Княжич Юра II. Юрьев день.

Глава 1

*

— «Здравствуй, детство!» — закончилась на мажорной ноте песенка, проигрываемая будильником, и он отключился. Минут через пять, правда, он запоёт снова, так уж он настроен. Это, вообще, стандартная схема для современных приложений-будильников. Достаточно логично выстроенная программистами: в первый раз не проснулся, проснёшься во второй, через пять минут, когда глубокая фаза сна сменится на другую, менее глубокую. Или, что бывает чаще: ты открыл глаза, даже проснулся, но дал себе слабину — позволил полежать «ещё пять минуточек» и… уснул снова. Безжалостный гад, в таком случае, обломает тебя и второй раз тоже!

Зато, ты не опоздаешь туда, куда тебе надо не опоздать.

Мне, правда, сейчас второе срабатывание будильника было не нужно — я и так уже проснулся чуть более, чем полностью. Ещё бы: на таких-то эмоциях! Так что, не поленился, встал, отыскал свой модный девайс, случайно, в процессе диких прыжков с дико-эмоциональными криками, запинаный ногами куда-то в угол комнаты, под один из шкафов. Достал его, отряхнул от пыли и выключил, поставив попутно себе зарубочку в памяти, что в субботу, во время планового ПХД, надо будет больше внимания уделить всяческим труднодоступным местам квартиры, в которых эта рыхлая серая гадость может скапливаться — чай, не чужая квартирка-то, а моя собственная. И я в ней живу сам, а не квартирантов держу. А значит, и дышать пылью из-за своей халатности приходится мне самому. А это, так-то, совсем не полезно. Дышать нужно чистым воздухом. Свежим и, желательно, лесным. Но, последнее — труднодостижимый идеал.

Закончив с выключением программы утренней побудки на моём защищённом по последнему армейскому стандарту «умном» девайсе, я обратил своё внимание на цифры, которые он мне на своём дисплее показывал: «5:06». И дата: 29-ое сентября. День недели — среда…

То есть… вчерашний день? Мои брови поползли вверх от изумления и непонимания сами собой.

Я поднял взгляд от будильника и осмотрелся по сторонам уже осмысленнее: я дома. Я не в больнице, куда меня должны были отвезти со множественными пулевыми ранениями, если бы я, допустим, смог чудом выжить в том покушении. И это был бы логичный расклад, к которому я вообще-то морально и готовился.

Честно говоря, закрывая глаз на кровати гостиничного номера в посёлке Мирный городской территории Сириус города Адлер Российской Федерации одного мира, я, в тайне от самого себя, очень надеялся именно на такой исход. На то, что проснусь в знакомой уже ОВП больничной палате другого мира. Напротив моей койки будет сидеть знакомый мне Борис Аркадьевич Мамонт, который «огорчит» меня известиями о моём состоянии, расскажет последние новости и начнёт задавать вопросы о том, как же это я так, неаккуратно-то…

Я был даже готов к тому, что тело окажется не просто повреждено, а искалечено. К необратимым последсвиям вплоть до парализации. Я был бы рад даже этому! Ведь, даже такая — это, всё равно, ВТОРАЯ, дополнительная жизнь — бонус, который есть только у меня. Моё нечестное читерское конкурентное преимущество перед другими людьми: как минимум, дополнительные двенадцать часов на то, чтобы качественно обдумать и проанализировать всё случившееся за день в «основном» мире и основном теле. Спокойно, без спешки и отвлекающих факторов, выстроить планы предстоящих действий, продумать нюансы. Но, это в общем случае. Я же — писатель. И дополнительные двенадцать часов неподвижности стал бы тратить на дополнительную проработку сюжетов и деталей моих книг, которые после, будут записаны уже в том мире, где им и предстоит быть опубликованными. Это бы точно подняло их качество на новый уровень. Да и память бы тренировалась…

Был готов. Но, чтобы уж прямо так: открыть глаза в своей постели утром ПЕРЕД покушением, а не после… Такое было для меня полной неожиданностью. И мне пришлось ещё минут десять потратить на то, чтобы просто осознать этот факт. Привыкнуть к нему и принять в качестве объективной реальности, с которой теперь работать. С которой предстоит жить… до вечера. До того момента, как это покушение состоится.

Каким был бы самый логичный поступок для спасения своей жизни в сложившихся обстоятельствах с моей стороны?

Нет, бежать из города прямо сейчас — это не самый логичный. Хоть и напрашивающийся. Всю возможную его пользу сводят на нет всего два вопроса. Первый: куда бежать? И второй: кто помешает Маверику грохнуть меня не в Москве, а где-то ещё?

Так что, на самом деле, логичный поступок — это просто взять телефон и позвонить Мамонту. На то ведь он и Глава службы безопасности Княжества, чтобы такими делами заниматься. Не зря же он мне свой номер-то давал?

Что я и сделал.

И пофиг, что сейчас половина шестого утра — Мамонт, как и отец, всегда поднимался с рассветом. Даже в тех случаях, когда ложился под утро. А начало восхода нынче в 5:50… то есть, примерно через двадцать минут. Как раз успею пойти умыться и зубы почистить.

Всё ж, спешить и набирать нужный номер ровно в пять пятьдесят, минута в минуту, я не стал. Не решился наглеть. Да и… очень уж красивый вид на восход солнца открывается с моего балкона. Как будто специально именно по этому параметру жилплощадь подбиралась. В мегаполисе, вроде Москвы, вообще-то довольно трудно найти место, с которого «нарождающееся» утреннее солнце хорошо видно. Обычно, горизонт перекрывают различные многоэтажные здания, над которыми, диск светила поднимается уже маленьким, ярким и желтым. С моего же балкона — видно диск ещё большим и красным. Причём, видно уже не первый месяц. Единственно, чтобы его увидеть, надо достаточно рано проснуться. Ведь пять пятьдесят — это в конце сентября время начала восхода солнца. Летом, это может быть и четыре пятьдесят, и даже три сорок! Попробуй, заставь себя просыпаться в такое время! И тут один только вариант: ложиться с закатом.

У отца это получается: солнышко заходит, он идёт спать. И плевать на всё. Приём окончен, телефон отключен, дверь заперта. И ничего не сделаешь — он Князь, он — в своём Княжестве хозяин. Единственный, кто, пожалуй, мог бы нарушить его распорядок и достать Петра Андреевича Долгорукого даже ночью — Император. Но! По слухам, тот придерживается схожего распорядка дня. И привычки имеет схожие — родственник, как ни как. Хоть и не очень близкий. Да ещё и возрастом — они из одной эпохи. Там, видимо, так принято было. Не зря из тех времён поговорка идёт: «Ночью хорошие дела не делаются». Видимо, она неплохо суть отражает.

У меня — нет. У меня такой режим соблюдать не получается. Я гораздо больше дитя города, а не природы. Я не по солнцу ориентируюсь, а по бездушным часам. У меня «отбой» в девять, подъём в пять. Круглый год, вне зависимости от движения небесных светил и световых суточных фаз…

Телефон Мамонта не отзывался долго. Восемь длинных гудков я успел насчитать прежде, чем из динамика раздался чуть хрипловатый знакомый голос.

— Слушаю.

— Это Юра. Борис Аркадьевич, Маверик в городе. Я видел его на улице.

— Понял, — прозвучал короткий ответ. — Ничего не предпринимай. Я обо всём позабочусь.

И вызов оборвался, последовали короткие гудки.

«Ничего не предпринимай»! Ха! Как будто мне самому что-то предпринимать хотелось! На фиг мне все эти их разборки — я же не Дворянин, не Одарённый. Меня эти все их Княжеские разборки не касаются… точнее, я бы очень хотел, чтобы не касались. Так как, ничего, кроме боли и неприятностей они простым людям, вроде меня, не сулят.

Но, то, что он обо всём позаботится, радовало. Стало быть, можно пока заняться своими делами, постараться, чтобы этот «выпавший» из жизни день не сильно навредил моим планам. А как это лучше всего сделать? Просто, повторить его!

Ну, не совсем, конечно. Я ж не робот, чтобы мочь в точности повторить одни и те же действия второй раз. Да и задачи такой в принципе нет. Достаточно лишь не упустить основные события.

*

Вот, как-то очень уж быстро и легко я сумел смириться, сжиться и принять тот факт, что день — повторяется. Хотя, это «быстро» и «легко» было внутри квартиры. До того, как я вышел на улицу и начал натыкаться на тех же самых людей, которых уже видел вчера. Те же самые машины. В точности те же звуки и их сочетания. Даже порывы ветра — те же и там же.

Это… заставляло голову идти кругом. Легко о таком говорить и рассуждать, но, когда это происходит в реальности, против воли начинаешь чувствовать, что сходишь с ума…

С другой стороны, это же какой прекрасный шанс сделать всё лучше, чем в первый раз! Качественнее, быстрее, без тех ошибок, о которых ты уже знаешь…

Но, как же скучно было сидеть на уроках! Даже физкультура не радовала. Да, я смог получить высокие оценки на всех теоретических дисциплинах, так как уже совершенно точно знал вопросы и ответы. Да, я смог занять, в этот раз, на кроссе не пятое место, а третье, так как точно знал, где можно поднажать и где оставался ещё небольшой запас сил, которые вполне можно было потратить. Да, смог не пятнадцать выходов силой сделать, а шестнадцать, так как чуть-чуть сэкономил силы на последнем подходе «лесенки» и на пару минут дольше отдыхал, чем вчера. Но слушать один и тот же не очень умный трёп по второму раз… одни и те же скабрезности, одни и те же подколки…

Утром, я не выходил на свою пробежку. Во-первых, так как со всеми своими переживаниями, криками, плясками и звонками серьёзно выбился из распорядка-графика, а значит, не смог бы уже уложить в оставшееся время полную запланированную дистанцию. А уменьшать — не то удовольствие. Во-вторых: стрёмно мне было сразу после пробуждения и звонка безопасникам выходить из дома и буквально напрашиваться на пулю или засаду! Я ж тоже человек, я же тоже нервничаю и переживаю. А с Мамонта бы сталось меня и как приманку использовать…

Зато, потратил больше времени на записывание нот и стихов для Милютиной. С необходимыми правками и пояснениями. Ведь теперь-то я уже знал, в каких местах и моментах возникнут неувязки и сложности. А также, знал, как их максимально быстро исправить. А ведь, на некоторые из этих нюансов, прошлый раз, по полчаса, а то и по часу приходилось тратить уже непосредственно на студии, где в них вникали профессионалы.

Теперь, у меня даже осталось время, чтобы самому немного поупражняться в вокале, там же, на студии. Очень уж мне петь понравилось. Прямо подсел на это дело. Как будто, все свои жизни только и мечтал об этом, но стеснялся. Упёрся в блок, что, мол, нет у меня ни слуха, ни голоса, расстроился и смирился. И больше не пробовал. Порывался, конечно, то скрипку себе купить, то губную гармошку, да только не срослось как-то ни с тем, ни с другим. А здесь: четырнадцатое место в двадцатке! И не предел возможностей голоса! Не только «шептать», как Шклярский, но и именно петь!..

После студии… блин, так мне не хотелось домой возвращаться, что я бы готов был даже заночевать в этом здании. Спать прямо на полу в комнате с мягкими стенами… кхм. В общем, ссыкотно мне было домой возвращаться. Никаких дурацких мыслей о «пешей прогулки для проветривания головы» даже и не приходило.

Но, в студии я остаться не мог. Возможности такой не было. Компромиссным вариантом стало моё согласие на то, чтобы Алина подвезла меня прямо к дому на своей машине. Тем более, что я не сам напрашивался, а лишь согласился на её предложение.

Осенний московский вечер. Фонари, фары, тени, вывески, реклама, многоэтажки. Мы ехали с Алиной на заднем сидении её машины, вроде бы рядом, но и не совсем. Между нами было больше двух ладоней расстояние. Но некое напряжение, недосказанность, умолчание начинало сгущать и наэлектризовывать воздух.

Само собой вспоминалось, когда-то давно… эм, а не так уж и давно, если подумать: после первого сентября ещё и месяца не прошло. Когда-то сказанные ей слова о «своём Долгоруком в правлении её банка». И, как-то они, эти слова, тогда, в тот день, просто словами воспринимались. Пустыми и безопасными, ничего в себе не несущими. А вот теперь, как-то повисли они в сгустившемся воздухе. Не были они повторно произнесены, но я буквально видел, как появились они между нами. Почему-то, на сто процентов я был уверен, что девочка сейчас их тоже вспоминает. Может быть, по чуть порозовевшим щекам и ушам её, может быть по слегка опустившейся вперёд, обычно всегда ровной голове, может быть, по опустившемуся взгляду, может быть по невольно прикушенной нижней губе…

Ей шестнадцать. Мне — почти шестнадцать, скоро уже, буквально через пару месяцев должно исполниться. Она — девочка. Я — мальчик. Она — красивая девочка. Я — теперь уже, достаточно спортивный и не уродливый на мордашку мальчик. Я прекрасно помнил те взгляды, что бросали на меня девчонки на физической подготовке, когда из-за выхода силой задралась майка и оголила напряжённый пресс. Оценивающие взгляды. В том числе, и её взгляд. И, если в «первый проход» я мог его не заметить, то сегодня, зная, куда смотреть…

Мы почти месяц провели вместе, постоянно общаясь, сидя за одной партой, обедая в одном классе или, позже, за одним столом в школьной столовой, занимаясь совместными делами, то и дело оставаясь наедине… Гормоны — их у нас обоих сейчас, в нашем возрасте, столько, что кровь чуть ли не кипит от их переизбытка. И ведь не только гормоны, но и феромоны… Это же чистая физиология.

А ведь, кроме физиологии, есть ещё и эмоциональная составляющая. Нас начинает тянуть друг к другу… Это закономерный процесс. Закономерный. Просчитываемый…

Да только, от этого понимания ничуть не легче. Какой толк от того, что ты знаешь формулу гравитации и можешь в уме рассчитать скорость, импульс и ускорение тела… когда это тело твоё, и оно падает вниз, с обрыва?

Вот и здесь… Боже! Я начинал испытывать те физические ощущения, какие, казалось, давно и прочно были уже мной забыты. И дрожь в руках, и холодный озноб в районе живота…

Мы закончили говорить о чем-то минуту назад. И эту минуту уже тянулось это наэлектризованное молчанье. Рука моя, как бы невзначай, скатилась с колена на мягкую дорогую обивку сиденья. С той стороны, где сидела девочка. На следующем повороте машины ладонь непроизвольно (или произвольно?) сдвинулась ближе к ней.

На новом повороте, упала с колена её рука и тоже легла на обивку сиденья. Между нашими ладонями осталось расстояние всего в несколько сантиметров.

Новый плавный поворот, и руки сдвинулись. Расстояние между ними стало меньше… Мой мизинчик медленно поднялся и оттопырился в сторону, нависнув над пальчиками девочки…

И тут машина остановилась. Всё. Мой дом. Мы приехали. Палец дёрнулся и стыдливо вернулся на своё место. Ладонь, и вовсе, сжалась и отползла к ноге. Ладонь девушки секундой позже повторила этот маневр.

— До завтра? — немного неловко улыбнулась девочка.

