Элизабет Джордж

Горькие плоды смерти

Elizabeth George

A BANQUET OF CONSEQUENCES

Copyright © 2015 by Susan Elizabeth George

© Бушуев А.В., перевод на русский язык, 2015

© Издание на русском языке, оформление. ООО «Издательство «Э», 2016

За три года и три месяца до описываемых событий

Спиталфидлс, Лондон

Поездка в Марракеш была короткой, всего на уикенд, и Лили Фостер решила, что им хватит одного чемодана, причем небольшого. Что же с собой взять? Начиная с середины ноября в Лондоне противно, холодно и пасмурно, но в Северной Африке все будет иначе. Бо́льшую часть времени они будут нежиться в шезлонгах рядом с бассейном. Когда же они будут возвращаться к себе в номер, чтобы заняться там любовью, одежда им не понадобится вовсе.

На сборы ушло десять минут. Сандалии, шорты и футболка для Уильяма. Сандалии, летнее платье и парео для нее. Купальные костюмы для обоих, плюс еще несколько полезных вещей. Вот и всё.

Собрав чемодан, она принялась ждать, что, по идее, должно было продолжиться менее получаса – это подтвердил и ее взгляд на пластмассовые настенные часы над кухонной плитой. Увы, вместо тридцати минут ожидание растянулось более чем на два часа, в течение которых она посылала любимому эсэмэски и звонила, но ни разу не получила ответа.

Вернее, ответом ей был приятный голос автоответчика: «Это Уилл. Оставьте сообщение, и я вам перезвоню». На что она сказала: «Где ты, Уильям? Я думала, что у тебя дела только в Шордиче. И почему ты все еще там в такую мерзкую погоду? Перезвони, как только получишь это сообщение, хорошо?»

Потом Лили подошла к окну. С небес по-прежнему лило. Само небо было темным и злым, затянутым дождевыми тучами. Даже в хорошую погоду этот жилой массив не радовал глаз: унылые кирпичные многоэтажные коробки, как будто наугад разбросанные из пригоршни на плоском участке земли, растрескавшиеся тротуары, все в шишках и колдобинах… Неудивительно, что местные жители не замечают их в упор, предпочитая вытаптывать газоны.

В такую погоду, как сегодня, это место смотрелось, как смертельная ловушка, не оставляющая места даже лучику надежды. Они здесь чужие, и Фостер это знала. Здесь ей было плохо, но Уиллу – еще хуже. К сожалению, это единственное, что они сейчас могут себе позволить. Именно здесь им придется прожить какое-то время, пока ее бизнес не встанет на ноги, а бизнес Уильяма и он сам не обретут уверенность в завтрашнем дне.

Бизнес Уильяма. Это была щекотливая тема. Он постоянно спорил с клиентами, а людям, которые платят вам деньги, это не нравится.

– Ты обязан учитывать их мнение, – постоянно твердила ему Лили.

– Заказчики не должны мне мешать, – возражал он. – Я не могу сосредоточиться, когда они начинают от меня что-то требовать. Ну почему они это делают? Я же им все сразу объясняю!

Все правильно, подумала Фостер. Его манера общения с клиентами – это тоже часть проблемы. Ему давно пора ее пересмотреть.

Она хмуро посмотрела на улицу. Внизу, на тротуаре, не было ни души и, разумеется, никакого Уильяма. Хотя, по идее, в данный момент он мог бы выйти из машины и, подняв воротник, со всех ног броситься к узкой башне, в которой располагался лифт.

Вместо него Лили увидела женщину на балконе здания, стоящего под углом к их дому. Женщина снимала с веревки белье, и ее светло-желтое сари трепетало на ветру. Что касается остальных балконов с их унылым бельем, детскими игрушками и редкими горшками с чахлыми растениями, а также этими вечными тарелками спутникового телевидения, что бы на них ни находилось, все это было брошено на произвол судьбы и мокло под дождем.

А еще через стекло доносился нескончаемый городской шум: визг автомобильных шин на мокром асфальте, когда машины слишком быстро сворачивали за угол, лязг металла на соседней строительной площадке, где снова что-то строили и перестраивали… Все это было рядом, но из окна, в которое смотрела Фостер, ничего не было видно – был только слышен вой сирены «Скорой помощи», спешащей в больницу, и где-то совсем рядом – буханье басов из колонок включенной на всю мощь стереосистемы, дабы весь мир был в курсе музыкальных предпочтений ее владельца.

Лили отправила Уиллу очередное текстовое сообщение, а через пару минут, не получив ответа, позвонила ему еще раз.

– Уильям, – сказала она, – ты должен был получить мои сообщения. Если, конечно… Черт побери, неужели ты снова отключил звук? Ты же знаешь, я ненавижу, когда ты так делаешь. К тому же это очень важно. Я не хочу говорить, но… О, черт, черт, черт!.. Послушай. Я запланировала сюрприз на наш юбилей. Знаю, знаю, ты скажешь, что десять месяцев нельзя назвать юбилеем, но ты понимаешь, что я имею в виду, так что не тупи. В любом случае, этот сюрприз предполагает, что мы должны в определенное время кое-где быть, поэтому, если ты не отвечаешь мне лишь потому, что почему-то решил играть в молчанку, пожалуйста, перезвони!

После этого ей не оставалось ничего другого, как ждать. Между тем на часах одна минута неумолимо сменяла другую. Женщина попыталась убедить себя, что у них еще уйма времени и они успеют добраться до Стенстеда. Дело было за малым: чтобы Уильям вошел в дверь. Все остальное было готово. Паспорта уже лежали в ее сумочке, билеты были распечатаны, план путешествия в другую страну, пусть даже всего на уикенд, составлен.

Наверное, зря она ничего не сказала ему еще утром. С другой стороны, Уилл был расстроен тем, как идут его дела в Шордиче, и Фостер остереглась, не зная, как он отреагирует. Некоторые клиенты имели привычку вмешиваться в его работу. Даже когда у него возникала прекрасная идея, которая, как он знал, отлично впишется в их владения, они начинали указывать ему, пытались руководить его действиями, и это при том, что сами же наняли первоклассного специалиста. А Уильям Голдейкер, несомненно, им был. Знаток своего дела, визионер, художник и чернорабочий в одном лице. Дайте ему запущенный клочок земли, и он превратит его в райский сад.

К тому моменту, когда его старенькая «Фиеста», наконец, выехала из-за угла с Хинидж-стрит, Лили прождала его уже целых четыре часа. Поездка в Марракеш накрылась. Деньги выброшены на ветер. Они опоздали. Оставалось найти того, кто в этом виноват.

Где его носило? Чем он занимался? Почему, черт возьми, не брал трубку?! Потому что сделай он это раньше – это так просто, Уильям! – она бы рассказала ему о своих планах. Они могли бы встретиться в аэропорту. И сейчас с довольным видом сидели бы рядышком на борту гребаного самолета, который нес бы их к солнцу, океану и прочим приятным вещам.

Глядя, как он вылезает из машины, Фостер всячески взвинчивала себя. Она тщательно выбирала слова. «Черствый» и «бездумный» возглавляли список. Но затем, когда Голдейкер проходил под уличным фонарем, женщина увидела его лицо. Она обратила внимание на его походку, когда он в вечерних сумерках шагал к лифту, на его понурые плечи. «Только не это!» – подумала Лили. Она знала, что произошло.

Уилл потерял клиента из Шордича. Это был уже второй случай за три месяца. Оба проекта закончились скандалом, гневными обвинениями. Это со стороны Уильяма. Со стороны заказчиков же было требование вернуть внушительный задаток, основная часть которого была уже потрачена на закупку всего необходимого.

Лили проводила его глазами, пока Уильям шел, ныряя из одного круга света уличных фонарей в другой. Потом он исчез из виду, и тогда она отнесла сумку в спальню и задвинула ее с глаз долой под кровать. К тому времени, как Фостер вернулась в гостиную, ключ Голдейкера уже поворачивался в замочной скважине. Когда же дверь открылась, она уже сидела на продавленном диване со смартфоном в руке, проверяя электронную почту. «Приятной поездки, дорогая!» – это послание матери не слишком подняло ей настроение.

Уильям увидел ее сразу – иначе и быть не могло по причине малого размера квартиры – и поспешил отвести глаза, но затем его взгляд вернулся к ней. От Лили не скрылось, как тот скользнул от ее лица к телефону.

– Извини, – произнес Голдейкер.

– Я посылала тебе сообщения, я звонила тебе, Уильям, – сказала Фостер.

– Знаю.

– Почему ты не отвечал?

– Я разбил телефон.

У него был с собой рюкзак, и в качестве доказательства своих слов он расстегнул его и вытряхнул содержимое на диван. В том числе и телефон, который Уилл протянул Лили. Действительно, разбит…

– Ты его машиной переехал или еще что-то? – спросила женщина.

– Разбил лопатой.

– Но…

– Ты все время… Не знаю, Лили. Я не мог ответить, а ты все время… Он все звонил и звонил, а тут на меня свалилось все это. Моя голова… она была готова лопнуть, треснуть, взорваться! Единственным доступным мне тогда способом заставить его замолчать было стукнуть по нему лопатой.

– А что, собственно, случилось?

Уильям не стал складывать вещи обратно в рюкзак, оставив их валяться на диване. Он прошел через всю комнату к креслу-качалке и сел. Лили впервые получила возможность разглядеть выражение его лица. Уилл моргал вдвое чаще обычного. Так бывало, когда все валилось у него из рук.

– Все хреново, – признался он.

– Что?

– Всё. Я. Работа. Всё на свете. Всё паршиво. Хуже некуда. Точка.

– То есть ты потерял клиентов в Шордиче?

– А ты как думаешь? Я ведь вечно что-то теряю! Ключи от машины, блокноты, рюкзак, клиентов… Тебя. Только не отрицай это, Лили. Я теряю тебя. Именно это – давай посмотрим правде в глаза – ты и хотела сказать мне, не так ли? Ты названивала мне, ты отправляла текстовые сообщения, требуя, чтобы я перезвонил тебе и чтобы ты могла сказать мне то же, что и все остальные. То есть послать подальше. Верно я говорю?

Теперь он моргал в три раза чаще обычного. Ему нужно было успокоиться. Фостер по собственному опыту знала: есть несколько способов утешить Голдейкера, если его начинало заносить слишком далеко. Поэтому она медленно заговорила:

– Я вообще-то собиралась свозить тебя в Марракеш. Нашла дешевый отель с бассейном и прочими прибамбасами. Хотела сделать тебе сюрприз. А зря, мне следовало сказать тебе о нем сегодня утром – хотя бы о том, что я купила кое-куда билеты, – но в таком случае… Черт, как я не подумала! – Она закончила фразу довольно нескладно. – Просто мне казалось, что так будет прикольнее.

– У нас нет денег на такие вещи.

– Моя мать дала мне в долг.

– Значит, теперь и твои родители знают, как все хреново? Знают, какой я лузер? Что ты им рассказала?

– Не им, а ей. Одной лишь матери. Я ничего ей не говорила, а она не спрашивала. Она не такая, Уильям. Она не лезет в мои дела.

«В отличие от твоей мамаши», – мысленно добавила женщина, но вслух говорить этого не стала.

И все-таки Уилл это понял. Его взгляд тотчас сделался колючим и пронзительным. Так обычно бывало, когда речь заходила о его матери.

Впрочем, он не стал развивать эту тему.

– Мне следовало с самого начала понять, что это самые настоящие мудаки, – сказал он. – Но я не понял. Почему я никогда не вижу истинную суть людей? Они заявляют, что хотят что-то особенное, и я могу дать им что-то особенное, что им непременно понравится, если только они не станут мне мешать. Но нет, покажи им чертежи и эскизы, чтобы они дали на них «добро», и каждый день подавай отчет за каждый потраченный пенс! Я не могу так работать.

Он встал и подошел к тому самому окну, глядя в которое Лили провела почти целый день. Она не знала, что ему сказать. Но сказать ей хотелось следующее: если он не может работать под чьим-то контролем, если он способен работать только в одиночку, ему все равно придется научиться ладить с людьми, потому что если он этому не научится, он снова и снова, раз за разом, будет наступать на одни и те же грабли.

Ей хотелось сказать ему, что он не умеет находить с людьми общий язык, что никто – пусть он даже не надеется – не будет отдавать в его распоряжение свой сад или даже часть сада, чтобы Уилл преобразил его сообразно своему творческому импульсу. «Что, если людям не понравится твоя задумка?» – хотела спросить Фостер. Но ведь она говорила это и раньше, и уже не раз спрашивала его об этом, и они снова вернулись к тому же, к чему возвращались уже не раз.

– Это все Лондон, – неожиданно произнес дизайнер, повернувшись к оконному стеклу.

– Что Лондон?

– То, что Лондон – причина всему. Здешние жители… они другие. Они не понимают меня, а я не понимаю их. Мне лучше уехать отсюда. Это единственный ответ, потому что я не собираюсь больше жить за твой счет.

Уилл повернулся к Лили. На его лице было то самое выражение, которое появлялось, когда клиенты задавали дурацкие, как ему казалось, вопросы. И оно сигнализировало, что он уже принял решение. Лили поняла: сейчас она узнает, какое именно.

– Дорсет, – произнес Голдейкер.

– Что Дорсет?

– Мне нужно вернуться домой.

– Твой дом здесь.

– Ты знаешь, что я имею в виду. Я весь день думал и принял решение. Я возвращаюсь в Дорсет. Я начну все сначала.

Спиталфилдс, Лондон

Она вытащила его из дома, несмотря на дождь. Предложила сходить в «Гордость Спиталфилдс». Это было недалеко. Гастрономический паб с интерьером в кремовых тонах и темно-синими, набрякшими от дождя маркизами. Зато внутри подавали приличный сидр, а где-нибудь в уголке всегда можно было найти пару свободных столиков. Уилл поначалу упирался: «Я не могу себе это позволить, Лили, и не хочу, чтобы за меня платили, даже ты!»

Она сказала ему, что это деньги ее матери, предназначенные для трат в Марокко, и поэтому какая разница, когда у них все общее, правда?

– Это… это некрасиво, – произнес художник, и это его слово наводило на мысль, что за каждым решением, принятым им после того, как он лишился клиентов, так или иначе стоит его мамочка – от разбитого телефона до заявления о возвращении в Дорсет.

Терпение Лили, похоже, находилось на исходе, и она была бессильна что-либо с этим поделать.

– Ты ведь разговаривал с нею, не так ли? – спросила она. – Ты рассказал ей прежде, чем сообщил мне. Почему ты так поступил?

– Дело не в моей матери, – сказал Уильям.

– Дело всегда в ней, – возразила Фостер и шагнула в «Гордость Спиталфилдс».

Она была так зла на Уилла, что ей даже было безразлично, войдет он следом за ней или нет. Но он вошел. Они сели за единственный свободный столик рядом с дверью в женский туалет, откуда им в лицо – всякий раз, когда кто-то входил или выходил из него – бил слепящий флуоресцентный свет. Играла музыка.

Айпод или айфон был присоединен к чему-то явно спутниковому, потому что звучали исключительно старые хиты в стиле «кантри-энд-вестерн». Главным образом это были песни Джонни Кэша, разбавленные вещицами Вилли Нельсона, Пэтси Клайн, Гарта Брукса, Рэнди Трэвиса и группы «Джаддс».

– Ты не ответил мне, Уильям, – сказала Лили.

Голдейкер огляделся по сторонам, затем снова посмотрел на нее.

– Неправда, я сказал тебе, что… – начал было он.

– Ты пытался сбить меня с толку, вот что ты делал, – перебила его Лили. – Так что давай вернемся в самое начало. Ты говорил со своей матерью. О том, что случилось, ты сначала рассказал ей, и лишь потом – мне.

– Я же сказал, дело не в моей матери.

– Дай я угадаю, о чем был ваш разговор. Она велела тебе вернуться домой в Дорсет. Она убедила тебя, что там можно «начать сначала». Пообещала поддержку и помощь – свою плюс твоего отчима. Когда же ты навсегда оторвешься от них?

– Я не собираюсь жить с матерью. Во всяком случае, постоянно. Лишь до тех пор, пока не встану на ноги. Так будет лучше.

– Боже, я как будто слышу ее голос! – раздраженно бросила Лили.

– Я думаю про Шерборн, – сказал Уильям. – Или Сомерсет. Может, Йовил, потому что там дешевле жить, но работу проще найти в Шерборне. Там есть деньги. Даже мама говорит…

– Я не хочу слышать о том, что говорит твоя мать.

– Это Лондон, Лили. Это попытка хоть как-то зацепиться в Лондоне.

– У меня есть свое дело. И я не жалуюсь.

– Татуировки, верно. Но ведь это, в конце концов, Лондон. А вот то, чем пытаюсь заниматься я… тем, что я люблю и умею, здесь… Здесь, в Лондоне, люди не воспринимают меня так, как мне нужно. Ты сама сказала: это идеальное место, где можно оставаться анонимным, но если кому-то нужно нечто большее, чем анонимность, этого не произойдет. Я слышал, как ты это говорила. Мне здесь неуютно. Я терпел это лишь потому, что со мною была ты.

Лили посмотрела в сторону бара и раздраженно подумала о том, каким модным стал в последнее время Спиталфилдс. А все Лондонский Сити, что тихой сапой проникает сюда, возводя одну за другой уродливые стеклянные башни. Даже здесь – подумать только, всего в двух шагах от узеньких улочек Уайтчепела, где Джек Потрошитель когда-то охотился за своими жертвами! – полным-полно молодых женщин в узких офисных юбках и молодых мужчин в деловых костюмах, заигрывающих друг с другом, потягивая из бокалов белое вино.

Белое вино, причем здесь, в Ист-Энде! Вот он, знак того, что ничто не стоит на месте, что прогресс беспощаден и что словосочетание «идти путем прогресса» применимо не только к обществу, экономике, науке и всему прочему, но также и к людям. Лили же была ненавистна сама идея постоянных изменений, к которым приходится вечно приспосабливаться. Впрочем, знала она и то, что бороться с этим бесполезно.

– Так, значит, все? – спросила она.

– Ты о чем?

– О нас с тобой. О ком же еще?

Уилл потянулся через стол к ее руке. Его ладонь, накрывшая ее сжатую в кулак руку, была влажной.

– Ты тоже можешь переехать в Дорсет. Можешь открыть там салон, – предложил он. – Я уже разговаривал с…

– Да. Верно. Со своей мамочкой. И она заверила тебя, что этот ваш Дорсет позарез нуждается в моих татуировках.

– Вообще-то… да, коли на то пошло. Ты предвзято к ней относишься, Лил. Она не меньше, чем я, хочет, чтобы ты тоже переехала туда…

Декабрь, 14-е

Спиталфилдс, Лондон

Уилл не ожидал, что Лили съедет с квартиры первой. Если честно, он надеялся, что она останется с ним – этакое постоянное присутствие в его жизни, – пока сам он не соберет вещи и не уедет. Но нет, через два дня она съехала, бросив его одного на четыре дня, пока мать с отчимом не приехали на хлебном фургоне, чтобы забрать в Дорсет вещи, не поместившиеся в его «Фиесту».

Четыре дня одиночества стали для него cущей пыткой. Уилл остался наедине с собственной головой. В голове же у него обитали голоса.

Они сообщали ему о том, что он и без того уже знал: что он профукал возможность жить с Лили. Что в очередной раз доказал, какой он лузер. Что он жалкий дрочила и урод с самого первого дня, как появился на свет. Не веришь? Иди, взгляни на себя в зеркало, Уилл! Что он и сделал. Вошел в ванную, посмотрелся в зеркало и увидел в отражении то, что ненавидел в самом себе.

Смехотворный рост. Ты кто, карлик? Деформированное правое ухо. Твой отец пластический хирург; он, что, не может, на фиг, сделать тебе операцию? Густые брови, нависшие над глазами. Ты, что, под гориллу загримировался, чувак? Губки бантиком, словно у купидона, придававшие лицу кукольное выражение…

Да ты страшен, как моя жизнь, чувак. Можно подумать, она этого не замечала? Как будто она слепая… Да ни фига! Ты дал ей повод, и она им воспользовалась, чувак, и кто осудит ее за это?

Как ты думаешь, сколько ей потребуется времени, чтобы раздвинуть ноги перед кем-то другим? Причем кто-то другой сделает это так, как надо. Никаких отговорок, никаких пилюль, никакого яростного бум-бум-бум за десять секунд, никакого «извини, так получилось». Настоящий перепихон, на какой ты – давай посмотрим правде в глаза – никогда не был способен.

Уилл позвонил бабуле – в надежде отвлечься от того, что творилось в его голове. Но стоило ему признаться ей, что он возвращается в Дорсет, как она сказала своим резким, прокуренным голосом старой колумбийки:

– Не будь дураком, Гильермо. Этот твой план… Ты совершаешь ошибку. Ты уже говорил с Карлосом? Он скажет тебе то же самое.

Но какой смысл разговаривать с Чарли? У брата своя, сказочная жизнь, во всех отношениях полная противоположность его собственной.

« – Дорсет? – переспросит Чарли. – Да ну его на фиг, Уилл! Не надо тебе ни в какой Дорсет. Ты видишь в ней решение проблемы, ты, идиот, а ведь она вот уже двадцать пять лет и есть твоя главная проблема».

Брат никогда не поверит в то, во что не поверила бабушка, во что не смогла поверить Лили, и в этом-то и была вся загвоздка. Каролина Голдейкер не горела желанием видеть сына дома постоянно. Впрочем, не горел им и он сам.

– Это временное решение, Уилл. Надеюсь, ты это понимаешь, не так ли? – сказала она ему по телефону.

Мать не позволила ему строить никаких планов, пока он не согласился: пару-тройку недель, чтобы прийти в себя, а потом попытаться заново начать свой бизнес. Уилл думал про Шерборн. Да-да, пусть это будет Шерборн.

А пока ему придется подождать в Лондоне, сказала мать – до тех пор, пока она и его отчим не смогут приехать за ним. По воскресеньям пекарня не работала, так что они приедут в Лондон в воскресенье. К этому времени он придет в себя, верно? Уильям сказал, что постарается. А потом съехала Лили.

Вскоре после этого у него двинулась крыша, и голоса в голове затараторили без устали. Через сутки он позвонил матери и спросил, можно ли ему приехать раньше, до воскресенья? Он привезет кое-какие вещи в своей «Фиесте», а затем, в воскресенье, съездит обратно, уже вместе с ними, и заберет остальные.

– Не глупи, дорогой, – ласково ответила Каролина. – Неужели нельзя потерпеть до воскресенья? Ведь можно? – И, не получив ответа, она осторожно поинтересовалась: – Скажи, Уилл ты принимаешь лекарства?

Он ответил, что да, принимает, и не стал говорить, что Лили ушла. Не хватало еще, чтобы мать узрела связь между первым и вторым – лекарствами и Лили! Лучше не стоит.

Четыре дня тянулись, как тягучая ириска. Не нашлось ничего, что отвлекло бы его от мыслей о том, кем он был. В тот день, когда приехала мать, Уилл нервно расхаживал по комнате и легонько ударял себя по лбу. Когда же приблизился час ее приезда, он ждал у окна, как брошенный хозяином пес.

Вскоре дизайнер увидел, что на улицу въехал фургон. Увидел, как из кабины вылезла мать, чтобы, как обычно, помочь отчиму заехать на автостоянку.

Взмахами рук она показывала, куда ему ехать, а затем подошла к окну водительского сиденья и что-то сказала. Потом последовали еще несколько взмахов. В конце концов старина Алистер сумел-таки припарковать фургон, не задев при этом соседние машины.

Наблюдая за всем этим балетом, Уилл почувствовал, как в нем поднимает голову Это. Он попытался его подавить. Быстро заморгал, в два раза чаще обычного, и откуда-то изнутри, из некоего места, которое ему никак не удавалось обуздать, с клекотом вырвались слова.

– Сраный десант прибыл, – произнес он и прижал ладонь ко рту. Веки его продолжали плясать, как безумные. – Сраный ублюжий дождь с градом.

Он отступил от окна и попытался придушить эти мерзкие слова. Но они упрямо слетали с его губ, извергаясь наружу, как зловонная жижа из забитой канализации.

– Сука – тварь – ублюдок – хватит вые… ться!

Звякнул дверной звонок. Голдейкер подошел к домофону и открыл входную дверь, давая гостям возможность вызвать лифт. Затем с силой ударил себя, но не почувствовал боли.

– Сраная тачка веселых долбое… в Робин Гуда! – вырвалось у него.

Распахнув дверь, он быстро отошел в другой конец комнаты, а затем поднес запястье ко рту и впился в него зубами.

Послышались их голоса, нежный – матери и с хрипотцой – Алистера. Он услышал, как мать сказала:

– Все будет хорошо.

Через несколько секунд они вошли к нему в квартиру.

Каролина заговорила первой, озабоченная тем, что сын открыл им дверь подъезда, даже не спросив, кто это.

– Уилл, милый, – сказала мать, – ты не должен этого делать, не зная, кто пришел к тебе. Это может быть любой. Тем более что в этой части города…

Поняв, в каком он состоянии, она умолкла.

Его глаза заморгали в три раза чаще обычного. Он схватился за живот, пытаясь удержать рвущиеся наружу непристойности – те били, как хлыст, предназначенный исключительно ей:

– Сука – тварюга – падла – мокрощелка!

Женщина не стала на него обижаться.

Воскликнув «о, господи!», она бросилась к сыну через всю комнату и обняла. Уильям прижался к ней, но слова продолжали извергаться из него мерзкой блевотиной. Он отпрянул от матери и, шагнув к стене, начал биться о нее головой. Но отвратительные, гнусные слова продолжали слетать с его губ.

Он услышал, как она сказала:

– Дорогой, это всего лишь припадок. Это всего лишь слова. Ты не такой, как они, ты хороший. Но ты должен попытаться…

Художник рассмеялся безумным смехом.

– Е… ть во все дырки!

– Неплохая идея, – услышал он голос отчима.

– Не мешай мне, Алистер! – резко оборвала мужа Каролина. – Может, ты пока начнешь собирать его вещи? И даже отнесешь их в фургон?

– Да где же они, его вещи? – спросил отчим. – Уилл, дружище, ты так ничего и не собрал? Или ты забыл, что мы с твоей матерью приедем за тобой?

– Неужели ты не видишь, в каком он состоянии? – отозвалась его жена. – Придется… Или нет. Сейчас мы возьмем только кое-что из одежды, а Лили потом может прислать нам остальное. Я напишу ей записку. Кстати, почему ее здесь нет, Уилл? Где Лили?

– Лили – сука е… ная, поет трубадур.

Теперь Голдейкер едва ли не выкрикивал эти слова, и потому врезал кулаком по стене. Дизайнер почувствовал, как мать обняла его за плечи и попыталась отвести на середину комнаты, но он рывком высвободился и бросился в кухню. Там обязательно найдется нож, и тогда он сможет отрезать себе язык или хотя бы сделать себе больно. Он был уверен: только боль способна прекратить это мерзкое словоизвержение.

– Прекрати, Уильям! – крикнула у него за спиной Каролина. Она следом за ним прошла в кухню, и ее руки сомкнулись у него на груди. – Прошу тебя!

– Каро! – крикнул из гостиной Алистер. – Возможно, парень не хочет никуда ехать?

– А придется, – ответила женщина. – Ты посмотри, в каком он состоянии! Уилл, послушай меня. Хочешь, я позвоню в «Скорую помощь»? Чтобы тебя отвезли в больницу? Или еще куда-нибудь? Но ведь ты этого наверняка не хочешь, а значит, должен прямо сейчас успокоиться, взять себя в руки.

– Я могу позвонить Лили на мобильный, – предложил Алистер. – Могу попросить ее приехать. Если не ошибаюсь, ее салон рядом? Она сегодня работает?

– Не говори глупостей, – отмахнулась его супруга. – Сегодня воскресенье. Оглянись вокруг. Она ушла. Лили – проблема, а не решение. Ты только послушай, что он говорит. И сразу все поймешь.

– Но его слова не значат…

– Еще как значат!

Уилл вырвался из материнских объятий и схватился за голову.

– Вилки, ложки и ножи, с кем ты трахался, скажи. И вы двое тоже трахаетесь, как вонючие козлы, и я тоже так могу – трах – трах – трах, потому что ей так хочется, ведь даже Иисус и Мария, и те долбились по-черному, потому что… чем еще ему было заняться первые тридцать лет?

– Боже праведный! – ужаснулся Алистер.

– Довольно, Уильям, – Каролина развернула сына лицом к себе, и он понял, что теперь моргает в четыре раза чаще обычного, потому что почти не видел ее. – Немедленно прекрати, – строго сказала она. – Если ты этого не сделаешь, мне придется позвонить по телефону девять-девять-девять и тебя заберут бог знает куда. Разве ты этого хочешь? Где твои лекарства? Ты упаковал их вместе с вещами? Отвечай мне, Уильям. Немедленно!

– И когда он кончил на кресте, гребаная сука засунула ублюдка в жопу…

– Так не пойдет. Алистер, ты подождешь меня внизу? – попросила Каролина.

– Не хотел бы я оставлять тебя одну, дорогая, – возразил ее муж.

– Всё в порядке. Ты же знаешь, если нужно, я смогу справиться с ним. Он не набросится на меня. Ему надо просто успокоиться.

– Если ты думаешь, что…

– Да.

– Уговорила. Если что, звони мне по мобильному. Я буду внизу.

Дверь квартиры закрылась за Алистером.

– Довольно! – рявкнула после этого на сына Каролина. – Ты слышишь меня, Уилл? Ты ведешь себя, как двухлетний ребенок, и я этого не потерплю. Как вообще ты довел себя до такого состояния, когда ты отлично знаешь, что нужно делать, чтобы его не допустить? Господи, неужели ты не можешь даже пять минут отвечать за свои поступки?!

– Манда в бутылке.

Мать встряхнула Уильяма так сильно, что он лязгнул зубами, после чего развернула его лицом к комнате.

– Вон, долой с моих глаз! – крикнула она. – Угомонись. Прямо сейчас. Сам знаешь, что нужно делать, так что давай, делай! И не заставляй меня повторять тебе это еще раз!

Спиталфилдс, Лондон

Выйдя из дома, Алистер Маккеррон направился прямо к фургону. Сегодня то, что творилось с Уиллом, напугало его даже больше, чем обычно. Такого сильного приступа у пасынка он не мог припомнить.

В самом начале, когда сын Каролины перебрался в Лондон, у Алистера возникли надежды. Уилл нашел себе девушку, странноватую, всю в пирсингах и диких татуировках, но, в конце концов, какое это имело значение? Ему также удалось начать свое дело, которое первое время шло очень даже неплохо.

Он даже стал общаться со своей бабушкой. И если он пропустил мимо ушей совет матери ни в коем случае не общаться с отцом и его новой женой, кого это волнует? Главное, он пытается встать на ноги, и случайное огорчение вряд ли способно сильно его подкосить. Во всяком случае, Алистеру так казалось.

– Пусть он расправит крылья, Каро, – обычно говорил он супруге. – Ты же не можешь вечно его баловать.

Каролина же отнюдь не считала, что балует сына. Он была уверена, что поступает как образцовая мать. Потому что быть образцовой матерью для своих сыновей являлось для нее самым главным делом, и она дала Алистеру понять это в самый первый момент, когда он – к собственной вящей досаде – по уши влюбился в замужнюю женщину.

Какое-то время он считал себя счастливцем – еще бы, ведь у него есть она! С той минуты, когда он увидел ее на рождественском представлении. В антракте Алистер сидел в баре, потягивая невинный апельсиновый сок и восторженными глазами наблюдая за нарядно одетыми семьями. Одни протискивались к барной стойке, чтобы выстроиться в очередь за мороженым, другие покупали сувенирные программки, а он положил глаз на нее и тотчас же решил познакомиться. Сам он пришел туда с пятью своими племянниками и племянницами. И Каролина утверждала то же самое: мол, привела на спектакль двоих племянников. Они сейчас где-то бегают и шалят. Именно так она и сказала. В том, что «племянники» на самом деле были ее сыновьями, она призналась позже.

– Я не знала, что ты подумаешь, – объяснила она потом Маккеррону.

То есть она не знала, что он подумает, когда узнает, что она замужем. И притом неудачно. К несчастью, она была связана узами брака с человеком, который проявлял интерес к «постельной атлетике» не чаще четырех раз в год. Тем не менее она была за ним замужем.

Он ничего дурного не подумал бы, заверил ее Алистер. Лишь то, что она стройна и потрясающе красива: волны темных волос, красивая грудь, огромные темные глаза и такие сочные губы, что у него захватывало дух при одном взгляде на нее. Отчасти причина его восторга крылась в том, что она, сказочная принцесса, пожелала поговорить с ним – жалким лягушонком, невзрачным коротышкой-очкариком с редеющими волосами, а вовсе не тем мачо, о котором мечтают женщины и кем он сам когда-то мечтал быть: спецназовцем, машиной для убийства, увешанным наградами солдатом и все такое прочее.

Увы, судьба-злодейка позаботилась о том, чтобы этого не случилось: в детстве после травмы его нога, как назло, срослась неправильно, сделав его на всю жизнь хромым, ковыляющим неудачником, обреченным вечно носить ортопедический башмак. Прощайте, мечты поступить на военную службу, которая наверняка сделала бы из него того, кем он хотел стать!

В тот вечер в антракте они весело болтали о наступающем празднике, о том, как важно встретить Рождество в кругу семьи, о его родителях в Шотландии, о ее матери в Лондоне, о том, что они будут делать и с кем увидятся. О себе она рассказала крайне мало. Он – гораздо больше. Позже, когда звонок пригласил зрителей обратно в зал, Алистер сунул ей свою визитку и застенчиво сказал, что если она когда-нибудь пожелает встретиться, чтобы выпить по стаканчику чего-нибудь эдакого или по чашке кофе, или же ей будет интересно посмотреть его бизнес…

– Что за бизнес? – спросила Каролина.

– Утилизация и переделка, – ответил Маккеррон.

– Переделка чего?

– Увидите сами.

Если честно, он не ожидал, что из этой встречи что-то выйдет, однако не прошло и двух недель, как она заглянула в его магазинчик на Уайткросс-стрит. Там Алистер продавал то, что своими руками мастерил из разного хлама, который находил на гаражных распродажах, в лавках старьевщиков и даже на свалках. Огромные заводские шестерни становились столами, из клюшек для игры в поло получались лампы, с помощью слоя лака металлические садовые стулья превращались в антиквариат, подернутый благородной патиной, мастерски скрывавшей пятна ржавчины и облупившуюся краску. Выброшенная мебель обретала новую жизнь.

Каролина была очарована. Ведь, не стоит кривить душой, он прекрасно знал свое дело. У нее же было полно вопросов: например, как он решал, во что именно переделать старую вещь. И Алистер опустил страждущую руку в фонтан ее восхищения. В магазине были люди, но ему не терпелось избавиться от них, чтобы полностью одарить Каро своим вниманием.

Он заикался и краснел, всячески пытаясь скрыть то, что было написано у него на лице: а именно животное желание, которое он не имел возможности удовлетворить.

Она осталась до закрытия магазина, а затем они пошли чего-нибудь выпить. Три часа болтали о том о сем, и единственным, что Алистер запомнил о том вечере, было то, что его сердце готовилось вырваться из груди, а мошонка сгорала от похоти.

Подойдя к машине, его спутница призналась ему, что он ей нравится: то, с каким интересом он ее слушает, то, как ей хорошо и приятно в его обществе…

– Что странно, ведь я почти не знаю тебя, – призналась она. – Но у меня такое чувство, что я…

Он не удержался и поцеловал ее. Была ли это животная похоть или что-то другое, но он должен был почувствовать ее в своих объятиях. К его удивлению, Каролина ответила на поцелуй. Губы ее раскрылись, и она прижалась к нему всем телом. Когда же его руки скользнули от ее талии выше, к пышному бюсту, чей вес он тотчас ощутил у себя на ладонях, она не издала даже писка протеста.

Казалось, Алистер вот-вот потеряет сознание, так сильно ему хотелось ее. Он лишь потому сумел взять себя в руки, что они находились на улице, где было полно людей. Отпустив ее, он вытер губы тыльной стороной ладони и, любуясь этим дивным созданием, попытался придумать, как ему извиниться, как ей все объяснить и как ему вообще дальше быть с ней. А ему очень хотелось быть с ней и дальше.

Она заговорила первой:

– Мне не следовало… не нужно было этого делать…

– Нет, это я виноват. Это все спиртное, ты же такая красивая, что я…

– Дело в том, что я замужем, – выпалила женщина. – Мальчики, что были со мной в театре… на спектакле… Они мои сыновья. Я же… Что-то со мной не так, если я захотела увидеть тебя снова, хотя и не имею права… Мне хотелось, чтобы ты поцеловал меня, прямо сейчас. Я ничем не могу это объяснить, кроме как… тем, что ты не такой, как… О боже, я должна идти! Правда, мне нужно идти.

Она пыталась открыть дверь машины, и Маккеррон заметил, как сильно дрожат ее руки. Поэтому он взял у нее ключ и открыл сам.

Каролина повернулась к нему.

– Как бы мне хотелось…

Не закончив фразу, она уехала.

Алистер не успел сказать ей, что ему плевать, что она солгала ему, назвав сыновей племянниками, что умолчала про мужа, хотя и была замужем, что даже будь у нее три ноги и две головы – ему все равно плевать. Самым главным для него было слово «вместе». Он влюбился в нее прежде, чем узнал имена ее детей.

И теперь, спустя семнадцать лет, он по-прежнему ее любил. Алистер посмотрел на дом, в котором сейчас страдал Уилл, и мысленно вернулся к своей Каро, несмотря на все их неурядицы. Вернулся мысленно и к несчастному парню.

Именно из-за Уилла они переехали из Лондона в Дорсет. Продали все, что у них было, чтобы купить бизнес, о котором Маккеррон тогда не имел ни малейшего понятия. Он считал, что выпечка хлеба – исключительно женское занятие. Во всяком случае, когда он был ребенком, в их доме дело обстояло именно так.

Впрочем, это была профессиональная пекарня, процветающее дело с собственным домом, в который он мог привезти Каролину и ее детей. Поэтому Алистер купил эту пекарню и даже взял на работу бывшего владельца, чтобы тот научил его, что нужно делать с мукой, дрожжами, солью, сахаром и всем прочим, что потом превращалось в хлеб, булочки, плюшки, пирожки, пирожные и другие кондитерские изделия. За эти годы Алистер обзавелся семью булочными в разных городах графства, и хотя жизнь пекаря была далеко не сахар – ни свет ни заря на ногах, сон урывками, – по крайней мере, он был в состоянии обеспечить семью.

У Каролины хватило своих забот, особенно с Уиллом. Вот и сегодня в этой квартире с пасынком случился припадок, какого ее муж еще ни разу не видел. Оставалось лишь надеяться, что Каролина сотворит чудо, поможет сыну избавиться от страданий. Если же нет, несчастного парня придется госпитализировать или хотя бы вызвать ему «Скорую». Ни то, ни другое не гарантировало семейного мира.

Зазвонил мобильник. Алистер выхватил его из консоли между двумя сиденьями фургона.

– Как он там? Всё в порядке, дорогая? – спросил он.

Но это была не Каролина, хотя в трубке и прозвучал женский голос.

– Алистер, с тобой всё хорошо? У меня все утро было такое чувство, что с тобой случилось что-то нехорошее.

Он снова посмотрел на дом, на окна гостиной в квартире Уилла, и с удивлением отметил, как участился его пульс.

– Я в Лондоне, – ответил он. – Но я рад, что ты позвонила.

За три года до описываемых событий

Апрель, 6-е

Бромли, Лондон

Сначала в планы Лили не входило мириться с Уиллом. Напротив, она собиралась начать новую жизнь. Она и раньше так поступала – более того, знала, что, если потребуется, поступит так еще и еще раз. Потому что это вовсе не так трудно, как казалось многим женщинам ее возраста. Лили записалась на кулинарные курсы и быстро стала своей в группе любителей вкусно покушать, которые, так же, как и она, считали, что питаться недорого вовсе не значит давиться бургерами из американского фастфуда и что следует почаще наведываться в лучшие продуктовые ряды на всех рынках Лондона – от Спиталфилдс до Портобелло-роуд.

Кроме того, Фостер записалась в танцевальный класс. Преподаватель-аргентинец прозрачно намекнул, что будет только рад делиться своей жгучей мужской красотой и крепким, загорелым телом с любой женщиной, которая того пожелает. А еще Лили присоединилась к группе женщин, которые, дабы всегда быть в отличной физической форме, рано утром каждую субботу налегали на весла на Темзе. Короче говоря, она преобразила свою жизнь, о которой ей пришлось забыть в течение тех десяти месяцев, пока она была с Уильямом Голдейкером. Она дала себе слово, что больше никогда не вляпается в такое «счастье». Но затем он ей позвонил.

И к ней как будто вернулся тот, старый Уилл. По словам последнего, у него все было хорошо. Он сдержал свое обещание и жил один, а не у матери. Он снова встал на ноги и теперь обитает в Йетминстере. Лили знает, где это? Недалеко от Шерборна.

Разумеется, она не знала. Все, что ей было известно о Дорсете, легко поместилось бы в чайной ложке. Тем не менее она сказала ему, что это прекрасные новости, и он продолжил грузить ее рассказом о своем новом жилище.

– Это небольшой деревенский дом, недалеко от центральной улицы. Впрочем, здесь все от нее недалеко. Совсем крошечный, две комнаты внизу, две наверху, зато с обалденным садом. Ты должна увидеть, что я с ним сделал, Лил. И у меня в деревне уже появился первый клиент. Один чувак, проходя мимо, остановился посмотреть, что я сотворил с садом, и спросил, могу ли я сделать то же самое и для него. Сказал, что хочет сделать сюрприз для жены, которая сейчас в Австралии, гостит у дочери и внуков. Хочет сделать ей приятное, чтобы она раздумала эмигрировать. И самое главное – я знал, что так и будет, если я уеду из Лондона, – его полностью устраивает то, как я работаю. Я сказал ему, что он получит в конце, но как я это сделаю и сколько это будет стоить, я не знаю, потому что – я сказал ему – невозможно заранее рассчитать полную стоимость. Но работаю я только так. Со своей стороны, я буду держать его в курсе моих планов, и если он дает «добро» на те или иные расходы, я приступаю к новому этапу.

– Это просто класс, Уилл, – порадовалась за него Фостер.

– Я знал, что ты скажешь. Так ты приедешь?

Лили знала, что он это спросит, только услышала в трубке его голос. Пока бывший бойфренд грузил ее, она пыталась приготовить ответ, но так и не придумала ничего лучше расплывчатого «я не знаю».

– Я хочу, чтобы ты увидела все своими глазами, – произнес Голдейкер. – Дом. Сад. И другой сад, над которым я сейчас работаю. Заказ небольшой, зато у меня полностью развязаны руки. Я знал, Лили, что все дело в Лондоне. Шум, машины, пробки, толпы народа… Город – это не мое. Так ты приедешь?.. Послушай, здесь нет тату-салона. Я узнавал.

– Откуда ему быть, в деревне-то?

– Я имею в виду Шерборн, Лил. Йовил. Шафтсбери. Я не говорю про Дорчестер или Уэймут, но здесь точно нет. Ты же понимаешь, что это значит?

Конечно, она понимала. Она может переехать в Дорсет и открыть там тату-салон – вот чего ему хочется. Загвоздка в том, что этого не хочется ей. Уж слишком много возникает вопросов, начиная от «кому в деревне нужны татуировки?» и кончая его матерью.

– Твоя мать наверняка рада, что у тебя все хорошо, – сказала Фостер, зондируя почву.

– Конечно, рада. Но сейчас речь не о ней. Да, она помогла мне снова встать на ноги – и это всё. Я с нею теперь практически не вижусь. Нет, я, конечно, привел в порядок ее сад. Но это было, когда я жил у нее и Алистера. Теперь она хвастает им перед людьми, которые приходят в пекарню с заказами. Некоторые из них тоже проявляют к саду интерес. Она поддержала меня, Лили, только и всего. Теперь я живу самостоятельно. Со мною всё в порядке, я преуспеваю. Ну, так как? Приедешь ко мне, чтобы в этом удостовериться? Клянусь, я сделаю все, чтобы ты осталась довольна. Нам было хорошо вместе, мне и тебе. И я знаю, что нам будет снова хорошо вместе. Я лишь прошу тебя сделать еще одну попытку. Ты дашь мне такой шанс?

Женщина задумалась. Ее тянуло к Уиллу, когда тот был в лучшей своей форме. Ей импонировал его энтузиазм. Увы, теперь она знала, что есть в нем и что-то другое.

– Боюсь, я не вижу в этом смысла, Уильям, – сказала она. – В Дорсете я никогда не заработаю себе на жизнь. Но даже если б и заработала, вдвоем нам там было бы жутко неуютно.

– У тебя кто-то есть? – неожиданно спросил художник. – Что ж, я тебя не виню. После того, что ты пережила из-за меня… Для меня это была черная полоса. Но сейчас я в полном порядке. Я даже принимаю новое лекарство от словоизвержений. Ни одного припадка с тех пор, как я вернулся домой. Сама видишь, это все стресс. Я должен был предвидеть, что могу сорваться в Лондоне. Зря я позволил брату уговорить себя попытать счастья в Лондоне. Я не такой, как он. Сказать по правде, я не могу даже вспомнить, по какой причине я перебрался туда.

«Чтобы оказаться как можно дальше от своей мамочки, – подумала Лили. – И твой брат хотел для тебя того же самого». Но вслух она этого не сказала. Голос у Уилла был бодрый, и к тому же он сдержал свое обещание. А еще он был ей не безразличен. Был и будет.

Похоже, дизайнер уловил, что она колеблется, и истолковал это в свою пользу.

– Это так просто, Лили, – сказал он. – В деревне есть железнодорожная станция. Мне придется сделать поезду знак, чтобы тот остановился. Это так старомодно, не правда ли? Но если ты скажешь мне, когда прибывает твой поезд, я обязательно приду и помашу машинисту. И послушай еще: после того, как я покажу тебе мою деревню, мы поедем в Ситаун. Там есть площадка для кемпинга с видом на море. Я как-то раз ночевал там один, и это было классно. Там несколько миль пешеходных троп. Есть паб, есть магазин. Деревня. Можно прогуляться до утеса Голден-Кэп. Знала бы ты, какой оттуда открывается вид! И если погода будет хорошая… пусть прохладно, лишь бы без дождя…

– Кемпинг? – спросила женщина, потому что знала, что это означает: палатка, тесное пространство, близость, которой ей вряд ли хотелось…

– Можно вести себя просто как друзья, – быстро ответил Голдейкер. – То есть я хочу сказать, что я ничего от тебя не жду и не требую. Мы не будем ничего планировать, потому что такой между нами будет уговор. Можешь не беспокоиться на этот счет.

Слова буквально сыпались из него, что не могло не настораживать. Впрочем, пока Фостер слышала от него исключительно разумные вещи. При словоизвержениях все бывало иначе. Это был нормальный разговор, пусть даже взволнованный.

– Уговорил, – согласилась она. – Но будем просто друзьями, Уильям. В любом случае я должна быть честна перед тобой.

– Значит, у тебя все-таки кто-то есть.

– Нет-нет! Я тут кое с кем встречалась, но в данный момент у меня никого нет. Просто я хотела сказать, что не хочу жить в Дорсете. Я – лондонская девушка. И чтобы ты это знал. Если вдруг отзовешь свое приглашение, я отлично тебя пойму.

– Ни за что! Вот увидишь, ты изменишь свое мнение, как только посмотришь на Дорсет. Ты ведь никогда там не была, верно?

– Овцы меня никогда не интересовали.

Голдейкер рассмеялся своим типичным мальчишеским смехом, которого Лили не слышала в те последние ужасные дни в Лондоне.

– Подожди! Посмотрим, что ты тогда скажешь, – заверил он ее.

Апрель, 14-е

Ситаун, Дорсет

Как оказалось, в Дорсете были не только овцы. Ее встретили меловые холмы, покрытые изумрудным ковром весенней травы, рощи, в которых уже раскрывались листья, прекрасный смешанный лес – сосны, каштаны, березы, дубы… С открытых пространств открывался прекрасный вид на огромные, похожие на чашу долины. Округлые очертания склонов то там, то здесь нарушали интригующие волнообразные линии, по всей видимости, следы средневековых пахотных террас, за долгие века буквально въевшиеся в почву.

В общем, это была типичная сельская местность с живыми изгородями, помечавшими границы выпасов и полей, с деревенскими домами из камня и кирпича, уткнувшимися в землю носом у самого края дорог – Лили они почему-то напомнили сосущих мать щенят. И повсюду были церкви, как будто жители Дорсета знали о загробной жизни нечто такое, о чем не ведала вся остальная страна.

Как и обещал, Уильям встретил ее в Йетминстере, на станции, где взмахом руки остановил поезд. Он крепко ее обнял, а затем отступил назад и окинул взглядом. Его лицо светилось здоровьем и счастьем, чего Лили почти никогда не видела в Лондоне. Он провел ее по Йетминстеру. Деревня с ее сложенными из известняка домами стояла в окружении зеленых пастбищ и полей, неподалеку от величественных красот Шерборна с его замками и знаменитой школой. Художник торжественно показал подруге крошечный коттедж, как будто тот являл собой подлинную жемчужину архитектуры.

Он отвел Лили в сад, чтобы та могла им полюбоваться, – и она им действительно залюбовалась – садом, который преобразился его стараниями. Здесь были и причудливая беседка, которую в один прекрасный день скроют побеги недавно высаженной глицинии, и выложенная камнем тропинка, змеившаяся по окаймленной пышным травянистым бордюром лужайке, и крошечная двухуровневая терраса для шезлонгов, и цветочные горшки… Растения в них были выбраны не случайно. Скромные сейчас, они предстанут во всей своей красе, когда весна перейдет в лето. Фостер сказала, что у нее нет слов, и это было правдой. В свою очередь Голдейкер сказал, что не сомневался, что ей понравится. То же самое она скажет и про Ситаун, и потому они отправятся туда с ночевкой.

Все прочее даже не упоминалось. Ни слова не было сказано о его матери, за что Лили была особенно благодарна. Что ни говори, а Каролина Голдейкер – выйдя замуж за Алистера, она не стала менять фамилию на Маккеррон, оставив ту, что носили ее сыновья, – всячески пеклась о благе младшего сына, даже если Фостер было неприятно это признавать.

Пока они ехали в Ситаун, откуда открывался вид на залив Лайм-Бэй, у нее из головы не выходил кемпинг. Было не просто холодно – вопреки сезону, было еще и ужасно ветрено. Создавалось такое впечатление, что этот пронизывающий ветер прилетал через всю Европу откуда-то с Уральских гор, замораживая все, что только встречалось у него на пути. О чем Лили и сказала Уильяму.

– Не бери в голову, – ответил тот. – У нас будет палатка, два стеганых одеяла и два спальных мешка, а пока мы заберемся на Голден-Кэп, то успеем согреться. Ты захватила с собой шапку?.. А перчатки?.. Так что не замерзнем.

Несмотря на свое название, Ситаун[1] оказался деревушкой. Расположен он был на приличном расстоянии от бухты, у подножия массивной складки горы, своим гребнем укрывавшей его от зимних штормов и ветров, прилетавших со стороны Ла-Манша. По сути, это было небольшое скопление летних домиков, что характерно для многих приморских городков. В оформлении окон и узких садиков господствовала морская тематика. Перевернутые вверх дном рыбацкие лодки ожидали сезонной покраски. Повсюду, ударяя в нос крепким рыбным духом, были разбросаны крабовые ловушки, поплавки и сети.

Кемпинг располагался за пределами деревни и выходил прямо к морю. Узкая дорога, по которой они ехали, петляла мимо его территории, спускаясь затем вниз по склону, который, в свою очередь, резко заканчивался галечным пляжем. Здесь между камнями журчал ручей, то скрываясь под ними, то появляясь рядом с соленой водой. Пейзаж, как и обещал Уильям, впечатлял.

А все благодаря огромным утесам, закрывающим пляж от ветров. Одним из них и был Голден-Кэп, самая высокая точка во всем графстве. Утес почти на шестьсот футов вздымался над бухтой Лайм-Бэй. По словам Уилла, с него открывается потрясающий вид не только на море и городок Лайм-Реджис, что лежал к западу от них, но и на весь Дорсет, что во всей своей красе простирался в сторону севера.

Голдейкер сказал, что подъем на утес поможет им согреться, но сначала они должны поставить палатку. Кроме того, рассказал он, внизу, ближе к морю есть паб «Якорь» – видишь его, Лил? Они зайдут туда основательно поужинать, после того, как спустятся вниз.

Площадка кемпинга состояла из двух частей – обе находились с восточной стороны дороги, что вела к берегу, напротив утеса Голден-Кэп.

В одной части кемпинга стояли сдававшиеся напрокат трейлеры, а чуть ниже, на террасе естественного происхождения, была устроена палаточная площадка. Несмотря на ветер и холод, на поросшем травой участке стояло с десяток ярких палаток самых разных расцветок.

– Сразу видно, англичане, – сказала Лили, покачав головой.

Уильям рассмеялся. Ничто не способно помешать англичанину, если тот вознамерился отдохнуть.

Они свернули на территорию кемпинга. Припарковав машину, Уилл быстро зашагал к маленькому домику, чтобы заплатить за право пользования крошечным лоскутком земли, на котором они поставят палатку. Минут через пять он вернулся, и они принялись устанавливать свое временное жилище. На это ушло примерно полчаса. Оставив внутри спальные мешки и одеяла, пара приготовилась совершить марш-бросок к утесу Голден-Кэп, чтобы полюбоваться морским – и не только – видом.

Они зашагали вперед, следуя указателю. Уильям шел первым. Рюкзак за спиной, уверенная походка… Время от времени туристы отдыхали – спешить было некуда. Они делали остановки, чтобы нащелкать побольше снимков. Или же покопаться в рюкзаке Уилла, в котором Лили обнаружила плитки шоколада, орешки, фрукты, воду и даже бутылку красного вина и два стакана. Сев спиной к огромному валуну, они любовались долиной Маршвуд-Вейл, что простиралась перед ними, плавно изгибаясь вверх, к древней крепости, которая, как сказал Уилл, называется Пилсдон-Пен. Еще месяц, добавил он, и зеленую мантию Голден-Кэп украсит своим буйным золотым цветением дрок.

Когда они, наконец, поднялись на вершину утеса, там все оказалось так, как и обещал Лили ее друг. Увы, ветер был таким сильным, что они не стали задерживаться слишком долго. И все же с запада, в сером полуденном свете, им подмигивал полумесяц Лайм-Реджис, а на востоке Юрское побережье[2] Дорсета так и манило полюбоваться пляжем Чезил-Бич, протянувшимся на целых восемнадцать миль. Неудивительно, что с такого расстояния самые дальние валуны казались булыжниками, а то и вообще галькой размером с горошину. Изгибаясь, эта длинная береговая линия как будто заключала в объятия огромную лагуну, которая сейчас тускло поблескивала в неярких лучах солнца.

Море в этот день было серым, однако небо – голубым. По небу, как будто убегая от солнца, неслись облака. Птиц почему-то не было, что Лили нашла странным. Она ожидала увидеть здесь чаек, но их нигде не было видно. Единственным звуком был нескончаемый вой ветра.

– Только чокнутый мог привести меня сюда, – сказала она Голдейкеру. – Здесь даже птицы – и те не выдерживают.

На что тот радостно откликнулся.

– Поплывем во Францию? – предложил он. – Мне кажется, я доплыл бы.

Уилл посмотрел на свою спутницу; его лицо было по-мальчишески задорным и лукавым. И тут же импульсивно, хотя и слегка застенчиво – что очень понравилось его подруге – спросил:

– Лили, могу я поцеловать тебя?

– Странный вопрос от парня, с которым я делила стаканчик для зубных щеток, – фыркнула женщина.

– Так это значит «да»?

– Пожалуй, так.

Он наклонился и поцеловал ее. Нежный поцелуй, не предполагавший ничего большего. Что тоже ей понравилось. И она ответила на него, чувствуя, как в глубине ее, как когда-то, проснулось желание.

Ситаун, Дорсет

По пути обратно в кемпинг Голдейкер поцеловал ее снова. На этот раз он не стал спрашивать разрешения – просто внезапно остановился, и Лили по выражению его лица поняла, что за этим последует. Она поймала себя на том, что ей этого хочется, хотя в этом же таилась и опасность.

– Я вернула мою прежнюю жизнь, Уилл, – сказала она. – Не хотелось бы снова ее потерять.

– Давай не будем говорить об этом, – произнес он. – Пока. Я не говорю, что никогда не будем, потому что для меня многое изменилось. Я тоже стал другим.

– Что ты хочешь этим сказать? У тебя кто-то появился?

– Я не стал бы просить тебя приехать сюда, если б у меня кто-то был. Надеюсь, что и ты бы не приехала, будь у тебя кто-то.

– Я же сказала, что у меня никого нет.

– Но ведь был же? За последние месяцы? А вот у меня не было, и…

– Уильям! – В интонации, с которой Лили произнесла его имя, прозвучало предостережение.

– Ладно, проехали, – быстро произнес молодой человек. – Меня это не касается.

Они зашагали дальше.

В ту ночь они занимались любовью. Фостер не могла сказать, что стояло за желанием Уильяма – помимо физиологии и некой животной похоти, которая обычно возникает, когда мужчина и женщина оказываются в тесном пространстве после приятного совместного дня. С ее стороны это было что-то вроде пятьдесят на пятьдесят. Наполовину похоть, если быть честной с самой собой. И наполовину любопытство, если быть еще более честной.

Потому что раньше их совокупления были столь яростными, что завершались, едва успев начаться, вслед за чем следовало жалкое извинение и обещание, что «в следующий раз все будет по-другому». И хотя каждый раз все оставалось по-прежнему, Лили все равно надеялась, что что-то изменится. Так что теперь ей было просто любопытно.

Поэтому она позволила Голдейкеру соблазнить себя, как только заметила признаки того, что ему этого хочется. Серьезный взгляд, прикосновение его теплой руки к ее затылку, когда они возвращались из паба, в котором поели, то, как нежно он убрал ей за ухо прядь волос. Когда же он, без всяких предисловий, сказал ей то, к чему она давно привыкла: «Хочешь заняться со мной любовью, Лили?», женщина по достоинству оценила его новое мужество. Уилл честно признался в том, чего ему хочется, вместо того, чтобы делать вид, будто все получилось само собой. Что, в свою очередь, заставило ее задуматься о том, не была ли ее собственная похоть источником его бед.

На этот раз она позволила ему взять инициативу в свои руки, разрешила быть ведущим в их дуэте. И затем они некоторое время лежали рядом на боку, держась за руки и положив переплетенные пальцы ей на бедро.

– Я люблю тебя, – произнес Уилл. – Сейчас и всегда.

Лили улыбнулась, но не сказала тех слов, которые он ожидал услышать. Она подумала, что услышит его протест, что он начнет просить большего, как это бывало в прошлом, но ошиблась. Вместо этого Уилл улыбнулся и проговорил:

– Итак… Как тебе было?

– Ты отлично знаешь, как мне было. Но, Уильям… – Фостер ожидала, что он насторожится, но этого не произошло, о чем свидетельствовало открытое выражение его лица. – Это ничего не меняет, – добавила она. – Согласна, здесь красиво. Но я все равно не хочу уезжать из Лондона.

– Пока, – сказал ее друг. – Добавь слово «пока». Ты же знаешь, оно ждет, когда его произнесут.

– Ну, я не знаю…

– Пока, – подсказал молодой человек.

Лили поняла, что он предлагает ей компромисс, и согласилась:

– Пока не знаю.

Уильям протянул руку и прикоснулся к ее соску. Она мгновенно ощутила то, что ей и полагалось ощутить: ей стало жарко между ног – верный признак того, что она готова принять его.

– А ты развратник, – сказала она ему.

– Ты еще не знаешь, каким я могу быть, – ответил он.

Апрель, 15-е

Ситаун, Дорсет

Лили выспалась гораздо лучше, чем ожидала выспаться в палатке, на земле и в жутком холоде. Она спала без сновидений, крепко, и когда проснулась, то увидела на парусине палатки солнечный ореол. Тогда женщина откатилась на свою сторону, чтобы посмотреть на спящего Уильяма, но его на месте не оказалось.

На какой-то миг она ощутила себя Джульеттой в склепе, однако классическая строчка «а мне ни капли не оставил» относилась к сильной жажде, а не к желанию вечного покоя. Ее мучили и жажда, и чувство голода; правда, последнее было непривычно, потому что обычно, проснувшись, она не хотела есть.

Фостер потянулась, зевнула и пошарила рукой в поисках разбросанной одежды. Было видно, как из ноздрей у нее вырывается пар – как у фыркающего быка. Она не испытывала ни малейшего желания вылезать голой из-под стеганого одеяла и из спального мешка.

Как оказалось, сделать это было нелегко, однако, с кряхтениями и стонами, ей это все же удалось. Женщина несколько раз окликнула Уильяма, но он так и не откликнулся. Она расстегнула на палатке молнию и высунула голову наружу, навстречу прекрасному утру. На небе не видно было ни облачка, но по-прежнему нигде не было птиц. Наверное, улетели в Испанию, решила Лили. Разве можно винить их за это?

Она позвала Голдейкера еще раз, моргая от яркого утреннего света. Его нигде не было, как не было никого и возле соседних палаток. Либо было слишком холодно, либо слишком рано, либо и то, и другое. Взгляд на часы подсказал, что сейчас семь тридцать. Недовольно проворчав, Лили юркнула обратно в палатку.

Черт, такое ощущение, будто рот и глотка покрыты тонким слоем песка! Здесь где-то должна оставаться вода, надо срочно ее найти… Кроме того, женщине хотелось в туалет, но с этим можно было и обождать. В рюкзаке у Уилла наверняка есть вода, сообразила Лили и на четвереньках подобралась к нему.

Внутри оказался апельсин, оставшийся после их «пиршества» на вершине Голден-Кэп, несколько миндальных орешков, обломок шоколадной плитки и – слава богу! – бутылка, в которой оставалось еще примерно на четверть воды. Эти сокровища Фостер достала, вытряхнув содержимое рюкзака на спальные мешки. Среди всего прочего оказалась и тонкая записная книжка в кожаной обложке.

Решив, что ничего в ней, кроме идей Уилла на темы ландшафтного дизайна и его набросков, не будет, Лили ее открыла. Затем, открутив колпачок бутылки, выпила всю воду и посмотрела на открытые страницы записной книжки. Все так и есть. Несколько беглых набросков фонтана здесь, садового пруда там, выложенное камнем русло пересохшего ручья… Но затем содержание записей изменилось. Это был дневник, написанный почерком Уильяма.

Лишь позже девушка поняла, что ей следовало сразу осторожно положить записную книжку на место, оставив в тайне интимные мысли своего бойфренда. Но то самое любопытство, которое было второй составляющей ее желания заняться с ним в минувшую ночь сексом, теперь подтолкнуло ее к знакомству с его дневником.

Было видно, что писал Голдейкер в спешке, лихорадочно занося на бумагу суматошные мысли, которые фактически отражали его словоизвержение, когда то находило на него. Но в отличие от словоизвержений, в этих записях не было ничего непристойного. «Выздоровление. Процесс. Не что-то такое, что происходит через день. Процесс означает движение и иногда изменение. Пережить это и продержаться до будущих лучших дней».

Лили нахмурилась, но все поняла. Это его самые первые дни, и он тогда боролся.

А кто не боролся бы? Уилл потерял свой еще не оперившийся бизнес, он потерял ее. И ему было плохо. Девушка перелистнула две страницы и глянула еще на один эскиз – на этот раз комплект вазонов, в изобилии засаженных растениями. Затем она продолжила читать:

«Случилось снова. Разговор за ужином, как всегда, но речь заходит о Лили, и я срываюсь, и ничто не способно это остановить, пока то, что способно, это не останавливает. Затем, позже, снова, и если нет другого способа, что мне с этим делать, бесполезно даже пытаться…»

По спине у Фостер пробежал тревожный холодок. Следующая запись:

«Звонил Чарли. Сказал, есть ответы на все. Брось, Уилл, говорит он. Тебе нет причин бояться. Но это никакой не страх, и он не знает, что это никогда не было страхом, это все внутри, именно там все и происходит».

Где-то снаружи, вдалеке, залаяла собака. Затем, уже совсем близко, заурчал и заглох автомобильный двигатель. Кто-то пять раз с силой нажал на акселератор, в надежде на то, что двигатель заработает. Затем еще кто-то крикнул, мол, хватит, сколько можно, люди еще спят, живо прекрати, идиот гребаный. Но Лили лишь смутно слышала эти слова, равно как и плач неожиданно проснувшегося ребенка. Она читала:

«Поэтому я присмотрелся и понял: оно было все время, презрение, как он и сказал и якобы всегда знал, только он не все знает, я же не могу понять, как, когда, я никогда не понимал этого раньше, только теперь я, наконец, это понял и хочу умереть».

Добравшись до этих слов, Фостер явственно ощутила страх. «Хочу умереть!» – кричали буквы страницы. Девушка поспешно перевернула ее и начала проникновение в сознание человека, которого никогда толком не знала.

Ситаун, Дорсет

Уильям вышел из крохотного магазинчика с едой для завтрака. Ему пришлось ждать до восьми часов. Ровно во столько открывался магазин. Но ничего страшного. Он подождет.

Сев на крыльцо, Уилл принялся любоваться утренним солнцем над гладью залива. Проводил взглядом двух ранних туристов, шагавших по изумрудной зелени восточного склона утеса, что высился над галечным пляжем.

Этот утес был куда более хрупким, чем Голден-Кэп. На нем тут и там виднелись таблички с предупредительными надписями: «С дорожки не сходить», «Опасный обрыв», «Неустойчивый грунт»… Главная опасность заключалась в том, что на первый взгляд утес казался совершенно невинным: пологий подъем, поросший скошенной луговой травой, ведущий к обзорной площадке и лазурному небу. Кое-где были расставлены скамейки для отдыха тех, кто устал от ходьбы. Обидно, правда, что погнутые ветром низкие кусты орешника не помогали укрыться от непогоды.

Уилл глубоко вдыхал утренний воздух. Он снова стал собой прежним. За последние недели – никаких припадков, и причиной тому стал вовсе не ставший едва ли не религиозным ритуалом прием лекарств. Просто он выздоравливал от Лондона, от вторжения в его работу посторонних людей, от давления со всех сторон человеческой массы – тех людей, которых он не знал и которым не мог доверять. А также благодаря тому – и Уилл это знал, – что он поселился отдельно от матери.

В этом Лили была права. И в то же время неправа. Он должен был вернуться в Дорсет, чтобы выздороветь, но должен был сделать это самостоятельно, доказать самому себе, что может жить один. Жить в Дорсете без матери. Жить в Лондоне без Чарли и Индии. Не цепляться за Лили, как тонущий человек, который уходит под воду и тащит за собой спасателя.

Он знал лишь то, что ему нужен покой, который может подарить только сельская местность, будь то пологие зеленые холмы с крестьянскими фермами, морской берег с его великолепными утесами и удивительными обнажениями горных пород, глубокие карманы лесов и огромная, прекрасная, опрокинутая чаша голубого неба. Ему нужен Дорсет, чтобы ощутить себя здоровым физически и духовно. Он устал быть бормочущим всякую ересь недоделком, который боится любой тени. Даже собственной. В сельской местности в чулане или под кроватью нет никаких чудовищ. Здесь есть лишь одна только сама сельская местность.

Его мать это знала. И Лили это тоже поймет.

Лили, подумал Голдейкер. Вчера он почувствовал, что способен вернуть ее. Нет, конечно, на это уйдет время, но время у них было, потому что они молоды и впереди у них еще долгие годы.

Ей ничто не мешает закрыть свой салон в Лондоне. И приехать к нему в Дорсет. Более того, он уже присмотрел место для ее тату-салона, хотя пока не сказал ей об этом. Главное, не торопить ее, а лишь нежно увещевать, что теперь у него получалось очень даже неплохо. И Лили поймет, что это ее судьба.

Да, из-за него она пережила жуткое время, но он знал: любовь такой женщины, как Лили, сдается не сразу.

Когда магазинчик открылся, молодой человек купил там все, что нужно для завтрака. Правда, ему пришлось слегка задержаться, чтобы принести для них обоих свежезаваренный кофе. Зная, какой она любит, Уилл специально попросил с молоком, но без сахара, после чего направился с покупками обратно в кемпинг.

Вернувшись, он увидел, что его подруга еще не встала. Бросив пакеты со снедью на землю, Уилл поставил на плоский камень две чашки с кофе и, опустившись на корточки перед входом в палатку, задумался над тем, как ему ее разбудить – лаской, поцелуем в шею?

Но Лили не спала. Он увидел это, как только расстегнул молнию на палатке. Более того, она была одета и сидела по-турецки на своем спальном мешке, нагнув нежную шею. Пробор разделил ее рыжие волосы на две части, открыв глазу белую кожу.

– А, так ты… – начал было Уильям, но ее испуганный возглас не дал ему договорить. Она быстро положила руки на колени, в попытке прикрыть то, что до этого рассматривала. Голдейкер сразу понял, что это. Лили произнесла его имя.

– О боже! – вырвалось у нее, и она мгновенно изменилась в лице, как будто его раскололи молотком.

Уилл со сдавленным криком попятился назад, вон из палатки. Куда бежать, на что смотреть, что делать, кого спросить…

Он бросился вверх по склону в сторону моря.

За два месяца до описываемых событий

Июль, 20-е

Виктория, Лондон

То, что привело инспектора Линли в кабинет суперинтенданта полиции Изабеллы Ардери, не имело ничего общего ни с каким расследованием. Зато имело прямое отношение к тому, что, по идее, вообще не должно было его волновать: сержант Барбара Хейверс вот уже два месяца держится тише воды, ниже травы, не позволяя себе никаких взбрыков.

Заветным желанием Линли всегда было, чтобы его давняя коллега узрела, наконец, свет разума и начала одеваться, говорить и вообще вести себя в манере, призванной снискать одобрение начальства, в чьих руках была ее судьба. И вот теперь он обнаружил, что та версия Барбары Хейверс, которую он все эти годы надеялся увидеть, отнюдь не ровня той Барбаре Хейверс, чье безумное общество неизменно вдохновляло его на их совместные подвиги.

Если честно, она бесила его с того самого дня, когда ее назначили ему в помощь. Увы, беда заключалась в том, что в былые деньки, когда бравада и самоуправство буквально лезли из нее наружу, Барбара была в два раза лучше любого из своих коллег, за исключением разве что сержанта Уинстона Нкаты. Да и тот, по большому счету, был на ее уровне, но ничуть не выше, не считая вкуса в одежде. Но эта, новая, якобы улучшенная версия Хейверс, строго следующая всем правилам?..

Кому стало лучше от того, что теперь она держит все мысли при себе, пока не станет ясно, с какой стороны дует ветер? Меньше всего это шло на пользу интересам установления истины. С другой стороны, до сих пор у Барбары не было абсолютно никакого выбора в том, что касалось линии поведения. А все потому, что в столе Изабеллы Ардери лежал подписанный рукой самой Барбары запрос о переводе, который вмиг отфутболил бы ее в глухомань, на север страны.

Одно неправильное движение – и в документе будет проставлена дата, гарантирующая ей удивительную новую жизнь в Бервике-на-Твиде. Вакансии там, разумеется, не было. Но у Изабеллы имелись свои люди в самых верхах, а как известно, услуга за услугу. Мало кто из главных констеблей[3] в стране отказался бы иметь в своих должниках суперинтенданта лондонской полиции. По этой причине Линли и решил поговорить с Ардери. Он решил попытать счастья – уговорить начальницу отвести дамоклов меч, занесенный над головой Барбары.

Войдя в кабинет Ардери, Линли вежливо спросил, нельзя ли им кое о чем побеседовать.

Изабелла занималась какими-то бумажками, однако тотчас отложила их и с интересом посмотрела на инспектора. Тот знал: начальница, удивленная его почтительным тоном, моментально что-то заподозрила.

Она отодвинула кресло и встала, а затем подошла к довольно старому серванту у дальней стены и, налив из кувшина стакан воды, предложила его Линли. Тот отказался.

– Садись, Томми, – сказала Изабелла, но сама осталась стоять.

Инспектор знал, что, усевшись, сделает ей приятно, ибо тем самым унизит себя как в ее глазах, так и в своих собственных, поэтому не стал торопиться опустить пятую точку на стул. Вместо этого он встретился с ней взглядом. Ардери ждала, когда же он, наконец, примет решение. И он его принял.

– Если ты не против, я постою, – сказал он.

На что она ответила:

– Как хочешь.

Они с ней были одного роста. Он – благодаря наследственности, она – благодаря тому, что носила туфли на двухдюймовых каблуках. Каблуки добавляли ей роста до шести футов и двух дюймов – как у него, и когда он стоял перед ее столом, кончиками пальцев опираясь на столешницу, они могли смотреть друг другу прямо в глаза, зрачок в зрачок.

Линли понимал, что не может, как говорится, сразу взять быка за рога. С другой стороны, какой смысл тратить четверть часа на бессмысленные любезности. И он сказал:

– У меня тут проблема с Барбарой Хейверс, шеф.

Изабелла Ардери прищурилась.

– Что же эта несносная особа натворила на этот раз?

– Ничего. И в этом вся проблема.

– Потому что?..

– Потому что то, что сейчас она делает – если точнее, два последних месяца, – она делает не самым лучшим образом.

– Она приспособится.

– Это меня и беспокоит. То, какой она была и как она работала… Все это исчезает с каждым днем. Эта ее новая версия…

– Мне нравится эта ее новая версия, – не дала договорить инспектору Ардери. – Очень приятно знать, что я могу спокойно прийти утром в свой кабинет, и в него никто не ворвется и не станет трезвонить по телефону, требуя моего присутствия в руководящих инстанциях, чтобы обсудить ее последний прокол.

– Но в этом-то вся суть! – воскликнул инспектор. – Чтобы хорошо делать свое дело, приходится время от времени спотыкаться. Стоит же стать излишне осторожным, начать опасаться дисциплинарных взысканий или судебных разбирательств, бояться пройти через внутреннее расследование, или… – Томас помедлил. Если он выложит остальное, начальница мгновенно поймет, что у него на уме, а он не был уверен, что это ему нужно. Изабелла не любит, когда ей дают советы.

– Или? – Ардери поднесла стакан к губам и отпила из него. Пряди ее светлых волос на миг взметнулись, открывая взгляду золотые серьги, затем снова легли на место.

– Или когда тебя силой переводят на новое место, – добавил ее подчиненный, ибо терять ему уже было нечего.

– Ах, вот что! – Изабелла поставила стакан на стол, после чего села и жестом предложила последовать ее примеру. На этот раз инспектор принял предложение.

– Так вот зачем ты пришел, – произнесла Ардери. – Давай не будем топтаться на месте и избавим друг друга от пустопорожней болтовни. Мне и так ее хватает, когда я разговариваю с отцом моих сыновей. Ты хочешь, чтобы я аннулировала запрос о переводе сержанта Хейверс на новое место?

– Думаю, так было бы лучше для всех.

– А вот меня, Томми, такое положение вещей вполне устраивает.

Линли подался вперед, к ее столу. В ответ на его движение суперинтендант невольно отпрянула назад.

– Этот самый запрос о переводе, который ты заставила ее подписать, мешает ей работать в лучшем ее стиле, с полной самоотдачей, – заявил Томас. – Думаю, тебе было прекрасно известно, к чему это приведет, когда ты вынудила ее поставить под этой бумажкой подпись.

– Мы с тобой по-разному трактуем понятие «ее лучший стиль». Для меня «ее лучший стиль» – это роль осведомителя желтой газетенки…

– Шеф, она лишь намеревалась…

– Не считай меня дурочкой. Ты не хуже меня знаешь, что Барбара сливала информацию газете «Сорс», что она злоупотребляла служебным положением. Будучи офицером лондонской полиции, она имела наглость проводить собственное расследование, не подчинялась приказам и даже самовольно ушла в отпуск. Уехала, черт возьми, за границу и вляпалась в неприятности в чужой стране.

– Я ничего не отрицаю. Но и ты, как никто другой, знаешь, что такое постоянно работать под зорким оком начальства. Когда тебя постоянно разглядывают в увеличительное стекло, когда ты знаешь, что одно неосторожное движение – и тебя переведут на другое место или вообще дадут коленом под зад…

– Сержанту Хейверс следовало бы подумать об этом раньше, прежде чем она отправилась в Италию, не потрудившись оформить отпуск, прежде чем подробности расследования стали известны этому мерзкому журналюге, ее дружку, прежде чем она вынудила меня перевести на другое место другого инспектора лишь потому, что она, видите ли, не уживалась с ним в одном отделе.

– Думаю, ты прекрасно знаешь, что он ей никакой не «дружок».

– Кто?

– Тот журналист. Что же касается перевода Джона Стюарта в другой отдел, ты ведь не станешь отрицать, что он сам подписал себе приговор.

– На счету у твоей Хейверс чертова дюжина дурацких выходок, которые возмутили не только меня, но и вышестоящее начальство. Ты сам отлично это знаешь.

– Я бы сказал, что это преувеличение, – заметил Линли.

– Свой сарказм оставь при себе, Томми. Он тебе не идет.

– Извини, – сказал инспектор.

– Хочешь ты того или нет, но придется довольствоваться нынешним положением дел, да и ей тоже. Если Барбара не способна работать в команде, равно как и подчиняться известным требованиям в том, что касается поведения, то пусть ищет себе другую работу. Кстати, я могла бы предложить ей несколько вариантов трудоустройства, но все они связаны с овцами и Фолклендскими островами. Боюсь, правда, что мои вакансии вряд ли покажутся ей привлекательными. Впрочем, довольно. – Изабелла встала, и Линли понял, что разговор окончен. – У тебя еще есть ко мне вопросы? Меня ждут дела, да и Барбару тоже. Надеюсь, она уже явилась на работу. Причем вовремя, хорошо одетая и готовая выполнить любое порученное задание.

Этого Томас не знал. Сегодня утром он еще не видел сержанта Хейверс. Тем не менее Линли не моргнув глазом солгал суперинтенданту – мол, да, так и есть, хорошо одетая и готовая выполнить любое поручение, Барбара Хейверс уже на работе.

Виктория, Лондон

Линли шел по коридору, направляясь к себе в кабинет, когда услышал у себя за спиной Доротею Гарриман. О ее приближении возвестила морзянка каблуков-шпилек по линолеуму пола, а также ее привычка обращаться ко всем коллегам исключительно по фамилии и званию.

– Детектив-инспектор Линли! – окликнула она его.

