величество имеет, и сможет ими с легкостью воспользоваться, что уже в большей части проделано по вашим повелениям.

И пока Николай Александрович на него несколько растерянно взирал, генерал стал пользоваться возникшей паузой, начав перечислять «свершения», наделяя ими монарха, для которого эта война стала второй. Нужно было понемногу сбить самоуверенность, и при этом упрочить свои позиции.

— Благодаря вам, государь, наша армия получила возможность извлечения боевого опыта, когда вы повелели направить в Маньчжурскую армию сводные батальоны от каждой дивизии. Я их вливаю по одному в каждый Сибирский стрелковый и пехотный полк, доводя последние до полного штата в три батальона. Но было бы лучше учредить «шефство», когда каждая дивизия вашей императорской армии будет направлять пополнение в «закрепленный» за ней Сибирский полк. Тогда через какое-то время, постоянно восполняя потери среди нижних чинов и офицеров, заменяя заболевших или отправленных в отпуск, благо эшелоны идут в обратную сторону постоянно, все наши дивизии будут иметь опыт действительно современной войны. Прусская выучка японцев дает о себе знать, как и скорострельное оружие — грех не воспользоваться таким моментом, это не китайские скопища рассеивать, вполне себе по-европейски обученный противник. У нас шесть Сибирских корпусов, два десятка сформированных по мобилизации дивизий. Если каждый военный округ возьмет над ними «шефство», направит пополнения и военное снаряжение, то легче будет проводить постоянную ротацию командного состава. По сути, получатся своего рода экспедиционные части, отправленные против неприятеля. К концу войну ваше величество будет знать, на какие округа и генералов можно рассчитывать, а какие не стоят вашего доверия. Также будут выявлены недостатки, которые у нас, к сожалению, имеются. Их необходимо исправлять по опыту войны, внося по делу нужные улучшения и исправления.

Воцарилась молчание — Николай задумался, а Куропаткин демонстрировал полное внимание. Теперь он отчетливо понимал, почему генерал Сухомлинов стал военным министром перед войной — он не обременял царя докладами, с колонками цифр и требованиями ассигнований, больше развлекал монарха во время аудиенций, чем занимался реальными делами. И сейчас Алексей Николаевич добивался одного — чтобы на него переложили весь ворох дел и проблем, и при этом не мешали.

— Хм, а ведь так и нужно — каждый округ должен иметь в Маньчжурии «свой» корпус или дивизию, тогда нам будет видно, как он воевать будет. Тем более, раз там «ученики» нашего «любезного брата» Вилли. Немедленно подготовьте все нужные приказы и как можно скорее доставьте их мне.

— Слушаюсь, ваше императорское величество!

Куропаткин предпринял крайне неуклюжую попытку вскочить с кресла, зацепился лубком, скривился, сделав вид, что ему очень больно, и был остановлен вставшим монархом, что прижал его за плечи.

— Что вы, сидите, Алексей Николаевич, будьте как дома, даю вам свое разрешение — теперь вижу, что ранения не уменьшили ваше рвение.

— Всю ночь буду работать, государь, к утру все доклады подготовлю…

Генерал лукавил, у него все было уже давно написано. Но теперь он не стал торопиться выкладывать бумаги, и требовать с ними ознакомится. Нет, нужно было действовать совсем иначе, показать монарху значимость его собственных решений — тщеславие всем свойственно, и Николай Александрович не исключение. И ни в коем случае не выходить на первый план — многим министрам эта ошибка дорогого стоила, нужно учитывать их печальный опыт. К тому же завистников и интриганов при царском дворе хватает с избытком, и борьба с ними будет ожесточенной.

— Вы лучше отдохните, генерал. Встретимся послезавтра в это же время — приходите с подготовленным докладом.

— Слушаюсь, государь.