— До завтра, — улыбнулся я, понимая, что и моя улыбка выглядит так же неловко, как и её. Пауза, повисшая после, была ещё более неловкой, чем наши улыбки. Весь мой взрослый опыт кричал в левое ухо: «Позови её к себе, на чашечку чая, болван! Позови сейчас. И, плевать, что чая у тебя в квартире нет, и она об этом знает…». Так же, опыт добавлял, что она может не согласиться на приглашение, но она его ждёт!

— Завтра, продолжим работу над песней. У тебя получается просто хит! — не повёлся я на нашёптывание опыта. В большей степени, потому, что тот же опыт, но только уже в правое ухо шептал: «А что потом, парень? А? Что потом? Ты готов к тому, что будет утром? Готов к последствиям?». — Твой голос просто волшебен, — не удержался от добавления я, понимая, что начинаю вновь идти на поводу левого уха.

— Спасибо, — чуть-чуть отвела в сторону взгляд она.

— Ну ладно, — решительно, мысленно схватив себя за горло (или за яйца), я отстегнул ремень безопасности и протянул руку к ручке открытия двери. И да — я открыл её. Открыл и вышел. — Завтра тяжёлый день, надо многое успеть, — сказал ей, дождался ответного кивка и аккуратно, без хлопка затворил её.

Я решительно повернулся к дому и двинулся прочь от машины, медленно тронувшейся с места и начавшей отъезжать.

Я успел сделать десять шагов через открытое пространство, отделявшее место остановки машины от забора территории моего дома, когда из темноты проулка вынырнула до боли знакомая машина ППС. Она понеслась прямо на меня. Я еле успел отпрыгнуть. Правда, отпрыгнуть к забору, лишившись возможности манёвра.

А дальше… А дальше, я бы сказал, что было всё, как во сне, если бы это и так не был «сон». И, если бы, не было это всё настолько чётко, рельефно, отчётливо, остро. Мир, как будто замедлился. И я вместе с ним попал в вязкий кисель вместо воздуха, который заставлял меня двигаться медленно-медленно…

«Бобик» остановился. До боли знакомо распахнулись три его двери, выпуская наружу вооружённых ППС-ников. Двоих в броне и шлемах с «сучками» в руках, водителя только в броне, пытающегося вытащить из кобуры табельный пистолет.

Только, в отличии, от прошлого раза, я не поднимал руки перед собой вверх. И ничего не говорил. Я молча и сосредоточенно тянул из своей кобуры скрытого ношения свой «Лебедев».

А ещё… нахлынуло то самое состояние, которое я не так давно впервые испытал на соревнованиях, выполняя свой комплекс перед судьями. Опять было тело. Опять была «голова» отдельно от тела. Опять была отданная на исполнение команда, которую тело старательно и полностью автоматически выполняло. Оно выполняло «Норматив №1» — изготовку к стрельбе со снятием с предохранителя, досылом патрона в патронник и последующей стрельбой. Тот самый норматив, который я часами отрабатывал в тире при районном отделении Полиции эти месяцы. Выполняло чётко, быстро, без задержек и лишних движений.

Задержка была только одна: задержка в отмене принятой на исполнение команды. Я осознал, что делаю, ещё в процессе, за секунду до первого выстрела, до того, как первая гильза вылетела вбок через специальный паз в рамке…

Четыре секунды. Те самые «нормативные» четыре секунды, в которые я раньше, на тренировках, никогда не укладывался. Четыре секунды… три мишени, почти в упор. Почти не целясь. Практически, наугад, по направлению, как и учил инструктор: «как пальцем на что-то показываешь, не задумываясь, так и стволом укажи». Четыре секунды, три мишени… пустая обойма быстро выщелкнута из рукоятки пистолета и заменена на новую, рамка отпущеная с задержки, встаёт на своё место, автоматически досылая свежий патрон в патронник…

И только тут накатывает полное понимание того, что я только что сделал: я только что убил трёх полицейских при исполнении, открыв огонь на поражение без предупреждения и предупредительного выстрела!! Причём, всадил по четыре пули каждому из них в голову — две только «в молоко» ушли. В голову!!! То есть, теперь ни одна экспертиза не покажет, что они действовали, будучи под контролем Разумника.

— Бля-я-я… — медленно и мучительно выдохнул я. Руки мои сами собой опустились плетьми вниз, плечи поникли.

А тут ещё и осознание догнало, что это были не просто полицейские, а ЛЮДИ! Чьи-то сыновья, чьи-то братья… чьи-то отцы, которых дома ждут маленькие дети. Такие же дети, как мои, которые ждали дома меня из командировок…

Захотелось взвыть раненным волком. Но я не успел.

Последнее, что я увидел, это моя кровь с каким-то беловато-серым осколком, попавшая на лицо подбежавшей Алины. Потом была боль и темнота.

*

Я резко открыл глаза и рывком сел на кровати, одновременно до хруста втягивая в грудь воздух. Две секунды таращился в темноту гостиничного номера. Потом закрыл глаза, медленно выдохнул и облегчённо упал обратно на подушку… Сон. Просто сон. Только сон… ЭТО, конкретно ЭТО — сон. Просто, очень плохой сон. Кошмар, просто… после которого трясутся руки, ещё помнящие тепло и рывки рукоятки пистолета…

*

Глава 2

*

‘Утро начинается, начинается,

Город улыбается, улыбается…’ — вновь звучали знакомые до боли уже строчки детской песенки, переделанной нами с Милютиной в местный попсовый хит. Мои глаза распахнулись, голова повернулась вбок, взгляд нашёл дисплей маленького противоударного будильника, упёрся в показанные там дату и время, а губы… медленно расплылись в довольной улыбке — это была не случайность! Не единичная вселенская «флуктуация», сместившая разово меня по оси времени на сутки назад, подарив единственный в своём роде, уникальный и совершенно неповторимый шанс прожить этот день заново. Нет!

Как звучит растиражированная до полной потери авторства фраза: «Один раз — случайность, два — совпадение, три — закономерность, четыре — система!». И я сейчас открыл глаза уже во втором пункте данной последовательности. В том, который «совпадение».

А, если посчитать по-другому, по количеству раз, которые я уже проживаю этот день, то и в третьем! Этого вполне достаточно, чтобы начать выстраивать в голове какие-то схемы. Пусть, ещё, с точки зрения статистики, не научные: ибо два повторения — это ещё не статистика. На что-то рассчитывать.

Как минимум, менять своё поведение с расчётом на то, что ситуация может повториться снова. Я опять оживу!

Между потуханием мира там, на улице, под окнами дома, и открытием их здесь, сейчас, под пение Алины Милютиной, в другом мире, том, который-таки, всё ещё, мир писателя, прошёл целый день.

День размышлений, метаний, построения теорий, отметания этих теорий, надежд, сомнений и колебаний. День, когда я не знал, но надеялся… Очень надеялся на это вот открытие глаз.

Прошёл целый день. Именно поэтому, реакция не была такой бурной, какой она могла бы быть: острота чувств и накал эмоций успели слегка спасть за это время. Но, всё равно — я был… счастлив?

Пожалуй, что да. Счастлив тому, что надежда оправдалась, глаза открылись, а будильник играл знакомую песню. Притом, делал это не в пустой комнате с большим чёрным шаром в ней…

Ладно-ладно, шутка не смешная, понимаю.

В прошедший день, проведённый на море, в мире писателя, я много думал. Много думал о конкретных вещах. Сознательно старался поменьше затрагивать метафизическую часть происходящего, так как по ней у меня, всё равно, нет никаких хоть сколько-нибудь достоверных данных для анализа. Отталкиваться не от чего, теории базировать не на чем. А вот попытаться понять, что же произошло, почему покушение повторилось — очень даже стоило и было полезным. И я, повторюсь, много думал об этом.

Я ведь позвонил Мамонту и прямо сообщил ему, что Маверик в городе. И что было сделано им? Ровным счётом, ничего! Засада, как поджидала меня возле дома, так и продолжала поджидать. И никого из людей его службы я, до самого последнего момента, там так и не заметил. А это означало одно: нельзя надеяться на Мамонта. Теперь уже окончательно — он не поможет.

Не знаю, почему, и какие у него могут быть резоны в моей скоропостижной смерти, но она ему, как минимум, безразлична, а, как максимум — выгодна! И надеяться можно только на себя. Себя и свои собственные силы.

Второе: что же меня убило? А то, что это была именно смерть, а не что-нибудь иное, я был совершенно уверен: такие ощущения ни с чем не спутаешь. То чувство, которое испытываешь в момент «отделения души от тела», настолько острое и яркое, что перепутать его с чем-либо, совершенно нереально. Яркое, неприятное, противное, до полной невыносимости отвратное. Такое, какого, единожды испытав, повторять не захочешь точно! Ощущение, что жизнь тебя покидает… брр!!!

Так вот, что же меня убило? Об этом я тоже достаточно долго думал. И пришёл к выводу, что это был… снайпер. Хороший снайпер с винтовкой достаточно большого калибра. Такой, что энергии пули хватило, чтобы расколоть мою голову, словно спелый арбуз. Только это бы объяснило настолько резкое и, по началу, безболезненное «погасание» мира.

Вообще, если сравнивать прошлую смерть с этой, то нынешняя была — милосердной. Чисто физически, я почти ничего не успел почувствовать. Физиологической боли не было. Этому можно подобрать такое объяснение: нервные импульсы, идущие от клеток тела, от болевых и иных рецепторов, обрабатываются в мозге. Само по себе явление — боль, появляется, именно, как результат обработки мозгом этих импульсов. Иными словами, боль существует в мозге. А, если мозг разрушен полностью одним единомоментным попаданием тяжёлой снайперской пули, то этим импульсам негде обрабатываться. Они уходят впустую. Боль не успевает появиться. Тело теряет управление и чувствительность.

Правда, это только то, что касается тела. Метафизические ощущения в этот момент, всё одно, не из тех, которые хочется повторять. Слов, для их описания, в языке просто не существует.

В общем, отсутствие физической боли вполне объяснял выстрел снайпера в мою голову. Он же объяснял и мгновенное «отключение зрения» — глаза просто вылетели из черепа или, как минимум, потеряли связь с мозгом. Чем же я видел забрызганное кровью лицо Милютиной? Понятия не имею. Но, уж точно, не физическими глазами. Так-то некий момент «воспарения» бестелесной сущностью над телом и землёй был. Но, помнил я его плохо. Да и был он очень-очень краткий. Глаза почти сразу открылись в мире писателя. Но, пожалуй, можно назвать это зрением души. Очень-очень условно назвать.

Ну, да не так это, на самом деле, и важно.

Факт: я переиграл ППС-ников, которые только-только выскакивали из машины и готовили свои автоматы — это не мгновенный процесс. Вытащить пистолет и открыть за это время из него огонь, для хорошо тренированного человека, вполне реально. Если не тратить это время на раздумья, сомнения и метания. Особенно, если начать за пистолетом тянуться сразу, как увидел знакомый корпус машины. Других стрелков рядом не было. Но я, всё равно, был убит. Наличие снайпера очень органично ложится в эту картину — не факт, конечно, но к факту близко. Так что, возьмём, как рабочую версию: меня убил снайпер.

Вопрос: что теперь, в связи с этим мне делать? Мамонту звонить, то бишь, обращаться к профессионалам — не вариант и не выход. Как же, тогда быть?

Помнится, когда с похожим вопросом к Дону Хуану обратился его ученик Карлос Кастанеда. С похожим, но не аналогичным. У того вопрос звучал так: «…если кто-то спрятался и ждет тебя. У тебя не будет ни единого шанса. Ты ведь не сможешь остановить пулю?… в подобной ситуации никакая стратегия не поможет!». В ответ, Дон Хуан расхохотался и сказал: «О, еще как поможет! Если кто-нибудь будет ждать меня, вооружившись мощной винтовкой с оптическим прицелом, то меня просто там не окажется».

Очень странный ответ. Но, к моей ситуации, пожалуй, такой ответ стоило бы попробовать применить практически: если меня поджидают у дома вечером, то нужно, всего лишь, домой вечером не ходить! Гениально же? Нет?

*

Гениально… Не ходить домой вечером. Звучит просто. Вот только, когда дело начинает доходить до практики, встаёт закономерный вопрос: а куда ходить, если не домой? Какой у меня вообще есть выбор-то?

На самом деле, достаточно богатый: заночевать в школе, заночевать в доме у Милютиных, пойти в город и снять номер, либо квартиру на пару ночей. В целом, проблему не решает ни один из них, так как Маверик остаётся на свободе и им никто не занимается. А значит, он всё равно попытается меня достать, только сможет сделать это позже. Позже на день, на два, на три. Может, больше. Но, горизонт планирования именно такой. Стоит пробовать?

Да — стоит! Так как я хочу жить — умирать очень уж неприятно… Настолько, что даже один единственный выигранный у смерти день — стоит любых усилий и самых авантюрных решений, какие только могут быть.

Какой вариант я выбрал? Тот, который показался мне наиболее простым в исполнении: я решил остаться в школе на ночь. Просто, не уходить из неё после окончания занятий домой. Благо, теоретически, это сделать было возможно: достаточно оставить себе тот ключ, который каждый раз берёт от «каморки, что за актовым залом» Алина.

В теории. А вот на практике…

День шёл обычным своим чередом. Он почти полностью повторял предыдущие два, с минимальными отличиями: пробуждение, водные процедуры, пробежка, написание нот и стихов, которые, в мире писателя, я не забывал каждый раз повторять перед сном, от чего процесс записи каждый раз проходил быстрее. Потом путь до школы, усатый прапорщик на КПП, принимающий на хранение мои пистолет, браслет и мобильник. Встреча с Никитой Галицким. Презентование стихов и нот Алине, её восторги и энтузиазм, выпадение её из реальности на несколько уроков. Скучное сидение на теоретических дисциплинах, время которого я начал тратить на то, чтобы пройти материал программы с опережением, что имело для меня определённый стратегический смысл — позволяло в будущем экономить время, которое необходимо было бы потратить на то, что я делаю сейчас. Время, которое я смог бы потратить с большей пользой и отдачей. То есть, непосредственное создание себе конкурентного преимущества на самую ближайшую перспективу.

Физическая подготовка, где, к своему собственному удивлению, мне удалось в кроссе переместиться аж на вторую позицию и сделать не шестнадцать выходов, в семнадцать… что заставляло задуматься. Серьёзно задуматься над природой происходящего со мной, над принципом функционирования «петли», в которую я попал. Но это позже.

Обед, на котором я заказал у работников столовой еды вдвое больше, чем мне требовалось на один приём пищи. Странный взгляд Милютиной, проводившей контейнер с излишками этой еды, опускающийся в мой портфель. Ещё два урока и…

— Юр, а разве мы в студию не поедем? — удивлённый вопрос от удивлённой девочки, понявшей, что иду я не к выходу из школы, а к той самой аудитории, где ранее проходили наши занятия вокалом.

— Я… хотел бы сегодня подольше позаниматься вокалом, Алин, — последовал мой не подготовленный заранее, а от того немного неловкий и даже виноватый ответ. — Ты езжай, думаю, сегодня ты сможешь справиться там одна. У тебя ведь есть теперь, с чем работать. А завтра, я обязательно поеду с тобой, послушаю и поправлю все оставшиеся шероховатости и нюансы.