Томас обернулся, и Доротея тоже воровато оглянулась.

Он подождал, пока она его догонит. Взгляд, брошенный ею в направлении кабинета Ардери, подсказал ему: эта дама – секретарша их отдела – явно не отказала себе в удовольствии подслушать разговор между ним и суперинтендантом. Впрочем, Линли удивился бы, будь это не так. Ди Гарриман хорошо знала: в том, что касалось полицейской службы, информация решает все, даже на секретарском уровне.

– Мы можем поговорить? – спросила она и указала на один из лестничных колодцев в центре здания, излюбленное укрытие здешних курильщиков. Те наведывались сюда, чтобы тайком сделать пару затяжек, которые придадут им сил продержаться до того момента, когда можно будет вынырнуть из офиса и, отойдя на необходимое расстояние от входа, раскуриться по полной. Линли последовал за женщиной в дверь.

Два констебля в форме стояли на площадке, скармливая монеты торговым автоматам и ведя разговор о некоем «мерзком ублюдке», который «получил по заслугам, если хочешь знать мое мнение». Доротея дождалась, когда те купят все, что им нужно, и спустятся этажом ниже. Подождав, когда внизу за ними захлопнулась дверь, она заговорила.

– Не хочу сообщать дурные известия, но раз вы все равно ходили к ней… – начала она.

– Господи, надеюсь, я не подтолкнул Ардери к тому, чтобы перевести Барбару в другое место?

– Нет, конечно же. Но будьте спокойны: она этого не сделает, если только детектив-сержант Хейверс сама не подтолкнет ее к этому шагу.

– Вы же знаете Барбару! От нее можно ждать чего угодно. Она в два счета может перейти любые границы, слететь с катушек…

– Вы пытались предотвратить то, что вам кажется неизбежным, – заявила Гарриман. – По крайней мере, я так поняла. Уверяю вас, на самом деле в этом направлении никаких изменений не предвидится, инспектор. – Доротея указала на путь, который она проделала от кабинета Изабеллы, после чего продолжила: – Она считает, что поступила правильно. На попятную она не пойдет.

– Если только не произойдет чуда. Я же пока таковых не видел, – согласился Линли.

– А вообще, детектив-сержант Хейверс выглядит теперь чуть более собранной, вы не находите?

– Дело не в ее внешнем облике. Вы наверняка это слышали.

Доротея опустила глаза, изображая смущение. Впрочем, Томас отлично знал: эта молодая особа не считает для себя зазорным подслушивать под дверью – умение, в котором ей не было равных.

– Согласна, – сказала она, – в ней нет больше того задора, той искорки, что раньше. Сейчас детектив-сержант Хейверс… уже не та, прежняя детектив-сержант Хейверс. Лично мне даже как-то грустно.

– Пожалуй, я соглашусь с вами, Ди. Но помимо попытки уговорить суперинтенданта не давать хода этому рапорту…

– Чего она никогда не сделает.

– …я понятия не имею, как вернуть Барбару в прежнее состояние, когда ее мозг извергал идеи подобно вулкану, и чтобы при этом этот самый ее мозг не соблазнял ее самовольничать, игнорируя приказы начальства. – Линли вздохнул и посмотрел на свои ботинки, которым, как он заметил, не помешала бы основательная чистка.

– Вот об этом я и хотела поговорить с вами, – призналась Доротея.

– О том, как вновь сделать из Барбары конфетку?

– Можно сказать и так.

– Это как понимать?

Секретарша разгладила несуществующую морщинку на шве своего платья.

Кстати, сегодня на ней было яркое летнее, все в оборках и рюшах, платье и ярко-розовый полукардиган, стиль которого покойная жена инспектора определила бы без колебаний. Увы, сам он сделать этого не мог. Наряд был слишком праздничным для будничного дня в лондонской полиции, но Доротее он очень шел.

– Так, – сказала она. – Похоже, детектив-сержант Хейверс жутко несчастна. Ее не узнать. Она как маятник, который качнулся слишком сильно в одну сторону и теперь слишком сильно качнулся в другую.

– Весьма удачное сравнение, – согласился Линли.

– Лично я считаю, что решение проблем, которые возникли у нее на службе, было всегда, хотя я почти уверена, что оно вам вряд ли понравится, если я о нем расскажу. Думаете, стоит?

– Давайте, а там видно будет, – улыбнулся Томас.

– Ну, хорошо. Дело вот в чем. Она зациклена. Она всегда была зациклена. Она… давайте назовем это сверхзацикленностью. Раньше это касалось только ее работы, расследований и тому подобного. Теперь же она зациклена на том, чтобы не навлечь на себя гнев суперинтенданта Ардери.

– Поскольку в столе у Ардери лежит ее рапорт, я склонен согласиться с таким мнением.

– Значит, этому явно есть причина, вам не кажется?

– Чему?

– Ее сверхзацикленности.

– Я бы сказал, что причина заключается в нежелании Барбары оказаться в Бервике-на-Твиде. Я бы не стал осуждать ее за это.

– Согласна, но это лишь половина дела, детектив-инспектор. Остальное – это то, о чем она не думает. А ведь если об этом думать, это помогло бы ей снять напряжение от мыслей о переводе на север. Так ведь?

– Более или менее согласен, – осторожно произнес Линли. Интересно, куда клонит его собеседница? – Ну, так скажите мне, о чем она не думает и о чем ей следует думать?

Доротея, похоже, искренне удивилась его вопросу.

– Господи, да об этом все только и думают, детектив-инспектор!

– Я заинтригован. Продолжайте.

– Секс, – лаконично ответила Гарриман.

– Секс. – Томас оглядел лестничный колодец, подчеркивая важность того, что собрался сказать. – Доротея, следует ли нам продолжать этот разговор?

– По-вашему, сейчас все помешались на харассменте? Детектив-инспектор Линли, давайте оставим на время политкорректность и посмотрим правде в глаза. – Рукой с наманикюренными пальцами секретарь обвела лестничную клетку, давая понять, что имеет в виду лондонскую полицию в целом. – Детективу-сержанту Хейверс следует думать об этом подобно всему остальному человечеству. Ей же всегда этого не хватало. Из чего следует, что ей нужно почаще думать о чем-то другом, кроме работы и грозящего ей перевода на север. Секс – лучшее лекарство от ее проблем. Подозреваю, что вы знаете это не хуже, чем я. Называйте это любовью, романтическими отношениями, деланием детей, поиском родственной души, желанием остепениться, – да как угодно! В конечном итоге все это сводится к одному. К партнеру. Детективу-сержанту Хейверс необходима отдушина. Некто особый в ее жизни, чтобы ее мир не сводился только к стенам этого здания.

Линли пристально посмотрел на свою собеседницу.

– Вы предлагаете Барбаре найти мужчину. Я вас правильно понял? – уточнил он.

– Да. Ей нужна интимная жизнь. Нам всем нужна интимная жизнь. Скажите, у детектива-сержанта Хейверс таковая когда-нибудь была? Вам даже не нужно отвечать на этот вопрос. Не было. А потом мы удивляемся, почему она вечно во что-то вляпывается…

– Ди, вам никогда не приходило в голову, что не каждая женщина на нашей планете хочет мужчину или нуждается в нем?

Доротея сделала шаг назад и нахмурила лоб.

– Господи, детектив-инспектор, вы что же, утверждаете, что сержант Хейверс – бесполое существо? Нет? Тогда что? Кто она?.. Не смешите меня. Никогда не поверю. Потому что она и этот профессор, ее сосед, у которого очаровательная маленькая дочка… – Гарриман умолкла и задумалась. – С другой стороны, ее прическа… И это странное отсутствие интереса к косметике… И ее абсолютно жуткий стиль в одежде… И все же…

– Мы угодили в кроличью нору? – спросил Томас. – Или это просто интригующая иллюстрация случайных мыслей?

Секретарша смутилась, что было ей совершенно не свойственно, однако героически взяла себя в руки.

– Неважно. Все поддается решению, – загадочно произнесла она. – Но давайте для примера воспользуемся ее другом профессором.

– Таймулла Ажар, – напомнил ей Линли. – Дочь зовут Хадия. Они были соседями Барбары. В качестве примера чего они нам нужны?

– Того, что ей нужно, – заявила Доротея. – Что могло быть, останься они в Англии.

– Барбара и Ажар, – уточнил Линли, дабы удостовериться, что он правильно ее понял. – Что у них могло бы быть. Вместе.

– Именно.

– Секс.

– Да. Секс, отношения, любовный роман, интрижка. Пойди все таким образом, поверьте, она была бы другой женщиной. А ведь это как раз то, что ей нужно – быть другой женщиной. И чтобы помочь ей стать такой? В конце концов, это довольно… В общем, я могла бы оказать помощь.

Инспектор испытал прилив скепсиса.

– Как вы знаете, Ажар и его дочь сейчас в Пакистане, – напомнил он собеседнице. – Насколько мне известно, возвращаться они пока не собираются, Барбара же туда не поедет. Что именно вы предлагаете? Надеюсь, вы не пошлете Барбару на «свидание вслепую»? Что угодно, но только не это.

– Я вас умоляю! Детективу-сержанту Хейверс не нужны никакие «свидания вслепую». Нет. Ситуация, которую мы с вами рассматриваем… здесь нужно действовать незаметно, окольными путями. – Доротея развернула плечи и гордо вскинула голову. – Инспектор, предлагаю вам доверить это дело мне.

– С какой целью? – осведомился Линли.

– С очевидной, – объявила Гарриман. – Той, что, конечно же, принесет ей любовь – в любой форме, какую та способна принять.

– И вы считаете, что это что-то изменит? – по-прежнему сомневался Томас.

Доротея одарила его проницательной улыбкой.

– Доверьтесь мне, – сказала она.

Июль, 23-е

Бишопсгейт, Лондон

Выйдя на станции «Ливерпуль-стрит», Барбара Хейверс спросила себя – какого черта я согласилась на эту авантюру с Доротеей Гарриман? У них с секретаршей отдела имелось только одно общее: две Х-хромосмы – и любое постижение глубин или мелководья их личностей было неспособно изменить сей непреложный факт. Кроме того, Доротея отказалась сообщить конечный пункт их совместной вылазки. Сказала лишь: «Мы начнем с Ливерпуль-стрит, детектив-сержант Хейверс. Я имею в виду вокзал. Мы встретимся там и решим, куда нам отправиться дальше. Но сначала я должна заскочить в одно место на Вентворт-стрит. Вы там были?..»

Позже Барбара поняла: невинность этого вопроса должна была ее насторожить. Увы, в тот момент она не увидела в нем ничего, кроме предложения Доротеи Гарриман вдвоем скоротать свободные от службы часы. Поскольку в день и час предполагаемой вылазки в город она была ничем не занята – впрочем, была ли она в данный момент своей жизни занята хоть чем-нибудь? – Барбара пожала плечами и сказала, что Вентворт-стрит ее вполне устраивает, но нет, она там никогда не была. Она понятия не имела, что можно ожидать в этом районе Лондона, не считая взбесившихся экскаваторов и подъемных кранов и вечного грохота строительных работ. Но в любом случае приглашение составить компанию Доротее Гарриман было ей в новинку.

Хейверс не помнила, когда в последний раз была на вокзале Ливерпуль-стрит, но когда, выйдя из метро, оказалась в огромной его пасти, она точно знала, что раньше это место было совершенно другим. Теперь же это был гигантский торговый центр, совмещенный с вокзалом. Из динамиков гремели объявления, мимо нее куда-то спешили люди с сумками, портфелями и рюкзаками… Полицейские в форме расхаживали туда-сюда, выглядывая потенциальных террористов среди проходивших через рамки металлоискателей мужчин и женщин, молодых и взрослых, пенсионеров и девушек-подростков с пакетами в половину человеческого роста в одной руке и смартфоном в другой.

Они договорись встретиться в цветочном магазине, который, как заверила Барбару Доротея, та найдет без особых хлопот. Так оно и оказалось. Подойдя, сержант увидела секретаршу отдела, без зазрения совести флиртующую с неким джентльменом далеко уже не первой молодости, который пытался вручить ей охапку тубероз.

Хейверс подошла к ним и извинилась за опоздание, сказав в свое оправдание то, что любой лондонец, который пользуется метро, уже давно ожидал услышать, когда кто-то опаздывал на встречу или свидание: «Северная линия. Там на платформе когда-нибудь начнется бунт».

– Ничего страшного, – ответила ей Гарриман и, помахав древнему джентльмену, взяла Барбару под руку и доверительно сообщила: – Я успела выпить латте с обезжиренным молоком, купить новые трусики и отклонить непристойное предложение семидесятилетнего лорда. Вы заметили, что мужчины никогда не принимают близко к сердцу факт своего старения? Зато нас, женщин, постоянно бомбардируют напоминаниями о том, что средний возраст не за горами и мы даже не заметим, как возле глаз появятся морщинки?

Барбара не заметила. Ей никогда не делали предложений, пристойных или непристойных. Что же касается морщинок, то до сего времени ее попытки избежать их ограничивались рассматриванием себя в зеркале не дольше, чем то было нужно, чтобы разглядеть застрявшие между передними зубами частички шпината, в тех редких случаях, когда она ела шпинат.

Они зашагали наверх, к выходу, куда поднимались сразу несколько эскалаторов. Хейверс бросила взгляд на наряд Доротеи, не иначе как предназначенный специально для похода в Восточный Лондон: симпатичные зауженные книзу синие брючки и коричневые с белым балетки. Брючки дополняла футболка в красно-белую полоску и сумочка в тон обуви. Короче, в выходные дни Доротея Гарриман выглядела столь же стильно, что и в дни рабочие.

В отличие от нее, Барбара восприняла слово «вылазка», которое употребила ее спутница, буквально и оделась соответствующим образом: спортивные брюки на кулиске, футболка с броской надписью «Ты разговариваешь сам с собой или делаешь вид, будто я слушаю?» и – по случаю прогулки с коллегой – новые кроссовки. То, что это были высокие кроссовки с леопардовым принтом, кое о чем говорило. По крайней мере, надевая их, сержант именно так и думала. Теперь же ей казалось, что они слегка… не в тему, если можно так выразиться.

Ладно. Проехали. Слишком поздно что-то менять, решила Барбара. Она поспешила вслед за Доротеей к эскалатору и еще наверху решила отпустить ей комплимент. Она сказала секретарю – что потребовало от нее подобрать точное слово, – что та выглядит «потрясно». Гарриман любезно ее поблагодарила, пояснив, что это все ради Вентворт-стрит.

Хейверс была ошарашена.

– Надеюсь, вы не хотите сказать то, что, по-моему, вы хотите сказать? – уточнила она с подозрением.

– Что именно? – уточнила, в свою очередь, ее собеседница.

– Что вы собрались меня преобразить. Это мы уже проходили, Ди. Дохлый номер.

– Господи, нет же! – ответила Доротея. – Я и не думала. Просто завтра днем я приглашена на вечеринку на свежем воздухе и мне совершенно нечего надеть. Ничего, что я не надевала бы в тысячный раз. Это всего пять минут!

– А после этого?

– Если не ошибаюсь, сегодня в Спиталфилдс работает блошиный рынок. Вас интересуют такие рынки, сержант?

– Разве я похожа на человека, который интересуется блошиными рынками? – спросила Барбара. – Признайтесь, Ди, что вы задумали?

– Ничего, – ответила Гарриман и, сойдя с эскалатора, направилась к выходу. Однако она была вынуждена остановиться, когда ее коллега чуть более настойчиво окликнула ее по имени.

– Надеюсь, вы не собралась взять меня на поруки? – строго спросила Барбара. – Или это чей-то приказ? Ардери сказала вам: «Сделайте что-нибудь с сержантом Хейверс, потому что с ней не всё в порядке». И вы спешите встать перед ней по стойке «смирно».

– Вы шутите: что такого я могу «сделать» с вами? Пойдемте дальше, хватит упираться! – заявила Доротея и, на всякий случай взяв свою спутницу под руку, потащила ее дальше.

Вскоре они были в Бишопсгейт, где современный лондонский Сити с его огромными стеклянными башнями неумолимо наползал на Лондон довикторианской эпохи. Точнее, на ту его часть, что именуется Спиталфилдс. Здесь необузданный капитализм делал все для того, чтобы уничтожить историю столицы. Там, где к облакам не успели взмыть новые небоскребы транснациональных корпораций, сетевые магазины, принадлежавшие неизвестным транснациональным магнатам, делали практически то же самое.

Тротуары были запружены людьми. Как и проезжая часть. Но эти толпы нисколько не мешали Доротее. Все так же держа Барбару под руку, она легко прокладывала путь в массе пешеходов, машин, автобусов и такси, если им требовалось перейти на другую сторону улицы. Хейверс ожидала, что она вот-вот нырнет в один из магазинов, мимо которых они проходили, но нет. Вместо этого минут через пять марш-бросок по местным улицам, которые с каждым разом становились все у́же и у́же, вывел их из этого гигантского человеческого муравейника, и они вновь оказались в Лондоне другого столетия.

Внезапно перед ними во всем своем закопченном кирпичном великолепии возникли дома XVIII и XIX веков. В некоторых имелись жилые квартиры, другие оказались сомнительного вида торговыми заведениями. Лавки, где продавались яркие сари, подозрительного вида парикмахерские салоны со средиземноморскими названиями, уцененки, пабы под названием «Ангел» или «Свинья и свисток», кафе, в которых кофе подавали белым или черным, заливая кипятком из чайника растворимый порошок. Через сотню ярдов раскинулся рынок под открытым небом. Прилавки здешних торговцев поражали разнообразием товара. Тут можно было купить все, от деловых костюмов в тонкую полоску до эротического нижнего белья. Торговали здесь и готовой едой: в воздухе витали ароматы карри, тмина, горячего масла и рыбы.

Окинув взором рынок, Доротея с нескрываемым удовольствием вздохнула.

– Знаю, вы всегда задавались вопросом, – сказала она, обращаясь к Барбаре. – Но я не люблю распространяться на эту тему. Мало ли что могут подумать люди.

Хейверс недоуменно насупила брови. О чем это она?

– Вот так я одеваюсь, – продолжила Гарриман, указав на бесконечные ряды торговцев одеждой, что, подобно реке, протянулись вдоль улицы. – Двенадцать фунтов за платье, сержант. Двадцать за костюм. Тринадцать за пару обуви. Относив один сезон, можно их выбросить, потому что они, того и гляди, сами скоро развалятся.

Барбара перевела взгляд с торговых рядов на свою спутницу и покачала головой.

– Я вам не верю, – сказала она. – Вы такое не носите, Ди.

– Конечно, иногда бывает и фирменная вещь, – согласилась Доротея. – Без них нельзя, ведь так? Всегда нужно иметь теперь что-то приличное, что не раз пригодится. Но все остальное – здесь. Дешево сшито и дешево продано, но… – Секретарь многозначительно подняла палец. – Вы даже не представляете, какие чудеса творит с вещью хороший паровой утюг! А пуговицы! Прежде чем что-то надеть, важно поменять пуговицы и подобрать нужные аксессуары.

Спиталфилдс, Лондон

Барбара сомневалась, что медленное прочесывание рынка доставит ей удовольствие – кстати, как вскоре выяснилось, это был знаменитый рынок Петтикоут-лейн. Она не стала мешать Доротее Гарриман в ее охоте за шмотками.

Повторив, что ей требуется платье для предстоящей садовой вечеринки, секретарша добавила к своему рассказу тот факт, что на этом мероприятии будет присутствовать Некий Молодой Банкир. Она твердо решила обратить на себя его внимание. Если детектив-сержант Хейверс согласна молча постоять рядом и понаблюдать, то она не станет возражать.

С другой стороны, если детектив-сержант хочет самостоятельно что-то для себя выбрать, она с радостью порекомендует ей свою любимую лавку, где семья из шести бывших граждан Бангладеш зарабатывает на жизнь изготовлением подделок модных брендов, какие носят знаменитости и пара-тройка модниц из числа членов королевской семьи.

– Я не знаю, как они это делают, – объяснила Доротея. – Не иначе как с помощью хакеров. Стоит кому-то что-то надеть на премьеру фильма, на скачки в Аскоте или для визита в Белый дом, как здесь эту вещь можно найти уже через пять дней. Виртуозная работа. Ну так как, пойдете походите одна – или составите мне компанию?

– Пойду похожу одна, – заверила ее Барбара. Гарриман моментально просияла, однако ее спутница поспешила добавить: – Вон там. – И она указала на продовольственные ряды.

Доротея вздохнула.

– Не поверю, что вы настолько безнадежны, как вы пытаетесь в том меня убедить, детектив-сержант Хейверс, – сказала она.

– Думайте, что хотите, – ответила Барбара и с этим словами удалилась изучать съедобные дары Гулстон-стрит. Те были представлены в изобилии, разнообразны и буквально умоляли их купить.

Она брела по улице, поглощая вторую порцию цыпленка из ресторана индийской кухни, когда наткнулась на витрину магазина одежды, которая буквально выросла перед нею в конце переулка. Заведение называлось «Убойная киска», и его витрина была полностью отдана футболкам.

С бумажной тарелкой в руке сержант подошла ближе, чтобы рассмотреть товар. Увы, все футболки, как назло, были черными, с довольно неприличными рисунками и надписями, что делало их непригодными для носки. Куда в такой пойдешь? Разве что в гости к матери, чье нынешнее умственное состояние не позволит ей по достоинству оценить всю тонкость этих двусмысленностей.

Ладно, фиг с ними, с футболками, подумала Барбара. Она уже собралась отойти от витрины, но тут ей в глаза бросился красочный плакат, прилепленный к витринному стеклу. Плакат сообщал о выходе в свет книги и встрече с ее автором. «В поисках мистера Дарси[4]. Миф о счастливой супружеской жизни», – было написано крупными буквами вверху. Ниже стояло имя автора, Клэр Эббот, и сообщалось, что она будет выступать перед читателями в институте Бишопсгейта. В первую очередь приглашались женщины. Мужчинам предлагалось рискнуть и присоединиться к ним.

Лондон, Спиталфилдс

Барбара решила посетить это мероприятие по двум причинам. Первой стал поздний ленч на рынке Спиталфилдс в обществе Доротеи. Расположившись в небольшом кафе за стильным металлическим столиком на похожих на вытянутые дуршлаги стульях, они утоляли голод фирменными блинчиками. Изящно развернув бумажную салфетку, Гарриман повела разговор, которого ее спутнице удавалось избегать всю свою взрослую жизнь. Нанизав на вилку кусок блинчика с начинкой из курятины и спаржи, она сказала Барбаре:

– Детектив-сержант, хочу спросить у вас напрямую: когда у вас в последний раз был приличный перепихон? Со стонами, всхлипами, с хватанием за спинку кровати. Этакий эротический опус, которым дирижировал мужчина, знающий толк в этом деле. Это, разумеется, исключает лиц мужского пола из числа посещавших частные школы. Вы понимаете, что я имею в виду.

Доротея какое-то время терпеливо жевала, пока сидящая рядом с нею женщина тянула с ответом, глядя на мать с ребенком за соседним столиком. В данный момент там кипела битва двух воль в отношении игрушечного грузовичка, который малышу хотелось покатать по тарелке с едой. Не дождавшись ответа, секретарь сказала:

– Не заставляйте меня клещами вытаскивать из вас правду.

Эти слова она подкрепила бесцеремонным хлопком по руке своей спутницы.

Барбара повернулась к ней.

– Никогда, – произнесла она.

– Никогда – в смысле, что вы никогда не ответите, или никогда… ну вы понимаете…

– В последнем смысле.

– Так вы?.. Вы хотите сказать, что вы девственница, я правильно поняла? Конечно же, нет! – Доротея наклонила голову и смерила коллегу пристальным взглядом. Написанный на ее лице ужас свидетельствовал о том, что ее осенила некая мысль. – Так оно и есть. Боже… Неудивительно. Какая глупость с моей стороны! Когда детектив-инспектор Линли сказал, что…

– Инспектор? О, какая прелесть! Вы с инспектором Линли обсуждаете мою интимную жизнь? – возмутилась Хейверс.

– Нет-нет-нет! Я лишь хочу сказать, что он тревожится за вас. Ваши друзья уехали в Пакистан. Мы все тревожимся за вас… В любом случае, давайте сменим тему разговора.

– Ди, это бесполезно. И вы сами знаете это, потому что вы не идиотка. Давайте называть вещи своими именами. Я работаю с утра до ночи. И когда дело касается секса, то я…

– Только не говорите то, что собираетесь сказать. Еще никто на этой грешной земле не был занят настолько, чтобы не найти времени для секса, – возразила Доротея. – Боже праведный, детектив-сержант, сколько на это нужно? Минут десять? Двадцать? Тридцать, если захотите еще принять душ? – Она подумала и добавила: – Допустим, час, если вам требуется продолжительная прелюдия. Но дело в том…

– …что мы собрались сменить тему разговора, – напомнила ей Барбара. – Давайте лучше поговорим о кинофильмах. О телепередачах. Или о книгах. О знаменитостях. О ком-нибудь из королевской семьи, с огромными передними зубами или без. Выбирайте. Я готова поддержать тему.

– Тогда последний вопрос. Вам нужен мужчина? Вы хотите иметь жизнь вне стен управления лондонской полиции?

– Полицейские оставляют после себя разрушенные браки, – заметила Хейверс.

– Вы только посмотрите на своих коллег!

Барбара взяла в руки меню, чтобы изучить, что еще в нем есть. В данный момент ей явно не помешал бы еще один блинчик, а то и целый десяток.

Увы, ее собеседница упрямо гнула свою линию.

– Господи, я же не о браке! Разве я замужем? Разве я похожа на замужнюю женщину? Разве, глядя на меня, скажешь, будто я отчаянно хочу замуж?

– Если честно? Да, скажешь. Кто из нас час назад щебетал о каком-то типе, на которого нужно произвести впечатление на вечеринке?

– Вообще-то… Допустим, я так сказала. Но цель ведь в другом: произвести впечатление, назначить свидание, перепихнуться – и все. И если это приведет к чему-то большему, я не против. В конце концов, нам всем хочется замуж.

– Нам всем?

– Естественно. Мы врем самим себе, когда говорим, что нам это не нужно.

– Я не вру.

– И я должна в это поверить?

– Брак – это не для всех, Ди.

– Чушь собачья.

Барбара встала из-за стола и подошла к стойке заказов.

– Хочу еще один блинчик, – пояснила она по пути туда.

Когда же сержант вернулась к столу, то поняла: резко оборвав обсуждение своей интимной жизни, она лишь подарила себе паузу в их назревающем конфликте.

Сиденье ее стула – еще недавно занятое ее внушительной попой – теперь было занято не менее внушительным пакетом. Хейверс подозрительно прищурилась, а затем ее взгляд переместился с пакета на Доротею.

– Мне пришлось это купить, – сказала та. – Я знаю, оно вам пойдет. Вы не должны спорить со мной, детектив-сержант Хейверс.

– Вы же обещали, Ди, что не станете даже пытаться меня переделать.

– Знаю, знаю. Но когда я увидела эти… кстати, вы ведь тоже упомянули сегодня мою одежду. Я лишь хотела, чтобы вы поняли: легкая небрежность – это не… Послушайте. Это всего лишь брюки, жакет и рубашка. Просто примерьте их. Расцветка ваша, обещаю вам, жакет будет сидеть как влитой, а брюки…

– Прекратите. Прошу вас. Ну, хорошо, если я скажу, что примерю все это, вы отстанете от меня? – Не дожидаясь ответа, Барбара столкнула пакет на пол и вытащила из сумки кошелек. – Сколько вы заплатили?

– Боже мой, нет! – запротестовала Гарриман. – Это мой подарок, детектив-сержант.

Это положило конец спору. Вернувшись в тот вечер домой, Хейверс засунула пакет с одеждой под диван и выбросила случившееся из головы. Сотрудница полиции вообще забыла бы о злосчастном походе в Спиталфилдс, если бы не «Радио-4», которое она включила, прежде чем приступить к стирке трусов в кухонной раковине. Натянув веревку для просушки, Барбара полоскала исподнее в пене из жидкости для мытья посуды, когда до нее донесся заливистый голос радиоведущего, обращенный к гостю студии:

– Все это, конечно, замечательно, но вы, как мне кажется, оспариваете естественный порядок вещей. Поэтому хочу спросить вот о чем. В какой момент это становится или позой ради славы, или громким заявлением своей позиции?

Ведущему ответил резкий женский голос. Причем не проговорил, а, скорее, пролаял:

– Естественный порядок вещей? Мой дорогой, со времен трубадуров западная цивилизация побуждала женщин верить в то, что «однажды ко мне явится мой прекрасный принц», что вряд ли естественно, а также в то, что – более, чем что-либо другое, – делало женщин зависимыми, необразованными, плохо информированными и готовыми на все, от бинтования ног, как в Китае, до удаления ребер с тем, чтобы получить талию пятилетней девочки и усладить мужской взор. Нам предлагают инъекции, позволяющие скрыть морщины на лице, одежду, по своему удобству напоминающую «ласковые объятья» боа-констриктора, в которую мы должны втискивать жир на боках, краску для волос для борьбы с сединой – мы всегда должны выглядеть молодо – и самую неудобную в истории обувь, потворствующую странным фантазиям, таким, как облизывание лодыжки, сосание пальцев ног, и – уж поверьте! – телесные наказания мальчиков.

Радиоведущий усмехнулся.

– И все же женщины сами идут на подобные жертвы, – заметил он. – Никто их не заставляет. Они платят деньги. Или снимают их с кредитной карточки, в надежде на то…

– Это не надежда. Что я и пытаюсь показать. Это бездумное, механическое поведение, призванное произвести результат, которого, как им внушили, они непременно должны добиться.

– Но мы ведь говорим не о рабах, мисс Эббот. Вряд ли вы станете спорить с тем, что они – добровольные участники… Ведь их никто не принуждает. Разве можно назвать это порабощением? По-моему, нет.

– Какой выбор есть у женщин, если их постоянно бомбардируют образами, которые впечатываются в их сознание с того момента, когда они впервые берут в руки журнал или пульт от телевизора? Женщинам с младенчества внушают, что без мужчины они ничто и что они еще более ничтожны, если в течение шести месяцев после захвата «своего» самца у них в животе не завелся «пузожитель» – Господи, кто придумал это дурацкое слово? И чтобы обзавестись требуемым мужчиной и требуемым пузом, они, черт побери, уходя утром из дома, должны иметь идеальную кожу, белые зубы, ресницы, в меру длинные, в меру изогнутые и в меру черные, а все потому, что вдруг возле их порога им встретится ожидающий их прекрасный принц с охапкой роз.

– Однако вы сами дважды были замужем. Что, если ваша нынешняя позиция – это лишь следствие вашего разочарования неудачными браками?

– Разумеется, можно считать и так, – согласилась собеседница ведущего. – Можно также сказать, что моя нынешняя позиция есть следствие того, что благодаря личному неудачному опыту с моих глаз спала заслонявшая их ранее пелена. Ко мне пришло понимание того, что замужество и материнство, слепо выбранные с целью удовлетворить чье-то определение успешной жизни или же выбранные без учета других вероятностей, лишают женщину тех самых возможностей, которые позволяли мужчинам доминировать над ними, начиная с библейских времен райского сада. Моя позиция следующая: женщины должны иметь право выбора, причем делать это следует с открытыми глазами, хорошо представляя себе все его последствия.

– Что, по-вашему, не включает в себя «они жили долго и счастливо»…

– Поверьте мне, когда Золушка впервые услышит, как ее прекрасный принц шумно пукнет, идею счастливой семейной жизни можно смело сливать в унитаз.

Радиоведующий расхохотался.

– Думаю, на этом можно поставить точку. Мы разговаривали с иконой феминизма Клэр Эббот о ее противоречивой книге «В поисках мистера Дарси. Миф о счастливой супружеской жизни». Завтра вечером в половине восьмого мисс Эббот выступит в Бишопсгейтском институте на встрече с читателями. Приходите туда пораньше, чтобы занять места. Что-то подсказывает мне, что там соберется толпа…

Июль, 24-е

Лондон, Сити

Через восемь месяцев после того, как она ушла от мужа, Индия Эллиот вновь взяла себе девичью фамилию. А все потому, что за две недели до этого она согласилась на второе свидание с мужчиной, с которым познакомилась в автобусе, возвращаясь из клиники в Сент-Дунстан-Хилл в свой задрипанный домишко в Камберуэлле. До этого она носила имя Индия Голдейкер, хотя, если честно, это сочетание ей никогда не нравилось. Фамилию мужа она взяла лишь потому, что на этом настоял Чарли, когда она выходила за него замуж.

– Дорогая, если не изменить фамилию, согласись, какая из тебя замужняя женщина? – кажется, так он сказал, наполовину в шутку, наполовину всерьез. – Нет, ты, конечно, замужем, но оставить девичью фамилию – это все равно, что прятать этот факт от всего мира.

В общем, она уступила ему. Ведь если Чарльз на чем-то настаивал, он всегда добивался своего. В конце концов, что такое фамилия? Сущая мелочь. Так что какая разница? Чарли было приятно, что Индия взяла его фамилию, ей же хотелось его порадовать.

Поначалу их отношения складывались идеально, и все остальное тоже было близко к совершенству. Но теперь, все эти восемь месяцев после того, как ушла от него, Индия знала, что проявила излишнюю уступчивость в браке. Она также была вынуждена признать, что была абсолютно очарована матерью своего любимого.

В первый раз, когда Чарли представил ее Каролине Голдейкер, Индии показалось, что ею восхищаются, что ее обнимают искренне и что ей очень рады. В тот день в Дорсете, когда Чарльз отправился в пекарню отчима посмотреть новый нагревательный элемент для огромных печей, Каролина доверительно сообщила Индии за чаем, как она рада, что «Чарли наконец-то кого-то нашел, после всех его долгих колебаний и нерешительности, причина которых – полученное им образование». Затем, через четыре дня после их знакомства, будущая свекровь прислала ей шарфик, который купила в торговом центре «Свонс-Ярд» в Шафтсбери, сопроводив подарок короткой запиской: «Милой Индии в знак искреннего восхищения от мамы Чарли».

Расцветка шарфика идеально гармонировала с цветом ее лица, как будто Каролина заранее изучила невесту сына с головы до ног и теперь знала, что ей идет, а что нет.

«Милой Индии» было написано и на открытке, которая прилагалась к серебряному браслету, который – ну кто бы мог подумать! – Каролина нашла «в одном из местных благотворительных магазинов. С любовью, от мамы Чарли». За браслетом последовала нитка бус, сумочка и очередная мелочь из антикварного серебра. Не всё сразу, конечно. И не каждый день. Даже не каждую неделю. Но Каролина продолжала присылать подарки по почте или же передавала их с Чарли, когда тот приезжал в Шафтсбери, а делал он это регулярно, навещая мать и отчима.

Затем одним воскресным днем, когда они с Чарли отправились в Дорсет на обед, Каролина доверительно сказала ей:

– Спасибо тебе, что ты даришь мне радость, Индия. Всю жизнь я хотела иметь дочь – только прошу тебя, не говори это моим мальчикам! – и мне очень приятно делать тебе подарки, когда мне попадается на глаза какая-нибудь милая вещица. Только не притворяйся, будто тебе нравится абсолютно все! Что-то совершенно не глянулось? Передари подруге. Я нисколько не обижусь.

Эта женщина была такой разумной, такой общительной! Она была готова до бесконечности делиться историями про «ее мальчиков». Постепенно Индия стряхнула с себя свою обычную сдержанность, убежденная в том, что ее скованность в общении с матерью Чарли – это не что иное, как результат, вернее, недостаток ее собственного воспитания. Дочь карьерных дипломатов, она выросла в убеждении, что когда живешь кочевой жизнью, меняя города и страны, то единственные люди, кому можно безоглядно доверять, кто в любой ситуации, особенно в чужой стране, при соприкосновении с чужой культурой, всегда придет на помощь, – это родители.

Но Каролина Голдейкер не была чужестранкой. Она родилась в Колумбии, однако с раннего детства живет в Англии. Неудивительно, что вскоре Индия была просто очарована этой женщиной. Поэтому, когда они с Чарли поженились и Каролина спросила ее: «Ты можешь называть меня мамой?» – Индия, хотя ее собственная мать была жива и здорова и, по правде говоря, была единственным человеком, кого ей хотелось называть матерью, все-таки согласилась.

Она убедила себя, что в этом нет ничего страшного. Собственную мать она всегда называла «мама́» с ударением на втором слоге, как то принято у представителей британского высшего общества, так что слово «мама» для нее почти ничего не значило. А вот для ее свекрови это значило многое, и она этого не скрывала. Когда Индия в первый раз назвала ее «мамой», лицо Каролины буквально просияло от радости, равно как и лицо Чарли. Когда мать отвернулась, он шепнул жене: «Спасибо», и Индия прочла в его голубых глазах любовь и благодарность.

Нет, конечно, не все в их отношениях было идеальным. Случалось всякое. Но Индия трезво задавала себе вопрос: а какой брак идеален? Из разговоров с собственной матерью и подругами она знала, брак – это череда компромиссов, а также чересполосица семейных бурь и непогожих дней в отношениях супругов.

Но в этом был смысл. У вас есть спутник жизни, с которым вы живете рядом, взрослеете, обретаете житейскую мудрость. Ведь без этого жизнь и жизнью назвать нельзя.

Лично Индии сильно помогло то обстоятельство, что когда они с Чарли познакомились, он был аспирантом и писал работу по психологии. Случилось это однажды днем в клинике, где она работала. Чарльз лежал на столе для акупунктуры, а она, чтобы его успокоить, что-то тихо приговаривала, вводя первую из тонких иголок в кожу черепа нервного пациента. Будучи дипломированным психологом, Голдейкер знал, как люди меняются в браке, как развиваются их отношения. Когда же он начал работать практикующим психологом, его познания в этой области росли с каждым днем.

Когда они поженились, он уже был преуспевающим психотерапевтом, чьи знания и опыт помогали Индии и ему самому преодолевать трудные моменты их взаимоотношений. И хотя ей не нравилось, что он имел привычку прибегать к терапевтическим методикам, особенно в те моменты, когда разногласия между ними приобретали чересчур острый характер, стоило ей сказать, что он «снова взялся за свое», как Чарли тотчас прекращал разговаривать с нею как с пациенткой и спешил извиниться. А стоило ему это сделать – с видом, полным раскаяния, сказать «прости, дорогая» – как любой конфликт гас сам собой.

Увы, все это закончилось, когда в Дорсете погиб его брат Уилл.

Один-единственный истеричный звонок Каролины стал первым ударом по отношениям Индии с мужем. Постепенно она осознала, сколь хрупкими те были на самом деле. Смерть Уильяма была полна вопросов. Как, где, почему?..

Впрочем, то были лишь мелкие подробности чудовищного факта: Уилл взбежал на вершину меньшего из двух утесов в приморском городке под названием Ситаун. Утес, который повыше, вздымается над каменистым берегом на высоту 650 футов, а второй, пониже, ставший местом его гибели, – на 500 футов, резко обрываясь вниз. Только один человек знал точно, что в тот ужасный день подтолкнуло Уилла на этот шаг. Остальные верили во что-то свое – в то, во что они были готовы поверить, или, наоборот, не готовы, – или же просто отказывались посмотреть правде в глаза.

Чарли был из числа последних. Индии было трудно в это поверить, и еще труднее – жить дальше, зная об этом. Мой муж – психотерапевт, говорила она себе. Тогда почему же он, словно страус, прячет голову в песок, избегая собственных чувств и правды? Но именно так и было. Чарльз избегал упоминать имя брата, изображал фальшивое веселье – этакий оптимист, шутник и все такое прочее, которое она, как предполагалось, должна была воспринимать как настоящее. А чего стоили его вечные шутки, совершенно не смешные, или неуместные замечания, совершенно не в его духе? Постепенно Индия начала сомневаться в том, что она вообще знала своего мужа. Все это было призвано помочь ему пережить дни, превратившиеся для него в одну сплошную мучительную пытку, и это при том, что каждое мгновение буквально кричало про страшную правду, которой он отказывался посмотреть в глаза и которую отказывался принять. Он не сумел помочь собственному брату.

Смерть Уилла вовсе не была той ужасной случайностью, когда кто-то слишком близко подошел к краю обрыва, который, будучи смесью глины и песка, оказался предательски неустойчив. Нет, Уильям не позировал для фото на фоне моря, не взбежал вверх по склону под воздействием наркотика, выскочив из туристической палатки, в которой ночевал вместе с Лили Фостер. Нет, это был намеренный стремительный бросок к вершине утеса при свете дня, причем его возлюбленная бросилась за ним следом.

Лили Фостер видела весь этот ужас – единственная свидетельница того, как молодой человек спрыгнул с утеса навстречу собственной смерти. Там, внизу, он ударился головой о камень, вслед за чем шаткий край обрыва обрушился на него сверху, как будто в насмешку похоронив его под собой.

Как же сохранить душевное здоровье, когда твой единственный брат свел счеты с жизнью? Способ сохранить его наверняка был. Его просто не может не быть. Индия была в этом уверена. Увы, Чарли Голдейкер упрямо отказывался его искать. А Индия Эллиот – которой она теперь снова стала и которой будет и дальше – терпела это, так же как и прочие тяготы их брака, ровно столько, сколько смогла физически. Ее хватило всего на два с половиной года после смерти Уилла. Потом она поняла – пусть даже понимание это далось ей с великим трудом, – что бывают времена, когда можно спасти только одну жизнь – собственную.

Частью этого спасения был уход от Чарли. Другой частью, как ей казалось, стал Натаниэль Томпсон, к которому она согласилась прийти на второе свидание. Правда, он предпочитал, чтобы его называли Нэт. Индия же предпочитала называть его полным именем – так ей нравилось больше, – однако уступила его пожеланию.

– Хорошо, пусть будет Нэт, – сказала она.

И когда после семи совместных поездок в автобусе от Сент-Дунстан-Хилл до Камберуэлла он спросил ее, не желает ли она выпить бокал вина в одном заведении рядом с Камберуэлл-Грин, Индия ответила: спасибо, эта идея ей нравится, вот только от Камберуэлл-Грин, если она там выйдет, до ее дома будет далековато.

Бокал вина превратился в ужин с последующим кофе. Когда они вышли на улицу, час был уже поздний, и Натаниэль по телефону вызвал такси и поехал вместе с ней, а затем отправился домой после невинного поцелуя в щечку и обещания «увидимся завтра».

Индия сочла такую перспективу вполне реальной. Свидание с Нэтом Томпсоном показалось ей очень даже заманчивым, чего она от себя не ожидала. Поэтому, когда на следующий день в автобусе Нэт сказал ей о новой выставке в картинной галерее Тейт, которую он подумывает посетить, и полюбопытствовал, нет ли у нее интереса составить ему компанию, если у него будет два билета, она ответила положительно. И после этого вновь стала называть себя Индия Эллиот. Чарли обнаружил это, когда позвонил ей в клинику. Разумеется, он расстроился.

– Подумай сама, Индия. На моем месте расстроился бы любой.

Но она стояла на своем.

Это было до того, как появилась его мать. Хитрая Каролина записалась на прием в ее клинике. Что еще хитрее – под фамилией Маккеррон. Индия равнодушно скользнула глазами по медицинской карточке, которую вынула из держателя на двери кабинета иглоукалывания, не придав фамилии пациента особенного значения. Некто К.К. Маккеррон. Новенький, увидела она. Вернее, новенькая. Замужем. Сорок девять лет. Страдает от непонятных болей в бедре.

– Миссис Маккеррон… – сказала Эллиот, входя в кабинет, но, едва переступив порог, осеклась, держась за дверную ручку.

Первыми словами Каролины были:

– Пожалуйста, Индия, не сердись на меня. Я подумала, вдруг ты не захочешь меня видеть, если я запишусь под фамилией Голдейкер. Я тут приехала в Лондон, чтобы присутствовать на мероприятии Клэр, и заодно решила… Сейчас сама видишь…

Она сидела на стуле в углу кабинета.

Свет был тусклым, как и полагается свету в больнице, отстроенной на руинах того, что некогда было древней церковью эпохи англосаксов, в свое время перестроенной сэром Кристофером Реном. Ее развалины – результат немецких бомбардировок – теперь стали садом в виде концентрических окружностей. Был здесь фонтан, призванный своим журчанием приглушить шум уличного движения на Лоуэр-Темз-стрит, зеленые насаждения и лужайки, а также древние стены без крыши, вздымающиеся к небу. От творения самого Рена оставалась лишь башня, в которой и разместилась клиника. Маленькие комнатки и несколько окон – вот и всё.

Индия не знала, что на это сказать, и потому ограничилась коротким:

– Я не сержусь.

Что, кстати, было правдой. Она не была уверена, что почувствовала, неожиданно увидев в кабинете свекровь. Разве что удивилась тому, что Каролина еще больше прибавила в весе. Однако, судя по биению пульса в ушах, что-то Эллиот все-таки испытала и понимала, что ей же самой будет лучше, если она поймет, что именно.

Положив медицинскую карту на стол, Индия села на стул врача. Теперь ее и свекровь разделала только кушетка для процедур.

– Смотрю, ты занялась собой. Новая прическа, новый цвет волос, косметика тоже новая… – прокомментировала Каролина. – Даже не знаю, что на это сказать. Неожиданно как-то. Ты всегда была такой естественной…

– Верно. Была, – согласилась врач, но ничего не добавила из того, что могла бы. Что ее якобы естественный облик на самом деле был искусственным и создан по настоянию Чарли, чтобы угодить его матери. Каролине Голдейкер не нравились молодые женщины, которые, по ее словам, стремились изменить свой «природный» облик. Чего Чарльз никогда не мог объяснить, так это того, почему его мать этого так не любила. Сама она регулярно красила волосы и щедро пользовалась косметикой. Увы, совместными усилиями свекровь и Чарли вынудили ее обойтись без туши для ресниц и губной помады даже в день свадьбы. «И о чем только я тогда думала?» – спросила теперь себя Индия.

Каролина открыла сумочку. На какой-то миг Эллиот решила, что свекровь пришла сделать ей подарок и сейчас достанет его из сумки. Со своей стороны, она, разумеется, откажется. Вместо этого «пациентка» извлекла пачку бумажных носовых платков, как будто зная, что те понадобятся ей уже в ближайшие минуты.

– Мне сказали, что теперь ты Индия Эллиот. По телефону, когда я записывалась на прием. Я спросила про Индию Голдейкер, но мне сказали, что ты теперь Эллиот. Как же это понимать? Он и без того безутешен. Это же окончательно его убьет! Нет-нет, ничего не говори! Выслушай меня, это займет всего одну минутку, и я уйду.

Индия знала, чем все это закончится. Она и без того отвратительно чувствовала себя из-за того, что ушла от Чарли. Ощущение было такое, будто она, шагая по улице, наступила на кого-то, кто лежит раненый на тротуаре, истекая кровью. Но она также сделала все – как ей казалось, – чтобы помочь мужу справиться со смертью брата, и теперь он должен был сделать что-то сам, без посторонней помощи. Но не делал.

Каролина как будто прочла мысли невестки. Наверное, те были написаны на ее лице.

– Горе не имеет конца, – сказала она. – Нельзя требовать, чтобы кто-то быстро пережил смерть – тем более такую, как смерть Уилла, – как то бывает, когда скорбишь о смерти друга или даже супруга. Ведь это был его брат. – Ее подбородок задрожал при слове «брат». Индия поняла, как нелегко Каролине вспоминать про самоубийство младшего сына. Тем не менее она заговорила дальше, хотя по ее щекам кривыми дорожками уже ползли слезы. – Другого брата у него не будет. Уилла не соберешь по кусочкам, чтобы начать жить дальше. У тебя самой нет ни сестер, ни братьев. Тебе не понять, насколько близки они были. Чарли заменял Уиллу отца, когда у него не было настоящего, неравнодушного отца, хотя ему самому тогда было всего десять лет. Но он всегда оказывался рядом с Уиллом, когда тот нуждался в товарище, в защитнике. Он был для него тем, чем не смог для них стать родной отец. Индия, пойми, у меня и в мыслях не было баловать моих сыновей. Но когда ребенок в беде, когда ему плохо, мать должна что-то делать, если хочет избежать чего-то худшего, что только может случиться. И такое случилось. И вот теперь, когда Уилла больше нет, Уилла, его единственного брата, Чарли лишился еще и тебя. Ты не должна так поступать Ты должна понять, к чему это приведет, должна понять, как я боюсь…

Каролина вскинула руки в умоляющем жесте.

Индия подошла к свекрови. Ей был понятен глубокий страх этой женщины. Та боялась за старшего сына – вдруг он тоже наложит на себя руки? Индия сама этого опасалась. Именно страх за него вынуждал ее более двух лет оставаться с ним рядом, пока не случится нечто такое, что заставит Чарли взяться за себя. Но она устала служить ему опорой, подушкой безопасности, этакой жилеткой для его слез, и уход от него стал для нее единственным спасением.

– Ему требуется помощь, – сказала Индия. – Он знает это, но ничего не делает. Он говорит, что его помощь – это я…

– Так оно и есть.

– …но мы с вами знаем, что это неправда. Он потерял большинство своих пациентов. Перестал выходить из дома. В иные дни он даже не одевается. Просто лежит на диване и смотрит в потолок. Когда же я обращаюсь к нему с вопросом или пытаюсь о чем-то говорить, или…

– Я знаю, знаю, – сказала Каролина и расплакалась. – Ты имеешь право на другую жизнь. Но разве ты не видишь?..

Он скомкала один бумажный носовой платок и, вытащив новый, промокнула им мокрые щеки. Это действие как будто успокоило ее, потому что когда она заговорила снова, ее голос изменился. Из него исчезли умоляющие нотки, зато появились рассудительность и одновременно… нежность.

– Ты могла бы, Индия, хотя бы не подавать сейчас на развод?

– У меня нет таких намерений, – заверила ее врач.

– Слава богу! Потому что, понимаешь, он сейчас сам не свой, особенно после того, как ты стала встречаться с другим мужчиной, и если он получит документы, в которых…

Эллиот не дослушала ее, ибо в этот момент поняла все. Она ни единой душе не сказала о том, что встречается с другим мужчиной. Даже собственной матери. И если Каролине Голдейкер известно, что у нее завелся ухажер, она могла это узнать только одним образом.

Ей сказал Чарли. Позвонил и сообщил. И его мать, как это за нею водилось, бросилась выручать своего мальчика, теперь единственного.

Впрочем, это было еще не самое худшее. Потому что Индия не рассказывала ему о своих свиданиях. Он мог узнать об этом, только если сам за нею следил.

Спиталфилдс, Лондон

Единственным реальным свидетельством того, что Чарли Голдейкер вот уже две недели не выходил из дома, были пакеты с мусором и холодильник. Первые начали накапливаться в прихожей, словно поникшие дебютантки, отчаявшиеся заполучить партнера для танцев. А второй был пуст, за исключением куска заплесневелого сыра, трех яиц и картонки с молоком, чей «аромат» намекал на то, что самым мудрым решением будет немедленно вылить ее содержимое в кухонную раковину. За исключением этого, не было ничего – во всяком случае, на первый взгляд, – что говорило бы о том, что Чарльз не высовывал на улицу носа из их бывшей общей квартиры, с тех пор как увидел жену с другим мужчиной.

До этого у него бывали хорошие дни и плохие дни. Плохих, конечно же, было больше, однако случались и такие, когда, проснувшись утром, ему удавалось собрать достаточно сил, чтобы сбросить с себя ту неподъемную тяжесть, что как будто расплющивала его, придавливая к матрацу. В такие дни он выходил из дома. И хотя Чарльз не имел сил встречаться с пациентами, он мог хотя бы ходить по улицам, наблюдать за людьми и пытаться осмыслить то, что читал в выброшенных газетах, когда те попадались ему на столиках в уличных кафе. Впрочем, он быстро забывал то, что читал, как забывал о том, где был и что видел.

Жизнь же вокруг него шла своим чередом. В Сити целый день не смолкал шум уличного движения. Утром народ катил на работу, вечером с работы. Тротуары были запружены офисными служащими, продавцами и снующими в толпе подозрительными типами в джинсах и черных куртках с капюшонами. Рынки на Мидлсекс-стрит и Гулстон-стрит не знали отбоя от покупателей. Чарли смотрел на все это любопытным взглядом постороннего. Его собственная жизнь дала трещину и как будто застыла на месте. С трудом верилось, что для всех остальных борьба за существование продолжалась.

Так оно и есть, решил он. Вечная борьба, попытки примириться с реальностью, которая всякий раз иная, которая меняется изо дня в день. Вам кажется, что вы занимаетесь своим делом, пребывая в иллюзии, что находитесь именно там, куда всегда стремились. Как вдруг на следующий день вся ваша жизнь летит под откос. Нет, Голдейкер знал, что такое в принципе возможно. Не зря же он потратил годы, учась на психотерапевта. Увы, все это он знал применительно к другим людям, но отнюдь не к себе самому.

Ему же следовало понимать, насколько хрупок тот лед, на котором он построил свою жизнь. Тем более что жизнь любого человека – вещь крайне хрупкая. Ему также следовало бы быть готовым к тому, что в любой момент его мир покачнется на своей оси, и лишь в отчаянии ухватившись за немногие знакомые вещи в нем, он сможет удержаться и не соскользнуть со своей персональной планеты в забвение.

После смерти Уилла Чарльз прилип к Индии. Затем, когда она ушла от него, – к своим оставшимся пациентам. Когда же его покинули даже эти несчастные души, чтобы найти того, кто каждую неделю выслушивал бы их скорбные истории, а не просто безучастно наблюдал за ними, он стал цепляться за собственный дом. «Ар-деко», называла их квартиру Индия. «Чарли, Чарли, мы обязательно должны ее купить!»

Самая крошечная из всех пересмотренных ими квартир, эта поражала изумительными лепными карнизами и потрясающими книжными полками. А чего стоили начищенные до блеска перила, полы из твердых сортов дерева, сияющий кафель! В общем, шик и блеск, призванные разить наповал. Им следовало уйти оттуда, как только они переступили порог квартиры, но Индия влюбилась в нее с первого взгляда. Голдейкер же хотел порадовать ее, в знак благодарности за все то, на что она пошла, чтобы сделать ему приятно. Вернее, чтобы сделать приятно его матери. В то время для него было крайне важно, чтобы Индия понравилась Каролине.

Что думали другие про его выбор спутницы жизни, Чарли совершенно не волновало. А вот одобрение матери было для него самым главным на свете. Индия позволила себе усомниться в этом, однако настаивать не стала. «Почему она была такой уступчивой? – задавался он вопросом. – Почему не пыталась спорить со мной?»

Впрочем, ответ на этот вопрос был ему известен. Все неизменно сводилось к желанию угодить Каролине. Невозможно было даже заметить перемен в самом себе, ибо стремление угождать этой женщине становилось частью вашего «я».

Чарли как раз размышлял об этом, когда в замочной скважине повернулся ключ. Голдейкер был в этот момент в кухне. Здесь он повесил на стену небольшую белую доску, на которой каждый день записывал свои дела.

Необходимость в ней возникла еще до смерти Уилла. Чарли был волонтером со стажем и, когда у него не было пациентов, оказывал людям помощь в любое время дня. Он выгуливал собак из приюта в Баттерси, работал на «горячей линии» для потенциальных самоубийц – чертовски удачная шутка, думал он теперь, – читал в домах престарелых газеты и книги пенсионерам со слабым зрением, помогал группе малоимущих подростков обрабатывать садовый участок на южном берегу Темзы.

Увы, вскоре даже на это ему уже не хватало сил. Одно за другим он забросил свои добрые дела. Когда дверь квартиры открылась и его окликнул голос матери, Чарли как раз стирал с доски последний пункт в списке.

Затем Голдейкер услышал шаги Каролины – та вошла в гостиную. Она увидит, что он спит на диване. Знай Чарли, что мать нагрянет к нему, он спрятал бы постельное белье. Увы, ей не понять, почему он не может заставить себя спать в кровати, которую когда-то делил с Индией. И вообще, пока Индия не забрала из квартиры свои последние вещи, он не осмеливался прикасаться ни к одной из них, ибо все они были полны воспоминаний о ней.

Чарльз услышал, как мать вздохнула и, окликнув его снова, направилась в сторону спальни. Он не ответил. Квартира была такой крохотной, что она обнаружит его в два счета. Чарльз уже водил толстой резиновой губкой по слову «самаритяне», когда у него за спиной раздался ее голос:

– Почему ты не ответил мне, Чарли? Обернись и дай мне взглянуть на тебя. Пожалуйста.

Молодой человек выполнил ее просьбу. Каролина медленно выдохнула и покачала головой, как будто говоря: «Тсс, не говори ни слова!», и снова вышла.

Впрочем, она быстро вернулась обратно. В руке у нее было зеркало, которое она принесла из ванной. Женщина поставила его перед сыном.

– Взгляни, прошу тебя! – сказала она, поднеся зеркало к его лицу.

Он посмотрел на свое отражение, которое не желал видеть.

Впалые щеки, небритый подбородок. Глаза – голубые, как у отца и деда по материнской линии – были слипшимися и красными от недосыпа. Волосы растрепаны. Все, что не вместилось в зеркало – Голдейкер это знал, – было столь же непривлекательным. Он не помнил, когда в последний раз переодевался или даже принимал душ. Плечи его были безвольно опущены, а грудная клетка как будто впала. Когда-то он нарочно так горбился, причем много лет, чтобы скрыть свой истинный рост и пощадить чувства младшего брата.

Его взгляд скользнул с отражения в зеркале на лицо матери. Прочтя в ее глазах любовь и нежность, психолог попытался «отзеркалить» ей те же самые чувства. Он даже повернул зеркало так, чтобы она могла увидеть в нем и свое отражение.

– Как там говорится? «Врачу, исцелися сам…» – пробормотал он с тоской в голосе.

– Не надо, – оборвала его гостья. – Это не имеет отношения к Уиллу, и ты это знаешь.

Под словом «это» имелось в виду, что она – некогда стройная – после смерти его брата сильно располнела и теперь была вынуждена скрывать излишек веса под просторной одеждой и огромным количеством этнической бижутерии. Вот и сегодня Чарли заметил на ней одно украшение, некогда принадлежавшее Индии. Как-то раз вечером Каролина забрала его с полочки в ванной.

Позже Индия увидела на ней эту безделушку – да и Чарли тоже, – но никто из них не сказал по этому поводу ни слова. Боже, подумал он, что с ними не так, когда дело касается его матери?

– Тогда в чем причина? – спросил Голдейкер и отвернулся к доске.

– Кортизон, Чарли. Мое бедро. И ты прекрасно это знаешь.

– А! – отозвался он. – Впрочем, как знаешь. Если надуманные инъекции кортизона для твоего «бедра» помогают тебе справиться с утратой Уилла, то пожалуйста. На самом же деле истина не столь страшна. Ты просто пытаешься заглушить свое горе обжорством, мама.

– А что делаешь ты, Чарли?

Психотерапевт беспомощно усмехнулся и положил губку на полочку под доской.

– Понятия не имею.

Было слышно, как мать опустила зеркало на стол. Сын тотчас обернулся.

– Давай не будем, – сказала Каролина. – Нам обоим и без того тяжело.

Чарли кивнул.

– Значит, перемирие.

Мать подошла ближе и обняла его.

– Ты самый лучший, – шепнула она. – Ты мое второе «я», Чарли.

Это был их секрет.

– У нас с тобой одна душа на двоих, – бывало, говорила Каролина сыну. – Наверное, так обычно бывает у матери с первенцем.

Чарльз никогда с ней не спорил и ни разу не признался, что знает правду. Вот и теперь он ничего ей не сказал – зато моментально напрягся, снова услышав эту ложь. Мать, должно быть, это почувствовала.

– Давай поговорим, – сказала она, выпуская его из объятий. – Нам есть что сказать друг другу.

Каролина повела его за собой в гостиную. Здесь, прежде чем что-то сказать, она осторожно свернула одеяло и сдвинула простыни, поморщив нос от исходившего от них запаха. Простыни она тоже свернула комом, а затем сделала то же самое с наволочкой, которую сняла с подушки. Все это женщина отнесла в спальню, а когда вернулась, села на диван и жестом предложила сыну последовать ее примеру.

Потом Каролина оглядела комнату. Она, конечно, заметила, как здесь все изменилось с уходом Индии. Забрав свои последние вещи, жена оставила ему лишь фотографию в рамке – немое свидетельство того, кем она была раньше. На ней Индия и Чарли были запечатлены на террасе, на крыше дома. В руках бокалы с вином, на лицах улыбки. Индия в летнем платье, в ушах у нее массивные серьги, а губы накрашены ярко-розовой губной помадой. На Чарльзе полосатая рубашка с закатанными рукавами. Они знакомы уже три недели, и девушка еще не встречалась с его семьей. Неудивительно, что они пока идиотски счастливы. «Посмотри, какой я была до того, как изменилась ради тебя», – как будто говорил этот снимок.

Каролина была неглупа и тотчас все заметила. Она взяла фотографию в руки и долго ее рассматривала, а затем осторожно поставила на прежнее место, на столик рядом с диваном.

– Мы были чересчур близки, – произнесла она. – В этом вся проблема.

Чарли ничего не ответил. Он понял: мать имела в виду близость не с Индией, а с ним самим.

– Зря я пошла у тебя на поводу. Например, когда ты хотел, чтобы у меня был ключ от этой квартиры, мне следовало ответить твердым «нет», – продолжала гостья. – Я должна была сказать: «Теперь ты живешь с Индией, а не со своей матерью». Тогда все было бы по-другому. Я, конечно, не первая мать, которой хотелось сохранить близкие отношения со взрослыми детьми, но, похоже, я переусердствовала. Когда ты женился на Индии, я восприняла ее как родную дочь. Я мечтала установить с нею духовную связь. Увы, я оказалась слепа. Я не смогла разглядеть, что такая связь ей не нужна. Что она ее не желает.

Голдейкер вновь промолчал. Он понимал: мать рассчитывает услышать от него опровержение, страстное уверение в том, что крах его брака – не ее вина. Что, кстати, так и было. Увы, он не смог заставить себя произнести эти слова. Тем самым он открыл бы дверь для доверия, а у него не было желания делиться с матерью наболевшим. Равно как и выслушивать ее собственные признания.

Каролина прикоснулась к его руке.

– Я повидалась с нею, Чарли. Мне в любом случае сегодня нужно было в Лондон, и я зашла к ней в клинику. Нет, пока ничего не говори! Я знала, что ты был бы против. Но ты сам сказал мне, что она с кем-то встречается… Что мне еще оставалось? Если есть хотя бы малейший шанс заставить ее понять причину… Ты ведь понимаешь: я должна была этим шансом воспользоваться.

По идее, ему следовало возмутиться: мать, не предупредив, отправилась на встречу с его женой, чтобы просить за сына. Увы, ему было неприятно даже начинать разговор на эту тему. И психолог поступил так, как поступал когда-то со своими пациентами – до того, как они покинули его. Он пристально посмотрел на мать.

Каролина еще крепче сжала ему руку.

– У нее с ним не было близости. Я прямо спросила ее об этом. Что еще я могла сделать? Индия сказала, что он даже не был у нее дома. Она даже понятия не имеет, где он живет; знает лишь, что где-то в Камберуэлле. Думаю, одно это говорит тебе о многом.

Чарли почувствовал, что внутри у него что-то шевельнулось. Он не мог дать этому определение, не мог даже просто подобрать слово. Но, что бы то ни было, это придало ему сил, чтобы произнести:

– О чем это мне говорит, мам?

– Что еще ничего не решено, что это лишь временно, что Индии нужно все обдумать, так же, как и тебе. Такое иногда случается. Это еще не конец света.

– Это лишь вопрос времени, – возразил Голдейкер. – Индия красива. Этот тип хочет ее. Она не откажет ему, ведь она никогда никому не отказывает… и тогда… Сама увидишь, чем это кончится…

Каролина встала с дивана и подошла к окну, выходившему на Лейден-стрит. Поднеся правый кулак ко рту, она легонько постучала костяшками пальцев по губам. Чарльз знал: она едва сдерживается, чтобы не накричать на него. Нетерпимая ко всему, что шло наперекор ее желаниям, мать обладала крутым нравом, хотя и редко его показывала.

– Чарли, ты должен отойти от края, – сказала она, все так же глядя в окно. – У тебя нет тех проблем, какие были у твоего брата. Никогда не было. Но даже Уилл…

– Не надо про Уилла, мама.

– …пытался вернуть это жуткое создание с татуировками и пирсингами по имени Лили Фостер. И поверь мне, я совершенно в это не вмешивалась, равно как не намерена и лезть в твои отношения с Индией.

Он пристально посмотрел на мать. Та отвернулась от окна и поймала на себе его взгляд.

– Дорогой, я должна была выяснить, что за отношения у твоей жены с этим человеком. Теперь мне это известно, и я ставлю на этом точку. У тебя есть информация – это всего лишь невинное знакомство, не более того – и теперь, когда ты знаешь это, для тебя настало время вернуть ее. Ты не смеешь сидеть безвылазно в этой квартире день за днем и ждать…

– Я не смогу, мама.

– Разумеется, сможешь.

– Дело не в Индии, а в том, что случилось. Мне от этого не уйти. Я пытался, я пытаюсь и не могу с себя это сбросить.

Каролина вернулась к дивану и, сев рядом с сыном, обняла его за плечи и пригладила волосы у него на виске.

– Послушай меня, сынок, – начала она. – Ты все никак не можешь пережить не столько смерть Уилла, сколько то, что ты не смог помочь ему. А ведь ты, Чарли, помог стольким людям! Ты помогаешь своим пациентам, Чарли, но и помимо них, посмотри, скольким ты помог по доброте души, в свое свободное время. Но Уиллу помочь ты не смог, и я тоже не смогла, как не смогли и врачи, которые его лечили. А все потому, что причина сидела слишком глубоко. Душевный недуг медленно убивал его, и все мы были бессильны этому помешать. У него была работа, которая доставляла ему радость, но, как оказалось, этого было мало. Равно как и усилий Лили. И моих с вашим отчимом усилий.

– Мне не хватило умений. А ведь они у меня есть.

Женщина повернула голову сына к себе – так, чтобы он посмотрел ей в глаза.

– Ты всю свою жизнь был преданным любящим братом. Он забрал это у тебя, когда…

Она осеклась, но, сделав над собой усилие, продолжила:

– Когда он спрыгнул с обрыва. Однако ты должен найти в себе силы, чтобы жить дальше, потому что, если ты этого не сделаешь… Прошу тебя, Чарли, сделай хотя бы просто попытку…

Каролина умолкла. Но ее сын видел, что в эти мгновения в ней что-то происходит, как будто из глубин ее души пробивается нечто сокровенное.

– Я пообещала себе… – медленно, с видимым усилием, произнесла мать, и ее голос дрогнул. Она вскинула руку, давая понять, что ей нужно мгновение, чтобы взять себя в руки. Чарльз не стал ее торопить, и через секунду она заговорила снова. – Пожалуйста, не забывай о том, что я тоже любила его. Он слишком долго был средоточием моей материнской любви. Я водила его к специалистам, к детским психологам, консультантам, психиатрам… Я находила для него школы, которые, как мне казалось, подойдут для него, я ползала на коленях перед твоим отцом, умоляя его дать денег на эти школы, но он не давал. Он не давал денег для родного сына, Чарли. И он, твой отец, при всех его талантах, отказался сделать операцию, которая хотя бы частично избавила бы Уилла от страданий из-за его уха… этого врожденного уродства… из-за которого его вечно дразнили. «Ради бога, Каролина, угомонись, – говорил он. – Просто ты никогда не видела настоящее уродство. Ты сама только и знаешь, что вечно подчеркиваешь его дефект. Да что там, любой недостаток! А потом удивляешься, почему сын чувствует себя неполноценным… Какого черта ты это делаешь?»

Вновь ненадолго замолчав, Каролина продолжила вспоминать:

– Я пыталась найти другие источники, но их не было. И кто я была такая? Всего лишь женщина, которой нужна работа, чтобы в доме на столе была еда. Если б не Алистер, мы бы все оказались на улице.

Отчасти это была правда, отчасти ее фантазии, но Чарли вновь не стал с нею спорить. Мать до сих пор переживает смерть Уилла. И если ей легче от того, что в ее воспоминаниях события прошлого предстают в несколько ином свете, нежели он сам их помнил, то кто он такой – он, отшельник, безвылазно сидящий в квартире, которую раньше делил с женой, – чтобы порицать ее за это? Кроме того, ее причитания по поводу Уилла уводили их от разговора об Индии и о нем самом, так что Голдейкер не собирался ее останавливать.

Впрочем, вскоре Каролина вновь затянула старую песню.

– Но дело не во мне. Не в моих бедах, тревогах и чувствах, – сказала она. – Речь идет о тебе. Теперь ты – единственный, кто у меня есть. Мне больно думать о том, что ты заперся в четырех стенах. Я страдаю при мысли о том, что ты одинок. Если я потеряю еще и тебя… – Она заплакала, а затем, успокоившись, добавила: – Извини. Я не хочу лить слезы. Но иногда… Я знаю, ты меня поймешь: иногда хочется умереть, потому что сколько еще можно страдать? Это я к тому, что прекрасно знаю, каково тебе сейчас. Со мною то же самое. И если я не смогу тебе помочь… Позволь мне помочь тебе. Во имя всего святого, обещай мне, что ты попытаешься взять себя в руки!

Чарли встретился с ней взглядом. В ее глазах застыла боль. Боль, которую испытывает любая мать, потерявшая более чем одного ребенка. И хотя она не знала, что сын это понял, он не стал ей этого говорить.

– Я попытаюсь, – пообещал Чарльз.

Каролина обняла его.

– По шагу за один раз – это все, о чем я тебя прошу. Ты же сможешь, правда?

– Я попытаюсь, – повторил он.

Торнфорд, Дорсет

На первый взгляд приглашение на ужин выглядело вполне невинным, и Алистер Маккеррон его принял. Хотя сам он был хозяином, а она – его работницей, в принципе их можно было считать коллегами. Что такого, если они разделят трапезу? И даже если та состоится дома у работницы, а не в ресторане, в этом нет ничего предосудительного.

Шэрон Холси трудилась на благо его пекарни уже не один год. Рано овдовев – уже в двадцать четыре года, – она, несмотря на стесненные обстоятельства, исключительно благодаря своему упорству и трудолюбию, сумела поставить на ноги двух детей. Дочь стала врачом-онкологом и жила в Сан-Франциско, а сын-лингвист поселился в Страсбурге. Конечно, Шэрон, как и все матери, сильно скучала по детям. Другое дело, что материнскую тоску она лечила упорным трудом, благодаря чему вскоре стала правой рукой Алистера.

Классический трудоголик, она не мыслила прожить без работы даже дня, что не могло не сказаться на положении дел в пекарне. Бизнес Алистера развивался и рос. Вскоре он уже владел семью булочными в разных городах графства, и каждая приносила приличный доход.

Холси управляла ими, работая в каждой по полдня раз в неделю, чтобы быть в курсе дел. Она следила за тем, как удовлетворялся покупательский спрос, вела бухгалтерскую отчетность, заказывала необходимые припасы, выплачивала зарплаты работникам, принимала на работу и увольняла, давая Маккеррону возможность делать то, что он умел лучше всего. Он пек хлеб, а нелегкое бремя управления бизнесом тащила на собственных плечах его помощница.

Он искренне восхищался этой женщиной, хотя Каролина за глаза называла ее «серой мышкой». Но даже если скромность и печать забот на лице и делали Шэрон внешне похожей на мышку, ей было не занимать энергии и целеустремленности, не говоря уже о том, что она буквально фонтанировала новыми идеями. Она уже работала в пекарне, когда ту приобрел Алистер, и бывший хозяин от всего сердца посоветовал ему: «Делайте что хотите, дружище, лишь бы Шэрон была довольна. Прибавка к жалованью? Новая машина? Квартира в Париже, черт побери? Не жадничайте, и она ни за что вас не подведет». Так оно и было.

Жила миссис Холси на Черч-роуд в Торнфорде – деревушке милях в восемнадцати от Шафтсбери, в старинном фермерском доме. Когда-то это была процветающая ферма, чьи угодья простирались позади дома, который теперь с обеих сторон оказался зажат рядом небольших сельских домиков. Обманчиво маленький снаружи – с трудом верилось, что в нем хватает места даже одному человеку, – внутри он простирался далеко в обе стороны от небольшого коридора с каменным полом, являя собой странный лабиринт комнат, которые со временем были превращены в гостиную, столовую, рабочий кабинет, кухню и игровую комнату для детей, хотя дети теперь здесь больше не жили. Из коридора лестница вела на второй этаж, где расположились три спальни.

В доме были низкие потолки, удобная мебель, репродукции на стенах, кружевные занавески на окнах и цветы из сада Шэрон. Один Бог ведал, когда эта женщина выкраивала время, чтобы заниматься садом. Холси вечно была в работе и колесила по всему Дорсету, зорко следя за тем, чтобы «Свежая выпечка Маккеррона» соответствовала самым высоким стандартам качества.

Они встречались два раза в месяц, чтобы обсудить дела. Вот и сегодня была очередная такая встреча. В разговоре Алистер обмолвился о том, что Каролина сейчас в отъезде – помогает Клэр Эббот рекламировать новую книгу.

– Вот как? – откликнулась Шэрон. – Тогда почему бы тебе не прийти сегодня ко мне на ужин? Я утром запекла в духовке свиную рульку. Нам на двоих хватит.

– Разве ты не хочешь оставить часть на завтра? – спросил ее шеф.

– В этом нет необходимости, – ответила миссис Холси. – Давай, Алистер! Я-то привыкла ужинать одна, но ты – нет. Кстати, надолго она уехала?

– Каро?

Этого Маккеррон точно не знал. После смерти Уилла они все больше и больше отдалялись друг от друга. Самоубийство ее младшего сына явилось для обоих тяжким ударом, хотя он и оправился после этой утраты быстрее, чем она. Что и следовало ожидать, сказал себе Алистер. Он любил мальчиков Каролины – всегда любил, – но что греха таить, это ведь не его дети. Он никогда не относился к ним, как настоящий отец, неразрывно связанный с ними кровными узами.

А Каролина отказывалась это понять. В том, что ее муж быстро оправился после этой трагедии, она усматривала недостаточную любовь к Уиллу. Маккеррон же никак не мог ее в этом разубедить. В конце концов им стало легче избегать друг друга, чем смотреть друг другу в глаза и думать о том, что в данную минуту думает его спутник жизни.

– Думаю, ее не будет пару ночей, – ответил мужчина. – Они в Лондоне, у Клэр там дом.

– Повезло же ей! – сказала Шэрон, причем, как понял Алистер, без всякой задней мысли.

В ней совершенно не было зависти, как не было и потребности цепляться за прошлое, в котором она потеряла того, кого любила. Шэрон нисколько не похожа на Каро, подумал Алистер. Но даже сама эта мысль показалась ему сродни измене. Уж если он согласился поужинать с сотрудницей, то должен хотя бы хорошо думать о своей жене.

Шэрон впустила его в дом. В прихожей ощущался аромат свежесрезанных роз, стоявших в массивной вазе. Розовых, как и щеки самой хозяйки. Холси или воспользовалась к его приходу румянами, или просто почему-то засмущалась.

Она принарядилась к ужину, и на ее фоне Алистер почувствовал себя неловко. Вечер был по-летнему теплым, и Шэрон была в сарафане, открывавшем загорелые плечи, и босоножках на босу ногу. Маккеррон заметил у нее на груди россыпь веснушек, которая чуть ниже стыдливо пряталась в глубине выреза, а вокруг левой лодыжки – тонкую золотую цепочку, которой он раньше не видел.

Да и сами ноги оказались стройнее, чем он предполагал. А какая красивая у нее кожа, гладкая и чуть золотистая от загара! В отличие от нее, Алистер недавно проснулся после дневного сна и надел свою обычную одежду, в которой приходил в пекарню, – джинсы с постоянно белыми от муки швами и рубашку, которую, как обычно, застегнул под самое горло. Правда, сегодня из-за жары он закатал рукава.

До него только сейчас дошло, что следовало бы захватить что-нибудь с собой: цветы, вино или торт. Черт, как же он не додумался! Он сказал об этом вслух, но Шэрон покачала головой:

– Ерунда. Мы старые друзья – ты и я, – и давай с самого начала обойдемся без лишних условностей, договорились?

Ее фраза «с самого начала» должна была, по идее, заставить гостя подумать о том, что он делает в Торнфорде, но он воспринял ее, как случайный набор почти ничего не значащих слов.

Шэрон предложила выпить. Летом сама она предпочитает легкий крюшон «Пиммз», сказала она. Но у нее есть на выбор хорошее пиво, сидр и джин. Хотя за ужином они – решение окончательное – будут пить вино.

– Не хочу, чтобы ты закончил вечер мертвецки пьяным и заснул где-нибудь на дороге, – пошутила хозяйка дома.

Маккеррон выбрал «Пиммз» и, по приглашению Холси, прошел вслед за ней на кухню посмотреть, как она будет его готовить. Оттуда они перешли в сад позади дома. За садом раскинулись угодья старой фермы, которые, на их счастье, не подверглись вторжению новой застройки.

Алистер и Шэрон устроились в садовых креслах рядом с молодым деревцем лабурнума, с зеленых ветвей которого свисали длинные коричневые стручки. Дерево это было настоящим украшением сада. Однако хозяйка высадила его лишь после того, как выросли ее дети.

– Я всегда боялась, что они станут есть стручки, – пояснила она. – Я могла бы сказать им, что они ядовитые, но ты сам знаешь, как это бывает с детьми. Потеряй я хотя бы одного из них после того, как ушел из жизни их отец… – Шэрон осеклась и быстро добавила: – Извини, Алистер. С моей стороны бестактно говорить о таких вещах. Просто я нервничаю. Гости у меня бывают нечасто. И еще я слегка опьянела.

– У тебя лишь немного раскраснелось лицо, только и всего, – сказал ее начальник и тотчас решил, что брякнул глупость. Ну почему он не умеет непринужденно вести себя с женщинами?

– Неужели? – произнесла женщина. – Это не спиртное. Я… Э-э-э, просто я воспользовалась румянами, хотя обычно этого не делаю. Наверное, я выгляжу страхолюдиной, если ты это заметил. Лицо как у клоуна, да?

– Неправда, никакой ты не клоун, – возразил Алистер. Он сделал глоток крюшона, а затем еще один, надеясь, что алкоголь развяжет ему язык. Однако это не помогло: он не нашел ничего лучшего, как спросить: – И давно он умер?

На лице его собеседницы промелькнуло удивление.

– Кевин? Больше двадцати лет назад, – ответила она и сделала глоток из бокала.