И снова монарх оказал ему помощь, вполне благосклонно и покровительственно. И даже проводил до дверей, что было необычно. И уже в самом конце пути самодержец негромко произнес:

— Я не ошибся, отправив вас на Дальний Восток — уже одержаны первые победы, и будут следующие, в чем я не сомневаюсь. Но вы нам нужны и военным министром, так что подберите себе управляющего на ваше усмотрение — пока командуете моей Маньчжурской армией…

Японская пехота переправляется через реку Ялу, где путь в Маньчжурию им преградили русские войска…

Глава 7

— Только дурных нет, государь-батюшка, чтобы самому «управляющего» подбирать — нет, твое согласие непременно последует, если претендент у тебя соответствующий на примете имеется. Знать бы кто, но не начальник Главного Штаба — иначе бы ты его мне не сдал. Или именно это ты от меня ожидаешь? А пожалуй так и есть, ведь в сторону смотрел. Но тогда можно и договорится, сейчас такое вполне возможно, ситуация изменилась.

Куропаткин прошелся по своему кабинету, в котором ничего не изменилось — генерал Сахаров, старший из трех братьев генералов (младший командовал корпусом в Маньчжурской армии), вернулся обратно в Главный штаб, который возглавлял, и при этом оставался управляющим Военного ведомства. При военном министре такое было нонсенс — но на все воля самодержца, с которой не поспоришь. И так царь поступал всегда, создавая у своих министров состояние неопределенности.

— Что ж — в таких играх теперь придется участвовать, — пробормотал Куропаткин, подошел к столу, взял колокольчик и громко позвенел. Вошедшему дежурному адъютанту приказал немедленно пригласить к нему в кабинет генерал-адъютанта Сахарова…

— Мы с вами военные, Виктор Викторович, но людские слабости присущи и генералам. А потому понимая вашу обиду на нынешнее неопределенное положение, тем не менее призываю сделать все возможное, и паче того невозможное, чтобы наша армия добилась победы над неприятелем. И более того, скажу вам откровенно, о чем я государю не решился поведать — японцы могли нас победить в первые месяцы, ударь всеми силами, и, решившись на одновременную высадку десантов, благо два броненосца и крейсер нашей эскадры были повреждены, а «Варяг» потоплен. Вот тогда бы разразилась катастрофа, и нам бы пришлось отступать из южной Маньчжурии. И это еще при самом благоприятном для нас ходе развития событий.

— Вы считаете, что японцы настолько превосходили нас в силах?

— Скажу больше — и сейчас превосходят. Неприятель ведь отмобилизовал заранее семнадцать дивизий, так что переговоры не играли никакой роли — это был обман и оттяжка времени, чтобы успеть привести из Италии два броненосных крейсера, от покупки которых отказался наш МГШ. По слухам, кое-кто из чинов Адмиралтейства попросил от фирмы полмиллиона рублей за «комиссию» — вы ведь знаете об этой «милой» привычке наших сановников. Так что мы лишились четырех крейсеров, как ни странно. Вместо получения двух в состав нашей эскадры, эти два «гарибальдийца» пополнили флот неприятельский. И трудно понять что тут — глупость, обычная российская расхлябанность, своекорыстие или…

Куропаткин умышленно оборвал фразу, позволяя начальнику ГШ домыслить несказанное — а на округлом лице Сахарова появились красные пятна, видимо, сделал нужные выводы. К этому и стремился Алексей Николаевич — избегать открытых конфликтов, интриговать и стравливать между собой сановников, чтобы заставить всех, так или иначе, принять общее участие в войне с Японией. И главное — избежать всех тех ошибок, которые были совершены, вернее, сейчас не допустить их, раз судьба предоставила немыслимый шанс переиграть историю.

— Но то дела флотские — виновен или невиновен адмирал Рожественский и иные наши флотоводцы, не нам решать. Хотя, особое морское министерство, разъединяет наши общие усилия, хотя должно объединять всю мощь государственной силы воедино. К счастью, есть адмиралы, что смотрят на проблемы иначе, и сейчас на Дальнем Востоке мы действуем совокупно. Так что японцы, упустив самый благоприятный момент, теперь втянуты в долгие и изнурительные для них позиционные бои на реке Ялу.

