Господин следователь. Книга четвертая

Пролог

В ящике стола лежит револьвер и патроны — двадцать штук. Заказывал после того, как стал брать уроки стрельбы у Абрютина и высадил в мишень не только собственный запас, но и запас исправника. Но двадцать — это чрезмерно. В принципе, одного хватит.

Уважаемые писатели. Особенно те, кто сочиняет книжки о попаданцах! Почему никто не написал, что в славном прошлом, в котором главный герой изобретает швейную машинку, открывает ногой дверь в кабинет товарища Сталина и учит жизни императора Николая II, он, на самом-то деле, может погибнуть не так красиво, как ему представляется? Не от пули Яшки Блюмкина и не на льду Финского залива, во время подавления Кронштадтского мятежа.

Все будет проще и абсолютно неромантично. Герой, попавший в прошлое из двадцать первого века, может запросто помереть от воспаления легких, потому что пенициллин не изобрели; загнуться от поноса во время дизентерии (вода, которую пил в трактире точно кипяченая?); доктор, извлекший из плеча вражескую пулю, занес какую-нибудь инфекцию, вроде столбняка (эскулап ковырялся в ране грязным зондом!); а прекрасные и доступные девушки, которых у тебя целый гарем, наградили неприличной болезнью. Бьюсь об заклад, что от «любовной хвори» умерли не только Мопассан и Гонкур-младший, но еще и не одна сотня ошалевших от вседозволенности «попаданцев», которых погубила если не сама болезнь, то ее лечение. Чего стоит спринцевание горячим молоком заветной части тела? А ртутная мазь? А если, бедолага попал в век этак восемнадцатый, станут лечить кровопусканием до тех пор, пока он не умрет от потери крови.

Помалкиваю о том, что у нового тела отсутствуют прививки от оспы, полиомиелита, скарлатины, коклюша и… Как говорится, список можно продолжить.

Но уверен, что автор, отправляющий моих коллег в Просвещенный век Екатерины Великой, Серебряный век Блока, обязательно держит в уме, что главный герой:

1.Имеет дело лишь с правильными женщинами, не ходит налево;

2.Пьет только кипяченую воду, в крайнем случае — пиво или водку;

3.Во время эпидемий сидит дома и носит маску;

4.Хирург, при виде попаданца, быстренько прокипятит свои инструменты или хотя бы протрет их спиртом, а не использует жидкость для иных нужд;

5.Станет придерживаться диеты, не волноваться, потому что язву желудка, которую у нас лечат антибиотиками, станут оперировать, отчекрыжив добрую треть желудка.

Но как большой специалист по попаданчеству (разве я не специалист? обо мне уже четвертую книгу пишут), знаю, что есть вещи более страшные, нежели инфекционные заболевания. По крайней мере, по сравнению с теми адскими муками, что я претерпел нынешней ночью.

Зуб у меня прихватило еще днем, на службе. Но поначалу боль была более-менее терпимой. Я, хоть и морщился, но улыбался и даже смог процитировать сослуживцам, заходившим ко мне в кабинет, «Оду к зубной боли» Роберта Бернса.

Ты, завладев моей скулой,

Пронзаешь десны мне иглой,

Сверлишь сверлом, пилишь пилой

Без остановки.

Мечусь, истерзанный и злой,

Как в мышеловке.

Так много видим мы забот,

Когда нас лихорадка бьет,

Когда подагра нас грызет

Иль резь в желудке.

Аэта боль — предмет острот

И праздной шутки[1]!

Мои коллеги — милейшие люди. Не стали спрашивать, кто автор стихотворения, но сразу же принялись давать самые разнообразные советы. Например — приложить к больной щеке горячее яйцо (ладно, что не куриный помет к больному зубу!), сходить в храм и поставить свечу к образу святого Пантелеймона (не помогло!), заварить кору дуба или выкурить папиросу. От безнадежности схватился за папиросу, но улучшения не заметил. От второй благоразумно отказался, не верю, что будет толк[2].

Еще один совет взял на заметку, но это, если уж совсем станет худо — отправиться в казенку и купить там не меньше полуштофа водки, взять на службе дня три больничных, сидеть дома и лечиться.

Ближе к ужину стал обдумывать поход в больницу. Профессионального стоматолога в Череповце нет, не уверен, что они вообще существуют в Российской империи, зато у нас имеется фельдшер, практикующий зубодрание. Видел как-то его инструменты — долото, молоток и крючки. А еще щипцы… И с длинными губками, и с изогнутыми, вроде клюва. Но самые страшные — с винтом, который вкручивается в больной зуб.

Если выпить стакан водки, возможно, что и вытерплю. Отец рассказывал, что во времена его молодости, зубы сверлили без анестезии. Но это, думаю, одна из отцовских шуток. Мне и с уколом-то лечить зубы не слишком комфортно. Удалять зуб без обезболивания? Нет, пожалуй, понадобиться два стакана.

Видимо, подслушав мои мысли о щипцах, больной зуб испугался и успокоился. И я тоже успокоился, пошел домой.

За ужином было вроде и ничего.

Порадовавшись, что все прошло само-собой, улегся спать. Но боль, оказывается, попросту притаилась в засаде. Выжидала момент, когда и казенка уже закрыта, и в больничку не попрешься. И так прихватило, что проснулся ночью от такой дикой боли, что едва не завыл. Вспомнив старый проверенный способ, пошел на кухню. Захватив из солонки щепотку соли, попытался засунуть ее в зуб. Если бы зуб был нижний, но болел верхний.

От соли зуб притих, но онемела щека. Потом опять снова все заболело. Начал использовать всякие китайские методики. Типа — указательным пальцем нашарить ямочку на подбородке и начать массаж. По часовой стрелке крутить или против? Попробовал и так, и этак. Шиш.

Вот тут-то я и подумал о револьвере. Но револьвер — это уже совсем на крайняк. Может, отправиться завтра к фершалу, пусть выдерет? А еще, неплохо бы все зубы вырвать, чтобы на будущее ничего не болело. Вставлю протезы. Не очень удобно, зато не нужно мучиться. А чтобы зубы не снашивались во время еды, буду вынимать.

Снова забабахал соль. Кажется, ненадолго отключился.

Проснулся от звяканья ухватов, потом в дверь постучались.

— Иван Александрович, — услышал я голос Нюшки. — Вставайте, завтрак уже на столе.

Встал, умылся, оделся. Посмотрел на стол и понял, что есть сегодня не смогу. От боли уже щека дергается, глаз болит. Маленькая кухарка, посмотрев на меня, заахала:

— Иван Александрович, бедненький! Как щека-то распухла!

— М-мм…

— К бабке Дуне надо идти, та зашепчет, — уверенно заявила Нюшка.

— М-м? — попытался спросить — где эта бабка? Уже на все согласен.

— В деревню пойдем.

Если бы мне кто-то раньше сказал, что отправлюсь за полторы версты к какой-то бабке, что станет заговаривать зубы, решил бы, что кто-то сошел с ума. Либо тот, кто мне об этом сказал, либо я сам.

Но нынче мне было глубоко пофиг, что и кто скажет, поэтому просто оделся и зашагал вслед за настырной девчонкой, отмахал версту, прошел в низенький дом, крыша которого сравнялась с землей, и печь топится «по-черному», стены покрыты столетней сажей, уселся на лавку, а древняя старуха, похожая на прабабушку бабы Яги, сразу же оценив мое состояние, вытащила из-под стола бутылку с водой, налила ее в чашку с отбитой ручкой, кинула туда камушек, похожий на «чертов палец’и принялась что-то шептать. Историк, сидевший во мне, нынче забился так глубоко, что предпочел не высовываться и я расслышал только слова молитвы, да еще пожелание моей зубной боли ‘уйти и не приходить». Закончив шептать, бабуля придвинула мне чашку и приказала:

— Пей, барин.

— М-мть?

— Нет, не полоскать. Пить.

Ну да, помешкал немного, потом выпил. Авось вода колодезная или хотя бы из родника?

— Держи.

Бабка Дуня протянула мне нож — серебряный, с закругленным кончиком. Для масла, что ли? Старинный, однако.

— Упри в щеку, гладь там, где зуб болит и говори — нож боли боится, боль —ножа, нож боль прими, боль-боль, уходи сегодня, приходи вчера.

И я, титулярный советник, старший следователь по важным делам (о высшем образовании и корочках кандидата наук промолчу!), принялся тереть кончиком ножа щеку и бормотать:

— Нож боли боится, боль — ножа, нож боль прими. Боль-боль, уходи сегодня, приходи вчера.

А ведь ушла, боль-то! Господи, прости ты меня дурака за то, что о револьвере задумался! Глупости это! А жить-то как хорошо!

— Бабуль, сколько с меня?

— Да сколько не жалко, барин.

Да мне вообще не жалко! Сколько у меня в бумажнике? Все деньги с собой не ношу, но рублей тридцать-сорок должно быть. Вот, сейчас все и отдам.

— Э, Иван Александрович, не спешите, давайте-ка я.

Нюшка цапнула бумажник, уверенно вытянула из него рубль, протянула бабуле.

— Спасибо баб Дунь. — Вернув мне бумажник, еще раз кивнула и потянула меня за собой. — Иван Александрович, вам еще надо позавтракать — яичницу вашу быстро поджарю, потом на службу идти.

[1] Перевод Самуила Маршака

[2] И правильно. Автор когда-то поверил, с тех пор (больше сорока лет) мечтает бросить курить.

Глава первая

Маленькая шоколадница

— Иван Александрович, ты кого в кухарки нанял? — спросила Наталья Никифоровна, когда я явился со службы. — Это не девка, это… даже не знаю, как и назвать.

Похоже, Наталья Никифоровна нынче всплакнула. Вон — веки красные. Неужели Нюшка довела? Эта может. Эх, и смех, и грех. Забавно, что девчонка смогла довести до слез взрослую женщину, но непорядок, если хозяйку обижает. Придется провести воспитательную работу.

У нас с Нюшкой Сизневой заключено устное соглашение — она примется за работу, когда моя хозяйка окончательно переедет в Нелазское. За один раз, пусть даже на нескольких санях, все нажитое за много лет добро не перевезти. Немало всякого-разного барахла в чуланах и кладовках, что-то из сараев нужно взять. Вон, те же складные кровати и матрасы. Их можно учителям выдавать, которые в школу придут работать. Я как-то спросил — откуда она кровати взяла? Наталья отмахнулась, пробурчала, что ей сестра прислала, а у той какой-то знакомый мужа имел приятеля, родственник которого служил на должности интенданта. Подозреваю, что эти кровати умыкнули с каких-то складов.

А пока будущая кухарка являлась к нам по утрам, «принимала хозяйство», заодно училась у Натальи Никифоровны кое-каким кулинарным премудростям, о которых крестьянские девушки не знают. Но кое-чем Нюшка нас удивила. Например — обалденно вкусным омлетом. Я даже не знаю, можно ли назвать это произведение искусства простым словом омлет? И где деревенская барышня этому научилась?

Забавно, но моя многомудрая и опытная хозяйка, попросила девчонку научить ее такому изыску. Наверняка собирается побаловать молодого мужа. Да и я посматривал краешком глаза. Вдруг пригодится? Так что, рискну записать рецепт[1].

Мне-то казалось, что хозяйка и Нюшка спелись. Не подружились — какая дружба между дворянкой и прислугой? — но нашли общий язык. Вон, девчонка и на самом деле поставила хозяйку на ноги за два дня, напоив ее каким-то пахучим отваром. Правда, после приема «лекарства», хозяйка всю ночь бегала в туалет и материла Нюшку. Конечно, Наталья женщина воспитанная, ругала доморощенную знахарку беззвучно, но догадаться не сложно. Будущая госпожа Литтенбрант вообще смелая женщина. Доведись до меня, не рискнул бы пить кипяток, настоянный на каком-то сене.

Еще моя хозяйка решила немного приодеть маленькую кухарку. Вытащила из какого-то сундука старую, но приличную темно-синюю юбку, блузку (я бы сказал — оранжевую, но это терракотовый цвет), белый фартук и чепчик. Против чепчика девчонка немного повозражала — мол, не носят такие, но посмотревшись в стекло (зеркала, если вы помните, у нас нет), смирилась. Я, как пришел со службы и глянул, что получилось, то просто ахнул — Анька походила на девушку с картины «Шоколадница»[2]. Конечно, ростиком девчонка пока не вышла, да и статью, но все равно — впечатляет. Хоть картину пиши — «Маленькая шоколадница».

Не исключено, что так Натальей Никифоровной и было задумано, потому что репродукция с картины Лиотара висит в «Кондитерской», что на углу Воскресенского проспекта и Благовещенской улиц. Правда, горячего шоколада там не бывает, из напитков имеется только чай и почему-то портер. Зато там продают очень вкусные пирожные. Когда отправляюсь в гости к Леночке, покупаю штук десять, но прошу, чтобы сложили в два пакета. Почему в два? Потому что один пакет я приношу для невесты и ее тети, а второй потихоньку отдаю горничной, чтобы она поделилась с прочими слугами. Понимаю, что нельзя, что пирожными прислугу кормить не следует, это ее разбалует, но поделать ничего не могу. Слишком уж глубоко сидит во мне человек двадцать первого века. Если уж пошел в гости с вкусняшками, то будь добр, сделай так, чтобы вкусняшек хватило на всех.

Возможно, со временем и научусь смотреть на прислугу, как на приложение к мебели, но пока не могу.

Репродукция «Прекрасной шоколадницы» из кондитерской исполнена на очень высоком уровне, пусть до оригинала и не дотягивает[3]. Хозяин хвастался, что копию писал великий и выдающийся Верещагин — уроженец Череповца и его гордость. Сомневаюсь, конечно, что великий баталист снизошел бы до уездной кондитерской, да и тематика не его, но зачем мешать врать хорошему человеку?

Забегая вперед скажу, что в шоколадницу Нюшка преображалась редко, потому что в таком прикиде (то есть, наряде), заниматься хозяйством неудобно.

Наталья Никифоровна, когда ей стало получше, провела ревизию чуланов и сараев, с упоением отбирая вещи, которые нужно перевезти, и те, с которыми не жалко расстаться. Естественно, что главным помощником ей стала Нюшка. Кажется, деревенскую барышню интересовало все. Вытащила старые мундиры покойного коллежского асессора, его шинель, какие-то древние платья моей хозяйки (вслух я такого не говорил!), драную обувь. Вдова асессора хотела все выкинуть, но, не тут-то было. По мнению Нюшки, все следует пустить в дело. Штаны и мундиры постирать, высушить, а потом перешить — Петьки износит, когда учиться время настанет, из шинели, если ее укоротить, да почистить, получится отличная куртка для отца. Ему на складе приходится и по ночам работать, и на холод выходить, а в такой куртке будет и тепло, и удобно. А старые платья, если совсем ни на что не годятся — не ушить и не перешить, то можно пустить на лоскутные одеяла или, на крайний случай, надрать на тонкие полоски и сплести коврики. Обувь отдаст знакомому сапожнику. Понятно, тот за такую дрянь денег не даст, но на заплатки сгодится. А потом, этот сапожник, сделает что-то полезное. Допустим, дырку на сапоге залатает, или подметку прибьет. Бесплатно.

Мы с Натальей сразу же отказались от любой прибыли, благородно переуступив ее в пользу девчонки. Вернее — отказалась хозяйка, а я уж так, покивал. Вещи, пусть и старые, но не мои.

Неугомонная Нюшка облазила весь дом, обшарила сараи и обнаружила множество интересных и полезных вещей, о которых сама хозяйка не имела представления — откуда они тут взялись? Возможно, от прежнего хозяина — брата Марьи Ивановны. Например — почему в сарае лежат какие-то старые ржавые цепи, чугунные сковородки, шкворни и еще какие-то железяки? Зачем им лежать без пользы, если можно железо сдать какому-то купцу, имеющему кузницы? Конечно, заплатят немного, по три копейки за пуд (если поискать, то другой купец и четыре даст), но тут пудов десять, а то и больше. А деньги на дороге не валяются. Разумеется, нужно еще подводу и грузчика нанять, но для этого имеется дядька Антип, который давно мечтает Нюшке чем-то помочь, да не знает чем.

Еще Анна Игнатьевна обнаружила на чердаке старые стеклянные бутылки — восемь ящиков. Пыль с вершок, некоторые с отбитым горлышком. Понимаю, что старое железо годится на переплавку, а вот кому нужна битое стекло? Оказывается — очень даже нужно. Опять-таки — много не выручишь, но рубля полтора-два заработать можно.

В общем, барышня из деревни развернула бурную деятельность. Надеюсь, что если не на корову, то хотя бы на сапоги для новоявленного братца заработает.

Но самую главную ценность моя будущая кухарка отыскала на чердаке — кипу старых журналов. Собиралась их либо для растопки печки приспособить, либо еще куда — типа, лавочнику по дешевке продать, чтобы картузы для крупы крутил, или на патроны пустил, но я, когда увидел — чуть не ошалел! Нарычал и на Нюшку, а за компанию на хозяйку. Мол — варвары вы, умеющие только разрушать. Собирались пустить на растопку «Труды Императорского Вольного Экономического Общества»! А здесь подборка с 1766 по 1776 годы. И состояние приличное. Жаль, что сверху голуби посидели, кое-какие экземпляры испортили основательно, но что взять с глупых птиц? Птица, она и есть птица, на нее даже обижаться нелепо.

Сам читать стану, потом отдам в переплетную мастерскую, и завещаю Череповецкой городской библиотеке.

— Так что там с девчонкой? — поинтересовался я.

— Эта козлуха сегодня в подпол лазала — картошку, она, видите ли, проверяла — не сгнила ли, не дала ли ростки? а еще свеклу и морковку. Вылезла, говорит — мол, Наталья Никифоровна, если не возражаете, я бы у вас половину купила. Ивану Александровичу до весны все не съесть, а раз вы забирать ничего не станете, то пропадет. А у нее, мол, в Борках, лишние рты появились, кормить надо. Но вначале она картошку переберет, много гнилой, и мыши погрызли. Я говорю — все равно пропадет, забирай так, бесплатно, а она только головенкой крутит — если вам угодно, по дешевке возьму, но за просто так — нельзя. Одно дело старое железо да стекляшки с тряпками, совсем другое — овощи. В них труд вложен.

Ишь ты, какая интересная девица. Хотя, она права. Согласен с Анной Игнатьевной, что ничего нельзя брать даром. Но если настаивают — то можно.

— А ты что? — заинтересовался я.

— А я рассердилась, полотенце взяла — мокрое, сушилось у печки, да и огрела вашу Анну Игнатьевну пониже спины. Говорю — сказано даром бери, значит, даром! А эта цаца, посмотрела на меня свысока и говорит — мол, в наш просвещенный девятнадцатый век бить прислугу, которая не может ответить — неприлично. Хотела я ее еще разок полотенцем огреть, но смотрю — хорохорится девка, а в уголке глаз у нее слезинки. И тут мне словно по сердцу резануло. Ты ж говорил, что она без матери выросла, а ведь и у меня такая же девчонка могла быть… Схватила Нюшку в охапку, обняла, сама принялась плакать. И она меня обхватила, прижалась. И вот, сидим мы, как две дурочки — большая и маленькая, и плачем.