— Хорошо, — вроде бы согласилась Алина, хмуря бровки и на несколько секунд опуская взгляд, что-то старательно обдумывая. Потом, она решительно подняла голову. — Я помогу тебе сегодня с вокалом. Новой песней мы легко сможем заняться и завтра. Нет причин для такой спешки — прошлые две песни ещё не успели выработать своего ресурса. Не обязательно подгонять и баловать поклонников новым синглом.

А я… замер в прострации. Совершенно не рассчитывал я в своём планировании на такой вариант. Я-то собирался остаться один в пустом классе. В определённый момент выключить в нём свет, дождаться обхода школы охранниками, спрятаться на время этого обхода в одном из шкафов, а после спокойно улечься спать, чтобы утром встать пораньше и посетить душевые, что при спортивном зале, привести себя там в порядок и приступить к занятиям вместе со всеми…

Великолепный план, надёжный, блядь, как швейцарские часы…

— Но ты не обязана… Алин, я ведь могу и сам справиться. Ты ведь уже показала в прошлый раз мне пять упражнений на «распевку». Плюс техники на развитие сценического дыхания… Мне есть, чем заняться… — попытался я, всё-таки, хоть как-то увильнуть от столь обременительно, сегодня, её присутствия рядом.

— Не переживай, Юр, — мягко улыбнулась девочка. — Мне и самой есть смысл поработать над этими же базовыми упражнениями. На то они и базовые. Плюс, проработать кое-что из своего… тебе, кстати, тоже будет интересно и полезно послушать, — полетел к глютомату натрия весь мой «надёжный план».

— Ну, как знаешь, — сдался я, тяжело вздохнул и, поудобнее закинув портфель на плечо, пошёл к кабинету. Алина с улыбкой… победительницы двинулась вместе со мной.

*

Глава 3

*

Вчера, сегодня,…завтра? Как-то трудно стало идентифицировать для себя дни. Точнее, обозначать. Ведь, то, что для меня «вчера», для той же самой Милютиной — вполне себе «сегодня». Так же, как и позавчера… А как-то, всё-таки, обозначать нужно. Не может человек жить без обозначений. Некомфортно ему взаимодействовать с явлениями или вещами, для которых не подобрано в его системе классификации и различений имя. Не может человек работать с тем, чего ещё не назвал. Имя чему не придумал.

Однако, верно и обратное: человек может работать с чем угодно, чему смог подобрать или присвоить имя. Будь то конкретный предмет, явление, часть предмета, существо или вообще абстракция. Очень яркий и показательный пример — физика вещества. Стоило учёным придумать название для частиц — молекулы, как, спустя какой-то десяток лет, они научились их видеть, определять, отделять, переделывать. Стоило задуматься, что есть, что-то мельче, и дать этому чему-то имя атом — и вот уже они во всю работают с атомами. Придумали имя электрон — пожалуйте! Делают всё то же самое с электроном. А после: протоном, нейтроном, фотоном, кварком, квантом… притом, что природы ни одной из этих поименованных абстракций толком никто не понимает. А работать умеют. И результаты получают вполне практические.

Ладно, это опять отвлечённое философствование. Особенность возраста — ничего не попишешь. Можно только принять и простить. Тем более, себе простить любой недостаток проще, чем кому-нибудь… хотя, вопрос тоже спорный и обсуждаемый.

А про «вчера» я вспомнил в связи с Алиной. С той ситуацией и той атмосферой, что повисла между нами уже в машине, непосредственно перед моей «отправкой на перерождение». А, к чему я вспомнил об этом сейчас? Хм… Ну, наверное, к тому, что мы с ней остались одни в комнате. И находимся тут одни… не первый час. Дверь закрыта на ключ изнутри. Здание школы пустеет. И это всё та же Алина. Не какая-то другая. С тем же самым отношением ко мне. С тем же совместным опытом, с той же химией…

Не один час… Я очень старался быть полностью сосредоточенным именно на занятии. На своём голосе, на своём дыхании, на том, чтобы не ошибиться, брать именно те ноты, какие требовались, и не выпасть в другие…

И это у меня даже получалось. Всё ж, умение концентрироваться — именно умение, и оно нарабатывается практикой. А практики у меня было много: всё ж, годы и даже десятилетия я проводил не только лишь в праздности, приходилось и работать. Через «не хочу» и через «не могу», но делать то, что надо. Так что, получалось. Да и контролировать степень своего возбуждения было достаточно просто: переключи мысли на что-то неприятное и всё. Думаю, ни для одного мужика во всех мирах этот механизм тайной не является. Зачастую, убить в себе возбуждение куда как проще, чем, по желанию, по заказу, его разжечь.

Вот только, стрелки тикали. Секунды шли, складывались в минуты. Минуты потом в часы… и ситуация становилась всё более и более выходящей за рамки обыденности. Ведь учебное время закончилось. И даже «внеучебное», которое у местных было нормальным тратить на клубы, секции и кружки по интересам. А после, даже и «разумное» с «допустимым». А я не уходил. Не мог уйти. И Алина… не уходила.

Сахар! Изначально, соглашаясь на её компанию сегодня, я рассчитывал и надеялся на то, что, пусть не удалось уединиться сразу, но пройдёт час, пусть пара часов, и она, извинившись, заторопится домой. Её же ждут дома. Должны ждать? Беспокоиться? Интересоваться тем, где она, и что с ней.

Но, эти пара часов прошли. Потом ещё час. И ещё…

«И они посидели ещё немного. А потом ещё немного… и ещё немного, пока, увы, совсем ничего не осталось!» Очень эта фраза бессмертного классика, плюшевого медвежонка, подходила к ситуации. И, в одном из смыслов, даже совершенно буквально: запасённая мной в столовой дополнительная еда — кончилась. Мы разделили её между собой, устроив такой вот импровизированный ужин, к которому, только свечей и не хватало. Ведь за окном уже ощутимо начинало темнеть.

— Алин, а твои родители беспокоиться не будут? — всё ж, не выдержал и задал вопрос прямо я. — Время-то уже позднее.

— Нет, не будут, — улыбнулась она.

— Но, как же?.. — сами собой округлились в диком непонимании мои глаза.

— А чего переживать? — пожала плечами девочка. — Василий ведь точно знает, что я не покидала территории школы. И он каждый час делает доклад нашему начальнику службы безопасности.

— Василий? — осторожно уточнил я.

— Мой водитель, — легко ответила Милютина. — Он ждёт меня в машине у входа.

— Знаешь, как-то это не очень обнадёживающе звучит, — продолжил чего-то недопонимать я. — Если бы моя дочь ушла в школу и не вернулась, а я даже позвонить ей, узнать — жива ли она не мог, то я бы волновался. Это, если очень мягко сказать. Очень мягко.

— Ну, даже, если они и волнуются, что они могут сделать? — снова пожала плечами Алина. — Их людей охрана на территорию школы не пустит. Школа — территория Князя. Здесь он гарантирует нашу безопасность.

— Как-то его «гарантии» не очень помогли той девочке в туалете, — начал хмуриться я.

— Д-класс, — пренебрежительно дернула щекой Милютина. — Жизни её так и так ничего не угрожало. За жизнь со всех спросили бы так, что никому мало не показалось бы.

— Но, ведь камер нет? Как-то всё очень странно и нелогично выглядит.

— Зачем нужны камеры, когда есть Разумники? — поёжилась Алина. — В случае смерти или действительно серьёзного увечья на территории школы, была бы прислана специальная следственная группа с Разумником в составе, которая перетряхнула бы всю школу кверху дном, но виновного нашла бы… а потом весь Род виновного… под корень. За Преступление против Князя.

— То есть… под корень? — недоуменно переспросил я, думая, что, может быть, не так понял. Надеясь, что не так понял.

— «Под крень», это значит — под корень. Родителей, братьев, сестёр, дедушек, бабушек — всех. Казнит самолично Князь. На Лобном Месте Красной Площади. Или тебе не рассказывали, почему именно она «Красная»?

— Эм, как-то упустили этот нюанс в моём образовании и воспитании, — мрачно проговорил я. — Но, весь Род? Не круто ли?

— Простолюдины, — отведя взгляд в сторону, сказала дочка одного из богатейших людей Москвы. — Мы для Дворян не ценнее племенного скота. Стоим дорого, приносим доход, но, в случае неповиновения, «на мясо» пустят без малейших раздумий или промедлений. А нарушение гарантий, данных Князем — это неповиновение.

— Как-то это… — проговорил я, но не продолжил. Просто, не смог подобрать слов, чтобы продолжить. Не получилось сформулировать. Хотелось сказать «жестоко», «бесчеловечно», «чудовищно», но, почему-то, само собой лезло слово… «логично». А к нему ещё цеплялось «целесообразно».

И, если хорошо подумать, холодно и без эмоций, то, пожалуй, так оно и будет. Ведь Одарённых на планете очень мало. Наверное, меньше процента от всего населения. И, единственный способ для них сохранить своё привилегированное положение над всей этой достаточно агрессивной массой остальных, Неодарённых людей, это быть жестокими. Использовать свою силу и карать за малейшее неповиновение без всякой жалости…

— Так, пожалуй, надо будет в ближайшее же время ознакомиться с Уголовным Кодексом, — помолчав какое-то время и «переварив» такую новость, выдал заключение я.

— Пожалуй, — улыбнулась Милютина. — Не лишнее дело.

— Но, ладно, пусть, даже и так, — решил вернуться к прежней теме я. — Пусть школа и «безопасное» место, хотя, я, лично, не могу считать безопасным заведение, в котором возможно такое безобразие, как с той девчонкой… Разве ж, изнасилование — не нарушение гарантий безопасности?

— Нарушение… было бы. Если б им с ней не удалось договориться. Если бы она пошла к Князю с жалобой… Если бы не смогли договориться с тобой и к отцу пошёл бы ты… — добавила Алина многозначительно. А я нахмурился. Кажется, до меня начинало доходить, почему в тот день Галицкий так под меня стелился. Почему пытался договориться, во что бы то не стало. Получается, его парни реально серьёзно рисковали. Причём, даже серьёзнее, чем я мог себе представить.

— А, если бы, всё-таки, пошла? — хмуро уточнил я. — Откуда им было знать, что не пойдёт?

— Если бы пошла, то она сама была бы первой, кого допросил Разумник. Как следует. С пристрастием. Всю подноготную грязь бы наружу вывернул. На Княжий Суд идти — это, только, если действительно уже терять нечего. Истец рискует ничуть не меньше ответчика, — снова пожала плечами девочка.

— Всё равно, не понимаю, — поморщился я. — Не укладывается у меня это всё в голове. Такое поведение при таких огромных ставках…

— Юр, то, что происходит в школе, остаётся и решается тут же, в школе. Не было, на самом деле, никаких «огромных ставок». Всё равно, всё свелось бы к тому, чтобы договориться, не вынося сор из избы. На Княжий Суд идти — это совсем безбашенной надо быть. А таких в этой школе нет. Вопрос только в цене. Она — Д-шка. Её обида стоит дорого, но подъёмно. Если бы такой же фокус попытались провернуть с кем-то из А или Б класса, то договариваться пришлось бы уже с их родственниками, а это уже совсем другая Вира. Как не жестоко это звучит: но всё, как во взрослой жизни, нет среди людей равенства. Разные люди стоят по-разному.

— Это не жестоко, это цинично, — поморщился я. Продолжать эту тему с ней не хотелось. Хотя, я всё равно, не понимал эту ситуацию до конца. Ведь при жёсткой власти Государства, а в данном случае — Одарённых Дворян, монополия на насилие должна быть только у них. Они должны жестоко давить любое нарушение их законов, как самая крутая банда не может позволять беспределить на своей территории ни одной другой… не понимаю. Видимо, хоть и слился с местным уроженцем, а, всё равно, местным до конца не стал. — И всё же? Что помешает твоим родителям просто позвонить в администрацию школы и спросить про тебя у них?

— Наверное, то, что их самих сейчас нет в городе, — опустила взгляд девочка, а румянец на её щеках стал чуточку гуще. — Уехали на Международный Экономический Форум в Петроград на неделю.

— Кот из дома — мыши в пляс? — хмыкнул и невольно покровительственно улыбнулся на это я.

— А сам-то! — тут же вскинулась она, дыша негодованием. Впрочем, довольно умело удерживая при этом «лицо».

— Ну, у меня ситуация проще: я один живу. Отцу на меня плевать.

— Извини, — тут же сбавила напор она. Видимо, действительно, сказала, не подумав. — Не важно. В общем, я вольна делать, что захочу и возвращаться, когда захочу, — постаралась побыстрее замять эту бестактность и вернуть разговор в прежнее русло. Я тему тоже не горел желанием развивать.

— Алин, вот только… я хотел сегодня действительно, до утра здесь пробыть. Ты уверена, что действительно… хочешь этого? — спросил, и сам понял, что же именно спросил. Точнее, как именно это прозвучало. И какой контекст приобрёл мой вопрос. Какой «скрытый» смысл.

Так и подмывало тут же начать размахивать руками и тараторить: «Я не это имел в виду! Нет, я не это…». Но я не стал. Всё ж, не смотря на свой вид, я далеко не стеснительный неопытный подросток, стесняющийся разговаривать с девушками на темы секса. Так что, резко сдавать назад и ставить в неловкое положение себя, я не стал. Промолчал, внимательно глядя в лицо своей собеседнице. И вопрос повис в воздухе. А девочка… отведя взгляд в сторону, неловко и нервно кивнула. Чем добила меня окончательно. Вот это я, блин, попал…

Взгляд мой панически стрельнул на запертую с нашей стороны дверь. Ещё и шаги снаружи, в дальнем конце коридора послышались — видимо, охранники пошли на обход здания. А значит, надо бы погасить свет и открыть дверь. А самим спрятаться на время в шкафах.

Только я хотел поделиться своими соображениями с Алиной и быстренько шмыгнуть к двери, как случилось то, чего я меньше всего ожидал. И к чему меньше всего был готов. Как физически, так и морально: девочка решительно шагнула вперёд, обхватила мою голову ладонями и соединила наши губы поцелуем. Неумелым, но неожиданным и… чего греха таить, сладким.

Опыт опытом, а молодое тело, здоровое и переполненное гормонами — это фактор, который влияет. Который, так просто не проигнорируешь. В первый момент, я опешил, широко распахнул глаза и замер, не зная, что делать, инстинктивно раскинув руки в стороны, ладонями от себя. Меж тем, девушка напористо сместила уже свои руки с моих щёк вперёд, переведя их положение в крепкие, но невероятно приятные объятия. Глаза её закрылись. Губы раскрылись, а неопытный, но решительный язычок проник между моими…

Я говорил о гормонах? О том, что кровь моя была уже переполнена ими? Так вот: фигня это всё… по сравнению с тем, какой впрыск их произошёл после начала этого внезапного поцелуя. Кровь просто вскипела! Сердце забилось, словно я стометровку бегу, кипящая кровь прилила сразу ко всему: и к щекам, которые вспыхнули ядерным румянцем, и к ушам, которые задымились, и к паху, активировав все нужные механизмы на полную катушку.

