Господин следователь. книга третья

Пролог

Я стоял навытяжку перед Его Превосходительством и мысленно восхищался оборотами речи Николая Викентьевича.

Прежде наш Председатель так со мной не разговаривал. Но я не в претензии — заслужил.

А тот говорил о чиновниках, кавалерах ордена святого Владимира, которые ведут себя неподобающе, словно гимназисты пятого класса. Мол — в шестом-то они уже понимают, что драка — это не метод. Помянул моего папеньку, чьи седины я снова позорю и то, что никогда Череповецкий Окружной суд не подвергался такой позору, как вчера, когда некий следователь — причем, следователь по особо важным делам, разгромил трактир и покалечил гуртовщиков.

Но, что интересно — во время речи Николай Викентьевич ни разу не оскорбил меня, не произнес ни одного слова, на которое я мог бы обидеться.

Господина Лентовского хватило минуты на три, если не на четыре. Закончив выволочку, он выдохнул и спросил:

— Ну как оно вам?

— Отлично, — с восхищением ответил я. — Обошлись без флотских загибов, но я проникся.

— Целый час репетировал, — похвалился Лентовский. — Даже конспектик написал, чтобы чего не забыть. В те времена, когда в прокурорах ходил, составлял для себя памятку — на чем внимание заострить, а что напротив, лучше затушевать. Знаю, что все равно с вас — как с гуся вода. Да, — спохватился Николай Викентьевич, — а что вы стоите? Садитесь, выговор закончен.

Усевшись, я вопросительно посмотрел на начальника.

— Надеюсь, вы не в обиде? — с беспокойством спросил наш генерал. — Сами понимаете, Иван Александрович, я обязан был отреагировать на неподобающее поведение своего подчиненного. Ну, не кляузу же на вас в Судебную палату писать? Неприлично, да и выговор вам могут объявить. А так, все тихо-мирно, почти по- семейному.

— Нет, что вы. Все правильно. Начальник должен быть строгим, но справедливым.

— Эх, Иван Александрович, как мне иной раз хочется взять ремень…

Николай Викентьевич развел руками, показывая, что и рад бы, да уже поздно. Но я на Лентовского не в обиде. Уважаю своего начальника, тем более, что он и по возрасту мне не в отцы, а в деды годится.

— Кстати, а кто меня опять вложил? Неужели полиция?

— Ну что у вас за слова? — вздохнул Лентовский. — Вложил… Я таких и слов-то не слышал. Полиция рассказала… Как же, от них дождешься. Исправник за вас грудью встанет, да и остальные тоже. И не вложил, как вы выразились, а сообщил начальству о неподобающем поведении титулярного советника.

Глава первая

Русская печка — что ты натворила!

Мороз и солнце…

Уши мерзнут.

Декабрь. Морозец, по моим ощущениям, около минус двенадцати или пятнадцати по Цельсию. Почему бы не прикрепить к фуражкам шерстяные наушники или вообще, не следует ли государю включить в комплект формы шапку-ушанку?

Сейчас забегу в управление полиции, узнаю у господина исправника — нет ли чего-то для меня?

Мог бы никуда не бегать, канцелярия исправника раз в неделю присылает в Окружной суд сведения о происшествиях и преступлениях за истекший период. Но одно дело сидеть и читать в собственном кабинете, совсем другое знакомиться со статистикой на месте. Есть возможность что-то уточнить. Да и повод прогуляться по Воскресенскому проспекту, потому что в Мариинской гимназии через семь минут начнется большая перемена, можно на минуточку заскочить, авось, Леночка спустится.

Только нужно успеть самому зайти первым внутрь, а иначе, увидев меня из окна, выскочит наружу в одном платье, а оно, по декабрьскому времени, плохая защита от холода.

Леночка спустится со второго этажа на первый, а лестница и все вокруг нас, будет мгновенно облеплено шушукающимся девчонками — от самых мелких до барышень на выданье.

Целоваться нам и в голову не придет, неприлично, да и гимназистки советы начнут давать. Минуты через три-четыре, раздвигая учениц, словно атомный ледокол льдины, к нам выплывет Виктория Львовна, солидная женщина лет сорока — Леночкина классная дама, которая, пряча улыбку, цепко ухватит меня под локоть и выставит за пределы здания, невзирая на то, что я важный чиновник и титулярный советник.

Здешние классные дамы особы строгие. Подозреваю, что Виктория Львовна меня караулит, но все-таки, умница, дает возможность жениху повидаться с невестой, постоять рядышком, подержаться за руки. Но минут за пять до начала урока она меня все-таки выставит и, для приличия, поворчит на служителя — мол, почему посторонних впускаете?

Служитель привычно разведет руками, показывая — мол, как не впустить? Но сам тоже улыбнется в усы. В общем, все всё прекрасно понимают, но ситуация обязывает и все при деле.

Перед тем, как пойти по делам, необходимо заскочить в приемную Председателя окружного суда, сообщить заведующему канцелярией Петру Ильичу, что судебный следователь (даже не стану добавлять, что по особо важным делам) пошел в управление полиции. Это на случай, если кто-то станет меня искать. Но по большому счету — если убийств никаких нет, то нафиг кому-то нужен следователь? А случится, так меня отыщут.

Доложил, спустился, перешел на другую сторону улицы, потом сообразил, что в Мариинской гимназии мне делать нечего, Там на днях случилось какое-то инфекционное заболевание — не то ветрянка, не то коклюш, не то девчонки из младших классов съели что-то несвежего. Окружной инспектор, не мудрствуя лукаво, объявил карантин, приказав закрыть гимназию до Рождества и всех девчонок отправили по домам. Преподаватели не слишком рады — жалованье за это время платить не станут, зато гимназистки довольны. Неважно, что придется наверстывать, главное, что сейчас выпал небольшой отдых. И я девчонок прекрасно понимаю.

К счастью, Леночку хворь не коснулась, мне бы радоваться, что появилось лишнее время для занятий латинским языком, но тетушка — редиска, решила, что племянницу следует отправить домой, в Белозерск. Дескать — нечего ей в Череповце делать, если занятий нет, маменька с папенькой по дочке соскучились, заодно и Рождество встретит в кругу семьи. А то, что жених станет страдать — так ничего страшного, земская почта работает исправно, пишите друг другу письма. Бумага и любовные объяснения вытерпит, и упражнения по латыни.

Эх, значит, прямо в Городскую управу.

Василий Яковлевич Абрютин, в старом мундире, зато с новыми погонами надворного советника, с орденом святого Станислава третьей степени, удачно дополнившим его боевые награды, встретил меня радушно, усадил и сказал:

— Кажется, убийств у нас нынче нет, если не считать того, что крестьянка заспала младенца. Урядник написал — баба с ума сходит, волосы на себе рвет. Сомневаюсь, что вы дело по данному факту будете открывать.

Правильно сомневается господин Абрютин. Дело я открывать не буду. В моем прошлом — то есть, в здешнем будущем, уголовное дело бы возбудили по факту причинения смерти по неосторожности. Формально — все правильно. Молодая мама, заснувшая вместе с младенцем, должна была предвидеть, что придавит носик и ротик малыша грудью или одеялом. А как быть, если мамка — сама еще девчонка, не спала ночь, а то и две-три, отключилась? Да что ей какое-то наказание, если она сама себя поедом ест? Теперь же, ребенка у нее не будет, зато останется судимость, словно пятно не на совести, а на сердце. Какой суд, если она сама себе суд устроила? Руки бы на себя не наложила с горя.

Даже если предположить, что в погоне за формальной справедливостью — ведь убийство по неосторожности было, я открою дело, допрошу всех и вся, установлю обстоятельства, передам прокурору, а тот доведет до суда, ни капельки не сомневаюсь, что присяжные признают женщину невиновной.

Нет уж, пусть я в чем-то и нарушу закон, но совесть останется спокойной.

Василий Яковлевич придвинул мне исписанный лист бумаги:

— Как чувствовал, что Иван Александрович придет, велел переписать. Извольте.

И что что тут у нас? У тут у нас, самое поганое — изнасилование. Из рапорта урядника 2 стана следует, что ‘Крестьянин деревни Романда Дмитрий Бойцов, 19 лет, изнасиловал крестьянку оной же волости Дарью Мефодьеву, 18 лет. Родители Дарьи отвели девку в дом Дмитрия, передали с рук на руки его родителям. Сам Дмитрий обещал на девке жениться, но спустя две недели его родители привели бывшую девку обратно в родительский дом, сказав, что их сын жениться не станет. Мол — Дарья по хозяйству работать не желает, ничего не умеет.

Родители Дарьи Мефодьевой желают привлечь насильника к ответственности’.

М-да… Сомневаюсь, что даже в двадцать первом веке следователю удалось бы доказать по такой жалобе факт изнасилования. Примерно, как если бы жена накатала заявление на мужа — дескать, не хотела близости, тот настоял.

— Что скажете, Иван Александрович? — со смешком спросил Василий Яковлевич. — Станете дело открывать? Или, как вы любите говорить — нафиг?

— Конечно нафиг, — фыркнул я. — Дело-то открыть можно, только судебной перспективы не вижу. Замучаюсь доказывать, что изнасилование имело место. Еще ладно, если бы девка прибежала домой, растерзанная, в порванной одежде, а ее родители сразу к уряднику обратились. Так нет, она потом со своим насильником две недели жила. Как факт насилия доказать? Перешлите священнику, пусть разбирается. Парня пристыдит, на путь истинный направит, а еще лучше, если родители Дарьи дочери курсы по домоводству организуют, чтобы ее замуж взяли. Но унтеру из Романды накажите — пусть, на всякий случай, присматривает за Бойцевым. Кто знает, не захочет ли парень еще какую-нибудь девку снасильничать? Дескать — наказания не было, теперь все могу. Пусть предупредит — мол, если что, бумажку из-под сукна вытащим, припомним все, что от всемирного потопа случилось.

— Урядник там человек суровый, присмотрит. А заодно и за отцом Дарьи придется приглядывать, чтобы тот самосуд не учинил.

— Вот и славно, — одобрил я будущие действия урядника. Встал, отодвинул стул. — Не стану вас больше отвлекать. А копию рапорта, я на всякий случай прихвачу. Мало ли что.

— Иван Александрович, наслышан о вашем горе, — с сочувствием сказал Абрютин. Улыбнувшись, изрек. — Понимаю, что хозяйственные дела, штука сложная и мужчинам не всегда покоряются.

Ну вот, и он туда же.

Со позавчерашнего дня я живу один, уныло влача свое существование. В доме пусто. Нет ни одной живой души. Ни женщины, ни кота.

Наталья Никифоровна вдруг решила съездить к родственникам. Семь пятниц на неделе. Ведь говорила же — не поедет, спишется, пригласит на свадьбу, а тут, вон оно как. Есть, правда, у меня некое подозрение, что Наталья таким образом от грехов сбежала — типа, пока рядом со мной, удержаться не удастся, а если уехать, так можно и не грешить.

Впрочем, плотские утехи (прошу прощения за грубый оборот, но ничего другого не пришло в голову), это одно, это переживу, но осталась проблема, с которой не сумел справится самостоятельно. И проблемой стала русская печь.

Наталья Никифоровна женщина щепетильная до невозможности. Когда уезжала, пыталась вернуть мне часть платы за квартиру — дескать, раз во время ее отсутствия столоваться постоялец не будет, значит, и деньги она должна вернуть. Убедил, что этого делать не стоит. Все-таки, она и пирушку по случаю моего ордена устраивала, и в лавку иной раз для меня ходит, и всякие мелочные работы выполняет. Уговорил.

Еще Наталья переживала — как тут без нее проживу, как стану еду готовить, но я отмахнулся — дескать, сам с большими усами, управлюсь.

А вот убедить оставить при мне котенка не смог. Говорил, что без Тишки будет совсем тоскливо, дом заполнят мыши, сожрут все мои важные бумаги, а заодно картошку и хозяйские свечи. Да что там — нападут на меня ночью и ухи обгрызут. А ежели, останусь без ухов, так Леночка за меня замуж не пойдет. Куда малыша в дальнюю дорогу брать? Для кошек шок, если их из дома вытаскивают.

Нет, не сработало. Наталья заявила, что мышей приходит ловить соседская кошка, считает дом своей территорией, все дырочки знает. Леночка Бравлина — девочка очень достойная и своего жениха, из-за такой ерунды, как отсутствие ушей, не бросит. В крайнем случае, если откусят уши, можно отпустить волосы подлиннее — прикроют. Главное, чтобы мыши что другое не отгрызли. Нет, не то, что я вначале подумал — а мой язык.

А Тишка, если станет сидеть дома один-одинехонек с утра и до вечера, затоскует. И кормить я его вовремя не смогу — мало ли, что на службе стрясется? Дорога — совсем не страшно, возьмет для него корзинку, тряпками и соломой застелет. К новому дому котенку все равно скоро придется привыкать, пусть тренируется.

Что уж поделать, если Наталья не доверила Тишку? Остается смириться и вести домашнее хозяйство самому.

Пытаться готовить в огнедышащей русской печи, где впору выплавлять сталь или чугун, я даже не собирался. Припомнился мультик про Вовку в тридесятом царстве, который пек пироги. Подозреваю, что у меня вышло бы нечто похожее. Придется обходиться без хозяйской стряпни.

Я человек простой, без затей. С самоварами управляться научился — хоть с большим, хоть с «эгоистом», так что — позавтракаю чайком с бутербродами, могу даже с вечера вареных яиц приготовить — в том смысле, что заранее прикупить их в кухмистерской, потому что варить яйца в печке я тоже бы не рискнул. Говорят — имеется способ печь яйца в раскаленном песке, но за песком придется идти на речку, а где его потом раскалять?

С завтраком как-нибудь, а пообедать-поужинать могу хоть в трактире, хоть в ресторане.

Но кроме еды, русская печь должна согревать жилище. Все-таки, я не Фритьоф Нансен. Великий путешественник, если верить его биографам, обожал холод и не позволял топить в своем кабинете. Но я люблю, если в доме тепло и тренироваться к походу на Северный полюс не собираюсь. К тому же, как говорят бывалые люди, с которыми я совершенно согласен, к холоду привыкнуть невозможно.

Был абсолютно уверен, что с русской печкой как-нибудь да управлюсь. Не сложнее, чем с автомобилем или с компьютером. Видел, как Наталья укладывает дрова колодцем, открывает печную заслонку и поджигает.

Вчера утром, когда внутри дома температура приблизилась к той, что любил Нансен (почему в прошедшем времени говорю, если он еще жив?) решил протопить печь.

Все сделал как надо. Дрова заготовил с вечера, чтобы утром не мучиться, выдвинул заслонку, поджег. Но почему-то дым повалил не вверх, не в трубу, как ему и положено, а в кухню, а потом вылез на улицу.

В общем, позор джунглям. Оказывается, кроме заслонки, следовало открыть небольшую дверцу, что на кожухе (про кожух у пулемета слышал, про кожух у печки нет) и сдвинуть крышку, именуемую вьюшкой!

Конечно, нужно во всем искать положительные стороны. В данном случае я проверил взаимовыручку. Честь и хвала соседям, решившим, что в доме вдовы Селивановой случился пожар. Учуяли дым и сразу же прибежали на помощь. Что бы я без них делал?

Но отрицательного все-таки больше. Сегодня утром соседка — которая Мария Ивановна, пытавшаяся оттяпать аршин огорода Натальи, постучала в окно, разбудив меня в четыре утра, предлагая растопить печь. А в пять разбудил другой сосед — дескать, а почему дым из трубы не валит, не требуется ли помощь?

Вот так вот, блин. Пришлось вставать, растапливать печку, потом досыпать.

Череповец город маленький, слухи распространяются быстро. Сослуживцы с самого утра заглядывали в кабинет, предлагая свои услуги, готовы и сами научить, как растапливать печь или прислугу послать, чтобы организовать ликбез, на улице останавливают какие-то бабы — дескать, кухарка вам не нужна?

Кажется, повеселил я город Череповец.

Мне и так стыдно, что сел в лужу, а теперь еще и исправник подначивать принялся.

— Василий Яковлевич, хоть вы не подкалывайте! — едва не завыл я. — Я вас за своего друга считаю, а вы издеваетесь, как не знаю кто…

Абрютин, зараза такая, расхохотался в голос. Отхохотавшись, утер слезы и сказал:

— Я вас на ужин хотел позвать. Супруга, когда услышала о ваших мытарствах, смеяться не стала, расстроилась — дескать, если хозяйка уехала, Иван Александрович ходит голодным. Приказала — дескать, приглашай господина следователя хоть на обед, а хоть и на ужин. Так что — милости просим. Даже готовы взять вас на постой, пока ваша хозяйка не вернется. Место у нас есть, комната сына свободной стоит.

Сын Василия Яковлевича, как я знал, учится в Вологодской мужской гимназии, хотя, казалось бы, положено учиться в Новгороде. Но от Череповца до Новгорода триста верст с лишним, а до Вологды только сто. Поэтому, родители стараются посылать детей учится именно в Вологду. Так и дешевле выходит и навестить ребенка гораздо проще, нежели в губернском центре.

Предложение Абрютина меня растрогало. Становиться на постой я к нему, разумеется, не стану — проще переехать в гостиницу, чтобы не стеснять людей, но поужинать обязательно зайду.

— Не переживайте вы так, Иван Александрович, — принялся утешать меня исправник. — Может, это и хорошо, что так получилось?

— А чего тут хорошего-то? — пробурчал я. — Ладно бы, что-то страшное сделал, а тут глупость.

— Так это и хорошо, что глупость сделали, — усмехнулся Василий Яковлевич. — Иначе, вы у нас какой-то правильный получаетесь. Трудитесь, не покладая рук, службу несете исправно. Вон, сколько из-за вас шума и по отцеубийце, и по «Англетеру». Раскопал, дорылся до глубины. Молодец, конечно. Но человек вы еще молодой, вам бы положено хоть какие-то глупости совершать. А так, ни пьяным вас ни разу никто не видел, ни с девками непотребными не замечены. С невестой, как полагается, за ручку держитесь, улыбаетесь. Куда годится? Уважают вас в городе, не без этого, но смотрят настороженно. А так, вроде и ерунда, но хоть на человека стали похожи, а не на статую.