Кажется, Наталья Никифоровна опять собралась плакать. Усадив хозяйку, уселся рядом, обнял ее и сказал:

— Ты молодец, все правильно сделала. Девчонка — та еще штучка, но мне ее тоже жалко. Ей ласки материнской не хватает.

— Знаешь, я тут подумала…— нерешительно сказала хозяйка. — Может, мне ее с собой в Нелазское взять?

— А зачем? — удивился я. — Ты же говорила, кухарка там у тебя есть, пусть и старая, истопник тоже.

— Я бы ее не в прислугу, а в воспитанницы взяла, — решительно заявила Наталья. — А то и вообще бы удочерила, если Петр Генрихович не против.

Вот тут я удивился еще больше.

— Удочерила бы? При живом-то отце? Да и в воспитанницы… Даже если отец согласиться, в чем, по правде сказать, я очень сомневаюсь. Нет, Наталья Никифоровна, не выйдет. Не забывай, что у Аньки уже характер сформировался. Она привыкла о ком-то заботится, вести хозяйство, считать копеечки. Думаешь, захочет она свою жизнь менять? Она, считай, в своей деревне авторитет. К ней старики бегают советоваться. Сложно ей снова маленькой становиться.

Наталья Никифоровна помолчала некоторое время, потом кивнула:

— Знаешь, Ваня… Иван Александрович, а ведь ты прав. Поздно такую девчонку воспитанницей брать. И я чего-то расчувствовалась.

— Бывает, — хмыкнул я.

Хозяйка, передумав плакать, осторожно высвободилась от моих объятий, а я ей мешать не стал. Чревато нам в обнимку сидеть. Если «резьбу сорвет», то ничего хорошего не будет. Статус у нас иной, нежели раньше. И я официальный жених, а Наталья, можно считать, что тоже невеста.

Но с другой стороны, подумалось, что уже ничего не сорвет. И я обнимаю не любовницу, а просто хорошего, родного мне человека. Может, сестру? А разве так может быть, чтобы бывшая любовница вдруг показалась сестрой? Сестры у меня нет (и в той жизни не было), сравнивать не с чем. Пусть будет друг женского пола. Говорят, что мужчина и женщина могут быть просто друзьями. Раньше не верил, а вдруг?

Моя бывшая любовница, погладив меня по плечу, неуверенно сказала:

— Еще кое о чем подумалось… Глупое такое. Женское. Даже не знаю, говорить или нет?

Интересно, о чем это хозяйке подумалось? Заинтриговала.

— Наталья Никифоровна, как говорят — сказала а, говори и б, — хмыкнул я.

Наталья немножко помялась, но потом все-таки сказала:

— Девчонка чрез два, может и через три года в возраст войдет. Некоторые в ее возрасте уже вошли, а эта припозднилась. Но ничего страшного, нагонит. И грудь у нее появится, и все прочее. Возьму к себе, но я-то не молодею… Вот у тебя Иван Александрович, жена будет молодая, любимая, ты точно на кухарку не позаришься… Но мне-то уже за сорок перевалит. И что тогда?

Дальше хозяйка говорить не стала, но и так все понятно. Наталья заранее переживает, что ее муж «западет» на юную воспитанницу. Мне кажется, что Литтенбрант не из таких. Хотя, можно ли за кого-то ручаться? Все бывает в этой жизни. Согласиться с хозяйкой? Или начать защищать коллегу? Но не стану. Сделаю глубокомысленный вид. Самое лучшее, что можно сделать — промолчать.

Наталья Никифоровна пошла к печке, похлопотать насчет ужина для меня. Остановившись на полпути, усмехнулась:

— А знаете, Иван Александрович, что ваша Анна Игнатьевна мне сказала, когда отревелась?

— Дескать — за картошку со свеклой я все равно денежку отдам? — предположил я.

— Это-то ладно, раз так хочет — пусть платит. Но эта козлушка сказала — мол, неправильно вы, Наталья Никифоровна картошку храните. Хорошо, что вы осоты сухой положили, мыши ее не любят, колется, но надо было еще лапника елового взять. Вначале в голбце[4] лапник следует настелить, а уж потом и осот. Вот, тогда бы точно мыши не забрались.

Мне стало смешно. Определенно, Нюшку уже не исправить. Может, и рановато девчонка повзрослела, но теперь поздно что-то менять. Даже если предположить, что девчонка станет воспитанницей, большой вопрос — кто кого станет воспитывать?

Наталья еще не все знает. Мне эта мартышка заявила — мол, отчего бы хрюшку не завести? Дескать, место в сарае есть, отходов тоже хватает. А не хватит, так можно по соседям пройтись. А по весне, когда молодая крапива пойдет, так совсем просто — нарвать крапивы, нарезать и кипятком ошпарить. Свинка к осени вырастет, забьем (есть у нее дядька, придет и все сделает за половину печени и за легкие), будет свое мясо. А что лишнее — так и продать можно. И ничего страшного, что судебный следователь при доме свинарник устроит.

Нет уж, милая девушка! Никаких хрюшек. И кроликов мы тоже разводить не станем, пусть одуванчик пойдет, и клевер возле дороги растет. Скорее всего, мы тут до июня жить будем. А что потом? Куда я со свиньей пойду?

Анна Игнатьевна уверенно заявила, что квартиру можно не в городе снять, а в деревне — обойдется рубля в два, а со столом четыре и свинье тоже место найдется. А одну-две версты утром и вечером пробежать — ерунда. А хрюшка потом пригодится, когда я свадьбу играть стану.

Жаль, что у меня на тот момент мокрой тряпки под рукой не было. Так бы и вытянул бы мартышку вдоль хребта!

Хотя… Нет, не смог бы. Но можно же помечтать?

— Я бы на вашем месте, Наталья Никифоровна, ее еще разок мокрой тряпкой огрел.

— Нет уж, Иван Александрович, вы этого… демона в прислуги наняли, вам и страдать. Чувствую — попьет она вашей кровушки. Зато я теперь не переживаю. Могу уезжать, вы тут не пропадете.

[1] Рецепт омлета «от Нюшки». Итак, что нам понадобится? Яйца (в зависимости от количества едоков), сыр (сорт все равно какой, я в них не разбираюсь, но точно, что не плавленый), масло (Нюшка брала постное, но коровье, то есть, сливочное, тоже сойдет) и сливки. Да, еще соль, но это само-собой.

Раскалываем яйца, отделяем белки от желтков (мужчинам не читать — все равно не получится!), взбиваем белки в плотную пену (сам пробовал — не вышло), выливаем на сковородку. Сковородку, наверное, нужно смазать? Белки посыпаем тертым сыром (не увлекайтесь), а сверху размещаем желтки (желательно не повредить!). И еще раз посыпать их тертым сыром! Солить, сковородку засунуть в печь. Когда наш омлет готов, залить теплыми сливками. Или заливать чуть пораньше? В общем, проверьте опытным путем.

[2] Правильно картина называется «Прекрасная шоколадница» швейцарского художника Лиотара. Хранится в Дрездене, в галерее старых мастеров. В путеводителю по музею эта картина отмечена для туристов особо, как и «Мадонна» Рафаэля и «Девушка, читающая письмо» Вермеера.

[3] Вот здесь главный герой слегка привирает. Не мог он видеть оригинал. Зато автор видел, но определить, насколько копия отличается от оригинала, не берется.

[4] Голбец, иногда — гобец (диалект.) — подпол

Глава вторая

Дела давно минувших дней

Наталья Никифоровна отбыла-таки в Нелазское выходить замуж, на службе и на личном фронте у меня случилось некоторое затишье. Леночка училась, в свободное время готовилась к свадьбе. Странно, а чего к ней готовиться? До свадьбы еще долго, сшить подвенечное платье с фатой можно за пару дней. Или не сшить за пару? В доме Десятовых прочно обосновалась Ксения Глебовна, развернувшая бурную деятельность. Бравлина-старшая теперь кочевала из Белозерска в Череповец, потом обратно. Меня вообще старались лишний раз не пускать. Напрасно я твердил — дескать, жених, но мне вежливо говорили — дескать, благодарите судьбу, Иван Александрович, что мы в России живем, а не в Германии. Вот там, жениху до свадьбы вообще не положено пересекать порог дома, где живет невеста.

Моя будущая теща, испросив у директора гимназии неделю каникул для дочери, отправилась вместе с Леночкой и Анной Николаевной в Санкт-Петербург, чтобы выбрать ткань для платья. И что, в Череповце этого нельзя сделать? Женщинам в радость побродить по Невскому, а Леночке потом наверстывать?

Юная кухарка пока нареканий не вызывала. Анна Игнатьевна даже сподобилась обогатить будущую невесту (это я про Наталью Никифоровну) некой суммой. И овощи у нее купила, еще отыскала покупателей и на старые складные кровати, и на матрасы. Не интересовался, сколько там моя хозяйка заработала — не то двадцать, не то тридцать рублей, но тоже деньги. Думаю, девчонка тоже поимела какую-то копеечку, но это ее дело. Как говорится — любой труд должен быть оплачен.

Правда, приходилось вставать в шесть утра, чтобы впустить Нюшку, которая приходила и сразу же принималась топить печь, готовить завтрак, а потом обед-ужин. Вечером, после моего возвращения со службы, девчонка убегала домой, в деревню Борок. Я предлагал ей уходить раньше — вытащить из печки картошку или рыбу и сам смогу, но девчонка только качала головой. Дескать — уговор дороже денег. Думаю, выкраивала время проведать родственников еще и днем, потому что видел как-то новенькие тетради по математике и чистописанию. Верно, принялась-таки учить бедного Петьку. Надеюсь, что мачеху оставит в покое?

Но учиться нужно не только Петьке, но и титулярному советнику Чернавскому, чтобы не было стыдно перед молодой женой. Иначе — Леночка будет с аттестатом, а я без диплома. Неудобно-с.

Окружной прокурор Книсниц, недавно ставший надворным советником, единственный из нашей братии имевший профессиональное образование, закончивший Императорское училище правоведения, давал мне уроки по государственному и гражданскому праву, а еще гражданскому судопроизводству. Он же натаскивал меня по истории важнейших иностранных законодательств древних и новых, истории русского законодательства. Удивлялся, кстати, что бывший студент-математик знает и о «Русской Правде», и о Судебниках обоих Иванов, и о Соборном Уложении. По его мнению, если я малость подтяну знания о законодательстве времен Петра Великого, то за историю русского права могу быть спокоен. Ага, петровского законодательство! Сколько там новых законом Петр Великий навводил? И мне их все нужно знать?

Эмиль Эмильевич сделал вид, что готов обучать меня бесплатно, но сопротивлялся не очень долго. Понимаю, что жалованье у него больше моего, но и траты большие. Нет, ни на что не намекаю, но мне городовые уже докладывали, что прокурор снял номер в гостинице «Лондон» аж на полгода! Надо бы хоть глянуть — как выглядит титулярная советница Карандышева, которую мне настойчиво предлагал ее муж. А ведь не исключено, что муженек свел супругу с нашим прокурором. Впрочем, меня это не касается.

Судебной медициной со мной занимался Федышинский. Занятия свелись к тому, что я пару раз заходил к нему в морг, рассматривал трупные пятна, пытался со слов бывшего военного медика понять — как определить возраст лежалого (не мое слово, а доктора!) трупа и как отличить скелет мужчины от скелета женщины.

Танатология! Гистология! Токсикология! Слова-то какие мудреные. Куда уж лезть в дебри. Достаточно, что я эти слова знаю, еще знаю, что они означают. Хочу надеяться, что судебную медицину у меня будет принимать сам декан юридического факультета господин Легонин, который не станет заваливать сына своего приятеля. Или он приятель не моего отца, а кого-то из его друзей? Не помню, но это почти одно и тоже.

А вот репетиторов, которые бы могли меня натаскать по финансовому праву и статистике найти не мог. Видимо, придется искать их в Москве, когда придет пора сдавать экзамены.

На Богословие я поначалу вообще решил забить — уж на троечку как-нибудь сдам, а мне больше и не нужно, но умные люди сказали, что этого делать не следует. Дескать — этот экзамен бывает первым и, исходя из его оценки, преподаватели будут смотреть — что за фрукт такой явился сдавать юридические науки экстерном?

Опять-таки, умные люди посоветовали взять в качестве репетитора молодого преподавателя Учительской семинарии — Леонида Васильевича Афетова. Он не священник, но из семьи священнослужителя, Закон Божий знает прекрасно, иной раз даже батюшку подменяет, а еще может «поднатаскать» меня по латыни и географии.

С латынью, надо сказать, в последнее время получалось не очень. Конечно, Леночка очень старалась, но нас постоянно отвлекали. То тетушка придет и усядется, посматривая — как там дела, а теперь еще и матушка. Какая уж тут учеба? Так что, еще один преподаватель языка древних римлян не повредит. И по географии тоже следует подтянуться. Кажется, знаю ее неплохо, но проблемы могут возникнуть в другом. Знания, полученные в моем мире, должны как-то сочетаться с нынешними знаниями. У нас, худо-бедно Кольский полуостров освоен, а на нынешних картах он почти одно сплошное белое пятно. Тоже самое с Сибирью и Дальним Востоком. Начну вещать о Магнитогорске или о том же Череповце, где отстроен металлургический комбинат, профессора могут и не понять. И с названиями тоже проблема. Вот, совсем недавно ломал голову — чем Ставрополь Кавказский отличается от Ставрополя Самарского? Понятно, что раз Кавказский, то на Кавказе. Это тот, что у нас является центром Ставропольского края, а где Ставрополь близ Самары? Неподалеку от Самары есть Новокуйбышевск. Может, это он и есть[1]?

Так что, пока судебный следователь по особо важным делам готовится к экзаменам, пусть преступный мир Череповецкого уезда подождет. А заодно пусть ждут все семейно-бытовые разборки, дающие нам девяносто процентов смертоубийств.

Леонид Васильевич Афетов оказался очень интересным человеком. Помимо преподавательской деятельности, он изучает историю Череповецкого Воскресенского монастыря, давшего начало нашему городу[2]. Любопытно, что о краеведческих увлечениях преподавателя семинарии я узнал от Василия Яковлевича Абрютина.

— В позапрошлом году, — поведал исправник, — ремонтировали стену Воскресенского собора, углубились немного в землю, мать твою, а там три скелета! Причем, волосы длинные, у двух даже косы сохранились, да и доктор осмотрел, сказал — женские. Я в ужас — а ежели, убили трех баб, да там и спрятали? Странно, конечно, возле храма закапывать, а вдруг? Скелеты, конечно, старые, но расследование проводить надо. Спасибо Афетову, объяснил — мол, раньше, пока каменного здания не было, на этом месте кладбище монастырское было, здесь монахов и хоронили. Каменную церковь на месте кладбища и возвели. А когда котлован копали, фундамент ставили — то скелеты вытаскивали и на городском кладбище закопали, в одной могиле. Он мне даже выписку из документов дал. Так что, никакого убийства не было, все спокойно.

— А женские скелеты откуда взялись? — удивился я. — Вроде, монастырь у нас мужским был?

— Вот здесь тоже интересно, — хмыкнул Абрютин. — Оказывается, первоначально не делили наш монастырь на мужской или женский. И монахи жили, и монахини. Обычно, пожилые семейные пары в монастырь уходили. Дети и внуки выросли, хозяевами хотят быть, старики мешают, так родители отдавали им землю, кроме той, что во вклад монастырю шла, а сами постриг принимали. Уже потом, после Никона, запретили женщинам в мужских монастырях жить.

Любопытная информация. Про то, что монастыри являлись тюрьмами, это я знал, а вот про то, что обители были еще и домами престарелых, нет.

С географией, как оказалось, у меня проблем нет. Афетов, задав мне с десяток вопросов, сообщил, что знания у меня на очень высоком уровне, более того — я знаю такие вещи, о которых он не имеет понятия. Например, что достигнуть Северного полюса можно с помощью судна, корпус которого будет округлым, как яйцо. Лед станет сдавливать корабль по бокам, выдавливая его наверх. Не стал говорить, что видел корабль в музее[3].

Леонид Васильевич, проверив мои знания географии, слегка расстроился. Учить тому, что я и так знаю, честность не позволяла, но пятьдесят копеек за урок, предложенные мной при обычных двадцати копейках — очень щедро. (Не стал говорить, что Книсницу я плачу по рублю за урок). Латынь и Богословие — конечно же, хорошо, но если бы еще один урок — то совсем прекрасно.

Узнав о моем затруднении, касающемся финансового права и статистики, тут же пришел на помощь. Заявил, что сам изучит эти предметы (хотя бы азы), и меня подтянет.

Так что, лозунг «Учиться, учиться и учиться» я начал повторять еще до того, как Владимир Ильич его выдвинул.

Но самое интересное, что я все успевал. И на службу ходить, и учиться. По утрам, когда приходила маленькая кухарка, у меня имелось два с половиной часа для занятий. И после ужина еще умудрялся заниматься. Каюсь — использовал еще и служебное время, если Книсниц не был занят. Эмиль Эмильевич и сам предпочитал проводить уроки днем. Двойная польза. Он денежку заработает, я знания получу. Но мы люди честные, предупредили Лентовского, что станем задействовать служебное время для личных дел, на что наш мудрый Председатель сказал — мол, подготовка юриста, это не личное дело, а государственное. Значит — можно.

Не поленился познакомиться и с выписками по истории, сделанными Афетовым из старых рукописей и книг. Конечно же, для себя отметил те, что имеют отношение к криминалу.

В начале восемнадцатого века в лесах, на берегу реки Суды обосновались разбойничьи шайки, которые делали набеги на окрестные села и деревни. В 1701 году игумен Воскресенского монастыря Адриан доносил в Монастырский приказ о том, что пойманы воры Ивашка Украйна, Емелька Шитиков и Ермошка Кореляк, из коих Шитиков отправлен в Москву в Монастырский приказ, а два других разбойника отосланы в Белозерск к воеводе.

Да и на Череповеси, где стоял монастырь, было неспокойно. Даже игумены долго не задерживались, сбегали. Вон, сменивший игумена Адриана Макарий, прожив в Воскресенском монастыре всего месяц, просит перевести его куда подальше, потому что: «При том монастыре вблизости воровские люди и разбойники, хотя многолюдство не токмо ночных времен, но и в день, села и деревни огнем жгут и в них обывателей грабежом до остатку разоряют, а иных и до смерти убивают… В прошлых годах… они разбойники, в монастырь прихаживали и разорение чинили немалое, и при том монастыре несколько человек побив до смерти, монастырское село Федосьево, дворов с пятьдесят сожгли».

А что же в самом Череповецком Воскресенском монастыре? А там, судя по коллективной жалобе монахов правящему епископу, бесчинствуют старцы Иона и Исидора, которые «Живут нечинно, пьют и бражничают и носят с собой по два ножа… и держат у себя пистолеты. Иона ходил по монастырю со шпагой и с большим востроконечным ножом за богомольцами гонялся…»

Весело жили монахи!

Если такая ситуация была в Череповецком крае, который был далеко не самым населенным, то что творилось в центральных регионах России? Не зря Петру Великому пришлось озаботится о создании полиции. Правда, нужно иметь в виду, что всплеск преступности отчасти и вызван был петровскими преобразованиями.