— И как будет развиваться ход войны, Алексей Николаевич — в Петербурге ожидали громких реляций, и наша победа при Бицзыво всех вдохновила. Теперь ожидают других побед…

— Мы с вами военные, и прекрасно понимаем, что времена Бонапарта и Суворова давно прошли. Против нас государство с населением в сорок два миллиона жителей, фанатично желающих сражаться. И миллион обученных военному делу солдат. Если будет оружие, то японцы смогут подготовить еще миллион человек — разве можно сломить такую силу даже в нескольких удачных для нас баталиях⁈ И наше счастье, что сама обстановка не дает возможности противнику задействовать всю свою кадровую армию — а в ней тринадцать дивизий, благо еще четырем нам удалось нанести поражение. Но можете мне поверить — через несколько месяцев японцы восстановят их боеспособность, и даже более — из запасных бригад развернут новые дивизии. А их будет, по нашим расчетам, до десятка, но скорее вполовину меньше из-за нехватки оружия и боеприпасов.

— Хм, двадцать две дивизии это много, — Сахаров помрачнел. — с тыловыми частями это полумиллионная армия.

— Наше счастье, что приняв германскую систему подготовки, японцы не взяли ее самую сильную сторону. Их «ахиллесова пята» заключена в артиллерии — всего один полк, а не два, как в армии кайзера. Три орудия на батальон — это соответствует нашим нормам. К тому же половина орудий у противника горные, с небольшой дальностью стрельбы как у наших четырехфунтовых пушек. Иначе бы наши потери были бы куда серьезнее. Скорострельные пушки настоятельно необходимы.

— Из дивизий западных округов решено отправить вам дополнительно по одному артиллерийскому дивизиону, получившему новые трехдюймовые орудия. Планы уже сверстаны, и уже начата перевозка снарядов…

— Виктор Викторович, не стоит ослаблять дивизии, уменьшая вдвое число батарей, которых и так шесть. По опыту войны скажу так — принятая у нас восьми орудийная батарея совершенно неповоротлива, загромождает дороги, и при пересеченном характере местности ее невозможно использовать в полном составе — мы стали делить ее на две батареи с первых же боев. К тому же четыре скорострельных орудия при должном количестве снарядов способны за считанные минуты накрыть шрапнелью целый батальон в ротных колоннах. Потери инфантерии на открытой местности чудовищные. Поверьте, я это видел собственными глазами.

— Что вы предлагаете, Алексей Николаевич?

— Увеличить число дивизионов и батарей переводом на половинные штаты — с восьми орудий на четыре. Мы значительно увеличим количество «очагов огня» в дивизии с шести до двенадцати — доведем до числа имеющихся в германской дивизии батарей.

— У немцев они шести орудийные, а у нас будет четыре ствола — перевес в огне останется за неприятелем.

— Считать нужно батареи со скорострельными пушками, а не число орудий в оных. При надлежащем количестве снарядов, врага можно просто засыпать гранатами и шрапнелью. К тому же эта мера по «разделению» будет совершена быстро и безболезненно, но главное с «экономией» — она не потребует от казны расходов. И отправка на Дальний Восток одного из четырех артиллерийских дивизионов не так снизит боеготовность дивизий в западных округах, как отправка одного из двух имеющихся.

— Пожалуй, вы полностью правы, Алексей Николаевич — французы имеют четыре орудия в батарее, им этого вполне достаточно. Я был на учениях и видел, насколько эффективно они поражают цели. К тому же мы просто поделим батареи и дивизионы, останется только сменить нумерацию.