В кабинет к исправнику явился пристав Ухтомский. Поздоровавшись с нами, поручкавшись, смущенно сказал:

— Иван Александрович, если настроение и желание будет — к нам заходите. У нас с хозяйкой все попросту, щи да каша, но супруга пироги замечательные печет, мы гостю рады будем, а вы сыты. А парни мои, говорят — надо будет, жен пошлем, чтобы господину следователю печь протопить, да хоть и сварить что-нибудь.

Нет, застрелюсь. Приду домой, протоплю печь, выберу ухват подлиннее.

Глава вторая

Подлости по переписке

Правильно говорили, что девятнадцатый век — век писем. Эпистолярный. Впрочем, нечто подобное говорили и про восемнадцатый. Или ошибаюсь? Но я в восемнадцатом веке не жил.

Я привык к письмам, которые присылали мои родители, аккуратно на них отвечаю. Неожиданно, пришел к выводу, что бумажных письмах имеется своя прелесть. Да, они страдают многословием, в отличие от «писем», которые отправляются по электронной почте, зато в них вкладывается часть души человека и его настроения.

Но время от времени почта доставляет мне конверты, где адрес и адресат незнакомы, либо вообще отсутствует.

Чаще всего это просьбы. Каким образом людям становится известно, что в Череповце трудится судебным следователем сын вице-губернатора? Откуда они заполучают мой адрес? Понимаю — будь я великим князем, миллионером, известным писателем, вроде графа Толстого или Чехова (да, Антон Павлович еще незнаменит и небогат), но титулярный-то каким боком?

Ладно, если был сыном камергера Мосолова, нашего губернатора, у которого есть собственные заводы, где он пропадает четверть года, но у Чернавских немыслимых денег нет. Не бедствуем, разумеется, возможно, что и богаты, но не настолько, чтобы облагодетельствовать всех и каждого.

Вот, например, любопытное письмо.

‘Приветствую вас уважаемый Иван Александрович.

К вам обращается студент-медик Московского Императорского университета Андрей Егорович Николаев, в настоящее время вынужденный оставить учебу из-за недостатка средств.

К сожалению, мой отец вышел в отставку, а его пенсия не позволяет оплачивать образование сына. Давать частные уроки, как это делают мои малоимущие коллеги или подрабатывать в полицейском участке, считаю неправильным и недостойным, потому что все жизненные силы и время студента-медика должны быть направлены на постижение новых знаний и укрепление старых.

Я обращаюсь к вам, потому что уверен — вы, как бывший студент Императорского университета, должны понимать, что образование не должно зависеть от кошелька. Наше отечество нуждается в образованных людях, вроде меня, особенно, если у них имеется четкая цель в жизни.

Моей конечной целью является не столько лечение больных, сколько изобретение лекарства, позволяющего лечить все болезни. Человек — единый организм и все жизненные органы его связаны между собой, поэтому единое — универсальное лекарство должно быть. И я это лекарство обязательно отыщу, лишь бы у меня имелся подходящий материал для опытов.

Диплом лекаря позволит мне работать над своим универсальным лекарством. Не сомневаюсь, что не пройдет и десяти лет, как это лекарство будет отыскано, а вы прославитесь как человек, оплативший обучение великого врача и фармацевта.

Вы занимаете в Череповецком уезде высокую должность, которая, как мне кажется, хорошо оплачивается. Уверен, что ваш отец — вице-губернатор присылает на ваше содержание определенную сумму. Вам не кажется, что это несправедливо?

Я считаю — и это правильно, что вы обязаны делиться своими доходами с теми, у кого нет средств.

Все расходы на обучение составят триста рублей в год, но с учетом того, что я проживаю вместе с отцом и матерью в Москве, тратить деньги мне придется только на учебу. Таким образом, вам придется прислать сто пятьдесят рублей.

К сожалению, деньги за обучение следует вносить сразу и рассрочку я принять не могу. Жду вашего первого перевода не позднее седьмого декабря сего года. Москва, Тверская улица 6, дом Крашенниковых, флигель’.

Памятуя свое студенческое прошлое, написал бы ему — иди-ка парень, вагоны поразгружай, снег с крыш скидывай. При желании шабашки всегда найдутся. Тем более, такие шикарные, как подработка в полицейском участке. Не знал, что такое есть. Или это в столицах?

Интересно, этот парень дурак или сумасшедший? Какие средства на обучение? Я сейчас не о его просьбе — требованию, а о планах. Таких «спасителей» метлой нужно гнать от университета, и уж тем более, не выдавать диплома врача. Чувствую, что свое «универсальное» лекарство начнет испытывать на пациентах. Сколько народа отравит?

Пожалуй, стоит отправить в Московский университет копию этого письма и поделиться своими соображениями. И опасениями тоже.

А вот тоже перл, достойный сохранения в архиве.

‘Ваше благородие господин титулярный советник Чернавский Иван Александрович!

К вам обращаются представители волостного схода сел Покровское и Ильинка, а также окружающих их деревень.

22 октября с.г. мы созвали волостной сход в количестве 76 душ м. п., а также вдов, имеющих земельные наделы, в количестве 6 штук.

На нашем сходе мы решили построить ветряную мельницу, потому что прежняя мельница сломалась, возить зерно в другую волость очень дорого.

На строительство нам понадобится 6 тысяч рублей. Двести рублей мы уже собрали.

Мы обратились за помощью в уездное земство, но господин Волков заявил, что земство не финансирует мельницы. Земство готово дать денег на школу в разумных пределах. Но школа нам не нужна, потому что у нас уже есть церковно-приходская школа, а содержать еще одну накладно.

Нижайше вас просим попросить вашего достойного батюшку — Его Превосходительство вице-губернатора Чернавского о выделении из губернской казны необходимых средств. Губернская казна не оскудеет, зато наша волость получит мельницу.

В том случае, если казна не сможет дать нам средства без отдачи, то просим выдать нам беспроцентный кредит на двадцать лет.

Иван Александрович!

В случае, если ваш батюшка — Его Превосходительство положительно рассмотрит нашу просьбу и соблаговолит отдать приказ о выдаче нам безвозвратных средств, то мы готовы присовокупить к собранным деньгам еще сто. А если деньги, в виде беспроцентной ссуды — то только двести.

В чем подписуемся.

С поклоном жители волостей’

Забавно. Мужики готовы дать деньги, чтобы сынок замолвил словечко перед батюшкой. Как это называется? Предложение взятки? Нет, кажется, именуется «откат».

Причем, решают такой вопрос на сельском сходе, на людях, нисколько не сомневаясь, что поступают правильно. Привлечь, что ли их за попытку подкупа должностного лица?

Ладно, плевать.

‘Уважаемый Иван Александрович! Мой милый и пока еще далекий друг.

Наверняка Вы будете очень удивлены, получив это письмо, потому что мы с Вами незнакомы.

Уверяю Вас — мне вовсе не хотелось тревожить Ваш покой, но сердцу, как говорят, не прикажешь. С тех пор, как я впервые увидела Вас, мое сердце бьется неровно, оно стучит грозит выскочить наружу! Доктора со своими пилюлями и каплями не помогут.

В последние ночи я не могу спать, потому что мне постоянно представляется ваше мужественное и благородное лицо.

Я уже неоднократно приходила к зданию Окружного суда, караулила Вас по дороге домой, чтобы хотя бы украдкой посмотреть на Вас.

Наверняка Вы не обращали внимания на меня. Не виню Вас за это. Я рада увидеть Вас мимолетно, украдкой.

Я неоднократно видела вас вместе с Еленой Б. Скажите, зачем Вам она? Елена Б. — всего лишь маленькая и глупая девочка. Она не пара такому удивительному человеку, как Вы.

Вам нужна взрослая, опытная женщина, которая сумеет стать Вам верным спутником жизни, та, что вырвет Вас из провинциального городка, где все покрыто скукой.

Мы с Вами рождены, чтобы жить в ином, более прекрасном месте. Там, где всегда светит солнце и где люди улыбаются.

Я ничего не прошу от Вас. Не хочу даже называть свое имя. Могу только сообщить, что мне 23 года, я замужем, но мне претит жить со своим мужем. Если вы согласитесь — я тотчас же брошу своего мужа. Я не стану требовать, чтобы Вы повлияли на моего супруга, чтобы тот дал согласие на расторжение брака. И не прошу, чтобы Вы женились на мне. Мне достаточно, чтобы мы с Вами сосуществовали в едином пространстве, как и положено людям, тонко чувствующих гармонию этого мира и которые тянутся друг к другу.

Если меня притягивает к вам, то неизбежно, что и Вас станет притягивать ко мне.

Думаю, что с Вашими связями Вы сумете получить от моего нелепого мужа отпускное свидетельство и паспорт, позволяющий мне жить отдельно от него.

У меня имеется независимый капитал, составляющий 5 тыс. руб. Если мы с Вами будем вместе, то сможем жить в Италии.

Ваша Н. К.’

И чего она хочет-то? Если просто сосуществовать в одном пространстве — это одно. Если поехать в Италию, совершенно другое. 5 тысяч рублей — это в год, или все про все? Если в год — шикарно, если всего, то хватит года на два, в Италии. Или на три.

Надо будет выяснить, что за дура скрывается под инициалами Н. К. Двадцать три года, замужем. В принципе, не так и сложно. К.? Карандышева? Как зовут даму, что уединялась в нумерах с прокурором, не знаю. Может быть и Наталья — очень распространенное имя, или Надежда. Какие еще имена есть на Н? Да, еще Нина. Больше не помню. Еще какая-нибудь Нинель. Нет, Нинель — это вряд ли[1].

К счастью, подобное послание всего одно, но и оно меня изрядно напугало. Допустим, если приедет студент-медик, или кто-то из обиженных крестьян заявится выяснять — почему их ходатайства оставлены без внимания, не страшно. С мужиками как-нибудь разберусь. Но что мне делать с экзальтированной особой? А еще, не дай бог, Леночку подстережет.

Все-таки, такие письма, что приходят мне — не страшно. Но есть другие, подлые и гадкие, способные испортить жизнь хорошему человеку.

Я уже был дома и щепал лучинки, чтобы раскочегарить самовар-эгоист, а на столе меня поджидал увесистый сверток с хлебом, колбасой и сыром — мой ужин.

Внезапно в дверь кто-то нетерпеливо застучал. Отправившись открывать дверь, обнаружил так Литтенбранта.

Жених хозяйки был обряжен в форменную шинель, голову украшал какой-то войлочный колпак с двумя козырьками. Кроме самого сельского джентльмена во дворе еще имелась и лошадь.

— Петр Генрихович? — удивился я. — Каким это ветром вас принесло? Наталья Никифоровна до сих пор у родственников.

— Я знаю, — кивнул Литтенбрант. — Но мне нужно срочно посоветоваться по очень важному делу, а кроме вас не с кем.

— Проходите, — посторонился я, пропуская аглицкого джентльмена в дом. — А лошадь как?

Надеюсь, ее-то в гости не нужно звать?

Литтенбрант прошел на кухню, привычно уселся на табурет между печкой и столом.

— Чай будете? — поинтересовался я, прикидывая — хватит ли нам кипятка? Пожалуй, придется «эгоист» еще раз ставить.

— Чай? — переспросил Петр Генрихович. — Чай буду. Но лучше бы водки.

— Вот здесь ничем не могу помочь, — вздохнул я. — Может, у Натальи Никифоровны где-то и есть, но где — не знаю, а искать не стану.

— Вон там, в буфете, внизу, — подсказал Литтенбрант.

В нижнем отделении буфета и на самом деле скрывалась початая бутылка водки. Надеюсь, хозяюшка не очень обидится, узнав, что взял без спроса? Но не для кого-то чужого, для жениха.

Вытащив бутылку, поставил ее перед Петром Генриховичем. Полез в буфет за рюмкой, но сельский следователь, не дожидаясь приличной посуды, набулькал себе половину чайной чашки и выдул ее одним мхом.

— Что у вас стряслось? — поинтересовался я. — Мужики все бревна разворовали или учитель отказался выходить на работу?

— Все гораздо хуже, — сообщил Петр Генрихович, наливая себе еще полчашки. Но на сей раз не выдул, а оставил стоять.

— И в чем проблема?

— Прочтите.

Литтенбрант вытащил из внутреннего кармана помятый конверт и пододвинул его мне.

Письмо без подписи. Анонимка, блин. И что там пишет анонимус?

‘Многоуважаемый Петр Генрихович!

Спешу поздравить Вас с предстоящей свадьбой, но считаю своим долгом сообщить Вам, что спелый плод, который вы собираетесь вкушать, надкушенный покойным супругом Василием Кондратьевичем, еще и червив.

На заре своей семейной жизни Наталья Никифоровна Селиванова — в девичестве Подшивалова, имела предосудительные отношения с поручиком пехотного полка, от которого даже пришла в тягость.

С искренним уважением — ваш доброжелатель’.

Интересно, какая сволочь это писала? А ведь когда случились «предосудительные отношения»? Кажется, лет семнадцать назад. Странно, на что-то хорошее у людей память короткая, а вот такое все помнят. Кто бы это мог быть? Не думаю, что в Устюжне и уезде осталось много народа, кто знал об измене молоденькой женщины. Да еще и о ее беременности. Только кто-то из очень близких. Родственники? Сестры? Нет, вряд ли. Наверное, кто-нибудь из так называемых «друзей», кто в курсе дел семьи Подшиваловых.

Почерк, мужской, обратного адреса на конверте нет, но штемпель Устюжны.

Оставив письмо, принялся резать хлеб, колбасу и сыр, приготовляя бутерброды, собираясь с мыслями. Никак не подумал бы, что мужчину в сорок пять лет начнут волновать такие мелочи, как измена его избранницы бывшему мужу, совершенная много лет назад. Впрочем, осуждать не стану. Не знаю, как сам бы себя повел. Одно лишь скажу — советоваться бы не с кем не побежал. Сказать сельскому следователю, что если полюбил женщину, то принимаешь ее всю, без оглядок на прошлое? Он это и так знает, не хуже меня. И что верить анонимным письмам — глупость? Тоже знает, следователь, как-никак. Нет, нужно придумать что-то другое.

— И что скажете? — с нетерпением спросил Литтенбрант.

— Ничего, — отозвался я. — Видите, готовлю нам ужин, а еще делаю героическое усилие.

— Какое усилие? — не понял Петри Генрихович.

— Героическое, — повторил я и уточнил. — Делаю над собой героическое усилие, чтобы не сорваться и не дать вам по морде. Останавливает, что вы в два раза старше меня и находитесь сейчас в растрепанных чувствах. Но ей богу — ужасно хочется.

Литтенбрант не обиделся, только удивленно спросил:

— А за что — по морде?

— Во-первых, за то, что вы верите всякому вздору. Во-вторых, что притащили письмо, порочащее вашу невесту, почти незнакомому человеку. Вы делаете достоянием чужих ушей личную жизнь своей будущей жены. Даже не знаю — что хуже.

— Иван Александрович, у меня нет здесь ни родственников, ни близких друзей. Так получилось, что именно вы познакомили меня с Натальей Никифоровной, вы одолжили денег на свадьбу.

— То есть — несу ответственность и за невесту, и за тех негодяев, которые решили опорочить ее честь? — усмехнулся я.

— Нет, что вы, — смутился Петр Генрихович. — Вы произвели на меня впечатление человека, с которым можно поделиться наболевшим. Нелепо требовать от женщины, побывавшей замужем, чтобы она сохраняла девственность. Но это письмо? Этот адюльтер?

— Будете есть? — спросил я, кивая на тарелку с бутербродами. Мне самому почему-то есть расхотелось.

Литтенбрант выпил очередную порцию водки, взял бутерброд с сыром и принялся жевать. Глядя на него, я уцепил бутерброд с колбасой.

Откусив кусок, прожевав, задумчиво изрек:

— Любопытно — кому так сильно досадила Наталья Никифоровна, чтобы этот субъект отправлял анонимные письма? Наверняка какой-то отвергнутый жених.

— Письма? — вытаращился на меня Петр Генрихович.

— Ага, — подтвердил я, потянувшись за заварочным чайником. — Чай будете пить или ограничитесь водкой?

— Да подождите вы с чаем! — рыкнул сельский следователь. — Вы мне про письма скажите. Что за письма? Кто их получал?

— Я уточнить хочу — если будете чай, то я еще самоварчик поставлю, на двоих здесь не хватит, — ответил я, проверяя — Литтенбрант уже «закипел» или еще нет? Не закипел, но близко. — Я тоже получил парочку анонимных писем. И тоже почему-то из Устюжны. Почерк очень похож на почерк в вашем письме. Жаль, что свои я сжег, могли бы сличить.

— Вас поставили в известность, что Наталья Никифоровна имела роман с поручиком? — вытаращился на меня сельский следователь.

— Нет, что вы. Мне эти сведения до одного места. Наталья Никифоровна замечательная женщина, но ее личная жизнь волнует меня меньше всего. В первом письме сообщили, что я напрасно встал на квартиру к этой хозяйке, потому что она отравила своего мужа — коллежского асессора Селиванова. А во втором — что она скверная хозяйка и ее постояльцы постоянно страдали поносом.

— И что вы?

— А что я? — пожал я плечами. — Навел справки — отчего умер покойный коллежский асессор, узнал, что от грудной жабы. А про поносы даже и выяснять не стал. Может, у кого-то из мальчишек и был понос, но мало ли, что подростки могли сожрать?

— Так вы считаете, что анонимное письмо — это ложь?

Вообще-то, мне известно, что это не ложь, а чистая правда.

— Я вообще ничего не считаю, — пожал я плечами. — Думаю — не пришлют ли вам очередное письмо, где распишут, что у вашей избранницы был роман со своим постояльцем, то есть — со мной?

Петр Генрихович озадаченно посмотрел на меня, потом расхохотался.

— Ну, Иван Александрович, вы и шутник. Вот это было бы чересчур. В такое бы я не поверил!

— И правильно бы сделали, — с совершенно серьезным видом сказал я. — Если бы у меня был роман с Натальей Никифоровной, разве бы я позволил ей стать вашей невестой? Я бы уже повел ее в Воскресенский собор, а еще лучше — отвез бы в Новгород, в храм святой Софии.

— Зачем ее везти в Новгород? — захлопал глазами Литтенбрант.

— Как зачем? Чтобы обвенчаться. Такую женщину, как Наталья Никифоровна, нужно сразу же вести под венец, чтобы кто-то другой не увел. А знаете что, Петр Генрихович… — сделал я паузу.

— Что?