У Афетова имелись материалы и по более поздней истории. Например — о Череповце во время войны 1812 года. Про череповецкое ополчение я слышал от Анны Николаевны Десятовой, рассказывавшей, что предок ее мужа, полковник Десятов, командир ополченцев, был награжден золотым оружием. Но среди ополченцев был и предок самих Бравлиных — отставной бригадир Афанасий Георгиевич Бравлин, несмотря на возраст не усидевший дома. Старый воин, возглавлявший сотню ратников, никаких наград получить не успел — даже бронзовой медалью не был отмечен, потому что погиб под Лейпцигом.

Интересно, сколько лет было бригадиру Бравлину? Чин бригадира, промежуточный между полковником и генерал-майором, был отменен при императоре Павле. И, вряд ли Афанасий Георгиевич ушел в отставку в юном возрасте. Получается, в ополчение он записался, когда ему было далеко за шестьдесят? Но во время войны все офицеры-отставники уезда (а много ли их здесь было?), кто был в состоянии держать оружие в руках, ушли воевать. А как иначе?

Как водится, война обнажает не только лучшие стороны народа, но и худшие. Пока патриоты сражались с завоевателями, на дорогах Череповецкого края появились разбойники. Благо, появилась добыча.

Летом 1812 года жители Санкт- Петербурга, в основном, купцы и дворяне, опасаясь захвата города французами, старались покинуть столицу. Череповец не считался приличным местом, бежали в Вологду. Естественно, уезжали не с пустыми руками. Этим пользовались «лихие люди», устраивавшие на дорогах засады. Немало беглецов расстались с имуществом, а то и с жизнью. В числе пострадавших оказался даже вологодский вице — губернатор Н. Ф. Остолопов. Разбойники выстрелили ему в голову и отобрали около 7 тысяч рублей серебром. Сумма, надо сказать, огромная. По странному стечению обстоятельств, вице-губернатор был ранен 26 августа 1812 года — в день, когда произошло Бородинское сражение[4].

Охранять порядок в уезде было некому, потому что Череповецкая штатная воинская команда, насчитывающая 26 человек, тоже ушла в ополченцы, заняв в нем должности унтер-офицеров.

Поэтому мародеры действовали безнаказанно. Время от времени, на поимку разбойников направлялись небольшие армейские подразделения, но бандиты уходили на болота, где обустроили свой лагерь. Туда солдаты предпочитали не соваться. Да и подразделения прибывали только на короткое время.

Но, как говорится, не было бы счастья, да несчастье помогло.

В 1813 году в деревне Гришкино Коротовской волости взбунтовались крестьяне. Замечу, что никакого отношения к Наполеону восстание не имело. Все более прозаично —владелец металлургического предприятия на Урале господин Собакин купил деревню у прежнего хозяина князя Дашкова (сына знаменитой Екатерины Воронцовой-Дашковой[5]). Новый владелец пожелал переселить мужиков на Урал, потому что Коротовская волость, даже на общем фоне череповецких железоделов, славилась своими кузнецами.

Бросать родные края никто не хотел, поэтому, когда явился управляющий с подручными и попытался воздействовать силой, то его попросту убили, остальных избили до полусмерти.

Может, в другое время, крестьян бы попытались увещевать и стыдить (но это вряд ли!), но шла война и капитан-исправнику пришлось обращаться за помощью к армейским властям, а те, не мудрствуя лукаво, прислали на подавление восстания отряд башкир из состава иррегулярных войск. В Европу башкир не отправили, они все равно болтались без дела.

Мужицкий бунт подавили быстро и жестоко. Убийц управляющего повесили, остальных перепороли. Но самое худшее, что башкиры встали в деревне на постой и оставались там целый год! Правда, Собакин отказался от мысли перевезти жителей деревни на Урал.

Капитан-исправник Череповецкого уезда Григорий Кудрявый решил воспользоваться ситуацией в свою пользу.

Разумеется, лезть в трясину башкирам не хотелось, да и спешиваться джигитам не пристало. Но капитан-исправник сообщил, что у разбойников на болотах имеется лагерь, где они хранят несметные сокровища.

Услышав о несметных богатствах, джигиты решили, что ради такого дела можно воевать и пешими, да и трясина перестала пугать.

Башкиры разбились на несколько отрядов, а Григорий Андреевич Кудрявый предоставил им опытных проводников из местных жителей. В результате с разбойниками было покончено за несколько дней. А вот отыскались ли сокровища — неизвестно.

Со слов краеведа Леонида Васильевича Афетова, капитан-исправник Григорий Кудрявый был вообще интереснейшей личностью, заслуживающий того, чтобы о нем написали книгу.

Может, мне и написать? Что-нибудь вроде «Записок капитана-исправника»?

[1] Нет. Ныне это Тольятти

[2] Книгу Афетов напишет, но она будет издана только в 21 веке. Автор гордиться, что принимал участие в публикации книги.

[3] Здесь ГГ опять вводит в заблуждение. Судно «Фрам» видел не он, а автор книги. Но «Фрам», как известно, не сумел достигнуть Северного полюса.

[4] Он был не только чиновником высокого ранга, но и поэтом, другом К. Н. Батюшкова. Будучи на лечении в Череповце, Остолопов написал поэму, где сравнивал собственное несчастье со смертельным ранением Багратиона на Бородинском поле. При всем своем сочувствии к вице-губернатору, эти раны не равноценны.

[5] Княгиня Екатерина Романовна Дашкова (в девичестве Воронцова) (1743–1810 гг.). Писательница, государственный деятель. Сподвижница императрицы Екатерины II, активная участница свержения с престола Петра III. Находилась одновременно во главе двух академий — Императорской Академии наук и художеств и Императорской Академии Российской. После восшествия на престол Павла I в опале. В 1797 годах находилась в ссылке в селе Коротово Череповецкого уезда.

Глава третья

Домовенок — террорист

Врать не стану, Натальи Никифоровны не хватает. И ее заботы обо мне, и вообще… Ну, вы все поняли. Но один несомненный плюс в отсутствии хозяйки имеется. Не отвлекаюсь на «посторонние» дела, служу и занимаюсь подготовкой к экзаменам. Я вообще герой. Но… я бы поотвлекался…

Зато теперь высыпаюсь, просыпаюсь даже не в шесть утра, а раньше, успевая до прихода Нюшки сделать все утренние дела и одеться, а не встречать девчонку, накинув халат поверх нательного белья. Не страшно, но неприлично. Это при Наталье я мог себе позволить расслабиться и распуститься, а при девчонке-подростке нельзя.

Сегодня даже успел сварить себе на спиртовке кофе. Подумал — а не стоит ли печку самому затопить, но не стал. Все-таки, теперь у меня есть прислуга, пусть и топит, а я лучше с утра немного померзну, так оно полезнее. А вот засов можно открыть, чтобы не бегать потом.

Ушел с чашкой кофе к себе, и принялся выполнять домашнее задание, заданное Леонидом Васильевичем — перевести с латыни две страницы записок Цезаря о гражданской войне. Афетов сказал, что если сумею перевести Цезаря и Вергилия, то можно считать, что латинским я овладел. С Цезарем кое-как получается, а вот поэзия пока не особо.

Зато, переводя записки Юлия Цезаря, еще раз понял, что мемуарам верить нельзя. Цезарь взваливает ответственность за развязывание гражданской войны в Риме на Помпея Великого и на сенат. А он сам, вроде и не при чем. Жаль, Помпей не оставил воспоминаний, было бы любопытно сравнить.

Мысли от древности переместились в реальность. Отчего-то перестала здороваться соседка Марья Иванна, та самая, которую застиг на «месте преступления», за кражей дров. Ладно бы, если она перестала здороваться после того случая, когда я заставил ее сложить мое имущество обратно в поленницу, так нет, здоровалась, как ни в чем не бывало. А вчера, когда мы встретились на проспекте, морду воротит, делает вид, что мы не знакомы.

— Иван Александрович, а чего вы дверь нараспашку открыли? — услышал я голос моей кухарки. Деревенская барышня сразу же принялась бурчать. — Снегу же в сени наметет. Он растает, сыро будет.

— О, домовенок Кузя пожаловал! — откликнулся я. — И вместо того, чтобы поздороваться с хозяином, ворчать принялся.

Домовенком Кузей Нюшку стал называть недавно. Нет, внешне она Кузю не напоминала — аккуратная, с косой, выбивающийся из-под платочка (чепчик, что выдала Наталья, был позабыт-позаброшен), а из-за ее постоянной ворчливости и бережливости. Купила толстую тетрадь (стребовав с меня десять копеек), начала вести приходо-расходную книгу. Укоряла — мол, надо расходы на месяц вперед планировать, а не так — мол, бери Анна деньги и покупай. Пришлось объяснять, что допрежь-то мне ничего планировать было не нужно. Платил себе денежку Наталье Никифоровне за кров и за стол, вот и все, а она уже сама и кормила меня, и поила. Откуда знаю, сколько мне придется потратить на муку, скажем, или на мясо?

Теперь Анна Игнатьевна поставила задачу с точностью до копейки определить — чего и сколько мне требуется на месяц, нельзя ли где-нибудь сэкономить?

Доканывает она меня сетованиями, что много трачу, что надобно экономить. Вот, зачем Иван Александрович заплатил три рубля за воз колотых дров? Сказал бы ей, она бы договорилась со своими мужиками из деревни, а те бы дрова привезли за рубль, а еще за рубль распилили бы и раскололи. Целый рубль выкинул понапрасну!

Нюшка не была жадной, просто она не любила переплачивать там, где можно купить дешевле. С чем-то согласен, с чем-то нет. На все сто согласился с тем, что хлеб лучше не покупать в лавке, а печь самим. Но это согласие дал, попробовав кусок хлеба, испеченный тетей Галей — то есть, Нюшкиной мачехой. Тот, что покупала Наталья в лавке, был неплох, но этот гораздо вкуснее. Договорились, что оплачиваю стоимость ржаной муки, а тетя Галя за это снабжает меня свежим хлебом. Получилось и на самом деле гораздо выгоднее. Печеный хлеб стоил полкопейки фунт, а я заплатил за мешок ржаной муки двадцать копеек, тем самым, обеспечив себя хлебом на три месяца вперед. Сэкономил, по Нюшкиным подсчетам, аж десять копеек! С ума бы не сойти от такой экономии. Не стал бы, конечно, заморачиваться, но повторюсь, что хлеб, испеченный в деревне Борок, был гораздо вкуснее.

Но где-то в глубине души я был согласен с кухаркой. Экономить нужно! В последнее время траты сильно увеличились. Подсчитал — треть жалованья уходит на оплату уроков! Скоро придется в «заначку» лезть или просить у родителей. Но просить у папы с мамой неудобно. Они и так на меня потратились. Правда, недавно опять наградных подкинули — сто рублей, причем, денежки пришли аж из Санкт-Петербурга, да еще из Управления по заготовлению государственных бумаг — видимо, за расследование дела Борноволкова, но если тратить такими темпами, хватит ненадолго.

Так что, придется слушаться домовенка в юбке.

Когда я впервые назвал ее Кузей, она обиделась. Пришлось объяснять, что Кузя — домовенок из сказки, который явился к девочке и принялся учить ее жить. Образ домовенка — хозяйственного и домовитого, Нюшке понравился. Пришлось даже вкратце пересказать содержимое мультика, выпуская, понятное дело, технические подробности, вроде духового шкафа или холодильника, в который пытался заселиться домовенок. Еще оказалось сложно объяснить — на какую работу уходит мама девочки? А если мама служит в гимназии, отчего в доме нет прислуги? А если нет прислуги, так отчего девочка, которой целых 7 лет, ничего не умеет?

В общем, беда с детками из девятнадцатого века, ничего-то они не понимают.

— Иван Александрович, а вас кто-то сглазить пытается, — заявила Нюшка.

— Сглазить? — удивился я. — Как это — сглазить?

— А вот, гляньте, что у крылечка нашла.

Нюшка протянула кусок бересты, на котором лежал какой-то волосяной шарик, размером не то большой грецкий орех, не то с небольшое яблоко.

— И что это за хрень?

— Это не хрень, а штука такая, через которую порчу наводят, — авторитетно заявила маленькая кухарка. — Наступили бы на такой шарик, то сразу бы заболели, а потом и вовсе померли. Я его даже в руки брать побоялась, щепочкой на кору замела.

Волосяной шарик и на самом деле выглядел очень мерзко. Не то, чтобы я его испугался, но в руки бы не взял. Противно.

— И что с ней теперь, с порчей?

— Надобно ее в проточной воде утопить, с молитвой. Вода на себя всю порчу примет. Но лед на речке. Еще можно в землю закопать, чтобы земля взяла. Земле ничего не страшно.

— Плюнь, — посоветовал я. — Во двор выбрось, или в печку кинь.

— В печку нельзя — всю порчу по ветру разнесет.

Я с удивлением посмотрел на Нюшку. Вроде бы, умная девчонка, а в какую-то фигню верит? Стоп. А сам-то чем лучше? Кто недавно к бабке ходил, чтобы та больной зуб заговорила? И ведь помогло. Скорее всего — эффект плацебо, самовнушение, отчего зуб перестал болеть.

Только подумал о плацебо, как зуб, словно услышав крамольные мысли, дернулся, заныл, а я мысленно возопил: «Нет, не плацебо, не плацебо, наговор бабушкин помог!».

Фух, отлегло. Нет уж, если помогло, не стоит сомневаться.

Потом, очень осторожно (чтобы больной зуб меня не подслушал!) пообещал себе, что как приеду в Москву, обязательно отправлюсь к настоящему зубному врачу.

— А ты этот шарик в печку брось, с молитвой, — посоветовал я. — Если с молитвой, то никакая зараза не возьмет, не то, что порча. Мы с тобой люди крещеные, чего нам бояться?

— А ведь и верно, если с молитвой, так в печку, — повеселела Нюшка и пошла жечь эту гадость.

Кстати, если это и впрямь попытка навести на меня порчу или сглаз (даже в мое время хватает дураков, что в это верят, что уж говорить про девятнадцатый век?), так кто постарался? Явно, что не мужчина, а из женщин? Неужели Татьяна Виноградова? Батюшка у нее, насколько знаю, пусть и отстранен от службы, но болтается в городе, а дочка в гимназии учится. Про то, что отец совершил кражу, там не знают (даже если Абрютин и сообщил родственнице, та не проболтается), а если бы и узнали, то вряд ли устроят обструкцию барышне. Нет, не верю, что Татьяна решится на подобную дичь. Хм… А если соседка?

— Аня? — позвал я кухарку. Та гремит на кухне дровами, посудой и ухватом, значит, не услышала, пришлось пойти самому. — Ань, — повторил я. — Ты не обратила внимания — в шарике волосы старушечьи, седые или нет?

— Да я и не рассматривала, — пожала плечами девчонка, отвлекаясь от дела. — А что?

— Если старушечьи, так может, соседка наша быкует? — предположил я.

— Быкует? — не поняла Анька.

— Быкует — значит козлится, — пояснил я. — Марья Ивановна ни с того, ни с сего здороваться перестала, отворачивается, словно я перед ней виноват, хотя сама у нас как-то дрова воровала.

— А, так это она ворует? — оживилась Нюшка. — А я-то думала — какая зараза дрова крадет? Заметила, что убывают. Поймать бы, да это ночью надо сидеть.

— Ага, она самая, — кивнул я. — Я ее как-то во дворе застал, бабка уже вязанку приготовила. Мол — у вас дров много, а у нее мало.

— И что вы сделали? — заинтересовалась девчонка.

— Что тут сделаешь? — пожал я плечами. — Вязанка небольшая, под суд за такое не отдашь. Дрова отобрал, да и отправил с богом.

— Надо было поленом по хребту дать, — уверенно заявила кухарка. — Чтобы знала в следующий раз, что чужое брать нехорошо. Ну, впредь красть не станет.

— Ань, да ты что? Бить старуху из-за охапки дров?

— Не бить, а уму-разуму поучить, — менторским тоном сказала Нюшка. — Сегодня охапка, завтра охапка, так, глядишь, всю поленницу утащит. Но дело-то не только — сколько украла, а в том, что нельзя брать чужого. А поленом можно не до смерти бить, а так, чтобы почувствовала! Если до старости дожила, не понимает, можно и поучить. Первый раз по хребту, а на второй раз, если поймают, можно и по башке! У нас, в деревне, всегда так делают. Если кто-то ворует, поначалу не больно бьют, для внушения. Во-второй раз попался — тут можно и от души. А в третий…

Что в третий, девчонка не договорила, но и так ясно. Нравы, однако. Во мне немедленно проснулся судебный следователь. Что это за самосуды проходят в деревне, где и всего-то пятнадцать мужиков? Надо у исправника поднять рапорта за прошлые годы.

— Анна, кого еще в вашей деревне убили? — строго спросил я. — Про конокрада знаю, а еще кого ухайдакали?

— Да никого не убили, не ухайдакали, — фыркнула Нюшка. — Я ж говорю — можно убить, если чужое берут. Обычно, умному человеку одного вразумления хватает. Но в нашей деревне не помню, чтобы воровали. Если, раньше, при царе Горохе? А вообще, Иван Александрович, идите-ка вы к себе, латынь учите, у меня в печи горшок с гречкой, а пламя большое — не услежу, убежит, останемся оба без завтрака.

Дожил, что называется, до светлых дней. Собственная прислуга выставляет с кухни. Но на кухне она в своем праве. Даже мой батюшка, уж на что он покруче меня и в должности, и в чине, да и в опыте общения с прислугой, с кухаркой не решается спорить.

Нюшка принесла тарелку с дымящейся гречневой кашей и ломоть хлеба. Вот ей, в отличие от хозяйки, не предлагал составить мне компанию. Простите, есть разница между дворянкой, пусть и сдававшей жилье с пансионом и крестьянской девкой. Социальное неравенство никто не отменял. Хотя, по правде-то, слегка смущало, что сам завтракаю здесь, а прислуга на кухне.

Каша вкусная, простил девчонке все, даже неуважение к хозяину.

— Спасибо, очень вкусно, — поблагодарил Нюшку.

— Ой, скажете тоже, — зарделась маленькая кухарка. — Вы чай будете пить или кофия натрескались?

— Не кофия, а кофе, — поправил я Нюшку. — И не натрескался, а налопался.

— Лопают телята, а вы трескаете, как не в себя. Небось, натрескаетесь своего кофи… кофе, а потом весь день в уборную бегаете.

Выпороть бы ее, так нечем, подходящего ремня нет. На Нюшку нужно что-то такое… сверхпрочное. Ремень бы из крокодиловой кожи. К тому же, сам виноват, что поставил прислугу вровень с собой. А ведь мог бы предвидеть, что с подростками нельзя допускать панибратских отношений. Как-никак, некоторый педагогический опыт имеется.

— Ладно, тащи чай, — распорядился я.

Нюшка ушла, а я призадумался — что же такое меня смущает? Было ведь что-то такое, этакое, когда мы разговаривали о краже дров… Девчонка сказала, но я отвлекся и мы принялись беседовать о кражах и наказаниях.