– Ты никогда не рассказывала…

– Как он умер? Гангрена, – сказала женщина и, увидев на лице Алистера удивление и ужас одновременно, поспешила пояснить: – У него были проблемы с кишечником, и он запустил болезнь. В этих странных кармашках в его кишечнике застревали семена и прочая гадость. Развилась инфекция. Ему следовало правильно питаться, но он никогда не следил за своим здоровьем, и это его сгубило.

– О боже! – прошептал Маккеррон.

– Никому не пожелаю такой смерти. Долгие месяцы он не вылезал из больниц. Стоило ему в очередной раз попасть на операционный стол, как ему каждый раз что-то там отрезали, но болезнь всякий раз возвращалась снова.

– Сколько лет ему было?

– Когда он умер? Двадцать семь.

– И ты осталась одна…

Шэрон протянула руку, не давая гостю задать новые вопросы.

– Алистер, это неважно. То есть, конечно, важно, но в этой жизни нас всех что-то ждет. – Помолчав, она добавила: – Как там Каролина справляется со своей утратой? Я давно не видела ее в пекарне.

Поскольку Холси затронула эту тему первой, ее шеф решил, что не будет ничего дурного в том, если он ей кое-что расскажет. Со дня смерти Уилла прошло больше трех лет, а она все никак не может оправиться, тихо признался Алистер. Она ест, она читает, она смотрит телевизор, сказал он, и это всё. Он боится – и это лишь одно из его опасений, – что она ест чересчур много. Как бы это не свело ее саму в могилу. От еды ее отвлекают лишь два дела: это Женская лига в Шафтсбери и работа на Клэр Эббот.

Слава богу, подумал Алистер во время разговора, второе воистину спасает ей жизнь. Впрочем, это спасало жизнь и ему.

Шэрон явно не ожидала это услышать. Похоже, он ляпнул лишнее – а все алкоголь! Это он развязал ему язык. Маккеррон отвел глаза и посмотрел на поле, где мирно паслось стадо овец, этакие пушистые облачка на зеленом небе. Холси сказала, что ей больно слышать о его невзгодах.

– Особенно последнее. Ты так много работаешь и… Мне жаль, что у вас с Каролиной такое происходит, – добавила она.

– Да ничего не происходит, по правде говоря, – ответил ее гость с печальным смешком. – За последнее время – ничего.

Он не стал говорить ей, что еще задолго до того, как Уилл погиб, в его отношениях с женой произошло охлаждение. Опьяняющую страсть, которой он пылал к ней, а она – к нему, вряд ли можно было долго поддерживать. Но он надеялся, что это чувство, понизив градус накала, со временем перерастет во взаимопонимание, взаимную преданность и заботу, в нежные совокупления в супружеской постели и одарит их общими детьми. Увы, со временем первоначальное пламя похоти его супруги стало угасать, и Алистер понял: такая вещь, как супружеская любовь, Каро просто не интересна. Более того, в конечном итоге он пришел к выводу, что никакого первоначального пламени с ее стороны отродясь не было.

Он не сказал об этом Шэрон и поклялся себе, что никогда этого не сделает. Не столько потому, что это было бы предательством по отношению к жене, сколько из-за того, что это многое говорило о нем самом. Миссис Холси наверняка спросила бы его: «Но почему ты тогда до сих пор с нею?», и в ответ ему пришлось бы признаться, что потребность Каролины в нем – подтвержденная тысячью разных способов – дает ему возможность почувствовать себя тем, кем он не чувствовал себя раньше: важной персоной в глазах другого человека.

Почувствовав на себе взгляд Шэрон, Маккеррон заставил себя посмотреть ей в глаза. Он не заметил в них жалости и сочувствия, как того опасался, особенно после такого признания. Скорее, его помощница была слегка растеряна, если не сказать, заинтригована.

– Боже, как же это обидно! – были ее слова.

Бишопсгейт, Лондон

Как назло, Барбару задержали дела на работе, и она приехала в Бишопсгейтский институт лишь в четверть девятого. Тот находился на той же улице, что и мрачного вида здание полицейского участка. Внутри, на плакате рядом с входной дверью было указано, в каком направлении ей следовать, если она желает попасть на встречу Клэр Эббот с читателями. Встреча проходила на одном из верхних этажей. От лифта к залу вел коридор, стены которого являли собой пестрый ковер в стиле «ар-деко», сложенный из изразцов ярко-зеленого и нежно-желтого цвета.

Хейверс пошла туда, откуда доносился шум – смех, протестующие выкрики и усиленный динамиком женский голос, чьи скрипучие нотки подсказали девушке, что в данный момент она слышит самую знаменитую феминистку. В конце коридора стояли открытыми двойные двери. Барбара направилась к ним и вскоре оказалась у входа в просторный зал с паркетным полом и белыми стенами, похожий на танцевальную студию. В помещении, залитом резким светом люминесцентных ламп, стояли складные металлические стулья с красными матерчатыми сиденьями. В дальнем конце зала имелось небольшое возвышение для выступающей, которая в данный момент расхаживала по нему с микрофоном в руке.

До этого дня сержанту Хейверс ни разу не доводилось видеть эту известную феминистку. Клэр Эббот поразила ее своим внешним видом, хотя внешность эта не имела ничего общего с привычными канонами женственности, что сразу же понравилась Барбаре. Широкоплечая, хорошо сложенная и высокая, Клэр была одета в свой любимый, прекрасно сшитый, но небрежно помятый костюм из черного льна, под которым виднелась кремового цвета блуза.

Воротник ее был наполовину приподнят и наполовину опущен, но не потому, что небрежность была нынче в моде. Скорее, так было задумано специально. Этот воротник был отчасти скрыт длинными, до плеч, седыми лохмами, такими же унылыми, как дождливое ноябрьское небо. На носу у Эббот были очки в массивной оправе. Время от времени она сдвигала их по переносице выше или же вообще снимала и начинала ими размахивать, как бы подчеркивая ими свои слова. Судя по звукам – точнее, топоту, – которые она издавала, расхаживая по помосту, Барбара сделала вывод, что на ней ботинки военного образца.

Слушателями являлись, главным образом, женщины. В основном это были конторские служащие среднего возраста и помладше, кое-кто в сопровождении мужчин. Судя по смущенным лицам последних, те явно стеснялись того, что попали сюда. К сожалению, все стулья были заняты, и Хейверс встала у стеночки в задней части зала.

Там суетилась некая толстуха непонятного расового происхождения, кричаще одетая и увешанная тоннами побрякушек, мешая представительнице издательства раскладывать на столе книги. Недалеко от Барбары, тоже прислонившись к стене, стояла еще одна женщина в черном, внешне похожая на писательницу, возможно, даже ее родственница.

Правда, женщина у стены была куда более модной разновидностью Клэр Эббот. Ее темные с проседью волосы были коротко подстрижены и взъерошены стильным «шухером», а черно-серый прикид явно был куплен не на соседней Вентворт-стрит. На руках у нее сидела мохнатая рыжевато-черная собачонка смешанных кровей, на которой, вопреки погоде и здравому смыслу, был надет ярко-зеленый жилет. Эта дама с улыбкой наблюдала за писательницей, в то время как вторая слушательница, крикливо одетая толстуха, отрываясь от книжной выставки, поглядывала на Клэр косым взглядом, как будто давала понять: чем раньше закончится мероприятие, тем лучше.

Впрочем, Барбара ее не винила. В зале – что было типично для Лондона – отсутствовал кондиционер, так что там стояла страшная духота. Окон же было не открыть по причине их отсутствия. Зато, как будто в насмешку, там имелся всего один вентилятор, который лениво гонял теплый воздух возле стола с книгами – чем дело и ограничивалось. Тем не менее никто не торопился уходить, тем более что Клэр Эббот как раз начала отвечать на вопросы собравшихся.

Сначала последовали вопросы на темы семьи и брака. На них Клэр отвечала коротко, только «да» или «нет». Да, она была замужем, но детей у нее нет. Ее первый брак продлился ровно девятнадцать месяцев. Ей самой тогда было девятнадцать, мужу – двадцать один. «Господи, да мы были совсем детьми!» Ее второй брак, десять лет спустя, продолжался дольше. Когда кто-то поинтересовался, не является ли ее новая, вызвавшая немалые споры книга результатом ее неудачного брачного опыта, Эббот восприняла вопрос совершенно спокойно, так же, как совсем недавно в эфире «Радио-4».

– Так скажет лишь тот, кто считает распад брака чем-то вроде жизненной неудачи, в то время как это может быть результатом взаимного решения, основанного на понимании различий во взглядах по поводу будущего, – заявила она. – Проснувшись однажды утром, мы с моим мужем поняли, что, если не считать полученного в Оксфорде образования, у нас с ним нет ничего общего, разве что любовь к пицце. Что касается моего второго мужа, то он мечтал получить назначение на Ближний Восток. Я же не хотела жить в стране, где женщин в изнурительную жару заставляют заворачиваться в черные простыни. Как и в случае с первым мужем, мы расстались друзьями.

– А если одна из сторон хочет разорвать брак, тогда как другая этого не желает? – спросил кто-то из зрителей.

– А если причиной развода становится измена? – поинтересовался кто-то еще.

Затем последовала пулеметная очередь других вопросов:

– Разве наше предназначение на земле не состоит в развитии нашего сознания и духовного начала в мирном взаимодействии с другими духовными существами?

– Неужели вы не верите в великий промысел Божий? Зачем ему было создавать мужчин и женщин, равно как и самцов и самок других биологических видов, если те не станут соединяться ради произведения на свет потомства?

Вопросы сыпались как из рога изобилия, но Клэр Эббот отвечала на них спокойно. Она оставалась невозмутимой и явно не собиралась каяться в своих философских взглядах. Наконец, по знаку женщины в черном, похожей на ее сестру, писательница в заключение произнесла следующее:

– Мой редактор подсказывает мне, что пора начинать подписывать книги, но позвольте прежде сказать вам следующее. Я отнюдь не призываю никого из вас расторгать брак или даже избегать его. Я лишь прошу вас проанализировать собственные убеждения и понять, какие из них являются результатом вашего собственного ощущения того, кто вы такие, а какие, напротив, есть результат давления со стороны внешних сил, навязывающих вам, кем вам быть. Брак сам по себе может быть неплох, особенно если вам нравятся такие вещи, как регулярный секс с постоянным партнером и знакомое лицо по утрам в кухне за завтраком. Но зависеть от него во всем, помимо близости с партнером, – это чистой воды безумие.

Она обвела зал взглядом и продолжила:

– Нет ничего зазорного в желании иметь семейный очаг, семейные традиции, которые затем передать потомству. Равно как и вполне нормальна потребность в регулярном сексе с постоянным партнером. Но на эти вещи нельзя полагаться, когда речь идет о личностной удовлетворенности. Именно по этой причине глупые книжки кончаются словами «и жили долго и счастливо», в то время как честные книги кончаются смертью Анны Карениной под колесами поезда. Давайте не будет забывать о том, что Ромео и Джульетта покончили с собой, Джиневра и Ланселот разрушили Камелот, а мадам Баттерфляй совершила сепукку. Всему этому есть причина, и мудра та женщина, которая это поймет. Откройте глаза! Поймите, счастливого конца не будет, если только вы не будете работать, как проклятые, чтобы достичь чего-то, что вы сможете так назвать. В этом смысл книги «В поисках мистера Дарси», – улыбнулась она и добавила: – Которую я рекомендую вам покупать в неограниченном количестве. А сейчас позвольте мне подписать желающим книги, после чего мы покинем это помещение, чтобы выпить холодного сидра в ближайшем пабе.

Вознаградив Клэр Эббот аплодисментами, присутствующие начали подниматься с мест и собирать вещи.

Похожая на сестру писательницы женщина, которая оказалась редактором, поставила собачонку на пол и обратилась к гостям мероприятия:

– Давайте выстроимся в очередь вдоль стены. Обещаю, что даже если для этого я буду вынуждена надеть на Клэр Эббот намордник, я не позволю ей делать ничего, кроме как ставить автограф на ваших книгах, так что самое большее через час вы все будете свободны.

Пока Эббот шла сквозь толпу к столу, обвешанная побрякушками толстуха, сидевшая за столом с книгами, разорвала упаковку самоклеющихся цветных листков для заметок.

По пути к столу Клэр время от времени останавливалась, чтобы поблагодарить тех, кто отпускал ей комплименты, громко смеялась в ответ на чьи-то слова, пожимала руки и принимала визитные карточки, которые на ходу засовывала в карман брюк. Наконец она добралась до стола и уселась на стул. Толпа желающих купить ее книгу устремилась вперед.

Если б не их малоприятный разговор с Доротеей Гарриман, Барбаре ничто не мешало бы в этот момент уйти. Но тот разговор, плюс интервью на «Радио-4», плюс то, что она сегодня услышала на встрече с читателями во время презентации книги, заставили ее тоже встать в очередь. Впрочем, себе она покупать книгу не собиралась. Хейверс не была жадной до книг, если не считать любовных романов, от которых у Клэр Эббот наверняка встали бы дыбом волосы. Но ей было ясно, что ход мыслей Доротеи Гарриман нуждается в некоей серьезной корректировке, а книга «В поисках мистера Дарси» – это и есть то, что позволит эту самую корректировку произвести.

Автограф-сессия была отлично продумана. Клэр заняла место в самом конце стола с книгами. Толстуха в кричащем прикиде тем временем передала клейкие листочки редактору, которая – держа рядом с собой собачонку – шла вдоль очереди, записывая на листках имена тех, кому будет посвящен автограф на приобретенном ими экземпляре книги. Продавщица бойко делала свое дело, однако вскоре стало ясно, что обещание редактора управиться с раздачей автографов за один час окажется невыполненным. Слишком многим хотелось поговорить с Эббот. Впрочем, похоже, никто против этого и не возражал. Шум голосов вокруг Барбары свидетельствовал о том, что писательница умеет провоцировать дискуссии. Неудивительно, что очередь, состоявшая из женщин и немногочисленных храбрых мужчин, двигалась вперед черепашьим шагом, хотя сама книга шла «на ура». В зале теперь было жарко, как в сауне. Продавщица книг как можно более вежливо пыталась поторопить читателей, но было ясно, что их кумир никуда не спешит.

Хейверс была рада, что сегодня мудро захватила с собой на службу сменную одежду. По крайней мере, ей сейчас не пришлось париться в колготках, юбке и одобренной Изабеллой Ардери блузке с высоким воротником и длинным рукавом. Нырнув в женский туалет, девушка переоделась в футболку, брюки на шнурке и удобные кроссовки. Не сказать, что ей тотчас же стало прохладней, но по крайней мере, она не испытывала потребности избавиться от лишней одежды, рискуя быть арестованной за публичный стриптиз.

Этот ее наряд и послужил причиной ее разговора со знаменитой феминисткой. Минут через сорок пять после начала раздачи автографов Барбаре удалось пробиться к столу и купить экземпляр книжки «В поисках мистера Дарси». Приклеив к ней листок с именем «Доротея», она услышала, как скрипучий голос Клэр Эббот произнес:

– «На восьмой день Господь сотворил бекон».

За этими словами последовал смешок и вопрос:

– Где вы это купили? Я тоже хочу точно такую.

До сержанта Хейверс дошло: писательница прочла надпись на ее футболке.

Крикливо одетая толстуха подняла голову и что-то шепнула Эббот, однако та даже ухом не повела. Вместо этого она спросила Барбару:

– Вы должны непременно сказать мне, где купили эту штуку. Хочу явиться в ней на ежегодную консультацию к моему терапевту, чтобы выслушать очередную нудную лекцию о холестерине. Моя главная слабость – сливочный варенец. Скажите, а можно получить надпись с варенцом вместо бекона? Где вы ее раздобыли?

– На рынке Кэмден-Лок, – ответила Хейверс. – Думаю, вам там запросто сварганят футболку с варенцом, если у них ее нет. Эту тамошние умельцы сделали по моему заказу.

– Так это ваше творчество?

– Надпись? Да, мое. За все мои прегрешения, – ответила Барбара.

– Мне нравится, – заявила Клэр. – Скажите, а где этих умельцев найти на рынке? Я абсолютно серьезно. Я обязательно должна купить такую майку.

– Ближе к Конюшне, чем к шлюзам. Но рынок работает только по воскресеньям, плюс надо два воскресенья, чтобы они выполнили заказ и…

– Все понятно. Кэмден-Лок по воскресеньям. Отлично. Увы, порой приходится забыть про свое отвращение к ордам обезумевших любителей шопинга. Думаю, это как раз тот случай. Вы не могли бы написать, где мне искать эту лавчонку, чтобы я?..

– Клэр, дорогая… – Толстуха в побрякушках поторопила Барбару взглядом, мол, давай-ка ты, моя милая, закругляйся.

– Если хотите, я могу сама купить вам футболку, – скороговоркой пообещала сержант. – Если вы действительно ее хотите. Это не проблема. Я живу недалеко от рынка.

– О, вы оказали бы мне огромную любезность, хотя я бы не хотела утруждать вас…

– Клэр!.. – зашипела ее полная помощница.

Писательница повернулась к ней и быстро сказала:

– Да, да, Каролина. Я знаю, ты делаешь все для того, чтобы я не отвлекалась от дела. Я готова подчиниться. У тебя есть мои визитки? Передай мне одну.

Вытащив из кармана просторной цветастой туники, скрывавшей ее формы, изящную серебряную визитницу, женщина по имени Каролина извлекла из нее визитную карточку, которую и передала писательнице. Та протянула ее Барбаре.

– Здесь два адреса, в Лондоне и в Шафтсбери, – пояснила она. – Пишите по любому из них. Каролина, у тебя не найдется двадцать пять фунтов? К сожалению, у меня с собой нет денег, но как я могу допустить, чтобы эта милая женщина… Извините, я не спросила, как вас зовут… – Эббот посмотрела на книгу, которую девушка протянула ей для автографа. – Доротея? – сказала она, взглянув на приклеенный листочек.

– Барбара Хейверс, – представилась сержант. – Это подарок. Я имею в виду, книга. Вот… – Порывшись, она достала из сумочки свою визитку и передала ее Клэр.

Та с благодарностью приняла ее и положила в карман к прочим визиткам, которые, как заметила Барбара, люди совали ей во время раздачи автографов. Со своей стороны, она сунула в карман брюк карточку Эббот и пообещала прислать футболку по почте. От двадцати пяти фунтов, предложенных Каролиной, сержант отказалась.

– Пусть это будет мой подарок, – сказала она и пошла прочь, уступив очередь другим людям.

Впрочем, далеко отойти девушка не успела. Выйдя в коридор, она направилась к лестнице, когда услышала у себя за спиной чей-то голос:

– Простите!..

Барбара обернулась. Перед ней стояла та самая крикливо одетая толстуха – Каролина.

– Я – Каролина Голдейкер. Помощница Клэр Эббот, – представилась та и, неуверенно посмотрев на Хейверс, добавила: – Я не знаю, как лучше это сказать, но, если я не буду присматривать за нею, она в два счета угодит в какие-нибудь неприятности.

Не поняв, что та имела в виду, сержант решила дождаться пояснений.

– Я должна вернуться к ней, поэтому буду краткой. Могу я попросить вас вернуть мне ее визитку? Когда дело доходит до встреч с людьми, Клэр порой бывает ужасно импульсивна. Заводится буквально на глазах и раздает обещания, которые не может выполнить. Я стараюсь, по мере возможности, ограждать ее от этого. Вы уж извините меня. Мне это крайне неприятно, но такая у меня работа.

– Это вы про футболку?..

Каролина сделала огорченное лицо.

– Не воспринимайте ее серьезно. И не вздумайте покупать футболку. Просто она такая. Ей нравится встречаться с людьми, нравится болтать с ними, а потом… Она ничего не может вспомнить, когда ей начинают звонить в дверь или домогаться ее по телефону. В таких случаях она спрашивает меня, почему я не остановила ее, прежде чем она что-то кому-то пообещала. Поэтому, если вы не возражаете…

Барбара пожала плечами и, сунув руку в карман брюк, достала визитку и вернула ее Каролине.

– А что вы делаете с визитными карточками, которые у нее набираются во время таких мероприятий? – полюбопытствовала она.

– Она отдает их мне, а я выбрасываю их в мусорную корзину на выходе, – бесхитростно ответила толстуха, засовывая визитку в карман. – Такая вот она.

Бишопсгейт, Лондон

Стоя в другом конце зала, Рори Стэтем пристально следила за происходящим и, разумеется, не могла не заметить маневр Каролины Голдейкер. Та, как за нею водится, пыталась поторопить Клэр. Кстати, именно в этом Каролина видела смысл своей работы.

– Я ее напоминальщица, – называла она себя. – Одному господу ведомо, как бы она успевала со своими делами, не напоминай я ей о них!

Рори находила это утверждение странным. Сама она работала с Эббот еще с того времени, когда та писала свою первую книгу под названием «Внутриутробная дилемма». К сожалению, сей блистательный, удостоившийся хвалебных отзывов, полемически заостренный труд разошелся в обескураживающем количестве 3561 экземпляр, после чего благополучно канул в Лету. Как редактор Клэр, Рори упросила ее написать десяток других книг и бесчисленное количество статей для разных изданий, с тем чтобы расширить круг ее читателей. Книга «В поисках мистера Дарси» также была результатом ее уговоров, причем успех книги радовал Стэтем ничуть не меньше, чем саму Клэр. Но вот что отнюдь не радовало Рори – так это присутствие в жизни писательницы Каролины Голдейкер. Она не раз пыталась выяснить у Эббот, что подвигло ее взять в помощницы эту женщину. Увы, причины подобной симпатии до сих пор оставались для редактора загадкой.

Клэр никогда не нуждалась ни в каких помощницах – ни в ком, кто направлял бы ее, руководил ею, о чем-то ей напоминал или иным образом не давал ей сбиться с пути истинного. Однако вот уже какое-то время Каролина Голдейкер именно этим и занималась.

– Немножко организованности мне не повредит, – так объяснила это Эббот. Слишком легкомысленно объяснила, подумала Рори. Ей почему-то казалось, что только этим дело не ограничивалось.

«Ревнуешь, Рори?» – спросила она себя.

Нет, она не ревновала. Но все-таки что-то почувствовала.

Поэтому, когда Рори увидела, как Клэр о чем-то весело болтает с женщиной в футболке, от ее взгляда не ускользнуло, что за происходящим зорко наблюдает и Каролина.

Редактор прекрасно знала, что произойдет, если Голдейкер последует за этой женщиной в футболке, когда та выйдет из зала, и поэтому она дождалась возвращения Каролины. Судя по выражению лица помощницы Клэр, свое дело та сделала. В следующую секунду Стэтем вылетела из зала, и Арло увязался следом за ней. Оказавшись в коридоре, она бросилась в сторону лестницы, чтобы догнать уходящую женщину в футболке.

– Простите!.. – окликнула она ее и, подняв Арло с пола, решительно взяла пса под мышку. Тот не стал протестовать – даже не тявкнул. Похоже, он давно привык к такому обращению и чувствовал себя чем-то вроде живого щита для своей хозяйки. Благодаря ему Рори могла не обращать внимания на свой участившийся пульс.

Женщина обернулась. Боже, как ужасно она была одета! Впрочем, редактор не стала ее в этом винить. В здании стояла невыносимая духотища, и не имей Стэтем привычки строго одеваться на подобные мероприятия, она сама вполне могла прийти в похожем наряде – правда, все-таки без надписи на футболке. Женщина поправила висевшую на плече бесформенную торбу и тыльной стороной ладони вытерла капельки пота над верхней губой.

Рори догнала ее у лестницы.

– Я заметила, как миссис Голдейкер отправилась за вами следом, когда вы вышли из зала, – сказала она и, бросив взгляд на открытую дверь, сменила тему. – Да. Верно. Это не совсем так. Я привыкла наблюдать за всем, что имеет отношение к Клэр, и поэтому я наблюдала. Я видела, как она вручила вам визитку, видела, как вы ушли, видела, как Каролина последовала за вами, и поняла, что потом было. – Поставив Арло на пол, Стэтем открыла сумочку и, покопавшись в ней, достала визитницу, из которой извлекла визитки Эббот и свою собственную. – Что-то подсказывает мне, что вы не навязчивая поклонница.

– Я из полиции, – ответила обладательница необычной футболки. – Меня зовут Барбара Хейверс.

– Понятно. Миссис Голдейкер порой чересчур плотно опекает Клэр, оберегая ее от всего, что она считает нежелательным для своей подопечной, что может отвлечь ее от высокого предназначения писателя и лектора. Я же, со своей стороны, знаю, что никто и ничто на этой земле не способно отвлечь Клэр Эббот от работы, потому что работа подпитывает ее энергией. Она по какой-то причине пожелала вручить вам свою визитку. Берите…

С этими словами Рори протянула визитку Барбаре. Однако не успела та ее взять, как Стэтем уточнила:

– Вы ведь не навязчивая поклонница, правда? Вы точно служите в полиции?

Хейверс переложила книгу с автографом под мышку и, сунув в сумочку руку, извлекла из потрепанного бумажника служебное удостоверение, а также визитную карточку, на которой, помимо имени, были указаны все сопутствующие ее должности подробности, из которых следовало, что она член группы, «отвечающей за безопасность Лондона» и сотрудница Скотленд-Ярда.

Рори посмотрела на первое и взяла в руки второе. Все ясно. Стоящая перед ней Барбара Хейверс – детектив-сержант из отдела по расследованию убийств. Редактор ни разу в жизни не встречала настоящего детектива.

– Отдел по расследованию убийств. О боже… – прошептала она. – Не сочтите за дерзость, но позвольте спросить у вас: Клэр дала вам свою визитку именно по этой причине?

Барбара указала на свою футболку.

– Я пообещала ей купить точно такую же на рынке Кэмден-Лок и прислать почтой. Она сказала, что наденет ее, когда в следующий раз пойдет на прием к своему врачу.

– Это вполне в ее духе, – подтвердила Рори и протянула женщине из полиции визитку писательницы. – Прошу вас, возьмите это. Клэр никогда не раздает свои визитки без серьезных на то оснований. Будет лучше, если вы пошлете футболку по адресу в Шафтсбери, чем по лондонскому. Она вернется в Шафтсбери по завершении рекламного тура. Если, конечно, вы готовы подождать… скажем, месяца полтора?

– Без проблем, – ответила сержант. – Но я могу послать футболку ее издателю, если это создает проблемы для ее помощницы.

– Для Каролины? Выбросьте эту мысль из головы! Клэр Эббот ни в ком не нуждается, кроме самой себя. Кстати, я ее редактор. Виктория Стэтем. Или просто Рори. А это Арло, – добавила она, вновь взяв песика на руки.

– Я его уже видела, – призналась Барбара. – Ему жарко в жилете, вам не кажется? – Она указала на холщовый жилет собачки. На зеленом фоне были начертаны три большие белые буквы «СПП». – Что такое СПП?

– Собака Психологической Поддержки, – ответила Рори.

Женщина-полицейский нахмурилась.

– Психологической… чего?..

– Мне с ним легче появляться на публике. – Не желая вдаваться в подробности роли Арло, редактор поспешила задать встречный вопрос: – Так вы серьезно восприняли просьбу Клэр? Вы ее выполните?

– Конечно, выполню, – ответила Хейверс. – Но я должна кое-что сказать.

– Что именно?

– Чтобы кому-то понравилась моя футболка? Знаете, такое в моей жизни впервые.

Камберуэлл, Южный Лондон

С каждым днем к Индии Эллиот мало-помалу возвращалось ее прежнее «я». То самое «я», которое являло собой образец уверенности в себе и умение быстро находить друзей, «я», которое совсем рано, еще сидя на коленях у отца, училось «минимизировать потери, когда это нужно». Отец деликатно научил ее этой стороне жизни. «В этом нет ничего постыдного, моя девочка, – говорил он. – Лучше положить чему-то конец, чем продолжать проигрывать дальше».

Индия пока не решила, применим ли принцип минимизации потерь к ее браку с Чарли, хотя и подозревала, что такое возможно. Нэт Томпсон был частью причины, которая крылась за этим. Пусть она пока не уверена в том, что Нэт займет постоянное место в ее жизни, но его общество было ей приятно. И все же при этом ей меньше всего хотелось бы снова стать послушным, если не сказать безгласным, приложением к мужчине, которому она не безразлична.

Эллиот была с ним откровенна. Как женщина, ушедшая от мужа, но не успевшая с ним развестись, она решила, что будет справедливо сказать Нэту правду, и поэтому на третьем свидании объяснила ему ситуацию. Они отправились в Сомерсет-Хаус на выставку работ Матисса, побродили там по залам, а потом съели по куску шоколадного торта. Вот тогда Индия и рассказала своему спутнику о Чарли, о смерти Уилла и о самой себе.

Но начала она не с этих тем. Не в ее привычках было вываливать подобного рода вещи первому встречному. Этой сдержанности Эллиот научилась еще в детские годы. В свое время отец говорил ей так: «Держи карты ближе к себе, Индия, и никому их не показывай». Ему всегда нравились картежные метафоры.

Поэтому она начала с невинных вопросов – о школе, семье, работе; в конце концов, дело дошло до вопроса о семейном положении Натаниэля. Был ли он когда-нибудь женат? Ему тридцать четыре года. В таком возрасте вполне можно иметь за плечами неудачный брак. Однако он ответил на этот вопрос словом «нет».

– Я всегда был поздним цветком. А ты? – спросил Томпсон свою приятельницу.

– Я ушла от мужа и живу отдельно, – призналась Индия. – Я… я прошла через сложный период, да и он тоже. Дело в том, что в нашей семье… произошло самоубийство.

Нэт нахмурился.

– Сочувствую. Надеюсь, это не кто-то из ближайших родственников?

Его слова стали для Эллиот своего рода сигналом, и она выложила ему все про брата своего бывшего мужа. И, как оказалось, Натаниэль умел сочувствовать.

После этого свидания было еще одно. В этот раз Нэт взял ее с собой показать свою работу. Он был специалистом по консервации старых зданий, и его последним завершенным проектом было несколько богаделен в Стритэме, которые оказались под угрозой сноса. Спрятанные за кирпичной стеной, из-за которой доносился грохот дорожных работ, они ждали своей участи и вскоре бы наверняка пали под натиском экскаватора, не встань Томпсон на их защиту. Ведь эти дома – история Лондона, объяснил он Индии.

– Если никто не выступит открыто против их сноса лишь потому, что они старые и находятся в плачевном состоянии, мы потеряем частичку себя, – сказал он и, пожав плечами, добавил: – Я, наверное, старомоден, но такой уж я человек.

– Неправда, ты ничуть не старомодный, – возразила его спутница.

– Рад это слышать, – ответил он.

Позже в тот вечер, проводив женщину до дома, Натаниэль поцеловал ее на прощание. Индия к тому времени уже начала сомневаться, нравится ли она ему, так что тот поцелуй пришелся весьма кстати. Более долгий, чем ожидалось, он вскоре сделался и более интимным, и она поняла, что ей это очень нравится. Когда они отступили друг от друга, Нэт сказал:

– Ты мне нравишься, Индия.

– Ты мне тоже, – отозвалась женщина.

На что ее спутник ответил:

– Нет, я имею в виду, что ты мне действительно нравишься. Как в… даже не знаю. Я не слишком большой спец по этой части. Как я уже сказал, я поздний цветок. – Похоже, на ее лице он прочел «о, нет!», потому что поспешил добавить: – Я хотел сказать другое. Просто я никогда не умел говорить правильные слова, и поэтому то, что я говорю тебе сейчас…

Даже в слабом свете лампочки над крыльцом Индия заметила, что Нэт покраснел.

– Рядом с тобой я испытываю некое серьезное желание. Такое со мной случается редко, далеко не с каждой женщиной, – попытался он объяснить. – Наверное, это потому, что женщины, с которыми я обычно сталкиваюсь, носят строгие «двойки» – кардиган и джемпер из одинаковой шерсти, нитку жемчуга и большие ридикюли, набитые газетными вырезками со статьями о зданиях, которые они хотят сберечь. Но, возможно, причина в другом. Просто…

– Тсс, – прошептала Эллиот. – Со мною то же самое. Пожалуйста, поцелуй меня еще раз.

Томпсон исполнил ее просьбу. Затем, в свойственном ему духе, он собрался уйти, предварительно убедившись, что она вошла в дом и замкнула изнутри дверь. Правда, сначала Натаниэль дождался, когда она подойдет к окну гостиной, которая также служила ей процедурной. Увидев, как Индия помахала ему рукой, он развернулся и зашагал прочь.

Примерно через тридцать секунд раздался звонок в дверь. Полагая, что это Нэт, что он вернулся к ней, Индия с улыбкой распахнула дверь. Но на пороге стоял Чарли.

Камберуэлл, Южный Лондон

Чарли знал: она подумает, что это вернулся тот тип, а не он. Он понял это по ее лицу, которое все еще пылало от недавнего поцелуя. Она решила, что этот олух вернулся за тем, что логически – как день за ночью – следует за поцелуем.

Голдейкер заметил, как она мгновенно изменилась в лице и посмотрела на улицу – очевидно, ища глазами этого болвана, – а затем снова на него. Хотя глаза ее спрашивали, какого черта он здесь делает, сказала она совсем другое:

– Ты ужасно выглядишь, Чарли.

Впрочем, какая разница? Психолога ничуть не удивило, что ее первая фраза касалась его внешности. В конце концов, он хорошо успел разглядеть этого ублюдка, который всего несколько секунд назад лез языком в рот его жене и, по сравнению с ним, делал это не ахти как умело.

– Ты собралась спать с ним, верно? – Это были первые слова Чарльза, хотя в его планы не входило их произносить. Они сами слетели с его языка, и он тотчас же пожалел о них. Но, поскольку слово не воробей, он продолжил: – И, по-твоему, это будет нормально? Это будет чудесно. Это будет как раз то, чего ты…

– Я ничего не собираюсь, Чарли, – возразила Индия.

– Ты думаешь об этом. Постоянно. Каждый день. Ты фантазируешь о том, как все будет, когда тебя возьмут силой, вместо того, чтобы соблазнить партнера, а затем вскормить его грудью в своих объятиях, как дитя, пока ты сама…

– Прекрати. Не надо. Не унижай самого себя.

Эти слова как будто окатили Голдейкера ведром холодной воды.

– Именно поэтому, – с горечью произнес он.

– Что именно?

– Вот поэтому я тебя и не отпущу. Ты понимала меня с самого начала. Даже в самый первый день, во время иглоукалывания, ты уже знала.

– Не передергивай. В тот первый день ты был для меня рядовым пациентом, который нервничал. Ты ничем не отличался от других. Кстати, как там твоя головная боль?

– При чем тут она? Боль приходит, уходит и снова возвращается. Она не имеет значения. Значение имеет другое.

Чарли указал на улицу, затем на дом, а потом на Индию, после чего спросил:

– Кто он? Пациент?

– Мы с ним познакомились случайно.

– Где?

– Чарли…

Господи, все шло совсем не так, как он планировал! Он пришел сюда лишь затем, чтобы начать с ней все сначала. Но увидев ее с ним… увидев, как этот тип целует ее – и это при том, что он сам еще не забыл вкус ее губ и то, какие при этом бывают ощущения… Это просто добило его.

– Нет, – сказал психолог. – Это не пациент. Ты уже один раз прошла этим путем, и ты не настолько глупа, чтобы его повторять. Думаю, ты действительно с ним познакомилась где-то. Где? В пабе? В Интернете? Вы ехали в дождливый день в одном такси?

– В автобусе, – призналась Индия.

– Чего не произошло бы, не уйди ты от меня. Тогда ты просто не оказалась бы в автобусе, тебе не пришлось бы ездить в Сити… отсюда. Это опасно, Индия. Тебе не следует жить здесь одной.

– Неправда. В любом случае, это то, что мне по карману. У меня здесь кабинет, который по выходным дает мне возможность заработать немного денег. – Женщина указала на табличку на эркере гостиной. «Акупунктура», – было написано на ней, а под этой надписью значились часы приема по субботам и воскресеньям.

– Деньги? Это не проблема. Деньги я тебе дам, – произнес Голдейкер.

Эллиот посмотрела ему в глаза.

– Чарли, прошу тебя, не надо.

Она знала, что слова о деньгах – пустой звук, если только это не деньги от его матери.

– Так ты пустишь меня в дом? – спросил Чарльз.

Он заметил, что она сглотнула комок, и даже представил себе, будто слышит этот звук.

– Не вижу смысла, – ответила женщина. – Я имею в виду… мои отношения с Нэтом.

– Так вот как, значит, его зовут… Нэт. Господи, что за имя! Он, что, какое-то насекомое? Жук. Клоп. Клещ. Или Моль. Или лучше Москит? Ему ведь любое из этого подойдет, верно?

Чарльз знал: Индия не стала обижаться на этот дурацкий допрос лишь потому, что ее бывший супруг сильно расстроен и ей больно это видеть. Кстати, в этом она вся. С другой стороны, она явно довольна тем, что он, наконец, вылез из своей берлоги в Спиталфилдсе. И все же его приход сюда, практически сразу вслед за визитом Каролины к ней в клинику для того, чтобы «замолвить словечко», наверняка скажет Индии больше, чем ему хотелось бы.

Так и получилось. Хозяйка дома пропустила его дурацкие расспросы о Нэте мимо ушей. Зато поинтересовалась:

– Что тебе на этот раз сказала твоя мать? Чем она угрожала?

– Она желает мне счастья. Она напугана. Да и кто бы не испугался? В ее-то положении! После того, что случилось с Уиллом.

– Да, с Уиллом. Но ведь ты не Уилл. И никогда им не был. Ты должен вытащить себя из этой трясины. Ты захлебнешься в ней, если этого не сделаешь.

– Я захлебнусь в ней без тебя.

– Ты лучше других знаешь, какую глупость сейчас сморозил, – заявила Индия.

Чарли машинально протянул руку к ветке остролиста, который рос в массивном горшке рядом с крыльцом. Схватив ее, он потянул ветку на себя, чтобы сломать, но лишь сморщился от боли, когда колючки впились ему в большой палец. Эллиот наблюдала за ним. Она не остановила его даже после того, как он попробовал отломить другую ветку – разумеется, с тем же самым результатом.

Голдейкер уныло смотрел в сторону улицы. Ни души. Никто не увидит, как он, вопреки ее воле, ворвется в дом и… что сделает? Уподобится средневековому феодалу, который владел ее телом, но жаждал власти и над ее душой?

– Мы предназначены судьбой друг для друга, – произнес он, обращаясь скорее к улице, чем к Индии.

– Чушь, – покачала головой его бывшая супруга. – Никто никому не предназначен.

– То же самое можно сказать про тебя и этого твоего жука. Клеща. Москита. Ну, хорошо, Нэта.

– Согласна.

Чарли вновь повернулся к ней.

– Так ты обещаешь, что не станешь?.. И то, что сейчас между тобой и этим типом, не перерастет в нечто большее?

– Я этого не говорила и не говорю. А ты уходи, – сердито сказала Эллиот и отступила назад.

Чарльз понял: сейчас она захлопнет дверь. Он попытался ее остановить, для чего прижал ладонь к гладкой поверхности крашеного дерева.

– Я хочу войти. Хочу увидеть, как ты живешь. Хочу понять, почему ты ушла, почему ты здесь и почему желаешь и дальше здесь оставаться.

– Ты все уже и без того знаешь. Сейчас все должно быть именно так. Ты встревожен, ты напуган, ты думаешь, что, если сделать то, что тебе кажется правильным, мы сможем вернуться в прошлое. Но это невозможно. Слишком много всего произошло. Сейчас можем лишь ждать, пока нам не станет ясно, как жить дальше – вместе или отдельно.

Чарльзу показалось, будто дом качнулся прямо на него, и он машинально выбросил вперед руку, чтобы не дать ему рухнуть. Внезапно он понял, что должен действовать. Потребность эта была столь же острой, как потребность в воздухе у человека, который знает, что тонет.

– Я хочу быть вместе, – ответил он. – Я сделаю все, лишь бы нам быть вместе. Все, что угодно, сделаю.

Индия посмотрела на него с искренним состраданием, возвещавшим, что сейсмический сдвиг в их любви, увы, необратим.

– Я знаю, Чарли, ты сделаешь все, что угодно, – сказала она. – Но разве ты не видишь? В этом-то и вся проблема.

Спиталфилдс, Лондон

– Скажи честно, – спросила Виктория Стэтем, – ты когда-нибудь готовила еду на этой кухне?

Сидя за металлическим столом в подвале древнего дома Клэр на Элдер-стрит, они с нею производили «аутопсию» событий вечера.

Вместе с Каролиной Голдейкер они только что закончили типичный для Эббот ужин, остатки которого стояли перед ними в контейнерах, пакетах, мисках и коробках и лежали на вощеной бумаге. Там были сыр, виноград, печенье, оливки, орешки, разрезанные персики, багет и тонкие ломтики салями.

Каролина ушла первой, чтобы с трудом доковылять до спальни, а Клэр и Рори остались. В данный момент они допивали вторую бутылку вина. Кроме них, на кухне был лишь Арло, который спал на полу, положив лохматую голову на ногу хозяйки.

Услышав этот вопрос, писательница огляделась по сторонам. За эти годы она сделала в кухне ремонт, как, впрочем, и в остальной части дома. Когда она купила его – а это было в те дни, когда Спиталфилдс считался отстоем, – это была сущая развалюха, которую вряд ли бы пожелал приобрести уважающий себя человек. Теперь же дом стоял в ряду себе подобных на узкой, мощенной булыжником улочке, где когда-то нашли приют французские ткачи-гугеноты. Жили они в кошмарных условиях, в сырых темных помещениях, где царили болезни, а зловоние нищеты был бессилен смыть даже дождь. До самой середины двадцатого века это было, по сути дела, гетто. Теперь же – что, кстати, в последнее время было типично практически для всего Лондона – найти жилище по средствам в этом престижном районе считалось великой удачей.

Клэр не стала радикально менять внешний облик дома. И поступила правильно.

Входная дверь была по-прежнему исписана желтыми граффити, а в наружных цветочных ящиках – там, где они остались, а не свалились с окон – торчали засохшие цветы и, кое-где, птичьи гнезда. Окна никогда не мылись, а криво висящие жалюзи как бы намекали на то, что красть в доме нечего. Рори это казалось разумным: Спиталфилдс менялся буквально на глазах, так что с ремонтом фасада можно было подождать. Кроме того, дом неделями стоял пустым, пока Эббот бывала в Дорсете или же колесила по всей Англии с рекламными турами.

А вот внутри это жилище было шикарным. В том числе и кухня, которой, по признанию хозяйки, она практически никогда не пользовалась.

Разумеется, она готовила здесь завтрак, ответила писательница на вопрос редактора. Или же заглядывала сюда, чтобы сделать себе сандвич. Разогревала суп. Ну и, конечно же, приносила сюда купленную в супермаркете готовую еду, если это считается стряпней. Стэтем рассмеялась и сказала, что нет. На ее вопрос: «Тогда зачем тебе такая навороченная кухня, безумная ты женщина?», у Клэр нашлось объяснение – мол, «зато на нее приятно посмотреть».

Она долила себе и Рори остатки вина.

На улице, над их головами, раздались звуки шагов бегущего человека. Кто-то что-то крикнул, ему что-то крикнули в ответ… С улицы в открытое окно цокольного этажа потянуло слабым запахом сигаретного дыма.

– Сегодня ты была в ударе, – сказала Рори. – Насколько я понимаю, тому были причины. Какие же именно? – Эббот не ответила, и она добавила: – Признайся, ты в последнее время не приводила сюда мужчину? Любовника, у которого на тебя появились виды?

– Меня завела моя аудитория, – призналась феминистка. – Прямо передо мною сидели несколько женщин – явно какая-то религиозная группа. Стоило мне взять микрофон, как они буквально начали расстреливать меня взглядами. Господи, обожаю подначивать таких, как они!

– Твоя книга сделала свое дело, Клэр, – улыбнулась редактор. – Кстати, мы готовим девятую допечатку тиража. Ты в курсе?

– Ну, это все благодаря Дарси, – заявила Эббот. – Я не настолько глупа, чтобы думать, будто книга пользовалась бы успехом сама по себе. Тут главное – название. И концепция обложки, идеально отвечающая названию. Узкие лосины, высокие ботфорты, соблазнительный вырез рубашки, рюши, романтично-небрежно причесанные волосы, горящий взгляд, направленный на Элизабет Беннет… Какая женщина не возжелала бы мистера Дарси? Готова спорить, его захотела бы даже ты. Да что там, даже гетеросексуальный мужчина!

– Ты просто ужасна! – рассмеялась Рори. – Но, с другой стороны, это правда.

– Что именно? В том смысле, что Дарси мог бы заставить тебя любить мужчин, или то, что ты гениально придумала название и обложку книги?

– Последнее, – призналась Стэтем. – Эти кремовые брючки в обтяжку…

– Ага! – обрадовалась Клэр. – Значит, он все-таки присутствует, верно? В глубине твоего сознания. Ты мечтаешь ощутить на себе его жгучий взгляд. Любая женщина ждет этого, несмотря на свою ориентацию.

– И ты тоже?

Писательница посмотрела подруге в глаза, но отвечать не стала. Вместо этого она отрезала ломтик салями, положила на него внушительный кусок сыра и отправила в рот.

– Спасибо богу за импортную еду, – сказала она, прожевав. – Ну, а ты что скажешь?

– Про еду? Я обожаю импортную еду, – кивнула редактор.

– Я не о том. У тебя на горизонте кто-нибудь появился?

Рори наклонилась к Арло и пробежала пальцами по его лохматой спине.

– Вряд ли я снова решусь на такое.

Клэр задумчиво кивнула, мысленно взвешивая то, что хотела сказать. Что, кстати, было для нее характерно лишь в компании друзей. На публике же она становилась чем-то вроде пушки, выстреливая, словно снарядами, язвительными импровизированными ремарками. А вот с близкими людьми Клэр вела себя совершенно иначе. Осторожная и осмотрительная, она знала, как легко можно ранить словом, и потому неизменно проявляла деликатность.

– Не хочу говорить тебе, мол, то, что произошло, было целую вечность тому назад. Потому что это не так, – сказала она своей собеседнице. – Кстати, Рори, сколько лет уже прошло? Девять?

– Почти.

– И ты проделала трудный путь, прежде чем снова вернулась к жизни. Но для таких, как ты, существует последний шаг. В отличие от меня, ты не создана для одиночества. Где-то есть женщина, которая хочет получить то, что ты можешь ей предложить, и которая готова это принять.

Внутри у Стэтем что-то как будто отвердело. Словно некая часть ее «я» онемела от шоковой заморозки. Так бывало всегда, когда правда не договаривалась, и сейчас был именно такой случай. Она потянулась за своим бокалом.

– Ты это знаешь, верно? – спросила она писательницу.

Та постучала пальцем себе по виску.

– Тебе следует слушаться тетю Клэр. Она знает, что говорит.

– В таком случае…

Рори бросила взгляд на лестницу, ведущую наверх, в жилую часть дома. Это была автоматическая реакция с ее стороны – проверить, не подслушивает ли их кто-то.

Эббот посмотрела туда же и нахмурилась. Обычно она тонко улавливала настроение собеседников и потому поняла: тема разговора сейчас изменится.

– Послушай, Клэр, – произнесла Рори. – Сегодня вечером произошло нечто из ряда вон выходящее…

И она поведала ей о том, что Каролина забрала у одной женщины визитную карточку, которую та получила от самой писательницы. Редактор назвала ее «женщиной в футболке», которая, кстати, оказалась сотрудником лондонской полиции.

– Я говорю это лишь потому, что не в первый раз замечаю, как Каролина переходит границы, – заявила Стэтем. – А теперь секунду помолчи и выслушай меня. Я понимаю, что часть ее работы в том и состоит, чтобы оберегать тебя от неприятностей, когда ты слишком щедро относишься к людям. Но после того, как я поговорила с этой женщиной, детективом из Скотленд-Ярда…

– Детективом из Скотленд-Ярда? – хохотнула Клэр. – Я чувствую себя этакой мисс Марпл!

– Дай мне договорить. Пообщавшись с этой женщиной, я выяснила, почему ты дала ей свою визитку, – из-за ее футболки. Причем, пока вы с нею разговаривали, Каролина была рядом и прекрасно знала, почему ты дала ей визитку, – чтобы та женщина могла послать покупку по почте на твой адрес. Послушай, я знаю, что это не мое дело…

– Моя жизнь – твое дело.

– Но стоит ли позволять ей так своевольничать? Ты могла дать визитку кому угодно. Вдруг кто-то хотел пригласить тебя выступить с лекцией, принять участие в конференции или семинаре, пригласить в турне по Европе иди даже Америке, где, как мы обе знаем, имеются практически неограниченные возможности для раскрутки твоих книг…

– Сразу чувствуется твоя деловая хватка, – игриво заметила Эббот.

– Это – часть моей работы. Но эта ситуация… Это куда более серьезно. Она не имеет права переходить границы.

Клэр потянулась за своим бокалом и, взяв пригоршню оливок, принялась задумчиво отправлять их в рот одну за другой. Сначала Рори подумала, что ее собеседница решила не отвечать ей, но ошиблась.

– Послушай. Я вряд ли смогла бы обходиться без ее помощи, – заговорила, наконец, писательница. – Согласна, я не умею приструнить ее, когда она позволяет себе вольности, но она поступила так, как на ее месте поступила бы и ты.

– Ты думаешь, я стала бы выуживать твои визитки из карманов людей, которым ты их вручала? Это вряд ли.

– Просто она следит за тем, чтобы я не отклонялась от дел. Только и всего.

Увы, редактора писательница не убедила. Было в Каролине Голдейкер нечто такое, что сильно тревожило Рори. Вот только что? Ей никак не удавалось найти этому определение.

– Ты хотя бы объясни мне, почему она начала ездить вместе с тобой? Раньше в подобных поездках тебе не требовался поводырь. – Внезапно в голову Стэтем пришла нехорошая мысль. – Клэр, скажи, в чем дело? Ты не заболела? Вдруг случилось что-то такое, и ты больше не можешь справляться сама?

– Моя дорогая, я здорова, как бык, – хохотнула писательница. – Если только ты не имеешь в виду раннее слабоумие или что-то типа того… Успокойся. Ничего подобного. Я отлично себя чувствую. Крепка, как лошадь. Извини за сравнения с животными. Я уже дважды сравнила себя с ними. Черт, нехороший знак!

– Я не шучу. Ты всегда поручала мне следить за ходом автограф-сессий. Всегда просила меня сопровождать тебя в поездках. И вот теперь ты берешь нас обеих. И у меня возникает законный вопрос: если с тобой всё в порядке, если у тебя нет проблем со здоровьем, то, может, с тобой происходит нечто такое, о чем я должна знать?

Клэр взяла еще несколько оливок и пристально посмотрела на Рори.

– О чем ты? – спросила она.

– Не знаю. Я спрашиваю, потому что мне тревожно за тебя. Послушай, я понимаю, что она нужна тебе в Шафтсбери. Она занимается твоей почтой, составляет график мероприятий, договаривается о встречах и даже убирает твой дом и готовит для тебя еду. Но сверх всего этого… Клэр, скажу честно. Мне кажется, она слишком глубоко влезла в твою жизнь.

– Потому что я привезла ее с собой в Лондон? Подумаешь! Это ведь ничего не значит. Она хотела увидеть своего сына. Он живет недалеко отсюда, и Каролина сегодня днем проведала его. – Как и Стэтем, ее собеседница, прежде чем продолжить, бросила взгляд на лестницу. – Подумай сама. Ее младший сын погиб три года назад, незадолго до того, как мы с тобой познакомились. Он совершил самоубийство. Причем даже при всем желании это невозможно было принять за несчастный случай. С тех пор она сама не своя. Я отлично ее понимаю: она потеряла дорогого для нее человека, а когда такое случается, тот, кто остался в живых… – Клэр, по-видимому, уловила настроение Рори, потому что поспешила добавить: – О, боже! Извини…

– Всё в порядке. Фиона не убивала себя.

Эббот кивнула и нахмурила лоб. Редактор поняла: ее собеседница решила, что ляпнула лишнее – не иначе как из-за вина. Они все из-за него слегка поглупели.

Арло заснул у ее ног и теперь негромко похрапывал. Стоило ей посмотреть на него, как у нее тотчас защемило сердце – так всегда пишут в романах – от любви и нежности к этому милому существу.

– Я бы точно умерла без этой чертовой собачонки, – неожиданно призналась Виктория.

– Ну, уж вряд ли. Лучше скажи спасибо своему собственному мужеству. А вот у Каролины его нет. Она так и не сумела справиться со своей потерей – за исключением того, что пришла ко мне работать.

– Это она тебе так говорит?

– Я сама это вижу.

– И ты пытаешься сделать для нее то, что сделала для меня? Даешь ей время и место, просто для того, чтобы… Я не знаю… чтобы просто вернуться к жизни?

– Я просто даю ей работу.

– Но она хотя бы хорошо ее выполняет?

– Не особенно. По крайней мере, не всю.

– Тогда почему бы ей не заняться чем-то другим? Допустим, только вести твой дом?

Клэр встала из-за стола, чтобы убрать остатки еды. При этом ей не хотелось тревожить спящего Арло, и она сказала Рори, чтобы та оставалась на месте.

Писательница любила этого поганца, пусть даже и не так сильно, как его хозяйка, и относилась к нему с не меньшей благодарностью: без Арло Стэтем никогда бы не вернулась к нормальной жизни.

– Я пыталась, но она наотрез отказалась, – сказала Эббот. – Вообще-то, в самом начале она вела мой дом, но все время заявляла, что способна на большее. Изыскания, идеи, поиск нужных людей для интервью, редакторские услуги, разработка и поддержка веб-сайта, работа с «Твиттером» и блогами, целый пласт работы, который в издательстве ты заставила бы меня делать самостоятельно и от которой я бы точно отлынивала. Она попросила меня дать ей возможность проявить себя, показать, что она может быть мне полезна, и я – за мои грехи – решила дать ей этот шанс. Господи, дорогая, да разве я могла поступить иначе? Кто знает, подумала я, вдруг здесь, в Шафтсбери, я открою настоящий кладезь талантов?

– И как? Что из этого получилось? Она помогает тебе работать над следующей книгой? Она ведет от твоего имени блог? Обеспечивает тебе популярность за счет «Твиттера»?

Клэр завернула салями в бумагу и принялась раскладывать оливки и виноград по отдельным коробочкам.

– Думаю, ты сама знаешь ответы на эти вопросы, – вздохнула она.

– Тогда почему ты не уволишь ее? Или хотя бы не скажешь ей: «Боюсь, моя дорогая, тебе придется вести дом. Потому что все остальное – не твой уровень. Точка.»?

– На самом деле все не так просто.

Рори нахмурилась. Эббот явно что-то недоговаривала. Редактор чувствовала это едва ли не кожей, как тех призраков гугенотов, бродивших ночью по улицам Спиталфилдс – казалось, протяни руку, и ты прикоснешься к ним.

– Скажи мне, почему. Пожалуйста, – попросила Стэтем.

Клэр – в этот момент она убирала еду в холодильник – как будто задумалась над ее просьбой. Впрочем, ответила она лишь после того, как вернулась к столу и села.

– У нас, женщин, есть обязательства друг перед другом, каких нет у мужчин. Я всю жизнь пыталась следовать этому принципу.

– Так было у тебя со мной. Я знаю.

– Поэтому когда я познакомилась с Каролиной – это было на заседании Женской лиги в Шафтсбери – и услышала ее историю, то подумала, что просто обязана протянуть ей руку помощи, если это хотя бы в малой степени избавит ее от страданий. Самой мне удивительно везло в жизни, и поэтому я…

– Ты выросла у черта в заднице, на овцеферме на Шетландских островах. У тебя был брат, который однажды ночью…

– Да. Верно. Давай не будем об этом, прошу тебя. Куда важнее то, что у меня были родители, которые верили в меня, дали мне отличное образование и возможность путешествовать по миру. Я провела удивительный год в Юго-Восточной Азии, где у меня открылись глаза: я увидела, как живут женщины в том мире, где господствуют мужчины, не говоря уже о настоящей нищете, и что они вынуждены терпеть. И так далее и так далее. А Каролина рано, хотя и неудачно, вышла замуж, лишь бы только уйти от матери, но так и не смогла обрести собственную силу и смысл жизни. Подобно другим женщинам, этим смыслом она сделала своих детей. А потом один из сыновей покончил с собой. В моей жизни мне не приходилось сталкиваться с чем-то подобным. А когда кому-то везет, как повезло мне… – Клэр пожала плечами. – По-другому я тебе это объяснить не могу. Скажу лишь, что такой уж я человек.

Рори задумалась. Все, что сказала ей подруга, было правдой. Клэр Эббот действительно верила в женскую солидарность. Она прожила большую часть жизни в этом убеждении. Так что не было ничего удивительного в том, что она делала для Каролины Голдейкер. И все же Стэтем было тревожно.

– Да, похоже, я должна с тобой согласиться, – сказала она, слыша сомнение в собственном голосе. – Но… надеюсь, она не мешает тебе в работе над новой книгой? Кстати, как та продвигается? Она должна стать блестящим продолжением «Дарси». Скажу честно, у меня слюнки текут каждый раз, когда я думаю об этом.

– В данный момент продвигается со скрипом – мешает вся эта шумиха по поводу «Дарси». Но, дорогой редактор, я обещаю сдать ее в срок!

– Если не сможешь, сообщи мне. Мы вытащим ее из каталога.

Клэр отмахнулась.

– Я всецело отдаюсь делу. Как говорится, кую железо, пока горячо. Ты сама отлично знаешь, – заявила она. – Я намерена сдать ее в срок, чтобы нам с тобой и дальше жить безбедно и счастливо, сытыми и знаменитыми.

Июль, 31-е

Виктория, Лондон

Шагая через лабиринт зоны безопасности, Линли не сразу понял, что женщина, ждущая его возле одного из лифтов, – это Доротея Гарриман. Он еще ни разу не видел секретаршу читающей книгу и по этой причине не сразу обратил внимание на ее элегантный костюм и идеально уложенные светлые локоны, служившие своего рода визитной карточкой Доротеи. Томас окончательно узнал ее лишь после того, как она окликнула его, как обычно, присовокупив к его фамилии звание.

– Почему у вас руки в краске, детектив-инспектор Линли? – полюбопытствовала она. – Кстати, след краски у вас и на волосах, над правым ухом.

– Правда? – Потрогав слипшиеся волосы, полицейский убедился, что Гарриман права. Конечно, уже сам цвет кричал о том, что это краска. Будь она просто коричневой, так ведь нет же – фуксия. – Ну да. Похоже, я слишком мало использовал сегодня утром шампуня, – сказал Томас и, чтобы лишить ее возможности повторить вопрос, задал свой собственный: – Что вы читаете? Смотрю, вы с головой погрузились в чтение.

Доротея закрыла книгу и протянула ее Линли.

– Полная чушь, – прокомментировала она.

Инспектор прочитал название. «В поисках мистера Дарси. Миф о счастливой супружеской жизни». Обратив внимание на имя автора, он по привычке быстро пролистал страницы, рассчитывая увидеть свежее фото известной феминистки. Фотография в книге была.

В последние годы Клэр Эббот заметно изменила свой имидж: у нее теперь были седые волосы и колючий взгляд, буравящий того, кто смотрел на фото, из-за очков в массивной оправе, которая вышла из моды лет этак семьдесят назад.

Томас уже собрался вернуть книгу владелице, однако Доротея вскинула руки, как будто давая понять, что больше не желает иметь ничего общего с этой вещью. Двери лифта открылись, и они вместе вошли в кабину. Секретарша нажала кнопку своего этажа и прислонилась к перилам вдоль стенки.

– Вам не нравится? – любезно осведомился Линли, кивая на книгу.

– Чушь собачья! – фыркнула Гарриман. – Бред лесбиянки, ненавидящей мужчин и все на свете.

Инспектор не стал с нею спорить. Он отлично всё понял.

– Насколько я понимаю, вы читаете ее не для того, чтобы предварить прыжок в пучины брака? – поинтересовался он.

– Ее дала мне детектив-сержант Хейверс, – ответила Доротея и, посмотрев на табло с мелькавшими номерами этажей, со вздохом указала на книгу. – Боюсь, это результат нашего первого совместного опыта вне стен Скотленд-Ярда.

– Вы хотите сказать, Ди, что отвели ее в книжный магазин?

Секретарша в упор посмотрела на собеседника.

– За кого вы меня принимаете? Я повела ее на Мидлсекс-стрит. Фактически я открыла ей источник, из которого пополняю мой гардероб. Пусть и не весь. Это я к тому, что у меня есть отдельные базовые вещи – не в прямом смысле слова отдельные, а скорее, целые блоки, – из которых человек со вкусом и чувством стиля может начать выстраивать хотя бы основу своего гардероба.

Если честно, Линли мало что понял из ее слов. Тем не менее он попытался сохранить хорошую мину при плохой игре.

– Понятно, – промямлил Томас и стал ждать продолжения.

Двери лифта открылись. Они вышли в коридор, и Доротея заговорила снова:

– Можно сказать, я показала ей все. Объяснила, как что делается. Мы прошлись по аксессуарам и обсудили важность хорошего парового утюга и как при помощи новых пуговиц сделать ту или иную вещь на вид более дорогой. Я даже рассказала ей, где их можно купить, потому что если кому-то нужен винтаж, то нужно знать, где его найти.

– Винтаж? – переспросил Томас.

– Ну да, винтажные пуговицы, детектив-инспектор. Обтянутые кожей. Перламутровые. Костяные. Даже бакелитовые. Берется очень простой костюмчик, фунтов за двадцать, и…

Линли удивленно поднял брови.

– Да, да, такие существуют! – заверила его собеседница. – Вы, конечно, такой никогда не наденете, даже под дулом автомата, но…

– Я не об этом. Я собирался спросить, где такое можно купить…

– На Мидлсекс-стрит. Как я и сказала. Поэтому если вы купите костюм, или пиджак, или что-то еще и замените пуговицы на что-то… более шикарное… люди станут обращать больше внимания на пуговицы, чем на сам костюм, а поскольку эти пуговицы особые, люди решат, что и костюм тоже.

– Понятно. – Томас поднял книгу. – А это?

– Она сказала, что увидела плакат с рекламой этой книги. Понятия не имею, где, потому что уже через пятнадцать секунд после того, как я привела ее на рынок, она испарилась в направлении прилавков с едой.

– Странно, почему я не удивлен?

– Конечно, книжку она купила не там. Там она якобы купила несколько тарелок тайской еды. Во всяком случае, по ее словам. Но потом она дала мне это… – Гарриман кивком указала на книгу. – И сказала, что нам пора закругляться с нашим походом по вещевому рынку. «Спасибо тебе большое, Доротея». Не спрашивайте, как эта книжка попала к ней в руки. Возможно, кто-то дал ей ее в надежде, что… да на что угодно. Я не знаю.

Линли открыл книгу и увидел автограф автора.

– Она подписала ее для вас! – удивился он.

– Быть того не может! – Увидев титульную страницу, секретарша вытаращила голубые глаза, но тотчас сощурилась, как будто до нее дошел замысел Барбары. – Она ведь сделала это в шутку, как вы считаете? Она думает, что для меня самое главное в этой жизни – подцепить себе мужчину. Да, я считаю, что для женщины это самое главное. И я найду своего мужчину, и он избавит меня от всего этого… – Доротея обвела рукой вокруг себя… – и отвезет… в Суррей, где мы купим себе симпатичный сельский домик и обзаведемся детишками.

– Наверняка не в Суррей, – мрачно заметил Томас, однако при этом улыбнулся.

Гарриман тоже улыбнулась, правда, несколько натянуто.

– Тогда в Беркшир, – заявила она. – Или в Букингемшир.

– Да, пожалуй, – согласился Линли.

– И все-таки я перевоспитаю ее, детектив-инспектор. Да, пусть первый план не сработал, не спорю. – Доротея на миг нахмурилась и постучала подошвой по полу. – Садоводство? Грядки и овощи? В этих садоводческих центрах можно познакомиться с массой самых разных мужчин…

– Господи… – пробормотал Томас.

– Тогда «домашний ремонт своими руками». Можно походить по таким магазинам, поспрашивать тамошних продавцов, которые будут только рады… – Внезапно в голову женщины пришла новая мысль. – Кстати, это возвращает нас к тому, откуда мы начали. Вы так и не ответили мне, откуда у вас в волосах краска? Вы не производите впечатление домашнего умельца.

– Доротея, существуют глубины, о которых вы даже не догадываетесь, – ответил полицейский.

– Гм. Но цвет фуксии, детектив-инспектор Линли?

– Пусть это останется нашим секретом, – сказал Томас.

Белсайз-парк, Лондон

Краска цвета фуксии была нужна исключительно для контраста. Горизонтальная полоска шириной шесть дюймов над белым кафелем ванной комнаты, как он узнал, называлась «шоссе». В остальном ванная была светло-серой, с темно-серыми полотенцами и редкими пятнами все той же фуксии, которые Дейдра называла «вспомогательными». Эти последние включали вазу, коврик в горошек на полу и вертикальную полосу, нанесенную специальной краской на жалюзи, закрывавшие двойной стеклопакет («энергосберегающий, Томми»), который она там поставила.

Окно, электропроводка и сантехника – вот три вещи, которые Дейдра Трейхир побоялась выполнить сама. Остальную часть дома она отремонтировала своими руками, дюйм за дюймом, в свободное от работы время. Работала же она в лондонском зоопарке, ветеринаром крупных животных. Когда у Линли возникало несколько свободных часов или же ему хотелось видеть ее, он был всецело к ее услугам, помогая с ремонтом. Надо сказать, что квартира была в ужасном состоянии. Дейдра купила ее лишь затем, чтобы иметь жилье рядом с работой. Отсюда она сможет ездить на велосипеде, заявила женщина. И как только квартира будет отремонтирована, она сможет жить там в свое удовольствие.

Если у Томаса и имелись сомнения относительно этого проекта, то Дейдра вскоре их развеяла. «Вот увидишь», – сказала она и делом доказала, что через пару месяцев будет жить в новой квартире. Первым делом женщина взялась за ванную, и фуксия была в ней завершающим штрихом. Линли предложил свою помощь, но не потому, что сам был мастером по части малярных работ – скорее, наоборот, – а потому что это был единственный способ проводить с хозяйкой этой квартиры несколько часов в неделю.

Когда же она дала ему ключ, Томас пришел к ней в тот же вечер. Он принес пиццу на ужин, которую купил по пути, и пока ее нес, старался не думать о том, что свой последний кусок пиццы съел еще в бытность студентом.

Придя к Дейдре, Томас поставил пиццу на пол в эркере – здесь они обычно ели, когда он приходил к ней. Роль стульев выполняли две походных табуретки, а стол заменяло старое окно ванной, положенное на две ржавые кастрюли для варки лобстеров, которые, по словам хозяйки, отыскались в мусоре позади дома, когда она наняла грузчиков, чтобы те вывезли оттуда замызганную плиту и позорный допотопный холодильник, брошенный прежними хозяевами.

Кухни пока не было. Практически не было и спальни. Трейхир спала на раскладушке в спальном мешке, выбрав из двух комнат, предназначенных под спальни, большую. Как и кухня, эта комната оставалась в том же запущенном виде, как и в тот день, когда Дейдра купила квартиру: сущий кошмар с дырами в стенах и с окном, которое было наглухо закрашено синей краской.

Ремонт спальни стоял в списке работ едва ли не последним. Следующей на очереди была кухня, объяснила женщина. «Какой у тебя опыт по части кухонь, Томми?» – спросила она, и Линли честно признался ей, что не больший, чем по части ванных.

Природа их отношений оставалась такой, как Дейдра ему и сказала в самом начале. Она оставляет за собой некое личное пространство, в которое он не вхож. Инспектор понимал: по ее мнению, так и должно быть.

Тем не менее он не оставлял попыток вытащить ее наружу из этой скорлупы и даже начал задаваться вопросом, говорит ли в нем задетое самолюбие или здесь все же есть нечто большее. Ответа у него пока не было. Впрочем, посмотреть на Трейхир, так она и впрямь была уверена в себе и абсолютно самодостаточна, что только прибавляло ей загадочности.

Томас прошел в кухню, проверить, что там сделано. Ага, в соответствии с планом, сегодня, еще до его прихода, был поставлен стеклопакет. У дальней стены дожидались своей очереди высокие двустворчатые двери столовой, где в настоящий момент имелся лишь узкий выход в сад. Хотя французские окна и были на очереди следующими, их установят, как только будет готова сама стена, а до этого еще далеко. Все остальное же пока оставалось прежним.

Линли вернулся в комнату, будущую гостиную. Он захватил с собой «В поисках мистера Дарси». Достав из кармана пиджака очки, водрузил их на нос и в ожидании хозяйки погрузился в чтение. Книжка начиналась с развенчания мифа про Тристана и Изольду. Автор утверждала, что миф этот есть не что иное, как источник современных представлений – разумеется, ошибочных – о романтической любви, корни которых уходят в далекое прошлое, в давнюю, созданную много столетий назад историю о рыцаре, его прекрасной даме и великой невозможности их страсти.

Инспектор успел изучить половину истории Тристана, когда услышал, как в замочной скважине поворачивается ключ Дейдры. Отложив книгу в сторону, он снял очки и встал с раскладного стульчика. Трейхир вошла и закатила в комнату велосипед.

– Томми, я не заметила возле дома твоей машины, – было первое, что произнесла женщина. Она даже обернулась через плечо, как будто желая убедиться, что не ошиблась. – Ты же не мог приехать городским транспортом.

– Как хорошо ты, однако, меня знаешь… Я оставил машину на стоянке и пришел оттуда пешком. Кстати, я захватил еду, – сообщил ее гость, указав на коробку с пиццей.

– Скажи, а за машиной кто-то присматривает? Или ты платишь какому-нибудь двенадцатилетнему лоботрясу за то, что он стирает с капота пыль?

– Ему уже пятнадцать, – улыбнулся Линли.

– И он счастлив, что у него есть такая непыльная работенка… Ты разрешаешь ему сидеть в твоей машине?

– Боже мой! Я бы вряд ли зашел так далеко.

Дейдра прислонила велосипед к стене и, подойдя ближе, чмокнула Томаса в щеку и сказала:

– Держись от меня подальше. Я должна принять душ. Кстати, а что ты принес на ужин?

– В турецком ресторане была скидка на козленка.

– Тогда почему я вижу коробку из-под пиццы?

– Хитроумная маскировка. Выйди я из ресторана с их фирменной коробкой, меня, того гляди, растерзала бы бесчинствующая толпа.

– Хмм. Да. Надеюсь, что «козленок» состоит из оливок, грибов и моцареллы.

– А иначе зачем я живу в нашей родной стране?

Трейхир рассмеялась, и Линли предпринял повторную попытку шагнуть к ней ближе. Но она вскинула руку: мол, не смей приближаться.

– Сегодня были слоны, – сообщила она. – Честное слово. Я должна принять душ.

С этими словами ветеринар юркнула в коридор и, шмыгнув в ванную, закрыла за собой дверь. Она была любительницей подолгу принимать душ, так что инспектор знал: ему придется подождать.

Он снова достал очки, вернулся на походную табуретку, взял в руки книгу и бокал вина, которое они не допили еще три недели назад, и вновь погрузился в чтение.

Вскоре Томас добрался до второй половины легенды, посвященной Изольде, дочери ирландской царицы-колдуньи. Изольда, эта вторая половинка куртуазного романа, была идеалом женственности. Линли как раз перешел к авторскому анализу этого тезиса, когда из ванной вернулась Дейдра – он уловил ее приближение по свежему аромату мыла. Встав у него за спиной, женщина положила руку ему на плечо и спросила:

– «В поисках мистера Дарси»? Господи, да что же это ты читаешь! Ищешь подсказки, как достичь мужского совершенства? Или хочешь узнать, почему женщины до сих пор без ума от этого… этого…

– Кого? – переспросил Линли, посмотрев на нее.

– Ведь этот Дарси – ужасный сноб.

– Согласен, предложение руки и сердца было вынужденной уступкой с его стороны, – произнес Томас. – Но, в конце концов, любовь порядочной женщины заставила его встать на колени. По крайней мере, нас заставили в это поверить, вместе с утверждением о том, что, несмотря на самую отвратительную во всей литературе свекровь, Дарси и его супруга смогли прожить счастливую жизнь в своем огромном поместье в Пемберли, среди творений Ван Дейка и Рембрандта, рядом с прекрасной речкой, где водилась, если мне память не изменяет, отменная форель.

– Наверное, это был их счастливый билет. Люди любят свежую форель. Так о чем здесь написано? – спросила Дейдра, кивком указав на книгу.

Гость поведал ей о происхождении книги, закончив словами:

– По мнению Доротеи, Барбаре следует отвлечься от неурядиц на службе. Причем отвлечься сексуальным образом. Со своей стороны, Барбара, похоже, считает, что Доротее не помешало бы изменить свою точку зрения на мужчин.

– Похоже, дружба тоже заключается на небесах, – усмехнулась Трейхир. – А ты как считаешь?

Линли положил книгу на пол и встал.

– Я просто занялся легким чтением, пока ты была в душе.

– Ну и как, изменились ли твои взгляды после знакомства с книгой?

– Все это чертовски сложно, не правда ли?

– С запутанными отношениями обычно так и бывает. Поэтому я и избегаю их, предпочитая им животных.

Томас посмотрел ей в глаза, и женщина спокойно выдержала его взгляд. В ее взгляде не было вызова – подобное было ей не свойственно. Дейдра всегда говорила правду. Именно этим она ему и нравилась.

– Верно, – сказал Линли. – Но давай не будем отвлекаться от главной темы. Я тебя еще толком не поприветствовал.

– Оно даже к лучшему. Из-за слонов. Надеюсь, душ сделал свое дело.

– Я тоже надеюсь, хотя это вряд имело бы большое значение.

– Ты хотя бы представляешь, как пахнут слоны?

– Это стоит в списке моих желаний.

Инспектор легонько поцеловал ее – один раз, а затем еще… Его пьянил ее запах, хотя это был всего лишь запах мыла и шампуня.

Дейдра оборвала поцелуй – правда, не сразу, за что Томас был ей благодарен – и посмотрела на него с нескрываемой нежностью.

– Ты пил вино, а я нет, – сказала она. – Так нечестно.

– Это можно легко исправить.

– Отличная идея.

Хозяйка дома подошла к импровизированному столу и открыла коробку с пиццей. Линли не сводил с нее глаз. Он мысленно отметил естественную раскованность ее движений, когда она, убрав за уши мокрые пряди волос, села и взялась за кулинарный шедевр из оливок, грибов и моцареллы. Откусив кусок, посмотрела на Томаса.

– Божественно, особенно после дня в обществе слонов, – объявила она и куском пиццы указала на его складную табуретку и на лежавшую на полу книгу. – Расскажи мне про поиски мистера Дарси и про то, как потом они жили долго и счастливо. Я уже заметила, что в заголовке есть слово «миф».

Камберуэлл, Южный Лондон

На часах было полвосьмого, когда Чарли Голдейкер позвонил в дверь крошечного дома Индии на Бенхилл-роуд. Света в окнах не было, но он сказал себе, что хозяйка может находиться в дальней комнате. Увы, ее там не было.

Когда на его звонок никто не ответил, Чарльз сошел с крошечного крыльца и отступил назад, чтобы посмотреть на окна второго этажа. Никаких признаков человеческого присутствия он не заметил.

Незваный гость огляделся по сторонам. Нет, ему ничто не мешало позвонить бывшей жене по телефону и высказать все, что он хотел, однако он решил, что лучше прийти самому. Что же теперь делать?

В конце концов, Чарли решил прогуляться до Камберуэлл-Черч-стрит, которая упиралась в Бенхилл-роуд. Если ему повезет найти приличный паб, он скоротает там часок-другой, а потом вернется, в расчете на то, что к этому времени Индия уже будет дома.

И он зашагал по улице. Впрочем, ушел недалеко. Он находился напротив ничем не примечательного желтого дома, похожего на общественный клуб по интересам, когда из открытых дверей донеслось звонкое, радостное пение. Чарли замедлил шаг.

Кто-то исполнял госпелы[5], причем а капелла. Воодушевление поющих, а также слова заставили его остановиться и прислушаться. «Кровь Авеля во мщение/ в ответ небесам/ Но кровь Иисуса кроткого/ несет прощенье нам». Поскольку песня не закончилась, любопытство вынудило Голдейкера перейти на другую сторону улицы. Только тогда он понял, что никакой это не клуб по интересам, а дом молитвенных собраний местной общины пятидесятников, а то, что он слышит, – репетиция церковного хора. «Пусть окропит она собою/ наши грешные сердца/ И дьявол вмиг повержен/ И ликованью нет конца», – пел теперь хор.

Из вестибюля Чарли заглянул внутрь. В алтарной части на ступеньках лестницы расположился хор примерно из сорока человек, перед которыми стоял дирижер. На глазах у Голдейкера он указал на солиста. Тот шагнул вперед и громко запел следующую строфу. Чарльз отметил, что хор представлял собой пеструю мешанину представителей самых разных рас – этакая Организация Объединенных Наций в масштабах одной церковной общины. Все были в повседневной одежде, в том числе и дирижер. Впрочем, психолог легко представил их себе в воскресенье, когда они, облаченные в красные, голубые или золотистые мантии, станут, как и в данный момент, пританцовывать в такт песне.

Он уже склонялся к тому, что послушать хор будет гораздо приятнее, чем торчать в пабе, когда внезапно заметил среди хористов Индию. К его удивлению, она пребывала в том же радостном состоянии, что и остальные участники хора, хлопала в ладоши и подпевала солисту.

Чарли был ошарашен. Подумать только! Индия, его кроткая жена, поет в расово смешанном хоре и получает от этого явное удовольствие… Такой он ни разу ее не видел. Голдейкер сделал шаг назад и оглядел вестибюль, а затем подошел к подоконнику, на котором были разложены религиозные брошюры, и встал, прислонившись к нему. Он подождет здесь и послушает.

Хор тем временем исполнил еще четыре песни. Чарльз поймал себя на том, что пение улучшило ему настроение. Затем репетиция закончилась, и он услышал, как дирижер принялся раздавать указания по поводу воскресной службы.

– Тебе, Иззи Болтинг, лучше прийти вовремя. Обещаю, я ни за что не позволю тебе с опозданием проскользнуть в хор, плюхнуться на задницу и в очередной раз выставить нас идиотами, – сказал он в заключение.

– Выбирайте слова, пастор Перкинс! – выкрикнул кто-то. Последовал взрыв смеха, и хористы начали расходиться по домам. Из прохода донесся топот ног.