— Вы правы, вам следует отказаться от свадьбы. В этом случае я сам смогу сделать предложение Наталье Никифоровне и жениться на ней. Да, точно, — хмыкнул я.

— Так у вас уже есть невеста, — окончательно растерялся Литтенбрант. — А возраст? А ваше положение? А будущие дети?

— Официального обручения не было, Леночка все поймет. Возраст — ерунда, он не помеха для счастья. Дети? Возьмем на воспитание двух девочек и одного мальчика. Правда, мои родители… — поморщился я. — Но они не станут противиться.

— Нет, подождите-ка, господин Чернавский… — начал Литтенбрант.

— А чего ждать? Я не собирался уводить вашу избранницу. Но вы же решили отказаться от невесты?

— С чего это вы взяли? — возмутился сельский следователь. — Отказываться от любимой женщины из-за какого-то гнусного письма? Да я уже распоряжения к свадьбе сделал.

— Тогда нечего огород городить, — сказал я, подводя итоги. — Женитесь, живите долго и счастливо. А сейчас допивайте водку, закусывайте. Если хотите, пристрою вас у себя. Сдвинем стулья, попонку найду. Вон, у меня дорожки шикарные есть, с рисунком. Только, надо что-то с вашей лошадью сделать. Расседлать ее, что ли. Кажется, в сарае сено есть. Надо бы еще напоить?

— Пожалуй, лучше домой поеду, — решил Литтенбрант. — Дорога хорошая, луна светит, двадцать верст — пустяки. Лошадь кормленая, поить ее тоже пока не нужно.

Провожая к выходу жениха своей любовницы, попросил:

— Петр Генрихович, не говорите Наталье Никифоровне об этом письме. Она женщина добрая, очень любит своих родных, соседей. Не стоит ее расстраивать из-за какой-то сволочи.

[1] Это да. Имя Нинель образовано от слова Ленин.

Глава третья

Этой ярмарки краски!

В нашем городе проходит ярмарка, на которую съехались со всей Новгородской губернии, а еще и с прилегающих регионов. Народ говорит — мол, она покруче, нежели та, что проходила осенью в Луковце и даже больше, чем в Белозерске или в Устюжне. Верю, что круче и больше. Едва ли не весь Череповец превращен в «торговый центр». Торговая площадь[1], образованная при пересечении Воскресенского проспекта и улицы Крестовской, рядом с которой Окружной суд, а напротив — Мариинская женская гимназия, превратилась в скотный двор. Справа что-то мычит, слева блеет и хрюкает, а прямо — ржет и бьет копытом.

Площадь завалена отходами жизнедеятельности животных на сажень, а то и больше, но наши мещане — народ чрезвычайно чистоплотный и трудолюбивый, а главное практичный и имеющий собственные огороды, подчищают все каждый вечер, к вящей радости дворников и судейских чиновников.

Но главное торжище дальше, минутах в десяти пешего хода.

Вся Соборная площадь — пространство между Соборной горкой, на которой два храма, берегом реки Шексны, с усадьбой Лентовских и жилыми кварталами, занята клетками, павильонами, ларьками и прилавками, телегами с товаром. Или просто торговцами, бросившими под ноги рогожу, на которой лежат готовые к продаже изделия народных промыслов — свистульки, рожки, какие-то игрушки.

Штабели мешков с зерном и с мукой. Баррикады, выстроенные из новеньких телег, их оглобли уставились в небо, словно жерла зениток, а тележные колеса, сложенные друг на друга, образуют столбы. Не Александровские, пониже, но впечатляет.

Местный Вакула кует что-то железное — искры во все стороны летят, а поодаль, стоят сани, заполненные катаными «черевичками» — серыми и черными. По зимнему времени Оксана такие предпочтет царским, пусть золотым, но на тоненькой подошве. Я бы себе купил, но мне родители уже прислали. В самом Череповце в валенках вряд ли стану ходить, но для дороги, для леса (правда, что мне там зимой делать?), лучшей обуви не придумаешь. Может, приобрести Леночке в подарок? Жаль, размера не знаю. Да и станет ли моя кареглазая гимназистка носить валенки? А ей, кстати, они бы прекрасно пошли, только не к пальто, а к шубке. Надо потом молодой жене шубку купить. А там и валенки.

И чего я сюда вообще приперся? Разумеется, попялиться, еще надеялся, что на ярмарку привезут книги. Что поделать, если люблю читать? И в своем мире очень любил, и теперь эта привычка никуда не делась. Плевать, что с ятями и ерами, к дореформенной орфографии привык. Единственное, к чему сложно привыкнуть — к языку нынешних авторов. Моя бы воля, убрал бы длинноты, повторы, тяжеловесные обороты и книги бы сразу стали динамичнее и живее. Но мои современники (здешние) читают и восхищаются. Теперь уже и я читаю, куда деваться? Но с книгами, как и в той жизни, плохо. Все, что отыскал в доме Натальи уже прочитал, до городской библиотеки пока руки, то есть, ноги не дошли.

Нашел на ярмарке единственный киоск, торговавший печатной продукцией. Из книг — жития святых, но их пока подожду читать. Надо бы про святого Ивана прочесть, в честь которого назван, но в честь кого именно?

Смотрел церковный календарь, но там этих Иванов — ох, как много. Надо было у родителей спросить — какого числа родился, и когда праздновать именины? Не додумался, а в паспорте и формуляре указано лишь — сколько мне полных лет. Было двадцать, может, уже и двадцать один? Впрочем, родители наверняка помнят, поздравят. Сам-то я свинтус, матушку 23 июля не поздравил с именинами. Наверняка обиделась, но простила, списав на мою занятость. А когда именины у Александров? Поменьше, чем у Иванов, но тоже изрядно.

Отвлекся. Значит, что здесь еще? А еще — эти, как их там? Простые и примитивные картинки с подписями. Лубки называются.

Не удержался, полистал. Генерала Скобелева с саблей и кавалерист-девицу Дурову я уже видел в крестьянских избах. Еще имеется генерал Гурко[2] и Кутузов.

Кроме патриотических наличествуют картинки на библейские темы. Вон, грехопадение Адама и Евы. Оба голенькие, только самое интересное прикрыто листочками; Ной ковчег строит; жена Лота в столб превратилась. А тут? Голова Иоанна Крестителя? Нет, это Юдифь с головой Олоферна. Юдифь, сколько помню, какая-то иудейская героиня, напоившая вражеского полководца и, воспользовавшись его отключкой, отрубила бедолаге голову. Была бы возможность все это добро забрать, да с собой увезти, в будущее, скупил бы все. А так, на кой-оно мне?

Отложив цветные картинки в сторону, спросил у приказчика:

— Серьезных книг нет?

Тот только ухмыльнулся.

— А кто серьезные книги на ярмарках покупает?

Тоже верно. На ярмарках продают жизненно необходимые вещи, а не книги. А из печатной продукции то, что купит крестьянин. Вон, дядька подошел, ухватил Скобелева, на Адама с Евой глаза топорщат, сплюнул, зато взял рисунок, на котором Каин убивает Авеля (или наоборот?).

Пойду-ка отсюда, чтобы не расстраиваться. Уже понял, что книги следует выписывать из Москвы и Санкт-Петербурга. А заодно осваивать ремесло переплетчика.

Может, хоть подарок на свадьбу Натальи Никифоровны и Петра Ефимовича отыщу? Или для Леночки что-то? Украшение, какое-нибудь забавную мелочь?

С этой телеги продают забавные головные уборы из войлока — шляпы для рыбаков, с прилегающими к спине полями, именуемые зюйдвесками, охотничьи колпаки с двумя козырьками. Я такой на Литтенбранте видел. Наверное, незаменима в лесу — вода за шиворот не льет и клещи не забираются. Нечто похожее в сериале «Шерлок» носил Холмс. Тамошняя охотничья кепка красивее, но наши надежнее. Жаль, будущий тесть не охотник, купил бы Георгию Николаевичу колпак с двумя козырьками.

Пройдешься по площади, получишь впечатление, а заодно обогатишь знания по экономической географии Череповецкого уезда. Там, где войлок — это как раз и есть специализация Нелазской волости, куда стану выдавать замуж Наталью. Волость, кстати, еще и лодки изготовляет, и колесные экипажи. Образцы стоят — пара лодок, два экипажа, типа кареты. Горы пустых кадок и бочонков — Андогская волость, сани — Прягаевская и Любецкая. Керамические изделия — горшки и свистульки, это Ёрга, где когда-то была спрятана библиотека Ивана Грозного[3].

Но больше, всего, разумеется, железоскобяных изделий — скобы, шпильки, а главное — гвозди всевозможных размеров — от тех, которыми пользовался Левша, до таких, что понадобились бы Святогору.

Как-никак, болотная руда, залегавшая в «железном поле», долгие годы была едва ли не единственным источником железного сырья России. И хотя теперь деревенские кузнецы перешли на уральское, привозное железо, традиции соблюдается. В Коротовской волости лавочники даже оплату за товары принимают в гвоздях.

Утром поинтересовался у исправника, в канцелярию которого стекались сведения о купцах, слегка удивился. Я-то думал, что за товарами приезжают только наши, ну, пусть еще вологодские и питерские купцы, а сюда понаехали и тверские, и нижегородские. Есть пара торговых представителей из Риги, два купца из Ростова и один из Киева. Рига, допустим, войлочные шляпы возьмет для своих рыбаков, а будущим украинцам-то что тут делать? Скот перегонять далеко, железо везти по зимней поре — накладно, глиняные горшки и свистульки? Это даже и не смешно, в Киевской губернии своих гончаров хватает. Оказывается, они скупают «черепанки» — маленькие гармошки, что производят наши мещане и крестьяне из Уломы[4].

Пожалуй, пора отсюда делать ноги. На товары, произведенные в уезде, посмотрел, представление получил, ничего дельного для себя не нашел. И те часики, которые классик назвал более верными, нежели брегеты, подсказывают, что пора обедать.

Куда податься бедному чиновнику? Пойти домой, доесть оставшуюся колбасу? Лучше ее оставить на завтрак. Ужинать нынче пойду к исправнику, но насчет обеда я ни с ним, ни с приставом не договорился.

Что ж, просто пойду, зайду куда-нибудь. Как раз, если пойти по Покровской, уткнусь в трактирчик. Сам я в нем не был, но народ говорит — неплохо. По крайней мере, до сих пор никто не отравился.

Двор перед трактиром заполнен санями, лошади у коновязей хрупают сено. А что я хотел? День ярмарочный, все и везде забито.

— Иван Александрович! — услышал я девичий голос.

Батюшки, а тут знакомая барышня из деревни Борок. Вся из себя нарядная — в новеньком полушубке, в красном платочке и в сапогах. Замерзла. Надо было валенки обувать.

— Анна Игнатьевна, мое почтение, — поприветствовал я крестьяночку.

— Ох, Иван Александрович, чего сразу Анна, да еще и Игнатьевна? Не хотите звать Нюшкой, зовите Анькой.

— Как вам угодно. Только не Анькой, а Аней. И что вы здесь топчетесь? Неужели отец горькую пьет, а дочка ждет?

— Отец у меня на складе, горькую он не пьет, — строго сказала девчонка.

— Прошу прощения, — хмыкнул я, решив, что отправлюсь в ресторан, хотя до него идти еще минут двадцать.

Кивнув, сделал шаг, но девчонка жалобно попросила:

— Иван Александрович, а вы меня внутрь не проведете? Мы сюда с батькой частенько приходим, а одну меня трактирщик не пропускает, говорит — мелких не обслуживаем, пусть взрослые поедят. А я есть хочу. Деньги у меня есть, не попрошайка какая.

Надо было сказать — шла бы домой, недалеко, там и поешь, но стало жалко девчонку. Голодная, еще и замерзла. Я вздохнул и провел девочку внутрь.

Хозяин, колдовавший за стойкой и половые воззрились на девчонку, перевели взгляды на меня, но ничего не сказали. Не то фуражка с мундиром сработали, не то мою харю уже в лицо знают.

Напрасно переживал. Народа в трактире не так и много — человек десять. Столы свободные есть. Может, кто-то просто оставил телегу с лошадью во дворе, а сам ушел по делам?

Сидят спокойные, уравновешенные люди, едят себе что-то, попивают чаек, только парочка булькает по рюмкам водочку из графинчика. Но в целом — спокойная атмосфера, куда можно прийти с ребенком.

Думал, усажу Нюшку за стол, прослежу, чтобы заказ у девчонки приняли, а сам пойду. Но тут мои ноздри уловили… божественный запах кофе. В кафетериях моего мира густые кофейные запахи создаются с помощью ароматизаторов, а тут, настоящий! Значит, и сам напиток должен быть неплохим.

Отчего-то в иных и прочих заведениях общепита Череповца не встречал своего любимого напитка. Верно, спросом не пользовался. Думаю, в дворянских домах кофе и пьют, но не уверен, врать не стану.

— У вас кофе варят? — на всякий случай спросил я у полового, вытянувшегося столбом.

— Варят-с, — кивнул тот. — Кофий по-турецки. Хозяин его очень любит-с.

Все, остаюсь. Плюхнувшись на скамейку, сказал:

— Анна, говори, что заказывать станешь.

Понимаю, что деньги у нее есть, но, если пришел в ресторан с дамой, хоть и маленькой, платить за двоих придется.

— Мне супчик с потрошками и кашу гречневую с мясом, — быстренько сказала девчонка. — Еще чайник чаю с сахаром.

— А мне щи, и тоже — гречку с мясом. И кофе, две чашки. Одну прямо сейчас, вторую после обеда.

Половой кивнул и быстро убежал выполнять заказ.

— Зря Иван Александрович, вы супчик не заказали, — укорила меня Нюшка. — Вкусный он здесь. Щи-то в любом трактире похлебать сможете, а с потрошками только здесь подают. С мороза очень пользительно.

Верю, что вкусный супчик и пользительный, но есть потроха, да еще в трактире? Бр-р.

— Иван Александрович, а суд всех наших мужиков домой отпустил. Присяжные вердикту вынесли — невиновны.

Можно подумать, что я не знаю? А кто бы сомневался, что решение суда будет иным? Господа присяжные тоже конокрадов не любят.

На удивление, чашечка кофе и стакан воды (да!) оказались передо мной через минуту, не дольше.

Кофе! Вкус! М-мм.

Не знаю — не то давно кофе не пил, не то он и на самом деле здесь вкусный? Пожалуй, даже моя любимая кофейня в Калашном переулке такой не сварит[5]. Конечно не сварит, потому что там кофемашина трудится.

Анна Игнатьева, с интересом посматривающая, как я смакую каждый глоток, не выдержала:

— Вы мне на блюдечко немножечко не нальете? Две — три капелиночки.

Вроде и жалко, самому мало, но для ребенка придется пожертвовать.

— Бее…— заблеяла Нюшка, попробовав на язык кофе. Не спрашивая разрешения, схватила мой стакан с водой и принялась запивать.

— Слушай, ты ведь толком и не попробовала? — удивился я.

— Попробовала, — категорично заявила девчонка. — Водку пробовала — и то вкуснее.

На вкус и цвет, как говорится…

Тем временем нам стали приносить заказы. Щи оказались не такими вкусными, как варит Наталья — со стряпней моей хозяйки мало что может сравниться, но шеф-повар московского ресторана такими бы щами гордился.

Мы сидели и чинно наворачивали первое, потом съели второй. И гречка с мясом оказались на высоте. Почему я раньше смотрел на трактиры свысока? Может — высокомерие плебея, вылезшего в дворяне, а может, просто память о придорожных трактирах, в которых пришлось обедать во время пути из Новгорода?

Когда Нюшке притащили чай с колотым сахаром, а мне еще одну чашку кофе, я спросил:

— У тебя в Череповце дела? Или опять присматриваешься к ценам на ярмарке?

Анна Игнатьевна, словно солидная купчиха, налила себе в блюдце, отпила, потом поставила, захрустела сахаром (не жалко зубов?), еще раз отпила и степенно ответила:

— Сейчас купцы цены выше небес задрали, зачем смотреть? В первый день только дурак покупать станет. Я в Богородское ходила, корову смотрела. Корова хорошая, но в цене не сошлись. Заломили двадцать рублей.

— Разве у батьки коровы нет? — спросил я, потом вспомнил, что у них имелась только коза.

— Не нужна была корова. Батька молоко не пьет, я тоже. А того, что Катька надаивает на кашу да тюрю хватает. Сметанка там, маслице — соседи помогут. А навоза нам много не надо, хлеб не сеем, на огород только. И тоже — соседи помогают.

Ишь, соседи ей помогают. За так просто?

Нюшка пила чай не торопясь.

— Батька жениться решил, — сообщила девчонка. — Вдову берет из соседней деревни. Тетка Галя зовут. Вроде и ничего тетка. В доме у нее чистота, стряпать умеет. Если сильно командовать не захочет, то ничего, подружимся.

— Аня, не ты ли батьке жену присматривала? — поинтересовался я. Побоялся спросить — что с теткой будет, если командовать примется?

— Ну, скажете тоже. Батька у меня человек взрослый, самостоятельный, жену сам выбрал, — сказала девчонка.

— А чего он жениться решил?

— Как чего? Все-таки, человек он не старый, сколько можно дома не ночевать? Думает, если скажет — работы много, я поверю? Нет уж, пусть дома, мне так спокойнее. Нашел он одну, в городе. Ладно, что ни кола, ни двора, у чужих людей живет, так еще и неряха! А тут наша, да со своим домом. Правда, дом ее придется продавать — зачем нам два дома? Задорого никто не возьмет, больше тридцати рублей не выручишь. Думаю, разобрать и в город перевести, подороже выйдет — рублей сорок. Правда, пятерку за разборку и перевоз придется отдать, но все равно — выгода.

Охренеть! Все уже расписала и распланировала.

— Мужа у тети Гали зимой деревом придавило, тот сразу помер. Свой сынок есть, шести лет, но наверняка еще и маленького батьке родит. А маленькому и молочко надо, и кашка. Как без коровы? У тетки Гали свою корову свели за долги, придется потратиться.

— Я слышал, что дешевле телку взять, потом вырастить, — сказал я, проявляя осведомленность.

— Так-то оно так, — не стала спорить девчонка. — Но с телкой-то можно впросак попасть. Куплю телушку, выращу, под бычка подведу. Но сколько ее прежде кормить придется, пока до случки не дорастет? Полгода, худым концом, а то и год. Потом жди, пока не отелится. А если телка бычка к себе не подпустит или яловая?