Так, попытаюсь «отмотать» разговор назад. Стоп. Дошло.

— Аня, а почему ты сказала, что Марья Ивановна больше не станет красть?

Маленькая кухарка, выставив на стол чашку и вазочку с сушками, посмотрела на меня честным взглядом. Примерно так смотрит в глаза хозяина нашкодивший кот. Но коту-то поверить можно, ему бы поверил, а вот девчонке нет.

— Анна⁈

— Н-ну, я в полешко пороха засыпала.

— Пороха⁈ — офигел я.

— Иван Александрович, вы чай-то пейте, а не то остынет, — заботливо посоветовала девчонка. — Может, вам еще свежего хлебца принести с вареньем? Наталья Никифоровна говорит, что вы так любите.

— Анна, ты мне зубы не заговаривай, — сурово сказал я. — А если бы у Марьи Ивановны печь разнесло? Этак бы и ее убило, пожар мог бы быть?

— Иван Александрович, нешто, я совсем дура? Я же не бомбу делала, — возмутилась Нюшка. — Зима на дворе, печь разворотит, даже если пожара не будет — возни много. Не каждый печник согласится зимой печку класть, а если и сложит, так она сохнуть долго будет — дня три, а то и дольше. Сразу-то печку топить нельзя.Это, почитай, неделю бабке дома не жить. Я и всего-то еловое полено взяла — маленькое, чтобы само в руки просилось, и кора у него легко отстает. Потом пороха сыпанула, кору на место поставила, ниточкой примотала. Я-то это полешко запомнила, не возьму, а воровка, если не сейчас, так завтра утащит. А там, в печке, ниточка прогорит, а потом порох вспыхнет. Страшного ничего не произойдет, печка на месте останется, но полыхнет здорово! Воровка в следующий раз подумает — а нужно ли наши поленья красть?

— А порох ты где взяла? — обреченно поинтересовался я.

— Фи, порох, — махнула ручонкой Нюшка. — Да у нас через деревню каждую весну и осень охотники бродят. Попросишь — мол, дяденька, дайте горсточку, нечто откажут? Правда, говоришь, что порохом огород поливать хорошо, особенно капусту. Верят.

Интересно, а нынче нет ли каких-нибудь курсов юных террористов? Неужели сама додумалась? Хорошо, что тол пока не изобрели. Иначе, взорвала бы нафиг бабку.

— Ну ни хрена себе… — в задумчивости протянул я. Спохватившись, спросил: — Аня, так ты еще и бомбы умеешь делать?

— Н-ну, какие бомбы, — зажеманилась барышня. — Это я так, оговорилась.

Ишь, оговорилась она. Сделав вид, что мне ни капли неинтересно, хмыкнул:

— Да ну, откуда ты про бомбы-то можешь знать? Врешь, небось…

— Чего вру-то? — фыркнула девчонка. — А про бомбы нам учитель рассказывал. Правда, он про бочонки с порохом говорил, но какая разница? Берешь полешко или чурочку, раскалываешь пополам, корытце в половинках выдалбливаешь, пороха сыплешь, плотненько соединяешь. Можно и клеем, но лучше тоненькими гвоздиками сколотить. Да, еще желобочек надо прорезать, в который фитиль вставляешь. Полешко в печку кидаешь, фитиль займется, а там — бабах! Половина печки разворотит, стекла повышибает.

Кого же я в дом-то привел? Служитель закона хренов!

— Аня, а ты на ком-нибудь экспериментировала? В том смысле — бомбы свои применяла?

Девчонка нахмурилась, но я настаивал:

— Я ведь все равно узнаю, если захочу. Думаешь — сложно проверить, у кого в ближних деревнях печь разнесло? Городовых озадачу, узнают. Так что, выкладывай.

Нюшка вздохнула, по-прежнему поглядывая исподлобья. Но было заметно, что рассказать ей хочется.

— Если сама расскажешь — никому не скажу. Слово даю.

— Ладно, так и быть, — вздохнула девчонка. — Лавочник у нас есть. Не в Борках, в Лазутках — там, где тетя Галя жила. Тетя Галя, как без мужика осталась, да вся в долгах, к лавочнику ходила, чтобы в муку в долг попросить. А тот ей — в долг я тебе дам, если ты… Ну, понимаете, если что. Добро, если бы он ей за муку да за масло подол предложил задрать, а он ведь — в долг дам…

— А ты чего?

— А чего я? Дело-то еще в прошлую зиму было, я как раз батьке жену стала присматривать. А тетя Галя — и добрая, и работящая. Ну и как баба она еще хоть куда.И сын у нее всего один, а не семеро по лавкам. Сразу-то замуж нельзя выходить, надобно хотя бы полгода выждать. Да и батьку еще нужно было с ней познакомить. Вдруг бы не понравилась? Но присматривать за ней надо, чтобы не увели. Я тете Гале два рубля принесла, сказала — мол, встретила в городе незнакомого мужика, тот и велел ей отдать. Дескать — Степану, мужу ее покойному, задолжал, но оказии не было.

— И что с лавочником?

— Так что с ним случится? Но когда в лавке печь взорвалась, все стекла вышибло, товар попортился, не до тети Гали стало.

Глава четвертая

Дымковская игрушка

Позавтракав, прикинул, что можно уже отправляться на службу. Но тут из кухни вышла Нюшка.

— Иван Александрович, гляньте, какую я игрушку забавную нашла, — сказала девчонка, протягивая мне расписную игрушку.

Взяв в руки, полюбовался находкой — барыня, в красном платье, золотой шляпке и в белом переднике, расписанном оранжевыми кругами. А на руках эта барыня, словно младенца держала золотого же — под цвет шляпки, поросенка.

— Забавно, — согласился я, возвращая игрушку девчонке.

— Я-то ее хотела Петьке отдать, пусть играет. Но вы как-то говорили, что если человек нашел что-то ценное, то следует либо отдать хозяину, либо отнести в полицию. Я вас и хочу спросить — где мне хозяина искать?

Ну Нюшка, ну зараза! Но я такое действительно говорил. Правда, подразумевал ценную вещь — бумажник с деньгами, бриллиантовое кольцо или, не к ночи будь помянут, золотой портсигар с драгоценными камнями. Игрушку, в принципе, тоже следовало бы отдать хозяину или хозяйке. Может, плачет сейчас какая-нибудь девчушка, переживает из-за своей дымковской игрушки?

А почему решил, что это дымковская? Так где еще раскрашивают игрушки в такие яркие цвета, кроме Дымкова?

Где это Дымково? Вроде, под Вяткой? Ну да, там еще сражение было — войско устюжан пошло на помощь вятичам против татар, но ночью приняли своих за врага, произошел бой.

У нас, в Череповецком уезде делают либо красно-коричневые (правильно, если скажу — терракотовые?) игрушки, а в Ёрге — чернолощеные. В основном, свистульки, изображающие либо коней, либо птиц. Видел вообще интересную штуку — утку с головой лошади. Говорят — символ Солнца, которое днем скачет по небу в виде коня, а ночью превращается в утку и куда-то плывет до утра. Еще есть каргопольская игрушка —раскрашенная, но там краски не такие яркие, и цветов поменьше. Наверняка еще в каких-нибудь регионах имеются собственные виды глиняных игрушек, но у меня отчего-то ассоциации именно с Дымковской.

Но из-за такой ерунды, как игрушка, не стоит заморачиваться. Где уж тут хозяина отыскивать? И в полицейский участок нести смешно.

Да, новая идея для батюшки. Почему бы не создать специальные комнаты для забытых вещей? Этакие бюро находок. Или их уже создали? Не помню. Глядишь, Чернавский-старший получит тайного советника, а там и я в коллежские асессоры прорвусь! Нет, не дадут батюшке тайного. Товарищ министра — действительный статский советник, а тайный — уже ранг министра.

— Нюша, а где ты ее нашла? — поинтересовался я для очистки совести. Если где-то рядом с базаром, так и шут с ней, с игрушкой. Обронил какой-нибудь приезжий торговец, не разорится. А если не рядом, так тоже ладно. Пусть Петьке несет.

— Около Тюремного замка, — сообщила девчонка. — У меня же дорога через Ягорбу, а потом закоулками, и до вашего дома. Но вчера снега много выпало, закоулками не пошла, а пошла через Замок, там снег чистят. Ну, понятно, что не через сам Замок, а вдоль забора, за которым дом, где арестанты живут. Иду, а у задней калитки сани стоят, а в них арестанты какие-то корзины грузят. Что в них рассмотреть не смогла, прикрыты были.

— Арестанты грузят? — удивился я. Чего это, с утра пораньше, арестанты корзины грузят?

— Арестанты, а кто еще? На них и бушлаты арестантские, а рядом надзиратель стоит. Без ружья, правда, но в шинели. Я идти забоялась, подождала, пока сани отъедут, да надзиратель арестантов уведет. Дождалась, а потом пошла, а на дороге игрушку и увидела. Думаю — дай-ка возьму, чего красивой барыне в сугробе валяться?

— Как считаешь, сколько такая барыня стоит? — поинтересовался я.

Нюшка взяла игрушку, поставила ее на ладонь, подняла к свету, прищурилась, осмотрела, словно заправский торговец антиквариатом или консультант аукционного дома, хмыкнула:

— Точную цену трудно назвать, с другими сравнивать нужно. Опять-таки — много их, или мало? Наши, ерговские, десять-пятнадцать копеек стоят. Но если в базарный день — так и по пять можно взять. А эта, красивая, да и редкая. Думаю, где-то они и дешево стоят — там, где их много. У нас не всякий хозяин такую купит, а кто купит, так чтобы похвастаться — вот, мол, какой я хваткий! Сама бы я за нее больше тридцати копеек не дала, да мне она и не нужна, но кое-кто и пятьдесят даст.

Пятьдесят копеек? На эти деньги у нас можно в ресторане неплохо перекусить, если без выпивки. А если скромно, без мяса и пирогов, да на постных щах и на каше — два дня прожить. Если уж совсем скромно — на хлебе с квасом, то неделю. Вон, та же Нюшка получает у меня пять рублей в месяц. Правда, харч мой.

— Аня, давай я тебе за эту игрушку пятьдесят копеек дам, — предложил я.

— А вы ее невесте собираетесь подарить? — улыбнулась Нюшка, а потом, посмотрев на меня, стала серьезной. — Нет, у вас что-то другое на уме. У вас сейчас такое лицо, как в прошлый раз, когда вы меня допрашивали. С этой игрушкой что-то не так?

— Врать не стану — пока и сам не знаю, — покачал я головой. — Может пустышка, а может что-то серьезное. Ну, если не серьезное, то неприятное.

Я полез в карман, зазвенел серебром и медью, но Нюшка воспротивилась.

— Не, не надо. Игрушка не моя, я ее только нашла.

— Ты мне сказала, что Петьке собиралась отдать. Получится, что я у мальчишки игрушку забрал.

— Можно подумать, что Петька у нас без игрушек сидит! — фыркнула Нюшка. — Я ему недавно свистульку купила, а батька лошадку на колесиках притащил. Так Петька, паршивец, сразу же колесико поломал! Ревел потом, едва починила.

Сошлись на гривеннике. Пусть Петьке леденцов купит, да и себе заодно.

Посетители в мой кабинет приходят чрезвычайно редко. Тех, с кого следует снять показания, я обычно допрашиваю либо в участке, либо прямо на дому. Разве что, свидетелей приходится приглашать. Но вот, чтобы кто-то явился по доброй воле, не упомню.

— Господин Чернавский, но вы же следователь, да не простой, а по особо важным делам. В уезде за вами укрепилась весьма положительная репутация. Говорят, что если вы чего-то захотите, то все отыщите.

Вот она, оборотная сторона славы в провинциальном городе. Ладно, что каждой собаке знаком, так еще и люди отчего-то начинают преувеличивать могущество.

Вараксин Сидор Пантелеймонович, житель Череповца, дворянин, губернский секретарь в отставке, отчего-то решил, что Окружной суд должен отыскать злодея, который похищает кур из его курятника. Кур не так и много, но и немало — двадцать штук, один петух. Правда, месяц назад птиц было двадцать пять.

Курятник, а это еженедельно сотня, а то и полторы сотни яиц, которые у него охотно брали лавочники, у старика был главным источником существования, потому что пенсию он получает маленькую. На его самого и на супругу, пенсии хватает, но Вараксин ежемесячно отправляет десять рублей сыну, живущему в Тихвине и столько же дочери, проживающей в Вологде. Сын, как я понял, служит чиновником, не бедствует, но деньги от старого отца принимать не стесняется. И дочка — давным-давно замужем, и муж у нее офицер.Впрочем, не мое это собачье дело вникать, кто кому помогает.

Сидор Пантелеймонович был благообразным старичком, лет под семьдесят. Я поначалу подумал, что у дедушки, в связи с его возрастом, старческое слабоумие. Но маразматиком Вараксин не выглядел. Одет бедно, штаны с заплатами, сапоги не раз отдавались в ремонт, но все чистенькое. И речь отличалась здравым смыслом. Полагаю, если бы он вел себя по- иному, наш служитель его бы попросту не впустил.

Ух, как же я поначалу обрадовался. Ну, наконец-то появилось дело, о котором мечтал — кража курей! Когда ехал в Череповец, надеялся, что кроме похищения домашней птицы, вроде курей да уток, ничего и не будет. В крайнем случае — прихватизируют индюка или гуся, если в Череповце их разводят. Уже прикидывал, как составлю отчет по краже уток: личным наблюдением установлено, что с места преступления следы птиц ведут по направлению реки, из чего можно сделать вывод, что утки покончили жизнь самоубийством. Слышал некогда этот полицейский анекдот.

Но в реальности дела навалились совсем другие. Грабежи, убийства. Такое впечатление, что живу в период девяностых годов двадцатого века в каком-то промышленном городе, где бандиты активно делят собственность, а не в эпоху царизма.

А с курами… Бывало, что куренка утаскивала ворона или соседская собака, но в полицию никто не обращался. Верно, разбирались сами. И с воронами, и с собаками.

Услышав жалобу о пропажах, я поначалу решил, что это соседи крадут у старика его птицу (соседи, эти могут!), хотел послать губернского секретаря… Нет, не подальше, всего-то в полицейский участок, осчастливить, так сказать, городовых поиском домашней птицы. Может, для кого-то кража курицы и звучит забавно, но розыск украденного никто не отменял. Но дальше, со слов господина Вараксина, кто-то из соседей отправляет хорька в его курятник, чтобы причинить ущерб пернатой живности.

Глупо, разумеется, тратить свое драгоценное время на ерунду, но Книсниц пока занят, а мне одному изучать прецедентное право Британии влом. Да и выставлять за дверь пожилого человека казалось неприличным. Авось, уболтаю и отправлю восвояси.

Для начала попытался воззвать к его голосу рассудка.

— Сидор Пантелеймонович, хорек, как известно, зверь дикий и лесной. Допускаю, что он приходит из леса и, несмотря на то, что в городе полно собак, пробирается в ваш курятник, утаскивает кур, но, чтобы его могли использовать люди? Никогда не слышал, чтобы хорька можно было приручить.

Варакин посмотрел на меня слегка снисходительно, потом сказал:

— В Индии, как вы должны знать, даже слонов приручают. Слон — он покрупнее хорька будет.

— Согласен, — не стал я спорить. — Но слона, по крайней мере, есть смысл приручать. А какой смысл приручать хорька?

— Э, не скажите, — хмыкнул Сидор Пантелеймонович. — Если приручить хорька, он прекрасно сможет заменить кошку. Станет ловить крыс, мышей. Но в отличие от кошки, его шкурку можно использовать для изготовления шуб. Если в доме вы станете держать с десяток хорьков, то никакие мыши вам не страшны. А еще у вас будет отличная шуба! Кошка, если из нее сделать шубу, быстро линяет.

Когда старик говорил, что кто-то из соседей держит ручного хорька и запускает его в курятник, едва не поверил в такое чудо. Чего только в жизни не бывает. Кто знает, может, кому-то и хорька удалось приручить? Но когда отставной губернский секретарь заговорил о массовом приручении хорьков, я понял, что все-таки, возраст дает о себе знать. А уж поменять красавцев котиков на вонючих хорьков? Это святотатство! А уж про шубу из кошки старый хрыч лучше бы ничего не говорил.

Но оставлю свои мысли при себе, спорить не стану. Есть, знаете ли, определенная категория людей, с которыми лучше не спорить.

— У вас есть подозреваемые? — поинтересовался я, положив рядом с собой лист бумаги. Но вести записи пока не спешил. — У кого из ваших соседей имеется ручной хорек, что забирается в ваш курятник?

Нерешительный стук в кабинет прервал мой вопрос, дверь открылась и в дверной проем сунул голову наш служитель Петр Прокофьевич. Оглядев меня, узрев сипну посетителя, вошел целиком.

— Иван Александрович, прощения просим, не доглядел, — повинился служитель. Бережно ухватив под руку Вараксина, сказал: — Сидор Пантелеймонович, вам пора, внизу ваша супруга переживает. Говорит — третий час вас ищет. Уже и к господину исправнику сбегала, и к приставу, и в Городскую управу и даже в больницу. Все обыскала.

— А как же моя жалоба? — растерянно спросил старик. — Курочки-то мои, которых хорек унес?

— А вы не сомневайтесь, господин следователь все примет, и все отыщет, — заверил его служитель. Повернувшись ко мне, слегка подмигнул — мол, соглашайтесь.

Я тоже включился в игру. Но постарался дать обещание расплывчато. Так, чтобы это меня ни к чему не обязывало.

— Сидор Пантелеймонович, все, что от меня зависит, все сделаю, обещаю.

Служитель вежливо, но твердо вывел из кабинета старика.

А я отчего-то расстроился. Очень больно бывает видеть беспомощных стариков, когда не знаешь — чем им помочь?

Вспомнилась сцена из прежней жизни: около районной поликлиники стояла парочка — высокий худой старик и маленькая худенькая старушка. Бабулька уткнулась в грудь старика, плакала, а тот, растерянно глядя куда-то вдаль, одной рукой прижимал ее к себе, а другой неловко поглаживал по спине.

Понимаешь, что и твоя молодость не вечна. С одной стороны — чувствовал некое раздражение. Ну, напридумывал старик каких-то хорьков, таскающих кур. Но что если и на самом деле его кур кто-то ворует? Пожалуй, зайду к приставу, попрошу Антона Евлампиевича, чтобы тот послал кого-нибудь из парней — пусть посмотрят, что там с курятников, пусть с соседями осторожно поговорят. А если и на самом деле старика обидели?

Может, служитель наш что-нибудь знает? Спустился вниз.

— Петр Прокофьевич, — обратился я к ветерану, — не упомню, отдавал ли я на этой неделе гривенник за чай?

— Иван Александрович, вы же мне вчера двугривенник дали, — удивился служитель. — Дескать — и вам на чай и мне, вроде, на чаевые. Но вы деньги даете, а чай редко пьете. Слышал, что вы у господина исправника предпочитаете пить.

— Старый стал, склероз, — невесело улыбнулся я, пропустив мимо ушей упрек о чаепитиях с исправником — раз в неделю, разве это часто? — Оглянуться не успеешь, и станешь, как этот старичок. Петр Прокофьевич, как вы считаете, у дедульки и на самом деле кур крадут или выдумывает?