На время… не знаю, насколько. Может, на секунды, может, на минуты, но я забыл обо всём. Мысли из головы вымело начисто. Внутри, под сводом черепной коробки стало гулко и пусто. Настолько, что случайно забредшая туда мысль, могла бы услышать собственное эхо… одновременно с тем, как вся ментальная активность сконцентрировалась внизу.

А ведь были ещё и руки, что зажили буквально своей жизнью. Руки, что впитали и позаимствовали опыт личности из другого мира. Руки, которые уже точно знали, что, с чем, где и как делать, чтобы женское тело максимально быстро начало превращаться в скрипку, струны которой, отзываются песней на малейшее прикосновение…

Сладкое безумие разрушило грубое, внезапное и совершенно варварское вторжение внешнего мира в наш маленький уединённый мирок — в нашем классе выбили ногой входную дверь!!

То есть, прямо с ходу, не останавливаясь и не утруждая себя стуком, окриками, предупреждениями или требованиями.

Дверной замок вылетел, дверь с шумом вмялась внутрь кабинета, хоть, по проекту и должна была открываться наружу. Не до конца, лишь на четверть. Но, последовал ещё один удар. Потом, ещё и ещё. Пока её не пробили внутрь достаточно для того, чтобы смогли ввалиться вооруженные короткоствольными автоматами люди… действительно, охранники со школьного КПП. Впереди остальных был тот самый усатый прапорщик, которого я запомнил по утреннему прибытию в школу. Вот только, его взгляд… их взгляды…

Я действовал, уже не задумываясь. Толкнул Милютину на пол, подальше от себя, сам же схватил ближайший стул и метнул изо всех сил вперёд. Настолько сильно, что меня самого повело вперёд. Противиться движению я не стал и упал. И именно в этот момент воздух над моей спиной разорвали пули, а тишину класса грохот автоматных очередей, впрочем, быстро оборвавшихся — стул прилетел.

Невозможно продолжать стрелять, особенно хоть сколько-то прицельно, когда в тебя летит стул. Не факт, что он причинит тебе серьёзные травмы. Скорее всего, ты либо отскочишь, либо увернёшься, либо отобьёшь его прикладом оружия. Не важно — но, стрелять ты перестанешь. А это секунды! Секунды жизни, которых хватило, чтобы мне кувыркнуться вперёд и встать на ноги, выйдя из кувырка. Чтобы тут же схватить новый стул, благо в классе их хватало, и снова его бросить. Почти уже в упор.

Расстояние сократилось. Можно было начинать работать в рукопашную. Я перепрыгнул последнюю отделявшую меня от усатого прапорщика парту, сходу врезаясь ногами ему в живот, догоняя кулаком в скулу. Получилось. Я сбил его с ног. Заставил выронить автомат.

Но времени подбирать оружие, не было — за ним стояли ещё двое следующих автоматчиков, уже начинавших поворачивать стволы. Нырок вниз, проход в ноги одного. Подхват под одно колено с одновременным таранным ударом плечом в бедро. Он упал. Второй, не испытывая ни малейших сомнений, навёл автомат на меня. Я успел откатиться. Очередь прошила бедолагу, оставшегося лежать на полу. Стул. Снова стул в моих руках. Я бью, не вставая. Сбоку, по ногам стрелявшего. И попадаю в колено. Хруста не слышу, так как полностью уже оглушён близкими очередями. Привычно уже оглушён. Хруста не слышу, зато прекрасно вижу, как сгибается пострадавшая нога. Стрелок заваливается на бок, теряя цель и прицел. Стул уже бесполезен. Но есть секунда на то, чтобы схватить автомат прапорщика, рядом с которым я так удачно оказался. Схватить и ударить им, как дубиной. Раз, другой, третий. Есть секунда перехватиться и встать на колено. Очередь «тридцать-три», ещё «тридцать-три», ещё «тридцать-три»… Всё. Не двигаются.

Перекатом вываливаюсь в коридор, готовясь снова стрелять, но там пусто. Выдыхаю…

Встаю. Возвращаюсь в класс, чтобы посмотреть результат… Три трупа. Милютина всё ещё лежит на полу, повернувшись на бок и опираясь о руку, круглыми от ужаса глазами смотрит на трупы и на меня, стоящего в дверях с автоматом.

Ободряюще ей улыбаюсь. Опускаю оружие и тяжело вздыхаю — начинает наваливаться адреналиновый тремор. До отходняка есть ещё время.

Дзынь… это последнее, что я слышу. Маленькая круглая дырочка с сетью разбегающихся от неё трещин в окне — последнее, что я вижу…

Распахиваю глаза, резко садясь на кровати гостиничного номера, с глубоким, судорожным до хрипа и треска рёбер вдохом. Глаза круглые, как фары запорожца.

Секунда, вторая, третья… я падаю обратно на подушку и облегчённо выдыхаю воздух. Губы растягиваются в облегчённой улыбке.

Сон. Просто сон. Опять, просто, сон… Как же вы вовремя, ребята… как же вовремя… Спасибо вам. И… простите…

*

Глава 4

*

Четырёхэтажный дом на Старом Арбате. Первый подъезд, третий этаж. Лестничная площадка. Добротная, но старая деревянная дверь. Старомодный электрический звонок-кнопка слева от дверного косяка на оштукатуренной стене. Симпатичный коврик перед порогом. Аккуратный цветочек в горшочке на красивой тканевой салфеточке на окне.

После заглушенных дверью звуков настойчивой трели звонка, внутри, не сразу, но послышались тихие шаги и скрип половиц. Скрип, выдававший не очень большой вес, и не очень большую скорость ступавшего по ним.

Затем послышалась недолгая возня с ключами и замком. Дверь открылась. И, даже, без предварительного вопроса: «Кто там?», или «Кого там черти носят?», или какой-то другой его возможной вариации.

Щупленький невысокий мужчина за пятьдесят. Кудрявые седые волосы… или нет, скорее уж, пегие, так как «благородной» полной белизны не было: так, серединка на половинку и вперемешку. В причёске заметный «домашний» беспорядок. Или «творческий». Узкое лицо с достаточно характерным «еврейским» носом. Внимательные серые глаза, в обрамлении лучиков-морщинок. На носу старомодные, но элегантные очки-велосипеды с круглыми стёклами и тонкой серебристой оправой. Одет в коричневый домашний свитер и домашние штаны в тон. Босые ноги его были упрятаны в удобные домашние тапки.

— Здравствуйте, Пётр Соломонович, — с вежливой и доброй улыбкой обратился к нему я, вынужденно наклонив голову и глядя на него сверху вниз. Что поделать, если во мне за метр восемьдесят, а в нём, от силы, метр шестьдесят… два. Ну, три. Эх, а ведь раньше, он не казался мне таким маленьким… видимо, сам я, в то время, ещё не был таким большим. Небо было голубее, вода мокрее… — Я Юра. Вы меня не узнаёте?

— Юра… — медленно повторил за мной он, медленно окидывая меня взглядом, поднимающимся снизу вверх, от пояса к лицу. — Юрий… Почему же, узнаю. Породу Долгоруких сложно не узнать. Ты стал походить на отца ещё больше. И чего тебе от старого назойливого еврея понадобилось? Помнится, ты мои уроки терпеть не мог, — не особенно-то приветливо проговорил он, не торопясь приглашать меня в дом, или уступать проход, или отпускать ручку двери, за которую он продолжал держаться.

Между прочим, никакого специфического «еврейского» говора или акцента в его речи не было. Говорил он чётко, правильно и голос имел необычно сильный для такого небольшого тела, каковым обладал.

— Знаете, Пётр Соломонович, — вздохнул я. — По большому счёту, я пришёл извиниться за своё прежнее недостойное поведение…

— С чего это так вдруг? — хмыкнул он.

— Повзрослел, наверное. Поумнел, — пожал плечами я. — Понял, насколько несправедлив был в своём отношении. И к вам, и к вашему предмету.

Мужчина прищурился.

— Не уж-то, в подмосковный лес мамонтов завезли? — с этим прищуром спросил он. — Или, всё-таки, наши генетики смогли клонировать динозавров?

— Эм, а причём тут динозавры? — как-то не уловил перехода я.

— Притом, что в лесу должно было что-то очень большое сдохнуть, чтобы сам Юрий Петрович Долгорукий, «Величайший Богатырь» и непревзойдённый Воитель, сам «будущий Князь Московский», решил извиниться. Вот я и спрашиваю, Пётр Андреевич всё-таки мамонтов в Подмосковье завёз, как не однократно собирался сделать?

— Если и да, то я не слышал об этом, — после пары секунд обдумывания последовал мой ответ.

— Извиняйся, — сказал Перельман.

— Что, простите? — снова не успел за перескоком темы я.

— Ты сказал, что пришёл извиняться. Извиняйся. Я слушаю, — отпустил дверь и сложил на своей тщедушной груди руки. — Или это был «оборот речи», и, на самом деле, ты извиняться не планировал?

— Извините меня, Пётр Соломонович, — покладисто произнёс я, опустив на бёдра руки и даже немного поклонившись.

— «Извините» за что? — с нажимом спросил старый зану… эм, пунктуальный и скрупулёзный учитель.

— Извините меня, Пётр Соломонович, за то, что я был мелким неблагодарным засранцем, — решил не тянуть и произнести сразу же то, что, насколько мне казалось, тот хотел услышать.

— Хм, — хмыкнул он и поправил очки на носу. — Видимо, Князь действительно мамонтами-таки занялся… А я-то недалёкий, ещё в его методах воспитания сомневался. Считал их жестокими и варварскими. А результат-то: вот он, налицо, как говорится… Извиняю, — и закрыл перед моим носом дверь.

Я… растерянно почесал в затылке, после чего, постучал в это дверь. К звонку тянуться пока не стал, ибо мужчина не должен был ещё далеко от двери отойти — и так услышит.

Услышал. К двери вернулся. Дверь открыл.

— Чего тебе? — спросил он, поправив очки на носу и задрав голову, чтобы моё лицо видеть. — Ты же пришёл извиниться — извинился. Облегчил душу. Чего ещё?

— Пётр Соломонович, а вы могли бы со мной позаниматься музыкой? — смирив начавшее подниматься раздражение, спросил я. Всё же этот зану… до крайности логичный тип умел выбешивать. И, не будь он настолько хорош в своём деле, я б к нему, в это утро, ни за что б не пришёл.

— Мог бы, — сказал он. — Если б видел в этом смысл, — и начал закрывать, зараза, дверь. Так и хотелось поднять руку и эту дверь своей рукой остановить. Не дать ему её закрыть силой, но!

Я не стал этого делать.

Вместо этого, я дождался, пока дверь закроется и ухмыльнулся, восхищаясь логичностью и последовательностью этого человека. Тем педагогическим талантом, который ему отмерен Писателем. Уж, я-то, как учитель практикующий, мог оценить ту красоту, с которой он, минимумом слов и действий умудрился зацепить, расшатать, выбить из равновесия и заставить думать. Включить мозги — а это, в работе учителя, всегда самое сложное…

Я снова поднял руку и постучал в дверь. Снова дождался, пока он её откроет.

— Чего тебе? Ты задал вопрос, я на него ответил. Чего тебе ещё? — молодец какой: не поленился на пояснение своего действия. «Формулируй четче!» — то, что я, обычно, требую от своих учеников прямо, он смог сказать своими действиями и формулировкой фраз. А ещё… безграничное терпение у него! Любой другой человек уже бы злился и раздражался. А он был спокоен, как водная гладь.

— Петр Соломонович, пожалуйста, проведите со мной занятие по музыке, — попытался максимально чётко и однозначно скомпоновать свою мысль в следующей своей фразе. — Сегодня. Сейчас. Я готов заплатить вам шестьсот рублей наличными.

И действительно — был готов, так-как только двадцать седьмого числа получил своё содержание за месяц и ещё не успел его потратить. Должен был получить двадцать пятого, но двадцать пятое была суббота, у бухгалтерии выходной, поэтому двадцать седьмого — в понедельник. Ничего необычного.

— Готов заплатить шестьсот, а заплатишь сколько? — прищурился он.

— Столько, сколько вы запросите, в пределах названной суммы, — без колебаний ответил ему.

— Я почти уже заинтересовался, — сказал он. — Шестьсот рублей мне за твоё обучение платил твой отец. В месяц. Ты предлагаешь: шестьсот за час?

— За день, — поправил его я. Брови мужчины изогнулись изображая удивление. — Моя заинтересованность ещё немного увеличилась. Ты готов заниматься со мной целый день? Не один час? А ты выдержишь?

— Выдержу, — возможно, слишком опрометчиво и слишком быстро ответил я. Но, иначе, стоило вообще сюда приходить?

— А позволь поинтересоваться твоим мотивом? Что же сподвигло тебя на такое рвение?

— Позволяю. Интересуйтесь, — с серьёзным видом кивнул ему я, внутренне ликуя. Ведь подловить его самого, на его же фишке, на точности формулировок, было приятно.

Он, однако, не разочаровал.

— Интересуюсь, — после целых трёх секунд молчания и обдумывания, сказал он. — Что же за морковку перед своим носом ты видишь, Юрий, что не жалеешь ни денег, ни времени, чтобы её достать?

— Первое место в «горячей двадцатке» Русского Радио, — честно ответил я, проигнорировав, что только-что завуалированно был обозван ослом.

— А что же, позво… кхм, — остановился Перельман на полуслове, наткнувшись на мой ждущий взгляд. И тут же поправился. — Что же заставило тебя думать, что эта морковка вообще достижима?

— То, что две строчки в этой двадцатке уже занимают мои песни, — не стал таиться я.

— О? — округлил и рот, и глаза он. — И какие же это строчки?

— Четвёртая и четырнадцатая, — похвастался я.

— Что ж, — задумался он. — Пожалуй, я достаточно заинтересован, чтобы взяться за твоё обучение. Когда ты хотел бы начать?

— Сейчас, — расплылся в улыбке я.

— День… — повторил он и хмыкнул. — Именно поэтому, ты припёрся ко мне в шесть утра? Чтобы день был длиннее?

— Вы чрезвычайно прозорливый человек, Петр Соломонович, — сделал ему комплимент я. И чрезвычайно терпеливый: попробовал бы я к какому-нибудь нормальному человеку в шесть утра с такими предложениями припереться! Был бы послан в пешее эротическое путешествие сразу от порога! А тут — такой результат: я этот порог переступаю…

Что я вообще тут делаю? Какого хрена припёрся, вместо того, чтобы с жопой в мыле бегать по городу в заполошных попытках купить или собрать самому радиоуправляему бомбу, чтобы после подложить её в место предполагаемой лёжки убившего меня снайпера?