— Яловая — это какая? — не понял я.

— Ну та, что отелиться не может, — пояснила девчонка. — Как бабы, которые не беременеют. Получится, что деньги тю-тю, маленький без молочка? Надо молодую корову брать, уже телившуюся. Так что, лучше мы с батькой такую скотину купим, что с приплодом будет, да с молоком. Дороже, но надежнее.

— А коров, что на ярмарку привели, не смотрела?

— Этих я и смотреть не стану, — фыркнула Нюшка. — Тут либо старые, либо нетели, только на убой годятся. Вот, цены спадут, трактиры коров да овец станут брать, еще рестораны, гостиницы. Да и горожане, кто побогаче. Но их, как купят, сразу забьют. Мясо на холоде долго лежит.

Истинно, век живи, век учись.

Подозвав полового, рассчитался и за себя, и за Нюшку. Девчонка, хотя и звенела медью в кулачке, но сопротивляться не стала. И правильно, ей еще корову для будущего малыша покупать. А я решил, что впишу расходы как гонорар за консультацию.

— Успехов тебе, — пожелал я девчонке, сам подошел к хозяину. — Кофе у вас отменный варят. Теперь знаю, куда приходить.

— Спасибо, ваше благородие, — прижав руку к груди, ответил трактирщик. — Но вы удачно зашли. Пришли бы попозже, все бы уже выпито было. Я ведь себе кофий готовил. Кроме меня, да Фрола Егорушкина, его никто и не пьет.

— Егорушкин, который фельдфебель? — удивился я.

— Ну да, он самый. Фрол, как с войны пришел, к брату не пошел жить, у меня квартиру снимал. Он с собой никаких богатств не привез, только кофе, фунта четыре. Я, поначалу думал — что за дрянь горькая, потом втянулся, теперь и жить без кофе не могу. Фролкины-то фунты давно закончились, из Новгорода выписываю. Я кофе себе варю раза три в день, а Фрол по утрам забегает.

Я только покачал головой. Ну Фрол, мог бы хоть намекнуть.

— Вот ведь, напасть какая, — поморщился вдруг хозяин. — Опять пьяные гуртовщики приперлись, снова скандалить станут. Они к нам скот из Пошехонья пригнали, заказчику сдали, теперь деньги пропивают. Я же девчонку-то чего пускать не хотел? Чтобы пьяные дураки не цеплялись. А девку знаю, с отцом тут часто бывает. Идите, ваше благородие домой, сейчас здесь скандал будет.

Спрашивается, как я пойду домой, если какой-то пьяный верзила стоит в дверях, преграждая девчонке дорогу, а рядом гнусно ржут его дружки? Человека три, изрядно поддатых.

— Аня, домой пора, отец заждался, — сказал я девчонке, отодвигая ее за спину. Посмотрев на верзилу, довольно вежливо попросил. — Дозволь-ка, любезный выйти.

— Барин, а тебя кто тут держит? Сам-то иди, девочку нам оставь. — хохотнул здоровяк.

Я попытался сохранить хладнокровие, разойтись мирно, поэтому попросил еще раз:

— Ты разве не видишь, что это еще ребенок? Девочке домой пора, к папе.

— Думаешь, я не знаю, что сам ее хочешь опробовать? Кукиш тебе, девку сам пробовать стану.

Верзила сложил фигуру из трех пальцев, даже попытался поднять руку и сунуть мне фигу под нос, но не успел — от удара в нос открыл дверь затылком и вылетел наружу, а его дружки не сразу поняли, что происходит

— Нюшка, прячься! — скомандовал я, оглянувшись через плечо.

Пока командовал, едва не пропустил удар, увернулся, чужой кулак прошел мимо, слегка зацепив мне скулу, зато мой хук слева вывел из строя еще одного бойца. Третий отправлен в нокдаун, а четвертый присел, закрыв голову руками. Молодец, трогать не стану.

Кажется, победа за мной. Да, а где Нюшка? Вот умница, все сделала правильно — забилась под стол.

Но оказалось, победу праздновать рано. Дверь открылась, в трактир ворвался верзила, совсем одуревший, с окровавленной мордой (нос наверняка сломан, но он пока это не понял), а с ним группа поддержки, человек пять. Прикинув, что с толпой мне уже не управиться, решил отдать жизнь подороже, начал освобождаться от шинели, чтобы и драться свободнее, и прыгать сподручнее.

Но тут!

— Братцы, так это наш господин следователь, — услышал я сзади.

— Это который бандитский притон накрыл?

— И помещика-кровопийцу в тюрьму закатал?

— Он это. Точно знаю.

— Наших бьют!

Черепане, только что степенно пившие чай, беседовавшие о делах, почти трезвые, кинулись навстречу пришлым, входя в боевой азарт.

Верзилу, ломанувшемуся ко мне, осадил сам трактирщик, применив неспортивный прием — удар по башке дубинкой. Нет, это опиленный черенок лопаты. Убойная штука, покруче моего кулака.

Я выбирал, кому бы еще вломить, но меня остановили. Буквально — схватили за руку. Ручонка маленькая, детская, но цепкая.

— Иван Александрович, пойдемте отсюда, без вас управятся. И фуражку свою не забудьте. Фуражка, небось, денег стоит.

[1]В 1911–1913 годах площадь была застроена четырьмя «краснокирпичными» зданиями, в результате чего появились череповецкие «кривули» — переулки, образовавшиеся между застройкой по красной линии бывшей площади и вновь появившимися зданиями. Существуют и ныне.

[2] Вероятно, ГГ имеет в виду И. В. Гурко, генерал-фельдмаршала, прославившемуся победами во время русско-турецкой войны.

[3] Спрятана в Старой Йорге, теперь село Воскресенское, до сих пор не обнаружена.

[4] Гармони «черепанки» или «черепашки» перестали выпускать в 1941 году, после того, как кустарные промышленные артели перепрофилировались для нужд фронта. Четыре прежних «гармонных» артели, из-за мобилизации на фронт значительно уменьшились и слились в одну, стали шить подсумки для патронов, чехлы для фляг. После войны промысел уже не возродился. Но любопытно, что во время войны, из-за нужд армии, возродилось изготовление деревянных ложек.

[5] Название не указываю, чтобы не посчитали рекламой. Автор в этом переулке бывает всегда, когда наезжает в столицу.

Глава четвертая

Почтовая карета

Какой русский не любит быстрой езды?

Разумеется, все ее любят, только где она, быстрая езда? Почтовая карета, поставленная на полозья, мчится со скоростью километром двадцать в час. Сколько это в верстах? Семнадцать? Разве это быстро? Хотя бы пятьдесят.

Еду в отпуск. Вроде бы в отчий дом, но домом вдруг стал дом моей квартирной хозяйки. Он, кстати, поручен соседям — присмотрят. Еще нанял для уборки снега Силантия — мужика, жившего через три дома от Натальи, даже выдал ему два рубля авансом.

Мне Председатель дал отпуск на три недели. Мол — ничего в Окружном суде за время вашего отсутствия не случится, если убьют кого — полиция расследование проведет, а вам, уважаемый Иван Александрович обязательно следует отдохнуть, родителей навестить, вместе с ними Рождество встретить. Да, да, отдохните. Уж слишком вы много трудитесь в последнее время. И не в последнее тоже.

Николай Викентьевич не сказал, что и ему бы хотелось от меня отдохнуть, но я его понял. Гуртовщики в полицию с жалобами не обращались — попробовали бы, но их атаман нынче лежит в земской больнице. Справлялся у доктора — и нос сломан, и челюсть, и сотрясение мозга. Не помрет. А если помрет — похороним.

Я, чтобы не мельтешить перед глазами у шефа, согласился на отпуск. Да и самому скучно. Дел нет, Леночка в Белозерске, Наталья Никифоровна где-то в Устюженском уезде, язык древних римлян можно учить не только дома, но и в ином месте.

Почтовые кареты у нас делятся на разные классы. Есть огромные, вроде дилижансов, на двенадцать пассажиров. Билеты дешевые, зато и тащатся они со скоростью черепахи. Наталья Никифоровна, кстати, отправилась в Устюжну именно в такой. Дескать — а спешить-то куда?

Есть кареты поменьше — на шестерых. Там скорость не выше, зато попутчиков меньше.

Я же решил кутить. Купил билет от Череповца до Чудова в четырехместную, считающейся, едва ли не люксом, заплатив двенадцать рублей. В шестиместной, кстати, проезд обошелся бы в восемь, а в большой, так и вообще в пятерку. Зато обещали, что до Чудова меня домчат за два дня. А там можно либо нанять извозчика, либо пересесть на поезд узкоколейной дороги Чудово-Новгород. Прогресс, однако.

Из вещей у меня с собой лишь саквояж, куда я засунул смену белья, мыльно-рыльные принадлежности, да учебник латинской грамматики. Надеялся, что в карете ею займусь.

Куда там. Во-первых, внутри кареты почти темно. Свет падает через единственное оконце. Читать в таких условиях невозможно.

Во-вторых…

Кто-нибудь из читателей ездил в одном купе с мамой и тремя разновозрастными детьми? Наверняка такие имеются. Но в поезде можно хотя бы выйти в коридор, погулять, сходить в вагон-ресторан, посидеть там не спеша, попить-поесть-почитать.

Внутри почтовой кареты деваться некуда.

Крупная, я бы даже сказал корпулентная мамаша — помещица из-под Вологды, толстенький мальчик лет двенадцати, крепенькая девочка лет пяти и еще один ребенок, пол которого я не определил, на руках у мамки. Кажется, они заняли все пространство внутри. Едут в Новгород, чтобы там навестить какую-то троюродную знакомую двоюродной тетки, оттуда, по железной дороге, планируют махнуть в Санкт-Петербург, в гости к сестре. Сестра вышла замуж очень удачно, муж у нее служит чиновником в Сенате, снимает с женой целый этаж на Невском проспекте. Почему бы не погостить у сестрицы месяц-другой? Вон, она же каждое лето в имение приезжает, цветочки нюхает.

На каждой станции (лошадей меняли каждые два часа) семейство отправлялось перекусить. И куда в них столько влезало? Сам люблю хорошо поесть, но при виде тарелок, заполненных солеными огурцами, кусками колбасы, мисок со щами, которые семейство подчищало регулярно, мне становилось дурно.

Но и это не все. Как только мы отъезжали, мальчику и девочке снова хотелось кушать. Мамка вытаскивала из-под сиденья то сало с сухарями, то сухое печенье, а то и кулек с мелкой сушеной рыбешкой, вроде снетка и все дружно начинали жевать, запивая водой, набранной на станциях. Вода, как я приметил, некипяченая, но ничего, ни одному не сделалось плохо.

Потом, соответственно, всем хотелось писать и какать. Мамаша принималась нервно дергать шнурок, соединявший нас с кучером. Карета останавливалась, дверь открывалась, запуская внутрь холод.

Ни детки, ни мамка, далеко от кареты не отходили. Им пофиг, а мне становилось неловко.

Ребенок, сидевший на руках у мамки, тоже хотел делать свои дела и его усаживали прямо тут, на складной горшок, наподобие шапокляк[1]. Содержимое горшка выливалось либо вытряхивалось только на станции, а в перерывах оно пахло.

Еще мамаша, по имени Алевтина Титовна, непрерывно болтала. Я узнал, что и она, и муж, не из природных помещиков, а дети богатых крепостных, сумевших резко подняться после Великой Реформы, откупить у разорившихся господ именье. Старшая сестра как раз и вышла замуж за сына помещика, поспособствовав приданым его карьере. До женитьбы тот был мелким чиновником в канцелярии Вологодского губернатора, но сумел расположить к себе начальство, а то, когда пошло вверх, прихватило с собой и ее зятя.

Новобогатеи не остановились на получении доходов с одной только земли. Да и земли, они, так сказать «перепрофилировали». Муж соседки по камере (карете, то есть), занимается льном, продает его в Вологду и в Иваново, владеет лесопильным заводом, приценивается ко второму, затеял строительство кирпичного. Лес и кирпич нынче востребованы.

Ничего не имею против «новых» людей. Знаю, что именно они, а не дворянство, станут главной движущей силой прогресса, но высказывать свои соображения не стал. Все равно она меня не слушает.

Еще узнал, что супруг — человек необразованный, закончил лишь городское училище в Грязовце, зато она училась в женской гимназии, в Данилове.

— Мы с сестрой получили классическое образование! — заявила толстуха. — А он (как я понял, речь шла о муже?), как был неучем, так им и остался. Он не знает, что Европа — это не только континент, но и жена Зевса. Да что там — он не знает, кто такой Зевс! Классическое образование — это основа основ.

Про свое «классическое» за время поездки она помянула раз восемь, если не больше.

Но то, что классическое образование не оставило следов на моей соседке — это точно. Помнить куски, выдранные из греческих мифов, это еще не значит быть образованным человеком. У нашего Ивана Андреевича Милютина нет среднего образования, он все постигает сам. Да и в своем мире неоднократно встречал людей, не имеющих высшего образования, но это были умные люди. Зато сколько попадалось дураков и с «корочками» вуза, и с дипломом кандидата наук.

По ночам мы тоже продолжали свой путь. Вроде, на дороге темно, фар у тройки нет, только фонарь на оглобле, чтобы встречные экипажи видели и не столкнулись. Видимо, лошади сами определяли дорогу. Вначале было не по себе, потом ничего, привык. К тому же — может, лучше попасть в ДТП, навернуться, чем слушать всякую хрень, а еще нюхать все это семейство?

Одна радость, что с наступлением сумерек все семейство сразу же откидывалось к стенке кареты и засыпало.

Как они спали!

Такого высокохудожественного храпа давно не слышал. Мамаша изводила мои уши басом, сынок — баритоном, дочка — сопрано. Кажется, даже младенец выводил какие-то рулады, только не смог определить тембр.

В общем — вы меня поняли. И ведь умом понимаешь, что мамка не виновата, дети есть дети, сам могу оказаться в подобной ситуации. Но отчего-то все раздражало. К вечеру первого дня хотелось убить мамашу, а на следующий день и детей.

Но это ладно. Мне всю дорогу пришлось еще выслушивать жалобы корпулентной помещицы на своего мужа. Знаю, что существуют «вагонные откровения», когда люди делятся с соседями по купе самым, что ни на есть, сокровенным, тем, о чем в иных обстоятельствах не рискнули бы рассказать никому.

Я узнал, что ее супруг, богатая, но жадная скотина. Жалеет денег на ее обновки, не позволяет покупать украшения (у мамаши и так все пальцы в перстнях!), не хочет отправить ее на годик в Париж. Как-никак, учила когда-то французский. Вон, пожалел денег на билеты для слуг в дорогой карете, теперь она должна мучиться без няньки и горничной, что едут следом, в дешевой. Багаж тоже едет в той же карете, поэтому она не может ни белье детишкам сменить, ни все прочее. Вот, отчего ему было не взять шестиместную карету, куда бы все и вошли, но заплатить цену, как за дорогую?

Помимо жалоб на скупость, Алевтина Титовна с упоением поведала о том, какой развратный тип ее муж! Едва не в открытую содержит любовницу, обрюхатил всех служанок, а также крестьянских баб и девок в округе. Никого не пропустит. Даже хромую вдову дьячка, которой едва ли не сто лет, успел осчастливить.

Интересно, как ее муж находит время, чтобы заниматься делами? Послушать женщину, он занят только любовными похождениями.

Алевтина Титовна не смущалась присутствием детей, при которых поливала грязью отца. Но и детям, кажется, было все равно. Мальчик продолжал угрюмо жевать, а дочка сидела и улыбалась. Наверное, они привыкли к сетованиям мамаши и пропускали мимо ушей ее жалобы.

— Знаете, что он делает, вернувшись от девок? — с видом победительницы конкурса красоты спросила Алевтина Титовна.

Уже приготовился услышать, что после девок, ее супруг принимается за мелкий рогатый скот. Но чего мелочиться? Если облагодетельствовать, так всех — и кобыл, и коров. Но услышал другое.

— После девок он лезет ко мне. Вон, здесь у меня трое, двое дома, один в животе сидит.

В Чудове я выскочил из кареты, едва не забыв захватив свой саквояж. Сунув кучеру рубль, постарался быстренько убежать прочь.

Так порой вылетаешь из купе, чтобы не видеть осточертевших физиономий спутников, недавно казавшимися милейшими людьми. А эта семейка и милыми не казались. К тому же — еще в Череповце смотрел расписание и до отхода поезда оставалось всего ничего. А следующий только завтра. Не хотелось опаздывать и добираться до Новгорода на извозчике. На лошадках часа четыре, а то и пять, на поезде доберусь часа за два. Надо обежать почтовую станцию, а там вокзал.

— Господин титулярный советник, остановитесь! — услышал я.

Оглянувшись, увидел совсем еще юного полицейского, с погонами коллежского регистратора. Слева и справа — двое скучавших городовых.

Интересно, а разве в селе — а Чудово село, имеются чиновники и городовые? Кажется, положено быть унтеру с конной стражей. Население-то, как в нашем Луковце. Но тут неподалеку губернский центр, а село Чудово — если не пригород Новгорода, то форпост, точно.

— Па-трудитесь следовать за нами, — приказал мне коллежский регистратор, растягивая слоги.

— На каком основании? — осведомился я.

— Па-трудитесь следовать за нами, — повторил полицейский.

— Нет, господин коллежский регистратор, так дело не пойдет, — покачал я головой. — Согласно Циркуляра министра внутренних дел от 15 августа 1879 года, чины полиции, при задержании подданного Российской империи обязаны вначале представиться, затем объяснить, на каком основании производят задержание. Тем более, если вы заметили, я старше вас чином и отношусь к ведомству министерства юстиции.

Есть ли такое предписание, не знаю, да и про циркуляра только что выдумал.

Коллежский регистратор беспомощно посмотрел на свое сопровождение.

— Так точно, ваше благородие, есть такой циркуляр, — кивнул один из городовых.

Скорее всего, парень тоже не знал, но я произнес фразу с таким уверенным видом, что лучше соглашаться. Главное, что правдоподобно. Тем более, городовые косятся на своего начальника с недоумением. Видимо, молодой и ретивый.

— Коллежский регистратор Мокрополов, — соизволил представиться чиновник. — Исправляю обязанности помощника пристава села Чудова. Вы, господин титулярный советник, подозреваетесь в том, что вы государственный преступник, сбежавший из ссылки.