Увы, прежде чем участники хора вышли в вестибюль, в церковь шагнул какой-то мужчина. Чарли мгновенно отпрянул назад. В незнакомце он узнал того самого типа, ухажера Индии, Нэта. Тот, по всей видимости, пришел, чтобы встретить ее после репетиции. И хотя он никак не мог узнать Голдейкера, тот застыл на месте как вкопанный.

Так он стал свидетелем встречи этих двоих – своей бывшей жены и ее хахаля. Оба даже не заметили его присутствия.

Индия вышла в вестибюль вместе с последними хористами и тотчас же направилась к Нэту.

– Ты пришел. Замечательно, – сказала женщина. – Мне нужно буквально на пять минут заскочить домой, – произнесла она, подставляя для поцелуя губы. – От тебя пахнет шоколадом.

– Это я специально, – ответил ее ухажер. – Хочешь еще?

Индия рассмеялась и отстранилась от него.

И в этот момент она увидела стоящего возле окна Чарли. Ее лицо тотчас же сделалось белым как мел, на основании чего Голдейкер сделал вывод, что она уже спит с этим идиотом. Мучительное осознание этого факта буквально парализовало его.

– Чарли! – воскликнула Индия. – Что ты здесь делаешь? Как ты узнал, где искать меня?

Из ее слов тот заключил: она решила, что он снова начал ее преследовать. Чарли открыл было рот, чтобы возразить, запротестовать. Увы, услышав из уст Индии имя ее первого мужа, Нэт покровительственно обнял ее за плечи. Интересно, подумал Голдейкер, что она наговорила про меня этому типу? Что он еще не врубился, что между ними все кончено? Или что он пытается урезонить ее, объяснить, что из последних сил старается изменить в себе то, что, по ее словам, ему нужно изменить? Или же нечто большее?.. Вроде того, каково ей было с ним в те моменты, когда он закатывал слезливые истерики, требуя от нее быть Мадонной и блудницей одновременно, чтобы он мог, наконец, все забыть? Нет, такое Индия вряд ли стала бы рассказывать. И все-таки она наверняка выдала этому говнюку Нэту что-то, потому что на его лице промелькнуло нечто похожее на глубокое презрение. Как будто он знал самый постыдный секрет Голдейкера.

– Чарли, что ты здесь делаешь? – повторила Индия свой вопрос.

– Я случайно проходил мимо и решил заглянуть, – глуповато, хотя и честно признался психолог.

– Здесь случайно не проходят те, кто живет в другом конце Лондона.

– А он? – кивнул Чарльз на Нэта.

– Ты прекрасно знаешь, о чем я, – сказала Индия. – Ты снова ходишь за мною по пятам, разве не так?

– Она пока еще не звонила в полицию, – встрял в их разговор ее приятель, – но если это не прекратится, она позвонит. Вы ведь знаете, что за это бывает, не так ли?

Чарли ощутил первый прилив злости.

– Заткнись! – огрызнулся он. – Это тебя не касается!

Нэт шагнул ближе. Индия положила руку ему на плечо и сказала, обращаясь не к нему, а к бывшему супругу:

– Мы собирались поужинать.

– Как я понимаю, на меня приглашение не распространяется. Третий лишний и все такое, – съязвил тот. – Подумаешь, постылый муж, который становится на пути у жены и ее любовника. Она ведь сказала тебе, что я ее муж? – спросил он у Томпсона.

– Пока что, – ответил тот.

Чарли был готов наброситься на этого придурка. Эх, врезать бы кулаком по его смазливой роже, подтащить к церковному окну и со всех сил стукнуть лбом о стекло! Увы, он понимал, насколько смехотворны его мечты. Хотя Нэт и был на пару дюймов ниже его, он был в прекрасной физической форме и мог легко постоять за себя. А еще Голдейкер заметил, что его рука – не та, что крепко лежала на плече у Индии, а другая – уже сжалась в кулак.

– Нэт, ты подождешь меня минуту на улице? – быстро произнесла Индия.

Ее воздыхатель ответил не сразу. Он оценивающе посмотрел на Чарли, и тот понял: в глазах этого высокомерного нахала он – жалкий хлюпик. Однако Индия вновь окликнула Нэта по имени, и тот кивнул.

– Если я вдруг тебе понадоблюсь…

– Спасибо, дорогой, – сказала женщина, и стоило ей произнести последнее слово, как ее лицо залилось краской смущения. Нэт вышел из церкви, и она повернулась к Чарльзу: – Я не нарочно. Так получилось. Прости.

Несмотря на владевшую им злость, Голдейкер почувствовал, что его душевная боль внезапно стала столь велика, что ею пульсировала каждая клеточка его тела.

– Индия, я знаю тебя как свои пять пальцев, – сказал он.

– Спасибо, – отозвалась она. – А сейчас скажи мне, зачем ты пришел сюда? Если дело в Нэте, то с твоей стороны некрасиво…

– Я пришел пригласить тебя на поминовение Уилла. – Если Индия не заговорит о Нэте, можно сделать вид, пусть всего на мгновение, что того не существует в природе, решил Чарльз. – Я подумал, вдруг ты захочешь прийти.

Индия озадаченно нахмурилась.

– Но ведь заупокойная служба уже была. Перед кремацией.

– Ты не так меня поняла. Речь идет о памятнике. Мемориале. Состоится церемония посвящения. Я надеялся, что ты… – От волнения слова застревали у Чарльза в горле. – Я был бы благодарен тебе, если бы ты приехала.

– Куда?

– В Шафтсбери.

После этих его слов Индия как будто возвела вокруг себя защитную стену, гордо вскинув подбородок.

– Если это дом твоей матери, то я туда ни ногой.

– Нет, не там. Чуть ниже Бимпорт-стрит из земли бьет ключ…

– Где именно?

Чарли отмахнулся от ее вопроса.

– Не важно. Это чуть ниже дома Клэр Эббот. Мама сможет приходить туда – к источнику – в рабочие дни, если у нее вдруг возникнет желание вспомнить об Уилле или помедитировать.

Психолог откашлялся. Он никак не ожидал, что поддастся эмоциям.

– Это своего рода подарок от Клэр Эббот. Знак сочувствия маминому горю, – объяснил он. – Она даже пригласила дизайнера. Думаю, это будет пара скамеек и мемориальная плита с именем Уилла. Может, что-то еще. Подробностей не знаю. Пока шли работы, Клэр мне время от времени звонила. Сейчас все готово. Она под каким-нибудь предлогом приведет туда маму, а мы, остальные, будем их там ждать.

– А твой отец?

– Для мамы это было бы настоящей пощечиной, – презрительно фыркнул Чарли. – Нет, его не пригласили. Будут Клэр, Алистер, я… Я надеялся, что ты тоже придешь. Я искал Лили, чтобы пригласить и ее, но не нашел. Думаю, придут дамы из Женской лиги в Шафтсбери. Точно не знаю. Я лишь… Понимаю, наверное, я много от тебя требую, тем более сейчас, когда в кадре нарисовался твой Нэт…

Заметив, что женщина смягчилась, он умолк.

Голдейкеру было неприятно думать, что причиной тому была лишь жалость. Ничего, он как-нибудь это переживет, лишь бы она согласилась приехать в Шафтсбери! Они отправятся туда вместе, и он сможет провести с ней целый день. Он докажет ей… что-то… что-нибудь… то, что нужно доказать, чтобы она согласилась вернуться к нему.

– Конечно, я приеду, – пообещала Индия и протянула руку, но так и не прикоснулась к нему. – Поверь, Чарли, мне жаль. Я сильно переживаю. Ты же знаешь.

– Надеюсь, не из-за него, – сказал Голдейкер, кивнув на выход из церкви, возле которого Индию поджидал этот тип.

– Мне нет причин переживать из-за Нэта.

– Что ты хочешь этим сказать?

– Сама не знаю.

За шесть недель до описываемых событий

Август, 10-е

Шафтсбери, Дорсет

Жительница Лондона, Рори Стэтем всегда приезжала в Шафтсбери с одним и тем же чувством: будто ее уносит течением прочь от цивилизации, туда, где ветер приносит из широкой заболоченной чаши долины Блэкмор зеленый песок, отчего сам город уныл зимой и слишком подвержен превратностям английской погоды всю остальную часть года.

Лично для нее все претензии Шафтсбери на красоту сводились к живописной, мощенной брусчаткой улочке под названием Голд-Хилл, причем этот короткий, спускавшийся вниз с холма «проспект» предлагал случайному туристу всего две достопримечательности.

Первая состояла в возможности усладить взор вереницей довольно симпатичных старых домиков, прилепившихся к склону холма. Вторая предлагала – тем, кто имел глупость спуститься по улице вниз, – совершить тяжкое восхождение назад, в центр городка к церкви Святого Иоанна. В ясный день отсюда, с асфальтовой дорожки так называемого Паркового променада, открывался изумительный вид на чашу Блэкморской долины. Оттуда можно было увидеть даже далекие зеленые бугорки холмов Хэмблдон и Балберроу, а еще дальше – меловые гребни и известняковое плато острова Пурбек, лежащего в тридцати пяти милях от этого места. По мнению Рори, ничего другого заслуживающего внимания в городе не было.

Клэр Эббот всегда утверждала, что этот вывод ее редактора был полной чушью. Мол, на рыночной площади в центре городка есть вполне приличная средневековая церковь, а рядом с нею – ратуша, которая, хотя и была построена в XVIII веке, по крайней мере, выглядит достойной соседкой старинного храма.

Ах да, еще – хотя там и имелось великое множество благотворительных магазинчиков для такого маленького города, в Шафтсбери были также и пабы, чайные, отель, супермаркет, магазины одежды и полицейский участок. Все, что нужно для жизни, утверждала писательница. На все настойчивые вопросы Виктории о том, как Клэр может проводить столько времени в этом захолустье, когда у нее есть дом в Лондоне, та обычно отвечала коротким:

– Потому что это не Лондон, Рори.

После чего добавляла, что само отсутствие в Шафтсбери лондонских соблазнов или – «чего уж тут говорить!» – даже тех немногих, какими мог похвастаться Шерборн, и есть та самая причина, почему она предпочитает жить здесь. И вообще, заявляла она не раз, король Альфред правильно поступил, когда решил основать здесь город. Тот стоял на стратегически важном месте и был прекрасно защищен уже тем, что отсюда можно было издалека увидеть приближение врага.

Когда же Рори спросила подругу о том, от каких врагов прячется здесь она сама, та рассмеялась и сказала, что ее единственные враги обитают у нее в голове. Мол, стоит ей сесть за письменный стол, как они поднимают страшный шум, мешая ей работать. Но ветер их всех перекрикивает, добавила она.

Редактору было нечем на это возразить. Ветер здесь и впрямь был еще тот. Дом Клэр на Бимпорт-стрит, в западной части городка, был обращен фасадом на юго-восток. И хотя просторная лужайка перед ним давала возможность понежиться на солнце, сидя в старых садовых шезлонгах, сад позади дома страдал от того же, что и весь Променад, – от безумного ветра, насквозь продувавшего всю долину. Налетая один за другим, его порывы разбивались о заднюю стену дома Эббот. Задним садом можно было пользоваться лишь в самую хорошую погоду. Все остальное время он, как и сам город, был жертвой своего местоположения и особенностей рельефа.

Подъехав к дому Клэр, Рори открыла чугунные ворота – знак того, что дальше простираются частные владения. За воротами к стоянке для гостей вела короткая подъездная дорожка, а дальше располагался гараж, где стояла старенькая «Джетта» писательницы. Сейчас, в разгар лета, в листве дубов, что росли между домом и улицей, не было ни ветерка. Стэтем вылезла из своего «Фиата» и шагнула к задней двери, чтобы достать из машины переноску с Арло. Выпущенный на свободу пес принялся с радостным визгом носиться по лужайке, обнюхивая землю и «помечая» цветочные клумбы.

Стоял прекрасный день – теплый, ясный, сухой и безветренный. По прогнозам, завтрашний день ожидался такой же, если не лучше. Что было просто замечательно, потому что назавтра планировалось открытие мемориала, который Клэр создала в память о младшем сыне Каролины Голдейкер.

Рори и Арло приехали в Шафтсбери по случаю этой «церемонии», как ее назвала Эббот. Редактор не имела представления, что это будет, и, если честно, предпочла бы уклониться от этого мероприятия. Слишком много было у нее неотвеченных вопросов о том, что касалось Каролины Голдейкер, и все они вызывали у нее нехорошие мысли.

Но Клэр проявила настойчивость. Когда же дело касалось Клэр, Виктория обычно сначала колебалась, а потом уступала.

– Скажем так, я хотела бы видеть тебя здесь в качестве моей подруги, – сказала писательница. – Пожалуйста, пообещай, что приедешь, Рори. Потом мы могли бы… ну, не знаю… например, прокатиться в Чезил-Бич. Или в Корф-Касл? Или возьмем Арло и прогуляемся до замковой горы? Как скажешь. Называй свою цену.

Стэтем сказала ей, что никакой цены называть не будет, и пообещала приехать. Обещание это она сдержала. Подойдя к дому, редактор позвонила в звонок. Увы, ей никто не ответил. Тогда она порылась в сумке в поисках кошелька, где хранила ключи к обоим домам Клэр. Свистом подозвав Арло – мол, довольно, дружище, прекращай исследовать кусты, – вошла в дом и позвала хозяйку по имени.

Ответа не последовало. Тогда гостья позвала Каролину – с тем же результатом. Впрочем, какая разница? Она знает дом как свои пять пальцев.

– Ну, что ж, тогда заходим, – сказала Рори, обращаясь к своей собаке.

Войдя, она занесла сумку в спальню, которую обычно занимала, бывая в этом доме. Затем открыла окно и выглянула наружу – полюбоваться видом. Арло тем временем носом проверил, соответствует ли комната его собачьим стандартам.

Взгляд Рори тотчас выхватил место, которое Клэр выбрала для мемориала. Ярдах в пятидесяти за задним садом вниз уходила узкая полоска брусчатки Брич-лейн. На ее северной стороне, чуть дальше вдоль улицы, Стэтем заметила белый тент, а под ним – стопку складных стульев, ожидавших той минуты, когда их аккуратно расставят.

Возле стульев, о чем-то оживленно беседуя, стояли три человека. В одном из них Рори узнала Клэр. Руки у писательницы были сложены на груди, а взгляд устремлен на бивший под тентом ключ, который, журча, стекал в небольшой пруд, окаймленный недавно высаженным кустарником. Главными элементами мемориала были высеченные из известняка скамьи, а также нечто, что в данный момент было накрыто чехлом – по всей видимости, мемориальная плита.

Редактор задумчиво наблюдала за этой сценой. Странно, почему Клэр решила увековечить память молодого человека, которого она даже в глаза не видела? Для Рори это было загадкой. Пока что она смогла выудить у подруги лишь то, что, по ее мнению, это «порадует Каролину». Расспрашивать дальше Стэтем не стала, решив, что так будет лучше. Порадовать Каролину? Впрочем, тотчас возник другой вопрос: с какой стати Клэр вдруг возжелала порадовать свою помощницу?

Рори отвернулась от окна и посмотрела на постель. Нужно застелить простыни и натянуть наволочку. Она направилась к комоду, чтобы достать постельное белье.

Арло потрусил следом за ней. Хозяйка наклонилась, чтобы погладить его и сказать, какой он хороший мальчик, после чего покопалась в комоде с бельем. Сделав в спальне все что нужно, она спустилась по лестнице в кухню, где заварила себе чай, а собаке налила плошку воды.

Когда чай был готов, она отправилась на поиски подстилки для пса, которую специально хранила для приездов в Шафтсбери. Подстилка нашлась на стиральной машине. Разложив собачье ложе в гостиной с окнами на передний сад, гостья устроилась там же с чашкой чая и тремя лимонными печеньями.

Она едва успела поставить блюдце с печеньем на столик в эркере, как до ее слуха донесся звук открываемой двери. Затем дверь захлопнулась, и по плитке коридора застучали чьи-то каблуки. Рори встала и, подойдя к двери, увидела Каролину Голдейкер. В руках у той была стопка писем и небольшой сверток.

Увидев редактора, Каролина вздрогнула и невольно вскрикнула. Стэтем сочла ее реакцию странной: господи, ведь ее машина стоит бок о бок с машиной Клэр! Да и сама Каролина наверняка припарковала свой автомобиль рядом с ними…

Голдейкер же от неожиданности уронила сверток и стопку писем.

– Рори, ты напугала меня! – воскликнула она. Арло, который выбежал поприветствовать ее, виляя хвостом, женщина проигнорировала и, лишь скользнув по нему взглядом, вновь повернулась к гостье: – Клэр не говорила мне, что ты приедешь. Если б знала, я ждала бы тебя в доме.

– У меня есть ключ, – пояснила Виктория. – Арло! – прикрикнула она на пса, когда тот принялась обнюхивать ноги Каролины. – Вернись в свою постель!

Голдейкер посмотрела на пса так, будто хотела убедиться, что тот не утащит с дивана подушку, чтобы затем измочалить ее зубами.

– И все-таки… – сказала она. – Впрочем, не важно. Но я не приготовила для тебя комнату.

– Не проблема, – ответила Рори. – Я уже все сделала сама.

– Понятно, – Каролина бросила взгляд на лестницу. – И все же странно, что Клэр тебя не встретила, – сказала она и через секунду осторожно добавила: – Извини, Рори, но я должна задать тебе этот вопрос. Клэр ведь знает, что ты приехала, не так ли?

Она постаралась, чтобы вопрос прозвучал как можно небрежнее, но в нем все равно сквозило любопытство.

– Она пригласила меня, – ответила Стэтем.

– Странно, почему она ничего мне не сказала…

Рори едва не спросила, зачем ее собеседнице так необходимо знать о том, кто едет к Клэр в гости, однако ограничилась следующим:

– Она слишком занята. Наверное, просто забыла.

– Собрались куда-то вдвоем? – спросила Каролина. – Вернее сказать, втроем. Ты ведь всегда берешь с собой собачку, не так ли?

– Разумеется, – любезно ответила редактор.

– Об этом она мне тоже ничего не говорила. Может, у нее какое-то мероприятие, о котором она забыла мне сказать? Вы собрались на какую-то конференцию?

– Нет, просто я приехала ней в гости, – покачала головой Рори.

– И это в самый разгар рекламной кампании по книжке про Дарси? Удивительно. – Голдейкер улыбнулась. – Впрочем, какая разница? Если только ты не решила устроить ей сюрприз.

– Я ведь уже сказала: она в курсе, что я приеду, – повторила Стэтем.

– Тогда странно, что она не встретила тебя.

– Ты уже сказала это, – заметила Виктория. – Причем дважды.

– Просто потому… – Каролина выдохнула и стряхнула с плеч густую гриву темных волос. – Хочу предупредить, Рори, в доме не слишком много еды. Конечно, я съезжу в город и зайду в магазин, когда у меня будет время. Но если б я знала заранее…

– Нет-нет, даже не вздумай! – заявила Стэтем. – Я долго сюда ехала и с удовольствием прогуляюсь до центра города. Я смогу купить все, что надо. Да и Арло тоже не помешает прогулка.

– Вот это было бы замечательно, – ответила Каролина. – Ты не могла бы сделать это прямо сейчас? Чтобы я могла решить, что приготовить на ужин.

– Вообще-то я собиралась выпить чашку чая, – ответила Рори самым любезным тоном, на который была способна. – Не беспокойся насчет вечера. Я с радостью отведу Клэр куда-нибудь поужинать.

С этими словами Стэтем вернулась в гостиную, оставив Голдейкер разбирать почту и делать все прочее, чем та собиралась заниматься в данный момент. Гостья с удовольствием выпила чаю, съела второе лимонное печенье и взяла в руки журнал «Их величества», который Клэр неизменно покупала, чтобы посмеяться над фоторазворотами и восторженными репортажами о безвестных королевских семьях всего мира. Рори погрузилась было в это занимательное чтение, когда услышала у дверей гостиной голос Каролины. Она подняла голову.

Голдейкер держала перед собой футболку, на которой были еще свежи складки в тех местах, где она была сложена. На груди футболки по черному фону шла надпись: «На восьмой день Господь создал сливочный варенец», а под надписью была изображена кучка этого самого варенца с торчащей из него десертной ложечкой.

– Должно быть, это от женщины, которая была на автограф-сессии в Бишопсгейте, – улыбнулась Стэтем. – То есть в свертке была эта футболка?

Каролина, похоже, не разделяла ее радости.

– Какими судьбами это попало сюда? – спросила она. – Клэр всего лишь проявила любезность. Ты ведь ее знаешь – она не умеет отказывать людям. Меня для того и наняли, чтобы я вместо нее их отшивала. Рори, я забрала визитку Клэр у этой особы, зная, что Клэр совершенно не нужна эта нелепая футболка. Она всего лишь дружелюбно держалась с нею – только и всего. Просто чтобы той было приятно. Например, американцы будут вам всегда улыбаться, но это еще ничего не значит. Но как так получилось, что эта футболка была куплена и отправлена прямо сюда, ей домой? Боюсь, я буду вынуждена сказать тебе, что думаю по этому поводу.

– Что именно? – вежливо поинтересовалась редактор.

– Что ты за моей спиной отдала визитку Клэр этой докучливой особе. И это при том, что ты видела, как я забрала у нее эту визитку. Ты ведь наверняка это видела, иначе б не дала ей новую визитку.

– Если ты все и так знаешь, зачем задавать мне вопросы, Каролина?

Голдейкер вошла в гостиную и бросила футболку на спинку кресла.

– Тебе ведь ужасно не нравится, что я работаю на нее, верно? – С этими словами она остановилась прямо перед Рори.

– Вообще-то, нет, – сказала та, отложив журнал. – Я, правда, не совсем понимаю, что именно ты делаешь для нее и что делает тебя такой незаменимой, ведь Клэр может нанять на твое место кого угодно.

– Чепуха! Ты терпеть не можешь, что я точно выполняю ее указания, потому что обычно это то, что лично тебе не нравится. Поэтому позволь кое о чем тебя спросить. Ты думаешь, мне приятно быть ее привратницей? Приятно вечно следовать за ней хвостом и прибирать ее дерьмо?

Редактор пристально наблюдала за своей собеседницей. От нее не скрылся огонь в глазах Каролины.

– Дерьмо? – переспросила она. – О чем ты говоришь?

– О том, что, сколько бы лет ни было вашей так называемой дружбе, до тебя так и не дошло, что Клэр Эббот – вовсе не та, кем ты ее считаешь. Скажи честно, насколько хорошо ты ее знаешь?

Рори поняла, к чему клонит Каролина. Та явно провоцировала ее на конфликт, которого гостья писательницы отнюдь не желала.

– А как хорошо любой из нас может знать другого человека? – спокойно спросила она.

– В моем случае – достаточно хорошо, чтобы я могла сказать тебе, что Клэр – не та, кем ты желала бы ее видеть. Уж поверь мне. Это правда, как и то, что я живу и дышу.

Стэтем встала. Она уже допила чай, и хотя у нее оставалось еще одно печенье, она предпочла оставить эту женщину делать то, что та считает нужным, и предоставить ей самой размышлять о том, кто кого и каким образом знает, и почему это так важно.

– Я иду в город, – объявила редактор. – Пойдем, Арло. Тебе ничего не нужно там купить, Каролина?

– Ты – тот самый клин, – ответила Голдейкер.

– Не поняла?

– Ты не просто пытаешься вбить клин между мной и Клэр. Ты и есть тот самый клин.

– Это всего лишь футболка, – терпеливо произнесла Виктория. – Ты из пустяка создаешь…

– Я не дура, Рори. Думаешь, я не знаю, что ты при каждом удобном случае напоминаешь Клэр о том, что у вас с нею общее прошлое, тогда как я всего лишь наемный работник? Ты ведь считаешь ее умной и талантливой, верно? Но ты понятия не имеешь о том, что на самом деле происходит и какие усилия мне приходится прикладывать, чтобы она не позволяла себе ничего лишнего, чтобы не попадала в ситуации, из-за которых она мгновенно погубит свою репутацию. Что, кстати – будем называть вещи своими именами, – она, возможно, делает в данный момент.

Стэтем растерянно заморгала.

– Сейчас я поведу Арло на прогулку, – спокойно сказала она. – Хочу купить в городе что-нибудь из еды. Насколько я понимаю, ты занимаешься ее почтой. Давай больше не будем обсуждать Клэр. Пойдем, Арло.

С этими словами она прошла мимо Каролины к входной двери, взяв с табуретки поводок, который оставила там, войдя в дом, и пристегнула его к ошейнику собачки.

И услышала, как Каролина произнесла за ее спиной:

– Сама знаешь, она никогда не даст тебе того, чего ты от нее ждешь. Она же знает, что именно поэтому ты и болтаешься здесь.

Рори застыла на месте, держась за дверную ручку. Дверь была частично открыта, и Арло успел выскочить наружу.

– Я болтаюсь здесь, как ты выразилась, лишь потому, – медленно ответила она, – что мы с Клэр Эббот дружим не первый десяток лет. В данный момент я предлагаю тебе заняться работой, за которую тебе платят деньги. Я же пока схожу в супермаркет.

Шафтсбери, Дорсет

Вечером Клэр развеяла все тревоги Рори по поводу Каролины Голдейкер. Они на удивление хорошо поужинали китайской едой, которую редактор купила в сомнительного вида магазинчике на Белл-стрит, после чего удалились в сад, чтобы насладиться приятной безветренной погодой.

Они допивали бутылку белого вина. Арло мирно дремал, лежа возле ног хозяйки.

– Она просто курица-наседка. Только и всего, – сказала Эббот.

– Ты даже не представляешь, что она мне наговорила, пока тебя не было, – возразила ее гостья. – Послушать ее, так это катастрофа вселенского масштаба, что ты забыла, в котором часу я должна была приехать.

– Но ведь я не забыла.

– Знаю. И какое имеет значение то, что у меня есть свой ключ от дома? Но она все долдонила об одном и том же. Потом начала делать странные намеки на тот счет, кто ты на самом деле. Или кем я тебя ошибочно считаю. По ее словам, только ей известна твоя суть, которую ты тщательно от меня скрываешь.

Клэр отвернулась на спинку скамейки и сделала вид, будто любуется видом. Вечерело, и в чаше долины Блэкмор, с ее деревушками и редкими фермами, замерцали огни, а на небе показались первые звезды.

– По-моему, все эти непонятные вспышки гнева – следствие того, что ей выпало пережить за последние несколько лет. Да и теперь, по ее словам, у нее не все ладится с мужем, – сказала писательница в оправдание своей помощницы.

– Но какое отношение это имеет к тому, что она говорила мне о тебе?

– Никакого. Но мы с тобой знаем, что люди справляются с жизненными невзгодами самыми разными способами. Ее способ состоит в том, что ей кажется, будто я сбиваюсь с нужного курса, и потому она считает своим долгом вечно направлять меня на путь истинный. Я же так и не смогла разубедить ее. Наверное, мне следует взять отпуск…

Эббот умолкла, как будто раздумывая, куда бы ей съездить.

– Ты собралась отдохнуть? – уточнила ее подруга.

– Ты же знаешь, как я ненавижу отдых. Каких трудов мне стоит оторваться от работы хотя бы на один уикенд. Но, с другой стороны, можно попробовать притвориться.

– Это чистой воды безумие – делать вид, будто отправляешься в отпуск, лишь бы отдохнуть от человека, который работает на тебя. Клэр, господи…

– А кто сказал, что это попытка отвязаться от нее? – неожиданно произнесла писательница. Держа в руке бокал, она подошла к краю лужайки, где из трещин в каменной стене торчали побеги папоротника, луговые маргаритки и ярко-зеленые листья антуриума.

Клэр потрогала маргаритки, а одну даже нервно покрутила в пальцах.

– Просто я дам ей шанс разобраться, что там у нее с Алистером, – сказала она. – Признайся, Рори, ты ведь ее терпеть не можешь? Надеюсь, она не упоминала Фиону?

– Почему ты об этом спрашиваешь?

– Мне показалось, что в последнее время она проявляет возросшее любопытство по отношению к людям. А все потому, что, как мне кажется, считает своим долгом оберегать меня. Она как будто просвечивает всех.

– Просвечивает? Это как?

– Не знаю. Например, задает массу вопросов.

– Обо мне?

– Обо всех, с кем я встречаюсь или кого знаю. Якобы исключительно ради моей безопасности.

– Можно подумать, ты нуждаешься в защите! С какой стати ей взбрело в голову, что тебе нужен сторожевой пес?

Клэр покачала головой и снова повернулась к Рори.

– Я не знаю, – ответила она. – Скажи, она часом не заводила разговора о том, что случилось? Не говорила с тобой о Фионе?

Редактор заверила ее, что нет, не говорила.

– Но ты ведь скажешь мне, если она это сделает? – настаивала хозяйка дома.

Рори очень хотелось спросить в ответ: «Почему ты меня об этом спрашиваешь? Что это значит?» Но все разговоры о Фионе были настолько опасны, что она сказала другое:

– Не надо беспокоиться обо мне. Согласна, порой она способна застать меня врасплох, возникая как будто из ниоткуда с какими-то фактами из моей жизни. Понятия не имею, откуда они ей известны, но этим она вряд ли может причинить мне вред. Что было, то было. Это уже не секрет.

Эббот вернулась к своему креслу и села, а затем, взяв бутылку, разлила оставшееся вино по бокалам.

– Я хочу, Рори, чтобы ты кого-то нашла, – сказала она. – Тебе нужна пара.

Редактор заставила себя усмехнуться.

– Ты уже говорила об этом, – сказала она, подняв бокал. – Не могу поверить, что слышу это от тебя. Тем более после выхода в свет «В поисках мистера Дарси» или, как в моем случае, мисс Дарси.

– Я не утверждаю, что ты будешь жить долго и счастливо после того, как кого-то найдешь, – возразила Клэр. – Зато твоя жизнь наверняка будет более яркой и полнокровной, чем последние годы.

– А ты?

– Я? – Писательница снова бросила взгляд в темноту. – Господи, такой, как я, меньше всего нужен партнер!

Август, 11-е

Шафтсбери, Дорсет

Индия не стала говорить Нэту Томпсону о том, что поедет в Дорсет вместе с Чарли: она убедила себя, что в этом нет необходимости. Поскольку женщина собралась добираться туда на своей машине – так будет легче отбыть по окончании мероприятия, – в некотором смысле она действительно собиралась ехать туда одна.

Они выехали из Лондона на двух машинах, проделав по лабиринту улиц южных пригородов путь в направлении шоссе М3. Дальше они поехали быстро – движение на трассе было слабое – и прибыли в Шафтсбери вскоре после полудня. Поскольку церемония открытия мемориала должна была начаться не раньше трех часов дня, им предстояло убить гораздо больше времени, чем Индии хотелось бы. Но когда Чарли предложил перекусить в «Митре», она не смогла отказаться, боясь показаться невежливой.

Ресторанчик расположился недалеко от веера брусчатки рыночной площади, на пути к мрачному известняковому фасаду церкви Святого Петра, и был построен из такого же известняка, почерневшего от мха и сырости.

Вывеска сообщала о том, что каждый понедельник здесь устраивается вечер викторин и любой посетитель имеет возможность поучаствовать и даже получить главный приз. Из этой же вывески можно было узнать, что блюдо дня на сегодня – это мясная запеканка, жареная треска с картошкой, а также жаркое с брюссельской капустой и молодым картофелем. Правда, чье мясо пошло на пресловутое жаркое, вывеска умалчивала.

Индия вошла вслед за Чарли внутрь. Она не была голодна – напротив, у нее возникли проблемы с желудком. Сказать по правде, ей не хотелось обнадеживать бывшего супруга. Она вообще не знала, как ей себя с ним вести – не только сейчас, а с того самого момента, как он прикатил к ней в Камберуэлл, позвонил в дверь и, когда она открыла ему, произнес с наигранной веселостью:

– Готова отправиться в дорсетскую глушь?

Все ясно, это новый Чарли безуспешно пытался заслонить собой Чарли прошлого.

И вот теперь они вошли в паб, и Голдейкер взял с барной стойки два меню.

– Умираю от голода, – сообщил он. – А ты? Будешь жаркое?

– Пожалуй, нет. Я на диете. Борюсь с лишним весом, – сказала Индия.

– Зачем тебе это? – игриво спросил Чарльз и не удержался от нового вопроса: – Или Нэту нравятся богатые и худышки?

Его спутница оторвала взгляд от меню и пристально посмотрела на него. Заметив выражение ее лица, Голдейкер поспешил добавить:

– Прости. Это не мое дело. Только… вообще-то да, более или менее мое.

– Давай не будем об этом, Чарли.

– О чем? О том, что ты моя жена и спишь с другим мужчиной?

– Я не…

– Что «не», Индия? Ты не моя жена? Или у тебя нет нового любовника?

Эллиот резко отодвинулась от стола.

– Прости, – поспешил извиниться психолог. – Я обещал. Не уходи. Я не буду… – Он крепко сжал вездесущий контейнер с горчицей, стоявший на столе рядом с солонкой и перечницей. – Я не хотел… Честное слово, у меня это вырвалось непроизвольно. Я буду… Как бы это точнее выразиться? Хорошим. Да. Я буду хорошим.

– Я не собиралась уходить, – успокоила его Индия. – Просто хотела сделать заказ.

– Давай это сделаю я!

– Я предпочитаю платить сама за себя.

Женщина направилась к стойке, и Чарли поплелся за нею. Правда, он держался сзади, дав Индии возможность расплатиться за заказ – чашку томатного супа, булочку и бутылку минеральной воды «Перье», – после чего сделал свой заказ. Он не проронил ни слова, пока они снова не сели за столик, а затем продолжил разговор: рассказал историю о чертовски трудной ночи с «самаритянами», и еще одну, о волонтере из собачьего приюта в Баттерси. Обе истории были призваны проиллюстрировать тот факт, что Чарли Голдейкер возвращается к нормальной жизни.

Индию так и подмывало сказать, чтобы он не особенно старался. Объяснить ему, что порой бывает так, что слишком много воды утекло и вернуть ничего нельзя, и что, похоже, это их случай. Но чтобы убедиться в этом, ей требуется время. Ей необходимо разобраться в собственных чувствах, в своем отношении к нему, в том, как и почему, когда они были вместе, она потеряла себя прежнюю, и, прежде всего, понять, чем ее околдовал Нэт Томпсон, что есть в нем такого, чего никогда не было в Чарли. К сожалению, Эллиот не могла этого сделать, не подтолкнув их обоих к той грани отчаяния, которое ее муж тщетно пытался от нее скрыть.

Поэтому она заставляла себя слушать его, насколько хватало сил, и даже сказала, кивнув:

– Я рада за тебя, Чарли.

Когда же ей наконец стало невмоготу и дальше выслушивать его фальшивое бодрячество, она накрыла его руку своей рукой и произнесла:

– Не надо. Мне больно видеть тебя таким, как сейчас. Так же, как мне было больно видеть тебя безвольно лежащим неделями на диване.

Голдейкер тотчас умолк. Тягостное молчание затянулось почти на целую минуту, после чего он улыбнулся и сказал:

– Иногда я сталкиваюсь с тем, что ты вообще ничего не знаешь обо мне.

Индия отложила ложку в сторону.

– И что это значит? – поинтересовалась она.

– Это значит, что со мной все в порядке. – Заметив на ее лице нечто среднее между состраданием и отчаянием, Чарльз добавил: – Ну, хорошо. Может, все далеко и не так безоблачно, но я на пути к выздоровлению, что, как мне кажется, ты одобряешь.

– Я пытаюсь. Прошу тебя, только не затевай ссору!

Чарли откинулся на спинку стула и огляделся по сторонам, как будто искал глазами того, кому он мог бы адресовать следующую свою фразу.

– Я больше не знаю, кто ты такая. Может, ты женщина Нэта? – спросил он небрежно.

– Я ничья. Я не чей-то придаток и ни от кого не завишу. Ни от Нэта, ни от тебя.

– Ты – моя жена. Как это ты сказала? «Я та, кто сегодня и в будущем хочет быть твоей, равно как и ты – моим». Разве это не твои слова брачного обета?

– Прошу тебя! – взмолилась Индия. – Не надо! Давай не будем омрачать сегодняшний день и портить друг другу настроение!

– А завтра?

– Могу я сейчас этого не знать?

Психолог задумался. Дверь паба открылась, впустив внутрь дыхание свежего летнего воздуха и группу туристов с рюкзаками за спиной и альпенштоками в руках. Они были в прекрасном настроении, галдели и даже заявили, «что готовы съесть целую свинью с поросятами, так как дьявольски голодны».

Заметив Эллиот и ее собеседника, туристы вежливо кивнули.

– Извини меня, Индия. Спасибо за то, что приехала. Для меня это многое значит, так же как и для моей мамы, – сказал Чарли, то ли искренне, то ли из-за присутствия посторонних людей.

Женщина не стала ломать над этим голову.

– Она в курсе? – И указала куда-то за двери, имея в виду мемориал и предстоящее мероприятие.

– Не имеет ни малейшего понятия, если Клэр Эббот говорит правду… И как только Клэр удалось все это провернуть, ни слова не говоря маме! Ведь от нее невозможно что-то утаить – особенно то, что ей положено знать.

Шафтсбери, Дорсет

Когда Чарли и Индия подошли к мемориалу, там уже собрался народ. Большинство гостей Голдейкер знал – это были работники его отчима, из пекарни и семи разбросанных по всему Дорсету булочных, где Алистер торговал своей выпечкой. В их числе была и вдова средних лет, что-то вроде управляющего, а рядом с нею стояли несколько дамочек из Женской лиги Шафтсбери. Их было нетрудно узнать по шляпкам, которые они надевали по любому случаю, достойному, по их мнению, данного головного убора.

На Брич-лейн из земли бил ключ. Клэр Эббот вложила свои деньги за право устроить рядом с ним мемориал в память Уилла. Самое главное, подумал Чарли, ей удалось сотворить из этого клочка земли нечто такое, что наверняка понравилось бы его покойному брату. Да что там! Уилл и сам мог бы спроектировать такой мемориал.

Родник наполнял каменную чашу, а из нее вода, переливаясь через край, стекала вниз по склону холма. Вокруг, на каменной площадке, изрезанной бороздками бегущей воды, стояли несколько простых скамей из известняка. Дальше со всех сторон был разбит небольшой садик с лужайкой и кустарниками, посредине которого был установлен валун, в данный момент прикрытый зеленым брезентом, – по всей видимости, кенотаф.

Мероприятие почтила своим присутствием даже мэр Шафтсбери, важного вида дама, надевшая по этому случаю на шею цепь – символ своей власти. Явились на церемонию и члены городского совета.

Разумеется, здесь же была Клэр, а еще незнакомая женщина с пятнистой собакой непонятной породы, причем обе держались близко к писательнице. Чарли пошел поздороваться с ними, но сначала предложил руку Индии. Та ее приняла, за что молодой человек был искренне ей благодарен. Они вместе пересекли клочок иссушенной летним зноем травы, и Эббот представила их обоих Рори Стэтем и ее собачке Арло.

– Как вам это удалось, ни слова не сказав маме? – спросил Чарли у Клэр. – Она ведь явно не в курсе?

– Насколько мне известно, пока что она в полном неведении, – подтвердила писательница. Чарльз обратил внимание, что Эббот, по своему обыкновению, была вся в черном. Правда, костюм на ней успел помяться – наверное, потому, что был сшит из льняной ткани. Ведь что еще наденешь в такую жару? Седые волосы феминистки были небрежно убраны в конский хвост.

– Ее сегодня не было на работе, и я даже слегка испугалась. Но я позвонила Алистеру, и он пообещал мне привести ее, – рассказала писательница.

– Надеюсь, она не приболела? – спросил Голдейкер.

– Честно? Думаю, что они с Алистером поругались. Он всячески юлил, избегая прямого ответа. «Сегодня она не в себе» – так он сказал. – Произнеся эту фразу, Клэр глянула на свою спутницу, но Рори Стэтем никак не отреагировала на ее слова. – В любом случае, Алистер найдет предлог, чтобы привести ее сюда. Явись она сегодня на работу, я могла бы предложить ей прогуляться, но раз нет… Кстати, а вот и он. Да, я рада видеть тебя, Индия. Я заняла для вас два места впереди. А пока, если вы извините меня…

Чарли кивнул, а Клэр зашагала к фургону, из которого вылезала его мать. Рори осталась стоять на месте. Она по-прежнему не проронила ни слова. Взяв собачонку на руки, редактор принялась задумчиво поглаживать ее по голове, пристально наблюдая за прибытием Каролины.

Остановив фургон, Алистер обошел вокруг него и, открыв для жены дверь, протянул ей руку, но та сделала вид, будто не заметила ее. В результате она неуклюже выбралась из машины сама. Чарльз не сомневался: это должно было смутить ее, особенно в присутствии людей.

В первый момент его мать была явно ошарашена увиденным – белый тент, натянутый над подковой из четырех рядов стульев с центральным проходом, улыбающиеся, нарядно одетые люди, мэр и, наконец, ключ посреди недавно высаженного скверика. Затем взгляд Каролины упал на Чарли и Индию, и она моментально изменилась в лице.

Оно как будто осветилось. Полная женщина быстро прошла мимо Клэр, мимо остальных людей, мэра, членов городского совета и дам из Женской лиги Шафтсбери, чтобы прежде всех подойти к Чарли и его жене.

– Мои дорогие… я так рада! – воскликнула она. Ее взгляд скользнул с сына на невестку, а рука сжала руку Чарльза. Тот понял: мать решила, что эта торжественная церемония снова свяжет его и Индию, упрочит их брачные узы. Хотя одному богу известно, почему они могли бы избрать местом для этого именно Шафтсбери. Впрочем, подумал психолог, ее умозаключение было не таким уж и необоснованным. Один только белый навес, не говоря уже о расстановке стульев, явно намекал на некое событие матримониального характера.

Прежде чем Голдейкер успел разубедить мать, к ним подошла Клэр. Указав на стулья с табличками «Для почетных гостей», она предложила прочим присутствующим занять те сиденья, что остались.

Церемония началась с выступления мэра, которое Чарли слушал вполуха. Мэр с благодарностью говорила о проекте Клэр Эббот, позволившем подчеркнуть естественную красоту этого места. Теперь жители Шафтсбери смогут не только любоваться отсюда красотой Блэкморской долины, но и под журчанье ручья отдохнуть душой и помедитировать.

По мнению Чарльза, глава города слегка затянула свою речь. Он отключился, перестав ее слушать, и посмотрел на мать. Каролина безмятежно наблюдала за церемонией, но, похоже, ее уже начали терзать смутные сомнения. Похоже, мероприятие было устроено вовсе не затем, чтобы Чарли и Индия объявили на нем о воскрешении своего брака.

Затем мэр предоставила слово Клэр. Та подошла к накрытому брезентом камню и, сложив у груди ладони, произнесла:

– Каролина. Алистер. Чарли. Индия.

После этого, обменявшись взглядом с Рори, она заговорила дальше:

– Утрата любимого человека – всегда ужасная вещь. Так было со всеми вами, когда не стало Уилла. И хотя мне не довелось знать его лично, я видела и знаю, как вы переживали его утрату. Особенно ты, Каролина. Когда из жизни уходит молодой человек, любой родитель боится того, что, поскольку жизнь его ребенка оборвалась столь преждевременно, велика вероятность, что сам факт этой жизни будет забыт. Не его родными, конечно, но другими людьми, всеми теми, кто никогда не знал их ребенка, теми, с кем, не уйди он от вас, мог бы соприкасаться. Надеюсь, что, благодаря этому месту, такого не случится. Надеюсь, оно подарит вам всем хотя бы каплю душевного покоя. Это место уже давно было моим любимым. Каждый день, проходя мимо во время прогулки, я думала о том, как прекрасно было бы превратить его в то, что вы видите сейчас. Но с одним добавлением – городской совет любезно позволил мне это сделать. Алистер?..

Чарли понял: это намек его отчиму. Маккеррон встал и предложил руку жене. Он подвел ее к Клэр, которая, в свою очередь, сняла с мемориала брезент. Под брезентом оказалась бронзовая табличка. Пока Каролина ее разглядывала, Эббот зачитала вслух посвятительную надпись и строки Шелли на смерть Джона Китса:

– В память о дорогом Уильяме Фрэнсисе Голдейкере. «От пагубы мирской навеки защищен, отныне не скорбеть ему, что сердце холодно, а голова седа».

На табличке были также выбиты даты жизни и смерти Уильяма и изображение венка.

На миг воцарилась звенящая тишина. Затем, как будто по чьему-то безмолвному знаку, со склона холма ниже Брич-лейн слетела большая стая скворцов и на несколько секунд черным облаком повисла над мемориалом.

Каролина молча шагнула к камню с памятной табличкой. Алистер все время был рядом с нею. Те несколько мгновений, пока птицы парили над мемориалом, мать Уилла была бессильна выдавить из себя хоть слово.

– Ему бы здесь понравилось, – наконец проговорила она. – Это место подарило бы ему радость… – Голос Каролины дрогнул, и она умолкла.

Маккеррон обнял ее за плечи.

– Обязательно подарило бы, – тихо сказал он.

В следующую секунду Каролина шагнула к Клэр Эббот.

– Спасибо тебе. Это так важно для меня, – обратилась она к писательнице.

И, наконец, будучи больше не в силах сдерживать обуревавшие их чувства, присутствующие зааплодировали в такт хлопанью крыльев. Мэр указала на ключ с его каменной чашей, приглашая всех полюбоваться этим чудом, а также ближе рассмотреть мемориальный камень. Чарли тотчас принял ее предложение, и Индия последовала за ним. Толпа перемешалась. Загудели голоса. Всеобщих похвал удостоился и камень с его красивой бронзовой табличкой, и родник с прудиком, и скамьи, и живописный садик.

Затем прозвучало объявление о приеме, который состоится в доме Клэр Эббот. Это было неподалеку, на Бимпорт-стрит. Всех пригласили на дневной чай – выпить бокал шампанского, пообщаться, насладиться в саду летним солнышком.

Народ потянулся к дому Клэр. В следующий миг Индия схватила Чарльза за руку и, бросив взгляд в сторону Брич-лейн, воскликнула:

– О боже, Чарли!

Там, словно зловещий призрак, стояла молодая женщина, одетая во все черное. Голдейкер мгновенно понял, кто это. Но дело было даже не в ней. Потому что из-за ее спины появился его отец Фрэнсис в сопровождении своей новой жены по имени Сумали, с огромным букетом азиатских лилий в руках.

Шафтсбери, Дорсет

Взгляд Индии выхватил лишь молодую женщину. Та изменилась так сильно, что Эллиот не сразу поняла, что перед нею Лили Фостер. В какой-то момент она незаметно присоединилась к церемонии.

Лишь когда Лили махнула ей рукой, Индии стало понятно: бывшая возлюбленная Уилла – она же свидетельница его гибели – каким-то образом узнала про открытие мемориала. Одному богу известно, как и откуда она здесь взялась.

Индия шагнула прочь от Чарли и в этот момент заметила Фрэнсиса Голдейкера и его молодую жену. После этого их с Чарльзом пути разошлись. Он направился к отцу – не иначе, чтобы выяснить, как у того хватило наглости привезти сюда эту свою тайку, живую причину его развода с их матерью. Индия же направилась к Лили.

Та не решилась подойти ближе чем к четырем припаркованным поодаль автомобилям. Когда же Индия приблизилась к ней, Лили шагнула за поворот Брич-лейн, чтобы ее не заметил никто из тех, кто находился возле мемориала.

Лили было не узнать. Куда только подевалась юная девушка, которую Уилл в Лондоне привел познакомиться с братом и его женой! Вместо прежних симпатичных рыжих кудряшек из-под черной шляпы на плечи уныло свисали иссиня-черные пряди, а на лице появилось еще больше пирсинга. В носу виднелось массивное кольцо. Кроме того, на Фостер было длинное, до пят, черное платье. От прежней Лили оставались лишь ботинки «Док Мартенс», торчавшие из-под подола.

Индии не нужно было спрашивать, что такого случилось с Лили, что она так сильно изменилась. Причина была очевидна. Правда, в случае этой девушки она была гораздо мучительнее. Бросившись вдогонку за Уильямом, когда тот спрыгнул с утеса в Ситауне, она с трудом пробралась к его бездыханному телу. Впрочем, Лили не была там первой – внизу, на пляже, уже находилось несколько человек. Однако она прибежала туда раньше, чем кто-либо догадался избавить ее от кошмарного зрелища – камней со следами крови и мозга ее возлюбленного.

Каролина Голдейкер обвинила ее в смерти сына – сразу после того, как закончилась заупокойная служба, предшествовавшая кремации. Убитая горем, не отдающая отчета в своих словах, мать Уилла набросилась на девушку с упреками. О том, что Лили в Дорсете, Каролина узнала лишь после гибели сына. До этого она понятия не имела, что они, взяв с собой палатку, вместе поехали в Ситаун.

Она не знала ничего, за исключением того, что сын пытался вернуть Лили Фостер, и заявила, что причиной смерти сына стала именно Лили. Ведь кто как не она эгоистично его отвергла! «С ним никогда не случалось никаких срывов, пока в его жизни не появилась ты, самовлюбленная маленькая стерва!» Между обеими женщинами разыгралась некрасивая сцена, и с тех пор Индия больше не видела Фостер.

– Привет, Лили, – сказала она, протягивая к ней руки. – Пожалуйста, не уходи. Ты ведь пришла посмотреть мемориал, верно?

Но подруга Уильяма даже не сдвинулась с места. Индия заметила у нее в руке пухлый конверт, который она прижимала к груди. Индия опустила руки и встала напротив, глядя ей в глаза. За прошедшее с их последней встречи время девушка похудела настолько, что стала похожа на скелет.

Ее запястья, торчавшие из рукавов, были тонкими, как у ребенка. Правда, в отличие от ребенка, татуировки теперь покрывали их куда гуще, чем раньше, когда Уилл был еще жив. Рисунки уходили дальше, под рукава, но что там было изображено, Индия могла только догадываться. Глаза у Лили были красными и опухшими, как будто она принимала наркотик или недавно плакала.

– Что с тобой? – спросила Эллиот. – Куда ты пропала? Где ты была?

– Здесь, – ответила Фостер.

– В Дорсете? В Шафтсбери? С тех пор, как Уилл… Но почему?

– Она знает. Спроси у нее, – сказала Лили и кивнула в сторону мемориала.

– Кто? Не Клэр же? Значит, Каролина?

– Значит, Каролина.

– Ты живешь у них? – спросила Индия и тут же поняла смехотворность этого вопроса. Мать Уильяма обвинила эту девушку в смерти сына. Вряд ли та согласилась бы после этого поселиться у нее. – Ладно, проехали. Я сказала глупость. Где ты теперь живешь?

– Здесь, – снова ответила Фостер.

– В Шафтсбери? Но почему… Лили, что ты здесь делаешь? Не может быть… – Это даже хуже, чем Чарли, подумала Эллиот. Хотя Чарли страдал, как никто. Но со стороны Лили это, скорее, напоминало самоистязание.

– Татуировки, – расплывчато ответила девушка.

– Да, на твоих руках. Их теперь даже больше, чем раньше.

– Я делаю татуировки другим. Так же, как и в Лондоне. Я нашла здесь свободную нишу и заняла ее.

– Татуировки в Шафтсбери? То есть ты открыла тату-салон? Неужели на них есть спрос?

– Есть. Но даже если б и не было, это неважно. Я здесь не поэтому. Я здесь из-за нее. Потому что, пока она не понесет кару за Уилла, все остальное не имеет смысла.

При слове «кара» Индия вздрогнула.

– Ты хочешь сказать… – начала она и замялась. – Лили, я ни за что не поверю, что ты здесь по своей воле. Рядом с ними. После того, как… Учитывая то, что она думает о тебе… после того, что она наговорила тебе во время кремации…

– О, именно это мне и нужно! Быть ближе к источнику.

Индия приготовилась спросить, что это за источник, но в следующий момент со стороны мемориала донеслись возбужденные голоса. Она обернулась, но изгиб улицы не давал возможности что-то увидеть. Однако Индия узнала крик Каролины и сердитый голос Алистера. Там явно что-то произошло. А поскольку рядом с мемориалом Эллиот видела Фрэнсиса Голдейкера с новой женой, она легко представила себе, что это могло быть.

Она вновь повернулась к Лили. Взгляд девушки был устремлен в ту же сторону, где, похоже, назревал скандал. Ей показалось, что Фостер явно была в курсе его причины. Не ускользнуло от Индии и то, что девушка довольна, а значит, каким-то образом причастна к тому, что там сейчас происходит.

– Это ведь ты пригласила их? – спросила Индия. – Зачем, Лили? Но, в первую очередь, как ты узнала сама?

Ее собеседница пристально на нее посмотрела.

– Теперь мое главное занятие – быть в курсе всего, что происходит с Каролиной. – С этими словами она сунула своей собеседнице в руки конверт. – Это для Чарли. Он просил, – пояснила она. – Передашь ему?

Индия не горела желанием никому ничего передавать, тем более что от Лили исходила некая подозрительная аура. Как будто она задумала что-то дурное.

– Что здесь? – спросила Эллиот.

– Просто передай ему и все.

– Почему бы тебе не сделать это самой?

– Потому что я не могу.

Индия отказалась взять у нее конверт, и Лили ничего не оставалось, как уронить его на высушенную зноем траву. Резко развернувшись, она зашагала вверх по улице, в направлении центра города.

Шафтсбери, Дорсет

Сначала Клэр заметила букет азиатских лилий и лишь потом – хорошенькое личико женщины, которая держала его в руках. Затем ее взгляд упал на мужчину, сопровождавшего эту женщину, и ее тотчас охватил ужас. Подумать только, в этот и без того эмоционально насыщенный день Фрэнсис Голдейкер имел наглость появиться здесь! Более того, привел с собой женщину, ради которой он – по словам Каролины – бросил дом и семью и пренебрег родительскими обязанностями.

К счастью, большинство приглашенных на церемонию уже шагали по Брич-лейн наверх к дому писательницы, и поэтому не ведали ни о появлении Фрэнсиса Голдейкера, ни о том, что произошло вслед за этим.

Увидев бывшего мужа с его новой женой, Каролина как будто сделалась меньше ростом. Она окликнула Алистера, и тот поспешно встал перед нею, как будто прикрывая ее своим телом от возможной опасности.

– Кто это, черт побери?.. – спросила стоявшая рядом Рори.

– Бывший муж со своей новой женушкой, – вполголоса ответила Эббот.

– О господи! Клэр, ты ведь их не приглашала!

– Конечно, нет. Пожалуй, я смогу их куда-нибудь увести.

С этими словами писательница шагнула вперед, а ее подруга вернулась к горстке «законных» гостей.

Чарли Голдейкер двинулся к своему отцу. Ни о чем, похоже, не догадываясь, Фрэнсис и его новая супруга встретили его улыбками. Увы, стоило Фрэнсису положить руку на плечо сына, а Чарльзу – ее сбросить, и отцовской улыбки как не бывало. Сумали этого не заметила, так как вглядывалась в лица оставшихся гостей.

– Эти цветы, – сказала она, – для твоей мамы, Чарли. Она…

– Живо убирайся отсюда сию же секунду! – прошипел младший Голдейкер. – Какого черта ты притащился сюда?! Да еще привел Сумали! Ты когда-нибудь думаешь о ком-то, кроме себя?

Услышав его слова, Клэр мысленно поблагодарила Бога за то, что они были сказаны тихо и не донеслись до слуха окружающих. За ее спиной Рори прозрачно намекнула тем, кто еще оставался под навесом, что им пора расходиться:

– В доме Клэр мы начнем с шампанского. Пойдемте за мной.

Шагая к Голдейкерам, Эббот прошла мимо Каролины и Алистера – те все еще держались на расстоянии от Фрэнсиса и Сумали. До ее слуха донеслось, как Каролина сказала:

– С какой стати кто-то…

– Дай я займусь этим, Каро, – ответил ей муж.

Этого еще не хватало, подумала Клэр и поспешила опередить Маккеррона. Чарли тем временем орал на отца, требуя, чтобы тот побыстрее убирался прочь и забирал с собой свою тайскую шлюху – что явно пришлось Фрэнсису не по вкусу. Когда сын сбросил со своего плеча его руку, кровь отлила от его лица, а теперь из-за воротника по его шее к щекам поползли красные пятна.

Сумали отступила назад и опустила голову, то ли от растерянности, то ли от стыда.

– Выбирай слова, недоносок, иначе я вырву твой мерзкий язык! – вспыхнул Фрэнсис.

Прекрасно, подумала писательница.

– Я – Клэр Эббот, – решительно представилась она чете Голдейкеров, а затем, встретившись с Фрэнсисом многозначительным взглядом, добавила: – Вы, как я поняла, отец Уилла и Чарли?

Незваный гость охотно ухватился за ее слова.

– Спасибо за ваше приглашение. Я надеялся… Похоже, зря я это делал.

Клэр нахмурилась.

– Вы?! – накинулся на нее Чарли. – Господи, что это, Клэр?! Какая-то извращенная шутка?

У Эббот не было возможности ответить ему, потому что между ними вырос Алистер. От ярости он весь ощетинился, так что даже волоски на его мощных руках – и те встали дыбом.

– Вон отсюда! – гаркнул он. – Два раза я повторять не стану!

– Это мемориал в память о моем сыне… – возразил Фрэнсис.

– Ну, ты сказанул! – вмешался в разговор Чарли. – Твой сын. Твой сын.

– Думаю, я имею право здесь находиться, Алистер, – стоял на своем его отец.

– Да я был для Уилла отцом дольше, чем ты! – выкрикнул Маккеррон. – Еще с тех самых пор, когда он был сопливым мальцом. Ты уйдешь сам или мне сделать что-то, чтобы ты убрался отсюда? И не вздумай даже на шаг приближаться к ней. Клянусь богом, я сверну тебе башку!

Все поняли, что под словом «она» он имел в виду Каролину. Та отошла к мемориальному камню и приняла позу защитницы, как будто Фрэнсис и Сумали явились сюда исключительно для того, чтобы изгадить его прежде, чем он простоит хотя бы год.

– Я уйду не раньше, чем посмотрю на мемориал, – холодно заявил старший Голдейкер.

– Для этого тебе придется пройти сквозь меня, – процедил Алистер. – Ты даже не соизволил приехать на кремацию. Какой из тебя, на хрен, отец? И тогда, и сейчас? Бедный парень, с его уродливым ухом, которое ты отказывался ему исправить, и это при том, что у тебя были и средства, и талант, и…

– Ты понятия не имеешь, о чем говоришь, – возразил Фрэнсис. – Дорогая, – он повернулся к жене и протянул ей руку, – мы положим цветы возле памятника и после этого уйдем. Ты не против?

Сумали посмотрела на него. Было видно, что она намного моложе мужа. Ее темные волосы были распущены и достигали талии, и солнечные лучи играли на них и на ее смуглой, гладкой коже.

– Как скажешь, Фрэнсис, – ответила Сумали и взяла мужа под руку. Тот попытался сделать шаг в направлении мемориала, но ему в грудь уперлась ладонь Маккеррона.

– У тебя проблемы со слухом? – раздраженно спросил он. – Я же сказал тебе…

– Убери руки! – процедил Голдейкер-старший. – Иначе я за себя не отвечаю!..

– Даже в лучшие времена ты был лишь наполовину мужиком, – бросил ему Алистер, – и мы оба это знаем. Ты на самом деле хочешь, чтобы я изничтожил остальную твою половину?

– Прошу тебя, Фрэнсис! – вмешалась Сумали.

Она нагнулась, положила у ног Маккеррона охапку душистых лилий и пообещала:

– Если вы положите это рядом с мемориальным камнем, клянусь, мы не станем подходить ближе.

– Не позволяй этому мужлану запугать тебя! – велел ей муж.

– Заткнись! – процедил Чарли. – Алистер прав. Он был мне и Уиллу в большей степени отцом, чем ты. Так что не делай вид, будто ты здесь ради Уилла. Ты здесь ради самого себя.

– Мы лишь положим цветы рядом с камнем, – произнес его отец.

– Да что ты говоришь!..

С этими словами Голдейкер-младший шагнул вперед и принялся топтать злосчастный букет. Фрэнсис тотчас набросился на него, а Алистер, в свою очередь, накинулся на Фрэнсиса.

– Только тронь парня, и я тебя убью! – рявкнул он.

– Прекратите! – взвизгнула Сумали.

Клэр вцепилась в Маккеррона. надеясь тем самым предотвратить назревающую драку. Увы, своим поступком она лишь все усугубила.

Алистер был ниже Фрэнсиса, но зато оказался гораздо плотнее его. Голдейкер-старший врезал ему кулаком в подбородок, чем вынудил потерявшую равновесие Клэр выпустить его. Маккеррон тотчас же сцепился с Фрэнсисом. Когда же Сумали попыталась их разнять, Чарли схватил ее и, оттащив прочь, толкнул на землю, давая отчиму возможность разделаться со своим противником.

Мужские драки всегда отвратительны и проходят молча. Они вовсе не похожи на те драматичные, азартные поединки, которые показывают в кино. Эта схватка продлилась не более двух минут. Алистер боднул Фрэнсиса в солнечное сплетение, чем сбил его с ног. Однако в следующий миг он, локтем захватив шею противника в замок, рывком заставил его подняться. Когда же Маккеррон, потный, тяжело дышащий и с багровым лицом, еще сильнее стиснул Голдейкеру шею, Клэр попыталась оттащить его от противника. Но увы, нынешний муж Каролины был силен, как бык. Пудовым кулаком он несколько раз ударил Фрэнсиса в лицо.

– Чарли, сделай хоть что-нибудь! – крикнула Эббот.

– Ничего, он это заслужил, пусть получает! – отозвался Голдейкер-младший.

– Он же убьет его!

– Надеюсь, у него это получится.

– Фрэнсис! – взвизгнула Сумали.

– Алистер! Прекрати! – Это, наконец, очнулась Каролина – она бегом бросилась к ним от памятника. – Прекратите! Кому говорят! – крикнула она.

В следующий момент к ним подбежала и жена Чарли, Индия. Она вцепилась в Алистера, чтобы помочь Клэр оттащить его от Фрэнсиса. Совместными усилиями женщины отволокли разъяренного Маккеррона прочь. Хватая ртом воздух, как выброшенная на берег рыба, его противник остался лежать на помятом газоне.

К нему подползла Сумали. Фрэнсис все еще пытался отдышаться. Его жена полными ужаса глазами обвела присутствующих.

– Что вы за люди такие?! – бросила она всем стоящим рядом.

Актуальный вопрос, подумала Клэр.

Шафтсбери, Дорсет

На их счастье, Рори вовремя успела отвести людей от мемориала. Сейчас те или уже были в саду дома на Бимпорт-стрит, или, по крайней мере, по пути туда и не могли слышать шума драки. У мемориала оставалась лишь сама Клэр и непосредственные участники этой безобразной сцены.

Оба – и Фрэнсис Голдейкер, и Алистер Маккеррон – были с головы до ног в грязи, и на лице Фрэнсиса уже расцвели синяки. Просто удивительно, подумала Клэр, что за такое короткое время можно так основательно кого-то отколошматить…

Лицо Алистера тоже успело опухнуть от полученного удара. Брюки у него были разорваны на колене, а пиджак и рубашка перепачканы чем-то похожим на собачьи экскременты. На шее у Фрэнсиса темнели кровоподтеки, а его прекрасный летний костюм нуждался в починке. Но хуже всего пришлось Сумали – та, морщась от боли, прижимала к груди запястье.

Первые слова, произнесенные старшим Голдейкером, были адресованы не Алистеру, а Чарли:

– Я мог бы убить тебя за это. – Он встал на ноги и помог подняться жене, после чего добавил: – Только посмей приблизиться к ней, хотя бы на пятьдесят шагов…

– Фрэнсис, не надо! – взмолилась Сумали.

– Он ударил тебя, и я засажу его за решетку!

– Оставь парня в покое! – рявкнул Маккеррон. – Это наше с тобой дело. Будь хотя бы раз мужиком, ты, жалкий недоделанный хлюпик…

– Хватит! Довольно! Прошу тебя, Алистер! – оборвала его Каролина и повернулась к Фрэнсису: – Я не знаю, зачем ты пришел. Я не знаю, зачем ты привел ее с собой. – Ее подбородок дрогнул. – Но ты же видишь, что…

– Мы пришли, потому что нас пригласили! – не дал ей договорить бывший муж. – Нам оставили сообщение на телефоне. Мы же, по своей наивности, восприняли это приглашение как знак того, что ты не только, наконец, образумилась, но и, похоже, решила начать жить в реальном мире вместо того, который ты себе вообразила.

Каролина моментально повернулась к Клэр, а Алистер угрожающе шагнул вперед, явно собираясь ответить на оскорбление.

На этот раз Чарли остановил отчима.

– Это ты! – с упреком бросила писательнице Каролина. – Это ты позвонила… Но зачем?.. Неужели ты и в самом деле считаешь, что тем самым могла заставить меня… О господи!..

Она даже прикрыла рот ладонью, что дало писательнице возможность возразить ей:

– Я и понятия не имела. Неужели ты думаешь…

– Ты это все спланировала заранее, ведь так? – наступала на нее Каролина. – Эта… Фрэнсис и эта… явились, чтобы унизить меня.

– Каролина, это абсолютно не так, это неправда, – начала оправдываться Эббот.

– Их пригласила Лили, – неожиданно произнесла Индия. – Я только что разговаривала с ней. Насколько я поняла из ее слов, это она пригласила их.

– Лили? Она здесь? – удивился Чарльз и вместе с остальными посмотрел в сторону, где были припаркованы автомобили.

– Эта чертова тварь… Если она здесь, я пойду и разберусь с ней, – пробормотал Алистер.

Каролина заметно побледнела.

– Лили пришла к мемориалу? Клэр… неужели ты… пригласила и Лили Фостер?

Сказав это, она не выдержала и расплакалась. Казалось, будто причиной ее слез было само имя Лили Фостер.

– Где ты ее видела? – спросил Чарльз у бывшей жены.

– Тут рядом, чуть дальше по улице, – объяснила Индия. – Но, Чарли, она так изменилась! Она просила меня передать тебе это. – С этими словами Эллиот наклонилась, чтобы поднять с земли конверт, который уронила, когда бросилась разнимать драку.

– Не открывай! – крикнула Каролина. – Вдруг там бомба!

Младший Голдейкер в упор посмотрел на мать.

– Сомневаюсь, что Лили увлеклась изготовлением бомб, – проворчал он.

– Откуда тебе знать, какой она стала? – возразила его мать. – Она ведь точно чокнулась. Не смей открывать конверт. Алистер, скажи ему!

Маккеррон коротко рассказал им про Лили Фостер. Оказалось, что та объявилась в Дорсете полтора года назад. Начала она с того, что стала ходить по его магазинам, где ничего не покупала, но зато вступала в разговоры с местными жителями и советовала им ничего не брать в этих лавках, утверждая, что в хлеб якобы что-то подмешивают, чтобы их отравить. Затем девушка взялась наблюдать за пекарней, непонятно чего ожидая; она стояла рядом с ней и следила за тем, что там происходит, делала какие-то записи и что-то загадочно бормотала.

Однако стоило владельцу пекарни позвонить в полицию и заявить на нее, как она тотчас же переместилась на дорогу. Правда, ненадолго: прошла всего неделя, и Лили снова начала слоняться возле его дома. По утрам Маккеррон начал находить возле двери всякую мерзость: собачьи какашки, дохлую птицу, полуразложившийся крысиный трупик и, наконец, кошачью голову.

– В конце концов она получила предписание суда за злостное нарушение общественного порядка, – добавил в заключение Алистер. – Больше мы ее не видели.

– Она сказала мне, что у нее в городе тату-салон, – сообщила Индия.

– Откуда ей стало известно про мемориал? – неожиданно задал вопрос Фрэнсис.

– Она сказала мне, что знает все, – призналась Эллиот. – Сказала, что теперь ее главное занятие – знать все о том, что происходит в жизни каждого из вас.

– В чьей именно? – уточнила Клэр.

– Каролины. Алистера. И она сказала, что еще принесет вам немало бед, – заключила Индия, бросив взгляд на мужа. – Твоя мать права, Чарли. Не вскрывай конверт. Выбрось его. Сожги. Лили уже не та, что раньше. Не жди от нее ничего хорошего.

Чарльз повертел конверт в руках. Его клапаны были запечатаны скобками степлера, а на лицевой стороне крупными буквами было написано его имя.

– С тем же успехом она могла отправить его по почте, – произнес молодой человек. – Она знает, где я живу. Наверное, это какая-то ерунда.

– Отдай это в полицию, парень, – посоветовал его отчим.

– Прошу тебя, Чарли, прислушайся к Алистеру! – взмолилась Каролина. – Эта мерзавка доставила нам столько бед! И если из-за нее теперь что-нибудь случится с тобой… Если это что-то ужасное – то, что там, внутри… у полиции будет еще один повод выдвинуть против нее обвинение. Нужно же что-то сделать, чтобы заставить ее оставить нас в покое.

Голдейкер-младший кивнул и пообещал отнести конверт в полицейский участок. Имя Лили Фостер там наверняка хорошо известно.

Настоящее время

Сентябрь, 29-е

Мэрилебон, Лондон

Виктория Стэтем призвала на помощь все свое терпение, чтобы еще раз втолковать все сидевшей напротив нее даме – литературному агенту. Увеличить аванс ее клиенту невозможно. Почему? Потому что в издательстве лежат десять тысяч экземпляров последней книги автора и, похоже, весь тираж придется уценить. Увы, хотя находка останков Ричарда III на автостоянке в Лестере и пролила свет на противоречивую личность этого короля, однако вряд ли еще одна книга об исчезновении принцев крови в Тауэре…

Прямо посередине своей речи Рори увидела в окно своего кабинета, как приехала Клэр Эббот. Заметив тащившуюся за ней хвостом Каролину Голдейкер, редактор нахмурилась. Похоже, все ее доводы относительно того, что эту женщину следует оставить в Шафтсбери, не возымели успеха.

– Извините, – сказала Стэтем. – Я, безусловно, пойму профессора Окерлунда, если он пожелает предложить свою книгу другому издательству.

С этими словами она встала. Арло последовал ее примеру. Пес потянулся и посмотрел на вместительную сумку литературного агента, из которой торчал завернутый в бумагу сандвич. Увы, Арло был слишком благовоспитанным псом, чтобы даже приблизиться к нему, хотя Рори видела, как ему хочется это сделать.

Она дружески, но решительно распрощалась с литературным агентом и отправилась поприветствовать Клэр, которая приехала подписывать книги – это предстояло сделать на целой тысяче экземпляров «В поисках мистера Дарси», которым предстояла отправка в страны Европы.

Эббот добавила, что Каролина будет ей в этом помогать, после чего они вдвоем отправятся в Кембридж на мероприятие в колледже Люси Кавендиш, где должны состояться жаркие дебаты между писательницей и ее высокопреподобием Мэридонной Пэтчис. Последняя, широко известная женщина-священник и давняя выпускница колледжа, была ярой сторонницей «места женщины на кухне», как называла ее Клэр.

Они с Каролиной заночуют в Кембридже. Утром Эббот отправится на радиопередачу, после чего днем выступит с лекцией.

Сопровождаемая верным Арло, Рори отвела Клэр и Каролину в конференц-зал, располагавшийся немного дальше по коридору. Там ее помощница уже распаковала пачки с книгами, и те аккуратными стопками высились на полу и на столе. Редактор заметила, что, увидев их, Голдейкер недовольно поджала губы.

– Я сделаю все, что в моих силах, – пообещала она писательнице.

– Не сдавайся, пока вообще не останется сил, и тогда я помогу тебе, – ответила та.

– Тут их столько… – Каролина бросила взгляд на Рори, и той показалось, что между Клэр и ее помощницей проскользнуло нечто недоговоренное.

– Я тоже помогу, – пообещала Стэтем. – Книги уже открыты, поэтому времени уйдет не так много.

– Но у тебя же есть и свои дела? – осведомилась Голдейкер.

– Не настолько важные, чтобы они помешали мне помочь вам. Ты ведь сегодня нездорова, Каролина, не так ли?

– Слегка.

– Может, тебе лучше остаться дома?

– Я не настолько больна. Клэр, ты готова?..

Рори ничего на это не ответила.

Когда они справились примерно с десятой частью книг, Каролина заявила, что ей нужно в туалет, и это на время избавило подруг от лишней пары ушей.

– Если ей нездоровится, зачем ты берешь ее собой в Кембридж, Клэр? – спросила Стэтем.

К ее удивлению, писательница ответила следующее:

– Ей нужно развеяться.

Затем, посмотрев в открытую дверь на Каролину, которая со всех ног торопилась по коридору в туалет, Клэр добавила:

– Это все из-за Алистера. У него роман с другой женщиной. Причем, похоже, серьезный.

– У Алистера? Ты говорила, что у них возникли проблемы, но я всегда думала, что он предан Каролине. Откуда это стало известно?

– Фотографии. Кто-то анонимно прислал их Каролине на мой адрес.

– Кто же мог это сделать?

– Думаю, это дело рук Лили Фостер, – сказала Клэр и кратко объяснила Рори, кто такая эта молодая женщина, после чего проговорила: – Это вполне в ее духе – раскопать что-то такое, что больно ранит Каролину, а все потому, что та считает ее виновницей смерти Уилла. И наоборот.

– Они это точно знают?

– Что это она отправила фотографии? Сомневаюсь, что это можно как-то доказать. Тот, кто их прислал, поступил вполне мудро, отправив их из Дорчестера.

– А кто эта женщина, прекрасная дама Алистера? – задала Стэтем новый вопрос и фыркнула. – Боже, откуда эта архаичная лексика?.. Ну ладно, кто она такая?

– Шэрон Холси. Работает в его пекарне. После разоблачения Алистер бросился Каролине в ноги, прося прощения, и обещал впредь не делать глупостей. Но Каролина не намерена ничего прощать до тех пор, покуда он не уволит эту женщину.

– Почему же он не хочет ее уволить?

– По всей видимости, Шэрон Холси вот уже много лет держит в руках его бизнес, не давая ему развалиться. По словам Алистера, без нее все рухнуло бы через считаные недели. Поэтому он и не думает увольнять ее, и они с Каролиной зашли в тупик. Вот поэтому-то… – Клэр обвела жестом конференц-зал, пока Рори продолжала выкладывать перед нею открытые книги, а она сама – подписывать их, – …я и беру ее в эту короткую поездку. Хочу дать ей возможность на день-другой вырваться из плена семейной драмы.

– Какой от нее будет толк в Кембридже, если она по-настоящему разболеется? Она будет не в силах нести собственный чемодан.

– Чемоданы могу донести и я. В самом деле, Рори. – Писательница посмотрела на подругу и сдула несколько седых прядей, упавших ей на лоб. – На бедняжку свалилась целая куча дерьма. Сначала самоубийство Уилла, затем нервный срыв Чарли, да еще его брак трещит по всем швам… Затем ее мучила Лили Фостер. И вот теперь это. Скоро у нее, пожалуй, крыша поедет. И это при том, что она так и не оправилась от утраты сына…

– Прекрати, Клэр. Хочет ли она сама прийти в норму?

Услышав такое, Эббот опешила и, выпрямившись, в упор посмотрела на своего редактора.

– Странный какой-то вопрос ты задаешь, – сказала она.

– Извини, – поспешила Рори загладить свою резкость. – Не подумай, что я такая бессердечная. Но люди обычно справляются со своим горем. Это процесс, и если человек стремится вновь вернуться к нормальной жизни, он что-то для этого делает. Вступает в группу себе подобных. Ищет себе отвлекающее занятие. Прилагает усилия и борется. Про нее можно сказать такое?

Отложив ручку в сторону, Клэр отодвинула от стола стул и похлопала по сиденью, приглашая подругу сесть. Та подчинилась, и Арло последовал ее примеру, запрыгнув ей на колени.

– Да, ты смогла это сделать, – произнесла писательница. – Ты сумела побороть себя. Но она потеряла сына, и хотя мы с тобой бездетные, думаю, мы обе согласимся с тем, что не может быть в жизни ничего хуже этого. Любовь матери к ребенку… Это совсем не то, что любовь, которую ты испытывала к Фионе… Я не хочу сказать, что это чувство сильнее или лучше, – поспешила добавить Клэр, когда Рори отвернулась. – Просто оно другое. Хотя бы в силу того, что женщина родила ребенка, а потом его вырастила… Согласись, материнство меняет женщину. Вот почему потеря ребенка и возвращение к нормальной жизни будет для нее иным, чем когда мы теряем просто любимого человека.

– Впервые слышу от тебя слова сострадания, – сказала Виктория, чувствуя, сколь печально звучит ее собственный голос. Увы, скрыть это ей не удалось.

– Вообще-то я не лишена сострадания. И кто, как не ты, должна это знать.

– Знаю, – ответила Рори и накрыла руку Клэр своей ладонью. Машинально обе женщины потянулись друг к другу и соприкоснулись лбами.

– О, господи! Похоже, я помешала вашему моменту нежности? – зазвенел позади них возмущенный голос.

Подруги, как ужаленные, отпрянули друг от друга. В дверях застыла Каролина.

Стэтем встала и поставила Арло на пол.

– У меня через четверть часа назначена встреча, – сказала она Клэр. – После нее я вернусь, чтобы посмотреть, как вы тут справляетесь с книгами.

С этим словами редактор, сопровождаемая собачкой, вышла из конференц-зала.

Шагнув за порог, она услышала за спиной голос Голдейкер:

– Клэр, это же абсолютно непристойно! Неужели она не может не распускать руки?

Сентябрь, 30-е

Бейсуотер, Лондон

Рори закончила плавать в свое обычное время, вскоре после восьми утра. Она всегда приезжала в бассейн как можно раньше, что для нее означало четверть седьмого. Хотя сегодня все было по-другому. Причиной стал вчерашний звонок Клэр. Та позвонила ей поздно вечером, чтобы сообщить о том, что произошло в колледже Люси Кавендиш.

С печальным смешком Эббот призналась, что ей страшно жаль ее высокопреподобие Мэридонну Пэтчис. Та крайне неудачно выбрала место для участия в дебатах.

– Когда кто-то в своем толковании того, что значит быть женщиной, полностью исходит из Священного Писания… – рассказала она затем. – Сама знаешь, чем это чревато, когда вокруг – преподавательницы университета.

– Распятие на кресте, если мне будет позволено заимствовать образ из все той же Библии, – хмыкнула Стэтем.

– Гм, может, лучше побивание камнями? Зато должна тебя порадовать: книга расходилась очень даже хорошо. Скажу больше, на встрече не нашлось ни одной женщины, которая пожелала бы представить себе жизнь бедняжки Элизабет Беннет после замужества. Когда опускается занавес, начинаются серые будни. Пемберли, черт бы его побрал.

– Похоже, ты была в своей стихии, – улыбнулась Рори.