— Ввести дополнительные номера, и не нужно ничего менять. «Стройность цифири» радует только сердца бюрократов, пользы делу не несет. Поверьте, важно считать реальные батареи, а не их номера. Да, кстати, что вы намерены делать с заменяемыми на трехдюймовки старыми четырех фунтовыми пушками? Передать в крепости и на склады? Не стоит этого делать — пехоту в наступлении нужно поддерживать огнем, а эти пушки можно передвигать в боевых порядках. Они намного легче трехдюймовки, веса всего двадцать восемь пудов, можно катить руками расчета. И главное — в боекомплекте есть гранаты, пусть слабые, у трехдюймовой пушки только шрапнель. По четыре орудия на полк вполне достаточно. К тому же они как нельзя лучше подходят в качестве конной артиллерии, их число при кавалерийских дивизиях нужно удвоить, как мы сделали в Маньчжурии — одну пушку считаем на каждую сотню или эскадрон.

— Тогда придется изменять штаты…

— Зачем? Все изменения, кроме артиллерии, лучше провести в Сибирских дивизиях на опыте войны с японцами, и лишь потом вводить во всех корпусах. Сейчас Маньчжурия есть то самое место, где можно опробовать все новинки вооружения — они пройдут там своеобразный экзамен. И лишь потом изменять штаты, вводить новые уставы. Но вначале нам с вами следует выполнить повеление его величества — и время не терпит. Все требуемые расчеты мы должны представить с вами послезавтра. Вот ознакомьтесь с набросками — я их наскоро сделал. Мобилизация объявляться пока не будет — войну предстоит вести силами кадровой армии, а потому необходимо, чтобы каждая дивизия имела на фронте свою экспедиционную часть. А все Сибирские корпуса для пополнения закрепить за военными округами. Времени на обдумывание мало, Виктор Викторович — государь ожидает нашего общего решения, вполне продуманного и взвешенного! Русская четырех фунтовая (87 мм) пушка образца 1877 года неплохо показала себя на полях сражений в Маньчжурии, ведь трехдюймовых пушек, чуть ли не втрое более тяжелых было еще мало. Да и в войну 1914 года она состояла на вооружении войск, а финны ее использовали даже четверть века спустя…

Глава 8

— Пусть наши силы и невелики, Михаил Павлович, но и с ними можно причинить немалый ущерб неприятелю. Главное, чтобы он о своих берегах опасение имел, и тем уже не докучал нам в квантунских водах. А стиснем его в морях Желтом и Японском, начнем каботажное плавание с рыболовством пресекать. Положение у японцев ухудшиться, и то нам во благо будет. Не хотелось разделять мне эскадру, но надобно.

Адмирал Макаров расхаживал по мостику «Пересвета» — броненосец ремонтировали первым, исправление полученных в сражении повреждений заняло три недели. Вместе с ним в Дальнем чинили «Цесаревич» и «Ретвизан». А вот «Громобой» и «Победа» стояли в Порт-Артуре, как и быстроходные крейсера Вирена — «Баян» и «Богатырь». Дороговато обошлось русскому флоту сражения у Эллиотов и в Желтом море — потерей «Петропавловска» и «Рюрика», хотя враг потерял тоже немало «Асаму» и «Адзуму». Но у адмирала Того осталось десять вымпелов в линии, а он смог вывести в море только шесть, и теперь потери недопустимы.

— «Россию» нужно ремонтировать только во Владивостоке, там для нее подходящий док. И пока германские пушки на крейсер не поставят, угрозы неприятелю представлять крейсер не будет. Там же и обе «богини» нужны — скорость у них вровень с флагманом Безобразова, и мореходность на уровне, да и дальность плавания можно увеличить, приняв уголь на батарейную палубу. Могут в океан выходить, и с восточного побережья мешать неприятельскому судоходству. Японцам в открытом море им нечего противопоставить, а при волнении, таком как сейчас, догнать просто не смогут.