— Вот как? — слегка удивился я. Потом развеселился. После поездки с «помещицей», такое недоразумение казалось даже и радостным, если бы не поезд — А если окажется, что я не сбежавший преступник? Вы меня доставите в Новгород?

Коллежский регистратор только захлопал глазами, городовые усмехнулись в усы. Понимают, что их дело сторона. Если что — не им отправлять чиновника.

Я посмотрел на часы. До отхода поезда остается десять минут, а мне еще билет брать. Нет, не успеваю. Не стану же драться с полицией, верно?

— Пойдемте, господин коллежский регистратор, — кивнул я исправляющему должность помощника пристава. — Где вы собираетесь устанавливать мою личность? Или прямо здесь?

— Па-прашу следовать за нами, — снова завел свою шарманку коллежский регистратор. Нет, парень определенно упивается своей маленькой властью. Впрочем, не такой уж и маленькой.

— Тычинин, возьми у господина титулярного советника его багаж, — распорядился коллежский регистратор.

Могу и сам донести, не тяжело, но коли предлагают помощь, почему бы не отдать?

Село Чудово, как я уже говорил, небольшое, но не маленькое. Пока шагали до полицейского участка, прошло минут десять, а свисток паровоза подсказал, что сегодня я опоздал.

— Па-прашу за мной, — указал коллежский на распахнутую дверь.

— Как вам угодно, — кивнул я, проходя внутрь.

Внутри все так, как у нас. Шкафы, пара столов, за которым восседают городовые, в углу — клетка для задержанных, справа по коридору, а слева кабинет господина пристава, куда меня провели.

— Где саквояж? — спросил я у коллежского регистратора.

— Па-прашу пройти, — только и сказал помощник пристава, не возвращая багаж.

В кабинет сидел пристав — тучный мужчина, в том же чине, что и я — титулярный советник, только постарше — лет так, тридцати пяти.

— Мокрополов, что у тебя? — посмотрел пристав на своего помощника. Заметно, что начальник коллежского регистратора не слишком жалует и не очень уважает, а иначе бы не обращался к коллеге, словно к нижнему чину.

— Ваше благородие, па-прашу проверить личность задержанного. Похож на сбежавшего из ссылки государственного преступника, — гордо сообщил Мокрополов. — Запрос на поиск был подан третьего дня, в вашей папке.

Мокрополов вышел, а пристав, кивнув мне на стул, придвинул к себе папку.

— Похож, значит, на сбежавшего преступника? — раздумчиво проговорил пристав, перебирая ориентировки — по-нашему, по- здешнему то есть, розыскные листы. — А на кого вы похожи, господин титулярный советник?

— Так вам виднее, — дипломатично отозвался я. — С утра считал, что похож на самого себя. А еще — на родителей.

— Это да, все мы похожи на папеньку с маменькой, — кивнул пристав, продолжая копаться в бумажках. Спохватившись, сказал: — Прошу прощения, не представился. Алексеев Ефим Григорьевич.

— Очень приятно, — отозвался я. — Чернавский Иван Александрович.

— Ага, — кивнул пристав, извлекая-таки одну из бумаг. — Вот, кажется эта… — Алексеев перевел взгляд с бумажки на меня, потом в его глазах появилось какое-то сомнение. — Простите, не расслышал вашу фамилию? Мне показалось, вы сказали — Чернавский?

— Так точно, — сказал я. — Фамилия моя Чернавский.

— Следователь по особо важным делам Череповецкого окружного суда, — досказал Алексеев. — В двадцать лет ставший кавалером ордена святого Владимира, за спасение нижнего чина полиции.

— И это известно? — удивился я.

— Еще бы, да неизвестно, — хмыкнул пристав. — Исправник по этому поводу специальное совещание проводил — дескать, вот мол, как надо работать, чтобы кресты получать.

— Ефим Григорьевич, а на какого преступника я похож?

— А вот мы сейчас помощничка моего и спросим, — сказал Алексеев.

Встав, открыл дверь и крикнул:

— Мокрополов, зайди-ка сюда,

Коллежский регистратор явился, с моим саквояжем — раскрытым — рукав нижней рубашки торчит. Мне это очень не понравилось, но пока промолчал.

— Мокрополов, а на кого похож господин титулярный советник? — ласково спросил пристав, помахивая розыскным листом.

— Так вот, на того, на Дзержинского…

— На Дзержинского? — малость ошалел я. — На Феликса?

Не должно быть Феликса Эдмундовича в здешних местах. Да и рано ему становиться политическим.

— Нет, на какого Феликса? На Вацлава, — отозвался помощник пристава.

Уже хорошо. Но про Вацлава Дзержинского никогда не слышал.

— Ага, читаю, — хмыкнул Алексеев и принялся зачитывать. — Вацлав Вацлавович Дзержинский, мещанин города Сувалки, бывший студент Варшавского университета, высланный под административный надзор в город Весьегонск, за неповиновение властям, двадцати пяти лет…

— Вот, двадцати пяти лет, — радостно заявил Мокрополов.

— А я двадцати одного года, — поправил я.

— Ну и что? Мог и постарше выглядеть.

— Рост — два аршина и семь вершков, — хмыкнул пристав. Посмотрев на меня, безошибочно определил: — А тут два аршина десять вершков. У Дзержинского щеки впалые, борода. Где ты видишь впалые щеки? А рост?

Но Мокрополов мог потягаться в упрямстве не только с ослом, но и со стадом баранов.

— Бороду и сбрить можно. А рост? Мог подрасти, молодой еще. А щеки так — были впалыми, отъелся на русских харчах. Но главное, что Дзержинский может передвигаться по стране в мундире чиновников. А тут в мундире, и все приметы схожи.

Пристав тоскливо посмотрел на меня и спросил:

— Видите, Иван Александрович, кого присылают? А господин исправник хочет, чтобы полицейские подвиги совершали. Хорошо, если дурости не делают, так ведь нет, такое творят, что диву даешься.

— Так что делать? — развел я руками. Переведя взгляд на Мокрополова, спросил: — Мой саквояж вы уже проверили? Что-то интересное в нем нашли?

— Ничего противозаконного нет, — вынужден был признать помощник пристава, пытаясь отдать мне саквояж.

Его я пока в руки брать не стал. Улыбнувшись Мокрополову, спросил:

— Надеюсь, деньги вы вернули на место?

— Какие деньги?

— Как, какие? — сделал я удивленные глаза. — В моем саквояже лежало пять тысяч рублей, двумя пачками. Если их там нет, значит, вы их украли.

Кажется, до дурака начало что-то доходить. Сбледнув с лица, помощник пристава обреченно сказал:

— Не было там никаких денег! Городовые могут подтвердить.

— А при чем здесь городовые? — включился в игру пристав. — Городовой понятым не может являться, он заинтересованное лицо, да еще и ваш подчиненный. Где акт обыска, господин коллежский регистратор, с подписями понятых? Я же вам сто раз объяснял, что обыск можно проводить либо с согласия задержанного, либо по постановлению прокурора или прямому указанию судебного следователя. Понятые должны присутствовать. Уж самый крайний случай, если вы твердо уверены — в доме бомба хранится, труп лежит. Вот тут можете сами инициативу проявить, никто претензий вам не предъявит. А вы, мало того, что важного чиновника за преступника приняли, так и дров наломали.

— Виноват, забыл.

— Ефим Григорьевич, не обессудьте, но я собираюсь подавать в суд на вашего помощника, — сообщил я. — Пропало пять тысяч. Я брал деньги в Череповецком банке, вложил их в портфель. У меня имеется банковское извещение, — похлопал себя по сердцу, показывая, что бумажка лежит во внутреннем кармане. — Мои попутчики подтвердят, что деньги в саквояже были. Последний, кто брал саквояж в руки — кроме хозяина, Мокрополов. Правильно, господин Алексеев?

— Так точно, господин Чернавский, — согласился пристав. — А я стану свидетелем на процессе. Подтвержу, что мой помощник провел незаконный обыск и в этом признался. Получу взыскание, что недоглядел, но это лучше, чем срок и лишение мундира. Мне, Мокрополов, не улыбается вашим соучастником становиться.

Неожиданно, Мокрополов зарыдал. Упав на колени, стал размазывать по щекам слезы.

— Господа, господа, да не брал я никаких денег! Я и на самом деле решил, что преступника узнал. Ведь похож, а?

— Мокрополов, иди отсюда, — скривился пристав. — ведь из-за таких как ты, нас держимордами и считают. Имеется и всего-то один дурак, а посчитывают, что все дураки.

[1] ГГ только попав в прошлое узнал, что существует не только старуха Шапокляк, но и складная шляпа с подобным названием

Глава пятая

Разговор за семейным столом

Чем хорош мундир, так тем, что в нем можно и в пир, и в мир. Семейство Чернавских вернулось со службы, которую мы с отцом стояли в мундирах. Батюшка, нужно сказать, смотрелся импозантно при регалиях действительного статского советника и орденах. В прошлый раз не слишком-то разглядывал его награды, но за месяцы, проведенные в Череповце, я «очиновнился», теперь рассматриваю мундиры с позиций — удачно или нет складывается карьера? У Чернавского-старшего все в ажуре. Анна на шее, Владимир 3-й, а вот звезды святого Станислава в прошлый раз не было. Растет, стало быть. А в письмах батюшка не хвастался. Видимо, предполагалось, что сынок сам прочитает в «Новгородских губернских ведомостях». Но отчего-то не прочитал и сослуживцы до моего сведения не довели.

Ночью, когда меня кормили поздним ужином — очень поздним, батюшка вещал, что орден святого Владимира 4 степени лишил меня множества радостей. Дескать — получил бы своего Станислава 3-го — первая радость, прошло время — «Аннушка» свалилась на грудь — опять повод считать себя счастливым. А теперь сынок на долгие годы лишен простых человеческих радостей.

— Иван, ты уже решил, в какой университет станешь поступать? — спросил Чернавский-старший, позвякивая ножичком, которым он взрезал верх у яичка всмятку. — В свой перепоступишь, или в Москву?

— Саша, мальчик устал, — вступилась за меня матушка. — Что ты сразу о делах? Дай ему спокойно поесть. Разве не видишь, как он исхудал в этом Череповце? И приехал ночью, а ты его поднял, ни свет, ни заря. Мог бы дать мальчику еще поспать. Не пришел бы на заутреню — ничего страшного.

Приехал я не особо поздно, в час ночи, хотя родители ожидали моего приезда еще в семь часов вечера, по прибытию поезда. Хорошо, что исправник из Чудова сообразил, что следует отбить телеграмму, уведомлявшую о задержке, а потом организовал и отправку незаконно задержанного чиновника.

Пожалуй, если бы не телеграмма, отец бы успел провести допрос машиниста, кондукторов, да еще и отправить их под арест. Шучу, разумеется. Под арест бы сразу отправлять не стал, но задержать вполне мог.

Причину задержки объяснять пришлось. Как мог, расхвалил титулярного советника Алексеева, пристава, но Мокрополова щадить не стал. Отец мне ничего не сказал, но головой покачал. Думаю, ретивого коллежского регистратора со службы и не уволят, потому что дурость — не повод для увольнения, но вот «задвинут» куда-то туда, откуда ему хода не будет. Есть ведь такие должности, где приходится целыми днями бумажки перебирать, переписывать, но, чтобы дураку работать с людьми — боже упаси.

Нижнее белье и прочие вещи из дорожного саквояжа, после того, как их трогали чужие руки — копались! — хотелось выбросить.

Вчера в Чудове со мной случился всего-навсего досадный инцидент, и все, к счастью, разрешилось, но отчего-то при воспоминаниях становилось неприятно, а во рту появлялся противный вкус. Как говорил один мой знакомый — «словно говна наелся». Подумалось — а как же скверно приходится людям, попавшим в полицию по надуманному поводу или вообще по нелепой случайности? И нет у них за спиной ни чина и ни грозного папочки?

Так что, сыночку вице-губернатора полезно почувствовать на своей шкуре — каково оно, быть простым смертным в руках мелкого человечка, вообразившего себя всемогущим начальником.

— Ничего страшного, потом отосплюсь, — улыбнулся я, пытаясь, по примеру отца, «зарезать» яйцо, стоявшее передо мной. (Чуть не написал — мое собственное, но согласитесь, получится двусмысленно.) Почему-то так ловко не получилось, отвык, наверное. Или — а это ближе к истине, попросту не умел. Яйца, вареные всмятку, в прежние времена попросту колотил ложечкой, выбирал скорлупу руками, а уже потом ел.

Завтрак, единственная возможность собраться в узком семейном кругу (слуги не в счет), поговорить о жизненно необходимом. В обед родители куда-то уедут, кто-то их пригласил, а на ужин к нам в дом должны зайти некие люди. Не то подчиненные батюшки, не то важные или влиятельные лица.

— Не заметил, что Иван исхудал, — хохотнул отец. — Вон, у него пузо, скоро как у меня будет и шея в воротничок не влезает.

Пожалуй, отчасти Чернавский-старший прав. Наталья Никифоровна кормила меня на убой, с ее кухней трудно быть худощавым. Пузо, разумеется, пока никуда не лезет, но пора подумывать о физкультуре.

— Оленька, я почему из-за университета переживаю, так потому, что пора решать — с кем мне списаться, продумать — где у меня знакомые есть? И на заутреню я Ивана не просто так поднял. Сегодня губернатор на службе был, посмотрел, каков у его помощника сын.

— А то он не знает? — с иронией спросила матушка.

— Конечно знает, — хмыкнул папаша, отодвинув скорлупу и переходя к ветчине. — Но когда Александр Николаевич Ивана в последний раз видел? Лет пять назад, когда тот в гимназию ходил. Но кто наш сын тогда был? Ванька, а что с Ваньки взять? Теперь Его Высокопревосходительство на Ивана Александровича поглядел, своими глазами увидел, за кого ему в Московском университете хлопотать придется.

— Батюшка, а ты уже все за меня решил? — удивленно спросил я. — А чего тогда спрашивал, какой университет выбрал?

— Не то, чтобы решил, но мы с господином губернатором как-то сели, поговорили. Разумеется — и о тебе речь зашла, чисто случайно, а тут он вспомнил, что у него в Московском университете хороший приятель имеется — господин Легонин Виктор Алексеевич. Тебе фамилия о чем-нибудь говорит?

— Легонин? — пожал я плечами. — Ни о чем.

— А должна бы говорить, — укоризненно покачал головой отец. — Легонин — он, вообще-то медик, доктор медицины. В Крымскую войну, как из университета выпустился, в Севастополе лекарем был.

В Крымскую войну студентов-медиков выпускали по ускоренной программе, без экзаменов и отправляли в действующую армию.

Чернавский-старший вздохнул. Видимо, вспомнил, как хотел бежать воевать после смерти отца.

— Саша, Ваня не на врача собирается поступать, а на юриста, — возмутилась матушка.

— Оленька, ты дослушай вначале, потом ворчи, — невозмутимо сказал отец. — Господин Легонин он профессор кафедры судебной медицины Московского университета, но самое главное — декан юридического факультета, член правления университета. Что-то там еще у него есть, не упомню. Смекаешь?

— О, тогда да, человек нужный, — согласилась матушка. — Но он же нашему Ванечке диплом не выпишет, верно?

— Диплом, разумеется, за красивые глазки не выпишет. Его даже государь-император не в праве выписать. А вот присмотреть, чтобы к Ивану отнеслись благосклонно, чтобы его какой-нибудь профессор по дурости не завалил — это он может.

Ну да, это я тоже знаю. С деканами факультетов ни доцент, ни профессор, стараются не ссориться. Попадаются, разумеется, особо упертые преподы, но им быстро рога обламывают.

— Саша, а не лучше ли Ване в Санкт-Петербурге перепоступить? Ему все-таки там все знакомое, все родное.

Я сделал скромный вид. Ага, все знакомое и родное. Санкт-Петербургский университет только со стороны видел да и то, в далеком-далеком будущем. Бывал, правда, в студенческом общежитии — всю ночь гудели, но это вряд ли поможет.

— Можно и в Петербург, но лучше не стоит. Кто знает, как руководство университета отнесется к тому, что Иван поступал на физмат, проучился целых три года, а теперь решил на гуманитарное отделение перейти? Казань с Харьковом далековато, поближе у нас в Ярославле Демидовский лицей, но у меня там никого из хороших знакомых нет. И выходов на лицей нет. Поискать можно, но стоит ли?

— Ваня, что скажешь? — спросила матушка. — Поедешь в Москву в университет поступать?

— Почему бы и нет? — хмыкнул я. — Тем более, если у батюшки имеется человек, способный составить протекцию.

— Иван, а ты, умнеешь, — хмыкнул Чернавский-старший. — Если бы я с тобой в прежнее время заговорил о протекции, ты бы уже верещать принялся — дескать, я сам! Определенно, служба в уездных городках идет молодежи на пользу.

Посмотрел на себя со стороны, подумал — в том, моем мире, такой разговор с отцом был бы немыслим. Какая протекция? Мой батюшка, который полковник, без проблем мог бы поговорить с военкомом, чтобы меня оставили служить — нет, про его часть даже не заикаюсь, а в родном городе, но посчитал, что это неприлично. Что ж, понимаю, решение отца уважаю.

Но и здесь, если посмотреть на мою службу глазами стороннего человека, Чернавский-старший тоже не стал выискивать для сына тепленького местечка, где-нибудь в столице (а мог бы!), а захреначил того в Убей-городок[1].

Разумеется, пользоваться протекцией нехорошо, неприлично. Но если это касается диплома — воспользуюсь без зазрения совести! В той жизни у меня есть диплом, даже три, так что, будем считать, что мне попросту восстановили документ о получении высшего образования.

— Можно, сразу за первый-второй курс и экзамены сдать, — сказал отец. Подумав, добавил. — Но лучше, если ты сразу за четыре года все сдашь.

— Все сразу? — слегка ошалел я.

— Так там и всего-то двадцать экзаменов. Может, двадцать один. Был бы ты медиком, пришлось бы шестьдесят сдавать. Правда, медику дипломы экстерном не дают. Возьмешь отпуск на три месяца. Поднатужишься. Пока в Москве будешь, репетиторов наймешь.

Двадцать экзаменов за три месяца?