– Да, дорогая, была.

– А Каролина? – не удержалась от вопроса редактор. – Как она вела себя?

– К сожалению, вынуждена признаться, что мы только что обменялись с нею колкостями, и она поспешно удалилась в свой номер. Боюсь, что этим вечером я испортила ей настроение. Я пообещала ей, что все закончится к десяти вечера, однако встреча затянулась до половины двенадцатого, что ее порядком разозлило. Впрочем, не смею винить ее. Началась автограф-сессия, которая затем растянулась до бесконечности. Когда люди подходили к моему столу, каждому хотелось поговорить со мною. Разумеется, все надежды Каролины взять это дело под свой контроль моментально рухнули. Как ни старалась, она оказалась бессильна отогнать желающих пообщаться со мною.

– Она изымала твои визитки у тех, кому ты их давала?

– Может быть, точно не знаю, – усмехнулась Клэр, а затем, громко зевнув, добавила: – Боже мой! Ты только посмотри, который час!

Сказав это, она положила трубку.

Наплававшись, Рори вылезла из бассейна. В данный момент все дорожки были заняты. Ту, которую редактор только что покинула, заняли прежде, чем она успела снять очки и взять полотенце. В огромном помещении стоял оглушающий гул голосов, в воздухе воняло хлоркой…

Не стоит здесь задерживаться, решила Стэтем.

Встав со сложенного полотенца – это был его обычный наблюдательный пункт, – Арло томно потянулся и посмотрел на хозяйку так, как будто усомнился в разумности ее утреннего распорядка дел. Рори похлопала его по голове и свернула полотенце. После бассейна настала очередь парилки. Здесь песику предстояло ждать хозяйку минут пятнадцать, лежа в предбаннике на скользком белом кафеле, которым были облицованы протянувшиеся вдоль стен скамьи.

Кроме Виктории, в парилке было еще семь женщин разной степени обнаженности. Не высидев в духоте и пятнадцати минут, она отправилась принимать душ.

Лишь после душа, когда Рори уже одевалась, она обнаружила на мобильнике текстовое сообщение. Пришло оно в половину девятого и было отправлено с номера Клэр. Стэтем тем временем оделась и высушила волосы. На звонок писательницы она ответила без нескольких минут девять.

Ей ответила Каролина Голдейкер, и Рори моментально ощутила прилив абсолютно иррационального раздражения. Господи, что позволяет себе эта особа? Почему у нее в руках мобильник Эббот? А дальше что будет? Она получит доступ к ее кредитной карточке?

– Каролина, мне недавно звонила Клэр, – начала редактор. – Она сейчас…

– Это не Клэр. Это была я! – взвизгнула Голдейкер. – Клэр больше нет. Рори, Клэр умерла!

Торнфорд, Дорсет

Алистер ответил на звонок Каролины, завтракая на кухне в доме Шэрон Холси. Он не планировал оставаться у нее на ночь. Когда он в первый раз порвал отношения с Шэрон, то сказал жене, что это «глупая интрижка, и ничего более», как будто тем самым мог вычеркнуть Холси из своего сердца, и себя – из ее. Во всяком случае, прежде чем попасться, он переспал с нею всего пять раз. Вряд ли это можно назвать романом. С другой стороны, чтобы положить конец их отношениям, нужно было придумать им какое-то название, верно? Нельзя же просто взять и сказать: «Давай завязывать с этим делом, старушка, ни к чему хорошему оно не приведет!» Тем более что это было бы неправдой. Макеррон очень быстро обнаружил, что «это дело» было связью не только тел, но и душ. Правда, он не смел признаться в этом самому себе. Даже не решался о таком подумать. Вдруг Шэрон поймет это по его лицу, почувствует, что его неотвратимо тянет к ней?..

В тот первый вечер после ужина в ее старом фермерском доме Алистер не потащил ее в постель. Он настоял, что поможет ей вымыть посуду, и вообще задержался у нее дольше, чем собирался, – они до изнеможения проговорили долгих шесть часов. Как выяснилось, у них было много общего. Оба выросли в многодетных семьях, где измученные ежедневными заботами мать и отец не могли уделить им внимания. У обоих в детстве имелись свои сокровенные мечты, которым, увы, не суждено было свершиться.

Мечта Шэрон: пожить в Новой Зеландии, работая с дельфинами. Мечта Алистера: абсолютно неосуществимое желание быть военным, постоянно носить оружие и убивать им тех, кто угнетает невинных. Они посмеялись над своими детскими мечтами, которые все еще жили в их сознании.

– Я представил тебя с дельфинами, – сказал Маккеррон своей коллеге.

– А я, Алистер, не могу представить тебя убивающим даже муху. Кого угодно, но только не тебя, – заявила Холси. – И вообще, не с твоей…

– Ты имеешь в виду мою ногу? – уточнил мужчина. – Это все виноват тот тип, из-за которого она неправильно срослась. Это надо же было так сделать… Не врач, а кусок собачьего дерьма!

– Я хотела сказать, не с твоей тонкой натурой, – поправила себя его собеседница. – А твоя нога… Это всего лишь нога. Одна короче другой? Я видела твой второй башмак и знаю, как он устроен.

– Меня не взяли в армию. Я вообще никому не был нужен, – признался Маккеррон. – Ну, кроме Каро. Для нее я был вполне себе мужчиной.

– Глупости. Конечно же, ты мужчина, – ответила Шэрон.

Она затащила его в постель в их третью встречу. Правда, то была не ее постель. И не его. Миссис Холси позвала его в Йовил, на встречу с работниками тамошнего магазина. По ее словам, это «пошло бы на пользу делу, когда к работникам приезжает самый главный начальник».

Обычно Маккеррон ложился в постель сразу после того, как фургоны отвозили утреннюю выпечку в магазины, разбросанные по всему Дорсету. На работе он был уже в половине третьего утра и, пробыв пять часов на ногах и почти не спав ночью, нуждался в коротком сне. Однако совет Шэрон имел смысл. Не вздремнет ли он пару часов? Что он от этого потеряет? Практически ничего, подумал тогда Алистер.

Встреча в магазине прошла в соответствии с планом, но вот вторая его часть оказалась для Маккеррона полной неожиданностью. По плану они с Шэрон отправились в соседнюю гостиницу выпить кофе. Кофе привел их в номер на втором этаже, который миссис Холси заказала заранее. Как она пояснила: «Я заказала тебе номер, Алистер, чтобы ты немного поспал. Подозреваю, что ты сейчас еле держишься на ногах. Может, все-таки поднимешься наверх и вздремнешь?»

Он согласился, а затем – да простит его бог! – добавил:

– Но только с тобой.

Вот так все и началось. И потом он не чувствовал абсолютно никакой вины – скорее, безмерную благодарность за то, что господь подарил ему эту удивительную женщину.

Странно, но так оно и было. Шэрон принадлежала ему. Чтобы он заботился о ней, любил ее, лелеял, и… «Что еще? – спрашивал он себя, когда они расстались в первый раз. – Что, о господи, мне теперь делать?»

Ответа у Алистера на это не было, и он начал его искать. Единственным же доступным ему способом получить этот ответ было снова оказаться с ней в постели.

Маккеррон сказал себе так: ему нужно понять, что они значат друг для друга. Ведь если ему придется принимать решение, что же им делать дальше, он должен точно знать: то, что происходит между ними – это отнюдь не та животная похоть, которая воспламеняла его в первые дни с Каролиной.

В результате, теперь Каролина занимала его мысли основную часть времени. Но разве могло быть иначе? Разве можно бросить женщину, которая прошла через то, через что прошла его жена? Для нее это был бы смертельный удар. Алистер же на такое никогда не пойдет.

Каролина стирала его белье, готовила ему еду – и вот вдруг он скажет ей, что влюбился в другую женщину, причем даже сильнее, чем когда-то в нее. И добавит: «Давай посмотрим правде в глаза, Каро, что у нас с тобой есть общего? Не слишком много, не так ли? Будет лучше, если каждый станет жить своей жизнью».

Они с Каролиной собирались ужинать в саду, и он с трудом представлял себе этот момент.

Впрочем, до этого сценария не дошло, потому что жена пришла к столу с пачкой фотографий, присланных неизвестно кем. Слава богу, что на них был запечатлен то лишь долгий поцелуй, то как они с Шэрон держались за руки или как он гладил ее по восхитительной попке. Нет, конечно, уже это было скверно. А вот реакция Каролины напугала Алистера. Никакой ярости, никаких слез, никаких обвинений. Лишь предложение, которое она сделала, когда Маккеррон оторвал взгляд от фотографий, которые она положила ему на тарелку вместо привычного сандвича.

Она готова убить себя, если это то, чего он хочет, сказала Каролина. «Я вижу, что ты ее любишь. Я вижу, что ты хочешь ее, и кто посмеет обвинить тебя, потому что посмотри, на кого я стала похожа. Но это потому, Алистер, что я не могу пережить смерть Уилла, – добавила она. – Я пытаюсь, но мне не удается, и поэтому я ничего не могу тебе дать. Ты значишь для меня все на свете, но я никогда не была всем на свете для тебя. Я не разведусь с тобой, потому что при разводе ты потеряешь слишком много, когда дело дойдет до финансовой стороны, а ты этого не заслуживаешь. Но я убью себя, если ты этого хочешь».

Бог свидетель, он этого не хотел! Маккеррон вскочил на ноги и стал умолять ее простить его «за эту глупую интрижку с Шэрон». Он сам не понял, как это произошло, сказал он тогда.

Он почему-то начал рассказывать ей про магазин в Дорчестере, про новое помещение в Паундбери, про то, что пришлось уволить продавщицу в Корфи и что нужно привозить больше выпечки в Уорхэм… Какое это имело значение? Он лепетал что-то бессвязное, он умолял, он признавался в том, в чем считал нужным признаться, лишь бы Каролина поверила в то, что он не испытывает к Шэрон Холси никаких чувств.

И Алистер почти убедил себя в этом. Он нашел в себе мужество заявить Шэрон, что их ничто не связывает, ни сейчас, ни в будущем. «Чуточку разнообразия, верно?» – так он тогда сказал и заставил себя уйти прочь, лишь бы не видеть, как его помощница побледнела и изменилась в лице, сраженная этим его заявлением.

Два дня и три бессонных ночи Алистер чувствовал себя этаким благородным героем. А затем позвонил Холси. Он не мог без нее, признался Маккеррон.

– Ты создана для меня, – сказал он ей.

Когда они, вновь насытившись любовью и глядя друг другу в глаза, лежали на ее старой металлической кровати, Алистеру казалось, что он со всем справится.

Потерять половину того, что он имел, – подумаешь, какая ерунда, ведь у него останется Шэрон! Он отдаст Каролине дом. Он отдаст ей половину магазинов. Если придется, он отдаст ей душу. Однако, когда он коснулся этого вопроса, жена подтвердила свое обещание делом. Вскрыла себе вены, чтобы он понял, что она не шутит.

Алистер был пойман в ловушку, но не мог расстаться с Холси и пока лишь пообещал и себе, и ей, что обязательно найдет выход.

И он не стал лгать, когда зазвонил его мобильник и голос Каролины произнес:

– Где ты, Алистер? Я сначала звонила домой, но ты не ответил. Только не говори, что я тебя разбудила. Ты ведь провел ночь с ней, так ведь? Ты решил, что тебе дозволено разбить мне сердце?

Маккеррон посмотрел на Шэрон. Та стояла у плиты в домашних тапочках и халате. Ее по-детски редкие волосы спутались так, что им не помешала бы расческа. Холси посмотрела на Алистера, и выражение его лица заставило ее насторожиться.

Она подошла к нему – он сидел за столом – и, встав у него за спиной, обняла его за плечи, а потом прижалась щекой к его макушке.

– Ты не разбудила меня, – ответил он в трубку.

– А как насчет остального? Ты же сейчас с нею, не так ли? – спросила миссис Голдейкер и, помолчав секунду, добавила: – Почему бы тебе просто самому меня не убить? Придумайте на пару с ней план, чтобы избавиться от меня. Ведь это то, чего тебе хочется, верно? И кто посмеет обвинить тебя в том, что ты хочешь от меня избавиться? Посмотри на меня, какой я стала. Посмотри, кем я стала. У меня в жизни больше ничего нет. Я звоню тебе, чтобы сказать, что все кончено. Все, к чему я ни прикоснусь, обращается в прах. Одним своим существованием я отравляю воздух. Уилл это знал. Знаешь и ты. И Клэр… О боже, Клэр…

Алистер нахмурился.

– Что с Клэр? Каро, что с Клэр?

– Она умерла. И я сейчас с нею одна. Я звонила Чарли, но он не отвечает. Так что мне нужен ты, поэтому я тебе и звоню. Вовсе не за тем, чтобы проверить, где ты. И не потому, что я наполовину сошла с ума и хочу тебя, хочу сохранить тебя. Она умерла ночью, скоро приедет полиция. Мне нужен ты, Алистер. Если мне придется одной разговаривать с полицейскими, если мне придется добираться до дома одной… Я не знаю, что мне делать и кому звонить, кроме тебя… А ты сейчас с Шэрон… не так ли, я знаю, что ты с ней и провел ночь у нее и вряд ли ты захочешь приехать ко мне, но я прошу тебя, прошу… пожалуйста.

– Каро, – заволновался Маккеррон, – Каро, держись, дорогая. Я скоро буду.

Холси разомкнула объятия и, подойдя к плите, занялась яичницей с беконом, а затем положила в тостер ломтики хлеба.

– Шэрон. Тут… Клэр Эббот… С ней что-то случилось в Кембридже, и Каро там сходит с ума, – сказал ее любимый.

Подруга принесла ему тост и тарелку с яичницей, добавив к ней жареные помидоры, грибы и большую, с горкой, порцию фасоли. Это был настоящий английский завтрак, какого он уже многие годы не ел дома.

– Сначала поешь, Алистер, – тихо сказала женщина. – Ехать ведь далеко.

Отель «Риверхаус», Кембридж

Из-за дорожных работ на шоссе Рори приехала в кембриджский отель лишь к полудню. Ощущение было такое, будто она застряла в ночном кошмаре, от которого невозможно пробудиться. Ее разговор с Каролиной был прерван рыданиями на том конце линии. Тем не менее из ее обрывочных фраз Стэтем более-менее смогла сложить картину случившегося.

Радиоинтервью Клэр было назначено на половину одиннадцатого, но Каролина знала, что та, будучи «жаворонком», встает рано. Знала она и то, что писательницу нельзя беспокоить, когда та работает, и что Эббот обязательно будет работать, потому что ей нужно закончить статью для журнала, срок сдачи которой истекает на днях. Так что она постучала в дверь писательницы лишь в восемь утра. Не получив ответа, Голдейкер забеспокоилась.

Скорее всего, решила она, Клэр спустилась в ресторан отеля и сейчас завтракает. То, что писательница обычно завтракала гораздо раньше этого времени, не вызвало у ее помощницы особой тревоги. Вчера они легли поздно. Неудивительно, что сегодня Клэр встала позже обычного.

Однако в ресторане ее не оказалось. От портье Каролина узнала, что нет, мисс Эббот не выходила на прогулку, ни к берегу реки, ни в каком-либо другом направлении. Насколько известно, она все еще у себя в номере.

Постучав в дверь ее комнаты второй раз и не получив ответа, Голдейкер вернулась к себе. Поскольку у них с Эббот были смежные комнаты, она вошла к ней через свою. Почему она сразу так не поступила? Именно это и хотела узнать Рори.

«Потому что мне тысячу раз было сказано не беспокоить Клэр, когда та работает!» – ответила Каролина. И вообще, она ведь не знала, что случилось с Клэр. Что та, бездыханная, лежит на полу, причем мертва она вот уже несколько часов. Лишь тогда Голдейкер бросилась к телефону…

На вопрос редактора о том, как Каролина узнала, что Клэр мертва, та взвизгнула:

– Можно подумать, ты сама не знаешь, как выглядит человек, который мертв вот уже несколько часов?! Хочешь, чтобы я тебе это описала во всех подробностях? Я позвонила портье. Дежурный тотчас прибежал сюда и вызвал «Скорую помощь», но похоже, что было уже поздно. Ей даже не стали делать искусственное дыхание, потому что в этом не было смысла. Ты понимаешь? Мертвый, он и есть мертвый, и я не знаю, что случилось. Сердечный приступ, или инсульт, или что-то другое, я не знаю…

В Кембридже Рори поставила машину на автостоянке отеля «Риверхаус». Отель располагался на берегу реки на расстоянии пешей прогулки от знаменитых колледжей города – это было современное строение из дерева и стекла, удачно вписавшееся среди старых развесистых ив и сикомор.

Надев на Арло жилет, Стэтем пристегнула к ошейнику поводок и направилась к стойке портье. Она как раз открывала дверь, когда ей навстречу, в сопровождении полицейского в форме, вышел коренастый мужчина. Судя по его словам – «все опечатать и ждать дальнейших распоряжений», – он тоже имел отношение к местной полиции.

От присутствия полиции Рори сделалось нехорошо. Арло моментально это почувствовал и стал толкать ее ногу в направлении большого ящика с растением, на который она могла бы при необходимости присесть, если у нее закружится голова.

– Клэр Эббот? – обратилась она к кряжистому мужчине.

Тот остановился. Кивнул полицейскому в форме – мол, занимайся делами – и стал ждать, ничего не отвечая редактору, пока его спутник не ушел. После этого он представился – старший суперинтендант Дэниел Шихан. А кто она такая?

Сначала Рори употребила слова «близкая подруга», затем назвалась коллегой и лишь после этого сообщила, что она лондонский редактор Клэр Эббот. В Кембридж она приехала потому, что ей рано утром позвонила помощница Клэр, Каролина Голдейкер.

– Где Клэр? – добавила Виктория. – Что случилось? Как там она?

Уже задав все эти вопросы, она моментально поняла неуместность последнего. Каролина не могла ошибиться – во всяком случае, после приезда «Скорой помощи». До этого – возможно, но никак не после. К ее собственному ужасу, из глаз у редактора потекли слезы.

Собака снова ткнулась носом ей в ноги. Полицейский взял ее под руку и провел в отель, в фойе, где усадил на диван и сел рядом. Арло лег на пол у ног хозяйки. Полицейский наклонился и погладил лохматую голову песика.

– Как я понял, ты у нас пес-помощник? – спросил он у Арло, прежде чем заговорить с Рори.

По его словам, полиция пыталась выйти на ближайших родственников покойной, но не смогла ничего добиться от женщины, обнаружившей тело. Пришлось дать ей слабое успокоительное, чтобы она хоть немного пришла в себя. Эта женщина настояла, чтобы ей разрешили кому-нибудь позвонить, попросить, чтобы за нею приехали. Мол, она вряд ли сможет одна добраться домой, когда ей придется уехать отсюда. Не могла бы мисс Стэтем назвать имена родственников покойной? Перед тем как состоится вскрытие, необходима официальная процедура опознания умершей, причем само вскрытие будет произведено, как только…

– Вскрытие? – переспросила редактор.

То есть тело Клэр вскроют, разрежут… Сдвинут в сторону кожу… Удалят и взвесят внутренние органы, а жуткий разрез на груди зашьют… Рори прижала ладонь ко лбу. Арло запрыгнул на диван и положил голову ей на колени.

– Для тревоги нет никаких оснований, – сочувственно произнес Дэниел Шихан и, взяв ее руку в свою, легонько пожал ее пальцы, после чего позвонил портье. Можно принести чаю? А печенья? Чайный кекс тоже устроит, если таковой у них найдется. Затем Шихан повернулся к плачущей рядом с ним женщине.

– Таковы правила, – пояснил он. – Когда внезапно умирает здоровый человек, необходимо установить причину его смерти. Поэтому – вскрытие. Но до этого родственники должны официально опознать покойную. У нее был муж? Дети? Братья или сестры?

– Никого, – ответила Рори. – Родители давно умерли, детей нет. Есть брат, но они уже много лет не общаются. У них… были сложные отношения.

Больше ничего говорить не нужно, подумала Стэтем. По словам самой Клэр, ее старший брат был частью хорошо забытого прошлого. Она больше не питала к нему ненависти за то, что он сделал с нею, одной темной ночью лишив ее невинности. Напротив, целых два десятилетия она пыталась его простить. Дело закончилось тем, что писательница просто вычеркнула его из своей жизни.

– Клэр была бы против его присутствия здесь, – добавила редактор. – Если можно, я опознаю ее сама.

Дэниел ответил, что отдаст на этот счет распоряжение.

– Могу я спросить?.. – задала вопрос Рори. Полицейский выжидающе посмотрел на нее, оставаясь дружелюбным и проявляя явное сочувствие, за что женщина была ему благодарна. – Я не вполне понимаю, что здесь делает полиция.

Принесли чай – на уже накрытом передвижном столике. Слава богу, там стоял фарфоровый, а не ужасный металлический заварочник. Фарфоровые чашки и блюдца. Кувшинчик с молоком. Сахарница. На тарелочке имбирное печенье, пять штук. Шихан хмуро посмотрел на это скромное угощение, затем поднял крышку чайника, перемешал его содержимое и разлил по чашкам.

Разломив пополам печенье, старший суперинтендант спросил у Рори, можно ли угостить Арло. Та мгновенно прониклась к нему симпатией. Дэниел коротко сообщил ей, что любой звонок по номеру 999 берется на заметку полицией. Любая смерть считается подозрительной до тех пор, пока не доказано обратное. По этой причине в отель и был отправлен дежурный офицер.

Полицейский убедился, что факт смерти имел место, опечатал место, в котором та случилась, и позвонил дежурному инспектору.

– В данном случае – мне, – пояснил Шихан. – В настоящее время у нас нехватка сотрудников.

– То есть это не означает чей-то злой умысел? У меня в голове не укладывается, как кто-то… – Стэтем широко открыла глаза, из последних сил стараясь снова не расплакаться.

– Скажем так, свидетельств злого умысла не найдено. Возле кровати лежит опрокинутый стакан, только и всего. Не терзайте себя сомнениями на этот счет.

«А в остальном?» – мысленно спросила себя женщина. Как можно не терзаться сомнениями, пока точно не известно, что случилось с Клэр?

– Мне позвонила ее помощница, – сказала она. – Вы можете сказать мне, где она?

Полицейский ответил, что Каролина у себя в комнате. Она заявила полиции, что эта внезапная смерть разбудила в ней страдания, какие раньше терзали ее в связи с утратой сына. Так что сейчас она сама не своя.

– Кто станет осуждать эту несчастную женщину? – заключил Шихан.

«Действительно, кто?» – подумала Рори.

Спиталфилдс, Лондон

Чарли Голдейкер понял это по голосу Алистера, как только тот произнес:

– Это ты?

На вопрос пасынка, что случилось, Маккеррон ответил:

– Мне нужно в Кембридж. Было бы неплохо, если б ты поехал со мной. Понимаешь, твоя мать и я… К сожалению, у нас тут с нею проблемы…

– Что случилось? – снова спросил Чарльз, кончиками пальцев чувствуя, как участился его пульс, и еще сильнее сжал телефон. – В Кембридж? Алистер, что с мамой?

– Нет, нет! – поспешил успокоить его отчим. – Умерла Клэр Эббот. Скоропостижно скончалась. Она и твоя мать…

– Клэр Эббот? О, господи! Как это произошло?

– Они с твоей матерью поехали в Кембридж по каким-то делам. Клэр хотела, чтобы Каролина, как обычно, поехала с ней. Мол, там нужно было продавать книги, ну и все такое прочее. Она умерла ночью, и твоя бедная мать нашла ее утром. Она позвонила… она была не в себе. Сказала, что в Дорсет в таком состоянии ей одной возвращаться нельзя, поэтому я должен…

– Умерла? – Чарли все еще пытался осмыслить то, что Клэр Эббот, которая в его представлении была этакой небожительницей, действительно умерла. – Это какой-то несчастный случай? Господи, она ведь ничего с собой не сделала?

– Ничего не знаю, кроме того, что она умерла. Знаю только, что твоя мать позвонила мне и сказала, что в нынешнем состоянии не способна одна вернуться домой. Она просто не сможет сесть в поезд, сделать в Лондоне пересадку и при этом еще тащить свой чемодан. По телефону ее было трудно понять, она твердила что-то невразумительное. Я понял лишь, что полиция уже прибыла туда, и ей пришлось отвечать на вопросы. От чего ей сделалось еще хуже.

– Полиция? – повторил Голдейкер. Эх, встряхнуть бы, как тот герой мультфильма, собственные мозги, чтобы не переспрашивать собеседника!

– Копы задавали твоей матери какие-то вопросы, но это в порядке вещей. Они ведь обязаны допросить того, кто нашел… ее. Клэр. Того, кто нашел Клэр, а этим человеком была твоя мать. Лучше б это была горничная или кто-то другой. Но так уж вышло. Она жутко расстроилась. Все, что мне известно, – это то, что там сейчас полиция и эта ее Рори, близкая подруга Клэр, та самая, что повсюду ходит с собачкой, помнишь? Она тоже там. Такие вот дела, парень. Мне нужна твоя помощь, потому что у меня с твоей матерью сейчас не лучшие отношения. Кроме того, она просила, чтобы ты тоже приехал. Кстати, она звонила тебе, но ты почему-то не ответил.

– У меня все утро были пациенты. Я только сейчас освободился.

– Можешь не объяснять. Так ты поедешь? Разумеется, не один. Я заеду за тобой, и мы отправимся туда вместе. Ну как, поедем, Чарли?

– Разумеется, – ответил психолог. – Но, боже мой, Алистер, после истории с Уиллом это может подтолкнуть ее…

– Знаю, – сказал отчим.

Они договорились. Маккеррон в тот момент был уже в пути и звонил с автозаправки на шоссе. Чтобы ему не пришлось колесить по всему Лондону, они назначили место встречи, а Чарли, в свою очередь, отменил оставшихся пациентов. Какая ужасная ирония судьбы, подумал он.

Насколько ему известно, Клэр Эббот была воплощением физического здоровья – в отличие от его матери, которая, как известно, пребывала не в самой лучшей телесной форме. За последние годы она набрала избыточный вес, грозивший ей инфарктом или инсультом. Господи, как же так получилось, что Клэр скоропостижно умерла?!

Отель «Риверхаус», Кембридж

Сидя в садовом кресле, Рори наблюдала за тем, как шумные туристы, неумело орудуя шестом, пытаются плыть по реке на плоскодонной лодке. И почему они решили сделать это самостоятельно, вместо того чтобы воспользоваться услугами лодочника в соломенной шляпе? Кстати, их здесь вон сколько! По этой причине незадачливые гребцы кружились на одном месте, тогда как туристы более мудрые, разумно отдавшие себя в руки профессиональных лодочников, сидели спокойно, наслаждаясь речной прогулкой в направлении Грандчестера.

Позади нее, за одним из выставленных на газон столиков, сидела Каролина Голдейкер. Она отказалась от подаваемого в отеле дневного чая, который ей настойчиво предлагали муж и сын, заявив, что не хочет ни пить, ни есть. За кого они ее принимают? Умерла Клэр, неужели они не понимают этого? Из ее жизни вырван еще один человек…

«Вырван до срока из материнского чрева», – пришло вдруг в голову Виктории. Как странно, подумала она, всего одно-единственное слово способно вызвать в памяти строчку из Шекспира, причем абсолютно не связанную с недавними событиями.

Она отлично поняла Каролину, когда та отказалась от бутербродов, булочек и сластей, поскольку сама весь день ничего не ела. Только нашла что-то для бедняги Арло. Тому не пришлось предлагать дважды: пес в два счета расправился с предложенным угощением. Что же касается ее самой, то от одного только вида и запаха еды Стэтем становилось муторно. Она с трудом заставила себя выпить чашку чая.

Сын и муж совместными усилиями вывели Каролину из отеля. Когда они спустились вместе с нею по лестнице вниз, в вестибюль, женщина уже едва передвигала ноги. Она сообщила им, что задыхается в помещении и не в состоянии сдать сама свой гостиничный номер. Во всяком случае, не сейчас, когда на нее все пялят глаза, зная, что это она нашла бездыханное тело Клэр. Не иначе как люди думали, что она как-то причастна к случившемуся.

«А все эти чертовы легаши!» – прошипела она. Это они настояли на том, чтобы допросить ее подальше от ее номера и от комнаты Эббот. Все видели, как они провели ее в конференц-зал, и теперь думают, что она как-то связана с тем, что случилось глубокой ночью.

Пока что известно было лишь то, что Клэр умерла между полуночью и тремя часами утра. Но даже это было не более чем предположением со стороны судмедэксперта. Сказать нечто большее можно будет лишь позднее, в том числе и назвать точное время и причину смерти.

Еще сидя за столом с чаем, Рори спросила Каролину, почему полиции понадобилось ее допросить. На первый взгляд это был вполне невинный вопрос, но, когда она его задала, холодный ответ Голдейкер – «С чего ты взяла, что они хотели меня допросить? Неужели ты только что поглупела?» – вынудил редактора отодвинуть от стола стул, встать и отойти к низкой стене, отделявшей сад от берега реки.

Вдогонку ей полетел голос Каролины:

– Или ты совсем дура? Мне казалось, что ты уже поняла, что она легла спать в добром здравии, а ночью умерла, и копы хотят знать, что с нею случилось! Видела ли я что-нибудь, слышала ли я что-нибудь, почему я не зашла к ней, когда ей стало плохо…

Стэтем обернулась. Поскольку в саду были и другие люди, пришедшие туда выпить чаю, она вернулась к столу и, понизив голос, спросила:

– Когда ей стало плохо? Что они хотели этим сказать?

– То, что она была на полу, Рори. То, что дверь между двумя смежными комнатами была открыта, – стала объяснять Каролина. – По их мнению, все это выглядит чертовски подозрительно… Как будто у меня имелся подлый план ее убийства, правда, одному богу известно, с какой целью.

Чарли протянул к ней руку.

– Мам, ты сейчас не в себе, что неудивительно в таких обстоятельствах. Но, может, будет разумнее вернуться в отель, найти какую-нибудь комнату и там спокойно поговорить?

– Конечно, я не в себе! – неожиданно выкрикнула его мать. Люди за другими столиками с интересом обернулись на нее. Не удостоив их вниманием, Голдейкер заговорила дальше: – И ты сидишь здесь… нет, вы только посмотрите на него, как он сидит и таращится на меня, будто я с Марса! Про нее ведь не скажешь, что она не в себе, не так ли? Нет, нет, кто угодно, только не наша дорогая Шэрон!

Рори поняла, что Каролина имеет в виду Алистера и его любовницу, и посмотрела на Чарли. Тому явно было неловко.

Редактор снова села, а Арло внезапно заскулил. Собачьим нутром он понимал: происходит что-то не то, однако инстинкт пока еще не дал ему команды защищать хозяйку. Да, она была рассержена, но не испугана.

– Ты не слышала ее? – неожиданно спросила Стэтем у Каролины.

– Как ты смеешь говорить со мною таким тоном?! Тоже мне, коп! – окончательно вышла та из себя. – Я спала. Я ни черта не слышала! Что я должна была слышать? Случись у нее инфаркт, инсульт, да что угодно, она не стала бы издавать никаких звуков.

– Но если ей хватило сил добраться до двери между двумя вашими комнатами, то почему она не позвала тебя? Она открыла одну дверь, но почему не открыла другую?

– Потому что та была заперта, понятно?! – взвизгнула Каролина. – Потому что я заперла ее. Потому что мне хотелось хотя бы раз побыть одной. Я ведь не хотела приезжать сюда – или ты забыла? Я приехала ради нее. Но ты считаешь, будто это она оказала мне честь, взяв меня с собой. Поэтому я заперла дверь и пошла спать. Если б я зачем-то понадобилась ей ночью, она могла, черт возьми, позвонить мне по телефону!

К их столику подошел официант с кувшином воды в руках и что-то сказал на ухо Алистеру. Не иначе, что они могут пройти в отель, где им предоставят отдельную комнату.

Маккеррон встал. Чарли последовал его примеру. Было видно, что тот чертовски рад, что хотя бы кто-то из гостиничного персонала догадался предложить им то, о чем он только что говорил матери, а именно уйти из сада.

– Мама, давайте продолжим наш разговор в другом месте… – сказал он, подходя к ней.

– Она знала, что ты заперла дверь? – спросила тем временем Рори.

– Конечно, знала. Мы с нею обменялись парой колкостей, – ответила Голдейкер. – К тому же я ужасно устала от нее за вечер. Поэтому, захлопнув эту чертову дверь, я сказала ей, что запираюсь на ключ. И вообще, что отныне я требую для себя отдельный номер, и никто не осудит меня за это. Хватит с меня этих идиотских смежных комнат.

– Клэр сказала мне о том, что вы с нею поцапались, – кивнула Стэтем. – Чего она не сообщила, так это тему вашего разговора.

– Прекрати! – крикнула Каролина.

– И все же я настаиваю, чтобы вы… – поспешил вмешаться официант.

– Послушать тебя, так можно подумать, что я… Что там у тебя в голове? Что я убила твою бесценную гусыню? Что я помешала ей и дальше нести для тебя золотые яйца? – кипятилась Каролина. – На фига мне нужно было это делать?! Или ты забыла, что, помимо всего прочего, в таком случае я тотчас же лишаюсь работы?

– А чего еще ты лишаешься? – поинтересовалась редактор.

Краем глаза она заметила, как из отеля в сад вышел щеголеватого вида мужчина, который направился прямиком к ним. По его дежурной улыбке Виктория догадалась, что это управляющий.

Ей страшно хотелось получить ответ на свой вопрос, а Каролина тем временем пришла в еще большее возбуждение. Рори не сомневалась, что сумеет выудить из нее то, что в ином случае эта женщина наверняка оставила бы при себе.

– Что еще, Каролина? – повторила она. И наплевать, слышит ли еще кто-нибудь ее вопрос!

– Что?! – огрызнулась Голдейкер.

– Ты сказала «помимо всего прочего». Что ты имела в виду?

– Я могу вам чем-нибудь помочь? – вмешался в разговор подошедший управляющий. Смахнув с рукава несуществующую пылинку и сделав любезное лицо, он кивнул на соседний столик, занятый туристами с фотоаппаратами. Вот уж кто явно сгорал от нетерпения, желая лицезреть финал разыгравшейся перед ними драмы. Что же до официанта, то он воспользовался первой же возможностью удалиться, оставив начальника разруливать ситуацию.

– Всем, что в моих силах, – многозначительно добавил управляющий.

– Всё, с меня хватит! – заявила Каролина, не обращая на него внимания. Тем не менее она встала со стула. Рори последовала ее примеру.

Управляющий, по всей видимости, решил, что добился своего, широко улыбнулся и сказал:

– Да-да, если вы пройдете вот сюда…

– Я же сказала: с меня хватит! – выкрикнула Голдейкер. – Ты стоишь здесь, как хныкающий истукан… – Эти слова предназначались Алистеру. – …А она тем временем обвиняет меня бог знает в чем, потому что ее подруга умерла этой ночью! Можно подумать, Рори, мы не знаем, что тебе было от нее нужно! И каково это, знать, что тебе больше ничего не светит?

– Терпение, лапонька, – невнятно проговорил Маккеррон.

Супруга резко повернулась к нему:

– Это ты ее так называешь? Свою дешевую шлюху? Лапонька?!

– Ради бога, мама! – взмолился Чарли.

Взбешенная женщина шагнула к нему, но не для того, чтобы ударить, а лишь торопясь отдать себя в сыновние объятия.

– Отвези меня домой, Чарли. Прошу тебя. Отвези меня домой!

Камберуэлл, Южный Лондон

Индия не призналась бы в этом почти никому, но в последнее время она пристрастилась получать новости исключительно из Интернета. Именно так поздно вечером она узнала о скоропостижной кончине Клэр Эббот. Сообщение это появилось в небольшой боковой врезке, призванной отвлечь пользователя от того, что, собственно, вынудило его выйти в Сеть.

В данном случае фактов было всего ничего: «В возрасте пятидесяти пяти лет скончалась знаменитая феминистка». Фразу сопровождало фото Клэр. От неожиданности Эллиот на мгновение забыла, что, собственно, она искала во Всемирной паутине.

– Что-то случилось? – спросил стоявший за ее спиной Нэт.

Она тотчас вспомнила, что собиралась сделать: найти небольшой романтичный отельчик где-нибудь в Норфолке, если, конечно, таковой там имеется. Поскольку погода была хорошей, Томпсон предложил провести уикенд где-нибудь подальше от Лондона, и они остановили свой выбор на Норфолк-Бродсе[6]. Что может быть лучше бодрящего морского воздуха и прогулок по песчаным дюнам? Сначала можно заглянуть в знаменитую деревушку Хорси-Мер и оттуда продолжить путешествие…

Индия с восторгом встретила это предложение и взялась отыскать место для ночлега. И вот теперь Нэт стоял у нее за спиной, положив ей руки на плечи. Он наклонился и поцеловал ее в макушку.

– Клэр Эббот, – ответила женщина и щелчком «мыши» вывела заметку на экран. Факты были крайне скудны. Кембридж. Отель «Риверхаус». Прибывшая на диспут с женщиной-священником, известной своими консервативными взглядами, Клэр Эббот умерла этой ночью. Причина смерти не указывалась.

– Это та самая женщина, у которой работает мать Чарли, – пояснила Индия. – Ужасно. Нэт, ей было всего пятьдесят пять! Представляю, в каком состоянии сейчас Каролина!

Эллиот уже рассказала своему другу про мемориал Уилла, про то, как на церемонии появилась его бывшая возлюбленная и какой скандал разыгрался из-за того, что на открытие также приехал Фрэнсис Голдейкер и его молодая жена-тайка.

Она не собиралась посвящать его в подробности, но Натаниэль дважды звонил ей в тот долгий день, беспокоясь из-за ее отсутствия. Его вопрос «тебя не будет весь день?» прозвучал столь проникновенно, что женщина тотчас выложила ему все, в том числе и рассказав про просьбу Чарли поехать вместе с ним на церемонию в Шафтсбери.

Последнее стало причиной незначительных трений в их еще окончательно не сложившихся отношениях. Впрочем, все разрешилось само собой, как только Индия объяснила Нэту, что если б не ее случайная встреча с Лили Фостер, все подумали бы, что это Клэр пригласила Фрэнсиса Голдейкера на открытие памятника с целью позлить Каролину.

На вопрос Томпсона о том, почему все так подумали бы, она ответила:

– Потому что такие они люди. Самое странное, Нэт, что весь этот хаос в семье Чарли сначала казался мне нормальным явлением, но в конце концов я все-таки ушла от них.

– А наша поездка в Бродс? – Мужчина кивком указал на монитор.

– Она состоится, – заверила его Индия. Правда, она тотчас засомневалась в этом, глядя на лицо Клэр Эббот, строго смотревшей на нее с экрана. Не самое лучшее фото, тем более в данных обстоятельствах. Странно, подумала Эллиот, как трудно, оказывается, уловить на фото внутреннюю суть человека. Каким уровнем мастерства нужно обладать, чтобы…

– Ты чем-то озабочена? – заметил Нэт. – Дело в этой женщине? В Клэр Эббот?

– Не совсем, – ответила Индия и задумалась. – Наверное, мне следует ей позвонить, – произнесла она затем, как будто пытаясь убедить в этом саму себя.

– Кому? – спросил Натаниэль и, пододвинув оттоманку ближе к столу, сел. Теперь его голова была на уровне головы его подруги, хотя и оставалась немного в тени. Его глаза казались совсем темными. Он в упор смотрел на Индию.

– Каролине, – ответила та. – Я могла бы выразить ей сочувствие. В конце концов, я несколько лет была ее невесткой… и формально до сих пор ею остаюсь…

– Гм. Верно. Кстати, когда мы поговорим об этом? – С этими словами Томпсон погладил ей затылок, как бы придавая некую небрежность своему вопросу.

– О чем? – спросила Эллиот.

– Индия… – произнес Нэт голосом разочарованного отца, чей ребенок увиливает от разговора о содеянном им проступке. – О тебе и Чарли. О том, что ты ему скажешь и когда.

Женщины тут же обмякла и вздохнула.

– Очевидно, я избегаю этого разговора.

– Очевидно, – согласился ее друг. – Сколько уже месяцев?

– С тех пор, как мы с тобой?.. – улыбнулась Эллиот, поймав себя на том, что готова утащить его в постель, лишь бы доказать, что ему нет причин беспокоиться по поводу судьбы ее брака. – Обещаю, ты узнаешь об этом в ту самую минуту, как только я решу с ним поговорить, Натаниэль Томпсон.

– Два месяца, двадцать дней, четыре часа и… – Нэт посмотрел на часы. – Тридцать семь минут. Нет, тридцать восемь.

– Ты шутишь! – рассмеялась его подруга.

Мужчина взял ее за руку и поцеловал ей ладонь.

– Насчет минут, конечно, шучу. Но что касается месяцев и дней, то все точно. Я считал дни. Я говорил тебе, на что в первую очередь обратил внимание тогда в автобусе?

Индия мотнула головой.

– На то, как увлеченно ты читала. Прошло несколько дней, прежде чем ты, оторвавшись от книги, подняла голову и удостоила меня взглядом, – рассказал Натаниэль.

– Неужели? Странно. Совершенно не помню этого первого взгляда.

– Я не удивлен. – Томпсон переплел ее пальцы со своими. – По всей видимости, тогда все было для тебя еще слишком свежо.

– Что свежо?

– Твой уход от Чарли. Так когда ты ему скажешь, что больше не вернешься к нему?

Индия высвободила руку и снова посмотрела на монитор, на умное, проницательное лицо Клэр Эббот. Та точно сочла бы ее нынешнюю жизнь классической иллюстрацией поговорки «из огня да в полымя». Уйти от одного мужчины к другому? После такого короткого периода свободы? Эббот этого не одобрила бы, и кто осудил бы ее за это?

«Кто он такой, этот Натаниэль Томпсон, что мне о нем известно?» – мысленно спросила себя Индия, а вслух ответила:

– Пока не знаю.

– Ты не знаешь, когда скажешь ему, или не знаешь, готова ли навсегда уйти от него?

– И то, и другое, – сказала женщина.

Они находились во второй спальне ее крошечной квартиры, которая служила одновременно гостиной и рабочим кабинетом, поскольку настоящая гостиная по выходным превращалась в кабинет акупунктуры. Комната была маленькой, но Нэт нервно расхаживал по ее периметру. Этот человек был высокого роста, отчего казалось, что он заполняет пространство не только своим физическим присутствием, но и чувствами.

Странно, подумала Индия, мне придется жить с человеком, который не скрывает своих эмоций, как и Чарли до смерти Уилла. «В чем же секрет их привлекательности?» – задумалась она. Ее решимость не оказаться рядом с копией собственного отца? Но кто сказал, что именно так и будет? По идее, ей как раз-таки следовало выбрать мужчину, похожего на ее отца-дипломата.

– Так что же у нас с тобой? – спросил Нэт. – Небольшое разнообразие в твоей скучной, монотонной жизни?

– Неправда, и ты сам это знаешь. – Эллиот отвернулась от компьютера и посмотрела ему в глаза.

– Ты еще ни разу даже слова не сказала о своих чувствах. Я откровенен с тобой – вон оно, мое сердце, открыто нараспашку со всеми его чувствами. Что же мешает тебе, если не Чарли? Что в нем такого, Индия? С каких пор беспомощность стала вдруг такой привлекательной?

– Давай не будем ссориться. Если я не сказала этого, то не потому, что я сомневаюсь, а потому… – Женщина замолчала, подыскивая нужные слова, чтобы объяснить то, что сама понимала лишь смутно.

– Что?

– Не знаю, Нэт. Честное слово, не знаю. Кстати, в беспомощности нет ничего привлекательного. Просто я не хочу наносить ему смертельный удар.

– Но как ты тогда поступишь? Оставишь нас с тобой в подвешенном состоянии?

– Неправда.

Натаниэль снова принялся расхаживать по комнате. Шаги привели его к окну, из которого была видна улица и запущенный палисадник размером с небольшой чемодан.

– Он тебе не пара, – сказал мужчина, обращаясь, скорее, к виду из окна, чем к Индии, и тут же обернулся, чтобы посмотреть на ее реакцию.

Его подруга знала: вид у нее растерянный. Она не произнесла ни слова. Это было бы бестактностью по отношению к Чарли.

– Именно так ты и отреагировала, – произнес Нэт, как будто в ответ на ее немой вопрос. – И еще ты сказала: «Так давно».

– Я этого не говорила.

– Вообще-то, говорила. Перед тем, как заснуть. На грани яви и сна. Так хорошо тебе не было уже давно. И мы оба знаем, почему.

Женщину уязвили его слова, хотя сказанное было сущей правдой.

– Прошу тебя, давай не будем ссориться, – повторила она.

Нэт снова подошел к ней и, подняв с кресла, обнял.

– Не будем, – пообещал он. – Не будем, когда дело доходит до правды. Не будем из-за этого ссориться.

Октябрь, 1-е

Холлоуэй, Лондон

Именно благодаря бегству с блиц-свидания – подумать только! – Барбара Хейверс ровно через сутки узнала о скоропостижной кончине Клэр Эббот. Она вернулась домой, выжатая как лимон, после неких утомительных совместных действий, как будто призванных лишить ее последних сил – к вящему удовольствию суперинтенданта Изабеллы Ардери.

Стиснутые зубы, искусанные губы, вонзающиеся в ладони ногти, прикушенный язык – все это начинало сказываться на ней. Барбара была не уверена, надолго ли хватит этой ее новой личности. Ее голова точно могла взорваться в любую минуту. В этом даже не приходилось сомневаться. Неудивительно, что Бервик-на-Твиде уже начал казаться ей райским местом. Поэтому, обессиленно плетясь по подъездной дорожке эдвардианского особняка, позади которого она жила – свой «мини» ей приходилось парковать практически на Хэверсток-Хилл, – Хейверс была готова на что угодно, но только не на блиц-свидание.

Это была идея Доротеи Гарриман. Причем та задалась целью во что бы то ни стало воплотить ее в жизнь. Увы, взгляды секретарши отдела нисколько не изменились под влиянием книги «В поисках мистера Дарси». Как выяснилось, книжку она лишь пробежала глазами, после чего сунула ее Линли. Судя по всему, отказавшись от мысли преобразить свою коллегу внешне, Доротея выбрала новый способ положить конец удручающему состоянию вещей под названием «личная жизнь Барбары».

Ди заявила, что блиц-свидание позволит Хейверс замочить ноги в реке, в которой якобы плавают стаи активных, бесхозных самцов. Та попыталась протестовать. Ее никогда не интересовала ловля мужских особей в мутной воде. На что Доротея заявила следующее:

– Ловлей мужчин, детектив-сержант Хейверс, интересуются все. Только этим, и ничем иным. Так что никаких «но».

– Как это понимать? – не поняла Барбара.

Тогда Гарриман была вынуждена признаться, что «все хотят видеть вас снова, сержант Хейверс. Мы уже, мягко говоря, отчаялись вернуть вас».

На сердитую фразу Барбары – «я же, черт возьми, никуда не пропадала!» – секретарша заявила:

– Вы понимаете, что я имею в виду. Помните про Бервик-на-Твиде? А про суперинтенданта Ардери? А про то, что вы супер-пупер-как-хороши? Видите ли, хотя со стороны детектива-инспектора Линли это и был настоящий подвиг – он хотя бы попытался вытащить вас…

– Что?! – вскричала Барбара. – Что он сделал?

– О боже! Кажется, я ляпнула лишнее. Это всё нервы. Послушайте, давайте хотя бы попытаемся, хорошо? Назовем это новым опытом, чем-то таким, о чем вы расскажете вашей маме, когда встретитесь с нею в следующий раз… Договорились? А потом… – Доротея на миг умолкла, не иначе как задумавшись над этим «потом». – Потом я отведу вас на ужин. За мой счет. Называйте любой ресторан.

– Я скорее дам вырвать себе ногти на ногах! – заартачилась Хейверс.

– А вот этого не надо. Я хочу, чтобы вам было что вспомнить, кроме Бервика-на-Твиде. Так что никаких «нет». Вы не имеете права отказаться от чего-то такого, чего даже не пробовали.

И вот теперь Барбару ожидал таинственный вечер. Гарриман откопала для них приключение среди рекламных объявлений в газете «Досуг». Напечатанное мелким шрифтом, объявление это притаилось под другим, рекламировавшим «профессиональный тайский массаж прямо в вашем гостиничном номере». Мероприятие должно было состояться в Холлоуэе, по соседству – ну кто бы мог подумать! – с Королевской женской тюрьмой.

Замечательно, подумала сержант, направляясь к пабу, в котором должно было состояться это мероприятие. Надзирательницы в свободное от службы время ищут любви. Похоже, она идеально впишется в это место.

Доротея ждала ее у входа. На сердитые слова Барбары: «Вы с ума сошли, Ди? Вы в самом деле считаете, что приличный человек может сюда прийти?» – она не моргнула даже глазом.

– Мы будем блистать, как жемчужины среди… в общем, мы будем блистать и сиять, – ответила она и повела коллегу за собой внутрь, прежде чем та успела возразить, что вообще-то жемчужины не блистают и не сияют.

Помещение было украшено… в меру. Под потолком крест-накрест были подвешены две гирлянды из крепированной бумаги, а над столом регистрации парили накачанные гелием воздушные шары. За столом сидели три особы, которые собирали деньги и выдавали талончики на выпивку. Кроме того, на столе лежали бейджики с надписью: «Привет! Меня зовут…», на которых нужно было написать черным маркером свое имя. Сделав это, прибывшие надевали бейджик и отходили в сторонку, слоняясь по залу и исподтишка наблюдая друг за другом.

Пять рядов длинных столов указывали, где должны будут разместиться участники блиц-свиданий. На каждом столе к металлической подставке была прикреплена табличка. «25 – 30» – было написано на первой из них, «31 – 40», «41 – 50» «51 – 60» и «60+» – на остальных. Вдоль каждого стола стояли стулья для участников, а посередине, примерно на равном расстоянии, были расставлены вазы с пластмассовыми маргаритками.

Корпулентный брюнет с прилизанными волосами, явно крашеными, начал «объявлять правила», которые, впрочем, оказались достаточно просты.

Кстати, его имя Санни Джек Домино, сказал ведущий, и сегодня он будет за ними «присматривать». Делать это он будет при помощи таймера, который держал в руке и пиканье которого продемонстрировал гостям, сопроводив его звяканьем колокольчика, вроде тех, которым пользовались городские глашатаи.

На каждое «свидание», пояснил он, дается пять минут. Услышав сигнал таймера, все получают тридцать секунд, чтобы закончить беседу, после чего он звонит в колокольчик. Кавалеры перемещаются на стул справа, дамы остаются на месте. «Вы можете сообщить личные подробности кому угодно, – сказал он. – Единственное требование – продолжайте двигаться».

Услышав про личные подробности, Барбара подумала, что зря не захватила с собой визитки на тот маловероятный случай, если удастся с кем-то познакомиться. Она даже слегка расстроилась по этому поводу, но в следующий момент Джек Домино объяснил смысл табличек на столах: участники блиц-свиданий садятся за столы в соответствии со своим возрастом.

– И не жульничать! – предупредил он гостей, продемонстрировав неестественно белые зубы.

Все это напомнило Барбаре школу. Под бодрые заверения Санни Джека, что их ждет приятный вечер, участники направились к своим столам. Со словами «на старт, внимание, марш!» ведущий начал отсчет драгоценных пяти минут.

Довольно скоро Барбара поняла: в то время как женщины честно заняли свои «возрастные ячейки», лишь малое число мужчин поступили так же. Остальные скостили себе по десятку лет, а кое-кто по два или даже по три. В результате она оказалась в обществе кавалеров в возрасте от сорока одного до шестидесяти семи лет.

Ее хватило на три свидания. Первый мужчина оказался жарким поклонником горячих блинчиков со сладким сиропом и бутербродов с маслом – неудивительно, что после этого он с трудом помещался на стуле. Мужчина не сводил с Барбары глаз, по всей видимости, ожидая, когда она начнет развлекать его. Ей же абсолютно не хотелось этого делать.

На следующем свидании она оказалась напротив джентльмена, который сразу признался, что ему давно не тридцать, а если честно, то шестьдесят семь. «Но мне нравятся молоденькие и шустренькие, и я здоров, как бык». Свое признание он сопроводил подмигиванием и откровенно неприличной комбинацией указательного пальца правой руки и колечка из указательного и большого – левой.

На третьем, ее последнем свидании сидевший перед ней тип требовательно спросил: «Какую музыку вы слушаете? Потому что если не ту, что нравится мне, у нас с вами ничего не получится».

В этот момент Барбара встала из-за стола и решительно направилась к выходу. Не успела она шагнуть за порог, как возле нее возникла Доротея.

– Детектив-сержант Хейверс! Вы не смеете!..

Девушка поняла, что спасти ее может только ложь. Она показала мобильник.

– Мне только что позвонили, Ди. Сегодня вечером у меня по графику дежурство, и вы знаете, как…

Махнув рукой, она вышла на улицу.

Кстати, неплохо было бы где-то перекусить. Хейверс не успела поужинать, а после безумного блиц-свидания у нее уже урчало в животе. С мыслями о жареной рыбе с картошкой она зашагала дальше.

Как назло, вскоре пошел дождь – причем не слабенький осенний дождик, смывающий с деревьев летнюю грязь, а настоящий ливень. А у нее, конечно же, не было с собой зонта.

На ее счастье, шагов через пятьдесят Барбара наткнулась на газетный кисок, в который поспешила зайти, чтобы переждать дождь. Выразительный взгляд женщины в хиджабе за прилавком намекнул ей, что следует что-нибудь купить. Что она с радостью и сделала, приобретя мятную жевательную резинку, пластмассовую зажигалку и свою любимую бульварную газетку под названием «Сорс». Заплатив за покупки, сержант поинтересовалась, где тут ближайшее кафе. Выяснилось, что рядом, через восемь-десять домов чуть дальше по улице.

В кафе Хейверс заказала порцию жареной пикши с картошкой. Столов там не было – только длинный пластиковый прилавок вдоль стен.

Перед прилавком стояли табуретки, обтянутые винилом сомнительной чистоты. Садиться на них не хотелось, но есть рыбу с картошкой под дождем не хотелось еще больше. В утешение Барбара подумала, что прилавок хотя бы достаточно широк, чтобы разложить на нем газету. Действительно, чего еще можно желать в дождливый вечер?

Так она узнала о том, что широко известная феминистка, писательница и лектор Клэр Эббот скончалась в возрасте пятидесяти пяти лет. Впрочем, материал о ней занимал отнюдь не первую страницу.

Ибо та было отдана шокирующей новости: некий футболист, ранее заявлявший, что обожает свою жену и верен ей («Вот уж чему никогда нельзя верить!» – язвительно подумала Барбара), вот уже три года как имеет любовницу, которую поселил в Испании на берегу моря.

«Я верен им обеим, – утверждал он. – Не понимаю, чего еще вы от меня требуете!» Похоже, для него не было проблемой ни то, что жена недавно родила ребенка – на фото она выходила из дома с младенцем на руках и безутешно рыдая, – ни то, что его любовница беременна. «Я всего лишь человек!» – заявил он, когда выяснилось, какой он мерзавец.

Хейверс быстро пролистала газету до пятой страницы, где продолжалась эта грязная история. Вот так, по пути к продолжению, она наткнулась на фото Клэр Эббот и сообщение о ее смерти. Хотя точная причина не называлась, судя по всему, это был инфаркт. Жаль, она была еще совсем не старой, подумала Барбара.

Мысль об инфаркте заставила ее критически покоситься на жареную рыбу и картошку. Может, побрызгать их солодовым уксусом? Будем считать, что это компенсирует отсутствие за ужином полезных для здоровья овощей.

Октябрь, 4-е

Мэрилебон, Лондон

Рори Стэтем сидела молча. Дэвид Дженкинс читал, переворачивая страницу за страницей. Арло был рядом с хозяйкой – лежал возле ее ног.

Дженкинс не поднял головы с того момента, как попросил ее сесть у дальнего края его стола, и женщина была рада этому. Насколько она поняла, он разделял ее озабоченность, что неудивительно. Он почти три десятка лет был лечащим врачом Клэр.

Когда Виктория позвонила ему и попросила принять ее в конце дня, потому что его пациентка, Клэр Эббот, скоропостижно скончалась пять дней назад, Дэвид охотно пошел ей навстречу.

– О господи! Да. Конечно. Но, боюсь, я смогу принять вас не раньше половины седьмого.

Ее это устроило. Хотелось бы вместе с ним изучить отчет о вскрытии, сообщила она.

И вот теперь редактор не спускала с него глаз, боясь пропустить его реакцию на то, что она уже прочла сама: острая сердечная недостаточность с летальным исходом, вызванная внезапной аритмией. Она не могла сказать, что это значит, за исключением того, что Клэр стало плохо с сердцем.

Как такое могло случиться? Рори казалось, что если с сердцем у ее подруги что-то было не так, то врач должен был это знать и наверняка предупредил бы ее об этом. Она мучительно ждала того мгновения, когда Дженкинс закончит читать.

Дэвид был мужчиной в возрасте. Он тепло приветствовал посетительницу, когда та пришла к нему, а главное, благосклонно отнесся к нежданному присутствию в своем кабинете Арло. В глазах Рори это был типичный представитель старой породы лондонских докторов с Харли-стрит, даже если его кабинет располагался отнюдь не на этой улице.

На медике был костюм-тройка, несколько неудобный и плотный для этого времени года. На кончике носа у него блестели очки со стеклами-полумесяцами, из ноздрей и ушей торчали волоски, а завершала эту картину старомодная бородка, явно из прошлого века. Как ни странно, все это еще больше расположило к нему Стэтем.

Наконец Дженкинс поднял голову и снял очки, после чего достал из бумажника квадратный лоскуток ткани и протер стекла. Затем нахмурил кустистые брови и откатился в кресле на колесиках от стола.

Ранее он включил вентилятор, чтобы в нагретом солнцем кабинете было не так душно. Теперь же врач выключил его и сказал:

– Признайтесь честно, какое место вы занимали в жизни Клэр?

– Я ее редактор и друг, – ответила Рори, чувствуя, как по ее щекам покатились предательские слезы. Женщина прижала пальцы к верхней губе, чтобы не расплакаться. Она поступала так уже много дней, будучи не в силах совладать со своим горем. Директор издательства осторожно предлагал ей взять отгул, но она отказалась. Остаться наедине с собственными мыслями было выше ее сил. Что угодно, только не это.

– Мы были очень близки, Клэр и я, – добавила она. – Родственников в Англии у нее нет, и я была для нее той, кто возьмет все на себя, если вдруг что-то случится…

Стэтем опустила голову. Арло, напротив, поднял свою и вопросительно посмотрел на хозяйку.

– Понятно, – сказал Дэвид. – А ее тело?..

– Его привезут… Сейчас оно на пути в Шафтсбери. Будет кремация, но дата пока неизвестна, поэтому тело побудет какое-то время в морге.

Разговор о судьбе останков писательницы показался Рори бесчеловечным. В ее глазах это было не только осквернением того, кем была при жизни Клэр Эббот, но и предательством их былой дружбы, и она поспешила изменить тему разговора:

– Ведь наверняка были какие-то свидетельства… как-то… где-то… Разве она не знала, что у нее больное сердце?

Опираясь локтями на стол, Дженкинс сцепил длинные пальцы под подбородком.

– С сердцем такое иногда случается. Сопутствующий приступ? А вот это уже наводит меня на нехорошие мысли.

Редактор ухватилась за его последние слова. Это ведь наверняка что-то значило, хотя она и не могла сказать, что именно.

– Такое иногда случается у детей, – задумчиво продолжил медик. – И, как правило, сопровождает высокую температуру. Но со взрослыми такого не бывает. Не говоря уже о том, чтобы причиной была аритмия… Довольно странно, ведь у мисс Эббот не было никаких признаков опухоли мозга или даже застарелого шрама от черепной травмы. Нет этого и в заключении. Даже намека. Я на секундочку…

С этими словами Дженкинс вышел из кабинета. Когда он вернулся, в руках у него был толстый скоросшиватель, который оказался историей болезни – вернее, здоровья – Клэр в течение ее многолетнего общения с личным врачом.

Несколько минут Дэвид просматривал содержимое папки. Когда же Рори собралась спросить его, что он ищет, врач сказал ей, что никаких упоминаний о травме головы здесь нет.

Раз в год Клэр проходила медицинское обследование – «что весьма похвально», добавил врач. Лишь в возрасте пятидесяти лет она впервые настояла на колоноскопии, электрокардиограмме, проверке плотности костей и стрессовом тесте для определения выносливости сердца. Кроме того, Эббот ежегодно проходила все положенные «женские осмотры». Как было бы хорошо, добавил от себя Дженкинс, если б все остальные его пациентки были столь же внимательны к собственному здоровью.

– Зато она неправильно питалась, – с печальной улыбкой возразила Стэтем. – Сомневаюсь, что она хотя бы раз в году нормально пообедала. И еще она любила вино. Но это, пожалуй, всё. Она даже не курила. И то, что случилось с нею… Я до сих пор не понимаю, как такое может быть…

– Как я уже сказал, такое случается, – произнес медик. – Даже с людьми, у которых здоровье, как у марафонцев.

Когда дело касается человеческого организма, добавил он, здесь может произойти все, что угодно, и без всяких объяснений. Это одна из величайших загадок жизни.

– Сочувствую, – сказал в заключение Дэвид. – Теперь я вижу, сколь многое Клэр значила для вас. Да и для других людей, как я понял из того, что они прочтут о ней. – Врач ласково и печально улыбнулся. – Эта ее книга. Она была смелым мыслителем, не так ли? Какая это огромная потеря для вас и всех тех, кто ее знал…

Октябрь, 5-е

Виктория, Лондон

Барбара Хейверс решила, что отловить инспектора Линли и поговорить с ним будет проще всего на служебной автостоянке, и поэтому приехала на работу на сорок минут раньше обычного. Когда инспектор, наконец, прибыл, она уже поджидала его на его обычном парковочном месте.

Девушка отступила, пропуская коллегу. К слову, ожидая Томаса, она выкурила шесть сигарет – затоптанные окурки валялись у ее ног. Не успел он выключить двигатель, как Барбара ловко вскочила к нему в машину. Линли вздохнул – непроизвольная реакция с его стороны на исходивший от нее терпкий табачный дух, который он был вынужден вдыхать в 7.52 утра.

Не дав ему возможности побрызгать в салоне освежителем воздуха, Барбара сразу же заговорила:

– Вы делаете все, что в ваших силах. Я это вижу, сэр. Кстати, раньше я этого не понимала. Я была зла, как черт. Но я подумала, и теперь мне ясно, к чему вы клоните, и я более-менее это ценю. Но вы должны бросить это дело, потому что ничего у вас не выйдет.

Линли задумался над ее словами.

– Это вы о чем, Хейверс?

– Она никогда не порвет этот чертов рапорт о моем переводе в другое место. Во всяком случае, не при моей жизни и не при вашей. И я отлично ее понимаю. На ее месте я тоже не стала бы этого делать. Мол, сама виновата и все такое прочее. Между прочим, я ни о чем не жалею, и будь что будет.

Томас отвел взгляд. Впрочем, смотреть здесь было не на что. Разве только на бетонную стену подземной парковки, которая в данном месте являла собой мокрый кусок шершавой поверхности, очертаниями напоминавший королеву Викторию в последние годы ее правления. Зрелище это было непривлекательным сразу по ряду причин. Барбара уже собралась было высказаться на сей счет, когда Линли произнес:

– Хотите честно? Вас не узнать. Вы больше не выкладываетесь по полной. Ваша работа оставляет желать лучшего. Причем вот уже несколько месяцев. Мы все – и вы, и я, и Изабелла – это знаем. И какая, в конечном итоге, польза от того, что вы больше не выкладываетесь по полной?

– Я пытаюсь найти себя, – ответила сержант. – Вернее сказать, пытаюсь что-то сделать в этом направлении.

– В направлении чего?

– Всего этого.

– Могу я поинтересоваться, что вы имеете в виду под «всем этим»?

У Хейверс кольнуло в груди. Ей было ясно, куда клонит ее коллега и что ей нужно делать, чтобы парировать его удар: быть краткой и поскорее уйти.

– Работу, сэр, – ответила она. – Просто не мешайте мне ее делать. – С этими словами сержант взялась за дверную ручку, собираясь открыть ее и вылезти наружу. – Но в любом случае, спасибо. Ценю ваше…

Линли остановил ее.

– Я знаю, что это такое – тосковать по другому человеку, – сказал он негромко.

От его слов девушке стало только хуже. Теперь она не могла просто так взять и уйти, и он, черт побери, это знал. Барбара откинулась на спинку сиденья и теперь смотрела прямо перед собою на силуэт вдовствующей королевы Виктории и ее тройной подбородок.

– Я знаю, сэр, – сказала она. – И в моем случае, я также знаю, насколько это глупо. Хелен была вашей женой, и ее убили. В моем случае это всего лишь соседи, и они лишь переехали в другое место.

– Любовь – это любовь, – ответил инспектор. – Господь свидетель, не нужно иметь общую кровь, или свидетельство о браке, или что-то другое, чтобы страдать от утраты! Уходя, человек исчезает из нашей жизни, но не исчезают наши чувства к нему. Справиться с этим требует монументальных усилий воли.

Барбара повернулась и посмотрела на Томаса. Его темно-карие глаза – столь неожиданные для того, чьи волосы летом выгорают до цвета соломы – были устремлены на нее и полны тем, чего она явно не заслуживала: искренним – сержант это знала – состраданием.

Да, ситуации у них разные, как ни пытайся он придать им сходство. Ничто не сделает их похожими. И все же она многим ему обязана и должна сказать ему это единственно доступным ей способом – косвенно.

– Спасибо вам за это, – произнесла девушка.

– За что?

– За то, что вы только что сказали. Вы порядочный человек, несмотря на ваши изысканные манеры, фамильное серебро и портреты предков.

– Ах, вот как…

Они умолкли, разглядывая внутренности его машины – ручки, датчики и прочие загадочные штуковины.

Барбара заговорила первой.

– С другой стороны, – сказала она, – как вы думаете, сможете вы убедить ее отвязаться от меня? Не начальницу… я имею в виду Доротею. Вчера вечером она вытащила меня на блиц-свидание, а последние два дня прожужжала мне уши про танцевальный класс. Я малость остудила ее рвение, сославшись на плоскостопие, но сомневаюсь, что она готова принять это за уважительную причину.

Линли кивнул и с трудом удержался от улыбки.

– С другой стороны, – сказал он, – хорошая румба – это замечательно. Это, конечно, не то, что танго, но очень близко.

Хейверс тоже улыбнулась.

– Да пошли вы куда подальше со своими танцами, сэр!

Оба прыснули со смеху.

Они вместе вышли с парковки и поднялись на лифте наверх, где, выйдя из кабины, разошлись в разные стороны. Барбара направлялась к своему столу, когда ее остановил кто-то из молодых детективов. Телефонное сообщение, сказал он и протянул ей листок бумаги.

Звонила некая Рори Стэтем, и само сообщение было коротким. Просьба срочно перезвонить по поводу Клэр Эббот. Упоминание последнего имени помогло сержанту Хейверс вспомнить, кто такая эта Стэтем. Та женщина, которая присутствовала на автограф-сессии в Бишопсгейте. Она еще дала ей вторую визитку, потому что первую у нее изъяла помощница знаменитой феминистки. Барбара достала мобильник и позвонила по указанному номеру.

– Слава богу! – Это были первые слова, которые произнесла Виктория Стэтем. После этого она тотчас добавила: – Нам нужно поговорить. Наедине. Это связано с Клэр. Она умерла в Кембридже и…

– Я читала в газете, – ответила Хейверс. – Мне очень жаль. Сердечный приступ?

– В том-то и дело. У нее никогда раньше не было проблем с сердцем. У меня есть отчет о вскрытии. Я отнесла его врачу, и тот сказал… Послушайте, мы можем встретиться? Я приду к вам. Или встречусь с вами где угодно, в любое время. Это крайне важно!

Судя по голосу, собеседница Барбары была сама не своя. Впрочем, ее можно понять. И вообще, девушка поймала себя на том, что, похоже, становится экспертом по этой части. Во всяком случае, ей так кажется.

– Могу встретиться с вами часов в одиннадцать, – ответила она. Это было время ее перерыва. – Но вам придется прийти ко мне. И еще предупреждаю заранее: если к этому времени возникнет что-то срочное, встречу придется отменить.

Она терпеть не могла ставить условия, тем более в такой резкой форме, но что ей оставалось? Рори Стэтем ответила, что встреча в одиннадцать часов в стенах Скотленд-Ярда ее вполне устраивает. Она будет там в назначенное время.

Виктория, Лондон

Ровно в одиннадцать ожил телефон – снизу звонила Виктория Стэтем. С нею был Арло, и охранники на входе отказались пропустить ее собаку внутрь.

– Сейчас спущусь, – сказала Барбара. – Они, наверное, решили, что вы на завтрак накормили его взрывчаткой.

В фойе, как обычно, было полно полицейских, гражданских служащих и посетителей. Хейверс быстро заметила в толпе Рори. Та ждала возле одного из огромных окон первого этажа, откуда открывался вид на бесчисленные бетонные заграждения, надежно защищавшие сердце лондонской полиции от грузовиков отдельных индивидуумов, напичканных взрывчаткой.

Пробравшись сквозь толпу к редактору, Барбара протянула для приветствия руку и мотнула головой в сторону выхода. Будет проще поговорить на улице, пояснила она. Далеко отходить они не будут, потому что у нее, к сожалению, мало времени.

Они перешли на другую сторону улицы. Резкий осенний ветер гнал по мостовой опавшую с соседних платанов листву. Рори протянула сержанту пухлый желтый конверт.

– Мне нужна ваша помощь, – сказала она. – Я не знаю, к кому еще мне обратиться. Говорят, что она умерла от… Говорят, что были две причины: сердечная аритмия, а затем приступ. Вот только ее врач… врач Клэр… видел результат вскрытия… я захватила его с собой… И он сравнил его с медицинской картой Клэр. Он много лет был ее лечащим врачом и сказал мне, что в ее медицинской карте нет никаких свидетельств того, что могло бы объяснить этот приступ. Никаких черепно-мозговых травм. Никаких опухолей. Ничего.

Барбара отметила про себя, как взволнована ее собеседница. Похоже, нервничал и ее песик. Сидевший у ног Рори Арло заскулил, и хозяйка взяла его на руки, взяла как ребенка.

– А ее сердце? – спросила Хейверс.

– Вы про аритмию? – уточнила Стэтем и облизала губы. Было видно, что она колеблется, и сержант повторила вопрос.

– Он сказал, что такое бывает, – наконец ответила Рори. – Что такое иногда внезапно случается. Частый пульс, замедленный пульс, сбои и все такое. Только, понимаете, Клэр проходила всякие осмотры. Все проверки, в том числе и сердца, какие только можно представить. И чтобы такое произошло…

– Вы что-то подозреваете? – задала вопрос Барбара.

– Не знаю, – ответила редактор. – Видите ли, в Кембридже она была не одна. С нею была Каролина Голдейкер – помните ту женщину на встрече с читателями в Бишопсгейте? Ту самую, которая отняла у вас визитку Клэр? Она была там. У них были смежные комнаты. Каролина замкнула дверь между ними, чтобы Клэр не смогла…

Стэтем переложила Арло с одного плеча на другое, как будто это могло помочь ей успокоиться.

– Слишком много всего, что лично мне не нравится, – сказала она. – И я не знаю, куда обратиться.

Сотрудница полиции кивнула. То, что дверь, соединявшая смежные комнаты, была заперта, еще ничего не значит, и, скорее всего, так и было. И все же она открыла конверт и вынула из него отчет.

Затем сержант быстро пробежала документ глазами. Рост, вес, отметины на теле, состояние и вес внутренних органов, токсикология, содержимое желудка, состояние мозга… Беглое знакомство с отчетом позволило Барбаре сделать вывод, что заключение о приступе, вызванном сердечной аритмией, было правильным.

Она подняла глаза и посмотрела на Рори, и любые слова тотчас застряли в ее горле прежде, чем она успела их произнести. Редактор же заговорила снова:

– Они выдали мне ее тело, и я… я отправила его в Шафтсбери. Видите ли, ее родители давно умерли, а ее брат… Клэр была бы против того, чтобы ее тело забрал брат. Других родственников у нее нет, и мы с нею были как семья, с тех пор как… – Виктория судорожно вздохнула. – Дело в том, что девять лет назад я потеряла близкого человека. Мы вместе отправились в отпуск и…

Арло негромко тявкнул, и его хозяйка вздрогнула. Она продолжала прижимать песика к себе и, по всей видимости, невольно сделала ему больно. Рори, извинившись, опустила его на мостовую, как будто он понимал ее слова, что, скорее всего, так и было. Оставаясь в такой позе, она подняла голову и посмотрела на Барбару.

– Клэр помогла мне справиться с моим горем. И вот теперь ее нет. У меня до сих пор это не укладывается в голове… – произнесла она.

– Понимаю, – сказала сержант.

Сказать по правде, она была в растерянности. Ей хотелось помочь Стэтем, но она не знала как. Черт побери, подумала девушка, сколько же в этом мире горя и боли! Как вообще кому-то удается дожить до преклонных лет?

Она засунула отчет обратно в конверт и сказала то единственное, что могла сказать:

– Могу я оставить это у себя? Пока я ничего не могу обещать. Это выглядит убедительно. И все же есть шанс, что что-то пропустили. Я же, не будучи специалистом… Это я к тому, что с телом пока ничего не следует делать. Я свяжусь с вами.

На нее тотчас, подобно цунами, обрушилась волна благодарности.

– Спасибо, спасибо вам! – произнесла Рори и зарылась лицом в жесткую собачью шерсть. – Значит, вы позвоните мне?

– Обязательно, – пообещала Барбара.

Виктория, Лондон

Она рассчитывала на помощь коллег-криминалистов, Пусть кто-нибудь из них посмотрит отчет о вскрытии, который дала ей Рори Стэтем. Впрочем, этого не понадобилось. В результате короткого разговора с Линли отчет остался у него. Проходя мимо ее стола, он остановился и пригласил Барбару пообедать вместе с ним.

– Ну как? Я угощаю. Нужно кое-что отметить, – заявил инспектор.

– Что именно? – поинтересовалась девушка.

– Завершение дела. По крайней мере, на одном фронте. Скажу честно, это было нелегко. Пришлось задействовать все мои дипломатические таланты. Так что мы оба заслужили вкусный обед.

В относительно приличном ресторане лондонской полиции Томас признался коллеге, что у него состоялся разговор с Доротеей Гарриман. Та согласилась, что идея с блиц-свиданиями была с ее стороны ошибкой. «Я даже не представляла, что мужчины способны так сильно занижать свой возраст, – сказала Ди. – Мне всегда казалось, что это прерогатива женщин. У меня самой состоялись свидания с пятью потенциальными кавалерами, которые – клянусь вам! – не были даже на день моложе сорока лет, детектив-инспектор Линли».

Барбара облегченно вздохнула, и Томас поспешил поднять руку, чтобы она не подумала, будто Доротея отказалась от романтических планов в ее отношении. По крайней мере, как он выразился, секретарша еще не распрощалась с надеждой уломать детектива-сержанта Хейверс составить ей компанию для совместных посещений школы танцев.

– Могу лишь добавить, что она обещала «отложить это на какое-то время», – честно сообщил Линли.

– Спасибо, сэр, – поблагодарила Барбара. – От танцев я как-нибудь отобьюсь. Можете спать спокойно.

– Могло бы помочь, если вы через неделю-другую сообщите ей, что у вас… – Линли запнулся, подыскивая нужное слово. – Кто-то появился. Или хотя бы что-то.

– Что-то? – переспросила девушка. – Типа романтической привязанности к собственному авто? Боюсь, для этого мне понадобится ваша «Хили Эллиот»[7]. Я обратила внимание, какими глазами вы смотрите на нее, сэр.

– Согласен, это любовь. Но я имел в виду… может, некое новое хобби? Вы слишком заняты, чтобы это были танцы… черт, что бы такое придумать?

– Вышивание чайных полотенец или наволочек для ящика в комоде, где хранится мое приданое? – язвительно уточнила Барбара и покачала головой. – Ничего, как-нибудь отобьюсь от нее без всякого вранья. Кстати…

Она открыла конверт, в котором лежал отчет о вскрытии.

– Мне это вручили, – сказала сержант и поведала про все остальное: Клэр Эббот, ее скоропостижную кончину, Рори Стэтем, ее собственное обещание помочь этой женщине и все такое прочее. – Я пробежала его глазами, – добавила она. – На первый взгляд все вроде бы ясно. Но, может быть, вы…

Линли достал из кармана пиджака очки. Они с Барбарой уже заказали еду, и пока ту еще не принесли, инспектор погрузился в чтение.

– Вы правы, Барбара, – произнес он. – На первый взгляд, все вроде бы ясно. Только одно место внушает некоторые сомнения. Хотя вероятность все равно мала.

И он заговорил про токсикологический отчет. Была проведена самая простая проверка, сказал он, что Хейверс, несомненно, заметила. Такая проверка предполагает поиск в организме следов химических веществ как легального, так и нелегального характера: амфетаминов, барбитуратов, бензодиазепинов, марихуаны и кокаина, а также других наркотиков. Присутствие любого из них влечет за собой более сложную проверку для точного определения количества и формы данного вещества. Например, эксперты проверят, было ли это лекарство от насморка или же кристаллический метамфетамин. А в случае Клэр Эббот была проведена дежурная токсикологическая экспертиза, не выявившая наличия наркотиков, и поэтому дальнейшее исследование такого рода не проводилось.

– Если нет следов наркотика, – сказала Барбара, – с какой стати делать что-то еще? Все и так понятно, не так ли?

– Верно, если вы не считаете, что смерть могла быть вызвана чем-то таким, что простая экспертиза не смогла обнаружить, в отличие от более сложного комплексного исследования. Для этого нужны анализы образцов крови, мочи и тканей. Газовые хроматографы, масс-спектрометры. Это также предполагает немалые денежные расходы, которых можно избежать при очевидном экспертном заключении… – Линли посмотрел на ту часть отчета, в котором стояло заключение судебно-медицинского эксперта: «Внезапная сердечная аритмия, вызвавшая приступ, повлекший за собой смерть».

– Но именно так и было, – сказала его собеседница.

Томас снял очки, сложил их и снова убрал в карман.

– Верно. Но если имеются какие-либо сомнения в причине смерти, то нужно выяснить, что могло вызвать и сердечную аритмию, и приступ. Это же, – он побарабанил пальцами по отчету, – зависело от любопытства судмедэксперта и, к сожалению, от материальной базы, которой он располагал. Если нет свидетельств того, что кто-то мог быть напрямую причастен к ее смерти, эксперту нет необходимости глубоко копаться в этом деле – если все понятно и так, и у него нет никаких подозрений.