— Иван Александрович, каких кур? — удивился служитель. — У Сидора Пантелеймоновича и курятника-то никакого нет.

— Да? А он мне так убедительно рассказывал. Про петуха, про несушек. Если бы не завел разговор о хорьке, которого соседи отправляют кур воровать, поверил бы.

— А господину исправнику, как я слышал, — хмыкнул служитель. — Вараксин про кроликов рассказывал и про то, что соседи на них лису натравливают. Сидор Пантелеймонович — он спокойный, просто, слегка не в себе. Вы уж меня простите, что пропустил. Отлучился на минутку, а он раз — и прошел.

— Да ничего страшного, все бывает, — успокоил я ветерана. — Жалко мне старика. Говорит, детки у него в других городах, скучает, небось.

— Так и деток-то у него нет.

— Ну вот, фантазер какой, — хмыкнул я. — И про деток придумал.

— Нет, про деток он не придумал. Были у него детки. А вы, разве, его историю не знаете?

— Откуда? — удивился я. — Я же в Череповце полгода всего. Ну, чуть больше.

— Точно, — озадаченно махнул рукой служитель. — Вы же у нас недавно. А мне все время кажется, что вы у нас уже давно. Разве такое может быть, чтобы Окружной суд, да без господина Чернавского стоял?

— И что там, с детками-то? — напомнил я.

— Дело-то это давно было — не то тридцать лет назад, не то сорок. В общем, еще до Крымской войны. Меня и самого здесь не было — служил, поэтому все с чужих слов знаю. Вараксин в ту пору помощником почтмейстера был. Свой дом, двое детей — мальчик и девочка. Переправлялись они на лодке в Матурино[1], родня там какая-то живет, а лодка возьми, да перевернись. И мальчик, и девочка утонули, а сам Сидор Пантелеймонович спасся. Как уж так вышло — никто не знает, но с тех пор он умом малость тронулся. Думает — детки у него живы, только уехали куда-то далеко. Со службы, понятное дело, уволили, пенсию назначили. Слышал, что двести рублей в год. Как по мне — хорошая пенсия, у меня меньше. Лечить его даже и не пытались, да и где лечить? И к чему это? Он не буйный, жене помогает по дому. А то, что верит, что дети живы — кому от этого худо? Вначале говорил, что оба учатся где-то. У нас-то реальное училище и женская гимназия недавно появились, поэтому говорил — мол, мальчик в Петербурге, дочка не то в Ярославле, не то в Смоленском институте. Время шло, стал Вараксин говорить, что мальчик вырос, на службу пошел, а дочке уже замуж пора. Но дескать — все равно, обязаны родители своим деткам помогать. Придумывает разное — то курятник, то крольчатник. Как-то сюда пришел, начал мне про маслозавод рассказывать. Тоже жаловался, что плохие люди по ночам в молоко машинное масло добавляют, поэтому купцы его масло и не берут. Но он редко в город выходит. Все больше в доме, либо во дворе.

— Выходит редко, но обо мне слышал, — усмехнулся я.

— Так Вараксин не в затворе сидит. Да и помешан-то совсем чуть-чуть. Он же и на базар ходит, и в лавку. Раньше, говорят, его даже на почтамт приглашали, если там работы много скапливалось. И когда земскую почту создавали, Сидора Пантелеймоновича для консультации приглашали. Если о детях не вспомнит, так совсем обычный человек.

— Жену жалко, — заметил я.

— А как не жалко? Нина Николаевна — святая женщина. И деток схоронила, а тут еще и с мужем нелады. Вараксин даже на кладбище с ней не ходит, говорит — какая глупость? Зачем мне чужие могилы навещать? Дескать — мои детки в порядке, что же еще?

[1] Матурино — деревня на противоположном от Череповца берегу реки Шексны. Добраться туда можно было только на лодке. Позже появилась паромная переправа. В 1979 году построен вантовый мост. Ныне деревня — улица Матуринская.

Глава пятая

Сапожники без сапог

С момента приезда в Череповец (да и вообще, от попадания в этот мир) в сапожной мастерской был только один раз. Зацепился за что-то — бац, отлетел каблук. Зашел в первую попавшуюся подворотню, на которой висела вывеска, изображавшая корявый сапог.

В роли мастерской выступала прихожая обычного дома, с маленьким окном, из которого еле-еле пробивался свет. В мастерской воняло затхлостью, старой кожей, дегтем, из жилых комнат доносились плач детей, крики и ругань. Выясняли отношения две женщины — старая и молодая. Если перевести диалог на обычный язык, то старая называла молодую женщиной с пониженной социальной ответственностью, требовала, чтобы та сама следила за своими незаконнорожденными детьми, а молодая не оставалась в долгу — именуя собеседницу немолодой собакой женского пола, обожающей спиртные напитки.

Посередине, на низенькой скамейке, сидел сгорбленный мастер со слезящимися глазами, зажавший между ног «лапу», с насаженным на нее дряхлым башмаком, в который он забивал маленькие гвоздики без шляпок. А я думал, что сапожники используют только деревянные шпильки. Разумеется, сапожник босой, а отросшие ногти на ногах впору не стричь, обрубать зубилом.

Вперемежку лежала обувь — нуждающаяся в ремонте и отремонтированная. На старом сапожнике фартук с карманами для инструментов, но он забывал вставлять их обратно — клал рядом, а потом терял, погребая под ворохом обуви. Матерясь, принимался искать то шило с крючком, то клещи с длинными искривленными губками (такими можно зубы драть!), то молоток.

Время от времени сапожник поднимал голову и настоятельно просил своих милых женщин кричать не слишком громко, иначе ему придется принять к обеим меры э-э нетрадиционного сексуального характера. Женщины, прекратив взаимные упреки, тут же откликались и убедительно просили его не вмешиваться, а иначе тот сам будет наказан — нетрадиционно и сексуально, да еще и предметом, предназначенным для иных целей.

Пока сапожник приколачивал мой каблук, пришлось стоять, опираясь на косяк, потому что табурета для посетителей или лавочки не предусмотрено.

Каблук сапожник приколотил качественно, за работу взял немного — один алтын, но еще раз являться в эту мастерскую — боже упаси! Если хозяин дома и его женщины перейдут к делу, в разборки вступать не стану, разнимать — тем паче, сразу сбегу. Но удирать в одном сапоге по снегу не слишком удобно.

Сейчас я стоял перед входом в иную сапожную мастерскую — двухэтажное здание, где второй, деревянный этаж, жилой, а первый как раз и был отведен под продажу, ремонт и изготовление обуви. На Воскресенском проспекте именно так — на первом этаже мастерская или лавка, а на втором апартаменты хозяина и его семьи. Я бы назвал это заведение ателье, но в Череповце такое слово пока применялась лишь для фотосалона господина Новикова. Так что, пусть будет «Сапожная мастерская Пятибратова».

Леонтий Васильевич Пятибратов, казначей тюремного благотворительного общества, продолжил дело предков — сапожников, проживавших здесь с тех времен, когда Подмонастырскую слободу, села Никольское и Федосьево обратили в город. Возможно, что жили они тут и раньше, но Пятибратов не очень интересовался собственной родословной, равно как и тем, чтобы влиться в ряды купечества. Его вполне устраивал статус череповецкого мещанина. Что ж, у каждого своя гордость. Вон, Иван Андреевич Милютин не хочет становиться потомственным дворянином, хотя у него имеются такие возможности. Еще кто-то был, покруче нашего Милютина, гордившийся тем, что он принадлежит к купеческому сословию. Да, точно. И не кто иной, как Московский городской голова Николай Алексеев — инициатор создания в Москве водопровода и канализации, а еще основатель знаменитой психиатрической больницы, прославленной в песне Владимира Семеновича. Но масштабы Москвы и Череповца, как мы понимаем, несопоставимы.

Пятибратов начинал подмастерьем у отца, а теперь вон, имеет мастерскую, да еще и магазин.

Толкнув дверь, с удивлением прислушался к звону колокольчика. А что, здесь их тоже цепляют?

Только вошел, как ко мне подскочил старший приказчик, одетый в европейский костюм, с неизменным — чего изволите?

Вот, этого, надо сказать, я и в своем мире не очень любил. Вошел, надо бы осмотреться, а тебе сразу в нос — вам помочь? Другой вариант — если тебе понадобился продавец-консультант, а его отчего-то нет.

Не отвечая на вопрос, огляделся. Прямо широкая деревянная лестница, ведущая на второй этаж, в жилую часть дома. Слева — обувной магазин, с полками, заполненными товаром. Справа, судя по звукам, доносившимися из-за закрытых дверей — мастерская. А вон там имеется закуточек, прикрытый бархатной шторой, где с клиента мерку снимают.

Теперь, оценив обстановку, сказал:

— А изволю я, братец, твоего хозяина увидеть.

— Прошу прощения, сударь, невозможно-с, — поклонился приказчик. — Господин Пятибратов очень занят. Думаю — мы и без хозяина сможем помочь. Вам что — готовую обувь подобрать? Или на заказ станете делать?

— Голубчик, я не за обувью, мне ваш хозяин нужен… — принялся я объяснять, но приказчик меня тут же перебил:

— Сударь, еще раз прошу прощения, но Леонтий Васильевич занят. Он не любит, если его в этот момент отвлекают…

Не выдержав, я рявкнул:

— Ты мне сказать-то дашь, или нет⁈

От моего рыканья приказчик остолбенел и втянул голову в плечи. Заметил краешком глаза, что слегка обалдел и второй приказчик, стоявший около полок с мужской обувью, а еще в позе оловянного солдатика замерла девушка в темно-коричневом платье, расположившаяся у женского отдела.

А Пятибратов-то молодец. Ни у кого из прочих торговцев пока не видел женщину в качестве продавщицы. Обувь женщинам подбирают мужчины, что они смыслят?

— Передай хозяину, что пришел титулярный советник Чернавский — его коллега из Череповецкого тюремного отделения Новгородского комитета общества попечения о тюрьмах.

Ишь, оказывается, в экстренной ситуации, я даже полное название благотворительного общества могу вспомнить.

— Виноват, ваше благородие, так бы сразу и сказали, что вы судебный следователь… — забормотал приказчик, но теперь уже я его перебил:

— А ты мне дал возможность сказать? Затараторил — хозяин занят, хозяин занят. Ты вначале выслушай, потом говори. — Слегка смягчившись, сказал: — Леонтию Васильевичу передай, что я надолго его от дел не оторву. Займу минут пять, от силы пятнадцать его драгоценного времени. Мне только спросить… Если не сможет, пусть скажет, когда в Окружной суд подойдет, я его там подожду. Скажем, завтра, часиков в девять ему должно быть удобно. Подожди, — остановил я приказчика, уже принявшего низкий старт. — Чем таким важным хозяин занят?

Подумалось — может, хозяин обувного ателье вымачивает сейчас шкуры в каком-нибудь химическом растворе и время у него строго регламентировано? Типа — в растворе дубовой коры двадцать минут, а в настое формальдегида натрия — ровно семь. Недодержать нельзя, и передержать плохо. Мне-то откуда знать — сапожники сами кожу выделывают или готовую получают?

— Леонтий Васильевич самолично выкройки делает, сам кожи режет, — заговорщически сообщил приказчик.

— Тогда ладно, беги за хозяином, — успокоился я. Технологический процесс не нарушу, а небольшой перерыв сделать полезно.

— Семен, ты за старшего, — крикнул старший приказчик продавцу. — Зойка, ты почему господину Чернавскому стульчик не принесла?

Старший приказчик отчего-то не пошел направо, а выскочил вон из магазина.

— Куда это он? — удивился я.

Девушка-продавщица, подошедшая с плетеным стульчиком, пояснила:

— Леонтий Васильевич в большой мастерской, где сапоги тачают. — Поставив стул в уголке, чтобы я не мешал потенциальным покупателям, любезно предложила: — Присаживайтесь, господин Чернавский.

— Благодарю, — поблагодарил я продавщицу. Усевшись, хмыкнул: — Я и не знал, что у Леонтия Васильевича две мастерские.

— У него их четыре, — сообщила Зоя. — Здесь у нас маленькая, для клиентов, которые обувь заказывают, а остальные — для оптовой продажи.

Вот оно как. А я и не знал. Вон, человек выпускает обувь в промышленном масштабе, а до сих пор предпочитает лично раскраивать кожу. Или у него попросту хобби такое?

— Господин Чернавский, не желаете чаю? — поинтересовалась вдруг Зоя. Увидев мой удивленный взгляд, пояснила. — У нас так принято — если муж приведет жену обувь выбирать, или мерку снимать, мы ему стульчик предлагаем и чай, чтобы он не скучал.

— Однако, — покачал я головой, потом спросил. — И что, часто мужья на чай соглашаются?

— Пока ни разу, — лукаво посмотрела на меня Зоя. — Понимают, что пока самовар закипает, их жены или дочери все померить успеют.

Разумно. Здесь важно даже не чаю напиться, а услышать предложение. Как говорится — мелочь, а приятно. Авось, такой клиент и сам еще раз придет, и другим порекомендует.

Я хотел позадавать еще каких-нибудь вопросов, но нашу содержательную беседу прервал продавец:

— Ваше благородие, прощения просим… Зойка, к нам покупательницы идут. Будь наготове.

Пока не раздался противный звон колокольчика на двери, успел посоветовать:

— Ребята, как клиент вам могу сказать — не подбегайте к покупателю сразу. Подождите, дайте немножко времени, чтобы он обвыкся, приценился. Поверьте — чрезмерная навязчивость пугает. И вашему старшему скажите — чтобы сразу на пороге на клиента не налетал.

В магазин явились сразу две дамы. Кажется, я их даже где-то и видел — не то в церкви, не то еще где-то. На всякий случай оторвал задницу от стула, снял фуражку, обозначил поклон.

Они тоже изобразили что-то вроде книксена, но коли женщины собираются купить что-то — им не до пустяков, вроде встречи с малознакомыми людьми.

Но тут как раз появился слегка замерзший приказчик, а вместе с ним и хозяин.

Господин Пятибратов был одет не в обычный свой костюм-тройку, как я привык его видеть, а в рабочую блузу, перехваченную поясом и широкие штаны. И что характерно — он тоже был без сапог, а в валенках, подшитых кожей.

— Леонтий Васильевич, здравствуйте, — приветливо улыбнулся я, протягивая руку.

Пятибратов, хотя и старше меня по возрасту, но опять-таки, имеется тонкость. Я, по своему происхождению и положению государственного служащего немаленького (для этих мест) ранга, должен первым протянуть руку обыкновенному мещанину, пусть он и владелец магазина и четырех обувных мастерских.

— Иван Александрович, а рука-то у меня грязная! — весело сообщил мне Пятибратов, демонстрируя ладони. И впрямь, они у него в чем-то жирном, да еще и грязном. Еще обратил внимание на то, на что раньше не обращал — ладони у казначея Череповецкого тюремного отделения Новгородского комитета общества попечения о тюрьмах были в шрамах, кое-где эти шрамы напоминали татуировку — видимо, от дратвы и красителей.

— Стало быть, вместе и пойдем мыть, — решил я. Не убирать же руку, если я ее уже протянул?

— Нет-нет, —отшатнулся Пятибратов. — Пойдемте наверх, — кивнул он на лестницу, — я там и руки помою, и переоденусь.

Руку пришлось опускать, а потом, ступая по лестнице, вслед за стремительным шагом хозяина, сказал:

— Леонтий Васильевич, я к вам совсем ненадолго. Отвлеку вас ненадолечко, тогда, зачем переодеваться и руки мыть?

— Нет уж, Иван Александрович, если уж в гости явился судебный следователь, то его обязательно нужно накормить обедом. Время-то почти обеденное. А вдруг вы на меня за что-то сердитесь? А так, глядишь, пообедаете, да подобреете.

Обеденное время — понятие относительное. По моему расписанию обед должен начаться через два часа. Но если Пятибратов встает, как моя юная кухарка — в четыре утра, то и обедать он садится пораньше.

Пятибратов мне нравился все больше и больше. На заседаниях нашего Тюремного благотворительного комитета он был сух и весьма деловит. А здесь, в домашних условиях, и шутки шутит, да еще и кормить меня собирается.

— Нет, от обеда я откажусь. У меня нынче кухарка новая, очень строгая, если на обед не явлюсь, будет беда.

— Строгая кухарка — это прекрасно! С такими лучше не ссориться. Но есть выход — пообедаете два раза.

И как после такого отказываться?

Леонтий Васильевич умылся, переоделся и, в ожидании обеда мы с ним сидели в кабинете. Перед тем, как приступить к разговору, я вздохнул:

— Завидую людям, которые что-то умеют делать руками.

— Привычка, — хмыкнул Пятибратов. — Можно сказать, что я родился с колодкой в руках.

— И с шилом… — невинно дополнил я, ни на что не намекая.

— И с шилом, — согласился Пятибратов. Усмехнувшись, сказал. — Вам-то зачем сапоги шить?

— Не обязательно сапоги, — хмыкнул я. — Можно еще и башмаки, туфельки женские. Если, предположим, меня из следователей выгонят — стал бы заплатки ставить, а в крайнем случае — валенки бы подшивал. А так, только грядки умею вскапывать — картошку сумею посадить, лук, да кабачки какие-нибудь.

Пятибратов смотрел на меня недоверчиво — дескать, какие грядки, господин вице-губернаторский сынок?

— Леонтий Васильевич, я к вам вообще-то по делу. Не подскажете, имеется ли в графе доходы Череповецкой Окружной тюрьмы какие-нибудь изделия народных промыслов?

— Изделия народных промыслов? — удивленно вскинул взгляд казначей.

Я вытащил из внутреннего кармана глиняную игрушку, завернутую в бумагу, развернул и передал Пятибратову.

— Вот, вроде этого.

— Нет, среди графы доходов ничего подобного не значится, — покачал головой Пятибратов. — Если хотите, я достану бумаги, они у меня здесь. Там прописаны и расходы, и доходы.

— Нет, не нужно.

Я и сам помню, что согласно штатного расписания, в Череповецкой окружной тюрьме может содержаться 200 мужчин и 20 женщин. Казна отпускает на содержание 9 тысяч с небольшим, расходы же составляют 11–12 тысяч, а дефицит объяснялся дополнительными расходами на дрова и керосин и ликвидировался за счет дополнительных средств продажей овощей со своего огорода — около 300 рублей, а все остальное за счет добровольных пожертвований.

Взяв из рук Пятибратова игрушку, сказал:

— Прежде, чем начать расследование, я должен был убедиться — не пропустил ли я чего-нибудь? А вдруг в Окружной тюрьме появилась своя мастерская по производству глиняных игрушек, посуды? Умный человек (не стану говорить, кто именно!) оценил такую игрушку в пятьдесят копеек.

— Не меньше, — кивнул Пятибратов. — У меня сын маленький, я бы и рубль отдал, не пожалел.

— Значит, если мои подозрения подтвердятся, и в тюрьме имеется мастерская, встанет вопрос — а почему члены благотворительного комитета, в состав которого входит и предводитель дворянства, и городской голова — об этом не знают? Допустим, в месяц в тюрьме изготавливают сто игрушек. Доход составит, по самым скромным подсчетам пятьдесят рублей. Сколько останется в прибыль? Не знаю, сколько там расходы?