Ну, на первую часть вопроса, ответ содержится ещё в самом вопросе: я даже близко не представляю себе, как это можно сделать. Нужных знакомых у меня нет. По объявлению во Всесети или местном аналоге «даркнета» шариться — гиблое дело. И купить не купишь, и в полицию загремишь. А в участке меня Разумнику достать будет ещё проще, чем в школе: там камера, решётка и куча простых людей с оружием. Бери под контроль любого и расстреливай в удовольствие прямо через решетку. Как в тире, блин…

А вторая часть вопроса: а чего его искать? С крыши КПП этот гад стрелял. Самое простое и удобное место. С достаточно хорошим обзором на окна нужного класса. Другие точки маловероятны, так как все достаточно высокие дома, расположенные в приделах видимости от школы, были слишком далеко для достаточно гарантированной результативности стрельбы без предварительной пристрелки и выверки. Мало, кто способен результативно бить на расстояние более километра.

А КПП — триста пятьдесят метров: стреляй — не хочу!

И как мне минировать голую, почти плоскую крышу КПП с дежурящей в нём охраной? Да ещё и средь бела дня, так как по срокам я жёстко ограничен?

Школа… школа, вообще — очень плохое для меня поле боя. Очень неудобное и ограничивающее. Особенно, вечером, когда там никого нет, кроме меня, Алины, от которой не отвяжешься, и охраны. Оружие не пронесёшь, телефоном не воспользуешься, никакой электроники, вроде того же гипотетического детонатора — тоже. Вход-выход с территории один единственный. На территории не спрячешься и не отсидишься, так как Разумник меня «чует», с хрен знает, какого расстояния. И у него целая ночь и весь персонал охраны на тщательное и вдумчивое прочёсывание.

Думаю, кстати, что стрелял, как раз, сам Разумник, так как ни один профессиональный снайпер не стал бы бить в голову. Особенно, тяжёлой крупнокалиберной пулей. Это нерационально. Зачем? В корпус попасть гораздо легче, а результат практически, один и тот же. Крупный калибр убьёт, даже, если в руку или ногу попадёт, так как просто оторвёт её к чертям, не говоря уж о бронежилете. Тут, главное, хоть краешком зацепить. А голова — это выпендрёж.

Хотя, не могу за это поручиться. С трёхсот пятидесяти метров, и профи мог соблазниться форсануть. Тут же выстрел прямой, практически, без каких-либо поправок. Ни ветер не мешает, ни температура, цель, как на ладони…

А почему тогда не стрелял сразу? Ну, сахар его знает, может быть, посчитал, что вероятность промаха всё-таки существует? А после первого же выстрела, цель, то есть, я, человек уже дважды пуганный, тут же залягу и буду прятаться? Придётся, всё равно, загонщиков подключать, так почему не сразу? Тем более, что всё КПП уже под контролем, и в загонщиках недостатка нет?

Почему использовал ППС-ов возле дома, вместо одного выстрела… Не знаю. Но, возможно, логика та же? Или, я не имею ещё каких-то вводных данных, без которых невозможна адекватная оценка действий охотника? Мало ли, какие ещё обстоятельства должен был учитывать в своей работе Разумник?

Ладно. Школа — плохое поле боя. Так, зачем туда, в таком случае, вообще ходить? Учиться? Не смешно. Тратить без пользы своё драгоценное время — уже ближе к реальности.

По тем же причинам, отпадают в качестве поля боя, и дом Милютиных: их же собственная охрана, взятая под контроль, там и прикончит. И особняк Алексея Константиновича, кстати, тоже.

Был бы хорошим вариантом Кремль… если бы меня туда пускали. И, если бы не тот звонок Мамонту, после которого, меня, всё равно, убили. Причём, даже более топорно, чем первый раз, без этого звонка.

Тогда, свидетелей было меньше. И машина подрезала несколько дальше от дома, на более открытом пространстве, там, где спрятаться не было даже теоретической возможности… Но, это только догадки.

Любое другое место тоже не обеспечит мне безопасности или преимущества. Открытое — бежать некуда. Закрытое — зажмут. Безлюдное — работать проще: свидетелей нет. Людное — эти же люди в клочки и порвут, взятые под контроль.

Вот, если бы спрятаться было можно… но, к сожалению, я не знаю, как он меня находит. Как следит за перемещениями.

Каков результат моих размышлений? Дом.

Дома, как говорится, и стены помогают. Сбежать-то и спрятаться я не могу, значит, надо бить. Единственный способ выжить мне, это добраться до него. И использовать для этого все возможные преимущества. Главное из которых — «петля». А второе по важности — знание местности. Чем лучше я знаю предстоящее поле боя, тем выше мои шансы. А окрестности своего дома я знаю лучше всего в городе. Не придётся тратить дополнительные «жизни» на доразведку.

Но, почему тогда Пётр Соломонович?

А, почему бы и нет? До вечера ведь, всё равно, заняться чем-то надо. Так, почему бы не музыкой? Пением? Нервы расслабить, успокоиться, чему-то, в перспективе, полезному поучиться…

Ведь, за мной, процентов девяносто пять, следят. Оружие серьёзнее пистолета достать не получится. Взрывчатку, наверное, тоже. Да, пока я снайперскую позицию не обнаружил, она и не нужна.

А так: позвонил Матвею, попросил срочно узнать адрес Перельмана. Матвей, конечно, приху… очень удивился такой странной и срочной необходимости, возникшей у меня в пять с копейками утра, но, поддавшись уговорам, сходил узнал. Благо, родители уже точно не спали. Я ведь уже упоминал их особенное расписание, заведённое отцом. Узнал, перезвонил, назвал. Спросил, зачем это мне? Я честно ответил, что хочу возобновить у него обучение… Ну, а что? Завтра же он, всё равно, ничего не вспомнит, ибо будет это не завтра, а уже сегодня…

Нет, ну, так-то, вместо музыки или школы, можно было в полицейский тир пойти — в стрельбе потренироваться. В перспективе, опять же, теоретически, возможный доступ к более серьёзному оружию получить… но и к лишним проблемам в комплекте к оружию «после». После того, как удастся победить и завалить Маверика. Хищение оружия — преступление. И победа над убийцей его ни коим боком не оправдает. Наоборот: переквалифицирует из «превышения самообороны» в «преднамеренное убийство общественно опасным способом».

Туда же, под те же соображения, идут и все оружейные магазины, и инженерные склады, и воинские части. Так, что: лучше уж музыка. С ней проще. «Песня нам строить и жить помогает!» А стреляю я и так достаточно неплохо: крайняя перестрелка с ППС-ами это наглядно показала. Так что: день на музыку, вечером — бой… точнее, разведка боем.

*

Глава 5

*

Помнится, в бытность мою ещё школьником, в мире писателя, довелось мне прочитать одну из не слишком широко распиаренных повестей Николая Васильевича Гоголя под названием «Невский проспект», входившую в цикл «Петербургские повести». Он и сам цикл-то не так, чтобы особо известен, хоть в школьную программу изучения Русской Литературы и входит. Однако, кто его помнит? При упоминании фамилии Гоголь, первое, что вспоминается, это его сказки: малоросский колорит, мистика, фольклорные мотивы и прочее… ну, ещё пресловутый второй том «Мёртвых душ», как будто, человек ничего больше в своей жизни не писал. Мне даже немного обидно за него становится, как писателю за писателя. Ну, да ладно. Я и сам-то в этом плане от большинства не отличаюсь: мне, чтобы вспомнить, что это вообще за книга, и кто её автор, пришлось в Интернете по краткому описанию сюжета искать-копаться. И то, не с первой попытки отыскать получилось. А, когда отыскал, долго удивлялся: «Гоголь? Ни фига ж себе! Правда, Гоголь? Да ладно…». Но факт: Гоголь «Петербургские повести» «Невский проспект».

Довольно тошная штука, кстати. Тяжёлая. Я её у бабушки, во время летних каникул читал. В то время, когда ни телефонов мобильных, ни смартфонов, ни, тем более, Интернета в моём понимании мира ещё не существовало. Да я даже слова «компьютер» ещё не знал! Не было ничего из этого у меня. А, конкретно у бабушки, летом почитать было… только то, что по «летнему школьному списку» в местной маленькой библиотеке взять можно было. Остальные книги в доме были… либо совсем детские, с большими картинками и весёлыми стишками, некоторые даже через дефис написанные, чтобы удобнее было ребёнку по слогам учиться читать. Либо, слишком взрослые. Настолько, что я до них и в свои почти сорок ещё не дорос… Может, к шестидесяти, тогда, дорасту? Кто знает.

А читать я любил. Поэтому, «летний» список был всегда вычитан весь. Полностью. Даже с необязательными книжками. Он у меня вообще, практически, как «Книга Бинго» вёлся: жирно вычёркивался каждый прочитанный пункт! Ведь, только после его окончания, мне разрешалось читать фантастику…

Эх, времена были!

Так вот, эта повесть. Я не запомнил ни её названия, ни имени автора, ни имён главных героев, ни даже рода их деятельности… но сюжет не смогу забыть, наверное, уже никогда.

Там, бедный (а в школьной литературе того времени, главные герои почти всегда бедные — с детства нас воспитывали и готовили в нищете жить, нищенское мировосприятие формировали) молодой человек, однажды, гуляя по Невскому проспекту, увидел красивую женщину, залюбовался ей, очаровался ей, с первого взгляда влюбился, в общем… и пошёл дальше по своим делам.

А ночью ему приснился сон о том, что он, в той дневной ситуации поступил иначе. О том, как он пошёл за этой женщиной, узнал, где она живёт, нашёл повод познакомиться, разговориться, начать, как это нынче принято говорить — «встречаться»… Ну, дальше всё полным комплектом, включая собственный дом, женитьбу и троих прелестненьких ребятишек.

Проснулся… и ничего этого нет. А он всё такой же бедный молодой человек без своего дома и детишек, который тогда, на Невском, не пошёл за ней…

Ситуация, прямо скажем, довольно банальная и рядовая. В том или ином виде, пожалуй, случавшаяся почти с каждым. Но вот развитие этой ситуации, те решения, которые принял этот молодой человек… вот они засели мне в память, как длиннющий ржавый гвоздь с оторванной шляпкой — легче всю доску или бревно разломать, чем его вытащить.

Вместо того, чтобы приложить усилия и каким-то образом (не знаю, каким, но, кто ищет, тот найдёт) найти эту прелестную незнакомку и, таки, замутить с ней. Или, хотя бы, попытаться, он решает вернуться туда, где у него есть всё то, что ему так хочется… нет, не на Невский. А в свой собственный сон. В тот самый, с незнакомкой, ставшей его женой.

И тут опять: кто ищет, тот найдёт — он, способ в этот сон вернуться, нашёл. Элементарный способ, кстати, оказался, простой, доступный и действенный — морфий.

Принимаешь дозу, закрываешь глаза и оказываешься в своём собственном мире-раю, где всё именно так, как ты хочешь, где возможны любые чудеса, где возможности твои безграничны, где абсолютно всё подчиняется твоим малейшим желаниям.

«Великолепный план, Уолтер, если я тебя правильно понял. Надёжный, блядь, как швейцарские часы». Простой и гениальный.

На этом повесть не кончается, там ещё много чего было: и лучший друг, который попытается вытащить этого морфиниста из его зависимости, и даже встреча с той самой прелестной незнакомкой… которая оказалась в жизни как-то, не совсем так хороша, как во сне. Да и вообще, «я тебя себе совсем не так представлял»… Но, пересказывать всё произведение, не имеет смысла. Кто захочет, прочтёт сам: точное название и автора я указал — не промахнёшься.

Так вот, повесть… Мой самый главный страх: уподобиться Пискарёву (вот, даже фамилию героя вспомнил… точнее, подсмотрел в сети, но не важно — в эти дни, я «Невский проспект» нашёл, скачал и перечитал). Что, этот мир перестанет быть мне интересен. Что всё, чего я буду желать, находясь в нём: это побыстрее лечь спать, чтобы оказаться в другом. И это страшно!

Страшно именно тем, что вполне возможно. И, я бы даже сказал, не возможно, а обычно! Сколько таких вокруг? Сколько вялых пустых оболочек, ежедневно ходящих на работу и с работы, тянущих эту постылую лямку только для того, чтобы побыстрее вернуться в свой маленький сказочный мирок дивана, пива и телевизора, пива и сериалов, пива и компьютерных игр, пива и аниме, пива и манхв с ранобе, пива и игровых автоматов, пива и спортивных тотализаторов, кресла и попаданческих книжек у камина? Не говорю уж о тривиальных наркоманах — с теми и без того всё понятно. Ведь там, в этом Идеальном Мире, всё такое яркое, такое динамичное, такое цепляющее, такое выводящее на эмоции, такое увлекательное, не будничное, заставляющее чувствовать себя живым…

Я и раньше ходил под этой опасностью — писатели изначально — группа риска, ведь писатели итак, мыслями, всегда живут в своих мирах, иначе не в состоянии были бы нарисовать их достаточно живо и красочно, чтобы читатели смогли в эти миры поверить. А уж после «пробуждения», когда мне стало достаточно просто закрыть глаза, даже без дозы морфия, чтобы оказаться в ином, сказочном, волшебном мире, где у меня бесконечная свобода и бесконечные возможности…

Меня спасала лишь будничность того мира. Его бытовые проблемы и бытовая рутина, так похожая на такую же, в мире этом. Которой всё равно, где заниматься: там или здесь.

Теперь же… я подошёл вплотную к той черте, которая отделяет меня от становления настоящим Пискарёвым. Ведь, рутина исчезла!

Мне больше не надо было ни о чём заботиться: ни о чистоте своего жилища — завтра оно снова будет таким, как и сегодня, ни об учёбе — какая учёба, если завтра не настанет? Ни о своём здоровье — какое здоровье, если вечером всё равно смерть? Ни об общественном мнении с общественными правилами — плевать на правила, завтра не настанет. Ни о деньгах — деньги, пфф! Что это?.. Ни о нормах морали…

Знание, что завтра не наступит — это власть. А власть развращает. «А абсолютная власть развращает абсолютно!».

Это страшно осозновать.

С другой стороны, а кто не мечтал когда-нибудь оказаться запертым в «Дне сурка»? Том самом, с Биллом Мюрреем? Кто отказался бы от такого шанса? Я — везунчик. Пусть и попал в слегка другую вариацию: в «День курка» с Мэлом Гибсоном. Разница лишь в том, что каждый твой день заканчивается муками смерти…

Что, конечно же, само по себе — очень значительное и крайне неприятное обстоятельство… к которому, однако… оказалось возможно привыкнуть.

Боль, неудачи, моральная деградация и постепенное прогрессирующее сумасшествие — всё это ерунда, по сравнению с главным страхом. С возможностью потерять интерес к жизни… Уподобиться той лабораторной мышке, которой воткнули электрод в центр получения удовольствия в мозгу и дали педальку, на которую надо жать, чтобы его активировать. Деградировать и потерять всё. Потерять свой человеческий облик…

К чему я это всё? К тому, что нашёл «лайфхак» к своему состоянию: чтобы дни в одном мире, шли чаще, чем в другом, надо всего лишь почаще засыпать. И тогда, они идут уже не один к одному, а один к двум, к трём, к четырём и так далее…

Я поймал себя на том, что ставлю на ночь уже третий будильник, «чтобы сходить в туалет», как я оправдываюсь перед женой. Она, наверное, уже думает, что у меня прогрессирующий простатит и уже несколько раз заводила разговор, о том, чтобы я сходил к доктору провериться…

А ещё, я сплю теперь днём. Специально выделяю себе полчаса времени, свободных от любых дел…

И я не знаю, как остановиться. Мой страх начинает воплощаться в реальность…

*

Вечер, открытое пространство перед моим домом. Я возвращаюсь с занятий музыкой у Петра Соломоновича. Взгляд внимательно, буквально обшаривает окна окрестных зданий, крыши, деревья, любые «складки местности», в которых мог бы укрыться снайпер. И я уже определил для себя десять возможных точек для проверки.