Молас был прав, указав на море. И хотя волны пологие, но для низкобортных японских кораблей и такие служили препятствием, хотя по тихой воде броненосные крейсера противника бегали довольно резво, и уйти от них будет проблематично. Да и бой принимать нельзя — русские моряки уже оценили на себе всю мощь неприятельских кораблей.

Макаров окинул взглядом эскадру — за флагманским «Пересветом» шла «Победа», замыкали короткую колонну колону броненосцы. Головным «Ретвизан» под флагом контр-адмирала Иессена, за ним «Цесаревич», но без привычного флага наместника на мачте — адмирал Алексеев остался в Мукдене, у него и без флота навалилась масса дел. Японцы сосредоточили на Ялу еще одну армию, и теперь семь вражеских дивизий пытались проломить оборону сразу трех русских корпусов. Бои начались там жестокие, но в обороне сибиряки стояли твердо, с каждым днем получая подкрепления.

Чуть в стороне шли два броненосных крейсера под флагом контр-адмирала Вирена, первым шел его «Баян», за ним «Громобой». Даже издали был хорошо виден массивный щит восьмидюймового орудия на баке, точно такой же торчал на юте. Да и на флагмане за четвертой трубой возвышался длинный ствол 203 мм пушки — дополнительно установили, усиливая артиллерийскую мощь. Вот только команда «России» оба этих крейсера именовала не иначе как «каннибалами» — главный калибр ведь с нее сняли, все четыре орудия выдрали из казематов.

Сам крейсер в сопровождении двух «богинь» следовал чуть в стороне — на нем держал свой флаг вице-адмирал Безобразов. Отряд следовал во Владивосток, в обход Японии, а там на выбор Петра Алексеевича — или через Цугары, либо проливом Лаперуза. Вместе с крейсерами уходили все четыре миноносца германской постройки, с надежными машинами — «Бдительный», «Бесстрашный», «Бесшумный» и «Беспощадный». Уголь они должны были получить в океане со вспомогательных крейсеров, что ожидали отряд в условленной точке. И все потому, что во Владивостоке были только малые миноносцы, небольшого водоизмещения, тихоходные, с плохой мореходностью. Им самое место в Порт-Артуре или Дальнем, но «мудрые головы» в столице решали по-своему. Теперь приходилось исправлять ошибки, но поздно — война диктовала свои правила.

— Готовились к войне, готовились, программы принимали, уйму кораблей заказали, а пушки сделать не удосужились. Всего тринадцать штук, как кость бросили. А как только десятидюймовые стволы на «иноках» расстреляем, конец всему будет. Других нет, а те, что на броненосцах береговой обороны на Балтике, или на черноморском «Ростиславе», уже изношены. Запаса не сделали, а с береговых батарей для башен не подойдут. И все это ради копеечной «экономии», министерством финансов армии и флоту навязанной, а многие миллионы при этом разворовывают!

— Теперь куда больше тратим, Степан Осипович. Хотя те же германские пушки обойдутся нам дешевле, чем произведенные на отечественных заводах. Да и ту же броню возьмите — закупали у северо-американских штатов для «Полтавы» и «Петропавловска» по цене ниже, и качеством лучше, чем ту, что с наших заводов получили для «иноков».

— Надеюсь, что после нашей победы все изменится, — покачал головой Макаров, но было видно, что Степан Осипович сомневается в собственных словах. Молас только пожал плечами — Михаил Павлович прекрасно понимал, что в Петербурге не станут прислушиваться к мнению не только «беспокойного адмирала», но и самого наместника, который имеет определенное влияние, и пользуется поддержкой царя. Всеми флотскими делами занимался, вернее, не занимался, генерал-адмирал великий князь Алексей Александрович, большой сибарит, любивший проводить все свое время во Франции. В насмешку над тучностью офицеры за глаза именовали «патрона» не иначе как «семь пудов августейшего мяса». И сейчас он думал больше о предстоящем набеге — после отделения отряда Безобразова, эскадре предстоит демонстративно обстрелять японские порты…

— Степан Осипович, контр-адмирал Вирен радировал с «Баяна» — перед ним отряд вице-адмирала Катаоки. Броненосец «Чин-Йен» и все три «симы» — головная под адмиральским флагом. Пытаются удрать к островам, он их пытается перехватить и навязать бой.