– То есть при подозрениях потребовалось бы повторное вскрытие? – уточнила Барбара.

– Да, – ответил Линли. – Что непросто в сложившихся обстоятельствах, ибо ничто на то не указывает.

Сержант задумалась. Вряд ли повторное вскрытие проведут лишь на основании одной только просьбы подруги покойной. Потребуется участие адвокатов, магистратов[8], коронеров и один бог ведает кого еще. Но если лондонская полиция слегка подтолкнет это дело… Наверняка вмешательство со стороны Скотленд-Ярда многое ускорит и многое упростит.

– Думаю, это то, что нам нужно, – задумчиво произнесла девушка.

– Повторное вскрытие? Без единого признака того, что при первом была упущена хотя бы незначительная деталь…

– Запертая дверь, – сказала Хейверс. – Между двумя смежными комнатами.

– Это вряд ли можно считать уликой.

– Знаю. Но эта женщина, сэр. Рори Стэтем. У меня такое впечатление, что Клэр была ее единственным близким человеком, фактически ее семьей, ну или она для нее была семьей… Я что хочу сказать… если это поможет ей успокоиться и снять подозрения… Расходы, если что, можно будет оплатить из наследства Клэр Эббот. Тогда Рори не придется до конца жизни мучиться вопросами: кто, как и зачем это сделал? Она будет знать. Это того стоит, не правда ли?

Она знала, что последнее не вполне справедливо – если не сам факт, так то, что она его озвучила. Причина смерти жены самого Линли была окутана молчанием парня, который так и не назвал имя того, кто был с ним в Итон-Террас в день убийства Хелен. Таким образом, Томас не знал, зачем тот застрелил его жену. И вполне возможно, никогда этого не узнает.

Линли молча кивнул. Взяв отчет судмедэксперта, он положил его на пол рядом со своим стулом, и после этого они с коллегой принялись за еду.

– Спасибо, инспектор, – поблагодарила Барбара.

Октябрь, 11-е

Шафтсбери, Дорсет

Индия не сказала Нэту о том, что собирается на похороны Клэр Эббот. Ей удалось убедить себя, что она поступила так лишь потому, что была не способна объяснить даже самой себе, зачем она туда собралась. Как в таком случае она сможет что-то объяснить своему другу? Впрочем, истина состояла совершенно в другом.

За последние десять дней они с Томпсоном виделись четыре раза, и в двух случаях он заводил разговор о Чарли. Нет, они не ссорились, однако упоминание имени бывшего мужа Индии создавало между ними напряжение, которое рассеивалось с немалым трудом.

Одна половинка ее «я» понимала, что она играет в игру с самой собой, игру, в которой – если она не примет решения – ей не придется сталкиваться с последствиями, о которых в данный момент ей ничего не известно. Другая же хорошо знала: отказ принимать решение – это уже само по себе решение.

А последствия будут таковы: она увидит, как Натаниэль Томпсон уходит из ее жизни.

– Он хочет, чтобы ты вернулась к нему, – сказал Нэт. – Ему нужно твое сочувствие. Люди же, Индия, порой ошибочно принимают сочувствие за любовь.

– Ко мне это не относится, – был ее ответ.

Но она умолчала о том, что страдания Чарли всегда ее трогали. Когда это случилось, старый отцовский совет о минимизации потерь предполагал не здравый смысл, а лишь легкий выход из отношений, на которые Эллиот когда-то возлагала большие надежды, так, увы, и не сбывшиеся.

Но признайся она Нэту, что вынуждало ее тянуть с решением, он сказал бы, что это и есть именно то, на что и рассчитывал Чарли. То, что, по его мнению, ей и положено было чувствовать. И все же Индия не воспринимала ситуацию именно такой. Напротив, она считала, что бывший муж, потеряв ее, прилагает все силы к тому, чтобы оправиться от удара, который мог бы свалить его окончательно. Она не могла не думать об этом, хотя бы потому, что у них было общее прошлое.

Его просьба поехать вместе с ним на похороны Клэр Эббот была вполне здравой. Голдейкер видел в этом свой долг по отношению к собственной матери. В конце концов, она сопровождала Клэр в ее поездке в Кембридж, где та умерла. Более того, именно она обнаружила бездыханное тело писательницы. Это и все, что было потом, – прибытие полиции, вопросы, на которые у нее не было ответов, утрата подруги и одновременно работодательницы – выбило Каролину из душевного равновесия. Ну и, конечно, страданий ей добавил и роман Алистера с Шэрон Холси…

Индия первый раз слышала об этом. Роман? Господи, у кого?! У Алистера?

– Кто бы мог подумать, верно? – сказал Чарли. – Причем он тянется уже давно. Мать требует, чтобы он ее уволил, но Алистер на это не пойдет. Говорит, что она «опора его бизнеса». Я несколько раз был у них после того случая во время открытия мемориала, пытаясь их помирить. Бесполезно.

По его словам, от того, что на Каролину свалилось сразу столько несчастий, на похоронах или позже вполне может произойти очередной скандал. Чего лично Чарльз хотел бы избежать.

Собственно, ради этого он и хотел взять Индию с собой. Сославшись на то, что ей нужно назад в Лондон, можно будет быстренько отметиться ради приличия и так же быстро уехать. Чарли признался, что ему это нужно в любом случае. Сейчас у него восемь пациентов, и двое из них записаны к нему на прием на утро следующего после похорон дня. Не хотелось бы их отменять.

Индия ведь знает, что у него снова появились пациенты, не так ли?

Эллиот не помнила, говорил он ей об этом или нет. Если честно, она была слишком увлечена Нэтом, чтобы вообще о чем-то помнить. Но Чарли вновь говорил совсем как прежний Чарли, и ее опять потянуло к нему. Пусть не так, как раньше, но все же.

Так она оказалась в церкви Святого Петра рядом с рыночной площадью в Шафтсбери. Не самое лучшее место для проведения заупокойной службы, решила Индия. В какой-то момент церковный совет, разумеется, из лучших побуждений, постановил «модернизировать» интерьер средневекового здания. По этой причине храм был ярко освещен изнутри и имел деревянный пол вместо каменного, а его паперть напоминала скорее букинистический магазин, чем вход в дом молитвы.

Не было здесь и восхитительного запаха замшелого камня, как это обычно бывает в старых церквях. Впрочем, в данном случае его вполне мог перебивать аромат цветов, которые здесь были повсюду. Судя по их количеству, Клэр Эббот была любима многими. Цветами был обложен не только ее гроб – вдоль всего центрального прохода были расставлены корзины с букетами, и алтарная часть тоже была вся в цветах.

В церкви собралась огромная толпа пришедших сказать покойной последнее «прости»: феминистки, представители издательских и научных кругов, а также те, кто знал ее по Шафтсбери, включая дам из Женской лиги. Индия узнала их по красивым шляпкам, в которых они присутствовали на летней церемонии, когда открывали мемориал Уилла.

Вспомнив про лето, Эллиот огляделась. Лили Фостер нигде не было видно. И слава богу, подумала женщина, раз ее здесь нет, никаких скандалов, похоже, не предвидится. Что хорошо. Ибо уже в первую секунду, когда они с Чарли встретили его мать в ее доме на окраине города, Индии показалось, что Каролина была настроена на скандал. Причин тому, как выяснилось, было две.

Первая – это отсрочка кремации тела Клэр Эббот, так как назначено повторное вскрытие. Каролина заявила, что это неприлично и в этом нет никакой необходимости. К чему это повторное осквернение тела покойной? Причем по прихоти некой особы, которая никак не может смириться с тем, что Клэр скоропостижно скончалась.

– Это все происки Рори Стэтем, – сообщила Каролина сыну с невесткой. – Она к кому-то сходила, что-то там сказала и добилась своего.

А в ответ на осторожные слова Чарльза «вряд ли так бывает, мам» она и вовсе вышла из себя.

– Что ты об этом знаешь?! – рявкнула миссис Голдейкер, однако, заметив, как сын изменился в лице, поспешила добавить: – Прости, Чарли. Я не нарочно. Просто в последнее время я вся на нервах.

Ее нервы были второй составляющей будущего скандала. А все потому, что Рори Стэтем «налетела на дом Клэр, как чертов ангел мщения». Она поменяла замки и заявила, что в дом запрещено входить. Причем так будет до тех пор, пока она, как литературная душеприказчица Эббот, не осмотрит рукописи покойной и не составит их опись.

Эта особа уже тщательно просмотрела все рукописи Клэр, которые та завещала библиотеке своего колледжа в Оксфордском университете. Что касается дома, то он со всем его содержимым отходил в собственность Рори, которая вольна распоряжаться всем этим по своему усмотрению. Лондонский дом достанется колледжу, а деньги писательницы – «все-все», как сказала Каролина – достанутся все той же Рори.

– Она получила от Клэр все, что хотела, – подвела итог Голдейкер. – Кроме… ну, ты сам знаешь, чего.

Самой Каролине Эббот не оставила ничего.

– Меня это нисколько не удивило, – добавила она. – Большинство людей вообще ничего не знает о Клэр Эббот. Ее скаредная натура – это лишь одно из многого.

Тогда Каролина не стала распространяться о прочих неизвестных миру сторонах натуры покойной, и откажись Индия от поездки в Шафтсбери, она не услышала бы о них сейчас, по окончании службы. Никакой траурной кладбищенской церемонии не планировалось, так как в ближайшие дни тело Клэр будет предано огню в крематории, а ее прах будет отдан на хранение согласно ее воле. Куда и кому именно, Рори не сообщила.

Звуки музыки – к счастью, не какой-то там неприличной поп-песенки, что в последнее время все чаще звучат в английских церквях, – возвестили о том, что служба завершилась. Все встали. Гроб покатили на колесиках по проходу назад к выходу.

До этого момента Индия не видела никого из близких Клэр Эббот. Затем все присутствующие последовали за гробом к выходу, и Эллиот узнала подругу покойной, Рори. В сопровождении своего верного песика она шла во главе группы людей, а сразу за нею шагали двое мужчин примерно ее возраста, каждый под руку с женщиной.

Индия услышала перешептывания про бывших мужей покойной и их жен и решила, что это очень даже мило. Похоже, никакой неприязни между Клэр Эббот и мужчинами, за которыми она когда-то была замужем, не было.

Снаружи, у входа в церковь Святого Петра, все перемешались. Как назло, поднялся ветер. Судя по серым тучам, надвигалась гроза. Было решено перейти в ресторан «Митра», где уже были накрыты столы с закусками и напитками.

– Мы только заглянем внутрь и сразу уйдем, – сказал Чарли своей бывшей жене. – Или нет, все-таки съедим хотя бы по сандвичу, чтобы не останавливаться по пути обратно в Лондон?

Разумно, подумала Индия. И они присоединились к группе людей, шагавших к старой гостинице позади церкви, где Рори устроила поминки. Когда они вошли внутрь, к столам уже выстроилась очередь. Похороны всегда пробуждают чувство голода.

Виктория Стэтем стояла на пороге у самого входа. Рядом с нею были те двое мужчин, которые вышли из церкви сразу следом за ней. Входящим внутрь людям она представляла их как мистера Вайсберга и мистера Тарта, больше ничего о них не сообщая.

Мать Чарли и Алистер шли сразу следом за ними. Эллиот услышала короткий разговор, который последовал между Рори и Каролиной сразу за представлением бывших мужей писательницы. Поскольку тело Клэр предстояло кремировать, Стэтем спросила у ее помощницы, как та смотрит на то, чтобы добавить вторую памятную табличку на большой камень у родника на Брич-лейн, рядом с табличкой, на которой было выбито имя Уилла Голдейкера.

Каролина прижала руку к груди.

– Вы про что? – вежливо спросила она.

– Я про вторую табличку на мемориальном камне, – ответила редактор таким тоном, как будто никаких дальнейших разъяснений не требовалось, ибо и без того все было ясно.

– На которой будет написано, что Клэр установила камень в память об Уилле? – спросила мать Уильяма.

Индия обернулась на нее. Ей показалось, что Каролина намеренно изображает тупость. Похоже, Чарли разделял ее мнение, потому что сказал:

– Мама, это будет табличка в память о самой Клэр.

– О Клэр? – переспросила Голдейкер. – Ты имеешь в виду ее имя, и даты, и все прочее? На мемориале Уилла?

Ее шея побагровела. Похоже, Алистер воспринял это как недобрый знак, поскольку тотчас же взял ее за локоть, словно намереваясь подвести ее к столам. Каролина смерила его негодующим взглядом.

– Это невозможно, Рори, – заявила она. – Согласна, это далеко от моего дома, и я не смогу часто туда приезжать, но, как бы то ни было, это мемориал в память о моем сыне.

Стэтем раскрыла рот, но ничего не сказала, лишь коротко кивнув.

Каролина прошла мимо нее к столам.

– Не переживайте, – успокоил Викторию Алистер, имея в виду не то свою жену, не то смерть Клэр – один бог ведает, что именно.

Чарли и Индия нарочно пропустили вперед несколько человек, чтобы те стали своего рода барьером между ними и Каролиной в очереди к столам.

– О чем она только думает? – шепнула Эллиот. – Какая разница? Тот камень огромный. Там хватит места для еще одной таблички. К тому же он далеко от ее дома…

Чарльз бросил взгляд на мать.

– Уилл. Похороны, – вздохнул он. – Упоминание его имени. Для нее это было как будто вчера.

– Не говори глупостей. Камень – это просто камень.

Психолог укоризненно посмотрел на бывшую жену. Не в ее духе кого-то критиковать, тем более свекровь. Кто как не она сама несколько лет подряд меняла свою внешность, пока не стала похожа на серую мышку и тем самым смогла угодить Каролине Голдейкер?

– Это глупость, и ты это знаешь, – повторила Эллиот. – Она вечно прикрывается Уиллом, чтобы оправдать свое поведение. Как только ты миришься с этим? И почему Алистер это терпит?

– Она моя мать. Я ни на кого ее не променяю, – ответил Голдейкер.

– Но это не объясняет позиции Алистера.

– Зато позволяет объяснить присутствие в его жизни Шэрон Холси. После моей матери она для него сущий подарок. Возможность приятного перепихона. Чего, по большому счету, хочет большинство мужчин.

– Неужели? – удивилась Индия.

– Я сказал большинство мужчин, дорогая. – Слово «дорогая», похоже, вырвалось у Чарльза машинально. Они посмотрели друг на друга, и Голдейкер поспешил продолжить: – Она просто не понимает. Как и большинство людей, она просто бредет по жизни, не думая о том, как ее слова влияют на окружающих.

– Большинство людей знают, что похороны требуют понимания горя других людей, – заметила Эллиот. – Большинство людей знают, что похороны – не место для склок. Они требуют соболезнования горю и – если это нужно – дипломатии. Рори Стэтем расстроена и хочет сделать что-то доброе в память о Клэр. Даже если твоя мать не хочет, чтобы мемориал Уилла был осквернен чужим именем или что еще там с ним может случиться, она могла бы сказать: «Поговорим об этом позже, дорогая».

– Согласен.

– Тогда…

Чарли удивленно выгнул бровь.

– Тогда что?

Вот это действительно был вопрос. Не только для Чарльза в его отношениях с матерью, но также и для его бывшей супруги. Что будет дальше?

Дальше был быстрый перекус за столиком, к которому их взмахом руки подозвала Каролина. Индия нацепила на лицо маску вежливости. В конце концов, съесть сандвич с помидором и ветчиной можно за считаные секунды.

К тому времени раздражение Каролины, похоже, пошло на убыль. Когда ее сын с невесткой сели, она призналась:

– Я не отдавала себе отчет, что говорю. Простите меня. Перед тем как уйти, я извинюсь перед Рори. Это все из-за Уилла. Просто я вспомнила все, что случилось…

– Тяжело тебе пришлось, лапонька, – согласился Алистер.

– Вы останетесь на ужин? – спросила Каролина у Индии и Чарли. – Может, переночуете у нас? Завтра мы можем пойти к мемориалу Уилла. Там рядом растет такое красивое деревце… Люди уже начали повязывать на него ленточки. Памятные ленточки, так они называются. Узкие полоски розового или голубого атласа. Люди пишут на них имена своих близких и привязывают их к ветвям дерева. Это так трогательно! Я буду рада, если вы останетесь на ночь, а завтра мы сходим туда вместе.

Ей ответила Индия:

– Боюсь, не получится. Из-за меня. Я должна вернуться. Рано утром у меня будут пациенты. Думаю, что и у Чарли… – Она посмотрела на сидящего рядом молодого человека, чтобы морально поддержать его, однако заметила, что он смотрит в окно. Женщина проследила за его взглядом и похолодела: снаружи стояла Лили Фостер.

Как и тогда, Лили была во всем черном. На голову у нее по причине дождя был накинут капюшон, длинный дождевик достигал лодыжек. У Индии не возникло сомнений в ее намерениях. Своим появлением на улице в Шафтсбери она никак не могла нарушить предписание суда за злостное нарушение общественного порядка, даже если в соседней гостинице сейчас находится Каролина Голдейкер.

Чарли встрепенулся и произнес:

– Мне жаль, мама, но боюсь, я тоже не смогу. Рано утром я должен быть в Лондоне. Пациенты, сама понимаешь. С другой стороны, чертовски приятно снова чувствовать себя нужным людям.

С этими словами он положил ладонь на руку Индии.

Увидев это, Каролина просияла и даже потянулась через стол, чтобы прикрыть руку сына своей. Совсем как в «Трех мушкетерах», отметила про себя Эллиот. Правда, свекровь не успела это сделать, потому что в следующий миг они с Чарли разъединили руки.

– Вообще-то нам нужно ехать прямо сейчас, – сообщил психолог.

– Вы скоро вернетесь? – спросила его мать. – Вы вдвоем? Потому что я должна сказать, как чудесно…

– Скоро, – ответил Чарли.

Они попрощались, и Алистер встал, чтобы обнять их обоих. Каролина же осталась сидеть. Слава богу, она сидела спиной к окну и поэтому не могла видеть ни улицу, ни Лили Фостер. А Чарли с Индией попрощались с Рори и через считаные секунды вышли из «Митры». Заметив их, Лили сразу перешла на другую сторону улицы.

Не хватало еще, чтобы кто-то заметил эту девицу в окно! Бывшие супруги поспешили в направлении автостоянки на Белл-стрит в надежде, что Фостер последует за ними. Так и случилось.

Оказавшись перед сберегательным банком, который образовывал одну сторону треугольника, служившего рыночной площадью Шафтсбери, все трое остановились.

– Почему ничего не сделано? – резко спросила Лили у Чарльза. – Ты же сказал мне… ты обещал… Но ничего не сделано, и она по-прежнему живет себе дальше. Ты же, похоже, не собираешься ничего делать. Ты хотя бы прочел то, что я тебе дала?

– Лили, советую тебе держаться подальше от моей матери, – предупредил ее Голдейкер. – Иначе ты попадешь в большие неприятности, а ведь тебе это вряд ли нужно.

– Я хочу, чтобы она страдала.

– Ты должна уйти отсюда прежде, чем она выйдет из «Митры», или же будет скандал. Этого нельзя допустить. Во всяком случае, не при твоих отношениях с полицией. Договорились?

– Я хочу, чтобы она умерла, – заявила Фостер.

Индия заметила, что, несмотря на ее слова, лицо Чарли было полно сочувствия к этой странной молодой девушке. Он обнял ее за плечи и заговорил решительно, но в то же время по-доброму:

– Ты должна трезво смотреть на вещи, Лили. Если ты не можешь справиться с собою, то, что происходит в твоей голове, будет чревато для тебя неприятностями.

– Я хочу, чтобы все изменилось, – отозвалась Фостер.

– Все и так меняется. Ничто не стоит на месте. Теперь тебе нужно уйти, да и нам пора ехать.

Видимо, что-то в голосе Чарльза убедило Лили, что оставаться ей тут опасно, что не стоит искушать судьбу, поджидая Каролину Голдейкер. Она кивнула и, бросив на Индию страдальческий взгляд, развернулась и зашагала прочь. Бывшие супруги смотрели ей вслед до тех пор, пока она не скрылась за углом.

– Что с нею? – спросила Эллиот. – Что она хотела сказать? Что ты должен был прочесть?

– Думаю, она имела в виду тот конверт, – ответил Голдейкер. – Тот самый, что она передала тебе в тот день, когда открывали мемориал Уилла.

– Ты сказал, что отнесешь его в полицию. Неужели ты этого не сделал? Чарли, она точно не в своем уме! С нею опасно связываться. Скажи мне, что ты передал тот конверт в полицию.

– Конечно, передал, – заверил Индию Чарльз.

– И что с ним стало?

– Копы сразу вспомнили ее имя, когда я сказал, что получил его от Лили. Мне велели ждать полицейского, который занимается ее делом. Он должен был вскрыть конверт.

– Он вскрыл его? При тебе? Там ведь могла быть бомба! Письмо-бомба или что-то в этом роде… Или даже что-то похуже. То, что террористы кладут в конверты, чтобы убить тех, кто его откроет… Как это называется? Споры сибирской язвы, кажется… Там вполне могли быть споры сибирской язвы. Чарли, она чокнутая. Она… – Индия не смогла даже закончить свою мысль, настолько потрясло ее то, что ее бывший муж мог пострадать от содержимого конверта.

От ее слов лицо Голдейкера немного смягчилось.

– Не бери в голову, – сказал он тихо. – Там были просто какие-то безумные записки, которые она сочинила после смерти Уилла. Что-то вроде «Я обвиняю». Список обвинений в адрес моей матери, которая якобы в ответе за все, что случилось с Уиллом. Уже сам почерк говорил о том, как страстно Лили желала страданий моей матери. Полицейский просмотрел эти бумажки и сказал, что приобщит их к ее делу. Лично мне это было неприятно, я как будто усугубил и без того незавидную участь Лили. Но что я мог сделать? Я должен был передать их полиции. Вот и вся история.

– Но, по ее словам, ты обещал ей…

– А что мне оставалось? Ты сама видела, в каком она состоянии. Она позвонила мне, и я пообещал ей «справиться с делами», но только если она будет держаться как можно дальше от моей матери, чтобы ее не арестовали.

Психолог бросил взгляд вдоль улицы – туда, где только что скрылась Лили Фостер.

– Я пытаюсь удержать ее, Индия. Смерть моего брата и без того повлекла за собой много жертв. Не хочу, чтобы Лили пополнила их число.

Октябрь, 13-е

Фулхэм, Лондон

Когда Рори Стэтем вернулась в Лондон, на часах была половина одиннадцатого вечера. Последние дни были долгими и малоприятными, а их пиком стала некрасивая ссора с Каролиной Голдейкер, закончившаяся тем, что редактор выставила ее из дома Клэр Эббот, а сама, вся взвинченная, уехала из Шафтсбери.

Уже на полпути к дому, остановившись на автозаправке, Рори поняла, что забыла сумочку с туалетными принадлежностями. Она отругала себя за то, что Каролина в очередной раз вывела ее из себя. Вернувшись в Фулхэм, Стэтем чувствовала себя совершенно разбитой. Сил оставалось лишь на две вещи: выгулять на ночь Арло и принять ванну, после чего лечь спать.

Погода изменилась, причем надолго. В глазах Виктории это меланхоличное время года стало скорбным фоном для скоропостижной смерти Клэр. Осень обрушилась на них бесконечными ливнями и порывами ветра, яростно срывавшими листья с деревьев.

Свет тоже стал другим. Золотистый днем, он с каждым днем все стремительней сменялся ранними серыми сумерками. Рори со страхом ждала приближения зимы, не представляя себе, как переживет ее без своей единственной подруги.

Выгуляв собаку, она вернулась к машине и забрала из нее пластиковую сумку с корреспонденцией Клэр и еще одну – с едой и игрушками Арло. Переносную конуру она оставила в машине. Ничего страшного, если та подождет до утра.

Поставив обе сумки на крыльцо, Стэтем задумалась о том, готова ли она к выполнению предстоящих задач. За последние два дня редактор уяснила себе, что процесс разборки личных вещей Эббот – не говоря уже о ее бумагах и книгах – займет не один месяц. Ей же отчаянно не хотелось всем этим заниматься. Тем более что для этого придется возвращаться в Шафтсбери, что, в свою очередь, означало необходимость время от времени общаться с Каролиной Голдейкер.

Чтобы гарантировать безопасность дома в Шафтсбери в свое отсутствие, Рори уже распорядилась об установке в нем сигнализации. До своего отъезда она также сменила в доме все замки – разумеется, к великому неудовольствию бывшей помощницы Клэр. Утром редактор сообщила Каролине, что в ее услугах больше нет необходимости. Впрочем, чтобы как-то компенсировать потерю работы, ей будет выплачено трехмесячное содержание.

На вопросы Голдейкер – «Но кто же будет разбирать ее почту? Кто будет заботиться о доме? Следить за тем, чтобы дело Клэр продолжалось?» – Виктория удивленно выгнула бровь. Ее подруга тридцать один год своей жизни посвятила писательской и просветительской деятельности, и Стэтем затруднялась назвать имя той, кто понесет факел феминизма дальше. Никакого другого светоча нет, ибо нет никого, кто обладал бы репутацией, равной репутации Клэр Эббот. По крайней мере, в обозримом будущем.

Но даже если бы такая женщина и нашлась, ей потребовались бы долгие годы, чтобы приобрести такую же армию поклонниц и последовательниц, какая была у Клэр. Или Каролина Голдейкер считает себя такой персоной? Вряд ли.

Рори ответила ей, что со всеми делами справится сама, поскольку является душеприказчицей литературного наследия Клэр. А поскольку ей хотелось просмотреть бумаги покойной не торопясь, без всякой спешки, для этого потребуется привести все в порядок, и процесс этот затянется на много месяцев.

Все это время почта писательницы будет перенаправляться на лондонский адрес ее редактора, дом в Шафтсбери раз в неделю будет убирать какая-нибудь клининговая компания, а система сигнализации будет гарантировать его сохранность от возможных посягательств грабителей. Впрочем, Шафтсбери – место тихое, не слишком популярное у воров-взломщиков. Феминистское наследие Клэр рано или поздно найдет своих продолжательниц, как это обычно бывает. Что же касается новой книги, то Рори займется этим сама и, если потребуется, сама же ее закончит. Однако не исключено, что издательство наймет для этой цели кого-то другого.

– Новая книга? – Каролина посмотрела на Стэтем так, будто та заговорила на некоем тарабарском языке. – О чем ты говоришь? Нет никакой новой книги!

– Конечно же, книга есть, – возразила Виктория. Несмотря на то, что она запаслась терпением, редактор поймала себя на том, что вот-вот сорвется на крик. С другой стороны, присутствие этой женщины способно кого угодно вывести из себя.

– Неправда, никакой книги нет, – стояла на своем Голдейкер. – Не знаю, что она там говорила… Я все пытаюсь втолковать тебе, что Клэр была совсем не та, кем ты ее считала. Пойми же, Рори, я проводила с ней по многу часов каждый день и знаю, что она ни над чем не работала.

– Каролина, в сутках двадцать четыре часа, – возразила Стэтем. – Сомневаюсь, что ты находилась при ней круглосуточно. Ее рабочие привычки…

– Я отлично знаю ее рабочие привычки – и то, что ни над какой книгой она не работала. У тебя есть тому свидетельства? Какие-то материалы для новой книги? Последние два дня ты не вылезала из ее кабинета. Пиши она новую книгу, ты это сразу заметила бы.

Рори ничего не ответила, и ее оппонентка поспешила добавить:

– Не знаю, как это сказать… не хочется злословить, но правда состоит в том, что Клэр понятия не имела, о чем ей писать дальше. Разве она тебе этого не сказала? Что вообще она тебе говорила?

В данный момент Стэтем не горела желанием вникать в сочинительство подруги, ее намерения, рабочие привычки и тому подобное. Если Клэр что-то писала по ночам, откуда Каролине это знать? И хотя – да, при первом беглом изучении вещей покойной ничего такого не обнаружилось, Рори знала, что столь малое количество свидетельств скромной продуктивности писательницы еще ничего не значит. Ее папки и рабочие материалы были разбросаны по всему дому, записи и наброски валялись повсюду. Чтобы просмотреть все это, потребуются многие месяцы.

Оставив без внимания то, что лично ей показалось неуместной, хотя и безошибочной ноткой триумфа в последних словах Каролины, редактор при первой же возможности уехала из Шафтсбери.

В конце концов, решила Рори, она уже преподнесла бывшей помощнице Клэр воистину царский подарок, выплатив ей трехмесячное содержание и дав пятнадцать минут на то, чтобы забрать свои вещи – вернее, все, что было на ее рабочем столе. В течение этой четверти часа Виктория оставалась с ней в одной комнате, следя за тем, чтобы Голдейкер не забрала ничего, кроме личных вещей.

И вот наконец она почти дома! Рори вместе с Арло вошла внутрь. Ее квартира находилась на втором этаже. Отцепив поводок от ошейника, она велела псу идти вперед, а сама, с сумками в руках, поднялась по лестнице следом за ним. Арло, виляя хвостом, подождал ее у двери в квартиру, и как только его хозяйка открыла дверь, первым делом побежал в кухню. Стэтем услышала, как он несколько раз ткнулся носом в стоящую на полу миску. Усмехнувшись, она тоже прошла на кухню, где налила собачке воды и дала корма. Лишь после этого она поставила на плиту чайник.

Бросив взгляд на стол, она увидела, что на автоответчике мигает огонек. Женщина нажала на кнопку воспроизведения, достала из кухонного шкафа чай и пинту молока из холодильника. Перелив молоко в кувшин, она поставила на стол заварочник и прослушала сообщения на автоответчике.

От сестры, от матери, от управляющего, затем кто-то дважды повесил трубку, и наконец: «Звонила на ваш мобильный, но вы не ответили», – произнес женский голос. Типичный рабочий класс, подумала Рори. Если судить по акценту, откуда-то из Западного Лондона. «Это Барбара Хейверс, – продолжила звонившая женщина. – Готовы результаты повторного вскрытия. Хотелось бы встретиться с вами и поговорить. Это то, что вы думали. Названа иная причина смерти». Дальше Барбара Хейверс оставила ей два телефонных номера – своего мобильника и служебного телефона. Если Стэтем позвонит ей, они договорятся о месте и времени встречи…

Да, подумала Рори. Она знала это. Знала.

Она посмотрела на часы. Одиннадцать двадцать. Звонить в это время сержанту Хейверс на мобильный невежливо – та, возможно, уже спит. Поэтому редактор позвонила по служебному номеру и оставила голосовое сообщение. Завтра она весь день будет дома или «уже сегодня, когда вы получите это сообщение», сказала она, и если у Барбары будет время, они легко смогут встретиться. Тем более что она сама ждет этой встречи.

Сказав это, Рори заварила чай и задумалась о сообщении, оставленном Хейверс: иная причина смерти. Она знала, что сердце у Клэр крепкое, как у быка! Как хорошо, что она не поверила всем этим словам о том, что у ее подруги случилась фатальная сердечная аритмия!

Шафтсбери, Дорсет

Алистер встал в полночь. Лег он в девять, но спал лишь урывками. Вставать ему нужно было в два ночи, и, проснувшись в половину одиннадцатого, он отказался от дальнейших попыток уснуть. Ему не хотелось лежать в постели – по крайней мере, в этом доме.

За последние двенадцать дней Каролина стала неузнаваема.

Она как будто много лет прятала в себе совершенно другого человека, который вырвался наружу лишь после смерти Клэр Эббот. Или же появление подруги Клэр, Рори Стэтем – сначала в Кембридже, а затем в Шафтсбери – окончательно ее добило. Так это или нет, Маккеррон не знал. Зато он понимал другое – эта новая Каролина непременно и окончательно добьет его самого.

«Так же, как Уилла», – подумал мужчина, осознавая, что это чудовищная мысль. Он поспешил выбросить ее из головы и, уткнувшись лицом в ладони, сел на край кровати. Здесь, в этой постели, он уже целую вечность спал один. И одиночество это, если только он не предпримет никаких действий, продлится до конца его дней.

Каро же была вся в трудах и заботах. Первым делом она вычистила каждый сантиметр дома, вылизав его сверху донизу, – начала еще на рассвете и трудилась, как безумная, целый день до глубокой ночи. Старыми зубными щетками вычистила швы между кафельными плитками. Ползая на четвереньках, вымыла тряпкой деревянный пол. Вымоченными в воде с добавлением уксуса тряпками отдраила все оконные стекла и вытерла их насухо газетами. Дочиста выскоблила плиту и холодильник. Вынув из кухонных шкафчиков все их содержимое, протерла их внутри ватными тампонами. Из комнат вынесла всю мебель, которую тщательно отполировала. Вытащила из дома ковры, выбила их и пропылесосила, а затем занесла ковры обратно и вернула в комнаты мебель, на которой теперь не было видно ни единой царапины. Из платяных шкафов был выброшен весь старый хлам. Занавески были выстираны, стены вычищены, потолки и осветительные приборы надраены до блеска. При этом за все время уборки Каролина не проронила ни слова, и только когда работа была закончена, ее прорвало. Она выплеснула все.

Свое детство и все свои обиды на одинокую мать-колумбийку, которая не хотела ее, но была вынуждена сохранить ребенка и которая привезла ее из далекой страны, что была, как Каролине известно, ее настоящей родиной. Наличие в ее жизни одного-единственного человека, который по-настоящему ее любил. Это ее замечательная, ласковая колумбийская бабушка, которая подарила ей красивого котенка – его пришлось оставить, когда они с матерью перебрались в Лондон, где ей было так одиноко…

Ранний брак стал для нее бегством – да-да, бегством, как ты понимаешь, от матери-колумбийки, которую давно бросил мужчина, сделавший ей ребенка… Это ее замужество за хирургом, которому было наплевать на нее после того, как он получил от нее все, что хотел, ему было наплевать и на двух его сыновей…

Которых он не любил, ты слышишь меня, он не мог их любить, потому что любил только себя, и один из этих сыновей ужасно страдал с самого детства, потому что у него было жутко деформированное ухо, слышишь меня, деформированное ухо, маленький рост, словесное недержание, которое он не мог контролировать, и никто никогда не понимал его, и никто не помогал ей воспитывать его, она сама помогала ему, служила ему…

И так до тех пор, пока муж не ушел от нее, и он бросил ее, прежде чем она успела сама уйти от него, потому что он вроде как был, но вроде его и не было, при этом он желал прикасаться к ней, но знает ли он, что она чувствовала… ты хотя бы имеешь представление о том, каково это, Алистер…

И каково ей было, когда он ее бросил, и как она увидела его в тот вечер на рождественском представлении, как это вновь помогло ей ощутить себя нормальным человеком, и она впервые почувствовала нечто иное, кроме отчаяния, которое долгие годы преследовало ее из-за того, что она заставила себя сделать то, что от нее потребовала сделать собственная мать…

Так что брось меня, если хочешь, а когда я убью себя, спляши на моей могиле, потому что я вижу это в твоих глазах каждый день, вижу, как ты этого ждешь. Как ты сравниваешь меня с ней и проклинаешь тот день, когда я позвонила тебе по телефону и сказала, что ушла от него, дорогой, приезжай ко мне, потому что я спала с тобой и думала, что мне судьбой предназначено быть с тобой после этого, потому что зачем иначе я спала с тобой, если это было не навсегда?

Маккеррон накричал на нее. Хотел даже ударить, чтобы заставить замолчать. Только и всего. Но потом она замолчала на целых двое суток и не выходила из своей комнаты, и он начал опасаться, а также начал надеяться, и спросил себя, что такого случилось с ним, что страх и надежда стали для него одним неразделимым целым? Да, я спас ее, подумал он. Я спас ее, разве не так, спас от мужа и кошмарной ее жизни с ним, но кто теперь спасет меня самого?

Он встал в темноте с кровати и подошел к окну. Дорога рядом с домом была подсвечена слабым лунным светом. Вдоль другой стороны улицы тянулась живая изгородь, отгораживавшая владения фермера. Там, в тени, виднелась человеческая фигура. Она явно замерла в ожидании, следя за домом. Лили Фостер, подумал мужчина. Кто же еще может бродить, как зомби в ночи, в надежде, что их постигнут всяческие беды?

Выданное полицией предписание не остановило ее. И Алистер всегда знал, что так и будет.

Она была переполнена ненавистью. Пока она не добьется того, чего там она добивалась, она не оставит их в покое. Правда, теперь Фостер стала намного умнее, чем вначале, когда появлялась в пекарне, когда пыталась забраться в дом Маккеррона, когда преследовала их с Каролиной, когда что-то кричала им издалека и вблизи и когда подбрасывала к порогу какашки, дохлых птиц и тому подобную мерзость.

Даже если он позвонит в полицию в такой поздний час, она исчезнет прежде, чем полицейские прибудут на место. Так будет, даже если Лили и не увидит, как он подойдет к телефону, наберет номер и шепнет: «Она вернулась, она возле дома, она угрожает своим присутствием, она хочет причинить нам вред, и вы должны помешать ей».

Полиция приедет, но не найдет на траве у изгороди никаких следов. Пусть земля там и мягкая, Лили Фостер теперь умная, она знает, где ей стоять, и никаких следов она не оставит.

Он был беспомощен перед лицом ее постоянного присутствия. А она как будто ожидала каждого шага внутри дома, которые сделают он или Каро.

Боже, подумал Алистер, что такое со всеми нами? Уилл мертв, брак Чарли трещит по швам, сам я – муж, получивший отставку в собственном доме, а Каро… Кем она теперь стала? В кого превратилась? Он давно не узнаёт в ней ту женщину, на которой когда-то женился, всем сердцем испытывая надежду на лучшее будущее.

Теперь это сердце принадлежит Шэрон. И поскольку сегодня ночью ему не спится, он поедет к ней. Поэтому Маккеррон обулся, спустился по лестнице и вышел на улицу. Оказавшись в ночной тьме, он даже не пытался приглушать рев мотора своего хлебного автофургона. Ехать к Холси восемнадцать миль, и он быстро домчит туда, как будто полетит над дорогой. Потому что в конце пути его ждет любимая женщина.

У него был свой ключ от ее дома, и Алистер вошел внутрь. Тихо, почти на цыпочках, в полной темноте он поднялся по лестнице.

Шэрон не завешивала шторами окна своей спальни. Как выяснилось, она никогда этого не делала. Ей нравилось, когда лунный свет скользил по ее комнате, нравилась возможность видеть звезды, и она видела их, потому что окно было на задней стене дома и выходило на выпас, и не было никаких барьеров, кроме ограждения из колючей проволоки и темнеющего леса вдали.

Она спала, и Маккеррон застыл, не сводя с нее глаз. Он позволил себе ощутить силу своего желания. С Шэрон, если им будет дана свобода идти по жизни своим путем, все казалось возможным. Ему пришло на ум слово «да», и это «да» включало в себя все, что отметало прочь такие вещи, как долг, обязательства, обещания… Он сказал себе, что, если останется с Каролиной, то не проживет и дня.

Алистер поклялся, что не даст никаким обстоятельствам разрушить его жизнь с этой прекрасной женщиной, что сейчас лежит перед ним и безмятежно спит.

Шэрон открыла глаза. Она нисколько не испугалась и не вздрогнула, как повела бы себя любая другая женщина, разбуженная мужчиной у ее постели. Она тотчас поняла, кто перед нею, потому что сразу сбросила с себя одеяло и протянула ему руку.

На ней была тонкая ночная рубашка, сквозь прозрачную ткань которой ее ночному гостю были видны коричневые кружки сосков и темный треугольник между ног. Когда Холси с вопросительной интонацией произнесла имя Алистера, он сказал, что всего лишь хотел ее увидеть.

– Тебе не спится? – спросила она его.

Он ответил, что да, этой ночью ему не спится, но это не имеет значения, потому что ему все равно через два часа на работу.

– Тогда, может, займемся любовью? – был ее следующий вопрос.

– Нет. Я просто хотел посмотреть на тебя, – последовал его ответ.

Тогда она села в постели, сняла через голову ночнушку и бросила ее на пол, а затем легла на бок, и в эту секунду Маккеррону вспомнилась картина, которую он видел когда-то давно, в каком-то лондонском музее, куда он забрел, чтобы укрыться от неприятного зимнего дождя. На той картине была изображена пышнотелая обнаженная женщина, лежащая на боку, на которой было одно лишь жемчужное ожерелье. Руки ее были закинуты за голову, а в углу стояла… по всей видимости, служанка. «Кажется, чернокожая?» – попытался вспомнить Алистер. Этакий страж уязвимой наготы своей хозяйки.

Обнаженная женщина как будто предлагала себя художнику, как сейчас, закинув одну руку за голову, а вторую положив на бедро, предлагала ему себя Шэрон. Он придвинул к постели единственное кресло и спросил, не холодно ли ей лежать так, ничем не накрытой.

Она сказала, нет, потому что в комнате тепло. Хотя окно и было приоткрыто на ночь, никакого сквозняка не чувствовалось. Шэрон спросила, не хочет ли он лечь к ней в постель.

– Ты ведь не спал этой ночью, не так ли? – прошептала она, а потом добавила, так тихо, что ее друг не услышал бы, если бы не прислушивался: – Что она сделала?

Маккеррон помотал головой и сказал, что ей не о чем беспокоиться. Потому что она – его бодрствование и его сон. Она – земля, по которой он ступает.

Не сходи с ума, Алистер, сказала ему Шэрон. Я просто плоть и кровь.

Не для меня, ответил он ей.

Октябрь, 14-е

Фулхэм, Лондон

Барбара позвонила Рори заранее, через несколько минут после того, как, приехав на работу, обнаружила на телефоне ее сообщение. Впрочем, Стэтем ей не ответила – не иначе как была в ду́ше или выгуливала собаку. Поэтому Хейверс оставила ей сообщение о том, когда Виктории следует ее ждать в Фулхэме, и спокойно отнеслась к тому, что ей не ответили. У нее и без того хватало дел, причем поважнее. А первым в их списке значилось разрешение уйти с работы в рабочие часы.

Сержант задумалась. Благодаря вмешательству инспектора Линли стало возможным повторное вскрытие. У Томаса имелось два ценных знакомства, которыми он воспользовался в типичной для него аристократической манере: судмедэксперт был его однокашником по Итону, а с суперинтендантом из Кембриджа они – вместе с Барбарой – в свое время пересекались, расследуя несколько лет назад смерть одной студентки, чье тело было найдено возле реки. Проанализировав результаты первого вскрытия, первый из этих двух ценных знакомых дал официальное заключение о необходимости повторного рассмотрения обстоятельств смерти Клэр Эббот. А второй в ответ на оказанную когда-то услугу живо отреагировал на телефонный звонок Линли, предоставив в его распоряжение кембриджских полицейских. Ничего, с них не убудет, подумала Барбара. В конце концов, парням из Кембриджа никто не стал пенять на то, что первое вскрытие не отличалось особой тщательностью. Томас, неисправимый дипломат, стремился ни с кем не портить отношений, и Хейверс не стала возражать против его плана. Тем более что она рассчитывала на его дипломатические таланты, с тем чтобы заполучить заветное разрешение и в рабочее время отправиться в Фулхэм.

Изабелла Ардери вряд ли бы это одобрила. Барбара Хейверс была нужна ей там, где она могла ее видеть, могла управлять ею и наброситься на нее с нападками в любой момент, как только та сделает неверный шаг. Не исключено, что она уже купила Барбаре билет без даты до станции Бервик-на-Твиде, пребывая в уверенности, что девушка не сможет долго работать без всяких огрехов.

Так что вряд ли Ардери даст ей «добро» на вылазку в Фулхэм в рабочее время. Вместо этого она велит Линли воспользоваться услугами курьера. Или даст указание сделать это ему самому. Или скажет, что это дело можно поручить какому-нибудь констеблю.

На что Томас, конечно же, возразит, что такое простое дело, как поездка сержанта Хейверс к той женщине в Фулхэм – это именно то, что нужно начальнице, чтобы проверить уровень профессионализма сержанта и реальную глубину изменений в ее характере. Вряд ли Изабелла собирается вечно держать ее на коротком поводке, и единственный способ проверить, можно ли доверять ей, – это дать возможность где-нибудь напортачить.

Он так и скажет – Изабелла, подумала Барбара. Та же потребует, чтобы он называл ее «мэм», «шеф», или «босс», или даже «суперинтендант». На что инспектор захочет напомнить ей те потные мгновения, когда он стонал, или бормотал, или выкрикивал ее имя, лежа вместе с ней на комковатом матраце где-то в Лондоне. Это, конечно, может сработать и против него, но Хейверс решила, что вряд ли. Когда того требовали обстоятельства, Ардери и Линли, как бывшие любовники, прикрывали друг друга независимо от того, готовы они были это признать или нет.

Поэтому когда Томас, после его встречи с Изабеллой, подошел к девушке, протянул ей отчет и сказал: «Не переходите за эту линию, Барбара», это не стало для нее сюрпризом. В свою очередь, она, сделав честные глаза, пообещала быть образцовым сотрудником полиции – и, что самое главное, не солгала.

В первые мгновения сержант спокойно отнеслась к тому, что, нажав кнопку звонка входной двери напротив имени Рори, она не дождалась ответа. На улице начинал накрапывать дождь, но на Барбаре был плащ, а дверной проем служил довольно надежным укрытием от ветра и даже позволил закурить сигарету. Усладив легкие никотином, Хейверс позвонила в звонок еще раз.

И вновь тишина. Судя по табличке с именами жильцов, Виктория Стэтем жила на втором этаже. Барбаре показалось, что из-за балконной двери при втором звонке послышался собачий лай.

Что уже настораживало. Сержант нажала на другую кнопку, и ей ответил мужской голос. Она представилась и пояснила, что привело ее сюда. «Не могли бы вы открыть входную дверь и впустить меня в дом?» – спросила она. Дело в том, что ей не ответила обитательница квартиры номер три, но она слышала, как в той квартире залаяла собака…

– Черт побери, может, вы заодно пристрелите эту гадкую псину?! Лает вот уже несколько часов, – сообщил сосед Рори, и через секунду входная дверь открылась.

Барбара бросилась вверх по лестнице. На втором этаже была всего одна дверь, и именно из-за нее доносился собачий лай. В ответ на стук девушки лай усилился. Наверху хлопнула квартирная дверь, и кто-то, громкая топая, устремился по ступенькам вниз.

По голосу Хейверс узнала того самого жильца, что просил пристрелить пса. Мужчина рассказал, что тот не дает ему работать. Он же тщетно пытается сделать это с раннего утра. Он занят изучением процессов, которые происходят на мировых финансовых рынках, но собачий лай мешает ему сосредоточиться. Может, она что-нибудь сделает? Потому что если полиция не способна отреагировать в течение пяти часов с того момента, как ее вызвали, то, черт побери, кому нужна такая полиция?!

И тогда Барбара поняла: вместо того, чтобы отреагировать на звонок, ее коллеги из местного полицейского участка, у которых и без того было дел выше крыши, задвинули жалобу на собачий лай в самый конец списка вызовов. Достав служебное удостоверение, сержант дала возмущенному джентльмену возможность его изучить, после чего сообщила, что прибыла не для того, чтобы заниматься запертым в помещении животным – явно страдающим, подчеркнула она, – а для того, чтобы поговорить с хозяйкой квартиры. Знает ли он, где она?

Откуда, черт побери, ему это знать, ответил сосед и добавил, что если она не в состоянии что-то сделать с этой дворняжкой… пусть та хоть трижды называется гребаной собакой-помощницей, он не потерпит, чтобы…

С такими соседями, подумала Барбара, разве кому-то нужны бродяги, пристающие к прохожим на улицах, и торговцы наркотой в ближайшем парке? Поблагодарив джентльмена за его глубокую озабоченность благополучием хозяйки квартиры, она предложила ему вернуться к себе. У нее возникли самые серьезные мысли насчет того, куда именно, но она не стала делиться ими с разъяренным соседом.

Затем Хейверс вышла из дома и при помощи сложенного несколько раз отчета о вскрытии, который она захватила с собой вместе с сумкой, заклинила входную дверь. При этом она поискала взглядом портье или консьержку – это было маловероятно для такого дома, но всегда стоит надеяться на лучшее. Никого не увидев, девушка позвонила в одну из квартир на первом этаже. Вдруг у кого-то есть запасные ключи?

И вновь неудача. Барбара вышла на улицу.

У нее было несколько вариантов. Первый – позвонить местным полицейским и попросить их взломать дверь в квартире Рори Стэтем. Второй – позвонить по номеру 999 и попросить о том же самом. И в том, и в другом случае придется прождать несколько часов. Этого она позволить себе никак не могла, ибо тем самым навлекла бы на свою голову гнев Изабеллы Ардери. Оставался третий вариант.

Фасад дома украшала массивная глициния, которой на вид было не меньше пятидесяти лет. Ее толстый, перекрученный ствол тянулся вверх до самой крыши четырехэтажного здания. С нее еще не облетела листва, что, конечно же, должно было послужить некоторой помехой, не говоря уже о дожде. Зато она росла близко к балкону, на который выходили французские окна квартиры Виктории Стэтем. Если Барбаре повезет, они могут оказаться открытыми.

Хейверс решила, что сможет забраться по глицинии на балкон, потому что на ней было немало крепких на вид побегов, а балконная дверь, к счастью, находилась всего лишь на втором этаже. Барбара мысленно похвалила себя за то, что сегодня надела крепкие уличные ботинки, а не туфли-лодочки, в которых можно в два счета свалиться на землю.

С другой стороны, до киношного Тарзана ей далеко. Еще бы, в такой паршивой физической форме! Но что ей еще остается? И девушка шагнула к глицинии. Первая попытка оказалась неудачной – она довольно болезненно шлепнулась на землю, – однако следующая попытка увенчалась успехом.

К тому моменту, когда Барбара добралась до балконных перил, спереди она была вся мокрая от влажных листьев. Спина у нее, впрочем, тоже была мокрой, но уже от дождя. Слава богу, перила оказались мраморными, но она на всякий случай проверила их устойчивость. Вроде крепкие.

Пока все шло нормально. Чтобы перебраться на балкон, не потребовалось никакого прыжка, вроде тех, что обычно показывают в телефильмах.

Балкон находился на расстоянии вытянутой руки от сержанта. Хейверс вскарабкалась по стволу чуть выше, и тот угрожающе затрещал. Барбара же, уповая на удачу, бросилась на балкон. Она приземлилась животом на каменные перила и повисла на них лицом вниз, попой вверх, мысленно поблагодарив небеса за то, что сейчас на ней чистые трусы. Наконец, решительно дрыгая ногами, с оханьем и кряхтеньем перевалилась на балкон.

Правда, приземлилась девушка прямо лицом в лужу. Смачно выругавшись, она кое-как поднялась на ноги. Кстати, сделать это оказалось непросто, так как поверхность балкона состояла из скользких мраморных плит. Барбара едва не свалилась на край перил, поскользнувшись – ну кто бы мог подумать! – на мхе. «Разве мох растет на мраморе?» – удивилась она. Но он рос там, образуя миниатюрные континенты, выступающие над поверхностью лужи.

Сержант посмотрела на свою одежду. На плаще была сломана молния, бежевая юбка оказалась безнадежно изгаженной, колготки все в дырах, башмаки поцарапаны… Можно только представить себе, на что теперь стало похоже все остальное!

Собачий лай, раздававшийся внутри квартиры, переместился ближе к окнам. Было слышно, как Арло отчаянно скребется обо что-то по ту сторону оконного стекла. Черт, шторы, как назло, задернуты, и ничего не видно! Увы, присутствие в квартире Арло, его возбужденное состояние и отсутствие хозяйки наводили на самые худшие подозрения.

Барбара подергала балконную дверь. Разумеется, та оказалась закрытой. «Как же иначе?» – подумала девушка. Она огляделась в надежде найти способ проникнуть в квартиру, но не обнаружила ничего подходящего. На балконе не было даже обычного цветочного горшка с чахлой азалией.

В общем, вариантов было всего два. Первый – выбить стекло ногой, второй – локтем. Хейверс мысленно прикинула, какой крупный кровеносный сосуд может пролегать в ноге и следует ли ей рассчитывать на удачу. Лучше не стоит. Если она случайно перережет его, то истечет на балконе кровью прежде, чем сможет проникнуть внутрь. Предпочтение было отдано локтю.

Встав к балконной двери спиной и мысленно поблагодарив небеса за отсутствие двойного остекления, Барбара с громким криком, который она подглядела в фильмах про восточные единоборства, вогнала локоть в стекло.

Разбилось оно лишь с третьего раза, но ведь главное – результат! Все время, пока девушка била по стеклу, она пыталась успокоить несчастного пса, который уже после первой ее попытки зашелся безумным лаем.

Когда стекло со звоном разбилось, сержант решила, что кто-то где-то наверняка позвонил в местную полицию. Странно, но сирены пока еще не было слышно…

Убрав торчащие осколки, Барбара осторожно просунула руку внутрь. Балконные двери не были заперты на задвижку ни вверху, ни внизу. Тогда она нащупала ключ, торчащий в замке, и, повернув его, шагнула в комнату.

– Арло, хороший мальчик. Хорошая собачка, – произнесла Хейверс, мысленно поблагодарив судьбу за то, что песик Рори – не немецкая овчарка. Тогда бы он точно сначала оторвал незваной гостье руку, а затем вцепился в лицо. Стоило девушке шагнуть из-за штор, как Арло тотчас рванул ей навстречу. Было видно, что он рад ее видеть: скуля и повизгивая, пес подполз к ее ногам. Хейверс протянула к нему руку, и он принялся ее обнюхивать.

Собачью проверку она прошла.

После этого Барбара огляделась. Плотные шторы создавали в комнате темноту, однако заглушить запахи они не могли. Запахи фекалий, мочи и чего-то еще. Рвоты? Рвоты, смешанной с кровью?

Волоски на руках у Барбары тотчас встали дыбом. Сержант раздвинула шторы, и в комнату хлынул тусклый уличный свет. Она уже знала, что найдет в квартире. Так и было. Рори Стэтем скорчилась на полу гостиной в мучительной позе, забившись между диваном и стеной.

Челси, Лондон

Вручая Барбаре Хейверс отчет о повторном вскрытии, Линли был уверен, что вскоре ситуация разрешится. Сержант должна была довести информацию до сведения Виктории Стэтем, а его копию он передал полиции Кембриджа. Смерть Клэр Эббот была или убийством, или самоубийством. Более тщательное токсикологическое исследование выявило причину ее смерти, но не механизм, посредством которого ядовитое вещество проникло в ее организм.

– Это азид натрия, – сказал Томас Барбаре, протянув ей отчет о повторном вскрытии. Взяв бумаги, она спросила – вполне обоснованно, – что такое азид натрия. Линли и сам раньше этого не знал, но успел позвонить своему давнему другу Саймону Сент-Джеймсу и задать ему этот вопрос. «В лабораториях он используется в качестве консерванта, чтобы замедлить рост бактерий в реагентах, – сообщил инспектору специалист в области судебной медицины. – Это смертельный яд. Так это им была убита та женщина в Кембридже?» – уточнил он.

– Если это вещество проглотить, – сообщил Барбаре Линли, – оно окажет схожее действие с цианидом, только не так стремительно.

– Значит, Рори Стэтем не ошиблась в своих подозрениях? – удивилась Хейверс.

– В том, что это была неестественная смерть, – да. Но то, что это убийство, еще надо доказать.

Томас высказал предположение, что со стороны Клэр Эббот это могло быть самоубийство. Но Барбара на это лишь презрительно фыркнула. Эта женщина была на пике славы и успеха, сказала она. На что Линли возразил, что многие знаменитости на пике славы и успеха нередко сводят счеты с жизнью. В свою очередь, сержант снова возразила ему, сказав, что Эббот никогда бы не наложила на себя руки, тем более в тот момент, когда ее новая книга пользовалась такой бешеной популярностью. Но что мы знаем об этой женщине, парировал Томас.

– Мы кое-что знаем о человеческой природе, сэр, – возразила Барбара. – Позвольте сказать вам одну вещь: Клэр Эббот никогда не убила бы себя сама. Это все равно, как если бы я отказалась от сдобного печенья на завтрак.

Резонно, ответил Линли. Однако убийство это или самоубийство, но смерть Клэр Эббот – не их дело. Им занимается старший суперинтендант Дэниел Шихан, а они лишь помогают ему нужной информацией. Во всяком случае, теоретически.

Зазвонил телефон. Томас надеялся, что это Дейдра Трейхир. Он не видел ее несколько дней и скучал по ней больше, чем был готов в этом признаться. Но оказалось, что звонила сержант Хейверс, хотя сразу понять это было трудно, так как в трубке был слышен собачий лай, как будто пес лаял прямо в ее мобильник.

– Ее отравили, сэр, – сообщила Барбара, голос которой так и звенел возбуждением. – Клянусь богом, ее отравили! Я нашла ее на полу. Вокруг нее лужи рвоты, и, как мне кажется, она в коме и…

– Рори Стэтем? – уточнил инспектор.

– Кто же еще, по-вашему, черт побери?!

– Она жива?

– Она еле дышит. В ней едва теплится жизнь. Я вызвала «Скорую». За ней приехали и отвезли в больницу.

– Где вы сейчас? Господи, Барбара, чья это собака лает?!

– Ее, чья же еще! Я в ее квартире. У нее собака, что-то вроде поводыря у слепых. Ее пес сейчас с ума сходит, оставшись без хозяйки.

– Вы можете его куда-нибудь определить?

– Погодите. – В трубке снова раздался лай, еще громче прежнего. Затем неожиданно стало тихо, и Барбара заговорила снова. – Пес в ее спальне. Черт побери! Я совершенно не разбираюсь в собаках, но если б он мог говорить, то наверняка рассказал бы нам много интересного.

– Вы звонили в полицию?

– Я и есть полиция. Мы – полиция. Послушайте, инспектор, способ, по всей видимости, одинаков. Тот, что применили в отношении Клэр…

– Азид натрия.

– …применили и к Рори.

– Может быть. Но это не наше дело, Барбара. Если угодно, то это дело полиции Фулхэма.

– Вещество одно и то же. Убийство и покушение на убийство. Обе женщины были знакомы друг с другом. Были связаны самыми разными отношениями. Профессионально. Лично.

– Тем не менее…

– В вашей власти многое, и я хочу, чтобы вы этим воспользовались. Вы сами понимаете, почему. Что это значит. Для меня. В глазах у всех я могла бы, наконец…

Хейверс умолкла – теперь в трубке раздавалось лишь ее надрывное дыхание.

Когда после некоторой паузы она произнесла: «Инспектор, вы должны мне помочь», – Томас не сразу нашел, что сказать в ответ. И все-таки он сказал:

– Барбара, вы претендуете на чужое расследование. Судя по тому, чем вы там занимаетесь, я удивлен, что местное отделение еще не выслало к вам констебля.

– Зачем им кого-то присылать? Подумаешь, кого-то отвезли в больницу! Это все, что им сейчас известно. Вот и отлично. Пусть так будет и дальше. В вашей власти сделать так, чтобы так оно и было.

– О боже! Вы только подумайте, что только что сказали! Именно такой ход мыслей…

– Ну хорошо. Я все поняла. Критика принята, и все такое прочее. Встретимся в больнице Челси и Вестминстера. Это единственное, о чем я вас прошу.

– И вы рассчитываете, что я в это поверю? Даже если я соглашусь приехать в больницу, какой в этом смысл?

– Такой, что мы можем поговорить с тамошними медиками. С врачами. С кем угодно. Послушайте, парамедики не захотели прикасаться к ней, когда я сказала им про азид натрия. Даже надели костюмы химической защиты. Поэтому прямо сейчас в больнице врачи будут искать у нее следы яда, и если мы поговорим с ними, то узнаем, с чем имеем дело.

– Мы ни с чем «не имеем дело».

– Не говорите чушь! Кто-то сначала устранил Клэр Эббот, а затем проник сюда, чтобы сделать то же самое с Рори Стэтем. Давайте встретимся в больнице, сэр, и узнаем, что случилось с Рори! Если я ошибаюсь, то, клянусь вам, я утрусь и вернусь на Виктория-стрит. Но пока…

– Хорошо. Я встречу вас там. Главное, чтобы нам с вами потом не пожалеть об этом.

– Не волнуйтесь. Не пожалеем. Клянусь. Жду вас.

– Ловлю вас на слове, сержант Хейверс.

Больница находилась на Фулхэм-роуд, а дорога до Челси была сущим кошмаром. Транспортный поток и дождь, как будто сговорившись, испытывали на прочность человеческое терпение. Лишь проехав каким-то мудреным маршрутом через престижные кварталы Белгравии и верхнего Челси, Линли через сорок пять минут добрался до больницы. Хотя в ночное время дорога туда заняла бы не больше десяти минут.

Дождь хлестал беспощадно. Оставив машину на автостоянке, Томас поднял воротник старого, еще отцовского макинтоша и зашагал по улице в обратном направлении. Отделение экстренной помощи было местом не для слабонервных. Туда до приезда Линли доставили семь жертв аварии в районе моста Баттерси, где столкнулись легковой автомобиль, грузовик и несколько велосипедистов. Окровавленные и стонущие люди лежали на каталках, а медицинский персонал лихорадочно суетился возле них, отдавая друг другу распоряжения. По интеркому время от времени раздавались требования тем или иным врачам ответить на телефонный звонок либо отправиться в радиологию или прямо в операционную.

Инспектор не ожидал, что станет свидетелем этого зрелища. Не говоря уже о том, что это не предвещало ничего хорошего во всем, что касалось сбора информации о Рори Стэтем.

Томас принялся выглядывать в толпе Барбару Хейверс. Впрочем, она окликнула его первой. Обернувшись на ее голос, он увидел, что она шагает к нему по коридору, который вел к лифтам.

Сержант Хейверс была с ног до головы в грязи. Линли мог лишь мысленно молиться о том, чтобы, вернувшись на Виктория-стрит, она не попалась на глаза Изабелле Ардери. Что, подумал он, случится довольно скоро, ибо он не поставил Изабеллу в известность о последних событиях.

– Что случилось? – спросил инспектор.

– Они привезли ее…

– Я имею в виду, что с вами, Барбара? Господи, что вы такое сделали с собой?!

Девушка посмотрела на свою одежду и поморщилась. Глядя на нее, можно было подумать, будто она с головой нырнула в контейнер с обрезками веток и прочим садовым мусором.

– Я упала. Более или менее, – туманно объяснила она.

– Что именно?

– Не поняла?

– Что более и что менее?

– Скорее, менее. – Сержант оглянулась по сторонам, как будто надеялась сбежать, так как знала, что сейчас последует. – Послушайте. Мне пришлось вломиться внутрь, сэр. Там, напротив дома, растет глициния, и я…

– Умоляю, вас, избавьте меня от подробностей! Где она?

– В изоляторе. Будет там до тех пор, пока они не узнают наверняка. Они надели костюмы химзащиты и даже не прикасались к ней. Эта гадость – штука опасная. Говорят, ей крупно повезло, что она осталась жива.

– Что они с нею делают?

– Точно не знаю. Здесь такая свистопляска… – Барбара обвела рукой вестибюль с его толпами. – Я пошла следом за ними… но дальше меня не пустили. Рядом с изолятором есть стулья и кофейный автомат, и я ждала… – Сержант ладонью пригладила волосы, хотя лучше выглядеть она от этого все равно не стала. – Арло в моей машине. Он не может оставаться там вечно, и я надеюсь…

– Кто такой Арло?

– Пес. Ее пес. Я же не могла оставить его в одного квартире! Если мне поручат расследовать это дело, кто-то должен будет о нем позаботиться. Я подумала, вдруг вы захотите… Ну, вы понимаете… На то время, пока она пробудет в больнице.

Прежде чем ответить, Линли смотрел на нее добрых десять секунд.

– Хейверс, вам никогда не приходило в голову, что в один прекрасный день вы зайдете слишком далеко? – поинтересовался он. – Я имею в виду, в отношениях со мной.

– Я знаю лишь, что вы любите животных, сэр.

– Неужели? Могу я спросить, как вы пришли к такому умозаключению? Равно как к умозаключению о том, что это дело будет поручено вам?

– Но ведь у вас в Корнуолле есть лошади? – произнесла девушка, отвечая на первый вопрос и избегая ответа на второй. – Я знаю, что вы катаетесь верхом. Вы любите кататься верхом, не так ли? А у вашей матушки такие прекрасные собаки… Ретриверы, кажется? Или все-таки борзые?

Линли только вздохнул.

– Отведите меня туда, куда они поместили ее, – велел он своей коллеге.

Сержант Хейверс направилась обратно к лифтам. На третьем этаже Томас последовал за ней по другому коридору, а потом еще по одному. Пройдя его, они оказались перед закрытыми дверями, попасть за которые можно было лишь при условии, что их откроют изнутри. За ними, по всей видимости, и лежала Рори Стэтем, пока врачи предпринимали меры для спасения ее жизни.

К радости Линли, Барбара Хейверс больше ничего не сказала. В явной попытке снова расположить его к себе, она сходила к кофейному автомату и принесла два стаканчика с бодрящим напитком. Они молча пили кофе, когда из изолятора, на ходу снимая с себя защитный костюм, вышла какая-то женщина.

– Это та самая, кто… – шепнула Барбара и встала. Томас последовал ее примеру.

Хейверс хватило ума – учитывая ее сегодняшний внешний вид – не показывать свое служебное удостоверение. Эту честь она предоставила Линли, догадываясь, что, глядя на нее, врач вряд ли поверила бы ей, назови она себя сержантом лондонской полиции.

Судя по бейджику, врача звали Мэри Кей Биглоу. Высокая и худая, она в данный момент выглядела сильно измученной. Интересно, подумал инспектор, сколько часов эта женщина провела на дежурстве? Он объяснил медичке, что его спутница Барбара Хейверс – та самая, кто обнаружил Рори Стэтем, так как у них на утро была назначена встреча. Поскольку ей была известна причина недавней смерти близкой подруги мисс Стэтем, Клэр Эббот, она заключила, что Рори каким-то образом имела контакт с тем же веществом, азидом натрия. Линли не стал использовать слово «убийство», хотя и понимал, что приход в больницу полиции наводил на такую мысль.

Мэри Кей ответила, что утверждать что-то еще рано, однако все меры предосторожности уже приняты. Пациентку лечат, как при симптомах отравления цианидом, – это единственный способ лечения при подозрении на отравление азидом натрия, если, конечно, врачи имеют дело именно с ним. Поэтому в данный момент пациентка получает внутривенно нитрит натрия и тиосульфат натрия.

Врач также сообщила о горизонтальном нистагме, порхающем треморе и высоком содержании лактатов в крови, а также о резко упавшем уровне калия. Сразу по прибытии пациентки Биглоу определила у нее остановку сердца, однако были приняты все меры для ее спасения. В данный момент состояние ее было стабильно критическим. Пациентка находилась в коме.

На вопрос Барбары, когда с Рори Стэтем можно будет коротко переговорить, врач ответила уничижительным взглядом.

– Если она останется жива в ближайшие сутки, это будет настоящее чудо. Но ни о каких разговорах не может быть и речи, – заявила она.

– Но это же азид натрия! – воскликнула Хейверс. – Тот самый яд, которым отравили…

– Да, это похоже на действие азида натрия, – согласилась Мэри Кей.

Судя по выражению лица Барбары, ответ врача ее удовлетворил. Как только Биглоу направилась к кофейному автомату, она повернулась к Линли.

– Я поняла это, как только увидела ее на полу, – сказала сержант. – Ей чертовски повезло, что я проникла к ней в квартиру, инспектор. Кто-то явно рассчитывал на то, что она долго пробудет одна и ее найдут не сразу. Эти женщины, она и Клэр Эббот, были связаны в жизни, и вот теперь – этим отравлением. Мы имеем смерть в Кембридже и покушение на убийство в Фулхэме, и не мне вам объяснять, что это значит. Или хотя бы что это может значить, если вы примете мою сторону.

Томас понимал это, но был не готов сделать шаг в этом направлении.

– Барбара, я не могу просить Изабеллу… – начал было он.

– Изабеллу, – с нажимом произнесла сержант. – Можете, черт побери, еще как можете!

Сам виноват, подумал Линли. Странная форма безумия подтолкнула его вступить в отношения с начальницей, и хотя это безумие проистекало из его горя, вызванного смертью Хелен, вряд ли это служило ему оправданием. Он никому не сказал даже слова о том, что стал любовником суперинтенданта Изабеллы Ардери. И бог свидетель, та тоже молчала по этому поводу. Но Хейверс не проведешь. Она сделала правильный вывод. Неправильным было лишь то, куда тот мог ее привести.

Почему-то она вбила себе в голову, что их с Ардери связь давала инспектору некую власть над суперинтендантом, в форме то ли шантажа, то ли некоей сентиментальной ностальгии по тому времени, которое они вместе провели в постели. Эх, знала бы сержант, насколько она заблуждается!

– Суперинтендант все решает сама, – сказала Томас Барбаре.

– Отлично. Значит, придется ее обработать. У вас получится. Надо будет поставить в известность Кембридж. Это тоже сделаете вы. Придется передать им результаты повторного вскрытия Клэр…

– Я уже отослал их Шихану. И даже поговорил с ним. И я вижу, куда вы клоните. Но это же нечестно. Этим, – инспектор кивнул на дверь изолятора, – должна заниматься местная полиция. Это их прерогатива. Смерть Клэр Эббот должна расследовать полиция Кембриджа. Если им понадобится помощь, они всегда могут…

– Шафтсбери, – сказала Хейверс. – Вы забываете о Шафтсбери.

– А что Шафтсбери?

– Там жила Клэр Эббот. И там же живет Каролина Голдейкер.

– Кто это?

– В ту ночь, когда умерла Клэр Эббот, она была в одном номере с нею. И Рори Стэтем недавно была в Шафтсбери, где они наверняка так или иначе общались.

– Вы хотите сказать, что это она убила Клэр Эббот? А потом попыталась убить Рори?

– Я пока ничего не утверждаю, но хотелось бы все выяснить. И в вашей власти помочь мне в этом. – Барбара несколько раз переступила с ноги на ногу. – Вы хотите видеть меня прежней? – спросила она. – Ведь все вы хотите видеть меня прежней, не так ли? Так верните меня! Но только на моих условиях. Дайте мне разорвать тот рапорт о переводе, доказав ей, на что я способна. Это единственный способ заставить ее это сделать. Клянусь вам, сэр! Я умоляю вас. Прошу вас, не вынуждайте меня становиться перед вами на колени!

Боже, такая, как она, способна любого привести в бешенство, подумал Линли. С другой стороны, какой ей смысл держаться за работу, если она не в состоянии выполнять эту работу так, как могла бы?

Челси, Лондон

Линли не сразу вернулся на Виктория-стрит, хотя и взял с Барбары Хейверс обещание, что сама она отправится именно туда. Доехав до Кингс-роуд, он влился в бесконечную вереницу машин, такси и автобусов, двигавшихся в направлении Слоун-сквер, и в конце концов зигзагами выехал к реке. Здесь, на углу Чейн-роу и Лордшип-плейс, стоял кирпичный дом его друга Саймона Сент-Джеймса.

Томас решил, что если и пытаться вступить в схватку с Изабеллой Ардери, то нужно хотя бы быть в курсе основных фактов. Дверь ему открыл сам Сент-Джеймс, появившись на пороге в обществе своей любимицы, длинношерстой таксы со странной кличкой Пич[9].

Обнюхав ноги гостя, в том числе и подметки его ботинок, Пич сочла их приемлемыми, после чего вернулась к своему прежнему занятию, а именно к выклянчиванию у хозяина кусочка тоста, который тот в данный момент жевал. Запоздалый «перекус», признался Саймон. Не желает ли Линли составить ему компанию? Правда, им придется самим заварить кофе и поджарить тосты. К сожалению, сейчас он дома один, и на помощь звать некого – ни жена, ни тесть не смогут помочь им в кулинарных делах.

Томас вежливо отказался и последовал за хозяином в комнату слева от входа, которая служила Сент-Джеймсу одновременно кабинетом и гостиной. Впрочем, вряд ли это место могло служить для приема гостей, так как было заставлено книгами от пола до потолка. Крошечный пятачок одной стены занимал небольшой викторианский камин, а все свободное пространство другой – черно-белые фото жены Саймона.

Сент-Джеймс признался гостю, что тот застал его за чтением, указав при этом на письменный стол, где среди стопок книг – видимо, научных монографий – стояла чашка кофе и тарелка с тостами. Что привело его друга в Челси, осведомился хозяин дома, если он отказывается даже от кофе и тостов?

Саймон сел в одно из двух обтянутых кожей кресел, стоявших перпендикулярно к камину напротив антикварного вида диванчика, на котором в данный момент, так и не дождавшись угощения, вертелась такса, по всей видимости, устраиваясь поудобнее перед тем, как вздремнуть. Гостю хозяин дома указал на второе кресло, на всякий случай еще раз спросив у Линли, уверен ли тот, что не хочет кофе.

– Абсолютно, – заверил его Томас. – Я только что выпил кофе в больнице Челси и Вестминстера. В знак примирения с Барбарой. Кстати, вполне себе удобоваримое пойло, что даже странно. Почти как в том кафе в Виндзоре, в которое мы с тобою часто хаживали.

Сент-Джеймс улыбнулся.

– Порошковый кофе, порошковое молоко, горячая вода из-под крана и кубики сахара, которые не растворяются… Смею предположить, в больнице вы оказались не ради этого кофе? – пошутил он.

Линли рассказал старому другу о Рори Стэтем, о том, как и в каком состоянии его коллега нашла несчастную женщину. Поставив кофейную чашку на столик между креслами, Сент-Джеймс включил лампу, чтобы разогнать сумрак дождливого дня.

– Полагаете, что это снова азид натрия? – спросил он.

– Хейверс считает именно так. С другой стороны, мисс Стэтем все еще жива. Такое возможно, Саймон? Когда мы с тобою говорили об этом, у меня возникло впечатление, что любая доза этого вещества смертельна.

Эксперт запустил пятерню в волосы. К слову, те у него всегда были длинными, взъерошенными и, завиваясь на кончиках, падали ниже воротника. Затем он зевнул, однако тотчас же извинился, сказав, что это все навевающая сон природа научных монографий, будь они неладны, и ответил на вопрос гостя. Все зависит от количества ядовитого вещества, сказал он, и от метода его применения. Например, в смеси с водой или кислотой он превращается в ядовитый газ. Вдыхание этого газа приводит к резкому снижению кровяного давления, за которым следует блокировка дыхания и смерть. Принятие яда вместе с едой или питьем – опять-таки, в зависимости от количества – стремительно дает такие симптомы, как кашель, головокружение, головная боль, тошнота и так далее. Что вовсе не обязательно приводит к летальному исходу, если вовремя приступить к лечению.

Однако здесь есть один нюанс, добавил Сент-Джеймс: при попадании в желудочно-кишечный тракт азид натрия смешивается с желудочным соком, делая жертву отравления опасной для окружающих.

– Образуется азотистоводородная кислота, – объяснил Саймон. – Неудивительно, что, общаясь с той женщиной, которую нашла Барбара, врачи предприняли меры предосторожности. Они не знают, каким способом отравляющее вещество попало к ней в организм, однако тот факт, что она все еще жива, указывает на то, что отравление произошло не в результате вдыхания газа, а скорее потому, что она проглотила яд с едой или питьем.

Линли задумался о том, мог ли кто-то проникнуть в квартиру Рори Стэтем и подмешать яд ей в пищу или питье, которые хранились у нее в холодильнике. Вполне вероятно, что у кого-то мог быть запасной ключ, но скорее всего, она могла, сама того не ведая, пригласить отравителя к себе домой. В конце концов, достаточно всего пары секунд, чтобы, пока хозяйка куда-то вышла, незаметно подсыпать яд… во что? В сахарницу? В картонку с молоком? В пачку мюсли?

– Конечно, – сказал Сент-Джеймс, как будто размышляя вслух, – это вещество настолько токсично, что, даже если его частички были на одежде той женщины, что умерла в Кембридже, это могло привести к тяжелому отравлению. И если эта вторая женщина, как ее имя, Томми?

– Рори Стэтем.

– Если у Рори Стэтем был контакт с азидом натрия при прикосновении к одежде…

– С какой стати ему быть на ее одежде?

– Если она сама себя отравила. Если не предприняла мер предосторожности, подмешивая яд в воду, чай, кофе, вино, в прохладительный напиток.

– Барбара тысячу раз отвергла предположение о самоубийстве Клэр Эббот, Саймон. Она была на пике профессионального успеха. – И инспектор поведал другу все: про Клэр, ее книгу, продажи, скандальную репутацию автора, о которой Сент-Джеймсу, давнему читателю газет, было хорошо известно. – Барбара утверждает, что это невозможно.

– Порой в самоубийство трудно поверить, – согласился эксперт. – Все это – ее слава, как феминистки и писательницы – лишь внешние признаки успеха. Что же касается души Клэр Эббот… Все могло быть иначе.

– Хорошо, на мгновение представим, что это так – что она приняла дозу азида натрия, чтобы свести счеты с жизнью; но где, скажи на милость, она могла раздобыть это вещество?

– В лабораториях, больницах, частных клиниках, – ответил Сент-Джеймс. – В любом месте, где имеются реактивы.

– А как обращаться с ним, попади оно в чьи-то руки?..

– Если кто-то ее убил, ты это хочешь сказать?

– Именно.

– Тот, кто его раздобыл, должен был заранее знать о его смертоносных свойствах, особенно при вдыхании в виде газа или пыли. Однако риск можно минимизировать. Хирургическая маска, латексные перчатки, тщательная чистка и стирка собственной одежды, а еще лучше – ее утилизация после того, как в ней работали с ядом, подмешивая его во что-нибудь. Это существенно снизило бы риск, как я уже сказал.

– А что потом? Допустим, было использовано не все количество азида натрия? Куда девать остаток?

– Это белый кристаллический порошок, – пожал плечами Саймон. – От него можно и не избавляться, достаточно замаскировать под что-то безобидное. Можно во что-то плотно укупорить и выбросить вместе с мусором, чтобы оно оказалось на свалке. Мир сходит с ума от угроз террористов. Мне же кажется, что правительству пора обязать мусорщиков обзавестись собаками, чтобы те обнюхивали мешки с бытовыми отходами на предмет азида натрия.

Линли кивнул. Разумное умозаключение. И все же он сказал:

– Мне кажется, есть десятки, если не сотни, способов отравить человека, не прибегая к чему-то настолько опасному для жизни самого отравителя.