Иду. До ворот и калитки в ограждении двора моего домика остаётся пятьдесят метров. Из-за угла выворачивает до боли знакомый полицейский «бобик», быстро едущий ко мне.

Пистолет уже в руке сзади под курткой. И он уже снят с предохранителя, а патрон загнан в патронник.

Машина с визгом тормозных колодок останавливается в пяти метрах впереди меня, отрезая от пути к дому. Значит, снайпер не у меня. А ведь было и такое предположение.

Из машины вываливаются ППС-ники. Я вскидываю руку, подхватываю её второй и быстро всаживаю пули в незащищённые ничем лица вооружённых… статистов передо мной, раньше, чем они успевают даже толком выбраться из машины.

И тут же, не тратя секунд на перезарядку оружия, прыгаю вперёд, прячусь за стоящую машину со стороны своего дома. Жду. Слежу. Пытаюсь понять, откуда? Откуда прилетит? Где он прячется?

Не стреляет, гад. Тоже ждёт. Умный!

Я жду. Он ждёт. Ничего не происходит. Постепенно остывает заглохший мотор «бобика». О чём-то перешипываются полицейские радиостанции, оставшиеся возле трупов и одна, встроенная в панель автомобиля. Какие-то непонятные цифровые коды-обозначения, адреса, группы.

Он ждёт. И я жду. Очень не хочется высовываться. Очень страшно. Даже, с учётом того, что я знаю о том, что оживу, всё равно, дико страшно. «А, что, бля, если нет⁈ Вот так вот, раз — и нет⁈», как-то не в тему, или слишком в тему, вспомнился Слепаков. Но, даже не в этом дело — умирать просто не может быть не страшно. Страх смерти прошит в базовых животных инстинктах. Простым волевым усилием и логическими рассуждениями его не переборешь…

Я жду. Он не стреляет…

Он ждёт. Я жду…

Бля… А может, и нет его? Может, нет никакого снайпера? А появился он только после того, как я Мамонту «наябиднечал»? Ведь было же у меня такое подозрение?

Выглянуть? Проверить? Встать?..

Или подождать ещё?

А, если он там? Что я узнаю, если он там? Должен успеть направление выстрела засечь. Хотя бы тот сектор, откуда прилетит пуля. Точнее, можно будет засечь… в следующий раз.

А, сахар! «Следующий раз»! Я реально это только что подумал? Только что, всерьёз обдумывал самоубийство⁈ Кошмар…

Хачапури с чесночным соусом, надо было хоть как-то заранее готовиться! Не тратить весь день впустую на занудного старика и глупые распевки с дурацкими закорючками на линованной бумаге старых нотных тетрадей… А теперь-то что? Как его выманить? Он же Разумник. Он на высунутый из-за колеса портфель не купится… Или купится?

Стоит попробовать. Что я теряю? Ну, кроме портфеля.

Я медленно начал выставлять вышеозначенный предмет своего обихода за пределы колеса, за которым спрятался. На самом деле, так себе защита. Особенно против крупнокалиберной винтовки. Она это колесо, да и не только его, а всю машину прошить может, достаточно вычислить, где я нахожусь. Но, тут нет гарантии попадания и нет возможности удостовериться в смерти цели. Хотя, для Разумника, это не должно быть проблемой…

Значит, он не стреляет по какой-то другой причине. Возможно, не хочет раскрывать своего присутствия?

Машина на открытом пространстве… Помнится, в Чечне, когда бойцы за бэтером прятались, снайпера наловчились отскоком от асфальта им по ногам бить. Рикашетом. Тем-то ребятам и девчатам особой разницы не было: убит русский солдатик или только искалечен. Главное — из строя вышел, больше вперёд не пойдёт. Наоборот — с раненым ещё возни больше, чем с трупом, он остальных деморализует сильнее того же трупа…

Но там СВД-шки были и их аналоги. СВД — это 7,62, а тут что-то покрупнее… как мне кажется.

На портфель не реагирует гад… а я, лопух, выдал свою осведомлённость о его наличии своим поведением. Вот ведь… Ну, ладно.

Выглянуть, что ли? Только, прикинуть, с какой стороны, чтобы определить сектор, даже, если не смогу увидеть самого выстрела или какого-либо его признака…

Не увидел. Открыл глаза, подышал, поднялся, сходил в туалет, постоял на кухне, попил водички, пошёл на новый заход.

— Здравствуйте, я Юра. Вы меня не узнаёте?…

*

… лежу за машиной, думаю. В руке селфи-палка с зеркальцем, оглядываю окна и ранее отмеченные возможные места лёжек и засидок. Ни демона не видно! Хорошо прячется, гад!

И, что же делать?

Хотя… если подумать: я всё ещё живой! Что мне ещё надо? Так, глядишь, пересижу его здесь, да живой останусь? Ведь, пока он не стреляет — я не умираю.

В целом, не плохой вариант. А завтра… а завтра — видно будет…

«Не будет завтра…» — мрачно подумал я, глядя в своё зеркальце на подъехавший и разгружающийся Урал-«вахтовик» с полицейским «спецназом», «ОМОНовцы», мать их за ногу… Не знаю, как они тут называются. Надо бы потом выяснить. Потом, а сейчас готовиться к боли: они развернулись цепью и со знакомыми уже безразличными взглядами идут вперёд, к машине. То есть, ко мне… Вот ведь! Не просто так рации перешипывались и адреса с непонятными цифрами друг другу диктовали. Вон: «кавалерию» на место происшествия вызвали. Мужики на помощь своим ехали… а здесь их Разумник под свой контроль взял. Эх, знать бы, с какого расстояния он способен это делать!

Хотя, что бы это мне дало? Всё равно ведь, не знаю, где он прячется.

Спокойно идут, не быстро и не медленно. Как не живые, право слово. Ни страха, ни нервозности, ни сомнений, ни ошибок… Как роботы или зомби.

Что делать?

А что тут сделаешь? Их шестнадцать человек с длинноствольными «калашами». Что тут сделать можно? Только ждать… и к утреннему подъёму готовиться. Вспоминать, куда ещё мы сегодня сходить хотели. Два дня ещё тут. А потом домой ехать. Зимние каникулы заканчиваются.

Цепь автоматчиков начала загибаться с одного края, обходя моё укрытие с фланга. Грамотно работает Разумник. Аккуратно их строит: автоматчики друг другу сектор обстрела не перекрывают. Друг в друга не попадут, когда пальба начнётся… Но, у законтроленных, вроде бы реакция слабовата. Притуплена, что ли? Реагируют с небольшой задержкой. Иначе бы, хрен я троих автоматчиков голыми руками в том классе завалил…

Первый показался в моём поле видимости. «Бах!» — гавкнул мой «Лебедь». Первый свалился. Остальные остановились. Ждут. Чего ждут? Того, что я высунусь?

«Ах, этого они ждут…» — вздохнул я, глядя на начавшие стукаться передо мной об асфальт гранаты. — «Ну, с добрым утром меня…»

«Бах», «Бах», «Бах»… «ба-ба-бах», «ба-ба-ба-ба-бах», «ба-бах». И в голову контрольный: «бах»…

— С добрым утром, Любимая! Давно проснулась?..

*

Глава 6

*

Полицейский «бобик» с тремя трупами в нём. В этот раз,…статисты… даже толком двери открыть не успели — видимо, привык уже, пристрелялся.

Пустая безлюдная улица, темнеющее небо, сгущающиеся сумерки, ярко горящие фонари. Я снова лежал за колесом машины и собирался с духом.

Ждать нельзя. Высовываться нельзя. Снайперская позиция всё ещё не обнаружена. Помирать неохота, но, скорее всего, придётся.

Я придвинул к себе портфель, расстегнул его и начал доставать… дымовые шашки. Правда, армейских в нём всего три штуки было, остальные — гражданские вариации на тему. У этих системы самовоспламенения нет, эти самому поджигать надо. Но, уже хорошо, что хоть такие достать получилось: полгорода оббегал, пока нашёл. Не очень популярный товар, прямо скажем. Но, местный «Авито» мне в помощь. И специализированные магазины пиротехники, коих на всю Москву только десять штук обнаружилось. И только в трёх вообще хоть что-то похожее в наличии оказалось. Мне ведь «под заказ» и «с доставкой завтра» никак не подходит. Завтра-то они и даром уже не нужны будут.

А ещё магазины для садоводов: у них там серные дымовые шашки продаются. Тоже купил пяток штук разных — сегодня проверю, какие удобнее и эффективнее будут.

Достал новенькую бензиновую зажигалку, крутанул колёсико, высекая из кремня сноп искр, полюбовался появившимся на толстом фитиле ярким оранжевым огоньком, вздохнул и принялся поджигать шашки: дымы зелёные, красные, жёлтые, выше уже обозначенные серные. Ну и все три армейские, купленные у одного мужичка с рук, по объявлению, утром, возле вокзала.

Эх, из-за всей этой беготни, сегодня к Перельману даже не удалось попасть. Зато сходил в тир. И пострелял и… патронов купил с дополнительными магазинами, которые теперь рассованы по всем карманам. Не то, чтобы они мне в таком количестве сегодня должны были понадобиться, но с ними… как-то спокойнее. Увереннее себя чувствуешь. Хотя, ходить со всем этим добром не слишком удобно. Тем более, бегать.

Шашки подожжены и раскиданы по асфальту все. Дымы начинают валить, переплетаться и смешиваться, яркие, разноцветные. Красиво. Но, если меня и сегодня убьют, серные шашки я больше покупать не буду: бежать через эту едкую гадость, заставлявшую глаза слезиться, а горло сжиматься в мучительном кашле — очень неудобно.

Так-то, они и остальные дымы не розами пахнут. Но серные — особенно. Хорошо, ещё на открытом пространстве. Даже представлять не хочу, как это работает при обработке помещений, для чего, собственно, эти шашки изначально и предназначались.

С другой стороны, такая обработка в противогазах и респираторах проводится. Это я, дурак, понадеялся на крепость своего организма и русский «авось». В результате… не добежал.

На середине пути скрутил такой дикий кашель, что ноги подкосились. Я упал на колени и не мог встать. В то время, как дым продолжал и продолжал поступать новыми порциями в лёгкие, провоцируя спазмы и выворачивая нутро. Кашель становился мучительнее, мысли путались. Осталось только одно желание: дышать! Выползти из этого вонючего ада на чистый и свежий воздух… Выполз. И тут же удар, темнота, тоннель к свету и удаляющаяся куда-то вниз площадь. Открытие глаз в кресле и тяжёлый вздох, одновременно облегчения и разочарования. Недовольства собой — неаккуратен я стал! Самонадеян. Расслабился… А, если бы не было у меня этих «вторых шансов»? Настолько глупо помереть — это ж позор и стыд. Кому рассказать — засмеют! Однако…

*

Утро, улица перед моим домом. Я ползаю с баллончиками краски, рулетками, лазерным дальномером и даже нивелиром — раскошелился, забежал в хороший магазин строительных инструментов. Что? Зачем? Почему?

Ну, так-то, довольно просто: меня застрелил снайпер трижды. В трёх разных местах. Значит, у меня теперь есть три точки. Три точки, которые я отлично запомнил. До последнего камешка и выбоинки в асфальте. А по трём точкам можно уже и какие-то геометрические построения делать, в попытках вычислить позицию снайпера. Он же её, по идее, не меняет — день-то, каждый раз, заново начинается.

Вот я нарисовал на асфальте белой краской прямоугольник, схематично изображавший машину. Схематично, но с соблюдением всех размеров, взятых из Всесети по модели этого автомобиля. Нарисовал колёса, нарисовал контур своего полулежащего тела. Дальше, уже красной краской нарисовал контур головы, которая высунулась из-за борта автомобиля в тот раз, когда я пытался рассмотреть его позицию, но не смог, однако, этой головы лишился.

Уже неплохой ориентир. Есть с чем работать. Но, всё ещё маловато.

Дальше, тем же цветом отметил точку у забора, где он меня снял в самый первый раз. И, обязательно, белый контур машины, того, как она в тот момент стояла.

Ну и третья точка — то место, где он упокоил меня, выползшего из завесы, отравившегося собственным же задымлением.

Три точки. А ещё, примерные углы, под которыми в голову входила пуля. Тут точность очень невысокая. Сложно что-то определять, когда череп взрывается перезревшим арбузом под ударом кувалды. Но, всё равно, кое-что запомнить было можно. Вот я эти «воспоминания» и наносил.

А дальше: бумажка, линейка, карандаш, и рисовать карточки стрельбы каждой возможной стрелковой позиции на площади, откуда эти три точки просматриваются. Самолично, ножками пройтись, куда надо подняться, полежать, примериться, дальномером посветить, зарисовать. Откинуть те, где что-то мешает. Отсеять те, которые слишком далеко для эффективной стрельбы…

Понятно, что в квартиры попасть затруднительно, но и окон лестничных маршей вполне достаточно, чтобы обзор по высоте прикинуть. А выйдя на крышу (посрывав замки с чердаков), можно и остальное разглядеть, дальномерами померить, на бумажке посчитать.

Работы, короче, на полдня. А результат: пять возможных точек. Пять хороших позиций. И три точки для проверки этих пяти позиций. Три точки, в которых необходимо подставиться, чтобы точно определить, откуда же бьёт этот гад… подставиться. Жесть! Что я вообще обдумываю?!! Я свихнулся?

А, если подумать? Если попробовать как-то уменьшить количество этих точек?

*

Вечером этого же дня площадь перед моим домом выглядела несколько сюрреалистично: цветные линии, какие-то ящики, переносные рекламные баннеры-растяжки, несколько разбитых фонарей. И я, спокойно двигающийся через эту площадь.

Вот уже и прямоугольник, на котором должна остановиться полицейская машина. Десять метров, семь, пять… эй! Где «бобик»? Где ППС-ы⁈ Мы так не…

…договаривались.

Открываю глаза, глубоко дышу. Падаю обратно на койку, несколько секунд смотрю в потолок, а потом иду к сан узлу, раз уж, всё равно проснулся…

*

Площадь перед домом чиста. На ней снова нет ни моих каракулей, ни лишних предметов — бессмысленно это. Стрелок — не робот. Он тоже подстраивается, реагирует, умеет думать и анализировать. А что он должен был подумать, когда, придя на место…работы, увидел на асфальте практически весь свой план покушения? И способы противодействия ему. Чёткий, подготовленный, пошаговый план со стрелочками, укрытиями и путями отхода?

Да что угодно он мог подумать, кроме одного — что этому, уже очевидно раскрытому плану, стоит следовать! Естественно, он его поменял! И план, и позицию.