— Расходы, скорее всего, небольшие, — заметил Пятибратов. — Глина, вода. Что еще нужно? Жалованье арестантам платить не нужно. Печь и дрова. Печь тоже сложат арестанты, а вот с дровами сложнее.

— Так дрова-то казенные, — хмыкнул я. — Вот он откуда, перерасход дров. Да и керосин нужен, чтобы такую роспись делать. Со ста штук, получается, сорок рублей прибыль. А если не сто, а больше? Надо с гончарами посоветоваться — сколько игрушек можно в день сделать. Думаю — штук десять. А если еще гончарный круг поставить? Конечно, купцам по пятьдесят копеек не отдать, возьмут за тридцать…

— Возьмут и за сорок, если в Питер везти, — хмыкнул Леонтий Васильевич.

— Все равно — при минимальных вложениях, неплохой навар.

— Ух ты, мне бы так! — вздохнул хозяин сапожной мастерской. — А то и за кожу плати, и за дратву, и за красители, да еще и жалованье мастерам с подмастерьями вынь да положь, и налоги нужно отдать. Так и инструменты ломаются, а чинить, новые покупать — тоже траты. Недавно машину купил, чтобы подошвы для сапог не вручную нарезать, а штамповать — две тысячи рублей отдал. Если на вложенный рубль заработаю рубль и тридцать копеек — счастье!

— Но это мне еще доказывать нужно. Пока не знаю — с какой стороны зацепится. Может так статься, что я вообще ерундой занимаюсь и в реальности никакой мастерской в тюрьме нет. Если честно — буду доволен, если мои подозрения пустыми окажутся. Но пока, кроме вас, об этом никто не знает.

— Не беспокойтесь, Иван Александрович, молчать умею, — усмехнулся наш казначей. — Но я бы посоветовал с Иваном Андреевичем поговорить. Городской голова здесь тоже заинтересованное лицо — как-никак, он почти весь дефицит тюремной казны покрывает, ежегодно по две тысячи рублей вносит. Но это, я вас попрошу, тоже в тайне держите. У меня в ведомости эти взносы как анонимные значатся.

Интересно. А ведь Милютин, помимо этих средств, жертвует еще и на школы, и на больницы.

— Думал об этом, — кивнул я. — Но рано. Я даже пока к исправнику не рискну обратиться. Василий Яковлевич — человек честный и директора тюрьмы — или, чья там затея? покрывать не станет. Мне нужно убедиться, что в тюрьме имеется мастерская. И с обыском нет оснований идти. Можно, конечно, приехать, принюхаться — не пахнет ли обожженной глиной, не греется ли печь… А самая лучшее — если бы не я проявил инициативу, а кто-то из членов нашего благотворительного комитета с докладом на заседании выступил, или жалобу подал.

— А вот здесь, Иван Александрович, попробую вам помочь. Только, давайте-ка к столу, вон — супруга уже зовет.

Глава шестая

Куфические дирхемы

Пока обедали и обсуждали с Пятибратовым дальнейшую стратегию действий, прошло часа два, так что, уже не было смысла идти домой. Да и не осилю я два обеда. Не уверен, что после того изобилия на столе у природного мещанина, стану ужинать.

Подходя к зданию суда увидел у входа Нюшку, стоявшую с узелком.

— Аня, ты чего? — удивился я.

— Я вам поесть принесла, — сообщила девчонка, указывая на узелок. — Вы ж не явились ко времени, а я переживаю. Мы ж договаривались, что не только завтраки, но и обеды с ужинами за мной. Щи бы не донесла, прольются, а вот кашу с мясом принесла. Я внутрь войти хотела, но меня не пускают. Дядька этот, на входе, говорит — мол, девкам сюда нельзя! Жди, дескать, пока твой барин придет. А еще лучше — ступай домой и там господина Чернавского жди, задницу не морозь.

М-да… С одной стороны, вроде и неудобно, что не предупредил маленькую кухарку, что не приду на обед, с другой — я же и сам не знал, что меня пригласят разделить трапезу в чужой семье. Но уж никак не подумал, что она сюда припрется. Нет, все понимаю, но чрезмерная опека — тоже плохо. Слегка раздражает. Со стороны напоминает чересчур заботливую бабушку. Этак, увидит кто из сослуживцев, решит, что судебного следователя по особо важным делам словно неумеху опекает деревенская кухарка.

Наверное, стоило отругать девчонку… Но, если честно, ее забота меня тронула.

— Анечка, ты молодец, что заботишься обо мне, но давай, мы с тобой так договоримся — если я не пришел обедать, не стоит бегать и меня искать. И вечером, если я на ужин не пришел, или опаздываю — не высиживай, меня не жди, а как стукнуло семь часов — дуй домой.

— И куда мне теперь? — хмуро поинтересовалась Нюшка. — Я же вам предлагала завести хрюшку, ей бы и скормили.

Нет, только не хрюшка!

— Оставишь до вечера, подогреешь, за ужином все съем.

— На ужин у меня картошка будет, а еще телятина. Я уже мясо замариновала, как Наталья Никифоровна учила. Или вы опять не придете?

Нет, если телятина по рецепту Натальи, так уж приду. И обед у Пятибратова не помешает. Погорячился я, что ужинать не стану.

— Тогда в деревню к себе отнеси. А еще лучше — батьке, чтобы далеко не ходить.

— Батька уже кормленый. Ему теперь тетя Галя готовит и обед с собой отдает. Принесу ему кашу, так он кому-то из приказчиков холостых скормит. Или того хуже — решит, что это закуска и в казенку кого-нибудь пошлет. Да и не полагается чужую еду на сторону носить. Если прислуга хозяйскую еду утаскивать станет, это все равно, что кража. Может, возьмете?

Нет, я эту девчонку точно когда-нибудь убью! Упрямая, как сто ослов. Но ее позицию уважаю.

— Аня, ты умница, ты все правильно понимаешь. Но я тебе разрешил мой обед к себе домой утащить, верно? Так что, никакой кражи нет. Угости Петьку. У него организм юный, дикорастущий.

— Точно, растет, — кивнула Нюшка. — Солощий, все время есть хочет.

— Вот-вот, — поддакнул я, вспоминая, что означает слово солощий[1]?

Выпроводив кухарку, едва не столкнулся в дверях с господином Виноградовым. А этот-то что тут делает? От службы его отстранили, личные вещи — чернильный прибор и пару справочников, бывший помощник прокурора уже вынес.

Александр Иванович был одет в ту же форменную одежду — шинель с петлицами, фуражку. Ну да, имеет право. Чина его никто не лишал и, скорее всего, не лишит. Вполне возможно, что пока министерство рассматривает его прошение об отставке, ему еще и жалованье идет. Хотя нет, не идет. Такие вопросы имеет право решать сам Председатель суда.

Решив, что здороваться с Виноградовым не стану, отошел в сторону.

— Зря радуетесь, — прошипел сквозь зубы мой недоброжелатель. — Вы еще пожалеете!

Ответить, что ли, что я не радуюсь? И что вы, Александр Иванович — просто дурак. Был бы умнее, понимал бы, что с отпрысками вице-губернаторов лучше дружить, а не писать на них кляузы. Вот, если бы помог мне с той же дореформенной грамматикой, чисто по-человечески, а не вставал в позу, так глядишь, и дочка бы была со стипендией, да и ему бы что-то обломилось.

Жаль, что девчонка уже убежала, отдал бы несъеденную кашу Александру Ивановичу. Или это неприлично? Но я от чистого сердца.

Кивнув служителю — виделись утром, но все равно, нужно оказать внимание ветерану, спросил:

— Петр Прокофьевич, не знаете, чего это Виноградов приходил?

Служители, они как слуги в доме, всегда все знают. Это мы сидим в кабинетах, а младший персонал ухи по ветру держит, улавливает малейшие «дуновения». И слухи и сплетни, что вылетают из кабинетов, летят по коридорам и залетают к служителям. Проверено.

Петр Прокофьевич, оглянувшись по сторонам, снизил голос почти до шепота и сообщил:

— Его благородие за протекцией, к Его Превосходительству приходил.

— За протекцией? — слегка удивился я.

Служитель еще раз оглянулся.

— Слышал, что господин Виноградов на Мариинскую водную систему устраивается, смотрителем шлюзов. Просит, чтобы Его Превосходительство по увольнению ему положительные характеристики дали.

— Смотрителем шлюзов?

Я обалдело похлопал глазами, но Петр Прокофьевич только развел руками — дескать, слышал, а подробности неизвестны.

Что такое шлюз, представляю себе смутно. Но если эти шлюзы строят на каналах и на реках, стало быть, это зачем-то нужно. Подозреваю, что это что-то вроде лифта. Течет себе вода в реке, плывет кораблик, а потом нужно кораблику попасть туда, где уровень воды либо выше, либо ниже. А шлюзы — что-то вроде ящика с дверками. Я правильно рассуждаю? А смотритель — это тот, что заливает воду в шлюзы? Или тот, кто присматривает за тем, чтобы воды было вдоволь? Плохо быть технически неподкованным. У нас тут верстах в пяти есть Череповецкий шлюз. Съездить что, посмотреть? А, сейчас же зима, какой шлюз? И наша часть Мариинской водной системы, что прикидывается рекой Шексной, тоже подо льдом.

Но шлюз — это я знаю, сложное инженерное сооружение, а Виноградов закончил даже не духовную семинарию, что являлись у нас кузницами кадров, а духовное приходское училище. Из него только в дьячки или пономари. И что, в Департаменте шоссейных и водяных сообщений МПС ситуация с инженерами хуже, чем в нашем Министерстве с юристами? Но невежда-юрист все-таки представляет меньшую опасность, нежели невежда-инженер или врач, купивший себе диплом. Да, а со шлюза можно что-то украсть? В Окружном суде с этим плохо — нам только бумагу казенную выдают, чернила да канцелярские принадлежности, не развернешься. А там Виноградов сопрет какую-нибудь штуку, вроде ворот или цепей, устроит потоп.

Определенно, заинтриговал меня Петр Прокофьевич этой новостью. Поинтересуюсь потом у Николя Викентьевича — куда это Виноградов намыливается? Слабо верю, что в смотрители шлюзов.

А сейчас отправлюсь в свой кабинет, напишу письмо батюшке. Если вице-губернатор Новгородской губернии — будущий товарищ министра, узнает, что руководство Череповецкой Окружной тюрьмы подозревается в махинациях не от собственного сыночка, а от кого-то другого, это будет свинством с моей стороны. Я ведь и так подкладываю отцу большую свинью. Тюрьмы у нас находятся в структуре МВД, директор тюрьмы господин Фаворский утвержден в своей должности губернатором (любопытно бы глянуть — не сам отец ли документы подписывал?), а сынок вице-губернатора, по собственной инициативе, начинает делать то, что его делать никто не просил — проводить оперативно-следственные мероприятия в отношении руководства Череповецкой Окружной тюрьмы. Что скажут товарищу министра внутренних дел и сам министр, да и государь-император? Мол — в своем ведомстве гадину пригрел?

Может, стоит соврать Чернавскому-старшему? Дескать — я здесь не при чем, подозрения высказывает один из членов благотворительного комитета? Нет, не стану. Напишу, как оно есть. Тем более, что пока это всего лишь мои подозрения. Не подтвердятся — и ладно. Но, с другой стороны, мой батюшка — человек очень умный. А данная ситуация может не навредить его будущей карьере, а напротив, очень даже помочь.Вице-губернатор, не потерпевший, чтобы в пределах губернии процветало мздоимство, заслуживает всяческого поощрения со стороны вышестоящего руководства.

Теперь самое главное — все правильно сформулировать. Так, чтобы и лишнего отцу не сказать, но, чтобы он был в курсе событий.

Только собрался думать, как отвлекли. В дверь постучались.

— Да? — отозвался я, недовольный, что оторвали от важного дела.

— Заняты?

В кабинет заглянул пристав Ухтомский.

— Антон Евлампиевич, день добрый, — поднялся я со своего места. Если пришел пристав, значит, по делу. Поручкавшись, кивнул тому на стул для посетителей. — Присаживайтесь. Каким ветром?

Старый служака, осторожно усаживаясь, сказал:

— Посоветоваться с вами хотел. Касательно старшего городового нашего.

— Уж не кладоискателя ли? — усмехнулся я.

Ухтомский смущенно закашлялся. Эпидемия кладоискательства, охватившая Череповец, быстро сошла на нет. Не то народ образумился, не то зима помешала. Долбить ломом мерзлую землю? Нафиг такое счастье. И кладов не надо. Старший городовой Смирнов, поставленный присматривать за гостиницей «Англетер» и ее постройками, тоже пытался что-то искать, но «вразумленный» начальством, оставил это глупое дело. Тем более, что в гостинице появилась сама хозяйка, выпущенная из тюрьмы. Муж и работник отправились на бессрочную каторгу, канцелярист получил два года тюрьмы, а Анну Тихоновну присяжные заседатели признали невинной жертвой обстоятельства. Дескать — боялась мужа, который грозился физической расправой, а то, что стирала окровавленные вещи — бывает. Если бы на процессе всплыли все обстоятельства, касающиеся ящика с акциями, хозяйке гостиницы пришлось бы туго. Но, увы. Не все можно поведать миру.

Анна Тихоновна лошадей уже продала, сейчас продает гостиницу, покупатели уже есть, но она дорожится, желая получить две тысячи, а ей дают только полторы.

Городовой Смирнов, получивший плюху, взялся за ум и теперь честно отрабатывает жалованье. Вспомнилось, что недавно исправник показывал его рапорт.

‘Его Высокоблагородию господину надворному советнику Абрютину.

Покорнейше довожу до сведения Вашего Высокоблагородия, что вчера была совершена кража со взломом замка из амбара с подворья череповецкого мещанина Смирнова Ивана, украден сундук и похищено домашних вещей на сумму 68 рублей 12 копеек. Подозреваемых нет.

В течение дня, негласным путем удалось узнать, что кражу совершил крестьянин Василий Смирнов, проживающий постоянно в деревне Починок Воскресенской волости и находящийся на заработках в Череповце, снимающий угол у мещанской вдовы Авдотьи Смирновой. Удалось также установить, что извозчик Степан Смирнов видел, куда Василий Смирнов увез сундук.

Василий Смирнов задержан, похищенные вещи обнаружены, опознаны мещанином Смирновым Иваном.

Старший городовой Федор Смирнов’.

Дело я открывать не стал — пусть сразу к мировому судье отправляются, а рапорт мне понравился. Не врет статистика моего мира, уверявшая, что самая распространенная фамилия в России не Иванов, а Смирнов. Интересно, а информатор, сообщивший городовому «негласным путем» о воре, не Смирнов ли?

Антон Евлампиевич покашлял и перестал, потом вытащил из кармана узелок. Развернув его, высыпал на мой стол с десяток грязно-серебряных кругляков. Это у нас что такое? А, старинные монеты. Видел я такие в музеях.

— Неужели Смирнов нашел? — поинтересовался я, осторожно взяв в руки тоненькую серебряную пластинку с едва заметной арабской вязью.

— Так точно.

— Как же он умудрился? Земля мороженая.

— Говорит, возле бани. Там, где грязная вода из-под пола стекает, земля помягче, копнул, а тут тебе и монетки. Он поначалу не понял, что это такое, думал — сбрую конскую украшали — серебра-то здесь с гулькин хрен, потом подсказал кто-то — либо турецкие, либо персидские, но старые. Вначале, говорит, купцам хотел продать, потом совесть замучила — мне принес. Дескать — виноват.

— И что Смирнов хочет?

— Так он ничего не хочет. Это я не знаю, что с этими монетками делать? Не то господину исправнику отдать, чтобы он серебрушки в Новгород переслал, в канцелярию губернатора. Инструкция есть, чтобы все, что древнее отыскивают, отправляли туда, а канцелярия пересылает в Новгородский музей древностей. Так что, в раздумьях я. Отправить или, выбросить? Вот, скажите-ка, Иван Александрович… Вы, человек грамотный, в университете учились. Эти монетки много денег стоят? Чисто из любопытства спрашиваю. Старые ведь монетки, лет двести, а то и больше.

Взяв в руки монетку, с умным видом сказал:

— Лет им побольше, не двести, а тысяча, если и поменьше, то девятьсот. Их арабы чеканили, когда наше государство возникло и Русь крестили. Был такой Арабский халифат, свои монеты чеканил.

Рассматривал монету и задумался. Я ведь уже и не помню все тонкости образования арабского халифата, его распада, а ведь когда-то уроки вел. Рассказывал, как арабов не принимали всерьез, а они взяли, сделали козью морду и персам, и византийцам и чуть было всю Европу не захватили. Надо будет что-то почитать. Иначе — попадется на экзамене по Всеобщей истории.

Так, отвлекся. И сколько стоит куфический дирхем? В моем мире такой стоил бы… Ну, рублей пятьсот, может — тысячу.

А вот в мое нынешнем времени сколько стоят?

— Уж точно, на таких монетках не разбогатеешь, потому что никому они особо-то не нужны. Да и много их начеканено. Если кто даст пятачок — уже хорошо.

— А у нас они откуда взялись? — полюбопытствовал Ухтомский. — Ладно, если в Крыму или в Таганроге, а здесь-то?

— Так купцы и привезли. Слышал ведь, Антон Евлампиевич о пути из варяг во греки? Варяги — теперешние шведы с норвежцами, они на Балтике, а греками у нас византийцев именовали. Купцы туда-сюда ездили, товары возили. Со Скандинавского полуострова железо везли, из Византии соль.

— А зачем чужое везти, если своего полно? — удивился Ухтомский.

— Так это сейчас все есть, — пояснил я. — А раньше ничего своего не было. А как без железа? Или без соли? Без соли, Антон Евлампиевич, сам понимаешь, ни запасов на зиму не сделать, ни щи не посолить. Греки свою соль на наше зерно меняли — иной раз мешок соли на мешок ржи меняли. А куда деваться? Брали. А у болотной руды, что в наших краях — качество плохое. Еще ладно, что в Вологодской губернии соль научились добывать. Главная торговля в Новгороде была, но и к нам на Шексну заезжали, на Белое озеро. Белозерск когда-то богатым городом был. Рыбу в наших краях покупали, шкуры всякие, воск. А на Соборной горке, где монастырь был, люди давно живут. Кто-то из купцов свой кошелек у нас потерял. По прежним временам пять монет — очень много. У нас ведь долго своего серебра не было, все привозное было. Наверное, за эти монетки можно было дом купить, или коня.

— Вот те на! — захохотал Антон Евлампиевич. — Купец кошелек тысячу лет назад потерял, а Федька Смирнов нашел! Купец-то, переживал, небось, а как кошелек теперь вернуть?

Я только кивнул и процитировал:

— Потеряла девушка перстенёк

И ушла, печальная, с крылечка.

А спустя тысячелетье паренёк

Откопал её любимое колечко.

Я б и рад ей то колечко возвратить,

Да не в силах… Время любит пошутить[2].

— Так что с монетками-то делать? — напомнил Ухтомский.