— Замечательно, я знал что, выйдя к входу в пролив, мы кого-нибудь здесь поймаем. Пусть Роберт Николаевич начинает бой — мы идем на помощь. Противник дает себя бить по частям — этим не грех воспользоваться. Тогда идти к Квельпатру не будем, есть дело поближе.

Степан Осипович возбужденно прошелся по мостику — вылазка к японскому побережью удалась. Обстреляли Нагасаки, крейсера Рейценштейна перехватили, досмотрели и потопили несколько транспортов, включая британский с грузом хлопка и кислоты, предназначенной, понятное дело, для выделки пороха и взрывчатки, даже капитан трампа не клялся, что его груз имеет исключительно «мирное» предназначение. «Баян» с «Громобоем» отправили на дно вспомогательный крейсер, что не успел убежать — переоборудованный лайнер примерно на семь тысяч тонн водоизмещения, вооруженный парой старых шестидюймовых пушек. Надо отдать должное противнику — дрался до конца и флага не спускал.

— Радиограмма с «Новика», ваше превосходительство. Дымы с веста, капитан 2 ранга Шульц видит броненосцы Того — их три. Головным «Микаса», затем «Ясима», замыкает «Хатцусе». И оба «гарибальдийца» там, и три малых крейсера — опознать не смог, далеко.

— Скорее, две оставшиеся «собачки», к которым «пристегнули» авизо. Так это же прекрасно, Михаил Павлович, — на лице Макарова появилась улыбка, он потер ладони. — «Объединенный Флот» вышел в море в половинном составе — нет «Фудзи» и крейсеров Камимуры. Такой шанс нельзя упускать — отправьте радио на все крейсера — «идти навстречу неприятелю, атаковать всеми силами». Наш план сработал, как видите — мы выманили в море вражеские броненосцы. Того не мог не ответить на наш набег, мы ведь показали, что берега самой Японии под угрозой.

Радиосвязью теперь умели пользоваться на всех русских кораблях, и стали применять ее куда чаще. Хотя по интенсивности передач противник мог сообразить, что русская эскадра в море, но так это он и так знал после обстрелов побережья. Зато информация поступала быстро и бесперебойно — с трех направлений были выдвинуты на разведку все три быстроходных крейсера контр-адмирала Рейценштейна.

— Принято сообщение с «Аскольда». Капитан 1 ранга Эссен докладывает — «крейсера Камимуры к весту от острова Цусима — три вымпела, нет „Якумо“, в сопровождении малого крейсера и авизо».

— Нет «Фудзи» и «Якумо» — так они видимо еще в ремонте. Оба в сражении получили самые тяжкие повреждения. На броненосце вообще взорвалась башня главного калибра.

— У Того восемь кораблей линии, у нас шесть, может не стоит рисковать, Степан Осипович, погода больше играет на пользу неприятеля, чем нам. Будь при отряде «Россия» и «Полтава», я бы не сомневался в исходе.

— А будь еще «Севастополь» и вся 2-я тихоокеанская эскадра, то противник бы вообще в море не вышел, — усмехнулся Макаров, но задумался над словами Моласа. И через минуту произнес:

— Атаковать сейчас не стоит, тут вы правы, Михаил Павлович, не нужно принимать бой столь близко от вражеских берегов. А вот выманить противника к Шаньдуню надо непременно, хитрость необходима, как Алексей Николаевич советовал. А у мыса и дадим завтра неприятелю сражение…

Высокий борт русских броненосных крейсеров не имел брони, а потому после боя выглядел так плачевно…

Конец фрагмента