Отказался от лишних сложностей с ППС-ами, выбрал другое место и просто пристрелил. Сразу. В затылок. Ну а что? Тут ведь, моей же рукой, совершенно чётко отмечено то положение, в котором я на этой площади остановлюсь.

Вот я дошёл, остановился, начал тупить и получил пулю. С совершенно другого направления.

Обидно, досадно, но, по сути, никак на мой план не влияет. Всего лишь, удлиняет его на одну подготовительную итерацию. Точки-то все итак уже в моей памяти. Нет никакой необходимости отмечать их заново краской на местности.

Жаль, конечно, что заранее укрытия не расставишь, как в прошлый раз. Ведь, если хоть немного подумать, то сразу же станет очевидным: появление дополнительных препятствий на площади повлияет на решение стрелка по выбору позиции. И эксперимент тут же станет некорректным, его результат никак нельзя будет использовать для анализа.

Что ж, площадь. Машина. Статисты. Выстрелы. Падаю за колесо… расстёгиваю рюкзак и достаю три дымовые шашки военного образца. Те самые, купленные с рук. Нынче-то мне не было необходимости бегать по городу и прозванивать десятки номеров — я точно знал, где, когда и у кого. На гражданскую суррогатную пиротехнику полагаться больше не стал — армейские образцы для боя удобнее. Надёжнее они. В конце концов, именно для боя они ведь и разрабатывались.

Срываю колпачки, выдёргиваю кольца, бросаю все три, одну за одной. Вот только, теперь, не в случайном направлении, а на чётко определённые запомненные точки. Направление ветра-то мне теперь известно доподлинно. А значит, препятствия можно выставить и непосредственно в процессе боя, а не заранее с ящиками потеть. И выставить эти препятствия с учётом всех ранее допущенных ошибок. Сегодня меня дымы закашляться не заставят!!

Не добежал.

Снова проснулся в кровати, посреди ночи, тяжело дыша… Вот только, сегодня я улыбался: я его вычислил. Я теперь знаю, где эта тварь сидит. С точностью до окна, до квартиры. Теперь поиграем!

*

Ничем не примечательная железная дверь привычной уже лестничной площадки. Они здесь все, плюс-минус, одни и те же. Дома, расположенные вблизи моего, не отличаются особым разнообразием. Да и годом строительства, если подумать. Это мой, тот, в котором я проживаю — новостройка, втиснутая на свободное место, видимо, по программе какого-нибудь уплотнения городской застройки.

Я поднимаю свои фомку и молоток. Как, однажды было сказано в одном каком-то проходном старом детективном сериальчике: «Дверь хорошая! Железная, надёжная! А вот стены — говно, песок!». И мир к миру — это обстоятельство не меняется. Что показывает: некоторые законы Вселенной постоянны во всех мирах! А конкретно: «Самые бессовестные люди — это строители! До их бессовестности не дотянутся даже политики».

Но, мне же лучше! Вставляю острие фомки в щель между косяком двери и началом стенки и начинаю долбить по тупому, загнутому концу своего инструмента. Вандализм, конечно, но, блин, не умею я замки вскрывать, не умею! И даже не очень себе представляю, как именно этому учиться. А ещё… что именно буду делать внутри квартиры. Стрелок-то в ней только к вечеру обоснуется. Но, как минимум, осмотреться внутри надо заранее.

Бью раз, другой, третий… и дверь открывается. Сама.

Немая сцена: я с молотком в руке, поднятым и отведённым в замахе для следующего удара, и крепкий такой мужик, в чёрных полувоенных штанах и коричневой майке без принтов, очень похожей на форменные из комплекта ВКБ(П)О мира писателя, держащийся за ручку двери, распахнувший её до половины наружу.

— А где бабуля? — первым вышел из ступора я. Всё ж, опыт странностей последних месяцев не проходит бесследно. На любую неожиданность начинаешь реагировать быстрей. Оперативнее встраивать её в свою картину мира.

— Чего? — нахмурился тот. Но дальше разговор как-то не заладился, не пошёл. Трудно разговаривать, когда получаешь молотком в лоб, ровнёханько между глаз. А потом ещё раз и ещё, правда, уже, куда придётся, а не в ту же самую точку.

Грубо — да. Жестоко — да. Неоправданно и неспровоцированно — пожалуй. С другой стороны, после десятка уже смертей, я был несколько… неадекватен. Так что, мне простительно. Или нет? Да пофиг! Н-н-на! Получай, падла! Получай!

Мужик куборем ввалился обратно в коридор. И я за ним. На шум и вскрики, из комнаты выскочил ещё один мужик, в очень похожей на ту, которая была надета на первом, одежде.

— Руки! — рявкнул я, наставляя на него дуло своего пистолета, который успел выхватил из-за спины левой рукой. В правой всё ещё был зажат молоток. Мужик замер, глядя на меня и на стонущее, держащееся за лоб тело под моими ногами.

Лобная кость — она крепкая, её не враз и молотком проломишь. Да и вырубить ударом в лоб — сложно. А вот дезориентировать — вполне.

Тот, которого я не бил, послушно вскинул перед собой руки, видя и чувствуя, что я совершенно не намерен шутить. Окровавленный молоток в моей руке на это, как бы, тоненько так, намекал.

— Тащи его внутрь, — кивнул я здоровому на больного, отступая на шаг назад. Тот, молча, подчинился. А как тут не подчинишься? Деваться-то, особо и некуда.

А в комнате: окно, у окна стол, на столе винтовка. Рядом со столом какой-то оптический прибор на треноге, что-то вроде монокуляра, только ещё с экраном, как у камеры… Хотя, наверное, это и была камера? Просто, я таких ещё раньше не видел. Ещё прорезиненный, защищённый от пыли и влаги ноутбук и большие, похожие на студийные наушники.

— А теперь медленно, чётко и обстоятельно рассказываете, кто вы такие, что здесь делаете, и когда придёт Маверик…

*

Открывая глаза в своей постели утром, я был в некоторой растерянности. И даже смущении. Эти двое — СБ-шники Князя. Причём, штатные. Которые дежурят в этой квартире, присматривая за мной, не первую уже неделю. У них и оборудование для прослушки имелось. Причём, и для снятия колебаний со стёкл и для приёма сигнала с установленных другими спецами «жучков» непосредственно в квартире. Это — причина растерянности.

А вот смущение… Я, просто, представил, что ползал по асфальту с краской, дальномером и невилиром… прямо под их внимательным взглядом. Интересно даже, что же они подумали, наблюдая за тем, как я совершенно не прячась, откровенно, по совершенно непонятным критериям, их вычисляю.

А так: нормальная такая у ребят работа, обычная. Официальная, с контрактом и медицинской страховкой. Они мне и удостоверения свои показали. И дёргаться не стали, когда я пистолет опустил. А потом и вовсе убрал. Отзвонились начальству, с моего разрешения, и спокойно со мной сидели, ждали его приезда. Мы даже чаю поставили греться… правда, попить его не успели. Приехали два тонированных микроавтобуса с вооружённой до зубов группой, как я понимаю, быстрого реагирования, которая быстро поднялась на наш этаж, ввалилась в нашу квартиру… и всех положила наглухо.

До меня добрались последним, так что, я прекрасно успел рассмотреть и смерть оперативников, и равнодушные пустые взгляды бойцов.

И да — я отстреливался. Даже троих успел подстрелить. Потом положили меня.

И думай теперь, что хочешь, о всей этой ситуации.

*

Глава 7

*

Я как-то раньше не задумывался о том, насколько ухудшается мелкая моторика пальцев рук и бойцов и единоборцев. У тех людей, что постоянно, целенаправленно и методично превращают свои кулаки и пальцы в боевой ударный инструмент. Насколько набивка и все возможные стояния-отжимания на пальцах, эти самые пальцы огрубляют. И это, ещё не говоря о постоянных микро и макро травмах кистей… и, собственно, пальцев.

Раньше не задумывался, пока гитару в руки не взял. А обучение основам игры на ней входило в программу наших почти ежедневных занятий с Петром Моисеевичем. «Почти», это из-за периодических проверок мной разных «гениальных тактических решений» в непрекращающихся попытках дожить до следующего дня.

Попытках бесплодных, так как, пока мой рекорд составляет 2:36 30-ого сентября. То есть, номинально, вроде бы задача и выполнена — новый день наступил, но вот фактически — ничего совершенно это не изменило. Всё так же умер, всё так же проснулся в начале предыдущей итерации. А это означает, что условием выхода из цикла, астрономическое завершение суток не является.

Хотя, если считать не с 00:00, а с момента пробуждения, то сутки ещё не прошли — до пяти ноль шести дожить ещё ни разу не получалось. Мне и до половины третьего ночи дожить получилось исключительно за счёт того, что «бежал» быстро. Да-да, как-то нервы мои не выдержали, я плюнул на логику и рванул из города. На «перекладных», на электричках, на автобусах… На Рязанском вокзале ППС-ники расстреляли. Маверик туда раньше добрался. Как вычислил, если я ни документов, ни телефона с собой не брал, а расплачивался исключительно наличными? Да хрен его знает. Он же мне не докладывался. Я вообще его лично ещё ни разу за этот бесконечный день не видел, только его марионеток. А у с них какой спрос? Что они знают? Меньше, чем ничего.

Так, что сидел вот теперь в своей комнате, в своей квартире, терзал в руках гитару, ел мясо и ждал смерти. Этот вариант, который — остаться дома, оказался одним из самых простых и безболезненных способов отойти в мир иной (в моём случае — буквально). Просто, в какой-то момент времени, в моё окно влетает огнемётный термобарический снаряд. Я, собственно, даже почувствовать толком ничего не успеваю перед «отправкой». Даже пуля снайпера этому способу немного проигрывает. Совсем чуть-чуть, правда, но всё же. Да и делать ничего не надо. Просто — вернуться домой не к семи-восьми-девяти часам, а часов в пять. И больше не выходить никуда. Не рыпаться. Просто, быстро, удобно, почти не больно. Чего ещё пожелать в бесконечно повторяющемся «Дне курка»? Или «укурка»…

Мясо, кстати, я уже съел. Целый день сегодня его готовил. Сначала ходил по магазинам — выбирал, с самого открытия этих магазинов. Купил сразу и курицу, и свинину, и посуду специальную для запекания, и всяческие специи, и сыр, и даже кетчуп (травиться, так травиться!). Потом, почти час всё это мариновал-замачивал. Потом оставлял в тепле настаиваться, чтобы процессы быстрее шли. А в четыре часа дня начал непосредственно запекать и жарить. Куриную грудку и бёдрышки — жарить на сковородке, а хороший, почти полуторакилограммовый кусок свиной шейки натёр чесночком, солью, специями, посыпал сыром, нафаршировал сыром и поставил запекаться в духовку, накрыв сверху фольгой, чтобы сочнее получилось.

К половине шестого всё было готово. Точнее, курица была готова гораздо раньше, а вот свининка — только к половине шестого. Толстый кусок очень — пропекался долго.

Что ж, это был праздник живота! Точнее, это был праздник рта и языка, для живота — это было форменным изнасилованием, о чём он и не замедлил мне начать сообщать уже через полчаса после завершения приёма пищи.

Через час стало ещё хуже. Через полтора, я уже лежал на полу и корчился в муках. И встретил термобарическую гранату, влетающую в комнату через, как обычно, открытое окно, с облегчённой улыбкой на лице…

*

Я опять терзал струны гитары, сидя в своей комнате, привалившись к дальней от окна стене. Утро.

Пробежка не помогла развеять терзавшую меня хандру, а с гастрономическими экспериментами я более рисковать не решался. Нет, оно, конечно, вкусно было, просто, до безумия, но тех мучений, что за этим последовали, всё равно, не стоило. Настолько яркие были ощущения, что я, даже в мире писателя, с тех пор, больше не рисковал даже куриную грудку без кожи, на воде, без масла пропаренно-прожаренную трогать. А ведь раньше, раз в две-три недели, позволял себе такими вещами баловаться. Теперь — нет. Теперь — всё. Хотя, опять же, как говорят умные люди: «не зарекайся». Никто не знает, что именно там в будущем ждёт…

Никто, кроме меня. Я знаю. Сегодня, ровно в семь тридцать две, мою комнату накроет объёмный взрыв. Если я останусь дома, конечно. Если пойду заниматься музыкой, то грохнут меня где-то между восемью и десятью часами вечера. Точнее можно будет сказать по ходу движения: там достаточно много вариантов.

Можно ещё разок попытаться добраться до Разумника раньше, чем тот доберётся до меня… ещё раз. Какой по счёту? Сотый? Сто пятидесятый? Двухсотый? В мире писателя, уже четыре месяца пройти успело. Там уже весна во всю…

Вот только, после того, что Ратник с Даром Земли из Княжей дружины в моём дворе устроил…

Да, в какой-то момент, отчаявшись, я позвонил брату и попросил у него помощи. Сказал, что меня хотят убить. Сказал, где и когда произойдёт покушение.

Матвей рвался сам, лично прийти, но я напомнил ему про прямой запрет отца и попросил просто прислать кого-то из его дружины, если, конечно, Матвей имеет хоть какую-то возможность это сделать.

Он прислал. Того самого Алексея Сумерского, которому мы с ним, прошлый раз, жизнь спасли от нападения Огневика (ну, или которого, из-за нас чуть не угробили — тут, с какой стороны взглянуть).

Алексей пришёл. Точнее, приехал на своей машине — дорогой легковушке черного цвета с мощным мотором (я, к стыду своему, так и не освоил пока местных марок и моделей) и тонированными стёклами. Как настоящий киношный герой, прямо на площадь, рядом с «бобиком» моим с буксами, на дрифте развернулся, распахнул дверь, вышел. Тут же развернул над нами такой же каменно-асфальтово-земляной щит, какой я уже раньше у брата видел, только больше, быстрее, круче и красивее. Щит, в который стали впиваться крупнокалиберные снайперские пули. Впиваться, впрочем, не принося какого-либо заметного эффекта своими попаданиями. И вовсе не был он обезображен ожогами, как шептались девчонки в классе. Да, какие-то следы на лице у него ещё были, но шрамами, тем более, ужасными я бы это не назвал. Скорее, какие-то проплешины менее загорелой кожи на фоне более загорелой, не больше. И да — Сумерский был эффектен! Такие, как он, должны были нравиться девушкам.

А дальше… Дальше начался форменный ад.

Разумник показал, насколько он страшный противник… в густонаселённом городе.

Восемь вечера, девятый — время, когда работа закончена и школа закончена, и институтские занятия окончены. Большая часть населения находится в своих квартирах — ужинает, ко сну и завтрашнему дню готовится. Есть, конечно, и те, кто на дежурствах, в нарядах, ушёл на ночную смену или ещё не доехал до дома, но их — процентов десять. Ну, пятнадцать — максимум. А рядом с нами пять многоэтажек!

Люди… Много людей. Очень много людей. Тысяча, может больше, людей… Мужчины, женщины, старики, дети… совсем маленькие дети… они все, разом, захотели убить нас с Алексеем. Не считаясь ни с чем. Не дорожа своей жизнью, используя любые подручные средства. Наплевав на свой внешний вид (некоторые прямо из ванной или душа оказались выдернуты и из туалетов).