– Конечно. Но, Томми, не забывай о том, что первый патологоанатом, производивший вскрытие, сделал вывод, что это был приступ, вызванный сердечной аритмией. Не заподозри ее подруга, что здесь что-то нечисто, не будь она знакома с Барбарой, не попроси ты меня ознакомиться с результатами первого вскрытия, – и возможное убийство все приняли бы за естественную, хотя и скоропостижную смерть, на чем все и закончилось бы. В данном случае – если это действительно убийство, – орудие было выбрано блестяще. Теперь тебе остается найти того, кто в совокупности обладает врожденным умом, хитростью и способностью ненавидеть жертву так сильно, чтобы расправиться с нею.

– И с Рори Стэтем.

– Верно. И с Рори Стэтем. Такая вот работа идет тебе прямо в руки.

– Нет, это будет работа Барбары, если все пойдет по-моему, – ответил Линли.

Виктория, Лондон

– Сколько у меня есть способов сказать «нет», Томми? – спросила суперинтендант Изабелла Ардери и аккуратно сложила на тарелке вилку и нож, показывая, что с блюдом покончено. Она заказывала камбалу, а Линли – стейк. По словам Изабеллы, ее заказ был приготовлен самым превосходным образом. Увы, ее сотрапезник не мог сказать о себе то же самое.

Он уговорил ее пойти с ним пообедать в ресторан Скотленд-Ярда вместо ее обычного «перекуса», состоявшего из сандвича в кабинете за столом или же вообще на ходу. Начальница приняла его предложение, и они поели вдвоем в спокойной обстановке, где им никто не мешал, так как в этот час в ресторане уже никого не было. Это дало Томасу возможность как бы невзначай завести разговор о смерти одной особы и об отравлении другой, а также о двух расследованиях и вполне логичной необходимости наладить обмен информацией между этими двумя на первый взгляд независимыми расследованиями.

– Поскольку здесь так или иначе было замешано Шафтсбери, возникало немало сложностей, и кто поручится, что нечто важное для выяснения истины не окажется за кадром, не будет отброшено, проигнорировано или намеренно заметено под ковер? – рассказывал он. – В конце концов, дело может закончиться внутренним расследованием из числа тех, что тянутся месяцами, портят всем кровь и стоят кучу денег. Мы же этого не хотим, не так ли?

– Нас это не должно касаться. – Ардери говорила довольно мягко, но Линли уловил в ее глазах холодный блеск предостережения.

Тем не менее инспектор продолжал гнуть свою линию. В данном случае, подчеркнул он, суперинтенданту неплохо бы задуматься о происхождении азида натрия. Он ведь должен был откуда-то появиться? Потом яд осторожно подмешали в некое вещество, которое жертва проглотила, вдохнула или же оно проникло в организм через кожные покровы. Значит, необходимо провести экспертизу личных вещей обеих жертв. Изабелла согласна с этим, не так ли?

– Разумеется, но, боюсь, не в нашей власти отдавать распоряжения насчет каких-либо судебных экспертиз, – заявила Ардери. – Могу я попросить счет? Пусть каждый заплатит сам за себя. Ведь я не пошла у тебя на поводу, как ты надеялся. В противном случае я буду чувствовать себя виноватой за то, что ты заплатил за меня, что вызовет у меня несварение.

– Выслушай меня, – попросил Линли.

– Когда уже нет никакой разницы, верно? – вздохнула женщина и, кивком подозвав официанта, попросила принести кофе. – Хорошо. У тебя есть десять минут. Рассказывай.

И Томас рассказал ей, что в результате ошибочного заключения кембриджского патологоанатома, который счел, что Клэр Эббот умерла от естественных причин, вещи покойной, которые находились в Кембридже и ранее побывали в местной полиции, затем были отправилены ее подруге и редактору Рори Стэтем.

Эти вещи – где бы они сейчас ни находились, предположительно в Шафтсбери, – необходимо вернуть в Кембридж для тщательного исследования. Тем временем квартирой Стэтем должны заняться криминалисты. Кроме этого, необходимо самым внимательным образом осмотреть оба дома Эббот. Одним должны заняться полицейские Шафтсбери, другим – люди из полицейского участка Бишопсгейт, поскольку тот – ближайший к ее лондонскому дому.

При этом следует признать: шансы, что все эти следственные группы будут работать в тесном контакте, обмениваясь любой информацией, способной пролить свет на то, что случилось с обеими женщинами, увы, мизерные.

Изабелла даже бровью не повела. Ее лицо оставалось бесстрастной маской даже в тот момент, когда принесли кофе, а также молоко и сахар, к которым она, впрочем, даже не притронулась.

– Один и тот же человек убил первую женщину и едва не убил вторую, – сказал Линли. – Мы имеем дело с одним и тем же инструментом убийства…

– Пока точно неизвестно, Томми, имеем ли мы в первом случае дело именно с убийством, – возразила его начальница. – Кроме того – если только ты у нас не ясновидец, – еще не доказано, что второй случай идентичен первому.

– Послушай, Изабелла…

Суперинтендант пристально посмотрела подчиненному в глаза.

– Шеф, но может ли быть иначе, если состояние обеих практически одинаково? – сделал еще одну попытку убедить ее инспектор.

– Ну да, одна мертва, вторая пока еще жива…

– Она в коме. Отчаянно цепляется за жизнь.

– …я бы не решилась назвать эти два случая идентичными. Кстати, и ты, Томми, тоже. И сержант Хейверс. Ведь, как я понимаю, это все как-то связано с Барбарой Хейверс, верно? Ты не стал бы приглашать меня на обед лишь затем, чтобы уговорить меня передать это расследование тебе. Неужели тебе больше нечем заняться?

Линли решил подойти к делу с другой стороны. Уцепившись за предыдущую фразу собеседницы, он сказал:

– Лично я сильно сомневаюсь, Изабелла, что трезвомыслящий человек выберет азид натрия, чтобы свести счеты с жизнью.

Ардери бросила на него колючий взгляд, недовольная тем, что он в который раз назвал ее по имени, но ничего не сказала. Томас же продолжил:

– Подумай сама. Две женщины, одна в Кембридже, другая в Лондоне. Обе фактически были одни, когда это случилось. Обе стали жертвами одного и того же смертельного яда.

– Согласна, это подозрительно, или как ты там обычно говоришь в таких случаях, – кивнула Изабелла. – Но только в том случае, если вторая женщина была отравлена тем же самым ядом. Чего мы – когда же ты, наконец, уяснишь это для себя! – пока не знаем. Но в любом случае, мы не станем лезть в чужое расследование. Потому что так не делают. Насколько мне известно, расследование смерти в Кембридже начнется в тот момент, когда тамошняя полиция получит отчет о повторном вскрытии, что произойдет уже сегодня, если уже не произошло. Полиция Фулхэма займется делами, как только определится ситуация со второй женщиной, которая – согласись, мы пока не можем этого отрицать – могла совершить попытку самоубийства.

– Она звонила Барбаре Хейверс, оставила сообщение, и они договорились о встрече. Не похоже на пролог к самоубийству. Согласись, вряд ли ее звонок Барбаре предполагает отчаяние, которое бы подтолкнуло ее покончить с жизнью.

– Она потеряла подругу, Томми. Любимого человека. Она никак не ожидала, что та скоропостижно скончается, и потому была убита горем. Ей казалось, что мир рухнул, а ее собственная жизнь утратила всякий смысл… – Заметив выражение лица Линли, Ардери поспешила добавить: – Господи. Извини меня. Я не подумала.

Впрочем, ее собеседник не собирался развивать тему смерти Хелен.

– Она не стала бы лишать себя жизни, чтобы бросить собаку одну в квартире, – привел он еще один аргумент. – Она бы как-то распорядилась насчет животного.

– С каких это пор ты стал защитником животных? И где она, кстати?

– Ты о ком?

– О собаке, конечно. Что с ней? Если ты уже не отвез ее в Баттерси…

– Это не простая собака, а специально дрессированная, – ответил Линли. – Я не собираюсь отдавать ее в собачий приют, пока ее хозяйка в больнице.

– И? Где же она? Только, пожалуйста, не говори мне, что ты привязал это несчастное существо к ножке стола.

– Обычно я не привязываю собак, – сухо ответил инспектор.

– Черт побери, Томми!..

– Она внизу.

– Что?

– Пес. Внизу. Он лежит под моим столом. Кстати, он ни к чему не привязан.

– Ты невозможен! Сделай с ним что-нибудь, немедленно! Ты не можешь устраивать на службе свой личный собачий приют. Хотя, если честно, порой мне кажется, что у нас тут настоящий зоопарк.

– Конечно. Зоопарк, – подтвердил Линли, уже зная решение проблемы с собакой Рори Стэтем. – Это лишь на короткое время. Я знаю, куда его определить.

– Тогда займись этим делом.

– А как насчет второго?.. Шеф, вам хватило одного телефонного звонка, чтобы договориться с Бервиком-на-Твиде. Я знаю, что и сейчас вам тоже хватит одного телефонного звонка. Кроме того… Барбара намерена доказать вам, что она ценный кадр. Чтобы вы перестали сомневаться на ее счет.

– Она ждет, что я разорву на клочки ее рапорт. Но, должна сказать тебе, этого не произойдет.

Томас вздохнул. Они с Ардери так и ходят кругами – и вечно возвращаются к одному и тому же.

Он потянулся за оставшейся на тарелке булочкой и, спрятав ее в карман, кивком попросил официанта принести счет.

– Зачем тебе эта булочка? – потребовала у него отчета Изабелла.

– Отдам ее псу, – ответил Линли.

Октябрь, 15-е

Белсайз-парк, Лондон

На следующий день ему снова пришлось продержать Арло у себя на работе – спасибо коллегам, предложившим помощь.

Те сотрудники, кто был в данный момент свободен, выгуливали пса, другие тайком совали ему под стол еду, третьи в случае возможной опасности спешили спрятать его в мужском или женском туалете. Благодаря их совместным усилиям пребывание собаки в стенах Скотленд-Ярда в течение всего дня оставалось для суперинтенданта Ардери тайной. Кстати, Линли потребовался всего один этот дополнительный день – вечером он договорился поужинать в обществе Дейдры.

Этот вечер обещал знакомство с ее новой кухней, в которой, как заявила Дейдра, она приготовит для него вкусный праздничный ужин, соответствующий той красоте, которую ей в ходе ремонта удалось создать в этом святилище кулинарного искусства. Пока что Томас видел кухню лишь краем глаза – Дейдра тогда не разрешила ему войти внутрь, заявив, что ей еще предстоит «самая серьезная часть работы». По этой причине сегодня инспектор, направляясь к ней в гости, помимо Арло, захватил еще и шампанское.

Дейдра увидела рядом с ним пса сразу, как только открыла входную дверь.

– Ой, кто это у нас здесь? – воскликнула она. – Какой милашка! Ну и мордашка у него! У тебя теперь собака, Томми?

Линли ловко увильнул от ответа. Сунув хозяйке бутылку шампанского, он чмокнул ее в щеку и сообщил правду:

– Я соскучился по тебе.

– Неужели? – удивилась женщина. – Прошла всего неделя. Или уже десять дней? Неважно. Я тоже скучала по тебе. Извини, ушла в ремонт кухни с головой. Использовала каждую свободную минутку. Зато теперь все готово. Ты должен это увидеть.

Томас проследовал за ней и в восхищении застыл в дверях.

Все, кроме электропроводки и водопроводных труб, Дейдра, как обычно, сделала своими руками. Нет, она просто удивительная женщина, подумал инспектор.

Это была Кухня с большой буквы, шедевр дизайнерского искусства. Всевозможные штуки из нержавеющей стали, гранитные столешницы, кафельная плитка, стильные кухонные шкафчики, современное освещение, плита с шестью конфорками, микроволновка, кофеварка… Паркет на полу, стеклопакеты на окнах, стены заново оштукатурены и идеально покрашены. Уютная столовая зона с французскими окнами, выходящими в будущий сад.

Линли повернулся и посмотрел на Дейдру.

– Интересно, есть ли что-то такое, чего ты не умеешь? Помнится, я не понадобился тебе, чтобы заменить стекло тогда, в Корнуолле.

– Это когда ты его разбил, пытаясь забраться в мой коттедж? – улыбнулась хозяйка.

– Неужели? Нет. Но это дало тебе работу, я же видел, что она была тебе нужна.

– Возможно, – ответила Трейхир. – Но, наверное, куда больше мне нужен был ты.

– Это та самая фраза, которая обычно уводит мужчин и женщин прямиком в спальню.

– Неужели?

– Скажи мне, что ты уже закончила с ее ремонтом.

– Спальни? Пока еще нет.

Кстати, задумался Линли, это решение отложить ремонт спальни напоследок продиктовано необходимостью сначала закончить более сложные дела, или же она просто пытается держаться от него на расстоянии? Впрочем, он не особенно возражал, когда подруга предлагала ему устроиться в спальном мешке на раскладушке.

Увы, это не позволяло ему оставаться у нее на ночь, что, разумеется, слегка раздражало. Как и то, что она по-прежнему упрямо отказывалась оставаться на ночь в его доме. Дейдра ужинала с ним и позволяла себе соблазниться предложением провести часок-другой в его спальне, но этим все и ограничивалось. Не из-за Хелен, объяснила она ему. Просто боится, что привыкнет проводить в его доме слишком много времени.

– Что плохого в том, что ты привыкнешь? – спрашивал ее полицейский.

– Думаю, ты сам знаешь ответ на этот вопрос, – сказала Трейхир и обвела рукой его дом на Итон-террас.

Линли заставил себя посмотреть на это жилище ее глазами. Дело не в том, что антиквариат в этих комнатах принадлежал его предкам еще тогда, когда не считался антиквариатом, и не в картинах на стенах, не в столовом серебре в серванте или фарфоре в буфете. Само наличие этих вещей подчеркивало разницу между ними. Это был своего рода Рубикон, который, по мнению Дейдры, ни он, ни она не могли перейти.

Взяв шампанское у него из рук, она достала два бокала, а затем извлекла из холодильника поднос с закусками, чтобы устроить, как она выразилась, «шведский стол».

Сама Дейдра не ела сегодня с утра и рассердится, если он не голоден, сообщила хозяйка. Она разлила шампанское, и они чокнулись бокалами. Взяв руку своего гостя, Дейдра прижала ее к своей щеке.

– Я так рада видеть тебя, Томми! – сказала она. После чего спросила про собаку.

– Ах да, Арло… – вспомнил о песике инспектор.

Он кратко рассказал все, что знал, о том, какую роль играл этот пес в жизни Рори Стэтем, а также о состоянии Рори, которая теперь лежала в реанимации, и о смерти ее подруги, Клэр Эббот. Он объяснил Дейдре, как к нему попала собака Рори, и сообщил о роли Барбары Хейверс в этом деле.

Трейхир была в курсе того, насколько шатко положение у Барбары в Скотленд-Ярде. Линли еще несколько недель назад поведал ей о том, что сержанта Хейверс ждет перевод на север Англии, якобы по ее же «просьбе». О чем он умолчал, так это о своей причастности к недавнему клубку событий – смерти в Кембридже и отравлении в Лондоне, если, конечно, последнее было отравлением. Что, кстати, потребовало от Томаса сделать второй, куда менее официальный, звонок старшему суперинтенданту полиции Кембриджа Дэниелу Шихану.

А все из-за Изабеллы, убедил он себя перед тем, как связаться по телефону с Шиханом. Она столь же упряма в отношении Барбары Хейверс, как сама Барбара упряма в своем желании включиться в расследование, которое не относится к ведению лондонской полиции. Но если упрямство сержанта Хейверс могло, как казалось инспектору, принести положительный результат, то упрямый отказ Изабеллы дать Барбаре пространство для маневра был как будто специально рассчитан на то, чтобы та еще раз оступилась.

В разговоре с Шиханом Линли был честен и не стал ничего скрывать. Наоборот, он сообщил своему кембриджскому коллеге чистую правду. Сержант Хейверс должна расследовать дело о смерти Клэр Эббот, с тем чтобы доказать свою профессиональную состоятельность суперинтенданту Изабелле Ардери, сказал Томас.

А еще, добавил он, это расследование нужно ей для того, чтобы многое доказать самой себе. Она получит возможность действовать в соответствии с указаниями суперинтенданта Ардери: подчиняясь приказам свыше, в то же время следовать собственным инстинктам – в рамках разумного, конечно же.

Дэниел помнил Барбару, что было неудивительно: в свое время, расследуя в Кембридже убийство студентки, они с Хейверс провели несколько дней в его участке, выступая посредниками между тамошней полицией и руководством колледжа Святого Стефана. И как только Линли объяснил, в чем заключается сложность ситуации – одна смерть, одно отравление тем же ядом, два места преступления и третье место, где у первой жертвы был дом, – Шихан согласился в меру своих сил помочь ему в деле привлечения к расследованию Барбары.

Когда такая договоренность была достигнута, ярость Изабеллы, если честно, слегка обескуражила Томаса. Ее вопль – «Инспектор Линли, немедленно ко мне в кабинет!!!» – напомнил ему школьные дни, хотя лично его никогда не вызывали для хорошей взбучки в кабинет директора, ибо он был образцовым учеником. Когда же суперинтендант не разрешила ему закрыть дверь ее кабинета – дабы ее недовольство стало известно всем, кто находился рядом – он отнесся к их разговору, как к малоприятной неизбежности, которую просто следует пережить.

– Ты намеренно провернул этот сговор вопреки моим распоряжениям! – прошипела начальница. – Черт побери, я не я буду, если не подготовлю бумаги для твоего перевода куда-нибудь на Гебриды!!!

В ответ на мягкую, хотя и абсолютно фальшивую реплику провинившегося полицейского – «Шеф, я представления не имел…» – Ардери схватила карандашницу и запустила ею в него.

– Молчать, черт тебя побери!!! – рявкнула она. – Я разговаривала с Шиханом, он обратился ко мне с просьбой, подготовил почву, а все остальное – история. И все же я заставлю вас выслушать меня, инспектор, причем внимательно! Если вы еще раз проигнорируете мои указания по кадровым вопросам или чему-то другому, я напущу на вас бюро по расследованию внутренних жалоб прежде, чем вы поймете, откуда на вас обрушился удар. Да как вы посмели проворачивать у меня за спиной ваши аферы?! Не говоря уже о возмутительном оправдании ваших действий – якобы ради расследования, которое, между прочим, даже не относится к нашей юрисдикции!..

– Изабелла… – Линли шагнул к двери, чтобы закрыть ее.

– Стой, где стоишь! – рявкнула на него Ардери. – Я не дам тебе сдвинуться с места даже на дюйм, пока ты не выслушаешь меня до конца! Понятно?

Инспектор пристально посмотрел на нее и сделал вдох, чтобы успокоиться.

Суперинтендант, очевидно, заметила это, потому что сказала:

– Не привык к такому обращению? Твоя светлость ни разу за свою карьеру не получала головомойку? Так выслушай же меня. В следующий раз, когда ты посмеешь интриговать, этот раз станет твоим последним. Я здесь старшая. Ты – нет. Это не игра, инспектор. Ваших шахматных фигур здесь нет. А теперь убирайтесь к черту с глаз моих долой!

Линли шагнул к выходу, получив на это разрешение, но вместо того, чтобы выйти, закрыл дверь.

– Убирайся! – снова вспыхнула Ардери.

– Изабелла! – воскликнул он.

– Шеф! – крикнула разъяренная женщина. – Начальник! Мэм! Суперинтендант! Ты когда-нибудь делаешь то, что тебе не хочется делать?

Томас шагнул к ней. Ардери сидела за столом, но он не стал подходить к ней, а просто остановился напротив и тихо проговорил:

– Тебе кажется, будто я занимаюсь самоуправством в делах, которые меня не касаются.

– Чертовски верно сказано.

– Чего ты в упор не видишь, так это что в данный момент от нее никакой пользы.

– От нее никогда никакой пользы.

– Неправда. И сейчас, и раньше. Да, она трудный человек. Ей нужна твердая рука. Она…

– Ты спятил.

– …считает, что способна угодить тебе лишь в том случае, пока держит свои мысли при себе, до последней буквы ограничивая себя тем, что ей было приказано. В результате она действует на таком узком поле, что в ней не остается ничего из того, что когда-то сделало из нее хорошего полицейского, – ее упрямство, ее желание рисковать, немного изобретательности, если тебе угодно. Ей нужно дать возможность доказать себе и вам, что она способна сразу на две вещи: быть отличным полицейским и по-прежнему подчиняться приказу, когда слышит его. Вы знаете это, шеф. Я знаю, что вы знаете, потому что вы сама – отличный полицейский.

– Прежде всего, она не умеет подчиняться приказам, когда не слышит их! – оборвала его Изабелла.

– В том-то и дело, – согласился Линли. – Согласен, тут мне крыть нечем. Но хотелось бы увидеть…

– Ты не обязан ничего делать. Ты становишься таким же несносным, как и она, я же не позволю никому, кто находится у меня в подчинении…

– Согласен, шеф, я нарушил правила, – смиренно ответил Томас. – Я это знаю. Если вы хотите натравить на меня бюро внутренних расследований, я это пойму и приму, как лекарство.

– Сколько угодно! Вот только не надо демонстрировать мне свое благородство! Иначе меня сейчас вытошнит прямо на стол.

Инспектор удивленно посмотрел на начальницу. Та ответила ему испепеляющим взглядом.

– Что ты хочешь от меня? – спросил он.

– Чтобы ты служил примером, – отчеканила она. – Чтобы выслушал меня. Чтобы проявил хотя бы капельку уважения. – Изабелла резко отвернулась к окну. Впрочем, это было сделано скорее машинально, нежели намеренно. Ее пальцы сжались в кулаки. Линли знал, что это означает: ей хотелось выпить. Ардери хранила спиртное в сумочке или в ящике письменного стола – две или три крошечных бутылочки джина или водки, которые выдают во время авиаперелетов или бог знает где еще. И это он ее до этого довел.

– Изабелла, прости меня, – произнес Томас.

Женщина покачала головой, но ничего не сказала. Линли тоже.

Наконец она повернулась к нему.

– Я назначаю тебя ответственным за это расследование. Даже не вздумай спорить. Но это еще не значит, что ей все дозволено. В ту секунду, когда она скажет хотя бы слово какому-нибудь журналюге…

– Она не скажет.

– Тогда убирайся отсюда. Оставь меня, Томми.

– Изабелла…

– Шеф, – поправила его суперинтендант. – Шеф…

– Ты не…

– Не пожалею об этом? – Изабелла выгнула бровь. – Ты это собирался сказать?

Что было не так, и они оба это знали. «Ты ведь не будешь пить?» – этот вопрос буквально повис между ними.

– Извини, – сказал инспектор. – Я буду следить за каждым ее шагом.

– Давай, не то последствия будут самые скверные.

– Понял, – ответил Линли.

– Свободен, – произнесла его начальница.

Вечером Томас пересказал все это Дейдре, закончив словами:

– Слава богу, она не знала, что в это время пес оставался у меня в кабинете.

– Ну, ты даешь, Томми! Отлично ее понимаю, – усмехнулась его подруга.

– В этом-то все и дело, – согласился Линли. – Я тоже это понимаю.

– То, что касается собаки?

Арло нашел в гостиной кучу пыльных простыней и разворошил ее, а затем шумно вздохнул и устроился своей мохнатой тушкой на полу, чтобы вздремнуть. В лондонской полиции он провел долгий и утомительный день: гулял, кушал и служил объектом всеобщего обожания.

– Ах, да, собаки, – произнес Томас. – Его зовут Арло. Я не знал, куда его деть, и взял к себе. Понятия не имею, что это за порода, но он прекрасно выдрессирован. Скорее, это человеческая тень, а не собака.

Ветеринар опустилась перед псом на корточки. Арло поднял голову и вопросительно посмотрел на нее. Женщина протянула ему руку. Он обнюхал ее пальцы и снова положил голову на лапы. Впрочем, собачьи глаза по-прежнему смотрели на Трейхир. «Все-таки я неотразим», – подумал Линли.

Дейдра не стала противиться его обаянию.

– Конечно, Томми, – сказала она.

– Что?

– Я присмотрю за Арло, пока его хозяйка в больнице. Поскольку он дрессированный пес, я могу брать его с собой на работу. Когда работаешь в зоопарке, какая разница, животным больше, животным меньше… Думаю, он будет ездить в корзинке, которую я поставлю на багажник велосипеда. Тесновато, конечно, но ничего, привыкнет. – Трейхир погладила Арло по голове. – Какой же ты у нас породы, дружок? Мы это непременно выясним.

– Не дворняжка? – поинтересовался Томас.

Дейдра прикрыла собачьи уши и оглянулась через плечо на Линли.

– Не оскорбляй его, прошу тебя! – произнесла она, после чего добавила, обращаясь к псу: – Он не нарочно, Арло. Мужчины иногда бывают такими… Как бы это точнее выразиться?.. Они бывают ужасно невежественными, когда дело касается генеалогии.

– Я привык считать, что в этом отношении я не из их числа, – парировал полицейский.

Его подруга встала и с нежной улыбкой оглядела его с ног до головы.

– Хочешь знать правду? – спросила она. – Ты вообще не из их числа.

Октябрь, 16-е

Фулхэм, Лондон

Выбора у Барбары Хейверс не было. Она мечтала расследовать это дело. Она уже его расследовала. И для нее было важно доказать, что она способна работать, не выходя за рамки дозволенного – что, собственно, в данный момент и грозило ей отнюдь не безоблачным будущим в Бервике-на-Твиде. И, главное, она легко могла там оказаться.

И вот теперь перед ней замаячила совершенно иная перспектива: расследование обстоятельств смерти Клэр Эббот и отравления Рори Стэтем отдадут ей одной. Частично это был ее индивидуальный путь к искуплению грехов и славе, частично – перчатка, брошенная ей суперинтендантом Изабеллой Ардери.

Но сержант вдруг обнаружила, что ее перехитрили, сделав лишь шестеренкой в механизме, которым управлял инспектор Линли. Согласитесь, это было далеко от воплощения ее девичьих грез. Более того, оказалось, что ей придется работать бок о бок с коллегой, сержантом Уинстоном Нкатой.

Барбара отлично знала, зачем к ней приставили Уинстона. Томас хотел, чтобы Нката зорко следил за тем, чтобы она не сбилась с пути истинного, а любая ее творческая мысль становилась бы известна ему уже через наносекунду.

Это было унизительно. Несправедливо. Нечестно.

На ее робкое «но, инспектор…» Линли ответил стальным взглядом поверх очков, и она тотчас же поняла, что разговор лучше оставить.

Мельница слухов ускорила обороты, как только в ее жернова попала новость о ссоре Томаса с суперинтендантом Ардери. По словам главного источника информации – по имени Доротея Гарриман, – дело дошло до того, что начальница чем-то кинула в инспектора.

– Орала как пьяный студент, шляющийся по улице в два часа ночи, – таковы были слова секретарши. – Признаюсь честно, детектив-сержант Хейверс, я испугалась, что буду вынуждена вмешаться.

В общем, дальнейшие споры с инспектором Линли исключались. И Барбара была вынуждена смириться: увы, за ее нынешней жизнью будет зорко следить высоченный детина, бывший уличный хулиган из Брикстона. Впрочем, судьба могла обойтись с ней куда более жестоко, решила она.

Для Хейверс и Нкаты начался их первый день вдвоем. Уинстон сидел за рулем своей новенькой «Тойоты Приус». Барбара попросила высадить ее возле больницы Челси и Вестминстера. Она зайдет проведать Рори Стэтем, а он пусть отправится осматривать ее квартиру, предложила девушка и объяснила напарнику, что надеется задать пострадавшей несколько вопросов – если, конечно, та пришла в сознание. Если они будут заниматься делами параллельно, это позволит сэкономить время и усилия и…

– Я пойду вместе с тобой, Барбара, – ответил Уинстон.

Напарница посмотрела ему прямо в глаза.

– Уинни…

На это Нката пожал плечами и сказал:

– Да мне не влом.

И Барбара поняла: спорить бесполезно.

Доктора Биглоу они нашли рядом с изолятором. Впрочем, им хватило нескольких слов, чтобы понять: сегодня никаких разговоров с Рори Стэтем не будет. Состояние пациентки, как объяснила им врач, стабильное, но это никоим образом не следует воспринимать как хороший знак. При таких отравлениях люди пару дней могут находиться в стабильном состоянии, но затем оно резко ухудшается и они умирают. Такое нельзя исключать, и нет, она не позволит им даже взглянуть на Рори, тем более что та все еще не пришла в сознание.

Тогда полицейские поехали на квартиру Стэтем, где застали трех криминалистов. Те, злые, сидели в микроавтобусе перед домом, дожидаясь, пока кто-нибудь откроет им дверь на место преступления. Надев комбинезоны, перчатки и бахилы, они протянули защитный комплект Барбаре, после чего озабоченно посмотрели на Уинстона, как будто сомневались, что найдут для него соответствующий размер. Впрочем, каким-то неведомым образом они ухитрились нарядить и его.

Здесь, в доме Рори, Хейверс с облегчением отметила, что Нката не стал возражать по поводу разделения обязанностей. Начнет он с опроса жильцов соседних квартир. Нужно было выяснить, были ли у Виктории гости в тот день или вечер, когда произошло отравление. Тем временем Барбара с коллегами собиралась отправиться в квартиру редактора, где они соберут все, что могло содержать азид натрия.

Перед порогом квартиры криминалисты надели дополнительные костюмы химзащиты. Поскольку для Барбары костюма они не захватили, ей посоветовали вообще не заходить внутрь. Впрочем, тот факт, что ей предложили комбинезон, свидетельствовал о том, что эти парни знали: она проигнорирует их совет. Так оно и было. Сержант сказала им, что уже побывала в квартире и, как видите, по-прежнему жива. Так что нет ничего страшного в том, если она заглянет в квартиру еще разок. Правда, на всякий случай, в соответствии с правилами осмотра места преступления, девушка набросила на голову капюшон комбинезона и надела перчатки.

Войдя в квартиру, криминалисты рассеялись по всем комнатам, чтобы заняться своей работой, а Барбара прямиком направилась к письменному столу Рори. Над столом висел помещенный в рамку плакат, на котором французские красотки лихо отплясывали канкан. Она уже собралась сесть в кресло и взяться за дело, когда один из экспертов кивком указал на дверь в кухню, добавив, что на автоответчике мигает огонек.

Хейверс подошла к телефону, пару секунд понаблюдала за работой криминалиста, который был занят тем, что вытаскивал все из холодильника, и попыталась угадать, где на телефоне кнопка воспроизведения. И как только поняла это, то сразу же прослушала все четыре сообщения, что были на автоответчике.

Первое было от женщины, позвонившей для того, чтобы сказать, что профессор Окерлунд еще раз подумал об авансе и что хотя он не в восторге от предложения, однако не желает прерывать прекрасные во всем прочем отношения с ее издательством и по-прежнему считает, что его предложение книги про маленьких принцев и уместно, и своевременно. Более того, профессор не сомневается, что продажи книги докажут его правоту. Барбара не поняла, о чем идет речь, помимо того, что это было как-то связано с изданием некой книги. Зато понять второе сообщение оказалось гораздо проще.

«Рори, это снова Хизер. Отец считает, что мама не хочет устраивать вечеринку. Говорит, она рассердится, если мы ее все же устроим. Будет лучше, если мы отведем ее куда-нибудь в ресторан. Позвони мне, договорились? Я пыталась звонить тебе на мобильный. Почему не отвечаешь?»

Затем прозвучал голос самой Барбары, сообщивший Стэтем, что она скоро приедет с результатами повторного вскрытия.

И, наконец, звонок помощницы Виктории из издательства: «Рори, ты что, устроила себе выходной? Ты не забыла, что сегодня днем у тебя встреча с мистером Ходдером?»

Сержант сделала в блокноте заметки по каждому звонку, после чего принялась искать мобильник Стэтем. Тот оказался подключен к зарядному устройству и лежал на столике возле дивана. Его тоже надо было самым тщательным образом осмотреть и проверить звонки. Идеальная работа для Уинстона, когда тот закончит пугать соседей. Нката с любой техникой на «ты», тогда как сама она полный ноль в том, что касается гаджетов сложнее пульта для телевизора, да и к пультам тоже относится с опаской.

Барбара вернулась к столу и стоящему с ним рядом деревянному канцелярскому шкафу с двумя выдвижными ящиками. Начать девушка решила со шкафа. В нем обнаружилась стопка скоросшивателей, причем на каждом были наклейки с аккуратно написанными женскими именами.

В скоросшивателях оказались всевозможные печатные материалы: распечатки статей из Интернета, журнальные и газетные вырезки… В свое время кто-то провел не один час в библиотеке, занимаясь их поисками. Просмотрев их, Барбара поняла, что это темы будущих книг, а может даже, и предложения, которые Рори делала авторам, чье имя значилось на том или ином скоросшивателе.

В первой папке лежали вырезки про конкурсы красоты среди детей в США. На таких конкурсах пятилеток и шестилеток наряжают, красят и делают им прически, превращая маленьких девочек в миниатюрные подобия взрослых женщин. Вторая папка содержала жуткие материалы о женском обрезании в странах Африки. В третьей рассказывалось о частых «случайных» пожарах в кухнях молодых замужних женщин в Индии, чьи семьи были не в состоянии раскошелиться на «приличное» приданое.

Нашлись в папках и материалы об изнасилованиях все в той же Индии, а также о побивании камнями женщин, обвиненных в супружеской измене, – обычная история в странах, где у власти стоят исламские фундаменталисты. Следующей темой было умерщвление новорожденных младенцев женского пола в Китае. Сержант поискала на этих скоросшивателях имя Клэр Эббот, но не нашла.

Вернулся Уинстон.

– По нулям, – коротко сообщил он. – Только одна чувиха внизу. Несла какую-то хрень о «ненормальной растрёпе», которая якобы ломилась в дверь Рори пару дней назад. Это ее слова, а не мои, Барб. Извини. И это все. Кроме этого, никто ничего не знает. Похоже, она тут особо ни с кем не общалась. А ты что нарыла?

– Причины, чтобы завязать с мужиками навсегда, – ответила Хейверс.

– Например?

– Материалы, которые собирала Рори. Ты можешь сходить в спальню и посмотреть, что там?

Нката отправился выполнять ее просьбу, а Барбара вытянула второй ящик. Там тоже оказались скоросшиватели, в которых, судя по всему, хранились предложения новых книг. Она быстро их просмотрела, в надежде наткнуться на имя Клэр Эббот, и на этот раз оно отыскалось.

На этикетке одной из папок было написано: «Анонимный адюльтер. Клэр Эббот». Внутри был титульный лист с полным названием: «Сила анонимного адюльтера: свидания по Интернету и распад семьи». Клэр, судя по всему, уже написала предисловие, а также составила оглавление и краткий синопсис будущей книги. Сержант сделала вывод, что перед ней не что иное, как заявка на книгу. А вот без расшифровки названия можно было бы и обойтись. Анонимный адюльтер? Такое заглавие зацепит кого угодно. И даже если новая книга продавалась бы не столь стремительно, как «В поисках мистера Дарси», все равно успех ей был обеспечен.

Первый криминалист уже собрался покинуть квартиру, прихватив с собой все до последней мелочи из ванной комнаты Рори, когда из спальни вернулся Уинстон Нката со стопкой фотографий в одной руке и пачкой писем в другой. И снимки, и письма были перехвачены эластичной резинкой.

– Нашел на прикроватном столике, – пояснил Уинстон. – Похоже, Барб, ничего стоящего там нет. – Он подошел к письменному столу. – Только стопка книг возле кровати, нераспакованный чемодан с траурным нарядом и ее собственная одежда в стенном шкафу и в комоде.

Все фотографии имели отношение к личной жизни Рори. На снимках она была с какой-то молодой женщиной, явно на отдыхе. Письма были написаны одним и тем же почерком, а в углу каждого стояло имя – Эббот.

Хейверс просмотрела конверты, но ни один не открыла. Письма нужно было непременно изучить, но сделать это можно было и позже.

В верхнем ящике стола Барбара нашла ноутбук, который передала Уинстону, чтобы тот отвез его на Виктория-стрит вместе с мобильником Рори. Прежде чем криминалисты унесут чемодан, в который в таком случае она в ближайшие несколько дней заглянуть не сможет, сержант решила быстро ознакомиться с его содержимым. Тем временем Нката решил воспользоваться возможностью проверить звонки на телефоне Рори.

Чемодан лежал на полу спальни рядом с комодом. Беглый осмотр навел Барбару на мысль, что вещи в нем могут вообще не принадлежать хозяйке квартиры, хотя Уинстону этого с первого взгляда не понять. Как не поняла бы и сама Хейверс, не узнай она кое-как сложенную вещь, лежащую поверх других, свернутых столь же неаккуратно.

Это была черная льняная блуза с белой полосой от плеча до низа. Стоило Барбаре взять ее в руки, как ей сразу вспомнилась Клэр Эббот: как она стояла в ней перед пришедшими на лекцию в Бишопсгейт, как расхаживала взад-вперед по сцене с микрофоном в руке, как отвечала на вопросы публики… В тот вечер сама Хейверс приобрела экземпляр книги «В поисках мистера Дарси».

Или Клэр Эббот взяла эту блузу на время у Рори Стэтем, чтобы выступить в ней перед читателями, или все вещи в чемодане принадлежали Клэр Эббот.

Отель «Риверхаус», Кембридж

Несмотря на то что дождь лил с серых небес как из ведра, Линли прибыл в Кембридж в приподнятом настроении. Как выпускник Оксфорда, он понимал: признавать красоту Кембриджа с его стороны крайне нелояльно, но не признавать ее было просто невозможно. Даже в проливной дождь там открывался потрясающей красоты вид: причудливая архитектура колледжей, просторные лужайки, увенчанные золотыми кронами деревья… А по ту сторону реки, за величественными башнями колледжей, раскинулся и сам город.

И повсюду были студенты – ехали на велосипедах, прогуливались, бегали трусцой, проносились на роликах мимо преподавателей, погруженных, как хотелось думать Томасу, в дискуссии по поводу насущных вопросов нашего времени. Инспектор даже пожалел о том, что совершенно оторвался от интеллектуальной жизни. Будь он менее честен, он бы поверил, что все это и было причиной его прекрасного расположения духа.

Прежде чем уехать с работы, Томас позвонил Дейдре. Якобы чтобы узнать, как там Арло. Да-да, он просто хочет убедиться, что с песиком всё в порядке, сказал он ей.

– То есть ты звонишь ветеринару, чтобы справиться о здоровье собаки, отданной ему на попечение? – усмехнулась Трейхир. – Глупость неимоверная, но с Арло всё в порядке. Как выяснилось, львы ему гораздо интереснее, чем слоны.

– Я тебя понял, – признался Линли. – Должно быть, это отголосок пресловутой собачье-кошачьей вражды.

– Вполне возможно. Послушай, дорогой, мне нужно кое-куда метнуться. У меня встреча. Мы можем поговорить позже?

Конечно, они могут поговорить позже.

Дорогой. Это обращение прозвучало впервые. И это «впервые» было из разряда вещей, о которых молодая женщина XVIII века не преминула бы сделать вечернюю запись в своем дневнике.

Томас понимал, насколько смехотворны его потуги отыскать в простом слове какой-то особый, скрытый смысл. С другой стороны, Дейдра не особенно разбрасывалась такими словами – как и вообще проявлениями нежности, – не вкладывая в них чувств. Что же это за чувство? Линли был не вполне уверен, что знает ответ. Но ему нравилось думать, что это свидетельство того, что в их отношениях что-то сдвинулось.

В отеле «Риверхаус» он показал служебное удостоверение и попросил позвать управляющего. С момента смерти Клэр Эббот прошло две недели, и первым пунктом в повестке дня был опрос персонала отеля, дежурившего в тот вечер, когда знаменитая феминистка стала жертвой азида натрия.

Удостоверение сотрудника лондонской полиции моментально даровало ему доступ к мистеру Луи Фрайеру, седовласому джентльмену в щегольском костюме в тонкую полоску с гвоздикой в петлице. Как выяснилось, суперинтендант Дэниел Шихан уже ввел его в курс истории, связанной со смертью Клэр Эббот. Во всяком случае, теперь управляющий знал об этом больше, чем в то утро, когда ее бездыханное тело было обнаружено в одном из номеров отеля. И хотя причина смерти Эббот была ему неизвестна, теперь он знал, что ее сочли подозрительной. Вполне естественно, что его главной заботой была репутация отеля. Ведь кому понравится, когда постояльцев увозят в морг сразу после проведенной в его стенах ночи!

Продемонстрировав подозрительно белые зубы, мистер Фрайер пригласил Линли в свой кабинет. Там слова «убийство» и «самоубийство» сотворили чудеса, пробудив в нем готовность к сотрудничеству. Тотчас же откуда-то взялся график дежурств персонала в тот вечер, когда закончился земной путь Клэр. К сожалению, этих людей сейчас на работе нет, уточнил Луи, передавая Томасу список. Они трудятся в вечернюю смену, и поэтому выйдут на работу лишь во второй половине дня. Он, конечно, может позвонить им и распорядиться, чтобы они пришли прямо сейчас, и с радостью это сделает. Однако прежде им с инспектором, пожалуй, стоит обсудить такой деликатный вопрос, как возможный ущерб репутации отеля.

На это Линли ответил, что не может ничего обещать. Тем не менее он сделает все, что в его силах, чтобы отель не засветился в газетах.

– Самым правильным будет, не поднимая особого шума, пригласить персонал, чтобы я мог поговорить с людьми и отпустить их, – предложил полицейский. – Кроме того, хотелось бы осмотреть номер. Думаю, это можно сделать прямо сейчас, пока я буду ждать ваших сотрудников.

– Номер? – спросил Фрайер, снова сверкнув фарфоровыми зубами.

– Да, тот, в котором умерла Клэр Эббот, – ответил Линли.

– Но вы ведь не станете искать там улики, инспектор? Да, стакан был перевернут, но это единственное, что было не так, когда нашли тело этой несчастной женщины. А теперь, две недели спустя… С тех пор в номере несколько раз делали уборку, и вы надеетесь там что-то отыскать… Что там можно найти? Отпечатки пальцев или что-то еще?

Томас сухо заверил управляющего, что не захватил с собой набор для снятия отпечатков пальцев, равно как и увеличительное стекло. Просто ему хочется взглянуть, где все это случилось. Его так и подмывало добавить, что он не надеется спустя две недели найти спрятавшегося за гобеленом убийцу, однако решил, что его собеседник вряд ли поймет столь тонкий намек.

Фрайер отправился за ключом и пообещал заодно попросить своего помощника обзвонить всех, кто работал тогда в вечернюю смену.

– Я распоряжусь, чтобы принесли кофе и пирожные, – пообещал он, как будто для того, чтобы люди пришли в отель в нерабочее время, требовалась некая разновидность подкупа.

Учитывая репутацию знаменитой феминистки, Линли не удивился тому, что и управляющий, и дежурные на стойке регистрации помнили Клэр Эббот как недавно умершую здесь женщину. Запомнили они и ее помощницу, которая, по их словам, закатила в саду отеля некрасивую сцену. Чтобы уладить скандал, пришлось даже вызывать старшего официанта, а затем и самого мистера Фрайера. Что было причиной ее истерики, сказать не мог никто. Но там, кроме этой скандалистки, были двое мужчин, а также еще одна женщина и ее собака.

В номере Клэр Томас обнаружил балкон, выходящий в сад. С балкона открывался прекрасный вид на старинный город и на реку Кем. Вся в оспинах от капель дождя, она неторопливо несла свои воды в двух шагах от низкой стены сада. Линли проверил запор балконной двери. Тот оказался не слишком надежным, однако дополнительная безопасность обеспечивалась за счет металлического штыря, что вставлялся в направляющую, по которой скользила дверь.

Мебель и другие элементы интерьера были стандартными для всех отелей. Правда, из этой комнаты в смежную вели две двери, каждая из которых для пущей безопасности запиралась изнутри.

В данный момент вторая дверь была заперта, но инспектор предположил, что вторая комната была идентична той, в которой он находился. Письменный стол в нише, телевизор с плоским экраном на стене, стол и стулья напротив балконной двери, широкая кровать, с обеих сторон которой стояло по тумбочке и светильнику… На стенах висели акварели, изображающие сценки университетской жизни тех далеких дней, когда студенты еще носили черные мантии.

Полицейский проверил замок на двери в смежную комнату со стороны комнаты Клэр Эббот. Работает идеально. Затем он подошел к нише, где на письменном столе лежала брошюра с информацией о предоставляемых отелем услугах.

В первую очередь его интересовало меню заказов в номер. Ага, вот оно, с указанием времени, когда такой заказ можно сделать. Как выяснилось – в любое время. Правда, после одиннадцати часов вечера выбор блюд существенно ограничивался. Из чего Линли заключил, что в отеле должен быть дежурный повар.

Как только пришел первый работник вечерней смены, мистер Фрайер выделил Томасу для общения с персоналом конференц-зал. Работники кухни принесли для своих коллег, работающих в вечернюю смену, кофе и пирожные. Инспектор поговорил с официантом, и тот описал ему мужчин, которые находились в саду вместе с помощницей Клэр, когда за чаем произошел пресловутый скандал. По его словам, это были ее муж и сын. Они приехали, чтобы отвезти ее домой в Дорсет, так как она была не в том состоянии, чтобы добраться туда самостоятельно.

Линли также узнал, что вечером на кухне остается всего один человек и что заказы на доставку еды в номер принимают на стойке регистрации, откуда те передаются на кухню.

Ночным поваром оказалась пенсионерка, ранее работавшая в столовой Королевского колледжа. Она вернулась на работу, как только поняла, что проводить в обществе мужа двадцать четыре часа в сутки семь дней в неделю вовсе не способствует счастливой супружеской жизни. Муж сделал то же самое, призналась она, и теперь работает неполную неделю. Правда, в отличие от нее, он трудится днем, в то время как она – по вечерам. Только так, решили они, можно дожить до золотой свадьбы, не убив друг друга.

Работая в Королевском колледже, эта женщина научилась запоминать людей в лицо, а также подмечать их повадки и странности. Тот факт, что она работала по вечерам на кухне совсем одна, развил в ней склонность к болтовне. Переброситься словом было не с кем, и в ожидании заказов от постояльцев отеля она проводила время – что ей еще оставалось делать? – за чтением Полного собрания сочинений Шекспира. Поэтому, когда ее разбудили и попросили прийти в отель для беседы с полицейскими – «потрепать языком», как она сама выразилась, пенсионерка жутко обрадовалась и теперь надеялась оказаться полезной. Кофе с пирожными еще больше расположили ее к общению.

Женщина вошла в конференц-зал, готовая к продолжительной беседе.

– Будет что рассказать внукам, – призналась она Линли, поправляя кардиган трикотажного костюма-двойки. По ее словам, ее никогда раньше не допрашивала полиция. Сегодня же с нею беседует не кто-нибудь, а детектив из самого Скотленд-Ярда! Она даже чувствует себя этакой подозреваемой из детективного телесериала. И он просто обязан допросить с пристрастием, сказала она Томасу.

– Вы имеете на это полное право, мой дорогой, – заключила повариха. Дорогой, подумал инспектор, и его настроение тотчас же упало. Наверное, ему не стоит строить иллюзий по поводу этого слова со стороны Дейдры.

Ему ужасно не хотелось расстраивать свою собеседницу, но поскольку время было на вес золота, выбора у него не было. Заметив, что она захватила с собой книгу заказов, Линли сделал ей комплимент – мол, она хорошо подготовилась к их разговору. Не вспомнит ли она, поступали ли на кухню в тот роковой вечер заказы из номера Клэр Эббот и были ли они доставлены ей в номер?

Да, один такой поздний заказ был. Два одинаковых блюда. Томатный суп с раками – «Мое коронное блюдо. По моему настоянию его включили в меню сразу, как только я пришла работать в отель, неужели вам не сказали?» – а затем крабовый салат и деревенское масло, два стакана воды и два бокала белого вина. Собеседница с гордостью добавила, что и супница, и тарелки вернулись на кухню пустыми.

К этой информации ночной портье – тот, что отвечал за доставку еды в номер, – смог добавить лишь то, что обе женщины ждали заказ в комнате Клэр Эббот. Он очень хорошо это запомнил, потому что одна из них была недовольна тем, что в обоих стаканах с водой был лед, а ведь она специально попросила, чтобы лед положили только в один стакан.

– Она еще какое-то время возмущалась по этому поводу, – добавил портье. – И тогда вторая женщина сказала ей, чтобы она перестала ныть – это были ее слова, – и вообще проворчала: «Черт побери, можешь выпить и свое вино, и мое, лишь бы только ты прекратила свое нытье!»

– Странно, что вы все так точно запомнили, – заметил Линли. – Наверное, потому, что часто доставляете заказы в номер?

Да, верно, признался ночной портье. Но он запомнил это потому, что одна из женщин умерла, а еще потому, что когда он спустя какое-то время вернулся, чтобы забрать столик на колесиках, который уже был выкачен в коридор, то услышал, как те женщины орали друг на дружку.

– Орали? – удивился Томас. Это было действительно странно. Ведь они наверняка знали, что в соседних номерах есть и другие постояльцы!

– Ну, не то чтобы орали, скорее, разговаривали на повышенных тонах, – уточнил портье и добавил, что сообщил об этом полицейским. Те уже допрашивали его вместе с другими работниками отеля, дежурившими в ночную смену, когда умерла та женщина, которой приносили в номер еду. Поэтому он так хорошо и запомнил все, что случайно подслушал.

– И что это было? – спросил инспектор.

– Сначала одна сказала: «Хватит, между нами все кончено!» Тогда вторая заявила: «Поскольку я кое-что про тебя знаю, между нами никогда ничего не будет кончено!» Или что-то в этом роде. Обе были страшно сердиты, когда разговаривали, – добавил сотрудник гостиницы. – И как только вторая закончила фразу, дверь громко захлопнулась.

Виктория, Лондон

– Это мог быть кто угодно, – произнесла Барбара, повернувшись к Линли. Она принесла показать ему фотографии и письма, найденные в квартире Рори Стэтем. Сначала они просмотрели фото – письма Линли отложил на потом.

Они сидели в его кабинете. Было уже далеко за полдень, и на улице лил дождь, бесконечно барабаня в единственное окно. Сержанту Хейверс это почему-то напомнило старые добрые времена, и хотя к ней и приставили сторожевого пса в образе Уинни, она поймала себя на том, что испытывает ностальгию, сидя рядом с Томасом. Кстати, на лице у него было задумчивое выражение – как хорошо оно ей знакомо! – что означает, что он с нею не согласен.

– Вполне возможно, – согласился Линли, – однако, по словам ночного портье, во время его дежурства никто из постояльцев к его стойке не подходил, так что, скорее всего, он слышал голос миссис Голдейкер. У них еще случился неприятный разговор, ссора. Я имею в виду, по рассказу портье.

Выяснилось также, что утром Каролина Голдейкер позвонила на стойку портье и попросила, чтобы ей в комнату принесли дорожный набор.

– Ну, вы знаете, как это бывает, – добавил Томас. – Постояльцы вечно что-то забывают или теряют багаж в поездке, и отель предоставляет им самое необходимое.

К сожалению, по словам ночного портье, в отеле дорожных наборов не оказалось. Просто они закончились. Были заказаны новые, но их еще не доставили. Он объяснил это миссис Голдейкер. В свою очередь, она спросила, открылся ли уже их магазин, где продаются всякие необходимые мелочи. Портье ответил ей, что нет, и тогда она пришла в ярость.

– Мол, что это за отель такой, кричала она, в котором даже нет дорожных наборов, – подвел итог инспектор. – И потребовала, чтобы кто-то ради нее сходил в аптеку.

– В час ночи? – удивилась Хейверс.

– Гм. Да. По его словам, он опешил. Как можно рассчитывать на то, что ночью аптека будет открыта? Он так и сказал ей, разумеется, вежливо. Бедняга специально это подчеркнул, когда мы с ним разговаривали. Можно предположить, что к этому моменту терпение его было на исходе. «К сожалению, мэм, ничего поделать нельзя, но может, я могу помочь вам как-то еще?»

– И?..

– Она бросила трубку. Вы ведь с нею встречались, не так ли?

– Лишь мельком. Она наехала на меня, когда я купила книгу Клэр Эббот, но это, пожалуй, и всё.

И Барбара поведала коллеге историю, в которой фигурировала Каролина Голдейкер, визитка Клэр и Рори Стэтем.

– Кстати, не в обиду будь сказано, а почему вдруг Клэр Эббот дала вам свою визитку? – поинтересовался Томас.

– Она положила глаз, – попыталась уйти от ответа сержант.

– На что именно?

– Вы не одобрите.

– Не одобрю? – не отставал от девушки Линли.

– Я имею в виду мою футболку. На мне была футболка с надписью про бекон. Только не надо смотреть на меня так, сэр, будто я никогда не надевала ее на работу.

– Ах, вот оно что! И миссис Голдейкер попыталась помешать мисс Эббот перенять ваш стиль одежды?

– Скорее, миссис Голдейкер пыталась помешать моему общению с мисс Эббот.

– А при чем тут футболка?

– Я отправила ей такую же футболку по почте. Правда, на ней было написано не про бекон, а про сливочный варенец.

– Приятно слышать.

– Это более здоровый продукт?

– Ну, это еще как сказать… – ответил Линли и, пошуршав папками на столе, вытащил из одной отчет о вскрытии. Согласно предварительным выводам, азид натрия был в каком-то из блюд, которые ела Клэр Эббот, или, что более вероятно, в выпитом ею вине.

– Кстати, вы упомянули про воду со льдом. Один стакан со льдом, второй безо льда. Их трудно перепутать, не так ли? – спросила Хейверс.

– И это тоже, – согласился ее собеседник. – В комнате также был найден опрокинутый стакан, хотя я не уверен, что это для нас важно.

– Почему?

– Будь в нем азид натрия, кто-то другой мог контактировать с ядом. Однако в Кембридже после смерти Клэр Эббот никто не заболел, что дает основание предполагать, что она проглотила всю смертельную дозу.

В комнату с мобильником Рори в руках вошел Уинстон Нката. Линли поднял голову от бумаг.

– Все звонки и текстовые сообщения, похоже, не запаролены, – сообщил напарник Барбары. – Есть и фотки. На последних одиннадцати эта ваша Эббот и прорва людей в саду. Похоже, что пьют шампанское и чай.

С этими словами Уинстон передал мобильник инспектору. Тот сначала просмотрел снимки, а затем передал телефон Барбаре.

– Вы наверняка кого-то уже видели раньше. Узнаете кого-нибудь? – спросил он у нее.

Девушка вгляделась в фотографии. Все они были сделаны на какой-то церемонии возле ручья на склоне холма на фоне сельской местности.

– По-моему, это Дорсет, – сказала она. – Адрес второго дома Клэр – Шафтсбери. Именно туда я отправила почтой футболку.

На одном из снимков держала речь женщина с цепью мэра города на шее. На другом была Клэр Эббот, тоже выступающая с речью. Следующий снимок – Клэр снимает покрывало с мемориального камня. Рядом с нею – Каролина Голдейкер. Следующий – Каролина обнимает Клэр. А теперь Клэр обнимает какой-то малосимпатичный мужчина, лысоватый, с брюшком и в очках в золотой оправе. Затем крупный план мемориального камня с бронзовой табличкой. Мемориал, сразу же поняла Барбара.

«Уильям Голдейкер», – написано на табличке. Под именем – какие-то стихотворные строчки и даты жизни и смерти. Хейверс мысленно произвела подсчет.

Когда этот человек умер, ему было двадцать шесть лет.

Должно быть, это сын Каролины, решила сержант и сообщила Линли, что, помимо Эббот, узнала на снимках лишь Каролину Голдейкер. Затем, похоже, Рори вручила мобильник кому-то другому, чтобы сфотографироваться вместе с Клэр. Это был какой-то другой сад – сад самой писательницы? – где люди пили шампанское и чай с сандвичами, о чем только что упомянул Уинстон Нката.

Узнав Рори, Барбара поделилась своими мыслями с Линли:

– Похоже, что фотки были сделаны летом. На открытии какого-то мемориала. А поскольку мемориал посвящен сыну миссис Голдейкер, она, стало быть, живет где-то неподалеку.

– И?.. – непонимающе вскинул брови инспектор.

– Она их общая знакомая, – произнес Нката. Он стоял, прислонившись к дверному косяку, в типичной для себя манере, сложив руки на груди.

– Вероятно, Рори виделась с нею за день до того, как я нашла ее в квартире, – добавила Барбара. – Она оставила мне сообщение. Я перезвонила ей, сообщила о результатах вскрытия и предложила встретиться. А она перезвонила, вернее, тоже оставила сообщение. Она только что вернулась с заупокойной службы по Клэр, сказала она, где, как я понимаю, виделась с Каролиной Голдейкер.

– То есть обе женщины получили дозу яда, пообщавшись с Каролиной Голдейкер, – заметил Уинстон.

– Давайте не будем гнать лошадей, – сухо заметил Линли. – Для начала было бы неплохо иметь мотив. Лишь потом можно ткнуть в кого-то пальцем.

– Может, мне разыскать ее? – предложила Хейверс.

– Начните с телефонного звонка, – ответил Томас. – Если она в Шафтсбери, сходите к ней вдвоем.

– Но, сэр, может, для Уинни имело бы больший смысл… – попыталась возразить девушка.

Линли укоризненно посмотрел на нее. Барбара называла это «Тот Самый Взгляд». Она обиженно надулась.

– Я позвоню, – проворчала сержант. – Собирай манатки, Уинни. Похоже, в Дорсете нас ждет веселое времечко.

Шафтсбери, Дорсет

Чтобы следить за ходом утренней выпечки, Алистер Маккеррон был вынужден спать в два захода – ночью и днем. Не успел он стряхнуть с себя дневной сон и принять душ, как на него набросилась Каролина. Алистер был занят тем, что рассматривал себя в большое зеркало в ванной комнате. Если честно, мужчина был не в восторге от того, что видел, – он явно растерял былую форму.

Алистер и в молодости не был красавцем, однако во время жизни в Лондоне хотя бы пытался поддерживать форму, катаясь на велосипеде или на байдарке по Темзе. Все это ушло, когда у него появилась Каролина и двое ее мальчишек. Долгие годы их присутствие в его жизни было для Маккеррона куда важнее, чем ежедневная забота о собственном теле.

После знакомства с миссис Голдейкер он отказался от любого тщеславия, возложив на себя заботу о ней и о ее сыновьях, жертвах ее неудачного первого брака. Единственное, за чем Алистер следил, так это за своими редкими вьющимися волосами, подкрашивая их, чтобы не было видно седины. Он делал это раз в месяц, и это был его маленький секрет.

Увы, ворвавшись в ванную, жена застукала его за этим занятием. Баночка с краской для волос, как назло, стояла на полочке перед зеркалом. К его счастью, Каролина не заметила ее.

Не заметила она и того, что он был в чем мать родила, что даже к лучшему, поскольку пузо уже было невозможно скрыть, втягивая его. И даже когда Шэрон ласково говорила ему «не бери в голову, Алистер», это служило слабым утешением. Шэрон говорила, что он нравится ей таким, как есть, и доказывала это своей удивительной изобретательностью в постели. За ее внешностью серой мышки таилось богатое воображение. Это все потому, говорила его любимая, что она его любит. «Любовь заставляет нас дарить радость тому, кого любишь, – заявила она. – Или для тебя это в новинку?»

Резонный вопрос. Маккеррон знал ответ на него прежде, чем она закончила говорить. Когда-то Каролина была настроена радовать его, а он – ее. Потом все изменилось, и хотя они какое-то время продолжали заниматься этим раз в неделю, а затем – в течение нескольких лет – раз в месяц, главное их внимание теперь было сосредоточено на ее сыновьях. Причем из них двоих больше всего внимания получал Уильям.

«Для меня главное – Уилл. Я так переживаю за Уилла». Эти слова стали похоронным колоколом их страсти. Такое случается, говорил себе Алистер. Однако это еще не конец любви.

Но с Шэрон все было по-другому. Маккеррон заводился от одной лишь мысли о ней. И – чудо из чудес – Каролина переменила мнение о его любовнице. Если раньше она требовала, чтобы он «уволил эту жалкую серенькую сучку», то теперь вдруг решила, что миссис Холси играет слишком важную роль в процветании его бизнеса, и поэтому увольнять ее никак нельзя.

По признанию Каролины, она «махнула рукой на все, в том числе и на себя, так что стоит ли удивляться, Алистер, что ты меня больше не хочешь». В общем, она решила изменить характер их отношений, характер, который – как она заявила – толкнул его в объятия другой женщины. Она трижды приходила к нему в те часы, когда он отдыхал от работы, забиралась к нему в постель и предлагала себя, ластилась к нему, пыталась его возбудить, подносила поочередно свои огромные груди к его губам и терлась о них сосками.

Бесполезно. Он не только не реагировал на нее, но и не хотел реагировать. Ведь это было бы греховной изменой по отношению к Шэрон. Каролина плакала. Она заявила, что ее тело больше не возбуждает его. А все из-за веса, который она набрала. А все потому, что она много ела, пытаясь едой заглушить душевную боль после самоубийства сына.

Именно сила ее потребности в нем, в Алистере, и сделала ее непривлекательной в его глазах. Ведь он, как мужчина, предпочитал вести охоту за женщиной, преследовать ее – в их же случае необходимости ни в каком преследовании не было.

Преследование и пленение. «Ведь у тебя все так и было с этой Шэрон?» – спрашивала Каролина. Алистер попытался успокоить жену и сказал: «Каро, не переживай». На самом же деле ему хотелось сказать другое: «Она не такая, как ты, я для нее – весь мир». Только ведь это было совсем не так, верно? Просто Шэрон – это Шэрон.

Маккеррон схватил полотенце, обмотал его вокруг бедер и тем же движением смахнул пустой пузырек из-под краски для волос в мусорную корзину.

– Звонили из полиции, Алистер, – сказала Каролина. – Из полиции. И я не знаю, что думать, кроме как…

Она постучала кулаком по зубам, как обычно делала, чтобы успокоиться.

– А что случилось? – спросил ее муж.

– Им нужно поговорить со мной. Это лондонская полиция. Скотленд-Ярд. Женщина. Она позвонила мне и сказала, что придет поговорить со мной о смерти Клэр. Неужели они считают, что я с нею что-то сделала?

Алистер потянулся за очками, которые лежали на аптечном шкафчике, и повторил:

– А что случилось?

– Я ведь только что сказала тебе, – ответила Каролина.

– Верно. Я имею в виду другое – они тебя в чем-то подозревают?

– Конечно, подозревают. Иначе зачем бы они стали звонить? Зачем им приезжать сюда? Эта женщина сказала, что будет здесь во второй половине дня, чтобы поговорить со мною, и если я хочу, чтобы при этом присутствовал адвокат… Алистер, она разговаривала со мною так, как будто я… Как будто я преступница. Неужели они думают, что я убила Клэр? Зачем мне это нужно?

– Верно, незачем.

– Ты должен остаться со мной. Я не могу быть сегодня одна. Особенно в присутствии полиции. Я не вынесу их взглядов и их подозрений. Они решили, что я в чем-то виновата. Иначе зачем им приезжать сюда из Лондона, когда единственное…

– Конечно, я останусь, – перебил супругу Маккеррон. Что еще ему оставалось? – Но я думаю, они просто проверяют все, что имеет отношение к Клэр и Кембриджу. А поскольку ты была…

– Господи, я собирала ее вещи, я положила их в сумку! Сумку Клэр. У нее не было времени, и я собрала ее вещи для поездки в Кембридж. Рассказать им об этом? Им обязательно это знать? Нет, лучше не надо. Я не стану этого делать. Бог знает, что они подумают!

– Если они спросят, скажи им правду, Каро. Это самое правильное. А пока успокойся. Не надо изводить себя.

– Как же я могу не беспокоиться? Клэр умерла, Уилл умер, и вся моя жизнь полетела под откос…

– Успокойся, – сказал мужчина и обнял жену. – Дай мне одеться, и мы выпьем по чашке чая до их прихода.

Ее голос изменился. В нем прозвучала нежность.

– Ты всегда умел успокоить меня. Спасибо, дорогой. – Каролина подняла голову и поцеловала его. – Я слишком долго вела себя как последняя дура. Это все из-за Уилла. Из-за его проблем, из-за всего того, что мучило его и превращало его жизнь в сущий ад. Но ты всегда был рядом со мной. Ты же знаешь, что ты для меня значишь, верно?

– Знаю, – коротко ответил Маккеррон, чувствуя тяжесть на сердце. – Знаю.

Женщина снова поцеловала его, поцеловала так, как целовала раньше. Она хотела его, как и в прежние времена. Но теперь, в отличие от тех прежних времен, его тело осталось безучастным: его член даже не шевельнулся. Зная, чем это чревато, Алистер отступил назад и посмотрел на Каролину, пытаясь придать взгляду по возможности любящее выражение.

– Теперь лучше? – спросил он.

– С тобой мне всегда лучше.

– Тогда дай я оденусь и приготовлю нам чай.

Каролина кивнула и развернулась, чтобы уйти.

– Она спросила меня, Алистер… – добавила она, подойдя к двери. – Та женщина, которая звонила. Она спросила меня про Рори Стэтем. Она хотела знать, когда я видела Рори в последний раз. Зачем ей это нужно? – Женщина задумчиво нахмурила брови и добавила: – Это было в тот день в ее офисе, когда мы с Клэр пришли туда подписывать книги. В тот же день мы уехали в Кембридж. А потом ночью Клэр умерла. Могла ли Рори?.. Могла она что-то сделать? Как-то навредить Клэр?

Алистер пожал плечами и посмотрел на Каролину, как он надеялся, с любовью и теплотой.

– Оно само выяснится, лапонька. По-другому не бывает.

Шафтсбери, Дорсет

Их изрядно задержал дождь, который не прекращался с раннего утра. Когда Барбара и Уинстон Нката наконец прикатили на его «Тойоте» в Шафтсбери, было уже шесть часов вечера. Ветер дул с такой неукротимой силой, что струи дождя хлестали по городу почти горизонтально.

Каролина Голдейкер жила за городом, у подножия холма. Здесь пейзаж менялся. Узкие улочки с серыми или побеленными домами из песчаника сменялись долиной, где на фоне изумрудной зелени округлых холмов были разбросаны рощи с их осенней листвой, багряной и желтой.

Среди рощ прятались редкие фермы, исчезая вдали, там, где склоны холмов покрывал лес или же на поверхность выходили серые скалы.

Дом Каролины Голдейкер когда-то был частью одной из таких ферм. Он стоял среди построек, образующих подкову – большой каменный дом рядом с дорогой, с невысокой, по пояс, живой изгородью из самшита. К дому вела короткая подъездная дорожка, а рядом красовалась вывеска с надписью «Свежая выпечка Маккеррона». Пекарня была явно построена здесь специально. Она располагалась напротив дома на конце «подковы», и между этими строениями был разбит причудливый сад. Чего здесь только не было! Терраса из песчаника, яма для костра, скамейки, журчащий фонтанчик, пестрые растения в кадках и горшках, бордюры из экзотических трав разной высоты, а рядом гортензии, остролист и вереск.

Стоянка для машин была рядом с пекарней. Нката оставил «Тойоту» напротив окна, в котором виднелось помещение с огромными чугунными печами и сверкающими поверхностями из нержавеющей стали, и они с Барбарой вылезли под дождь. Им тотчас же пришлось нагнуться под напором ветра – тот сбивал с ног, как будто нарочно отгоняя их прочь от дома. По пути к входу напарники прошли мимо еще одного окна, по которому стекали струи дождя. Быстро заглянув внутрь, они разглядели кладовую, заставленную мешками, контейнерами и ящиками. Дальше виднелись мешалки для теста размером со старый «Фольксваген» и противни величиной с походную койку. Похоже, здесь все делалось вручную.

Миновав пекарню, Барбара направилась через сад к дому. Вблизи каменные стены покрывала паутина трещинок. Само здание под серой шиферной крышей, поросшей на стыках мхом, было недавно побелено. С остроконечного козырька над массивной дубовой дверью на крыльцо падала стена дождя.

Нката позвонил в звонок. Тот эхом отозвался где-то в глубине дома.

Дверь им открыла Каролина Голдейкер. Она была не одна – позади нее стоял тот малосимпатичный тип с фотографий в смартфоне Рори Стэтем. Когда Хейверс показала хозяевам дома служебное удостоверение, мужчина обнял Каролину за плечи.

Одновременно с этим Голдейкер произнесла:

– Это вы… – Похоже, она узнала сержанта. – Вы были на автограф-сессии. Да. Футболка.

На что Барбара кивнула:

– Был такой грех.

Она представила Уинстона Нкату, а Каролина, в свою очередь, представила мужчину, стоявшего позади нее. Это был ее муж, Алистер Маккеррон. Он в упор разглядывал Уинстона и, судя по выражению его лица, решил, что не хотел бы сойтись в драке на ножах с этим темнокожим верзилой, пусть даже и полицейским. Барбара же не стала проливать свет на происхождение шрама, украшавшего лицо ее напарника еще со времен его беспутной юности.

Из прихожей с каменным полом Каролина провела их в гостиную справа от входной двери. Оглядев комнату, Хейверс решила, что даже если половину всего, что тут есть, вывезти в тачках на свалку, гостиная все равно останется заваленной всяким хламом. Им с Нкатой придется остерегаться резких движений, чтобы, не дай бог, не перевернуть какой-нибудь столик или не разбить один из как минимум пары миллиардов кувшинов Тоби[10].

Алистер громко откашлялся и предложил гостям чай. Барбара вежливо отказалась, а Уинстон, напротив, поблагодарил за предложение и заявил, что выпьет «чашечку». Хозяин дома торопливо отправился в кухню, а сержант продолжила осматривать комнату. Помимо прочего, здесь имелось немалое количество фотографий, предположительно покойного сына Каролины Голдейкер, а также фото другого молодого человека, видимо, его брата. Оба были запечатлены на самых разных стадиях детства и юности. Когда девушка взяла одну из фотографий в руки, хозяйка пояснила:

– Это мои мальчики. Чарли и Уилл. – И, помолчав, она добавила, видимо с той целью, чтобы гости не заблуждались относительно ее семейного положения: – Алистер не их отец, хотя всегда был для них большим отцом, чем настоящий.

– Настоящий умер? – поинтересовался Нката.

– Нет. Фрэнсис вполне себе жив. Фрэнсис Голдейкер. Он хирург. Живет в Лондоне.

– Какой хирург? – лениво уточнила Барбара, разглядывая фотографию. У одного из молодых людей был странноватый вид. Длинные волосы, как у поколения «Битлз», пухлые, словно, у купидона, губы… Такие соблазнительно смотрелись бы на женщине, но вот парня они явно портили, придавая его лицу недовольное, капризное выражение.

– Пластический, – ответила Каролина. – Делает женщинам подтяжку лица. Или увеличивает грудь. Индустрия молодости и красоты – это золотое дно, как когда-то он говорил. – После короткой паузы она добавила: – Жаль, но он никогда не испробовал свои таланты на нашем Уилле.

Сержант Хейверс поставила фото на место и посмотрела на Уинстона. Обратил ли тот внимание на эту странную последнюю фразу? Каролина Голдейкер, похоже, перехватила ее взгляд и поспешила объяснить, что ее сын Уилл имел родовую травму, деформированное ухо. Можно даже сказать, что ухо как таковое отсутствовало. Но Фрэнсис Голдейкер отказался сделать ему операцию.

– Сыновья занимали в его жизни последнее место, – резюмировала женщина.

Вернулся Алистер, неся поднос с чайником, ложкой и двумя пакетиками сахара.

– Молоко прокисло, – пояснил он, обращаясь к напарнику Барбары. – Извините. Мы сегодня еще не были в магазине.

Каролина все еще не предложила им сесть, но Барбара решила особенно не церемониться. Отыскав глазами кресло, на котором было меньше трех декоративных подушек, она устроилась в нем, и хозяевам не оставалось ничего другого, как сделать то же самое. Нката остался стоять – правда, переместился ближе к камину и поставил свой чай на каминную полку.

– Вы не могли бы рассказать мне про Кембридж, миссис Голдейкер? – спросила Хейверс, а затем, включив лампу, добавила: – Вы не возражаете? Здесь как-то темновато…

– Что вы хотите услышать про Кембридж? – задала встречный вопрос Каролина. Она расположилась на диванчике рядом с камином, и Маккеррон сел рядом с нею. Женщина взяла его за руку и сцепила с ним пальцы.

– Что вы там делали и почему были с Клэр Эббот. Давайте начнем с этого, – сказала сержант.

– Я надеялась услышать от вас, зачем вы приехали сюда, – возразила хозяйка дома.

– Такова процедура, – ответила Барбара, махнув рукой. – Нужно расставить все точки над «i».

Каролина даже не улыбнулась.

– Как умерла Клэр? – переспросила она. – Я сама узнала об этом из газет. Там писали, что ее сердце…

– Приступ, вызванный сердечной аритмией, – сказала ее гостья. – Но затем было повторное вскрытие, и выяснилось кое-что новенькое. Да-да, аритмия и приступ. Все так. Но они… как бы это точнее сказать… имели свою причину?

– Что это значит? – неожиданно вступил в разговор Алистер.

Барбара оставила его вопрос без внимания, зато повторила свой собственный, спросив про Кембридж и про то, что миссис Голдейкер там делала.

Каролина коротко поведала ей о дебатах и автограф-сессии, а также о радиопередаче и лекции, назначенных на следующий день. В своем рассказе она упомянула некий редакторский комментарий о склонности Клэр Эббот унижать людей на публичных форумах, добавив от себя, что именно так Клэр поступила с женщиной-священником, с которой у нее состоялись дебаты.

Стоило ей войти в раж, как ее уже было невозможно остановить, добавила Каролина. Ей давали советы – мол, малые дозы сарказма только облегчат прием лекарства, а вот крупные принесут только вред, – но Эббот никого не слушала и всегда поступала по-своему.

– А какое место в ее жизни занимали вы? – спросила Хейверс. – Были ее ломовой лошадкой? Тянули за нее весь воз?

Алистер счел нужным вмешаться в разговор.

– Скорее, ее глазами, – заявил он. – Клэр не смогла бы отличить день от ночи, не будь рядом Каролины, которая включала для нее лампу.

– Успокойся, дорогой, – сказала Каролина и поведала Барбаре, что с Клэр они познакомились на заседании Женской лиги, здесь, в Шафтсбери, вскоре после того, как та перебралась сюда. Они разговорились, и выяснилось, что писательнице нужна уборщица. Каролина уцепилась за эту работу. Клэр ей понравилась, и она подумала, что уборка в ее доме наверняка поможет ей найти более достойное применение ее талантам. Так и было. К уборке вскоре добавилась готовка и еженедельный поход в магазин за покупками. В этот момент Голдейкер предложила Клэр стать ее домоправительницей. Увы, ведение домашнего хозяйства было далеко не самой сильной стороной писательницы, объяснила Каролина.

– Она так и не научилась этому, когда купила себе дом, поэтому я занималась кухней, кладовой, посудой, бельем… и так далее, – рассказывала женщина. – Потом Клэр спросила, не могу ли я делать то же самое в ее рабочем кабинете. Я согласилась. Мы неплохо ладили, и она стала просить меня подольше задерживаться у нее. Со временем я взяла на себя еще больше обязанностей. Я была счастлива делать все это, хотя временами она была довольно капризной.

– Я слышала, она проявила свой характер в Кембридже, – произнесла Барбара.

Каролина слегка растерянно наклонила голову набок.

– Что вы хотите этим сказать?

– В тот вечер, когда она умерла, между вами произошла ссора. Какова была ее причина?

Голдейкер поерзала на диванчике и выпустила руку мужа.

– Кто вам это сказал? – спросила она. – Рори, да? Вы наверняка в курсе, что она не слишком меня жалует. Всегда меня недолюбливала. Она требовала от Клэр меня уволить. Думает, что я этого не знаю, но я знаю очень многое, о чем она даже не догадывается. Мы с Клэр не ссорились.

– Вас слышал служащий отеля, – сообщил Нката и сделал глоток чая. Его слова прозвучали довольно небрежно – просто констатация факта.

– Если не ошибаюсь, он забирал из вашей комнаты столик на колесиках с тарелками и чашками и слышал ваш разговор, – добавила Хейверс.

– Правда? Вообще-то, я не помню… – ответила Каролина и задумчиво нахмурилась. У нее были нарисованные брови, но нарисованные весьма искусно. Немного подумав, она добавила: – По-моему, это было связано с моим жалованьем. Мы с ней тогда поругались. При всех ее деньгах, Клэр расставалась с ними весьма неохотно. Я объясняю это условиями, в которых она выросла. На овцеводческой ферме, на Шетландских островах. Поэтому, когда дело доходило до оплаты моей работы… – Она пожала плечами. – Даже в своем завещании, хотя я и проработала на нее два года… Впрочем, это как вода под мостом, дело прошлое. Я, конечно, обиделась, но что поделаешь. Тут я была бессильна.

– Интересно, – произнес Уинстон Нката и, пролистав страницы, зачитал слова, которые им передал Линли после допросов прислуги отеля в Кембридже. – «Между нами все кончено». Затем: «Поскольку я кое-что про тебя знаю, между нами никогда ничего не будет кончено». Не очень похоже на ссору по поводу денег.

– Не помню, чтобы я говорила такое. Или чтобы Клэр говорила подобное. Ни у нее, ни у меня не было для этого причин, – заявила Голдейкер.

– Вы знали об условиях ее завещания? – спросила Барбара.

– Послушайте! – раздраженно воскликнул Маккеррон. – Что это за вопросы?..

– Всё в порядке, Алистер, – одернула его жена.

– Ей нужен был свидетель, подписывающий завещание. Это были вы? – спросила Хейверс.

– Я всегда подписывала для нее не одно, так другое, – ответила Каролина. – Сказать вам правду? Я вообще не знала, что у Клэр имеется завещание, пока Рори не начала размахивать им почти сразу после похорон. Она велела мне выметаться из дома. Видите ли, теперь он – ее собственность.

– Как хорошо вы ее знали? – задал вопрос Нката.

– Кого? Рори? Не очень хорошо. Скорее, я знала про нее.

Хозяйка дома немного помолчала, как будто ожидала, что либо Барбара, либо Уинстон схватят эту наживку. Когда же ни та, ни другой не клюнули, она заговорила снова:

– Она была редактором Клэр. И она тоже лесбиянка. Не то чтобы у меня с этим проблемы, просто она была влюблена в Клэр. Она пыталась это скрывать, но разве такое возможно? Кстати, Клэр была гетеросексуалкой. Как она сама говорила, «непрактикующей гетеросексуалкой». Что, конечно, было не так, но вряд ли это важно.

– Что из двух? – спросил Уинстон и отпил из чашки. Ему всегда удавалось придавать своим вопросам небрежную интонацию.

– Что? – не поняла Каролина.