— Вон, у меня даже бумажечка есть, — сказал отец. Отложив вилку, полез во внутренний карман и вытащил сложенный вчетверо листок. Вытянул руку, (ого, а у отца-то уже дальнозоркость!), но матушка остановила:

— Подожди, сейчас очки принесут, — повернувшись влево, где в буфетной замерла прислуга, скомандовала. — Лидочка, принеси очки для Александра Ивановича. Он их либо в библиотеке оставил, либо в спальне.

Из буфетной донеслось шевеление и, неизвестная мне Лидочка отправилась искать очки.

Но отсутствовала она долго, поэтому, Чернавский-старший, не дождавшись, начал-таки читать:

— Богословие, всеобщая история, государственное право, гражданское право, гражданское судопроизводство, история важнейших иностранных законодательств древних и новых, история римского права, история русского законодательства…

Чтение длилось долго, у меня уже и уши завяли — сколько всего сдавать-то придется? Очки, за это время, так и не были найдены. Но вот, наконец-таки явилась Лидочка. Как я понимаю — новая горничная.

Симпатичная девушка лет восемнадцати-девятнадцати, в черном платье, в кружевном фартучке и наколке.

— Лида, тебя за смертью посылать, — строго сказала матушка.

— Ольга Николаевна, — с грустью сообщила служанка, — прощения прошу — не отыскала. Я и в библиотеке искала, и в спальне. Даже в прихожую спускалась. Может, они в кабинете? Но кабинет на ключ заперт.

— Ступай, — поморщилась матушка. С грустью сказала. — Мои-то горничные уже не справляются, пришлось молодую девочку брать. Но бестолковая она пока, ничего не знает, ничего не отыщет.

Девушка грустно отправилась на прежнее место, а я невольно проводил ее взглядом. А кто бы не проводил? Хм… Стройненькая. И на личико симпатичная. Показалось мне или нет, что и родители обменялись взглядами?

— Оленька, а ведь очки-то у меня здесь, — радостно сообщил батюшка, хлопая себя по боковому карману.

— Ну вот, а я из-за тебя едва на девчонку не накричала, — хмыкнула матушка.

— А может, Ване пока в отставку подать? — внесла предложение матушка. — Побудет в отставке, поучится в университете. И всего-то четыре года! Потом можно и на службу вернуться.

— Оленька, а ты у меня умница. Действительно, тоже выход, — оживился отец. — Возраст для студента у Ивана еще подходящий, что такое двадцать один год? Вон, вечные студенты и в тридцать лет бывают, а то и старше. Подожди-ка, а зачем в отставку-то подавать? — повернулся вице-губернатор ко мне. — Возьмешь отпуск на год, потом продлишь. Университете закончишь, на службу вернешься, тебе как раз чин коллежского асессора подойдет. Я, в Череповец, на твое место кого-нибудь из канцелярии подберу. С губернским прокурором кандидатуру согласую — и, вперед. Вон, молодежь у нас, про твои подвиги прознав, копытом бьет, в провинцию рвется, за орденами!

Я внимательно посмотрел на батюшку, перевел взгляд на матушку. Что-то тут не так. Есть какая-то заковыка. Определенно, мои родители сговорились заранее. Нет, не в деталях, но уверен — обсуждали вариант возвращения сына в университет, но не как экстернатчика, а в качестве студента.

А еще — ни тот, ни другой ни разу не упомянули мою невесту. Если я пойду в университет, то Леночку-то куда? В мое время мало кого смущает студенческий брак, но здесь это еще редкость. Все-таки, женатый мужчина должен содержать семью, а будучи студентом, делать это проблематично.

И новая горничная, вдруг появившаяся в доме, тоже наводит на размышление. Определенно, что-то тут не так. Не есть ли это отвлекающий фактор?

— Скажите-ка мне, дорогой и любимый мой батюшка, — поинтересовался я. — А не переводят ли вас часом, на повышение? И не решили ли вы, вместе с матушкой, составить заговор против своего единственного и, смею надеяться, любимого сыночка?

Батюшка в раздумьях начал чесать бороду, а матушка с преувеличенным интересом принялась гонять кусочек лимона по чашке.

— Ваня, ну что за глупости ты несешь? — с деланным возмущением сказал отец. — Или, раз ты теперь следователь по особо важным делам, всюду заговоры мерещатся?

— Ладно, заговора нет, — улыбнулся я. — Но вице-губернатора куда-то переводят? И там, сынок на должности судебного следователя, станет мешать?

— Иван, и опять ты глупости мелешь, — вмешалась матушка. — Как может сынок кому-то мешать.

Молодцы у меня здешние мама и папа. Действуют синхронно.

— Не иначе, Александру Ивановичу предложили должность… товарища министра внутренних дел? — предположил я.

Не знаю, отчего я упомянул эту должность? Может, потому что не вспомнил из своей истории ни одного министра с фамилией Чернавский? Да и куда могли назначить вице-губернатора? Вряд ли в министерство финансов или просвещения, ни говоря уже про МИД или военное ведомство.

— Не просто предложили, но уже и указ государем подписан, — с гордостью сказал отец. — Даже не исправляющим делами, а сразу товарищем министра. Но в должность вступаю в марте, указ еще не обнародовали, так что, тебе лучше о том не болтать.

— И что не так с сыном товарища министра внутренних дел, если тот стоит на должности следователя? — поинтересовался я.

— Здесь дело-то не в должности, а в тебе. Сидел бы себе спокойно, писал бы свои бумажки, так нет — везде-то тебе влезть нужно. Вон, по убийству статского советника Борноволкова. Ну, молодцы, личность установили, так и отдали бы все столичной полиции. Ты, Иван Александрович, шустер, не по возрасту. Конечно, как отец я тобой горжусь, только постоянно переживаю. Еще думается — да что там, так все оно и есть, и ты Ванечка моей карьере поспособствовал. Государь, говорят, так сказал — у хорошего сына и отец должен дельным человеком быть. Вон, — пощелкал отец по звезде, — Станислава-то я тоже пока не ждал, рановато.

Нет, что-то отец не договаривает. Ну, шума от меня много, чем это плохо? Кажется, что дело все-таки в Леночке Бравлиной. Родители и говорили, и писали, что не станут мешать личному счастью, но, в тоже время, отец недвусмысленно намекал, что для меня могут подобрать партию и получше. Статский советник Бравлин из уездного городка, пусть и потомственный дворянин, карьере не поспособствует, а вот какой-нибудь министр или денежный мешок — вполне себе может.

А юная невеста — это блажь. Отвлечь ребенка на время — хоть молодой горняшкой, потом отправить Ваньку в университет, так он и вообще о девчонке из Череповца забудет. Мудрые у меня родители.

[1] ГГ мог и не знать, как именовали Череповец в 1960–1970-е годы. Но мог где-то слышать. Или прочитать книгу.

Глава шестая

День встреч

Когда работал в школе, один мой коллега с большим педагогическим стажем сетовал: «Куда не пойдешь, везде натыкаешься на учеников или их родителей!».

Кажется, мне скоро придется носить темные очки и прицеплять бороду, чтобы остаться неузнанным. И где! В губернской столице, в которой, в принципе, могли знать гимназиста Ваню Чернавского, но уж никак не судебного следователя из уездного городка. А тут сразу две встречи за день. Может, вместе со мной в Новгород перебирается Череповец? По крайней мере, его криминальные представители.

Вышел погулять, полюбоваться древней Софией, постоять у памятника «Тысячелетия Руси». Потом можно пройти по мосту через Волхов, к Ярославову городищу. Долго не нагуляю — уши надо беречь, да и шинель не слишком спасает от мороза, но на часок внутреннего тепла должно хватить. Потом, мелкими перебежками, до дома, а там отогреюсь, попью чайку с лимоном, что подаст мне симпатичная горничная. Горничная, при встрече со мной делает круглые глаза, жмется к стенке, пропуская барина. Но мы, будем стойкие, аки не знаю кто и симпатишных горняшек проигнорируем.

Дорога к Кремлю шла через площадь, где развернулась торговля. Углядел, что в одном месте толпа погуще и раздаются взрывы хохота. Как не посмотреть? А там, между двумя ларьками, встроился кукольный балаган. Что там показывают? Ага, что-то из приключений Петрушки. Причем, не где-то, а в Париже. А чтобы зрители понимали, где происходят события, на заднике накарябали: «Вотъ, городъ Парижъ! Увидишь — угоришь!»

Мне кажется — Петрушке без разницы, где хулиганить. Но он сейчас лупит французского полицейского в красной шапке. Видимо, лупить наших городовых цензура не позволяет. Или это какая-то установка — высмеивать все французское? Но, вроде, с Францией у нас отношения нормальные, народ туда рвется.

Все-таки, профессия накладывает отпечаток. Поглядываю на народ, отмечая не только зевак, но и щипачей. А тут вон, знакомая рожа. Кажется, прицеливается к чужому карману.

Фамилия Вострютин. А звать, если не ошибаюсь, Сидором. Допрашивал я его как-то, мировой судья должен был месячишко дать.

— Сидор, решил в Новгород перебазироваться?

— А…? Что? И чё?

Вор-карманник не враз понял, кто с ним заговорил. Дернулся, но осознал, что держат крепко. Вытаращился.

— А что, ваше благородие, вы теперь в Новгороде?

— Как видишь, — усмехнулся я. — А ты опять за свое? Карманы чистишь, пока народ на Петрушку пятится?

— Чё сразу карманы-то? — загнусавил щипач. — Шелмимо, поглазеть решил.

— И паспорт в порядке? — поинтересовался я. Городовым сдать, что ли? Нет, к чему мне это? И холодно, а еще у парня под глазом расплылся синяк. Махнул рукой.— Ладно, твое счастье, что я в отпуске. Иди-ка отсюда.

— Благодарствую, — осклабился воришка, скрываясь в толпе.

Пожалуй, пойду-ка и я дальше. Да, на месте ли бумажник и часы? С таким народом пообщаешься, не только деньги и ценности проверь, но и количество пальцев на руках. Все здесь.

Только отошел, услышал.

— Бонжур, мсье Жан.

Это что за барышня такая? Снова знакомая? Именно. Одета подчеркнуто чистенько и скромненько, в коричневом пальто, что носят гимназистки из «Мариинки», в меховой шапочке, а белоснежный шарфик оттеняет белизну лица. Может, кто-то из одноклассниц Лены? Девчонок, хотя и разогнали по домам из-за карантина, но под домашний арест не определили. Родители могли в Новгород отправить на праздники.

Нет, это явно не гимназистка, мордашка не тянет на юную девушку — не шестнадцать-семнадцать лет, а двадцать с лишним, поближе к тридцати. А еще — крашеные губки. Только здесь и узнал, кому в девятнадцатом веке дозволялось красить губы. Ба, так это «Сонечка Мармеладова», сиречь, Стешка. Та самая девушка нетяжелого поведения, из-за которой рухнула деловая репутация купца первой гильдии.

Судя по всему, под «гимназистку» работает.

— Бонжур, мадмуазель Стефи, — поздоровался я с девушкой. — Парле ву франсе?

— Да ну, какое парле? Не бог весть что — выучить пару фраз, но на купцов впечатление производит, — деловито сообщила «гимназистка». — Любят они чистеньких, да образованных, хотя, какая разница, кого мять в постели?

Беседовать с проститутками о пристрастиях купцов не слишком хотелось, поэтому, собрался пойти дальше, продолжить осмотр, но «Соня Мармеладова» спросила:

— Иван Александрович, вы помните, что за мной должок?

— Должок? — удивился я. Попытался вспомнить, но не смог. Когда я ей деньги в долг давал?

— Так в нашу прошлую встречу я обещала, что готова вас обслужить по наилучшей таксе, почти даром, из уважения и дружбы.

— А, вы про это, — усмехнулся я. — Благодарю, конечно, но не нужно.

— Брезгуете, что ли? — поинтересовалась девушка безо всякой обиды. — Меня и в Череповце каждый месяц доктор осматривал, и здесь уже записалась на прием, все в порядке. И клиентов у меня не так много — могу себе это позволить, не заезжена, как иные-прочие.

— Чего это вы все в губернию-то намылились? — вздохнул я.

— А кто еще из наших приехал? — забеспокоилась Стешка и заоглядывалась. Можно подумать, что я пасу череповецких шлюшек.

— Кто из ваших подружек — не знаю, не слежу, но воришку знакомого узрел, — усмехнулся я. — Его уже кто-то приласкал.

— Это вы про Сидорку? Так мы вместе и приехали. Четвертый день уж пошел, как мы в Новгороде. Я вот, к народу присматриваюсь, да и он собирался на работу выйти.

Понятно, откуда дровишки, то есть, пальтишко. Ишь, прибеднялся Сидорка —бедный-несчастный. Такое пальто, худо-бедно, двадцать рублей стоит. И шапочка, со всем прочим. И денежка у Вострютина в Череповце заработана, тут бы еще не успел.

— Зато ему уже под глаз засветили, — усмехнулся я.

— Он вчера неудачно в лавку зашел. И всего-то поговорить хотел — нет ли работы, а приказчик с хозяином его взашей, да еще и по морде съездили. Я предлагала Сидорке котом стать, не хочет. Мол — коты, они все мерзавцы и лодыри, за счет бабы вору жить невместно. Одел, и за то спасибо. Но с котом бы и мне спокойнее, и ему хорошо. Неужели бы я его не прокормила? Рубль-два в Новгороде заработать можно.

— А чего тебе в Череповце не сиделось? — поинтересовался я. — Понимаю, в губернском городе возможностей больше, но ведь здесь и конкуренция выше. Своих, небось, хватает.

— И вы еще спрашиваете, чего не сиделось? Креста на вас нет! — возмутилась Стешка.

— Степанида, а я каким боком? — удивился я. — А крест, — похлопал по груди, — имеется. Вон, даже два, — вспомнил про орден.

— А по чьей милости «Англетер» закрыли? — окрысилась шлюшка. — «Англетер» закрыли, Анастасия Тихоновна в тюрьме, а в другие гостиницы мне хода нет, там и клиентов-то столько не бывает, сколько девок. Пойду — поймают, волосья выдерут.

— Волосы, — поправил я.

— Что, волосы? — не поняла Стешка.

— Если собираешься под гимназистку косить, говори правильно — волосы, не волосья. Мне все равно, но клиенты удивляться начнут. И еще парочку слов французских запомни.

— Косить — это что? Притворяться?

Молодец, на лету схватывает, не то, что некоторые.

— А какие слова посоветуете запомнить? Я кое-какие уже знаю. Клиенту нравится, если я под ним глазки закатываю и шепчу — шарман… Еще мерси знаю, оревуар и комси-комса.

Ишь, жучка. Но правильно делает, что интересуется.

— Ругаться научись. У французов ругательств немного, но слово мерде — дерьмо, запомни, а еще — кюль, задница.

Эти словам меня Наталья не учила, запомнил еще из прежней жизни. И кое-что хотел узнать у Степаниды, но чисто по делу.

— Хотел спросить — если клиент э-э девушку, вроде тебя, в гостиницу приглашает, вы хозяйке что-то отбашляете?

— Отбашляете? — наморщила лоб девица.

Зря похвалил.

— В том смысле — если клиент платит, вы с этих денег что-то Анастасии Тихоновне отстегивали? То есть — процент отчисляли?

— Как и везде — десять процентов. — хмыкнула «гимназистка». — А как иначе? Но в «Лондоне» или «Вене» деньги сразу надо отдать, а «Англетере» счет в конце месяце выставляли. Анастасия Тихоновна все записывала, потом мальчонка бумажку приносил и деньги забирал.

— И сколько выходило для хозяйки, если не секрет?

— Какой тут секрет? Мне скрывать нечего, — хмыкнула «гимназистка». — Иной раз два рубля в месяц, иной раз три. А как-то раз — в прошлую ярмарку, так десять ей отдала. От сердца отрывала, с кровью. Мне за эти деньги потрудиться пришлось, но куда деваться?

Если процент два –три рубля, то двадцать-тридцать рублей в месяц Стефи имела. Столько на заводе Милютина рабочие зарабатывают. Но этом мужики. Прислуга женского пола получает восемь-десять рублей в месяц. Пожалуй, Стешка богачка.

Нет, ни за что бы не подумал, что в захудалом городишке такой спрос на проституток. Кажется, у нас и мужчин-то столько нет? Или я чего-то не понимаю?

— А если не отдавать?

— Не отдавать… Маруська из Шухободи решила не отдавать — мол, жирно будет, каждый месяц треху тащить, так пришел Николай — супруг Анастасии Тихоновны, с Терентием, их работником, они ее вдвоем насильничали, а потом так отмудохали, что девка месяц на работу не выходила. А потом и совсем уехать пришлось. Не то в Вологду подалась, не то вовсе, в Питер. Тихоновна ее в гостиницу перестала пускать, мальчонку тоже не посылает. У нас ведь половина клиентов через гостиницу идет. Не сами клиенты по улицам бегать станут? Мальчонке шепнут, а тот за нами прибежит. А дома, какая работа? Хозяйка враз выставит, а клиенты у нас все женатые, к себе домой тоже не позовут. Крутись, как хочешь. А неженатые тоже не слишком-то приглашают. Знаю, что вы с неделю назад без хозяйки остались. Могли бы меня позвать на хозяйство. И печку бы вам истопила, и готовить умею, и развлекла бы… Но это, если бы пожелали. Одинокому мужчине трудно в доме. И печку топить нелегко.

Твою мать! Ладно, в Череповце о моей беде каждая собака знает, выходит, теперь и здесь известно?

— Спасибо, конечно, — поблагодарил я «гимназистку». Вздохнул: — И как это все про меня всё знают?

— Ну, Иван Александрович, какой вы странный, однако, — развела ручонками «гимназистка». — Череповец город небольшой, а нас, людей интеллигентного склада ума, еще меньше.

— Какого склада? — опешил я.

— Людей интеллигентных профессий, — пояснила мадмуазель Стефи. — Таких, что занимаются обслуживанием духовных потребностей общества — врачи, учителя, артисты. Да, еще писатели и художники всякие. Само-собой, что и мы.

— То есть, проститутка приравнена к артистам и писателям? — развеселился я.

— Конечно. Для тела у мужчины жена есть, любовница, а мы для души. С нами клиенты не только плоть тешат, но и духовно отвлекаются от всего низменного. Мы же мужчину и похвалим, и подбодрим, чтобы он в жизни себя уверенней чувствовал. Я, иной раз, и пожалею, если что-то не получилось. А разве жена мужа в постели хвалить начнет или жалеть?