— В Новгород их отправлять смысла нет. Там и своих хватает, счет не на единицы идет, а на сотни. Для них эти пять дирхемов ерунда, а для нас важно. Будет доказательство, что Череповец не при матушке Екатерине появился, а гораздо раньше. А в губернию пошлем — потеряют[3]. Лучше эти дирхемы в Городскую управу отдать. Мне недавно Афетов, преподаватель Учительской семинарии говорил — Иван Андреевич Милютин музей истории собирается делать[4]. Серебро умелые люди почистят, точный год определят. Но рапорт написать надо — не для канцелярии, а для музейных хранителей. Еще неплохо бы план составить. Для потомков.

[1] Обычно так говорят про телят, отличающихся хорошим аппетитом. Можно ли так сказать про мальчишку — не знаю.

[2] Валентин Берестов

[3] Вот-вот. В 1822 году в деревне Панькино (ныне улица Чкалова в Череповце) был найден клад дирхемов. Отправили его в Новгород, но он по дороге пропал. Еще много что интересного увезли из Череповца в Новгород, но все куда-то подевалось.

[4] Музей создадут в 1895 году. Он и сгорит разочек, и станет мыкаться в поисках здания, но все равно, выживет.

Глава седьмая

Старообрядцы Череповецкого края

Сегодня не собирался заходить к исправнику, но тот сам отправил курьера, чтобы зазвать к себе. Не думаю, что Абрютину не с кем чая попить, поэтому пошел. А Василий Яковлевич, вместо того, чтобы меня чаем напоить, бумажку сует. Дескать — ознакомьтесь.

Вот, знакомлюсь.

‘Его Высокоблагородию господину Абрютину

От урядника Пачевской волости 1 стана Череповецкого уезда Микешина.

Довожу до вашего сведения, что 4 февраля с.г. насмерть убился крестьянин деревни Замошье Пачевской волости Паисий Ларионов, 53 лет.

Причина — напился пьяным, упал с моста в собственном доме, скатился по лестницеи сломал себе шею.

К сему — урядник 1 стана унтер-офицер Микешин’.

— И что вас смущает? — поинтересовался я, прочитав доклад урядника.

Я бы этот рапорт проигнорировал, положив в папку с общими бумагами — канцелярист их потом сведет в один документ и отправит в Новгород, в канцелярию губернатора. Смерть Паисия Ларионова пополнит статистику погибших по причине пьянства.

Ну, принял человек лишнего, бывает. А с какого моста он упал и скатился по лестнице? А, понял. Не с того, что перекидывают через ручей или реку, а с перехода, соединяющего жилую часть дома с нежилой. Жилая — это изба, нежилая — скотный двор, а сверху повить, куда складывают сено. На повети можно кладовки настроить, а еще, пардон, нужно́й чулан. С моста идет лестница вниз, к выходу. Сам я живу в городском доме, где из нежилой части только сени.

Падение с лестницы — штука неприятная. Наверное, нет такого человека, который бы хоть раз в жизни с нее не падал. Иной раз и не один. Я однажды со стремянки навернулся — на даче у тещи ветки березы пилил. Ушибся тогда здорово, кисть подвихнул, а Оксана Борисовна ходила и ныла, что стремянка сломалась. И ныла до тех пор, пока Ленка новую не купила. Я бы из принципа не стал покупать, но жена сказала, что дешевле купить, чем слушать стоны.

Вспомнилось, что незадолго до «попаданства» читал о том, что в Британии какое-то министерство вело специальный учет — сколько человек ежегодно падает с лестниц, получает травмы различной степени тяжести или гибнет. Если не ошибаюсь — триста тысяч в год[1]! Но если по сериалам судить, так в аглицком доме обязательно имеется два этажа и очень крутая лестница, с которой кто-нибудь да сваливается. Либо самостоятельно, либо ему помогают.

— Будь это иная деревня, или иная волость — не смущало бы, — хмыкнул Абрютин. — Народ у нас пьет. Но народ у нас разный…

Василия Яковлевич сделал значительное лицо, а я принялся лихорадочно соображать — кто же у нас в России не пьет? Ну, разумеется, кроме меня. Дошло.

— Старообрядцы? — выпалил я.

Кажется, исправник был слегка раздосадован, что судебный следователь раскрыл этот маленький секрет. Не дал, понимаете ли, раскрыть великую тайну. Слышал, что в Череповецком уезде имеются старообрядцы, но сам я с ними не сталкивался. Или, если и сталкивался, то не мог опознать. На лбу не написано — старообрядец или никонианин.

— И что, староверы совсем не пьют? — поинтересовался я.

— Почему же, могут позволить. Одну рюмку для здоровья, вторую — для веселья, — сказал Абрютин. Посмотрев на меня, усмехнулся: — Если бы я вас в нашем храме не видел, заподозрил бы, что и вы старообрядец. Две рюмки, не больше. И курить — ни-ни.

Василий Яковлевич уже не первый раз намекает на мою странность, хотя мы с ним как-то и выпивали. На моей «проставе» в честь ордена. Но я, вроде бы, выпил не две, а целых три рюмки.

— Ничего, будет оказия, накундехаемся мы с вами до поросячьего визга, — пообещал я.

— Накундехаемся? Да еще и до поросячьего визга? — хмыкнул Абрютин. — Надо запомнить.

Запоминайте, господин исправник. Я вам как-нибудь еще что-нибудь этакое выдам.

— В нашем уезде старообрядцев много? — поинтересовался я.

— Вы их лучше раскольниками именуйте, — посоветовал Абрютин. — Иначе получится, что мы с вами по какому-то новому обряду живем, а они по-старому? Наших предков в один год крестили.

Вот здесь можно было бы поспорить. Хотя официально крещение Руси и состоялось в 988 году, но реально оно растянулось лет на сто, если не больше.

— Переписи им не делали, но по подсчетам батюшек, тысячи две, или три. В Пачевской волости их хватает, в Чаромской немало. Есть еще в Ильинской. Вон, у нас даже в приходе Воскресенского собора один раскольник числится.

— Василий Яковлевич, я ведь толком и не знаю, чем староверы, раскольники то есть, от нас отличаются. Ну, крестятся двумя перстами, икон наших не признают, в богослужении только рукописные книги используют. А что еще?

— У них там черт ногу сломит, вторую вывернет, — поморщился Абрютин. — В тех волостях, где у нас раскольники живут, можно сказать, чересполосица. В деревнях и раскольники живут, и православные, как мы с вами. В той же Пачевской волости — есть раскольники, которые в наш храм ходят, но крестятся двумя перстами. Есть те, кто сами себе попов избирают, иной раз священниками по очереди служат. У этих тайные церкви есть. Есть еще беспоповцы — эти попросту дома молятся на образы, а то и на камни какие-нибудь. Есть еще филипповцы, бегуны.

— Бегуны, как я понимаю, от всех бегают? А филипповцы это кто?

— Бегуны, допустим, они не просто так бегают, — пояснил Абрютин. — Убегают они от мирских соблазнов. Чтобы никаких связей с обществом, с государством. Им странствовать можно по святым местам, вот и все. Мне бы не жалко — пусть себе странствуют, только там ведь и молодые парни есть, кому на службу военную надо идти. Они-то по святым местам бродят, а у меня голова болит — как их на медицинскую комиссию отправить?

— Удается? — полюбопытствовал я.

— Не очень, — признался исправник. — Хорошо, что их не так и много. Два-три человека, не больше. Вот, если скиты создают, это хуже.

Скит — это только для писателей хорошо. Для государства не очень. Народ, который там живет, поставил себя вне государства. Стало быть, налоги не платит, на военную службу не желает идти. Непорядок. Да и мало ли кто может укрываться в скитах?

— А есть и скиты?

— Сложно сказать, — вздохнул исправник. — Знал бы, что где-то скит имеется, отправил бы полицию на задержание, а понадобилось — так и солдат бы привлек. В прошлом году в лесах женский скит отыскали. Жили там девять баб, вроде, как странницы старые да увечные. Задержали, доставили в Череповец. Выяснилось, что среди обитателей две беглые каторжницы, да три воровки, что в розыске. Еще четыре бабы — эти и на самом деле бывшие странницы. Преступниц по этапу отправили, а старух, которые странницы, в женскую обитель. Пусть там свой век доживают. А сбегут — так их дело.

— А кто такие филипповцы?

— Тоже раскольники-беспоповцы. Молятся дома, общиной, но за государя отказывается молится, не желают вступать в законный брак[2], — пояснил исправник.

Спрашивать — как это власть мирится со всем этим, глупо. В моем двадцать первом веке тоже всего хватает. Старообрядцев, правда, почти повывели, но в этом двадцатый век виноват и всякие исторические катаклизмы.

— А в деревни Замошье, где крестьянин с лестницы упал? Там раскольники какого толка?

— А вот там-то как раз раскольники чистой воды. И попы свои, и храмы тайные. То есть — поп-то у них один, выборный, да и храм один. Народ богатый живет. У них ведь барина не было — государственные крестьяне, не бедствовали, а после реформы еще лучше зажили. Почти у каждого мужика — по две лошади, а коров — не то по три, не то по пять. Община крепкая, друг за друга горой. Свой маслозаводик — масло и к нам посылают, и в Вологде продают. Своя мельница имеется. Могли бы, кстати, на ней зарабатывать, но она только для своих. Тех, кто щепотью крестится, не пускают.

— И в дома, наверное, чужих не пускают?

— В дома-то пускают, я же был в тех деревнях, даже хлеб и воду дадут, но откровенничать — боже упаси! В Замошье своих рабочих рук не хватает — в батраки нанимают тех, кто щепотники. И кое-кто из молодежи к раскольникам переметнулся. Были бы доказательства, что среди раскольников проповедники есть, я бы таких мигом из уезда выслал, но доказательств-то нет!

— Стало быть, Ваше Высокоблагородие, придется нам в эту, как ее там… Затишье? А нет, Замошье ехать? — поинтересовался я. — А коли труп придется эксгумировать, придется нам с собой и доктора брать.

— Вообще-то, вам с мной не обязательно ехать, — пожал плечами Абрютин. — Я все равно собирался в Пачу ехать — мне два раза в год полагается объезды делать по всему уезду, как раз время пришло. Дознание мы и сами провести можем, арестуем, если понадобится, а труп и в Череповец привести можно. А вы уж тут и допросы чинить станете, и все прочее.

— Василий Яковлевич, а чего же вы меня пригласили? — хмыкнул я. — Я, хоть и следователь по особо важным делам, но для вас не начальник.

— Так чаю с вами хотел попить, — улыбнулся Абрютин. — Опять-таки, вы про это дело все равно узнаете, ворчать начнете — отчего с собой не взяли? У вас же там, в одном месте, шильце сидит…

— Опять прикалываетесь… — вздохнул я, ни капельки не обижаясь. Напротив, Василий Яковлевич прав. Если там действительно убийство, а не смерть по неосторожности, надо ехать.

Господин надворный советник только довольно крякнул, потом пошел отдавать приказ о том, чтобы принесли чай.

В ожидании чая, я спросил:

— У вас ведь наверняка еще какие-то претензии к уряднику есть? Думается мне, что если бы кто другой подобный рапорт прислал, то могли бы и поверить.

— Совершенно верно, — кивнул Абрютин. — С урядниками вообще беда. Они же работать начинают через год, а то и через два. Пока народ узнают, пока местность изучат. Но за год или за два они уже в селе своими становятся, кое-кто жен себе находит, а потом дети пойдут.

— Врастают в обстановку.

— Вот-вот. Врастают в обстановку, начинают делить всех на своих и чужих. Своим могут и послабление дать, а с чужих шкуру спустят. Как вы иной раз говорите — это не есть хорошо. Менять нужно урядников хотя бы один раз в пять лет. Но на кого менять? Что там на самом-то деле случилось с Ларионовым? Не исключено, что покрывает кого-то Микешин. Боятся лишний раз сор из избы вынести.

— Так все мы так, — усмехнулся я. — Вон, с тем же Виноградовым нашим. Его бы под суд отдать, так мы и его жалеем, и не хотим, чтобы о нашем суде плохая слава шла.

— Ну, Виноградова господин Лентовский жалеет. А вы тоже хороши — все дочку его жалеете, которая к вам из-за папеньки ругаться прибегала. Мне ведь Виктория говорила, что вы ей стипендию собирались испросить. Ладно, что передумали.

— Все-то вы знаете, — усмехнулся я.

Ну, тут понятно. Сестра супруги рассказала о губернаторской стипендии. А соседки уже давно обо всем поведали городовым, а те, естественно, доложили начальству. Сарафанное радио у нас хорошо работает. Правда, про угрозу пистолетом государственному чиновнику оно не прознало.

О, надо бы пистолет вернуть госпоже Десятовой. Все время забываю.

Канцелярист принес чай, мы зазвенели ложками, отвлекаясь от насущных дел. Абрютин, сделав глоток, кивнул, оценив вкус и крепость напитка, продолжил:

— А к Микешину, уряднику тамошнему, у меня еще вопросы имеются. Мне недавно доложили, что в Пачевской волости этим летом четыре скирды сена сгорели. Вроде бы — сено и сено, бывает, что и горит. Но, как оказалось, его тамошние мужики сожгли.

— Раскольники с никонианцами покосы не поделили? — предположил я.

— Почти угадали. Там, в Пачевской волости, имеется и помещичья земля. Тоже чересполосица — тут государственные крестьяне были, там уже частновладельческие.После реформы, когда мужикам земли намеряли, что-то не так намерили. Если бы помещик на месте жил, тогда бы и межевание позже правильное провели и все прочее. Но помещик в Петербурге, носа сюда не кажет, деньги за него управляющий собирает. А управляющий — он ведь и сам из здешних мест. Вот, под шумок, мужики покосы косить принялись, а потом и вовсе своими стали считать. У нас ведь как? Если я на земле работаю — земля моя. Не в Европе, где каждый кусок земли своего владельца имеет. Будет сорняком зарастать, а никто не тронет — чужое. А в прошлом году приехала барынька — супруга помещика, вместе с сыном. Кажется, она с мужем отдельно живет, тот ей паспорт выписал, разрешающий свободное передвижение, часть своего поместья переуступил. Я всех подробностей не знаю, но знаю только, что решила она от земли прибыль иметь побольше, нежели супруг ей платил. Дом себе барынька поставила — скромный, не барский, зато свой, вместо управляющего стала платежи за землю получать. Думаю — очень удивлена была, когда узнала, что денег больше, чем раньше получала. Нет ведь таких управляющих, чтобы не крали у барина. А так-как покосы по ее документам в собственности супруга, косцов наняла, сено скосила, продать решила.

Мужики с косцами подрались, а потом вообще — спалили все сено и пригрозили, что и ее дом спалят. Так что, убежала барыня вместе с сыном в столицу.

— А что Микешин? — полюбопытствовал я.

— А что Микешин? — вздохнул Василий Яковлевич. — Да ничего. Мог бы в самом начале все безобразия пресечь, не допустить никакого поджога. Всего и нужно-то было на мужиков рявкнуть, власть применить. Потом со старостой поговорить. Если община межеванием недовольна — пусть жалобу подают. Есть у нас уездное по крестьянским делам присутствие, оно межевые споры решает. Не первый же такой спор. А тут и сено спалили, и женщину с ребенком испугали. А если бы и на самом деле барыньку убили? Это что, из-за какого-то урядника в моем уезде крестьянский бунт? А Микешин мне даже не доложил. У торговцев узнал, свое расследование провел. Наверняка кто-то из его новых родственников тоже чужое сено жег. Вот, он своих покрывает.

— Василий Яковлевич, а если бы и на самом деле бунт случился? Что станет делать полиция?

— Бунт… — призадумался на секунду Абрютин. — Ежели мужички собрались, да орут — это еще не бунт. Я бы им даже орать не мешал — пусть себе проорутся. Но коли бы крестьяне за топоры схватились, за вилы, я бы своих городовых на них не повел. Даже если одна деревня поднимется — это мужиков двадцать, не меньше, а я, при надобности, больше десяти человек не соберу. А даже и соберу — что толку? В любой деревне отставные солдаты есть, которые в воинском деле понимают. Мятежники в чистое поле не пойдут, в деревне засядут, в первую очередь подходы и подъезды к ней перекрывают. Можно баррикаду поставить, завал из бревен. Ну да много что можно придумать! У нас с моим помощником да с Ухтомским по револьверу имеется, у полицейских однозарядные пистолеты, да палаши — колбасу резать. Я со своими городовыми и с конной страже завалы штурмовать не стану, а сразу телеграмму в Новгород отобью. Пришлют роту солдат, да пару орудий. Два или три залпа — завалы расчистят, потом солдаты войдут. Кто оружие сразу не выкинет — тех постреляют. А потом уже и мы с полицией войдем. Зачинщиков заберем, в уезд привезем. А дальше уже ваша работа — станете доискиваться, из-за чего бунт поднялся, кто виноват.

— Когда поедем? — спросил я.

— Сколько на сборы нужно?

— Так одного дня хватит, — ответил я. — Мне надо Лентовского в известность поставить, а что с собой брать — подумаю. Думаю, что если в чужие места поедем, запас еды взять невредно.

— Тут вы правы. Провизию лучше с собой брать, — согласился Абрютин. — Вы еще полушубок возьмите, шапку. Если валенки есть — тоже берите. Если нет — можно у кого-нибудь взять.

— Есть у меня валенки, — повеселел я. — Спасибо матушке — и валенки, и все прочее.

— Нужно еще Федышинского взять, а господин доктор любит во фрондера поиграть, придется поуговаривать малость, — усмехнулся Абрютин.

Дипломат у нас господин исправник. И доктору приятно будет, что уговаривают. А ведь все равно бы поехал, куда он денется?

— Револьвер брать? — деловито поинтересовался я.

— А зачем он вам? — удивился исправник.

— Ну как же, зачем? Сами меня напугали — черт те что творится в Пачевской волости, раскольники дикие бегают, мужики барское сено жгут!

— Если хотите — возьмите. Но думаю, он вам не понадобится. Ваше дело следствие проводить, а наше — вас охранять. Но лучше мы через неделю выедем. Масленичная неделя начнется, нельзя Череповец без исправника да без городовых оставлять. Вот, отгуляем, блинов поедим, а в Великий пост и поедем.

[1] Автор, в отличие от ГГ должен знать, откуда берутся данные. См.: Билл Брайсон. Краткая история быта и частной жизни. Для информации — в США ежегодно погибает при падении с лестниц около 12 тысяч человек. Чаще всего страдают пожилые люди старше 65 лет, а еще холостые и разведенные мужчины, женатые реже. Дети падают еще чаще, но почти без последствий.

[2] Считается, что основателем этого направления был беглый стрелец по имени Филипп.

Глава восьмая

Проводы русской зимы

Суббота. Вечер. Плохо, что Леночка еще не вернулась. Но хорошо, что на службу завтра не нужно.

— Иван Александрович, ну, пожалуйста, еще чуток расскажите, — канючила Нюшка.

Я сидел, разморенный блинами, которых слопал неимоверное количество. И со сметаной, и с медом, и со сливочным маслом. И просто так, без ничего. А блины маленькая кухарка пекла классные. Не хуже, чем Наталья Никифоровна, а может, они получались даже вкуснее.