Они выбегали из подъездов, лезли из окон первых этажей зданий… выпрыгивали из окон этажей верхних: с битами, торшерами, телевизорами, кухонными ножами на перевес… с одной задачей — упасть с высоты нам на головы, чтобы, хоть как-то, хоть случайно, но нанести хоть малейшие повреждения…

Это были мощь и могущество Одарённого с Даром Разума. А Алексей показал мощь Одарённого с Даром Земли… и отношение имеющих Дар к Бездарям.

Алексей начал крушить. Перемалывать бегущих людей в кровавый фарш. В брызги.

Он метал валуны. Он заставлял асфальт вздыбливаться и расступаться. Он прихлопывал бегущих целыми пластами почвы, камней и асфальта, как огромными ладонями. И он неостановимо двигался к тому дому, с тем окном, из которого прилетела первая пуля в его щит.

Дорога заняла меньше минуты. После чего, квартиры в домах начали взрываться.

Я, сперва, даже не понял, в чём дело. Потом лишь догадался, что это взрывы бытового газа, специально устроенные хозяевами этих квартир, в надежде… на что? На то, что осколками вылетающих окон случайно поцарапают Земляка? Или просто на создание большего и большего хаоса?

Наверное, второе. Ну, как минимум, это у них получилось великолепно. Начался пожар. А тут и Алексей подошёл. И дом начал рушиться. Складываться внутрь себя, подчиняясь властному движению руки Сумерского. Рушиться, погребая и давя под собой людей. Поднимая облока и тучи пыли.

И всё это в относительной тишине. В том смысле, что раненые и умирающие не издавали ни звука. Они вообще не проявляли эмоций, ни когда бежали, ни когда прыгали, ни когда лишались той или иной конечности, ни когда гибли… никогда. И звуков не издавали. А вот всё вокруг грохотало только в путь! Камни и здания бесшумно не рушатся…

Дальше, правда, мне уже не до наблюдений было. Меня продырявил картечью из охотничьего ружья в спину, подкравшийся сзади дедок, выползший из соседней многоэтажки. Круг поражения у его двустволки был не маленький — задело и меня, и Сумерского. Вот только, от шкуры Алексея весь рубленый свинец отскочил, как сухой горох отскакивает от бетонной стенки, а меня, те же картечины, превратили в «дуршлаг». Я умер от потери крови в следующие пять или шесть минут. И успел ещё посмотреть на ругающегося в трубку телефона Алексея, негодующего по тому поводу, что Разумник в устроенном ими двумя хаосе, преспокойно успел смыться, бросив своих марионеток отвлекать и прикрывать его отход.

Ещё, Алексей, почему-то, назвал Разумника Ратником, хотя, я же четко помнил, что Мамонт говорил о Маверике, как о Вое или даже Гридне — прокачался, что ли? За счет чего же? За счёт того инцидента на мосту? Или сейчас, во время боя, «превозмогая» неравного противника?

Спросить уже не успел — умер. Но, кажется, понял, почему прочие Одарённые так пренебрежительно отзывались о Разумниках. Сумерский — Ратник. И Маверик — Ратник. Но у Маверика и малейшего шанса в бою с Сумерским не было. И это даже здесь, в городе, где он особенно силён. В чистом поле, его бы размазал по этому полю и Одарённый «стихийник» на пару-тройку ступеней ниже… если бы, конечно, не был взят под контроль…

Не знаю. Трудно судить, не имея толком информации. Во Всесети каких только баек об Одарённых не бродило, а вот с достоверностью сведений были большие проблемы. Непонятно было, чему верить. Ведь, эти байки, зачастую, противоречили друг другу, а то и полностью взаимоисключали друг друга.

Одно я понял: звать Дружинников — не вариант. Весь район с землёй сравняют. А Маверика могут и не поймать… и толку, тогда от них?

Хотя, не понимаю: про Разумников ведь не десяток лет назад узнали. С ними бок о бок сотни лет живут. Должны же были придумать способы противодействия? Ну, хоть какие-то? Иначе, они каким-то уж «убер-оружием» начинают казаться. Всемогущие и неуловимые.

Ладно! Прихлопнул я гитарные струны ладонью. Хорош хандрить! Пойду убивать его сам! Сколько бы попыток это не заняло! Квартиру-то, где он будет сидеть, я уже точно знаю. Осталось к ней, теперь, только пробиться…

*

Глава 8

*

Это входит уже в привычку: сидеть, привалившись к стенке и бренчать гитарными струнами… после очередных эмоциональных потрясений.

Достать Разумника… оказалось не так уж и трудно. Как, впрочем, и всё в этом мире: как только перестаёшь строить «хитрые планы» искать сложные обходные пути, строить сложные многоходовые схемы, а просто берёшь и делаешь.

Мне потребовалось всего-то двадцать или около того попыток, на то, чтобы пробиться-таки в ту квартиру. Прямо так: в лоб. Да-да, именно в лоб. Очередной раз убеждаюсь, что самый короткий путь к цели — прямой. Когда видишь цель…

Я цель видел. В себя верил. И готов был пробивать лбом любые препятствия.

Пробежать через площадь к нужному подъезду, пожалуй, было технически самым сложным моментом. Всё же, переиграть снайпера на открытом пространстве — та ещё задачка. Как оно там говорится? «Не беги от снайпера — умрёшь уставшим». Бежать к снайперу так же не самая лучшая идея. Можете поверить моему опыту. Почти два десятка смертей подряд не дадут соврать.

Но я — человек упёртый. Меня вполне даже можно назвать дураком, насколько упёртый. Если берусь за какую-то задачу, то, пока не выполню её, не успокоюсь. А тут — мне ещё и терять было нечего. Я просто бежал. Да — вот так вот тупо. А к чему усложнять-то? Бежал и уворачивался от пуль, совершая резкие внезапные прыжки в стороны — в конце концов, последовательность выстрелов не так сложно запомнить.

Ещё мне помогал дым. От шашек-то я не собирался отказываться — хорошая рабочая тема. Минимум, половину маршрута позволяет упростить. Дальше, к сожалению, как не пытался — не получалось закинуть с достаточной точностью, чтобы от этого был хоть какой-то смысл. Даже с помощью рогатки. Но: половина пути — это тоже очень-очень хорошо! Гораздо лучше, чем целый путь!

Добежал! Дальше — слепая зона снайпера. Когда мне-таки удалось добежать, когда я понял, что всё — снайпер больше не достанет, сердце моё чуть было из груди не выскочило! Такой мощный эмоциональный подъём был — я это сделал! Я смог!

Правда, для следующего этапа пришлось и подъём, и вообще, любые эмоции откинуть. Заморозить сердце, взять себя в кулак, отключить критическое мышление. Стать буквально роботом, идущим вперёд и делающим то, на что запрограммирован — я вошёл в подъезд.

В подъезд четырнадцатиэтажного жилого дома. Цель располагалась на пятом…

Пять этажей. Десять пролётов лестницы (в лифт я даже соваться не стал пробовать)… восемь жилых квартир на этаже… И десять запасных магазинов по четырнадцать патронов. И трофейная «Сучка» за спиной. Такая вот совсем не смешная арифметика.

Главное — не думать. Вообще не думать. Не останавливать взгляд. Не смотреть во что всаживаешь пули почти в упор… Ну, а ещё — не поскользнуться на скользких от крови ступеньках лестницы. Не споткнуться о падающие по этой лестнице тела. Не оступиться и не остановится. Потому что выше цели ещё девять этажей… по восемь квартир на каждом. Мне тупо не хватит патронов, если остановлюсь хотя бы на одну лишнюю секунду. А ещё ведь и сзади поднимаются — из соседних подъездов перебегают. Так что, останавливаться и медлить нельзя никак.

И я не остановился. Прошёл эти пять этажей. С первого раза.

Дверь… всё-таки не сейфовая. Обычная «потребительская» дешёвая, без изысков. Длинной очереди из автомата в район замка ей хватило. Можно сказать — повезло. Хотя, везение довольно относительное — я ведь заранее имел возможность эту дверь, как следует рассмотреть и изучить при подготовке к этой решительной самоубийственно-лобовой атаке. Время-то у меня было — визит вежливости с молотком и фомкой к сидящим внутри СБ-шникам я повторял. И, во время него, эту дверь чуть ли не облизал и обнюхал всю. Поэтому, дёргая ручку на себя, я ни мгновения не сомневался, что она откроется. И она открылась. Хоть и как-то очень уж натужно при этом проскрипела-проскрежетала, как будто не человек рукой дёрнул, а тягач лебёдкой. Показалось, что даже ручка слегка погнулась под пальцами. Хотя, чего в стрессе не покажется? Главное — дверь открылась и я не оказался зажат толпами зомби на лестничной клетке, буквально в паре метров от своей цели, что было бы даже больше, чем обидно.

Ещё две пули из «сучки» успокоили выбежавших оперативников. Одного, даже держащего на весу винтовку и целившегося в меня. Или в дверь? Повезло, что я немного сбоку от двери стоял, когда стрелял и дёргал, иначе пуля, пущенная прямо сквозь дверь, через её центр, стала бы для меня фатально-неприятным сюрпризом, на который я, прямо скажем, совсем не рассчитывал. Даже не подумал как-то о такой возможности.

Но, повезло. Оперативники на полу. Прохожу коридор, шагаю в комнату и застываю: там нет Маверика!

Там стоит спиной ко мне женщина. Она оборачивается и у меня лезут на лоб глаза: я её знаю!

— Мария Дмитриевна? — ошарашенно спросил я и даже начал было опускать ствол автомата от неожиданности и непонимания.

— Здравствуй, — скривила губы в подобии улыбки она. А сзади уже топотали бесконечные ноги бесконечных гражданских целей, готовых порвать меня в клочья.

Я вскинул автомат и нажал на спусковой крючок, отправляя в неё короткую очередь — виновна или нет, а я за этот вечер накрошил уже столько некомбатантов, что ни один суд в мире меня не оправдает. Одним больше, одним меньше… Нет времени разбираться. Но, если с её смертью «зомби-апокалипсис» остановится, то это будет значить, что я не ошибся. Самый быстрый и прямой способ проверки.

Короткая очередь — четыре пули 5,45 мм ударили в грудь штатной Разумницы СБ Княжества… и даже не погасили её улыбку. Они отскочили от её кожи так же, как те картечины от кожи Сумерского. Точнее, наверное, не от самой кожи, а от невидимого барьера, что эту кожу покрывал. Прозрачный, невидимый, но такой прочный.

Однако, пошатнуться и сделать полшага назад удар её заставил. Сумерский, помнится, даже не вздрогнул.

Некогда думать и рефлексировать — сзади смерть. И я снова нажал на спуск. И снова, и снова. Пока не раздался тихий «пустой» щелчок, возвестивший об окончании патронов в магазине автомата.

Я, не задумываясь (здесь и сейчас вообще нельзя было думать), бросил «Сучку» и выхватил пистолет, тут же открывая огонь из него. С тем же, правда, успехом — нулевым. Пули бились о барьер, покрывавший кожу женщины, рвали её одежду, но не причиняли вреда ей. Бесполезно отскакивали и падали на пол. Даже не рикошетили, как, по идее, должны были, а просто сыпались, словно и их кинетическая энергия в этом барьере растворялась бесследно.

Новый «пустой» щелчок и рама вставшая на задержку. Руки действуют сами — тянут из специального отделения специального пояса, купленного утром в охотничьем магазине, торгующем, кроме прочего, ещё и всякой выпендрёжной «спецназовской» экипировкой, последний запасной магазин из тех, что были куплены не совсем законно в тире этим же утром. Тянут, пока предыдущий, подчиняясь нажатию специальной кнопки, падает на пол. Вставляют, снимают с задержки. Рама встаёт на место, загоняя патрон в патронник. И новые четырнадцать выстрелов с максимально возможной для пистолета скоростью — выстрел в секунду.

Четырнадцать последних секунд жизни… Последний патрон сгорает. Гильза отлетает в сторону, бесполезная пуля падает на пол, а женщина делает последний шаг вперёд и своей тонкой изящной ручкой хватает меня за куртку на груди, чтобы в следующее мгновение, как куль с тряпьём, бросить меня через всю комнату в сторону окна. В окно. Которое я своей спиной вынес вместе с рамой и стеклопакетами наружу. Вынес и вылетел вместе с ним сам. И ещё метров с двадцать пролетел по воздух, влекомый инерцией, прежде чем гравитация не потащила меня вниз, где со всего набранного маха хренакнула об асфальт, что-то отбив, что-то переломав… но, к сожалению, не убив.

Почему, к сожалению? Ну, потому что я предпочёл бы умереть быстро и сразу, чем дожидаться, пока до меня добежит толпа «зомби»… Эти, хотя бы не пытались меня сожрать, в отличии от «классических». Эти просто били всем, что под руку приходилось. Кто камнями, кто битой, кто хоккейной клюшкой. Конец же этой итерации положил трёхлетний ребёнок, непонятно как оказавшийся ближе взрослых ко мне. Он перепилил моё горло волнистым ножом для хлеба. Довольно тупым волнистым ножом…

Я проснулся среди ночи, дома. Долго таращился в темноту. Потом сходил на кухню, попил водички. Вернулся. Посмотрел на часы. Часы показывали два тридцать ночи. Вариант больше не ложиться и не засыпать был… соблазнительным. Но, утром мне на работу, и надо быть свежим, так что… глаза я всё-таки закрыл. Хоть и не хотелось.

Теперь вот сижу, прислонившись спиной к стенке, мучаю струны гитары, периодически поглядывая на лежащий передо мной пистолет в тактической кобуре. Пистолет, который мне совсем не хотелось больше трогать.

Даже трогать, не то, что стрелять из него. Весь ужас прошедшей итерации начинал догонять меня. Догонять и давить. «Сердце размораживалось» и «размораживались» эмоции. А перед глазами вставали картинки того, что я совсем недавно творил и вытворял в том подъезде.

Я ведь, к сожалению, не забыл ничего. И вряд ли уже когда-то забуду. Повезёт ещё, если флешбэки преследовать не начнут… опять. Я от тех-то почти десяток лет избавлялся. А теперь снова?..

Или психика моя, с тех пор, чуть покрепче успела стать? Время покажет… Время… Сколько там? Шесть утра? Есть ещё почти тринадцать часов, прежде чем меня опять начнут убивать. Тринадцать часов… чем бы таким заняться?

*

Иногда я начинаю жалеть, что не обладаю способностью к телепатии. Или к виденью сквозь твёрдые непрозрачные предметы. А то, хотелось бы мне посмотреть на их лица. Лица оперативников на дежурстве, в дверь к которым вежливо позвонил охраняемый/наблюдаемый объект. То есть, тот самый чел, за которым они следят.

Охраняемый объект, держащий в одной руке коробку с тортиком, а в другой — пакет с продуктами из ближайшего универмага.

Хотелось бы. Но, к сожалению или к счастью, никогда уже не посмотрю. Потому что, когда они закончили тупить и всё-таки открыли мне дверь, взгляды их были уже вполне осмысленными и настороженно сосредоточенными.

— Привет, мужики, — улыбнулся я им. — Тортиком угоститесь?..

Конец фрагмента.