М-да, такого ни разу не слышал. Впрочем, если Стешке нравится так считать, пусть считает.

А шлюшка, измерив меня снисходительным взглядом, заявила:

— Вот вас, пожалуй, Иван Александрович, к интеллигенции нельзя отнести. Все-таки, что вы, что полиция, защищаете власть имущих. Мы — звери декоративны, мы жизнь украшаем, вы псы цепные. Сидорка мой — он борец с режимом, пусть и стихийный, но тоже его к интеллигенции не отнесешь. Грубоват.

— Вот это правильно, нас к интеллигенции относить не надо, ни меня, ни Сидорку, — поспешно согласился я. Если проститутка соотносит себя с интеллигентами, ну его нафиг, такую интеллигенцию. Лучше похожу в цепных псах. — Кстати, мадмуазель Стефи, вас клиенты за такие слова не бьют? Или вы с ними своими соображениями не делитесь?

— Нет, клиентам я говорю о разнесчастной жизни, о том, что только горькая нужда толкает женщину на панель, что каждая из нас мечтает создать семью. Только, вы думаете, моим клиентам разговоры-то со мной интересны? — хмыкнула «гимназистка».

Думаю, кому-то и интересны, только не мне. Наверное, пора сбегать.

— Ладно, мадмуазель, и рад бы с вами дальше болтать, но боюсь отрывать у вас драгоценное время.

— Нет, напротив, вы мне помогли. Во-он там, клиентик стоит, жирный, глазенками лупит, за карман держится — на кошелек намекает. Он уже давно за мной вяжется, но думает, что вы меня закадрили. Но еще в надежде, что в цене не сойдемся. Так как, говорите, по-французски дерьмо? Мерде? Хорошее слово, надо запомнить.

Глава седьмая

О пользе печных труб

На самом-то деле, трубы здесь не при чем. Вспомнилось, как Атос в «Старой голубятне» подслушивал важный разговор между миледи и кардиналом. Кажется — неприлично подслушивать чужие разговоры, но поклонники мушкетеров великого романиста не упрекали. Авось, и меня не станут упрекать за то, что нечаянно подслушал разговор родителей. Перегородки в «отчем» доме не капитальные, иной раз и не захочешь, а подслушаешь.

Я сидел в библиотеке, рассматривая альбом с коронации государя-императора, запоминая сановников в лицо. Вдруг пригодится? А через стенку, в матушкином будуаре, беседовали родители. Сначала хотел уйти, но потом передумал. Я ведь до сих пор в какой-то мере шпион и «оперативная» информация не помешает. А разговор шел обо мне. Я слушал, укоряя себя за неприличное поведение — подслушивать нехорошо, но ничего не мог с собой поделать. Интересно же, о чем говорят родители за моей спиной.

— Ваня наш очень изменился, — сказала матушка.

— Оленька, а ты как хотела? — хмыкнул отец. — Раньше он и жизни-то не видел. Рос, словно цветок в оранжерее. Все вокруг скакали, причитали — ох, у Ванечки сопельки, нужно вытереть. Ах, у мальчика голова болит — врача срочно! Считай — дома при маме с папой, до гимназии и обратно, в университете — там занятия да теткина квартира. Удивляюсь, как он с теми революционерами-то снюхался? Теперь повзрослел, мужчиной стал. Самостоятельно решения принимает, молодец.

— Да я не про это. Манеры у него изменились. Раньше, бывало, он ко мне сзади подходил, обнимал, в макушку чмокал, а теперь только в щечку, да и то, очень редко. Еще иной раз вместо маменька мама проскальзывает.Раньше горбился, иной раз, руки в карманах держал.

Конечно редко. Вообще удивляюсь, что чмокаю. В той жизни не упомню, чтобы целовал свою маму. А руки совать в карманы… Попробовал бы совать, отец бы мне их зашил. Мои манеры и манеры того Чернавского и на самом деле могли отличаться. Да что там — разумеется отличаются. Вон, недавно вместо ножичка для мяса взял нож для масла.

— И вот еще странно. Иван, вместо того, чтобы камердинеру приказать или горничным, сам все пытается делать. Вчера в лавку пошел за тетрадью, хотя у нас три служанки. И Степан еще твой, тоже мог бы сходить.

И тут согласен. Непривычно приказывать другим людям, если сам могу сделать какую-то ерунду. А уж отправлять старика в лавку — просто неудобно. Вот, гладить этими жуткими утюгами так и не научился, но и просить не приходится. Прихожу — а у меня уже все отстирано и отглажено. Наверное, в доме Чернавских обитают добрые гномы, которые все делают.

— Отвык Ванька от слуг, вот и все. В Череповце на чужой квартире живет, у него ни камердинера нет, ни истопника, ни кухарки, — заступился за меня отец. — Так ведь и снова привыкнуть — дело нехитрое. У нас-то он, считай, в гостях. Ничего, прошелся, воздухом подышал. А не горбится, руки в карманах не держит — так это и хорошо. Чиновнику горбиться и руки в карманах держать неприлично.

Но матушка продолжала перечислять «странности» сына.

— Вкусы у Вани изменились. Раньше он пироги с капустой обожал, один мог целый пирог умять, а теперь? Поставили пирог, чуть-чуть поковырял, вот и все. Я, конечно, кухарке нагоняй устроила — мол, Матрена, что с пирогом? Почему молодой барин пирог не стал есть? А та ревет — мол, барыня, так все по-прежнему. И яйца Ваня раньше терпеть не мог, теперь ест, яичницу приказал жарить. И кофе пьет, как не в себя.

— Ну, Оленька, сказанула! — захохотал отец. — Если бы парень водку пил, как не в себя, тогда бы другое дело. А про кофе, Ванька ведь говорил — в Череповце только в одном месте кофий приличный.

— Надо ему кофейную мельницу отправить, да спиртовку, чтобы сам себе кофе варил, — забеспокоилась матушка. — И кофе в зернах послать. Как думаешь, приказать их обжарить или зелеными сойдет, а хозяйка у него все изладит? Хозяйка, говоришь, у Вани толковая?

— Кофе лучше обжарить, чтобы возни поменьше было, но посылать понемногу, фунт-два, не больше. А хозяйка у Ваньки хорошая. Я ведь тебе уже говорил — вдова, из Подшиваловых. Род старый, но потомков много, девок много — приданое уходило, вот и обнищали. С деньгами у нее туго, на половинную пенсию мужа живет — даже прислугу содержать не на что, квартирантов берет. Для Ваньки нашего, словно мамка родная. И кормит его хорошо, баню топит. Вон, даже когда орден получил, вечеринку устраивала, а могла бы и отказаться. Жаркое ей удалось, и холодец. Значит, готовить умеет.

Так-так-так… Определенно, у батюшки имеется осведомитель, который входит в мой «ближний» круг, а иначе, откуда мог знать про жаркое и холодец? А яства и на самом деле удались. Но у Натальи все вкусно.

— Саша, а как ты думаешь — между Ваней и хозяйкой ничего нет? — осторожно поинтересовалась матушка. — Н-ну, этого самого, что между мужчиной и женщиной может быть.

— Ну, Оленька, не смеши. Ваньке нашему двадцать, ну, двадцать один скоро, а хозяйке… Точно не помню, не то тридцать восемь, не то все сорок. Она же твоя ровесница.

— Положим, я все-таки постарше буду, сорок четыре мне, — слегка кокетливо ответила матушка. — А тридцать восемь или сорок лет — не преграда. Для молодого мужчины, без жены или любовницы — самый сок.

Ох, Ольга Николаевна, чуйка у вас! И на самом деле, возраст — не преграда.

— Тут уж тебе виднее, — хмыкнул батюшка. — Как по мне, если на свой возраст примерить, то коли женщина старше на двадцать лет, пусть ей даже не семьдесят, а всего шестьдесят семь, так уже и старуха.

— Ну ты сравнил! Сорок лет или семьдесят — разница огромная, — засмеялась матушка. — Старичкам, вроде тебя, молодых женщин подавай, а таким, как Ванюшка, опытная женщина нужна.

— Чего это я старичок? — возмутился отец.

— Глупый, я ведь это любя… Просто, беспокоилась — не попал бы сынок в чьи-то лапы. Охомутали бы Ваню в Череповце, под венец привели.

— Так вишь, его и так там охомутали, — с досадой ответил отец. — Рановато парень жениться решил, рановато. Писали мне, что барышня славная, миленькая, скромненькая, из хорошего рода, но сама понимаешь — не пара она Ивану.

— Понимаю, не понимаю, а что толку? Сердцу-то не прикажешь. Вон, на Лидочку никакого внимания не обратил. Зря девушку нанимали.

— Обратить-то положим, он обратил, — проворчал батюшка, — только в руках себя научился держать. Не то, что в прежнее время.

Так, любопытно? И что там в прежнее время я, то есть, Иван Чернавский вытворял? Ну же, досказывайте.

— Сам же говорил, что Ваниной вины нет, что Надька, мол, сама к нему в постель залезла, — сказала матушка со смешком. — А парень у нас дурак бы был, ежели бы отказался.

— Я и сейчас это скажу. Надька и ко мне бы залезла, если бы тебя рядом не было.

— Что⁈

— Оленька, так я же тебе говорил, — принялся оправдываться отец. — У той горничной одно на уме и было — забеременеть от хозяина, отступные хорошие получить, приданое, чтобы потом как сыр в масле кататься. Я сразу сказал — гнать ее надо, в три шеи. И рекомендации не стоило давать, пусть бы помаялась. А с рекомендациями, да еще от жены вице-губернатора, работу найти не трудно.

Ни хрена себе! Получается, что ко мне в постель залезала какая-то горничная, чтобы забеременеть? А я, как дурак, ничего не знаю. А если где-то растет сынок или дочка? Пусть даже и не моя, а того Ивана Чернавского, но спросят с меня. Фраза матушки успокоила.

— Слава богу, что вовремя мы ее раскусили и рассчитали. Иначе пришлось бы незаконнорожденного внука нянчить.

— Мы-то вовремя, а Берестовым не повезло, — хмыкнул отец. — Мало того, что Андрей Семенович отступные дал и приданое, теперь еще и мужа Надькиного пришлось пристраивать. Я ему сразу предлагал — давай, отправим их куда-нибудь в Тихвин или в Белозерск, место канцеляриста дадим, пусть живут. От Новгорода далеко, лишний раз не явится денег просить.

Каким это Берестовым не повезло? И фамилию слышал. Так, сейчас вспомню. Ага, в самом начале моего попадания, когда Чернавский, то есть я, прибыл домой, Александр Иванович говорил — мол, у столоначальника Берестова сынок горничную обрюхатил, пришлось ей приданое хорошее дать, да замуж выдать. Но отец тогда причитал — мол, уж лучше бы и его сынок сделал какой-нибудь девушке ребенка, нежели стал государственным преступником. Но здесь спорить сложно.

— Если у Ваньки с хозяйкой что-то и было, то он вдвойне молодец. Никто ничего не знает, все шито-крыто. Теперь, вот, уже ничего не будет. Хозяйка у его замуж собралась выходить. Тоже, за судейского, за Литтенбранта. Кажется, из тех Литтенбрантов, что в Старой Руссе живут.

Нет, конфидент у отца очень осведомленный. Так, кто же это? Действуем методом исключения. Кто был на той вечеринке? Пристава отметаю сразу — не тот уровень, чтобы переписываться с вице-губернатором, исправник, наверняка, тоже. Теоретически, в переписке мог быть Лентовский, но Николай Викентьевич постельные темы затрагивать бы не стал, ограничившись общим рассказом. Поведал бы о моей службе, об успехах. Возможно, коснулся бы каких-то огрехов, не без того.

Остается лишь один человек — окружной прокурор Книснец. Мы с ним не то, чтобы слишком дружны, но отношения неплохие. И, если не ошибаюсь, в Окружной суд он переведен из канцелярии губернатора. А прокурор, он всегда в курсе служебных дел, да и домашние дела я от него не очень скрываю. Разумеется, за исключением того, о чем знать никому не следует. Что стоило батюшке черкнуть ему пару строк — дескать, милейший Эмиль Эмильевич, не откажите в любезности, поделитесь имеющейся у вас информацией о моем сыне. А добрейший окружной прокурор, в перерывах между службой и бытом, все подробно излагает батюшке.

Кстати, я ведь прокурору тоже свинью подложил. Куда он теперь жену Карандышева водить станет, если «Англетер» закрыт?

Я даже сердиться на прокурора не стану. Сердиться на Эмилия Эмильевича, все равно, что злиться на приложение, установленное родителями на телефон, для отслеживания ребенка. И на родителей обижаться нелепо.

— Еще Иван прежних знакомых не узнает. Вон, горничная сказала — мол, была в лавке, встретила там бывшего преподавателя географии Ивана Александровича, тот попенял — прошел, мол, Чернавский-младший мимо, нос отвернул. Обидно, говорит, что выпускники своих учителей забывают.

— Оленька, а то тут поделать? — вздохнул отец. — Понимаю, со стороны некрасиво, но Иван теперь в своем мире живет. Не забывай — он за полгода четыре убийства расследовал. Да каких! Писали, что про убийство мещанина — как там его? Долгушинова? Нет, Двойнишникова. Министр специальное совещание проводил, полицию наставлял — как работать нужно. Ведь это не наш Ванька должен был сделать, а сыскная полиция.

— Так пусть бы сыскная и искала.

— Так Сыскная только в Петербурге, а пока в Череповце кумекали — звать или не звать на помощь, наш сынок уже все и раскрыл.

— Зря, Саша, ты его в судебные следователи определил, — посетовала матушка. — Боюсь я, как бы что с мальчиком не случилось. Преступления раскрывает, там грязь, кровь…

— Кто ж его знал? — с досадой отвечал батюшка. — Я ведь статистику от исправников и судов регулярно смотрю. Думал — ну, что там в Череповце? Город небольшой, приличный, от Петербурга не слишком далеко. Городской голова человек дельный, Окружным судом Лентовский заправляет — мы с ним давно знакомы. За год — одно убийство, так и то, пьяный сосед другого соседа убил, расследовать ничего не нужно. Судебный следователь бумажки собрал и прокурору отправил. Что там случиться-то может? Куру украли, корова с дороги сбилась, ее цыгане на мясо забили? Так хрен с ней, с курой, а корова сама дура, если с дороги сбилась. Было опасение, что Ванька от скуки пить начнет, так ведь сама знаешь — от дурости спиться можно везде, хоть в провинции, хоть в столице. Посидел бы с годик, а там, я бы его на хорошее место поставил. Оля, ты же помнить должна.

— Помню я твои планы, помню, — хмыкнула матушка. — Поговорил бы с Гирсом, он бы Ванюшке место посланника отыскал. Где-нибудь в Барселоне или в Стокгольме. И служба почетная, и ответственности никакой.

— Ну, кто бы его сразу в посланники поставил? — хмыкнул отец. — Вначале бы в младших секретарях походил, глядишь, лет через десять и в первые секретари вышел. А там уже потихонечку, авось, и до помощника посланника бы дорос. А уж кого посланником ставить, это только император решает.

— Если сейчас похлопотать? — спросила матушка. — Мы же брата министра у себя принимали, возможно, он и Ваню маленького помнит. Ты же с Федором Карловичем в киргизской комиссии вместе был[1]?

— А толку-то? — вздохнул батюшка. — Не возьмут Ивана ни в одну миссию.

— Почему? — возмутилась матушка. — Ваня у нас уже титулярный советник, кавалер ордена.

— Потому, матушка, и не возьмут, — засмеялся отец. — Если бы он коллежским регистратором был, или — пусть даже коллежским секретарем, взяли бы. А титулярный советник, да кавалер — иное дело. Мелкую должность, вроде младшего секретаря ему не дашь, не по заслугам, а в атташе ставить или в помощники посланника — опыта нет. Да и опаска у начальства будет — не подсидит ли такой, молодой да ранний? Сейчас бы самое лучшее ему опять в студенты вернуться. Четыре года в отпуске, пусть и без жалованья, подзабыли бы о его геройствах.

— Так ведь не хочет, — вздохнула матушка. — Говорит, после службы следователем несерьезно опять школяром становиться.

Я и на самом деле твердо сказал родителям, что на сдачу экзаменов экстерном согласен, но на учебу нет. И так в прошлой жизни за партой почти двадцать лет провел. Еще четыре года? Нет, не желаю! Может, если бы меня отправили в университет сразу, после попадания, то учился бы, и не вякал. Но тогда-то меня отец из университета и изымал. Молодец, между прочем батюшка. До сих пор не понимаю, как люди математику могут любить?

— Тогда ему, дураку, придется двадцать экзаменов сразу сдавать, — сказал отец.

— Так уж и сразу?

— Не за день, конечно, месяца за три, а то и за четыре, — ответил Чернавский-старший. — Уточню, когда лучше в Москву ехать, когда Ваньке прошение подавать. Надо еще уточнить — нужно ли плату за обучение вносить? Опять расходы…

Я слегка возмутился. С чего это отец должен вносить плату за обучение, которого не было? А если и должен, так я ее сам внесу. Сколько стоит год обучения? Рублей сто или сто пятьдесят в год? За четыре выйдет шестьсот. Хм… Получается, ничего я внести не смогу. Осталось у меня рублей… триста, плюс двести, которые одолжил Литтенбранту.

— Не велики расходы — шестьсот рублей в год, — засмеялась матушка. — Хочешь, я из своих денег Ванино обучение оплачу? У меня там, на счете, тысячи четыре лежит, все равно не трачу.

— Да ну, Оленька, чего это ты? — испугался отец.— Что такое шестьсот рублей? Плюнуть, да растереть. Знаешь ведь, что за Ваньку я все отдам, что у нас есть? Тем более, что парень у нас хороший растет.

— А чего же тогда ворчишь?

— Так положено, — засмеялся в ответ отец. — Вот скажи-ка лучше, что с его невестой-то станем делать? Ванька о ней разговор даже и не заводит, может, передумал?

— Нет, Саша, если Ванюшка разговор не заводит, с нами не спорит, это значит, что мальчик всерьез решил. И мы сами ему много раз говорили, что возражать не станем, верно?

— Верно, конечно. Но делать-то теперь что?

— Сашка, а мы с тобой много думали — как там с карьерой выйдет, хорошо или плохо? Увиделись, поженились. Вот и мальчик — решил по любви жениться, пусть женится. А там — уж как бог даст.