Масленичная неделя расписана по дням, но одно общее — лопаем блины! Скоро на эти блины глаза не станут смотреть, но все равно — продолжаем лопать. А в суде, вроде бы, официально никто неприсутственных дней не объявлял, но вся работа сама собой свелась на нет. Какая работа, если в понедельник в Окружную тюрьму идут родственники с блинами? И во вторник идут. И в среду. И во все остальные дни. Мировые судьи уже просителей-посетителей не принимают, куда-то пропали. В том смысле — что пропали все судьи, все три штуки. И у нас как-то все заседания перенесли на Великий Пост. Правильно — в Пост положено не только поститься, но и страдать.

По улицам уже Масленицу катают, да не одну, а три. Одну возят в санях, а две таскают мальчишки Можно только посочувствовать преподавателям учебных заведений. Детишки — мальчишки, оно понятно, но даже важные гимназистки пытались сбежать с уроков, чтобы покачаться на огромных качелях, установленных на двух площадях — Торговой и Соборной. В реальном училище прошло состязание — кто больше съест блинов? Победил Вася Злобин, умудрившийся слопать аж тридцать штук! И как не лопнул?

Холостякам, вроде меня, жить полегче. В гости к родственникам ходить не надо, и к себе никого не ждем. В среду, на блины к теще не идти (будущая теща в Санкт-Петербурге), зато и в пятницу ее не нужно кормить блинами.

Масляничная неделя — череда сплошных безобразий. Правда, городовые нынче добрые, из-за ерунды никого в участок не тягают.

В среду одной из моих соседок — Марии Ивановне кто-то вымазал окна сажей. И зачем было так шутить над старухой? Или она не только у меня дрова воровала? Я, поначалу испугался — не подумала бы на меня. Но узнал, что в прошлую Масленицу над старушкой подшутили еще более жестоко — поставили ей на крышу сани. Тоже — постараться ведь нужно! А как их потом снимать? Веселуха.

Бабуля пыталась отмыть окна горячей водой. Хотя бы посоветовалась вначале с кем-то, а не плескала кипяток со всей дури! Два стекла в раме разлетелись вдребезги, зато остальные у бабки хватило ума не мыть. Несмотря ни на что, жалко старушку. Пока заткнула окно подушками, а что дальше станет делать — видно будет. Может, скинемся с соседями по гривеннику, купим бабке новые стекла? Или я бы и сам заплатил стекольщику. Гложет до сих пор чувство вины за поленце, что подкинула ей юная «диверсантка».

Вечером, в четверг, ко мне приходили ряженые. Судя по миленьким девичьим мордочкам, которые не смогли испортить ни сажа, ни фальшивые бороды из пакли — одноклассницы моей Леночки. Пели, плясали, били в бубны, потом требовали угостить их вином. Ишь, обнаглели! Вина у меня нет, да и вредно гимназисткам пить, зато я заранее (по совету Нюшки) запасся конфетами, орехами, поэтому каждой из девчонок выдал по целой горсти. Надеюсь, остались довольны, а иначе бы вымазали и мне окна сажей. Рассерженные девчонки народ опасный.

С четверга и по воскресенье на реке Шексне можно было полюбоваться конскими бегами. Мужики из уезда соревновались — чей жеребец круче? В конце концов выбрали трех победителей. В качестве награды всем выдали по самовару. Раздали призы за второе место — по паре сапог. «Бронзовую» тройку одарили скромнее — серебряными рублями. Но рубль — неплохие деньги.

Спрашивается, где справедливость? Старался жеребец, а награду получал хозяин. Кони и чай из самовара не пьют, и сапоги им без надобности. Тем более, что помимо награды, владельцы лучших жеребцов имели еще и другой бонус — к ним теперь выстроится очередь из желающих заполучить жеребенка. Тьфу… Не от мужика, конечно, а от его жеребца. Так что, жеребцы в накладе не останутся.

Сам я на бега не ходил, но задумку организаторов оценил — тут вам и зрелище, и польза — улучшение лошадиного поголовья в уезде.

Не зря Масленицу считают языческим праздником, где принято наедаться впрок. А я, после Нюшкиных блинов, того и гляди лопну.

— Ань, а тебе домой не пора? — озабоченно поинтересовался я. — Глянь в окно — потемки уже.

А чего в окошко глядеть? И так известно, что зимой смеркается рано, часов с пяти, а теперь уже восемь. Природе-то все едино — праздники ли нет. И маленькая кухарка сегодня задержалась. Ей, видите ли, захотелось накормить хозяина блинами «с пылу с жару».

Отчего у хозяина должна болеть голова о прислуге, которой нужно в потемках возвращаться домой? А вот, поди же ты, каждый вечер сердце не на месте. Что тут поделать, если мозги-то из других времен. Поэтому, каждый вечер накатывает желание проводить девчонку до ее деревни, сдать отцу с рук на руки.

Видимо, до сих пор у меня срабатывает синдром педагога — если повел ученика (ученицу) на мероприятие, будь добр, доставь обратно.

Понимаю, что от Череповца до Борока и шагать-то всего с версту, а волков в здешних местах не водится, плохих людей, способных обидеть девчонку тоже нет. Все верно. Но как же отпускать на ночь глядя? Иной раз Нюшка говорит — мол, на работу к батьке пойдет, вместе с ним и вернется, тогда на душе полегче.

А что сегодня? Кухарка говорила, что у отца хозяин на два дня велел склад закрыть — только сторож остался. Значит, одной придется в потемках, да еще по снегу брести?

— Иван Александрович, ну, пожалуйста, расскажите сказку…

Если кто-то узнает, что хозяин рассказывает прислуге сказки — придется уезжать из Череповца, а еще лучше — подать в отставку и переквалифицироваться в управдомы. Или в приказчики в магазин готового платья.

А началось все с домовенка Кузи. Нюшке мой рассказик понравился, запросила еще. И я пошел у нее на поводу. Да что уж там — мне и самому нравится.

Про Кузю рассказал, приступил к «Приключениям Буратино». В результате получилась некая смесь из сказки, прочитанной в детские годы и фильма. Что-то подправил — Дуремар оказался симпатичнее, а вот Мальвину я безжалостно выкинул. Сказка обойдется и без нее, а мне девочка с голубыми волосами никогда не нравилась. Самодовольная, капризная, а если кто-то пришелся ей не по нраву — оставляет без обеда, затравит собаками. Ладно, пусть не затравит, а отдаст приказ верному пуделю Артемону запереть мальчишку в темный чулан. Но все равно — непедагогично!

Забавно — Анна Игнатьевна, барышня солидная и практичная, слушает сказки открыв рот, просит, чтобы рассказывали дальше. Но нечего хозяина эксплуатировать, пусть сама читает!

Отыскал в книжном шкафу покойного коллежского асессора Селиванова «Сказку о рыбаке и рыбке», «Сказку о мертвой царевне и о семи богатырях», еще что-то из великого классика. Мы их с Натальей проглядели, не отправили в библиотеку Нелазской школы. Зато теперь Нюшке есть что читать.

А эта пигалица Пушкина осилила за один день. Теперь выясняет — можно ли ей записаться в городскую библиотеку? Но девчонок туда не пустят. Пришлось идти самому, записаться, заплатив за месячный абонемент аж три рубля. Нашел для Нюшки «Конька-горбунка» Ершова. Книжка нетолстая, хватит ей ненадолго. Надо бы еще что-нибудь захватить. «Остров сокровищ» Стивенсона или что-то из Жюля Верна. Увы и ах. Не то еще не перевели, не то до нас переводы пока не добрались. Взять, что ли, что-нибудь из русской классики? Не хочется. Я это и в своем мире читал. Вздохнув, ухватил бессмертный роман «Три мушкетера» господина Дюма-отца. Лучше бы на французском, но в городской библиотеке только перевод. Ладно, почитаю, сравню.

Нюшка «Конька-горбунка» прочитала влет. Как прочитала, то попросила у меня’Мушкетеров’. Читает, нравится, но приходится давать пояснения — кто такой кардинал Ришелье, и кто такие мушкетеры. И почему католики сражались с гугенотами? Зачем они сражались? И почему Англия помогала гугенотам? А почему Атос, когда был графом, повесил свою жену? А разве он имел на то право?

В общем, вопросов было так много, что разъяснять, что художественное произведение отличается от реальной действительности не было смысла. Но все-таки, пришлось рассказать, что кардинал — это должность, вроде нашего митрополита, а Ришелье, помимо духовного сана, был еще и первым министром у короля. По уровню власти — нечто вроде нашего министра внутренних дел. Не удержавшись, рассказал, что Ришелье сделал очень много полезного для Франции — и города строил, и «вольных» феодалов прижимал, и торговлю поддерживал. А еще привел такой факт — кардинал, чтобы победить голод в своей стране, закупал зерно в России.

И вот тут-то уже пришлось рассказывать о значении города Архангельска в прежние времена, о торговле, которую вела Россия через Белое море.

Эх, Нюшке бы родиться в иных условиях, да в другой семье, далеко бы пошла. А так, может застрять в кухарках. А в царской России кухарка управлять государством не сможет, как ни крути[1]. Хотя, кто знает?

— Аня, если начну рассказывать, опять мы с тобой часов до десяти проболтаем. Во сколько домой вернешься?

Анна, вместо того, чтобы прислушаться к голосу разума, опять заныла:

— Иван Александрович, ну, хоть немножечко…

Добрый я очень. Веревки вить можно. Или же мне не хватает того, что было когда-то — возможности учить? А здесь еще и очень благодарная ученица попалась. Были бы все ученики такими, как моя маленькая кухарка, в школы бы очередь стояла из учителей[2].

Чего бы ей такое рассказать? Чтобы и вышло складно. Русские народные не пойдут, она их и так знает. Братья Гримм для деток поменьше. Что-нибудь сказочно-фантастическое? «Приключения Электроника» не подойдут — замучаюсь объяснять, кто такой робот. Про голову профессора Доуэля рассказывать рано. Может, пересказать «Аэлиту»? Про лихого кавалериста Гусева и революцию на Красной планете? Тогда уж лучше пересказать

— Тогда придется еще один самоварчик ставить, — решил я. — Маленький, мне на чашку.

— А у меня уже все готово, — сообщила Нюшка. — И чай свежий заварен, как вы любите.

Вернувшись с чашкой, девчонка наставительно сказала:

— Такой крепкий чай на ночь не стоит пить. Не заснете.

По мордахе вижу, удерживается, чтобы не добавить — мол, еще на горшок станете всю ночь бегать!

Нет, выпороть бы эту мартышку! А ведь права. Не стоит пить на ночь крепкий чай или кофе, только я все равно пью.

Я обреченно вздохнул, принялся пить чай и пересказывать «Обыкновенное чудо». Не то, что читал у Евгения Шварца, а в интерпретации Марка Захарова. Заколдованного медведя отчего-то называл Александром, а принцессу — то титулом, а то просто Женечкой.

Заболтался, а посмотрел на часы и ахнул — времени-то уже одиннадцать! Мне хорошо — завтра воскресенье, а Нюшке? А девчонка, как бы ей не хотелось послушать, уже почти спит. И куда ее теперь? Либо идти провожать, либо тут оставлять. Но мне вылезать из теплого дома не хочется.

— Ань, если ты домой не придешь, не хватятся?

— А чего хвататься-то? Дома сегодня никого нет. Все в гости ушли, к сестре тети Гали. А если в гости — вернутся завтра, потому что козу вечером нужно доить.

— Тогда зачем тебе ночью идти? Давай-ка ты нынче здесь заночуешь, — предложил я. — Стулья составим, что-нибудь постелем.

— Так зачем стулья? — обрадовалась Нюшка. — Печка же есть. Я там все вычистила, подмела, половичок постелила.

Про печку, как про спальное место, я всегда забываю. И Наталья Никифоровна на ней не спала, а уж я и подавно туда не полезу. Жарко, кирпичи жесткие да и места мало — ноги не вытянуть, будешь лежать, как на вагонной полке.

— Может, вы все-таки сегодня доскажете? Страсть, как интересно. Принцесса поцелует Александра и тот превратится в медведя? А я еще чайку заварю. Крепенького, как вы любите. И расскажите… Помру ведь от любопытства. А как помру — вы же сами себя корить станете. Скажете — мол, мартышка малолетняя померла, а все равно жалко.

Вот ведь, шантажистка мелкая. Придется рассказывать.

Утром нам с Нюшкой можно было вместе идти в храм. Нет, не за ручку — я впереди, кухарка сзади.

Забавно, что дворянка Наталья Никифоровна ходила в Благовещенский собор, а маленькая кухарка — в Воскресенский. Но что поделать, если крестьяне ее деревни, как и жители Матурина прихожане главного храма? Тем, кто в Матурине, сейчас хорошо — по льду в церковь ходят, а как лед сойдет, приходится с утра пораньше на лодках переплывать[3].

Кухарка, перед тем, как отправиться на службу, затопила печку и принялась чем-то греметь. Видимо, надеялась поднять хозяина. Все-таки, у девчонки пока не хватает наглости, чтобы меня будить, как это делала Наталья. Но Наталья Никифоровна имела на это право, а крестьяночка пока носом не вышла. Но опасаюсь, что со временем Нюшка тоже начнет борзеть.

Аньку я в церковь отправил, а сам решил остаться досыпать. Вполне возможно, что настоятель, не увидев меня на службе, сделает выводы и пожурит на исповеди. А может и нет. Зато у меня будет в чем покаяться, если не явлюсь в храм. Но коли пойду, то придется самому у всех знакомых просить прощения, да и других прощать. Прощеное воскресение, блин. А самое жуткое, что придется целоваться! Троекратно облобызаться с женой Лентовского абсолютно не возражаю — она молодая и симпатичная. Но целоваться с самим начальником? А еще с остальными, знакомыми и не знакомыми. Нафиг. Я всех прощаю, а если меня кто-нибудь не простит — переживу.

И вообще, я сегодня занят. Вот, как проснусь, начну в путь-дорогу собираться. Но сборы — это просто отмазка. Чего там собираться-то? Минут за двадцать все покидаю.

Конечно же, как только Нюшка ушла, спать расхотелось. Стало быть, пошел варить себе кофе — оно, кстати, уже заканчивается, а думал, что мне до весны хватит.

Напившись, начал вытаскивать из сундуков теплую одежду, потому что шуба и теплая шапка, так там и лежали. И валенки еще.

На всякий случай стоит взять с собой пару белья, запасную рубашку. Мыльно-рыльные принадлежности само-собой. Из продуктов что-то прихватить. Но это попрошу Нюшку, сам не знаю — чтобы мне с собой взять? Сухарей у нас нет. Крупы какой-нибудь, что ли? А что с посудой делать? Ежели, как исправник сказал, едем в раскольникам, то лучше с собой взять. Миску с кружкой, ложку не забыть. И папку с бумагами, походный пенал с канцелярскими принадлежностями. Ах да, револьвер не забыть и патроны.

Все-таки, неудобно таскать оружие в кармане. К шорнику что ли сходить, кобуру заказать? И чего я об этом до сих пор не подумал? Вот, как только вернусь из командировки, так и закажу. Жаль, что у меня не пистолет. Был бы какой-нибудь браунинг, можно бы кобуру скрытого ношения изладить.

Пока растрясал слежавшуюся шубу, явилась Нюшка.

— Что в мире новенького? — поинтересовался я. Авось девчонка выяснила последние новости.

— А ничего особенного, — отмахнулась девчонка. — Вчера грузчики с гавани с кузнецами судостроительного завода на кулачках решили подраться, как в старые времена, но дядя Антон пришел с городовыми. Тех, кто потрезвее по домам разогнали, а пьяным по зубам съездили, да в каталажку определили.

Ну да, Антон Евлампиевич — хороший приятель Нюшкиного отца. А то, что разогнали — правильно сделали. Это только не слишком умные люди пишут — мол, бой на кулачках проходил честно и благородно. Типа — лежачего не бить, ничего тяжелого не использовать. Как же! С пьяных глаз любой «честный и благородный» бой превращается в драку, где и ногами пинают, а противника не только кастетами бьют, но и кольями. Они бы тут на кулачках друг дружку помутузили, а нам потом разбираться — кто кого бил, и почему убили? То, что по зубам дали — плохо, но значит, другого выхода не было. Не понимали словесно.

Маленькая кухарка, определив в печку горшок с какой-то будущей едой, вышла ко мне.

— Иван Александрович, а вы куда-то собираетесь? — спросила Нюшка.

— Ага, — кивнул я. — Хотел тебе сказать, что я в командировку уеду. Дней так…

Да, не выяснил у исправника — на сколько дней мы уедем? Но, скорее всего, Василий Яковлевич вряд ли дал ответ. День туда, день обратно. И в Паче мы вряд ли за день уложимся. Дня два, а то и все три.

— Неделя, не меньше, — решил я. — Так что, считай, неделю ты будешь в отпуске. Сюда можешь не приходить. — Подумав, добавил: — Отпуск оплачиваемый, потому что он произошел не по твоей просьбе, а по техническим причинам.

— А далеко едете?

— Верст тридцать, не больше.

— Тридцать верст? — ужаснулась Нюшка. — Это же далеко! Вам тогда надо что-то теплое с собой взять.

— Уже, — кивнул я на шубу и валенки.

Девчонка потрогала шубу, потрясла валенки и решительно заявила:

— И куда вы в новой шубе поедете? Испачкаете, порвете. В дорогу лучше такое взять, что не жалко. И поедете по делам, а не в гости. Иван Александрович, лучше шубу и новые валенки здесь оставьте, я до деревни сбегаю, у батьки старые валенки — они подшитые, да полушубок возьму. Овчинный, теплый. Старый, правда, но для дороги сойдет. А коли испачкаете — не жалко.

Ох уж эта крестьянская практичность! Но она кое в чем права. Не станешь надевать на себя праздничную одежду, чтобы отправится в лес. Но отправляться по делам в старом крестьянском полушубке — не комильфо.

— Анечка, одежда человеку не для красы нужна, а для удобства. Эта шуба новая, теплая. К тому же, если я овчинный полушубок надену, стану похож на ссыльного, а не на следователя.

С этим моя кухарка спорить не стала. Зато она задумалась о припасах в дорогу без моей подсказки.

— Иван Александрович, вы кашу из печки достать сумеете? Она минуток через пять будет готова.

— Сумею, — озадачился я. — А ты куда?

— А я до деревни быстренько сбегаю, — сообщила девчонка, принимаясь собираться. — У тети Гали хлеб вчерашний есть. Ей все равно новый печь, а этот я на куски порежу, сухарей насушу. И сала шматок возьму.

— Сало? Так ведь пост?

Кухарка, накидывая пальтишко, посмотрела на меня с некоторым удивлением:

— Иван Александрович, что вы как маленький? Если человек в дороге, то пост можно не соблюдать.

[1] Да, тов. Ленин этой фразы не произносил. Мне больше нравится иная фраза, о том, что: «Каждая кухарка должна учиться управлять государством!».

[2] Но тогда автор бы так и работал учителем, а не писал книги.

[3] Еще они могли заночевать в келье — небольшом домике, выстроенном еще в 1810 году напротив храма. Нынче там церковная лавка.

Конец фрагмента