[1] Вероятно, матушка ГГ имеет в виду Федора Карловича Гирса — известного государственного деятеля и брата министра иностранных дел Николая Карловича Гирса. «Киргизская комиссия» — комиссия по изучению быта киргизов, председателем которой был Федор Карлович.

Глава восьмая

Праздник Рождества

Череповец, как я успел выяснить за полгода проживания, большая деревня. Но Новгород, где в эту пору обитало около двадцати четырех тысяч человек, тоже деревня.

Новость о том, что к вице-губернатору в отпуск приехал сын, распространилась по городу со скоростью поросячьего визга. Интересно, а в бытность Ивана Чернавского студентом императорского университета, его пребывание на каникулах тоже сопровождалось нашествием родителей, имевших дочерей на выданье? Или тогда он не вызывал интереса, как потенциальный жених? Скорее всего, что именно так и было. Студент — явление несерьезное и непонятно, будь он даже сыночком самого губернатора. А здесь — зрелый юноша, с неплохим чином для его возраста, с перспективами и папиными связями.

Еще и праздники не наступили, а в родительский дом зачастили визитеры. Появились какие-то дела к вице-губернатору, а если Его превосходительства нет дома, то им достаточно и госпожи вице-губернаторши, с которой тоже можно потолковать — дескать, неплохо бы сыночка вывести в свет, чего это он, молодой и красивый, а еще неженатый, дома сидит?

Ага, взяла мамаша за ручку великовозрастного сыночка и привела его на какой-нибудь праздник. А тот бы вместе с дочкой вокруг елочки хоровод поводил, а там, честным пирком, да за свадебку.

Нет, разумеется, все было более чинно и благородно, но с некоторыми намеками. Дескать — Рождество скоро, потом еще и Новый год, приходите, всегда вам рады. Там и молодежь будет, и дочка с подружками, скучать Ивану Александровичу не придется.

— И на кой-мне все это? — тоскливо спросил я у матушки, тоже изрядно окосевшей не то от пятого, не то от шестого визита.

— Отнесись с должным терпением, сын мой! — с некоторым пафосом ответила матушка. Потом вздохнула. — Как знать, может у тебя у самого будет дочь, которую ты захочешь выдать замуж?

Забавно, а мы с Леночкой как-то размышляли, кто у нас будет — сын или дочь? Лена была за сына, я отчего-то за дочь. Даже имя придумал — Александра. Чуть не поссорились, но вовремя явилась тетушка Анна, изумленная, что племянница с женихом не целуются (она для этого и вышла), а о чем-то спорят. Узнав, о чем же мы спорим, ругать нас не стала, лишь грустно вымолвила, что все в руках Божьих и рассуждать о детях лучше не стоит.

После этого тетушка ушла плакать, а Леночка, вместо того, чтобы воспользоваться случаем и быстренько меня поцеловать, сообщила, что у тетушки было трое детей, но двое умерло, не дожив и до пяти лет, а третий — Семушка, учившийся в кавалерийском училище, два года назад, во время выездки, выпал из седла, ударился головой и умер, не приходя в сознание.

На Рождество нашу семью оставили в покое. Как-никак, семейный праздник и каждый православный, отстояв службу в храме, спешит домой, чтобы полюбоваться елочкой, посидеть за столом в семейном кругу.

Отец еще накануне Рождества дал выходной и своему кучеру, и секретарю, а матушка отпустила даже и горничных, решив, что день-другой управится и без слуг, а те пусть отправляются к родственникам. Все разбежались, унося с собой господские подарки и денежку.

Последней ушла молоденькая горничная Лидочка, на которую у родителей имелись некие планы. Девушка накрыла на стол в Малой столовой, потом и она, получив от хозяйки рубль мелочью и цветной платок, а от хозяина — еще один серебряный рубль, кулек с конфетами и вызолоченными орехами, радостно убежала. Правильно. Пусть встретит сочельник и Рождество не с чужими людьми, а дома.

Никуда не ушли только старый Степан, отцовский камердинер, да кухарка, потому что им некуда было идти — жили во флигеле, да в придачу еще являлись мужем и женой. Кухарка, к тому же, занималась приготовлением блюд, что должны подаваться уже в само Рождество и она наотрез отказалась покинуть пост, пока все не закончит. Но все-таки, и они отправились к себе, чтобы и нас не смущать, да и с мужем вместе побыть.

Я человек дикий, традиции предков забывший, поэтому с любопытством посматривал — чем же станут кормить? Читал, что в сочельник положено есть скромно и хозяйка поставит на стол кутью, узвар, да блины. Возможен еще винегрет и постный борщ. К стыду своему, что такое кутья и узвар, не знал. Вот, узнаю, а заодно и продегустирую.

Уже и есть хочется (а до первой звезды нельзя!)

Кутья оказалась рисовой кашей, заправленной орехами и медом. Вкусно, кстати. Узвар, в сущности, обычный компот, только не сладкий. С винегретом — тут все и так ясно. Но вместо блинов матушка (сама!) подала на стол вареники с картошкой и черносливом. Борща не было, но можно обойтись и без него.

Поспали совсем чуть-чуть, а там уже и на раннюю обедню идти. Именно так — пешком. Я впереди, матушка с батюшкой следом, а за ними камердинер с кухаркой. И в храм сегодня идем не в кафедральный, а наш, неподалеку от дома. И там отец не вице-губернатор, а прихожанин. Уважаемый, разумеется, и место у него впереди, но не из-за должности, а потому, что все наши предки, проживавшие хоть в Новгороде, хоть за его пределами, в поместьях Новгородской земли, жертвовали на этот храм. И я, пусть даже в какой-то мере и самозванец, невольно испытал гордость за своих предков, за отца.

После заутрени можно разговеться. Если следовать народным поверьям, на столе должно присутствовать 12 блюд: блины, рыба, заливное, студень, молочный поросенок, жареная курица, свиная голова с хреном, домашняя колбаса, жаркое, колядки, медовые пряники, хлебцы с маком и медом.

Но двенадцать блюд — это уже перебор. Втроем нам столько не съесть. Поэтому, наличествовал гусь с капустой (сегодня не съедим, завтра прикончим), свиная грудинка (эта тоже дня два или три хранится), и холодец. Пряники к чаю будут, но для меня это не отдельное блюдо, а дополнение к напиткам.

Из напитков, окромя чая, был еще и коньяк, который мы с батюшкой не спеша пили и что-то французское, для матушки. Я бы и сам с большим удовольствием выпил вина, но пришлось соответствовать.

Матушка и отец хозяйничали, радовались возможности побыть вместе, всей семьей. А я…

С одной стороны, радовался. Все-таки, и заутреня, и небольшая доза коньяка способствует эйфории.

А вот с другой… Опять, что называется, накатило. Чувствовал себя не то самозванцем, не то безбилетным пассажиром, занявшим чужое место в вагоне, а тот, чье место я занял, остался на перроне, под дождем и под снегом.

Есть сказки про «подменышей», когда злобные твари, вроде троллей, подменяли человеческого ребенка своим отродьем, а родители, так и оставались в неведении. Или напротив, смогли как-то опознать подмену, но все равно, продолжали любить чужого ребенка.

Эти люди, считающие меня своим сыном, меня очень любят, заботятся. Думаю, что они не только последние деньги за меня отдадут, но и жизнь.

А я чувствовал себя сволочью, хотя не считал себя виноватым. В чем я виновен? Я в это время не просился. Даже сейчас, с удовольствием бы вернулся в свое прошлобудущее, к цивилизации, к тем людям, что мне по-настоящему дороги. Но что мне делать-то? Вскочить, закричать — дорогие мои родители, я не ваш сын⁈ Я кукушонок, вытолкавший из гнезда вашего мальчика, занявший его место!

Наверное, решат, что у Ванечки с головой что-то случилось, врача надо вызвать или еще проще — выпил мальчишка лишнего, вот и понесло.

Поэтому, загнал свои мысли куда подальше, просто сидел, улыбался, поддакивал, ел с аппетитом и даже, в общей сложности, выпил две рюмки коньяка.

После трапезы мы все дружно отнесли на кухню грязную посуду и остатки еды.

— Потом помою, — сообщила матушка, с сомнением посматривая на свои изящные ногти и на парадное платье.

Ну да, прислугу-то мы отпустили. А кухарка тоже неизвестно — придет или нет. Ей тоже дали отпуск до завтра.

— Могу я помыть, — вызвался я. — Мне бы только лоханку какую.

Зря я что ли титулярный советник и кавалер? Авось, с тарелками- вилками управлюсь. Посуду я в этом мире уже мыл — стаканы из-под чая. Вроде, еще тарелку из-под бутербродов. Или не мыл, а собирался? Здесь посуды побольше, но ничего, справлюсь. Горячая вода в самоваре есть. Правда, не знаю, как мыть без «Ферри»? Может, с мылом попробовать?

— Ваня, ты ерунду не говори, — фыркнул батюшка. — Посуду он станет мыть! Не барское это дело грязные тарелки мыть. И ты, Оленька, руки не вздумай марать. Полежит до завтра, ничего с ней не сделается, а на чем ужинать, мы отыщем. Завтра девки придут — все вымоют.

Не стал спорить. Как можно спорить с вице-губернатором, да еще и с отцом? Тем более, что если есть для мытья специальные люди, то ну его нафиг, грязную работу.

— Я бы, прилегла ненадолго, — сказала матушка. — Голова болит, вздремну пару часиков. Потом нам еще в гости ехать, на благотворительный праздник.

— Конечно-конечно, — согласился отец. — А я посижу, ко мне из канцелярии должны прийти. Иван, ты не хочешь поспать? Или посидим, поговорим, кофе попьем?

Рождество праздник, но не для всех. Пока шли от храма домой, видел городовых, мерзнувших на своих постах, отец говорил, что в канцелярии сидит дежурный. Вице-губернатор на службу не выходит, но к нему на дом приносят все сообщения и донесения о случившихся событиях в губернии.

— Я бы тоже кофе попил, — сообщил я. — Еще — о полицейских делах бы поговорил. Есть у меня кое-какие соображения.

— О делах, говоришь? — призадумался батюшка. — Если о делах, тогда придется еще бутылку коньяка доставать. И под деловые разговоры лучше пить чай, а не кофе.

— Только всю не пей, — строго сказала матушка. — И мальчику много не наливай. Споишь ребенка.

— Так он и так пьет, словно муха, — возмутился батюшка. — Пока его спаиваешь — сам сопьешься. Эх, Степана нет, придется самовар самому кипятить.

Кажется, я остался без кофе. Ну, что поделать. Кабинетный самовар стоял там, где ему и положено — в кабинете у батюшки, хотя, вроде к чему бы ему там стоять? Все равно чаем занимается камердинер.

Отправили матушку спать, сами занялись самоваром. Поначалу хотели отнести в кабинет воду и угли, но решили, что проще притащить сам самовар. В нем и всего-то литра полтора, нам хватит.

Смешно, наверное, со стороны наблюдать, как двое солидных мужчин, в мундирах (у одного генеральский!), при орденах, наливают воду в самовар, засыпают угли. А вице-губернатор, оказывается, вообще позабыл, как ставят самовары. В трубу, правда, воду он не пытался залить, как немецкий шпион со старой картинки, но смотрел растерянно. Хорошо, что сын молодец, управился. Все-таки, у меня опыт, приобретенный, благодаря на «эгоисту».

Но вот, самовар вскипел. Дальше мы принялись искать — где заварочный чайник, где заварка? Опять-таки — повезло вице-губернатору с сыном. Он и чай отыскал — в буфете, на верхней полке. И чайник. Не зря я судебный следователь!

Ладно, на самом-то деле я просто вспомнил, где хранит все это дело моя хозяйка. Зато коньяк и рюмки отец отыскал без труда.

Потом мы с отцом потащили все наверх. Подумаешь, расколотили чашку, рассыпали по полу конфеты. Посуда бьется к счастью, а с конфетами ничего не сделается, я их аккуратненько соберу, они в фантиках.

Никто ничего не видел, а мы с господином вице-губернатором не признаемся.

Я не решился поставить самовар на сукно, потянул к себе какую-то папку, но отец зашипел — дескать, тут депеши секретные, которые он домой для работы брал, подставь лучше что-то попроще, вроде министерских Циркуляров. Их все равно присылают в губернию сотни по две, а то и по три, непонятно, куда и девать.

Установили самовар, расставили чашки, насыпали конфет прямо на стол. Батюшка пошел готовить закуску — то есть, резать сыр и лимон, а я сбегал в свою комнату за тетрадкой. Той самой, за которой ходил в лавку собственными ножками. Только, она уже не чистая, а записана наполовину.

Я же, умник такой, в Череповце потратил несколько вечеров, чтобы освежить в памяти и бертильонаж, и дактилоскопию, записал все, что удалось вспомнить. И, разумеется, оставил записи в своем кабинете, в здании Окружного суда. Собирался ведь заскочить, забрать, а потом из головы вылетело.

Мы пили чай, батюшка время от времени отхлебывал по половинке рюмочки, а я, листая, тетрадь, вещал об антропологической системе регистрации преступников, предлагая организовать при Санкт-Петербургской сыскной полиции специальный кабинет, в котором задержанных станут измерять по самым различным параметрам: рост, высота сидя, ширина вытянутых горизонтально рук, длина и ширина головы, правого уха, левой ступни. У меня вышло семь параметров, но в реальности их должно быть больше[1].

Вице-губернатор внимательно слушал, время от времени задавая вопросы:

— А как станем женщин измерять? Волосы мешать станут. Да и как полицейский мужчина будет бабу, пусть и преступницу, обмерять? А что с детьми делать? У нас сегодня немало малолетних воров, с ними-то что? Они, чай, расти станут? Чтобы путаницы не было, как листы измерений раскладывать станем?

Вопросы, нужно сказать, достаточно дельные. И отец еще не спросил — возможно ли такое, что параметры совпадут? Но Чернавский-старший, хотя и не был полицейским, как таковым, был прекрасно осведомлен о необходимости регистрации преступников. Несовершенная регистрация лучше, чем никакой.

— Имеются, в твоих предложениях и недочеты, и сыровато, но общую суть уловил, — сказал отец. — Если все оформить, как следует, до ума довести, а еще неплохо, чтобы таблицы или картинки нарисовать — как и чем измерять, то не стыдно уже к министру идти. Скажи-ка, что ты собираешься с предложением делать?

— Думал тебе отдать, — сказал я. — Я ведь тут никаких открытий не сделал, прочитал где-то, что в Европе уже такое используют. Вроде, в Париже. Фамилию даже слышал — Бертильон. Не то жандарм, не то просто чиновник. Так что, бери, дорогой батюшка тетрадь, до ума доводи — все тут твое.

— Получается, что я у сына славу краду?

— Эх, батюшка, какая слава? Я ведь тоже могу сказать — батюшка, ты мне карьеру устроил, сколько денег в меня вложил? Ищешь, как бы Ваньке экзамены сдать, диплом получить.

— Так-то я, — проворчал отец.

— Батюшка, не обижайся, но ты сейчас ерунду говоришь. Я ведь не подарок отцу делаю, а просто полезную штуку хочу внедрить. Сам понимаешь, что антропометрия — штука нужная. Череповец, уж на что маленький городок, но и в нем «Иваны Родства не помнящие» встречаются. А в Петербурге? В Москве? А как внедрять? Одно дело судебный следователь Чернавский, мальчишка, совсем другое — товарищ министра. У действительного статского советника больше возможностей новинку внедрить. Мы с тобой пользу принесем. К тому же, если чисто меркантильные интересы взять, я тоже в накладе не останусь. Если отец вверх пойдет, то и меня потащит. Чем плохо?

— Эх, Ванька, ну и сукин же ты сын. Понимаю, вроде и красть у сына неудобно, но тут ты прав. Да, а ты просчитывал, во сколько это нововведение обойдется?

— А что там считать? — удивился я. — И что там может чего-то стоить? Линейку какую-нибудь приладить, вот и сойдет.

— Эх, Ваня, вроде ты и умен, а простых вещей не понимаешь, — вздохнул отец. — Все наши реформы — пусть даже маленькие, упираются в деньги. Или в отсутствие оных! Для начала потребуется человек, который преступников измерять станет. А человек — это штаты, это жалованье. Пусть даже канцелярист без чина, все равно — тридцать рублей в месяц. А в год сколько набежит? Где измерения проводить? Значит, понадобится помещение. Чем измерять станем? Допустим, ростовая линейка, которой новобранцев меряют, найдется, так ведь и ее понадобится купить. Аршинные линейки, чтобы руки-ноги измерять, бесплатно никто не даст. А череп с ушами чем мерить? Штангенциркулем, наверное. Померили, записали, куда листы складывать? Вот, на шкафы деньги нужно закладывать… Еще закладываем на непредвиденность. Фотографические карточки тоже не помешают. Вот, снова деньги. К министру с одними картинками и предложениями не пойдешь, нужны точные выкладки.

— Батюшка, ты у меня гений! — с восхищением сказал я. — Я ведь даже не подумал, что за всем эти деньги стоят.

— Ишь, не подумал он, — проворчал отец. Но, похоже, мой искренний возглас ему пришелся по душе. — Все вы такие, умники. Напридумываете черт те что, а додумывать нам, простым грешным.

— А ты еще спрашивал — не жалко ли? Шут с ним, пусть это моя идея, но воплощать придется тебе.

— Придется Ваня. Ты прав, идея хорошая. Расходы будут, но, на мой взгляд, тысячи в две уложиться можно. С Сыскной полицией поговорю, с градоначальником обмозгуем. Я на первых порах сам готов вложиться, а там министерство выделит. Ну, по рюмашке?

Вот за такое можно и по рюмашке.

Батюшка выпил, занюхал лимоном, потом спросил:

— Может, что-то еще сидючи в Череповце придумал?

— Не то, чтобы сам придумал, но вспоминал. Тоже система, она и при регистрации пригодится, да и в раскрытии преступлений тоже.

— И что?

— Дактилоскопию, — гордо заявил я и пояснил. — Дактиль — палец. У каждого человека свои отпечатки пальцев, индивидуальные. Нет таких двух людей, чтобы у них совпали отпечатки. Вот, мы тобой родственники, но отпечатки разные.

— Ты это серьезно?

— Серьезней некуда. Можем проверить — намажем пальчики краской, потом посмотрим под лупой — так или нет.

— Давай. У меня штемпельная подушечка есть, лупа тоже найдется.

Конец фрагмента.