– «Что, конечно, было не так», – процитировал ее Нката. – Что именно? Гетеро или непрактикующая?

– Последнее. У Клэр были любовники, но я сомневаюсь, что она рассказывала о них Рори. Не хотела ранить ее чувства.

– Это как-то на нее не похоже, – прокомментировала Барбара. – Как мне кажется, она всегда была прямой. Когда вы видели ее в последний раз? Я имею в виду Рори.

Каролина повернулась к Алистеру.

– На заупокойной службе. Пять дней назад, верно я говорю, дорогой? – уточнила она у мужа.

Тот кивнул и напомнил супруге, что чуть позже – на следующий день, лапонька, – она тоже ходила в дом Клэр. Это было, когда Рори не дала ей достаточно времени забрать оттуда свои вещи.

– Не иначе как она решила, будто я пришла украсть столовое серебро, – заявила Каролина. – Должна спросить вас… сержант Хейверс, кажется?.. – Барбара кивнула. – Уж не хотите ли вы сказать, что Рори… Что она испытала разочарование в любви? Но ведь такое бывает со всеми нами, не так ли? И мы не… не причиняем объектам нашей любви вреда, не вызываем у них проблем с сердцем и приступами.

– Как раз напротив, – ответила Хейверс. – Рори в больнице.

– Кто-то пытался отправить ее на тот свет, – добавил Нката.

После этих слов воцарилось молчание. Стало слышно, как за окном завывает ветер и барабанит по оконным стеклам дождь. Каролина испуганно вздрогнула. В комнате было зябко. В камин был насыпан уголь, и оставалось только развести огонь. Однако хозяева не потрудились это сделать.

– Вы хотите сказать, что кто-то пытался убить Рори? – выдавила из себя Голдейкер. – Как такое возможно! И зачем?

– В том-то и вопрос, – ответила Барбара.

Шафтсбери, Дорсет

После этого полицейские решили где-нибудь выпить и поэтому отправились назад в город, где в центре обнаружили «Митру». Когда они отнесли на свой столик эль (для Барбары) и лимонад (для Уинстона), Нката первым заметил, что в тот момент, когда они вышли из дома Каролины Голдейкер и ее мужа, им в голову пришла одна и та же мысль.

– Яд – это женское оружие, Барб, – заявил темнокожий сержант.

– Это точно, – согласилась его напарница и, посмотрев на часы, выудила из сумочки мобильник. – Посмотрим, что нарыл инспектор.

Большую часть информации о Рори Стэтем Линли откопал лично. Криминалисты пока не сообщили ему ничего об источнике азида натрия в ее квартире. Техники тоже ничего не сказали о содержании звонков ее мобильника и содержимом жесткого диска ее ноутбука. Но что касается самой Виктории, то Томас переговорил с ее сестрой, от которой узнал, что редактор потеряла свою давнюю любовницу Фиону Рис, которая была убита несколько лет назад. Преступление было совершено в Испании, в районе курорта Коста Брава. Фиона скончалась от множественных ножевых ранений и внутреннего кровотечения из поврежденных органов.

– Они сняли на время летнего отдыха небольшую виллу, – объяснил Линли. – Очевидно, это было довольно уединенное место, раз кто-то осмелился напасть на них.

– Убийцу поймали? – уточнила Барбара.

– Да. Поймали, осудили и дали ему срок. Затем, по словам сестры Рори, она несколько месяцев жила в доме Клэр Эббот в Шафтсбери.

– Каролина Голдейкер утверждает, что Рори была влюблена в Клэр.

– Сестра ни о чем таком не упоминала. «Благодарность» и «близкие подруги» – вот какие слова она употребила, – рассказал Томас.

– Так есть ли какая-то связь между всем этим? – спросила Хейверс, задавая этот вопрос скорее себе, чем Линли.

– Надо подумать, – ответил тот.

Октябрь, 17-е

Шафтсбери, Дорсет

В полвосьмого утра, с мутными от недосыпа глазами, Барбара, спотыкаясь, спустилась вниз по лестнице дома Клэр Эббот. Поскольку у них были ключи от входной двери, а сам дом не был официально объявлен местом преступления, они с Уинстоном решили, что для дела будет лучше, если они заночуют здесь и с утра пораньше займутся осмотром вещей хозяйки, чтобы собрать как можно больше зацепок для поиска ее предполагаемого убийцы.

По этой причине Хейверс заняла одну из свободных спален на втором этаже, а ее коллега – комнату напротив. Они пожелали друг другу приятного сна примерно в час ночи, после того как провели предварительный осмотр рабочего кабинета Клэр. Барбара намеревалась встать пораньше, но кровать была такой уютной, а стук дождя за окном так убаюкивал, что она мгновенно заснула, как будто провалилась в сон, и всю ночь спала без сновидений.

Теперь же Хейверс спустилась по лестнице и двинулась на запах кофе и жарящегося бекона. Уинстона девушка застала на кухне. Он стоял у плиты, в прикиде для бега трусцой: шелковых шортах, фуфайке с капюшоном, кроссовках и с эластичной повязкой вокруг головы, не дающей поту стекать в глаза. Барбара отметила про себя, что у него красивые ноги.

– Черт побери, Уинни! – воскликнула она. – Так ты вдобавок ко всему еще и бегаешь?

– Вдобавок к чему? – уточнил ее напарник, отвернувшись от плиты, где на сковороде шкворчали ломтики бекона.

– Ты не пьешь. Не куришь. Относительно неплохо можешь защитить себя с помощью ножа. А теперь я вижу, что ты умеешь готовить.

– Не, про нож ты ошиблась, – ответил Нката и потрогал шрам под глазом.

– Но ты остался жив, а это главное. К тому же тот, кто целился тебе в лицо, в глаз не попал. Значит, ты умеешь ловко уворачиваться. И бегаешь быстро. Но я хотела бы знать другое. Куда придет этот гребаный мир, если все начнут думать, что «быть в форме» – что бы это ни значило – это самое главное в этой жизни?

Барбара оглядела кухню. При этом она невольно обратила внимание на чистую столешницу, на которую было выложено содержимое четырех пакетов с покупками. О боже, Уинстон уже не только сходил за покупками, но и разузнал, где здесь супермаркет, который открывается в такую рань!

– Ты, случайно, не купил для меня сладких пирожков? – спросила девушка.

Коллега посмотрел на нее, но ничего не ответил.

– Только не говори, Уинстон, будто инспектор велел тебе кормить меня исключительно здоровой пищей. Твое дело – следить, чтобы я ненароком не перешла границ в профессиональном плане. А то, что я ем, – это мое личное дело. Кстати, где мои сигареты? – Хейверс указала на кухонный стол. – Я вчера вечером оставляла их здесь.

– Я выбросил их в мусорку, – признался Нката.

– Что ты сделал?

– В столовой накрыт стол, Барб. Кофе готов. Давай завтракать.

Прежде чем внять его совету, Барбара извлекла из мусорного ведра пачку сигарет. Напарник действительно бросил их туда, где они лежали под скорлупой от пяти яиц. Вытерев краем футболки, в которой она спала в эту ночь, липкий белок, девушка поплелась за Уинстоном в столовую. Кстати, о футболках. Эту украшала надпись «Разбуди меня, когда такса попросится гулять. Румпельштильцхен».

Коллега Барбары приготовил классический английский завтрак. Такой, какой, по всей видимости, по утрам готовила ему мать: яичница, тонкие ломтики бекона, колбаска, поджаренные помидоры, грибы, тосты и джем.

– Самое то, – пояснил Нката, и напарница не стала объяснять ему, что для нее самое то – это сигареты и сладкие пирожки.

Как выяснилось, Уинстон не только сбегал в супермаркет, но и еще раз заглянул в рабочий кабинет Клэр. На столе, рядом с тарелками и столовыми приборами, лежали ноутбук, мобильный телефон и ежедневник писательницы. Ежедневник Нката протянул Барбаре, а сам взял мобильник и включил его. Как и мобильник Рори, это был смартфон. В нем обязательно будет история звонков, текстовые сообщения и, возможно, фотографии. Хейверс тем временем пролистала ежедневник, отмечая про себя даты, когда у Эббот были назначены встречи.

Она быстро выяснила – что, в общем-то, было неудивительно, – что писательница вела активную жизнь, но, к сожалению, не всегда подробно фиксировала это в своем ежедневнике. В течение нескольких месяцев, предшествовавших ее смерти, Клэр записывала рядом с датами встреч лишь имена или фамилии, либо даже только инициалы. Чаще всего это были встречи с женщинами. Самые недавние из них – с некими Гермионой, Уоллис и Линн.

Кроме них, Барбаре попались какие-то Рэдли, Глобус и Дженкинс, а также трижды имя Рори. Еще за последние пять месяцев имели место восемнадцать встреч, помеченных как «Пещера Вуки», Ллойдс, Гришем и Ярн-маркет. А еще три самые недавние были помечены одними инициалами – «МГ», «ФГ» и «ЛФ».

– Черт побери! – вырвалось у девушки. Судя по ежедневнику, им с Уинстоном придется проторчать в Шафтсбери несколько недель!

Она зачитала этот список напарнику вслух. Тот оторвался от мобильного телефона и задал резонный вопрос:

– Что ты думаешь про то, каким образом она их помечала?

– То есть используя имена, названия мест, фамилии или инициалы?

Нката кивнул. Барбара же задумалась.

– Наверное, она хорошо знала тех, кто назван только по имени, – предположила она. – Вдруг это ее друзья? Коллеги-писатели? Другие феминистки? Она видит имя Гермиона и знает, кто это такая. Фамилии – это, скорее, люди малознакомые. Возможно, те, у кого она хотела взять интервью…

– А названия мест? Как оно там? «Пещера Вуки»?

– Места встреч? Или где она выступала с лекциями.

– А инициалы?

Барбара снова посмотрела на страницы ежедневника.

– Любопытно, не правда ли? Если кто-то использует одни инициалы, он точно знает, с кем собрался встретиться, – сказала она. – Согласись, вряд ли бы она стала черкать рядом с датами пару-тройку инициалов, чтобы через неделю чесать голову и спрашивать себя, кто такой на фиг этот самый «ФГ». Поэтому… это могут быть хорошо знакомые ей имена, но слишком длинные, чтобы их записывать полностью.

– Или же она торопилась и поэтому заменила полные имена инициалами.

– Или же не хотела, чтобы кто-то, кроме нее самой, имел доступ к ежедневнику, знал, с кем она встречается.

Шафтсбери, Дорсет

Каролина разбудила его в половине восьмого, меньше чем через полчаса после того, как он рухнул в койку, завершив дневную выпечку, загрузив фургоны и отправив их по магазинам. Алистер уже начал погружаться в сон, когда жена вошла в комнату и негромко позвала его по имени. Было ясно, это она проверяет, крепко он спит или нет.

Не слишком крепко, особенно после того, как она потрясла его за плечо. Он же был измотан до предела еще и потому, что визит полиции, состоявшийся ближе к вечеру, лишил его обычного вечернего сна перед выходом на работу. Ему позарез требовалось несколько часов сна. Когда же Каролина позвала его по имени во второй раз и прикоснулась к его плечу, Маккеррон открыл глаза.

Обычно жена заботилась о своей внешности, но сейчас она выглядела так, будто всю ночь не сомкнула глаз. Ее лицо опухло больше обычного, а под глазами залегли похожие на синяки тени. На Каролине был плащ, на плече – сумочка. Алистер раздраженно подумал, что она разбудила его для того, чтобы сказать, что уходит. Как будто нельзя просто оставить записку? Однако судя по выражению лица женщины, она хотела ему что-то сообщить. Заметив на ее плаще капли дождя, муж понял: Каролина откуда-то вернулась – оттуда, где уже побывала этим утром.

– Слава богу, ты не спишь, – сказала она. – Дорогой, мне ужасно не хочется тебя беспокоить, но ты мне нужен. Мне одной с этим не справиться.

Алистер попытался переварить услышанное.

– Что случилось, лапонька?

Каролина села на край кровати.

– Они сейчас в доме Клэр. Я подъезжала туда и увидела на подъездной дорожке рядом с «Джеттой» Клэр их машину. Они, видимо, еще не закончили свои дела в Дорсете. Они сейчас в ее доме и… Я должна зайти туда и забрать свои вещи, но я не могу встретиться с ними одна, без тебя. С полицейскими. Я знаю, что бываю невыносимой, но после того, как они допрашивали меня так, будто я действительно что-то совершила… как будто такое могло быть… Ты отвезешь меня туда?

– Могу я хотя бы пару часов поспать?

Голдейкер тотчас изменилась в лице. Оно сделалось страдальческим, хотя причину этого Маккеррон смог понять, лишь только когда она заговорила:

– Неужели… ты же не думаешь, что я… что я могла… Ты ведь начинаешь сомневаться во мне, разве не так? Полиция приезжает сюда из самого Лондона и хочет поговорить именно со мной…

С этими словами она встала с кровати.

– Каро, послушай, я ничего подобного не думаю, – возразил Алистер. – Мне просто нужна пара часов сна. Они ведь никуда не уедут, пока находятся в доме Клэр, не так ли? По крайней мере, не сейчас. У тебя ведь есть визитка этой Барбары? Она ведь давала ее тебе? Позвони ей и скажи, что мы заедем, чтобы забрать твои вещички. Скажи ей, пусть немного подождет тебя, если может…

– Для нее ты бы это сделал! – внезапно бросила ему Каролина. – Я понимаю. Странно, но я даже не виню тебя. Больше я просить не стану.

Она вышла, захлопнув за собой дверь. Маккеррон посмотрел ей вслед.

Еще добрые полчаса мужчина лежал в постели, глядя на белую дверь. Он знал: Каролина сказала правду. Шэрон не пришлось бы просить его дважды. Он бы вскочил не раздумывая. Теперь он уже точно больше не уснет. Черт, он ведь вполне может встать и отвезти Каролину туда, куда она просит, к дому Клэр Эббот!

Не спал Алистер не потому, что его разбудила жена. Ему не давали покоя вопросы – мысли со скоростью пятьдесят миль в час устремлялись то в одном, то в другом направлении, как будто он сидел за рулем автомобиля, а тот его не слушался. И куда бы он ни ехал, цель у него почему-то была одна, и звали ее Шэрон Холси.

– Я чувствую себя в ловушке, – так он объяснял ей свое нынешнее состояние, хрипло шепча в ее мягкие волосы. – То есть я не знаю, смогу ли когда-нибудь…

– Тсс, пока еще рано что-то говорить, – тихо, но твердо перебила она его. – И даже через неделю или через месяц. В данный момент разве нам с тобой не достаточно того, что у нас есть?

Нет, подумал мужчина.

Он потянулся за мобильным телефоном на прикроватном столике и позвонил ей.

Шэрон сказала ему, что в данный момент она на пути в магазин в Бридпорте. Она даже съехала на обочину, чтобы принять его звонок. От одного только ее голоса с губ Маккеррона слетел стон, и он почувствовал приятное напряжение в паху. Холси спросила у него, что случилось.

– Я хочу тебя, – ответил он. – Очень глупо, но это так.

Почувствовав, как кровь прилила к паху, он усилием воли заставил себя не простонать еще раз.

– Но ведь я твоя, – ответила его любимая. – Кроме тебя, у меня никого нет. Если честно, у меня уже много лет не было мужчины, с которым мне было бы так хорошо, как с тобой. Мне казалось, что я уже никому не нужна. Я давно не чувствовала себя красивой, а ведь ощущение собственной красоты – важное для женщины желание… Оно порождает желание дарить радость. – Шэрон рассмеялась. – Боже, не могу поверить, что я это говорю!

– Ты некрасивая? – был его ответ. – Посмотри на меня, и ты увидишь того, кто вообще не достоин женского взгляда. Между нами пропасть, Шэрон, но ты перебросила через нее мостик. – Он пощупал собственную эрекцию и тотчас ощутил пульсацию члена – Я хочу быть только с тобой.

– Давай не будем об этом, – сказала Холси. – Я не собираюсь искать никого другого. Да и никто другой мне не нужен. Не беспокойся, хорошо? Не жди от меня никаких неприятных сюрпризов.

– Сюрпризов?

– Я никогда не скажу, что ты мне больше не нужен, если только ты первым не сделаешь чего-то такого. Ну, ты меня понял. И я хочу, чтобы мы были вместе. Даже не сомневайся. Но я понимаю, что тебе сейчас нелегко. Правда, Алистер. Не хочу ничего больше говорить.

– Ты мой ангел, – прошептал Маккеррон.

– Вряд ли, – усмехнулась его помощница. – Просто я не хочу, чтобы мы вечно сравнивали то, что у нас есть, с чем-то еще. Ты понимаешь, что я имею в виду.

На самом деле он не понимал, потому что как можно было не сравнивать в его ситуации? Потому что вот он сам, вот та, с кем он, и то, каково им вместе. Это с одной стороны. С другой – понимание того, что все могло быть иначе. Как можно не положить эти две ситуации на чаши весов и не сравнить их?

– Я люблю твой голос, Шэрон, – сказал Алистер.

– Глупости. Но раз ты так думаешь, не буду спорить.

– Может, ты убаюкаешь им меня? Тебя сейчас нет со мной, только твой голос. Можешь говорить со мной до тех пор, пока я не усну? Я бы приехал прямо в Бридпорт, ты же знаешь, чтобы просто посмотреть на тебя. Но пока… ты можешь убаюкать меня?

– Конечно, могу, – ответила его далекая собеседница.

Шафтсбери, Дорсет

– Тут есть Гермиона, Барб, – сообщил Уинстон Нката. – Это ведь одно из имен в ее ежедневнике?

Грязная посуда была вымыта, и они снова сидели за обеденным столом, сравнивая эсэмэски на смартфоне Клэр Эббот и записи в ее дневнике.

Клэр от Гермионы: «Нужно поговорить. Расскажу, как вчера пила чай с Л. Тебе будет интересно».

Гермионе от Клэр: «Вино сегодня вечером?»

Клэр от Гермионы: «В «Митре». В 8.00?»

Писательница ответила на это согласием.

Барбара отметила про себя, что время встречи с Гермионой отличалось от времени, указанного в ежедневнике. Кстати, и дата тоже. Значит, Клэр разговаривала с нею не один раз. «Расскажу, как вчера пила чай с Л. Тебе будет интересно». Похоже, что у Гермионы была для нее какая-то информация. Может, просто сплетни? Или что-то важное?

Хейверс отправилась в кабинет Эббот, а Уинстон продолжил копаться в смартфоне. Напарники решили, что пока еще рано звонить кому-то из списка Клэр.

В нужный момент они выйдут на всех этих людей. Сделать это будет несложно, так как некоторые из них местные и живут недалеко. Остальных они передадут Линли, и тот займется ими в Лондоне. Пока же нет смысла заранее предупреждать их, что ими заинтересовалась полиция.

Барбара сидела за столом покойной хозяйки дома. В среднем ящике, как она и ожидала, обнаружились канцелярские принадлежности: ручки, карандаши, пачка стикеров, степлер, линейка и коробочка канцелярских кнопок. Впрочем, нашлось здесь и кое-что неожиданное: десять пакетиков презервативов. Одна упаковка была надорвана, как будто ее содержимое подвергалось досмотру.

Отложив все это в сторону, сержант перешла к изучению боковых ящиков. Их было три, два мелких и один глубокий – в таком еще удобно хранить скоросшиватели. В мелких ящиках лежала бумага, визитки, неработающий цифровой диктофон, восковые свечи, фонарик, калькулятор, чековая книжка, календарь Общества охраны исторических памятников, упаковка скобок для степлера, коробочка скрепок и прошлогодний ежедневник. Глубокий ящик оказался заперт.

Чертыхнувшись себе под нос, Барбара поискала в трех открытых ящиках ключ, но не нашла. Тогда она отправилась на поиски связки ключей от дома Клэр, благодаря которым вчера вечером они с Нкатой и вошли сюда.

Ключи девушка нашла рядом с магазинными пакетами, там, где их оставил Уинстон. Помимо двух плоских ключей – один из них был от входной двери – и ключа от машины писательницы, все еще стоявшей на подъездной дорожке, в связке нашелся еще один небольшой ключик. Именно им Хейверс и надеялась открыть глубокий ящик письменного стола.

Ее надежды оправдались. Открыв ящик, она увидела целую коллекцию папок, разложенных аккуратными стопками внутри зеленых картонных футляров. На первой имелись наклейки с описанием ее содержимого – медицинская страховка, страховка на машину, на дом, ценные бумаги и так далее. Ничего интересного. Зато дальше обнаружились папки, имевшие прямое отношение к Каролине Голдейкер. Они-то и привлекли внимание Барбары. Вытащив их, она принялась просматривать лежавшие в них документы.

Это были отчеты о пробеге автомобиля Каролины, а также налоговые документы, связанные с ее работой на Клэр. Тут же оказались и требования, предъявленные ею писательнице по окончании первого и второго года работы. Повышение жалованья, увеличение продолжительности отпуска, частная медицинская страховка, два дня ежемесячно для личных неотложных дел, да еще дополнительная оплата поручений «сверх непосредственных служебных обязанностей». Правда, не уточнялось, что под этим имелось в виду.

На полях напротив этих требований чьей-то рукой, по всей видимости, рукой самой Эббот, были сделаны пометки «согласна» или «чушь». Рядом с требованием дополнительной оплаты поручений стоял жирный восклицательный знак и нарисован обнимающий унитаз человечек, которого тошнило.

Сложив эти папки на угол письменного стола, Барбара принялась перебирать остальные бумаги из глубокого ящика. Вскоре обнаружились две папки, помеченные мужскими именами с добавлением инициалов – по всей видимости, фамилий: Боб Т. и Джон С. Внутри каждой лежало по три листка бумаги – что-то вроде вопросника. Вопросы были написаны тем же почерком, что и имена на наклейках – скорее всего, почерком самой Клэр. «Получается, писательница… опрашивала их?» – подумала девушка. Но стоило ей прочесть вопросы, как все тотчас же стало на свои места. Оба типа были из интернет-сообщества анонимного адюльтера, и Эббот каким-то образом вышла на них.

На самом дне ящика нашелся последний скоросшиватель без этикетки. Заглянув внутрь, Барбара не нашла в нем никаких бумаг – лишь небольшой конверт. Она вынула его из ящика. Конверт был не запечатан, а лишь скреплен скрепкой. Хейверс сняла ее и потрясла конверт. Ей в ладонь упал небольшой ключик.

Она повертела его в руках, мысленно перебирая варианты ответов на вопрос, что он мог отпирать.

То, что ключ хранился отдельно, наводило на мысль, что содержимое тайника, запертого этим ключом, было важно для Клэр Эббот. Барбара подумала было о банковской ячейке, но тотчас отбросила эту мысль, так как на ключе отсутствовал идентификационный номер. Ведь будь это банковский ключ, такой номер обязательно должен был быть на нем.

В комнате стояли четыре картотечных шкафа. Окинув их взглядом, сержант отметила, что они все, как один, без замков. Таким образом, шкафы исключались. А если это шкафчик в каком-нибудь городском фитнес-клубе или сундук с навесным замком где-нибудь на чердаке или в подвале? И то, и другое было возможно, но поскольку Хейверс сейчас находилась в доме Клэр Эббот, ей нужно было поискать там что-то такое, что было бы надежно закрыто на ключ. Поиски надо начинать именно отсюда.

Девушка уже собиралась подняться по лестнице, чтобы узнать, есть ли в доме чердак, когда Нката позвал ее к себе в столовую. Он все еще продолжал корпеть над мобильником писательницы.

– Барб, в ежедневнике есть инициалы «ФГ»? – спросил он.

Барбара обратила внимание, что на нем по-прежнему был утренний наряд для бега. Уинстон снял только фуфайку с капюшоном. Под ней оказалась ослепительно-белая футболка, без единого пятнышка пота от недавней пробежки.

– Да, а что? – спросила Хейверс.

– Готов спорить, что это Фрэнсис Голдейкер, – ответил ей напарник и поднял над головой телефон. – Здесь есть полное имя, адрес и номер мобильника. И пять входящих и исходящих звонков на этот номер.

Нката встал и прошел на кухню.

– Как ты думаешь, зачем ей понадобилось разговаривать с Фрэнсисом Голдейкером? – донесся до нее его голос.

– Чертовски интересный вопрос, – ответила Барбара.

Брондсбери-парк, Лондон

Линли был поражен скромностью дома Фрэнсиса Голдейкера. Он знал, что тот активно участвует в благотворительных акциях в качестве врача. Прежде чем отправиться на беседу с ним, инспектор основательно подготовился к ней, но, тем не менее, почему-то предположил, что в придачу к благотворительной деятельности хирург будет также располагать неслабым доходом, чьим основным источником являются женщины, о которых обычно говорят: «Она слегка себя подправила». Почему-то ему казалось, что успешный пластический хирург наверняка захочет продемонстрировать миру свой материальный достаток, приобретя дорогую лондонскую недвижимость.

Однако в данном случае все было не так. Вместо особняка в Хэмпстеде, Хайгейте или Холланд-парк, Голдейкер жил в самом обычном доме, в самом обычном районе на самой обычной улице. Вдоль улицы тянулся ряд деревьев, играющих в это время года красками осени, но на этом ее красота заканчивалась.

Когда Томас утром приехал к себе на работу на Виктория-стрит, ему позвонила Барбара Хейверс. Ей не давала покоя тема Фрэнсиса Голдейкера и тех бесед, которые, как ей казалось, состоялись у него с Клэр Эббот. С Голдейкером нужно срочно поговорить, заявила она. Ну, а поскольку они с Уинстоном сейчас в Шафтсбери, а Фрэнсис и Линли – в Лондоне, то не мог бы инспектор…

Инспектор – в отличие от Барбары – не проявил рвения, отлично зная, что ее энтузиазм порой вступает в противоречие со здравым смыслом. Но поскольку она впервые после своей самовольной поездки в Италию высказала спонтанную идею, за которой, похоже, не скрывалось никакого корыстного умысла, он согласился съездить в Брондсбери-парк, где – согласно информации Нкаты, которую тот выудил из Интернета – проживал бывший супруг Каролины Голдейкер.

Линли позвонил ему заранее. Как оказалось, хирург готовился к деловой поездке в Индию – он улетал туда уже на следующий день, – и поэтому был дома. Фрэнсис искренне удивился, что с ним желает поговорить инспектор Скотленд-Ярда, однако сказал, что, поскольку он весь день будет дома, Томас может приехать к нему в любое удобное время. И вот теперь, хотя на часах было всего без пятнадцати одиннадцать, Линли и звонил в дверь его дома.

Ему открыл сам Голдейкер – носатый мужчина лет за пятьдесят. Лицо его было сплошь в небольших оспинах – похоже, он удалил не один десяток кожных новообразований. Первым, что пришло в голову Томасу после того, как они представились друг другу, была мысль, что такой известный пластический хирург, как Фрэнсис, наверняка располагал средствами для улучшения собственной внешности. Интересно, почему он этого не сделал?

Похоже, хозяин дома прочел его мысли. Пожав плечами и пригладив рукой редкие волосы, некогда ярко-рыжие, а теперь оттенка выцветшей соломы, он сказал:

– Я мог бы задать вам тот же вопрос.

– Что? – не понял Линли, входя в дом. Коридор был крошечным, зато с красивой плиткой на полу, поднимающейся до середины стен и уложенной еще викторианским мастером, который отлично знал свое дело. На одной стене была видавшая виды вешалка с коллекцией таких же видавших виды зонтов и резиновых сапог под ней.

– Почему вы не удалили шрам на верхней губе? – спросил Голдейкер. – Это можно сделать в два счета. Что же касается меня, – он указал на свое лицо, – то тут пришлось бы потрудиться. У меня же нет ни времени, ни желания.

– А-а-а… – отозвался его гость и добавил, имея в виду свой шрам: – Он служит мне напоминанием о том, каким идиотом я был в шестнадцать лет. Удали я его, я наверняка бы это забыл.

– Интересная мысль. Проходите, инспектор.

Гостиная располагалась слева от коридора, а прямо по курсу на второй этаж вела лестница. Фрэнсис указал на гостиную, и как только они вошли, предложил полицейскому угощение. Линли выбрал кофе. Голдейкер направился было в кухню, чтобы выполнить его пожелание, когда в комнату вошла красивая женщина азиатской наружности и сказала хирургу, что ей пора на работу. На ней при этом уже была медицинская форма. Хозяин нежно поцеловал ее на прощанье, после чего представил гостю как свою жену Сумали.

Та была гораздо младше супруга и являла собой то, что Томас для себя называл кошмаром любой белой женщины: невысокая, с формами там, где им полагалось быть, блестящие волосы до самой талии, идеальная смуглая кожа, миндалевидные глаза, красивые белые зубы и полные, без следа губной помады, губы. Как выяснилось, она была медсестрой, ассистенткой хирурга, и Фрэнсис Голдейкер познакомился с ней на Пхукете, во время одной из своих благотворительных поездок.

Несмотря на то что она спешила на работу, сегодня операций в ее графике не было. Одна ее рука была в гипсе, причем легкая замусоленность бинтов предполагала, что носит она его уже как минимум пару недель.

– Снимут через три дня, – пояснила она, перехватив взгляд Линли. – Это я умудрилась упасть.

– Тебя толкнули, – возразил ее муж и добавил, обращаясь к инспектору: – У нас вышла неприятная стычка с моим старшим сыном на мемориальной службе в память о его брате. Нас пригласила девушка Уильяма, Лили Фостер, но мы понятия не имели, что это приглашение – не более чем жестокая шутка в адрес моей бывшей жены. Мы приехали, стали разбираться с Чарли, и… – он потрогал гипс на руке Сумали, – вот результат.

– Чарли не собирался делать мне больно, – укоризненно произнесла молодая женщина. – Он лишь хотел отвести меня в сторону, подальше от всего.

– «От всего» – это значит, от скандала, – пояснил Голдейкер. – Наше появление было встречено там без восторга.

– Теперь это в прошлом. А рука уже почти в порядке, – сказала Сумали и добавила: – Мне пора, Фрэнсис. Ты уже собрал чемодан? Ничего не забыл?

– Не волнуйся, я им займусь. А тебе хватит изображать из себя наседку.

Азиатка улыбнулась и выразительно посмотрела на Линли.

– Если я не проверю, он забудет даже паспорт.

Супруги тепло и искренно попрощались, как и положено любящей паре. По крайней мере, так показалось Линли. Как только Сумали ушла, он задал логичный вопрос: давно ли они женаты?

– Двенадцать лет, – ответил Голдейкер.

– Есть дети?

– Боюсь, что она неспособна.

– Простите?

Врач задумчиво посмотрел на фото, стоявшее на столе рядом с небольшим камином, и передал его Линли. На снимке была запечатлена многочисленная тайская семья: отец семейства, мать и их одиннадцать детей. Томас узнал среди них молоденькую Сумали – лет семнадцати, такую же красавицу, что и сейчас.

– Она беременела дважды, еще в юности, в четырнадцать и в семнадцать лет, – сказал Фрэнсис. – Оба раза от одного и того же мужчины, кстати, родного дяди. Поскольку она отказалась назвать имя отца будущего ребенка, ее отец оба раза отправил Сумали на аборт. Во время второго ей перевязали трубы. Неудачно. С необратимыми последствиями.

Линли вернул Голдейкеру фото.

– Мое сочувствие и ей, и вам.

– Но какими же скотами порой бывают мужчины! – ответил хирург.

– Именно об этом и хотела поговорить с вами Клэр Эббот? Она ведь брала у вас интервью? Ее, как феминистку, наверняка возмутила история вашей жены.

– История моей жены возмутила бы любого, – возразил Фрэнсис. – Но нет, мы говорили не о Сумали. Клэр хотела поговорить со мной о моей первой жене.

– Каролине.

– Да. – Медик пристально посмотрел на Линли, как будто впервые с момента его прихода серьезно задумался о том, что привело на порог его дома инспектора полиции. – Давайте я принесу вам кофе, – сказал он и вышел в кухню.

Томас воспользовался моментом, чтобы взглянуть на другие фото в комнате. Одни стояли в рамках на камине, другие – на столах. Среди них он заметил снимки Фрэнсиса в компании двух мальчиков, а позже – молодых людей, по всей видимости, сыновей. Один был белокурым, как и его отец, второй – темноволосым.

Белокурый унаследовал рост отца и его крупный нос. Второй был невысок, и на всех снимках у него были длинные волосы, независимо от возраста и моды. При этом волосы были подстрижены в стиле пажа, чем-то напоминая портрет Ричарда III, что в общем-то никак не акцентировало черт его лица. Эта прическа и общая непохожесть братьев заставили Линли вспомнить про «зиму тревоги нашей» и разницу между двумя Плантагенетами[11].

Вскоре вернулся Голдейкер. В руках у него был пластиковый поднос, на котором стояли кофейник, две чашки, сахарница и молочник. Кивком головы он указал на продавленный диван, узкий столик перед которым был завален газетами, пребывавшими на разных стадиях прочтения, журналами и невскрытыми конвертами. Не церемонясь, хозяин дома поставил сверху поднос и сел. Гость последовал его примеру. Оба сидели лицом к холодному камину.

– Скажите, Клэр Эббот называла причины того, зачем ей понадобилось поговорить с вами о вашей бывшей жене? – спросил Линли.

Хирург помешал приготовленное им кофейное варево, нажал до упора поршень френч-пресса и разлил напиток по кружкам. На вопрос он не ответил, сказав лишь следующее:

– Я прочел в газете, что она скоропостижно скончалась. Это как-то… – он обвел рукой комнату и сидящего в ней Томаса, – …связано с ее смертью?

– Вы спрашиваете это потому, что…

– Потому, что вы сказали мне, что пришли поговорить о Каролине, и я не вижу других поводов для нашей беседы.

– Клэр Эббот убили, – сообщил Линли.

Голдейкер был занят тем, что добавлял в кофе молоко. Держа в воздухе молочник, он на мгновение замер и прошептал:

– Боже мой! – Затем поставил молочник на стол и продолжил: – Я понятия не имел. В газетах ничего такого не говорилось…

– Было проведено повторное вскрытие. К сожалению, первое не установило истинную причину смерти, так что пришлось его повторить. Вам известно, что с нею в ту ночь была ваша бывшая жена?

– Когда она умерла? Нет, я не знал. Надеюсь, вы не думаете, что Каролина убила ее?

Фрэнсис с задумчивым видом снова взялся за молочник, а когда закончил возиться с молоком и сахаром, сказал:

– Знаете, инспектор, иногда у этой женщины сносит крышу. Я не стану лгать и уверять вас, будто сильно переживал, когда мы с нею расстались, будь она хоть трижды мать моих сыновей. Но даже несмотря на это, я и отдаленно не представляю ее в роли убийцы.

– Пока мы этого не утверждаем, – заверил его Линли. – Нам известно лишь то, что Каролина находилась в соседней комнате, когда Клэр Эббот умерла, и что именно она наутро обнаружила ее тело. И всё. Поскольку Клэр была ее работодательницей и от ее смерти Каролина никоим образом не выиграла, я с трудом представляю мотивы, подвигнувшие ее убить мисс Эббот. Но затем нам стало известно, что незадолго до своей смерти Клэр разговаривала с вами… Надеюсь, теперь вам понятен наш интерес?

– Но вы же не думаете, что я как-то причастен к ее убийству?

Томас улыбнулся и взял со стола кофейную чашку.

– Расскажите мне о вашей встрече.

Голдейкер задумался, держа чашку в руке.

– Сначала я решил, что она хочет проконсультироваться об операции, – начал он. – Что, наверное, она в курсе того, что я пластический хирург, и хочет что-нибудь с собой сделать. Вообще-то, я этим не занимаюсь, но откуда ей знать. Поэтому, когда она мне позвонила, я ей сразу сказал, что это не по моей части. Она расхохоталась над тем, что я решил, будто ей нужна пластическая операция. Ведь она феминистка! Тогда я подумал, что она хочет написать книгу, каким операциям подвергают себя женщины, которым в восемьдесят хочется выглядеть на восемнадцать. Это явно в ее духе. Но она тут же сказала мне, что звонит совершенно по другому вопросу и вообще, не желаю ли я с нею встретиться?

– Она не сказала вам о целях этой встречи?

– Нет. – Врач сделал глоток кофе и поставил чашку на какой-то журнал, на обложке которого были фотографии детей с «волчьей пастью» – до и после операции. – Сказала лишь то – и мне это показалось странным, – что хотела бы встретиться «на нейтральной территории».

– Что она имела в виду?

– Я задал ей тот же вопрос. Она ответила, что просто не хочет, чтобы на нее что-то влияло. А мой дом и моя профессия могут повлиять на ее выводы. Тогда я спросил у нее, при чем здесь это? Она ответила, что это часть ее исследований, своего рода предварительный этап работы над книгой, которую она собралась написать.

– Смотрю, вы хорошо все запомнили.

Голдейкер пожал плечами.

– Это из-за того, что было потом. Я согласился встретиться с нею за ленчем в ресторанчике неподалеку от моей работы. Я не заподозрил никакого подвоха.

– А ваш разговор?

– Она хотела поговорить про наш брак с Каролиной. Честно говоря, мне это не понравилось. Я ей так и сказал. Мне казалось, что она нечестно заманила меня на этот ленч, и я был от всего этого далеко не в восторге. Разговор оказался в духе «он сказал – она сказала», хотя я сперва этого не понял. Клэр сообщила мне это потом.

– То есть ваша версия брака существенно отличалась от версии вашей жены?

– Я так понял, что Каролина, работая у нее, рассказывала Клэр о нашем браке. Беда в том, что у нее всегда возникали проблемы по части правды.

Учитывая обстоятельства смерти Эббот, подумал Линли, это весьма любопытный момент.

– В каком смысле? – уточнил он.

Голдейкер снова взял со столика свой кофе.

– Не хотелось бы говорить о ней плохо, но брак с Каролиной был сродни хождению по кругам ада. Судя по всему, она наговорила Клэр о нем кучу всякого вздора. Что у меня якобы хроническая клиническая депрессия – один бог ведает, откуда она это взяла – и то, что она называла «сексуальной инерцией», под которой, по всей видимости, имела в виду то, что я выполнял свои супружеские обязанности не так часто, как ей хотелось. При этом сама она якобы героически сражалась с моими приступами апатии, отсутствием интереса к ней и нашим сыновьям. Боюсь, истина была несколько иной, сказал я тогда Клэр.

– А именно?

– То, что даже в самый расчудесный день Каролина могла довести кого угодно до монастыря. Дело в том, инспектор, что она была крайне недовольна тем, как развивается моя карьера.

– Боюсь, я плохо вас понял.

– Мы с нею поженились вскоре после того, как я закончил учебу. Она ожидала, что я буду зарабатывать кучу денег, делая операции избранным. Откуда ей было знать, что в мои планы не входило тратить мои таланты на знаменитостей, жен миллионеров и богатых вдов? Получив диплом, я предпочел оперировать пациентов с врожденными дефектами, ожогами, жертв террористических атак, раненых солдат, детей… Я проводил – и до сих пор провожу – значительное время вдали от дома, в других странах. Как вы понимаете, это отнюдь не способствовало укреплению нашего брака. Потом наш разговор коснулся Уильяма. Клэр специально спросила меня о нем. Причиной ее интереса было не только самоубийство, но и то, что, по словам Каролины, к этому шагу якобы подтолкнул его я.

– Но почему? – спросил Линли, а про себя подумал, что такой запутанной картины семейных отношений он еще не встречал. Все-таки старик Толстой был прав, подумал он, причем не в первый раз.

Фрэнсис поднялся с места и подошел к стоявшему в эркере столику. Из целой коллекции стоявших там фотографий он выбрал одну и вернулся с ней на диван, где передал ее Линли.

На фото был изображен его младший сын, темноволосый, со стрижкой в духе Ричарда III. Пока инспектор рассматривал снимок, ломая голову над вопросом, что особенного он должен на нем увидеть, Голдейкер порылся в центральном ящике стола и через мгновение извлек еще одно фото – профиль детской головки, лежащей на плече у матери. И тогда Линли понял – у ребенка не было уха, лишь отверстие в черепе и жалкая кожная складка рядом с ним.

– Каролина потребовала немедленной операции, – пояснил хирург, – буквально в считаные дни после его рождения. Она никак не могла примириться с мыслью о том, что с этим придется подождать. Ведь если сделать операцию новорожденному, ухо не будет расти вместе с ним, и позже ребенку придется пришивать новое ухо, а затем еще и еще раз. Я пытался ей это втолковать, но она отказывалась меня слушать. Она таскала несчастного мальчика по всему Лондону, к другим хирургам, которые говорили ей то же самое. Мол, торопиться не стоит, лучше подождать. Каролина же, к сожалению, буквально тряслась над сыном. Она зациклилась на его недостатке, который он сам – относись она к нему спокойнее – мог бы даже не замечать. Она постоянно твердила Уильяму, что с ним всё в порядке, что он красивый, талантливый, умный – в общем, приписывала ему все положительные качества, которые только приходили ей в голову. Он же отлично понимал, что многое из этого – неправда.

– А что, собственно, стало причиной развода?

– Не что, а кто. Алистер Маккеррон. Она ушла от меня к нему, хотя, как я понял, Клэр она сказала, что это я ушел от нее к Сумали. Если честно, я был только благодарен бедняге Алистеру, что он меня от нее избавил. Да, я скучал по мальчикам. Но Каролина препятствовала нашим встречам, не давая мне видеться с ними. Я же много времени проводил в разъездах. В общем, я позволил Алистеру взять бразды отцовства в свои руки, чем отнюдь не горжусь. Это сказалось на моих отношениях с сыновьями. По крайней мере, с Чарли, когда Уильяма не стало. Мы с ним отдалились друг от друга, и он презирает Сумали.

Линли задумался над его словами. Где-то в доме зазвонил телефон, но хозяин даже не пошевелился, чтобы ответить. После шести двойных звонков автоответчик голосом Сумали попросил звонившего оставить сообщение. Но его так никто и не оставил.

– И обо всем этом Клэр и хотела поговорить с вами?

– Об этом, а также о том, что она называла «сложными отношениями Каролины с правдой». Судя по всему, она сама не раз ловила ее на лжи.

– Что грозило той потерей работы?

– Согласен, иметь в качестве работника лжеца – не самая приятная вещь, и Клэр вполне могла подыскивать поводы, чтобы ее уволить. Однако из ее слов этого не следовало. Клэр ограничилась лишь фразой о том, что хочет поговорить о «сложных отношениях Каролины с правдой», поскольку та… – Голдейкер улыбнулся, подыскивая нужное слово. – Как там говорят дети? Навешала лапши на уши?

– Помимо вашего брака?

– Как я понял, за эти годы она много чего поведала Клэр о своей жизни, но, как это часто бывает с патологическими лжецами, она вечно противоречила самой себе. И Клэр сочла нужным проверить кое-что из того, что она ей говорила.

– Что мешало вам самому солгать Клэр? – спросил Томас.

– Мог, не спорю. И потому предложил, чтобы она также поговорила с матерью Каролины и другими людьми, в первую очередь с женщинами, из тех, кто ее знает.

– А почему не с мужчинами?

Фрэнсис печально усмехнулся.

– Инспектор, Каролина в два счета так охмурит любого мужика, что он тотчас сбросит с себя брюки. Знаю это по собственному опыту. Думаю, что Алистер Маккеррон тоже.

Шафтсбери, Дорсет

– И он предложил, чтобы Клэр поговорила с некоей Мерседес Гарза… – Голос Линли на мгновение оборвался, из чего Барбара сделала вывод, что он говорит по мобильнику. – Погодите, – добавил он, – мне тут нужно…

Спустя мгновение Томас заговорил снова:

– Извините. Возился с ключами от машины. Мерседес Гарза – это мать Каролины Голдейкер. Среди того, что вы откопали, есть какие-нибудь свидетельства их беседы?

Хейверс задумалась. «МГ»? Инициалы из ежедневника Клэр? Она поделилась этой мыслью с Томасом.

В следующий миг кто-то трижды, и весьма настойчиво, позвонил в дверь. Барбара подошла к окну и выглянула на дождь. На крыльце стояла Каролина Голдейкер.

– Она пришла сюда, – сказала девушка Линли.

– Каролина?

– Собственной персоной, да еще с картонной коробкой.

– Принесла что-то из бумаг или вещей Клэр Эббот?

– Понятия не имею. А что стоит следующим номером в ваших планах?

– Мерседес Гарза.

– Что-то уже есть от ребят из лаборатории?

– Ни словечка.

Между тем Каролина Голдейкер оставила в покое звонок и заглянула в окно гостиной. Заметив там Барбару, она прищурилась и, указав на картонную коробку, позвонила в дверь еще раз, еще громче и настойчивее. Ей открыл Уинстон. Хейверс слушала их разговор краем уха, так как к другому уху у нее был прижат мобильник, по которому она говорила с Линли.

– Боюсь, что нет, миссис Голдейкер, – раздался голос ее напарника.

– Но почему нет? – удивилась незваная гостья. – Послушайте, сержант… Забыла, как вас звать. Это смешно!

Ее голос звучал все громче, и Барбара увидела в окно, как она пытается протолкнуться в дверь.

– Идет полицейское расследование, а это значит… – попытался возразить Нката.

– А я вам говорю, что личные вещи не имеют ни малейшего отношения к полицейскому расследованию. Живо пропустите меня!

– Не могу.

– Тогда я сейчас позвоню вашему начальнику, кто он там у вас?

– …о Лили Фостер, – говорил в это время в трубку Томас.

– Знаете что, сэр? – перебила его Барбара. – Подождите минутку. Там у Уинстона с этой Голдейкер что-то назревает…

Выйдя с мобильником в руке из кабинета Клэр, девушка направилась в коридор. Там ее коллега сумел грудью перегородить Каролине путь внутрь дома. Вместе они исполняли странный танец – шаг вправо, шаг влево. Судя по всему, Нката не спешил применять против своей «партнерши по танцу» физическую силу.

– Вам сюда нельзя, миссис Голдейкер, – сказала Барбара.

– Я пришла за своими вещами, – заявила та. – Я не собираюсь красть ничего из вещей Клэр, если это вас так волнует. Этот… этот полицейский, который не пускает меня в дом…

– И правильно делает, – заметила сержант Хейверс.

– Я должна поговорить с вашим начальником, – не унималась Каролина.

Сотрудница полиции протянула ей свой мобильник.

– Давайте. Его зовут инспектор Линли, – сказала она и, резко развернувшись на пятках, вернулась в кабинет.

Лили Фостер, задумалась Хейверс. Томас что-то сказал про Лили Фостер. Сержант посмотрела на ежедневник Клэр. Ага, вот оно! Незадолго до поездки в Кембридж. «ЛФ». Дата и время.

Пока Каролина разговаривала с Линли – Барбаре оставалось лишь надеяться, что тот применит против нее голос, – сама она вернулась к папкам, помеченным именами и фамилиями двух мужчин. Пора заняться ими вплотную, подумала она и открыла первую папку. Внутри оказался вопросник, и Хейверс погрузилась в чтение. Тем временем из соседней комнаты доносился возмущенный голос Каролины Голдейкер.

Вскоре Барбаре стало ясно: Клэр Эббот действительно разговаривала с женатыми мужчинами об их встречах с другими женщинами, с которыми они познакомились в Интернете. Кстати, мужчины отвечали на ее вопросы вполне откровенно. Как, когда, где и почему. Так, например, Боб Т. делал это, главным образом, «по приколу», «ради разнообразия» и чтобы «оторваться и тряхнуть стариной». А Джон С. жаловался, что «жена не позволяет того, что позволяют другие телки», что «дома я не получаю того, чего хочется» и что у жены едва ли не каждый день отмазка, мол, «болит голова». По признанию обоих, одной из причин охлаждения их супружеских отношений были дети. По этим причинам они якобы и стали посетителями двух сайтов, на которых женатые мужчины знакомились с замужними женщинами для приятных и ни к чему не обязывающих встреч. Те происходили в отелях, на свежем воздухе, на заднем сиденье автомобилей, в женском туалете в одном пабе в Дорчестере, дома у родственников, в садовом сарае, в передвижном караване и даже – в одном случае – на скамье церкви Святого Петра здесь, в Шафтсбери.

Вскоре в кабинет вплыла Каролина Голдейкер и протянула Барбаре мобильник.

– Я могла бы прийти и раньше, сразу после смерти Клэр, и забрать свои вещи, – заявила она.

– Но вы этого делать не стали, – сказала сержант.

– Я подумала, что понадоблюсь. Что продолжу мою работу здесь, пока все, что касается Клэр и ее смерти, не прояснится…

– Что ж, разумно, – кивнула Хейверс, после чего напомнила о себе в мобильник: – Сэр?

– Я предложил ей добиться ордера через суд, – ответил ей бархатистый баритон Линли. – Однако предупредил, что вряд ли она может рассчитывать на его получение, пока в доме, куда она пытается вторгнуться, полным ходом идет полицейское расследование.

– Вы ей прямо так и сказали? – спросила Барбара. – Какой чудный язык, какие стройные предложения!

– Стараюсь. А что касается Лили Фостер…

И инспектор поведал коллеге, что эта особа сыграла над Каролиной злую шутку в том, что касается мемориальной службы в память о ее покойном сыне Уильяме.

– Вам наверняка захочется поговорить с нею на эту тему, – сказал он.

На этом их разговор завершился. Барбара повернулась к Каролине Голдейкер.

– Некая Лили Фостер, миссис Голдейкер, – сказала она. – Вы не могли бы просветить меня, кто она такая?

Хестон, Миддлсекс

Мерседес Гарза жила неподалеку от прекрасного, неоклассического особняка в Остерли-парк. Пару столетий назад Роберт Адам преобразил типичный тюдоровский дом красного кирпича, построенный еще в XVI веке, в великолепный дворец, уютно затерявшийся посреди сельской местности.

Увы, в наши дни он оказался в тесном соседстве с аэропортом Хитроу, а вокруг его лужаек и куртин выросли лондонские пригороды. Дом Гарзы стоял в одном из таких пригородов неподалеку от парка, выходя окнами на садовые участки по другую сторону дороги, на которых царил осенний раздрай.

Как оказалось, из своего дома Мерседес вела весьма успешный клининговый бизнес. Назывался он «Королевы чистоты». За долгие годы у нее сложилась своя клиентура, причем весьма обширная, и теперь под началом Гарзы трудились пятьдесят семь таких «королев».

Линли застал ее за подведением финансовых итогов месяца. Обычно каждый дом убирали две или три женщины – иногда такая команда приводила в порядок по два дома в день. В общем, арифметическая задачка была не из легких. Однако Мерседес, сидя за компьютером с сигаретой в зубах и время от времени выпуская к потолку клубы сизого дыма, щелкала ее, как орешки.

Когда же одна из «королев» открыла посетителю дверь и провела его в гостиную, служившую также рабочим кабинетом, главная «королева чистоты» оторвалась от своего занятия. Шагая, Томас был вынужден переступить через ведро и швабру в коридоре, который вел в глубину дома. Та самая уборщица, которая открыла ему дверь, похоже, отвечала и за еженедельное наведение чистоты в доме своей работодательницы.

Шлепнув ладонями по столу, Мерседес поднялась навстречу гостю. Из разговора с Фрэнсисом Линли знал, что родом она из Колумбии и сейчас ей шестьдесят восемь лет. И если первое угадывалось легко – по крайней мере, ее латиноамериканские корни, – то со вторым можно было запросто ошибиться. Дело было даже не в том, что эта дама не выглядела на свой возраст. Скорее, причиной был ее внешний облик. Кому какое дело, как будто заявляла она всем своим видом, что хочу, то и ношу, и плевать я хотела на все. В данный момент на Гарзе была оранжевая туника с воротником-хомутиком и фиолетовые леггинсы, а на ногах красовались начищенные до блеска сапоги до колен, в каких ходили офицеры времен Первой мировой войны. Оправа ее очков была ярко-зеленого цвета, а шарф, удерживающий темные с проседью волосы, – канареечно-желтого. И как ни странно, все это отлично на ней смотрелось. Из чего Линли сделал вывод, что перед ним волевая особа, которой не занимать уверенности в себе. Так оно и оказалось, причем с лихвой.

Ответив ему твердым рукопожатием, Мерседес заговорила, не вынимая изо рта сигареты:

– Фрэнсис, он позвонит мне, как вы уйдете, – ее английский оставлял желать лучшего. – Но вы ничего не думайте, это просто вежливость с его стороны. Хотите кофе? Чаю? Воды? – Она улыбнулась. – Или, может быть, виски?

Выпустив напоследок в воздух струю дыма, она затушила сигарету в блюдце с прекрасным георгианским орнаментом, которое Томас моментально узнал, потому что такие же были и в его доме в Корнуолле. Его предки точно перевернулись бы в гробу, узнай они о столь оскорбительном отношении к дорогому фарфору.

Он отклонил все предложения хозяйки, и та закурила очередную сигарету и предложила ему сесть. Что он и сделал, расположившись у окна. Мерседес осталась стоять. Линли тотчас же ощутил дискомфорт, причиной которого было чересчур строгое воспитание, запрещавшее сидеть в присутствии дамы. Он было встал, однако пожилая женщина остановила его:

– Сидите. Я сама сижу весь день. От сидения у меня уже болит задница. Нужно дать ей передохнуть.

Увидев выражение лица гостя, она рассмеялась.

– Не ожидали услышать от меня такое? Простите, привыкла называть вещи своими именами. Ahora[12]. Чем могу помочь вам, инспектор? Вы ведь не затем явились ко мне, чтобы заказать уборку дома? Сначала наведались к Фрэнсису, теперь ко мне… Из чего я делаю вывод, что это из-за Каролины. Она – единственное, что у нас с ним есть общего.

– У вас с ним какие-то проблемы? – спросил полицейский.

– С Фрэнсисом? Как говорится, даже близко нет. – Дама сняла очки, подошла к столу и, откопав из-под бумаг какой-то лоскуток, принялась энергично их протирать. – Verdad?[13] Я не понимала, зачем он на ней женился. Но тут она говорит мне, что она на третьем месяце, и все сразу стало ясно.

– Скажите, вы когда-нибудь разговаривали о ней с Клэр Эббот?

Мерседес кивнула, стряхнула пепел в крошечный камин, снова затянулась и заговорила сквозь дым:

– Мы с дочерью не виделись много лет. Как вдруг этой женщине понадобилось говорить со мной. Зачем? Мы с Каролиной… Порой я забываю слова. Может, вы поможете? В общем, мы с ней не разговариваем.

– То есть вы отдалились друг от друга? – уточнил Линли.

– Да-да, именно. Мы не виделись с ней… лет десять? Нет, даже больше. Раньше я просила ее, вернее, говорила ей… Мое терпение лопнуло. У меня есть другие дети, и я попросила ее держаться от нас подальше, пока она не научится следить за тем, что говорит.

– Другим детям? Или о других детях?

Мерседес одной рукой помассировала поясницу, а затем поправила на голове канареечно-желтый шарф.

– Я устала слышать постоянные обвинения в… Как же это называется?.. Зло… зло… в общем, в дурном поведении.

– Злонамеренных действиях?

– Якобы я на протяжении всей ее жизни поступала с ней жестоко. Видите ли, я привезла ее в Лондон, когда ей было всего два года. И что же? Вместо благодарности она утверждает, что была бы счастлива в Колумбии с моей матерью. – Гарза усмехнулась с сигаретой в зубах. – С моей матерью? Та как-то раз решила сделать внучке приятное. Подарила ей котенка. Мы летим сюда, но его взять не можем. Из-за бешенства и самолета. Но Каролина вечно вспоминает про это, раздувает до небес. Это так глупо, потому что – если честно, – будь у меня такая возможность, я бы с радостью оставила ее со своей матерью. Оказаться в Лондоне одной, в двадцать один год? Да это же счастье! Но мать говорит мне – нет. Мол, Каролина – это мое «маленькое последствие», и она должна каждый день напоминать мне о моем грехе.

Пожилая колумбийка поправила на камине безделушку – фигурку женщины в костюме купальщицы тридцатых годов. Их тут была целая коллекция – все в разных костюмах и позах. Полюбовавшись ею, Мерседес заговорила снова.

– Католики, – произнесла она, обращаясь, скорее, к себе самой. – Чистилище, ад, рай и все такое прочее. Мы живем прошлым. Мы не умеем жить настоящим. Вы, часом, не католик, инспектор?

– Нет.

– Везет. Я до сих пор не могу оправиться от того, что я католичка. А всё мои грехи!

– Ребенок в девятнадцать лет? Это ваш грех?

– Я не была замужем за ее отцом. – Гарза пристально посмотрела на Томаса, как будто проверяя его реакцию. Впрочем, в наши дни внебрачные дети стали скорее правилом, чем исключением, так что Линли это не удивило. – Для моей матери это был страшный грех, – добавила она. – И я расплачивалась за него в первые два года, пока жила с Каролиной в Боготе. Затем я переезжаю сюда, я работаю. Я не боюсь тяжелой работы. Я убираю дома других людей, а так как у меня есть голова на плечах, мои услуги пользуются спросом. У Каролины красивые платья, новые игрушки, она хорошо ест и спит в своей собственной спальне, а затем идет в школу. Разве это плохая жизнь?

– Как я понял, она думает иначе?

– Когда ей было шестнадцать, я вышла замуж. Неожиданно для нее. У меня еще трое детей. Тоже для нее неожиданность.

Подойдя к рабочему столу, рядом с компьютером, на котором она работала, когда Линли вошел, Мерседес взяла оттуда фотографию в рамочке. Там были изображены два мальчика-близнеца и девочка. Это был старый снимок – дети с тех пор выросли. Мерседес с гордостью заявила, что один из ее мальчиков сейчас управляющий хедж-фонда, а второй – юрист. Девочка же – специалист в области ядерной физики. Вполне понятно, что старая латиноамериканка, как мать, была в восторге от их успехов. В отличие от Каролины.

– А ваш муж? – спросил инспектор.

– Он слесарь, – ответила Мерседес и рассказала, что у него, как и у нее, свое дело. Как и она, он начинал с нуля. – У него никакого образования, – добавила она. – Вернее, у нас обоих. Зато мы умеем трудиться. Я пыталась привить это и Каролине – мол, если хочешь чего-то в жизни достичь, нужно прикладывать усилия. Но не смогла.

Затем Гарза, хотя ее никто о том не просил, подтвердила многое из того, что Линли уже слышал от Фрэнсиса Голдейкера. Как тот познакомился с Каролиной Гарза, как они поженились и как Каролина была недовольна его увлеченностью своей работой.

– Она решила сидеть дома и растить сыновей, Гильермо и Карлоса. Это ведь тоже работа, не так ли? Но Гильермо родился… с плохим ухом, и Каролина тряслась над ним. – Мерседес покачала головой. – Вечно жужжала над ним, как рой пчел.

– Именно поэтому Клэр Эббот и хотела поговорить с вами? Из-за Уильяма?

Томас рассказал ей про мемориал, который Клэр устроила в память о сыне Каролины.

Нет, ответила Мерседес, Клэр Эббот интересовала только сама Каролина. У нее с собой был блокнот, добавила она, и запись, которую та сделала на смартфон. Эту запись она проиграла для Гарзы. На ней голос Каролины рассказывал о ее детстве.

По словам писательницы, она сделала эту запись тайком. Не хотела, чтобы ее помощница знала, что ее записывают, ибо только так можно было рассчитывать на ее правдивый рассказ. Судя по записи, та состоялась в ресторане, или же женщины просто обедали вместе, потому что, кроме голоса Каролины, слышалось также звяканье столовых приборов.

– Она сказала, почему дала вам прослушать эту запись? – спросил Линли.

Колумбийка докурила сигарету и сразу зажгла другую. Своей манерой затягиваться она напомнила инспектору молодую Лорен Бэколл[14]. Правда, на этом их сходство и заканчивалось. Прислонившись спиной к камину, Мерседес продолжила:

– На той записи Каролина рассказывала одну историю, и Клэр хотела узнать, что я скажу по ее поводу. Эта история…

Женщина не договорила. Впервые за все время визита Линли эмоции, похоже, взяли над нею верх. Глаза ее затуманились. А тут, как назло, в коридоре уборщица принялась орудовать шваброй у самой двери.

Томас дал собеседнице время успокоиться, но она так ничего и не сказала, и тогда он счел своим долгом задать наводящий вопрос:

– Мне интересно все, что касается Клэр Эббот. Фрэнсис сказал вам, что ее убили?

Мерседес кивнула, и когда она заговорила снова, голос ее было не узнать. Искренность в нем уступила место какой-то тяжести.

– То, что она там городила… Каролина и раньше сочиняла про Торина – это мой муж – всякие небылицы, – стала рассказывать она. – Мол, однажды вечером, когда она поздно пришла домой, он в припадке ярости сломал ей нос. Она говорила, что, пока не зарабатывает сама, он не разрешает ей покупать новую одежду, и она ходит в обносках из благотворительного магазина. И что в нашем доме не бывает праздников. Ни Пасхи, ни Рождества. Эти вещи я слышала и раньше. Мои дети передавали мне, что она говорит.

– Но на этой записи она сказала что-то другое? Я правильно вас понял?

Гарза понизила голос, и Линли был вынужден наклониться ближе, чтобы расслышать ее.

– Она наговорила Клэр, что я представляю собой как мать. Что, мол, когда она росла, я вечно меняла мужчин. Каюсь, мужчины у меня были. Пока я не встретила Торина, я питала к ним слабость. Но я ни разу, когда у меня появлялся новый мужчина, не оставила ее на целую неделю с кем-то из уборщиц, чтобы самой… Ну, вы понимаете, о чем я. Но именно это она и заявила Клэр. И еще, что якобы я будила ее посреди ночи, чтобы обвинить не в одном, так в другом, или что, когда я бывала беременна, я позволяла Торину… делать с ней все, что он захочет. Да-да, так она говорила.

– На той записи? – уточнил Томас.

Колумбийка покачала головой.

– Нет-нет, это она рассказывала Клэр Эббот, пока работала у нее. На той записи кое-что другое. И чтобы мне это сказать… – К глазам Мерседес подступили слезы, и она закашлялась. Судя по всему, эта женщина редко позволяла себе такую роскошь, как слезы по тем вещам, которые были не в ее власти.

– Фрэнсис сказал мне, что у Каролины порой возникают проблемы с правдой, – произнес инспектор в надежде ее разговорить.

Его собеседница печально усмехнулась.

– Каролина уверяла Клэр, что, когда она была маленькой, я приходила к ней в комнату в темноте ночи и… засовывала в нее бутылку из-под кока-колы. Да-да, прямо так и сказала. И что она рассказала об этом школьному учителю, и мне за это не поздоровилось.

– Это было на записи, которую дала вам прослушать Клэр?

– Да, на той записи. Ее якобы поместили в приемную семью, а в отношении меня завели дело, и я даже какое-то время сидела в тюрьме. Но ей, бедняжке, так никто и не поверил, потому что она не помнила подробности. И поэтому ее показания менялись едва ли не каждый день. По этой причине меня выпустили из тюрьмы. Она вернулась ко мне, и теперь я при первом же случае пытаюсь ей мстить.

– Сколько ей было лет, когда это якобы произошло?

– Она говорит, что восемь.

– Вы же утверждаете, что ничто из того, что она рассказала Клэр, не соответствует истине?

– Да, я так говорю. Ничто. Я ничего такого не делала, и она никогда меня ни в чем не обвиняла. Не было никакого расследования, вообще ничего не было. Это все ее фантазии. Клэр Эббот это заподозрила и потому пришла ко мне и дала прослушать запись. Она сказала, что уже проверила полицейские архивы, но ничего такого не нашла, так что пришла к выводу, что это все выдумки. Но ей хотелось узнать, почему.

– Почему Каролина рассказала ей эту историю?

– И почему она лжет. А вот этого, инспектор, я не знаю. Не будь у меня других детей, я бы решила, что она унаследовала это зло. Но у меня есть другие дети, и они не лгут. Я бы также подумала, что это потому, что я оторвала ее от любимой бабушки и привезла в Лондон. Но бабушка сама не желала ее видеть и не скрывала этого. Так что никаких объяснений у меня нет. Я так и сказала Клэр Эббот. И когда мы поговорили – Клэр и я, – мне подумалось, что она просто собирает причины, чтобы ее уволить, и ложь – одна из них.

Вытащив из кармана туники бумажные салфетки, Мерседес вытерла глаза, а затем затушила сигарету и высморкалась. Линли тем временем задумался над услышанным. Похоже, Мерседес права. Если бы ее обвинили в сексуальном насилии над ребенком, допрашивали и даже на какое-то время, пока шло расследование, посадили за решетку, то это дело сохранилось бы в архивах, и установить истину не составило бы труда. Вопрос в другом – зачем Клэр Эббот понадобилось это делать?

– Вы что-то сказали о мести, – произнес полицейский. – По словам Каролины, вы якобы при первом же удобном случае пытались ей мстить за то, что она обвинила вас.

– Она считала, что ребенок – это и есть моя месть.

– Какой ребенок?

В четырнадцать лет, сказала Гарза, Каролина забеременела. Как мать, Мерседес настояла на том, чтобы ребенок – родившийся, когда ее дочери исполнилось пятнадцать – был отдан на усыновление.

– Ведь какая мать из пятнадцатилетней девчонки? – развела руками латиноамериканка. – Я могла бы вырастить ее сама…

– Это была девочка?

– Да. И я могла бы ее вырастить, но не горела желанием. Этого она мне, похоже, и не может простить. Именно это она и имеет в виду, когда говорит про месть с моей стороны.

– А отец? Кто он?

Мерседес горько усмехнулась.

– Она говорит, что это один из моих мужчин, но это не так. А еще она заявляла, что это отец одной ее школьной подружки. Но она и раньше лгала. Так что я не берусь утверждать, что это он и есть. Затем я нашла чековую книжку, а на ней – деньги, причем книжка была открыта на ее имя.

– Отец платил содержание ребенку, которого у нее давно уже не было?

– Нет. Она честно мне призналась, когда я ее спросила. Он платит ей за то, чтобы она ничего не рассказывала его жене.

– Шантаж, – сделал вывод Линли.

– Она так не думала. По ее словам, он должен ей эти деньги за то, что она позволяла ему делать с нею все, что ему нравится. Я решила положить этому конец и пошла поговорить с ним. Он все отрицает – и ребенка, и шантаж. И я уже не знаю, где правда, а где ложь, и что мне делать. Конечно, его можно заставить сдать анализы, но ведь ребенок уже в новой семье, а у Каролины семь пятниц на неделе: сегодня она говорит одно, а завтра – совсем другое. В общем, я махнула на все рукой.

– Вы знаете, что стало с ребенком?

– Ребенка усыновили, и я молю Бога, чтобы она росла здоровенькой, а главное, не лгала, как ее мать… – Женщина печально улыбнулась. – Говорю вам, инспектор: не будь у меня троих других детей, я бы решила, что я скверная мать, раз произвела на свет такого ребенка, как Каролина. Клянусь, я бы задушила себя собственными руками в собственной постели! – воскликнула она.

Что касается ребенка ее старшей дочери, то он был отдан в католический приют для дальнейшего усыновления, а касающиеся его документы – подписаны и отправлены в архив. Впрочем, с тех пор многие законы, связанные с усыновлением, изменились, так что установить биологических родителей или найти своего ребенка не представляло труда. Интересно, Каролина Голдейкер предпринимала что-то в этом роде? А если не она – то, может, это сделала ее дочь? А если и та, и другая? И если да, имеет ли это какое-то отношение к смерти Клэр Эббот?

Неизвестным оставалось также имя предположительного отца внебрачной дочери Каролины. Мерседес отказалась его назвать, тем более что сам мужчина все отрицал. Какой смысл выяснять его личность, если дальнейшая судьба ребенка неизвестна и тесты на ДНК не проведешь? Но, даже будь оно иначе, Линли сомневался, что взрослая дочь Каролины, где бы та сейчас ни была, и личность ее отца имеют отношение к расследуемому случаю, если только Каролина Голдейкер по какой-то причине не общается с кем-то из них, или даже с обоими.

В конце концов, Мерседес согласилась назвать имя возможного отца ребенка – некий Адам Шеридан, – однако Томас отвел ему последнюю строчку в списке тех, с кем ему хотелось бы поговорить.

Между тем небо на улице прояснилось, и серые тучи уступили место бледной голубизне. На садовых участках на другой стороне улицы кипела работа: между грядками садовники катили тачки, подбирая с земли гниющие остатки летнего урожая.

В кармане у Томаса зазвонил мобильник.

– Линли слушает, – как обычно, представился он.

– Инспектор? – раздался в трубке незнакомый голос. – У нас для вас кое-что есть.

Как оказалось, это ему наконец позвонили криминалисты.

Шафтсбери, Дорсет

Несмотря на недовольство тем, что ей не позволили забрать из дома Клэр Эббот личные вещи, Каролина Голдейкер была только рада выложить Барбаре все, что ей было известно о Лили Фостер. Вскоре Хейверс уже была в курсе того, что Лили – не только бывшая подружка Уилла, покойного сына Каролины, но и жительница Шафтсбери, которая якобы нарочно перебралась сюда уже после его смерти, чтобы всячески отравлять ей, его матери, жизнь. И подтверждение тому – ордер, выданный полицией на имя Лили Фостер по причине ее злостного хулиганского поведения. Полиция – Барбара знала это и без Каролины, хотя та и пустилась в пространное объяснение, что означает подобный ордер – не раздает такие вещи направо и налево без веских на то причин. В случае Фостер таких причин было как минимум десяток, и все они, так или иначе, были связаны с ее нападками на бедную мать ее покойного бойфренда. Причиной же столь вызывающего поведения была убежденность девушки в том, что именно мать довела молодого человека до самоубийства.

Со своей стороны Каролина заявила, что во всем виновата сама Лили. Она первой разорвала отношения с Уильямом, и в результате он впал в глубочайшую депрессию, от которой его спас лишь переезд из Лондона в Дорсет, где о нем и его душевном здоровье неустанно пеклись она, его мать, и его отчим.

– Но затем эта нахалка снова свалилась нам на голову, словно эпидемия гриппа, – заявила Каролина. – И Уилл… Он был однолюбом. Не мог забыть ее. Он был верным и преданным, в то время как она… – Женщина даже сжала кулаки – не то для того, чтобы пустить их в ход, не то помогая себе сдержаться, после чего добавила: – Я уже рассказала вам, что стало с моим сыном.

– И Клэр все это знала? – спросила сержант.

– А при чем здесь Клэр?

– Не знаю, – призналась Барбара, – Но когда кто-то умирает неестественной смертью… – Она не договорила.

– Вы хотите сказать, что Лили могла… Слушайте, почему вы, во имя всего святого, упорно отказываетесь сообщить мне, что именно послужило причиной сердечного приступа Клэр?

– К сожалению, я не имею на это права.

С этими словам Хейверс извлекла ежедневник писательницы и попросила Каролину взглянуть на сделанные в нем записи. Вдруг она узнает кого-нибудь из тех, с кем у Клэр были назначены встречи? Тут есть даты, имена, инициалы, фамилии, названия мест. Если Каролина сможет хоть чем-то ей помочь, сержант будет благодарна ей за любую информацию.

Все так же сидя за рабочим столом Эббот, Барбара подтолкнула Каролине ежедневник. Та, как она и надеялась, тотчас начала выдавать факты. Радли – это зубной врач Клэр, сказала она. Он здесь, в городе и… женщина умолкла, а по лицу ее промелькнул испуг. Неужели сержант Хейверс считает, что под пломбой можно что-то замуровать, а спустя какое-то время, в момент жевания, пломба даст трещину, вещество просочится в рот и вызовет сердечный приступ? Вот это воображение, подумала Барбара, а вслух сказала, что рассматриваются самые разные версии.

В конце концов, если людей убивают прямо на лондонских улицах уколом отравленным зонтиком, то чем эта версия хуже? Кстати, что там с другими именами?

Дженкинс – это личный врач Клэр в Лондоне, сообщила Голдейкер. Гермиона, Линн и Уоллис – активистки Женской лиги здесь, в Шафтсбери, участницы местной группы. Они проводят заседания, на которые приглашают докладчиков, участвуют в разного рода добрых делах, помогают молоденьким девушкам повысить самооценку, собирают деньги на благотворительные нужды. Собственно говоря, именно на таком заседании Женской лиги, вскоре после смерти Уилла, Каролина и познакомилась с Клэр, которая в тот раз выступала перед ними с докладом.

– Не знаю даже, зачем ей понадобилось назначать им встречи, – сказала Голдейкер, имея в виду Гермиону, Линн и Уоллис. – Возможно, они задались целью уговорить ее вступить в их ряды, поскольку она жила в этом городе. Клэр, конечно же, отказалась. Такие, как она, никуда не вступают. А вот для них заполучить ее в свои сети означало бы многое. – Женщина кивком указала на ежедневник. – В том числе и хорошие деньги.

– Лично для них?

– Боюсь, я не совсем поняла ваш вопрос.

– Я про деньги. Они рассчитывали получить деньги для себя или для вашей группы?

– Это вам лучше спросить у них самих. Но не кажется ли вам, что, когда у вас водятся деньжата, их вечно мечтает прикарманить кто-то другой?

Любопытное наблюдение, подумала Барбара, которое, между прочим, относилось и к самой Каролине. Затем она поинтересовалась у своей собеседницы метками в виде инициалов – «МГ», «ЛФ» и «ФГ». Имеются ли у нее соображения по поводу того, кто или что за ними скрывается?

Ответ Голдейкер стал для нее неожиданностью:

– Вообще-то «М» и «Г» – это инициалы моей матери. «Л» и «Ф»?.. Она знала про Лили Фостер. Я сама ей о ней рассказывала, когда Лили время от времени пыталась портить мне кровь. До того, как ей было сделано предписание. Но зачем Клэр понадобилось встречаться с ней? Разве что для того, чтобы сделать татуировку. Что касается третьей пары… Согласитесь, довольно странно, что она воспользовалась инициалами. Или же она просто куда-то спешила? Или же… она просто очень хорошо знала этих людей и потому не боялась забыть, кто они такие и где у нее с ними назначена встреча.

Хейверс отметила про себя, что «ФГ» – по всей видимости, инициалы первого мужа Каролины – так и не были ею озвучены.

– А что такое «Глобус»? – поинтересовалась у нее Барбара. – Есть какие-то соображения?

– Боюсь, что никаких.

– А названия мест?

– Увы, то же самое.

Сержант пристально посмотрела на свою собеседницу. Не считая инициалов «ФГ», та, похоже, была с нею откровенна. Возможно, она просто была не в курсе тайных вылазок Клэр Эббот в ее личный мир. С другой стороны, Голдейкер вполне могла оказаться искусной лгуньей, как то утверждал в разговоре с Линли ее первый муж.

Памятуя о том, что она видела в квартире Рори Стэтем, а также про анкеты для Боба Т. и Джона С., Барбара поинтересовалась у Каролины насчет последней книги Клэр, над которой та, по идее, работала. Пересекалась ли она лично с мужчинами, у которых Эббот брала интервью для своей новой книги?

– Для новой книги? Не было никакой книги, – ответила Каролина. – Клэр ни над чем не работала.

– А как же анонимные измены? – спросила Хейверс.

– Это еще что такое?

– Тайные свидания взрослых людей, без вопросов и обязательств. Вам это ни о чем не говорит? Похоже, она брала у мужчин интервью на эту тему. На столе у Рори Стэтем лежало что-то вроде предложения от издательства.

Каролина пожала плечами:

– Может, предложение и было, но мне о нем ничего не известно. И уж точно не было никакой книги. Но если предложение все же было, тогда понятно, почему мы с Рори разошлись во мнениях.

– Разошлись во мнениях? – нахмурилась Барбара.

– Я пыталась доказать ей, что никакой книги нет. Рори завела разговор, что, мол, нужно нанять кого-то, кто дописал бы книгу Клэр до конца. Я посоветовала ей не мучиться, потому что Клэр за последнее время не написала ни строчки. Насколько я могу судить, издателям она говорила, что в поте лица трудится над своим новым проектом, на который дала согласие, и если она… – Голдейкер обвела рукой комнату. – Посмотрите вокруг, вдруг что-то найдете.

– То есть Клэр лгала Рори? Зачем и почему?

– Понятия не имею. Знаю только то, что контракт был у нее подписан. И что она взяла за новую книгу аванс. Наверное, ей просто не хотелось возвращать деньги. Вот вы бы вернули?

– Барб!.. – В дверь кабинета просунул голову Уинстон, в руках у которого был ноутбук Клэр. Каролина тотчас ощетинилась. Судя по выражению ее лица, она не забыла, как он пытался не пустить ее в дом.

– Тут есть кое-что интересное, – сообщил Нката. – Думаю, тебе тоже стоит взглянуть.

Фулхэм, Лондон

– Ты прошла через сущий кошмар, моя дорогая, но теперь идешь на поправку, – произнесла пожилая женщина. Голос ее был исполнен доброты и тепла, что наводило на мысль о том, что это говорит ее хорошая знакомая. Беда заключалась в том, что Рори ее не знала. Не знала она и того, где находится и почему здесь оказалась. Кстати, это место имеет свое название… Сама она лежала на кровати, а к ее носу тянулись прозрачные трубочки, по которым ей в легкие поступал… кислород? Указательный палец был подсоединен к какому-то шнуру, который, в свою очередь, вел к монитору рядом с кроватью. Как Стэтем ни старалась, она никак не могла вспомнить, как называется это место.

Незнакомка склонилась над ней и дрожащей рукой убрала ей со лба волосы. «Что за дрожь? – подумала Рори. – Что это? Паралич? Страх? Паркинсон?»

– Ты нас так напугала, – сказала женщина. – Когда пришла полиция… Сначала мы подумали, что это кто-то из соседей пожаловался на громкую музыку, особенно на африканские барабаны. Но полицейские сказали, что тебя увезли в больницу, и тогда…

Ага, вот оно, нужное слово, подумала Виктория. Больница. Она в больнице.

Ей было тяжело дышать, горло пересохло, и она не могла сглотнуть даже слюну, а перед глазами все расплывалось. Наверное, именно поэтому она и попала в больницу.

– Привет, Рори. – В поле ее зрения возникла другая женщина, помоложе. Лет сорока? В руке она держала пластиковый стакан с крышечкой, из которого торчала трубочка. Эта незнакомка поднесла стакан к губам больной, которые – она это чувствовала – пересохли и потрескались и теперь причиняли ей боль.

– Попей водички, – сказала более молодая женщина. – У тебя по-прежнему все пересохло во рту.

По-прежнему? Значит, она уже приходила в сознание раньше, только не помнила этого… Сказать по правде, она вообще ничего не помнила после того, как вернулась из Шафтсбери в Лондон и, как обычно, отправилась с Арло прогуляться вечерком по свежему воздуху… Арло! Больше она его не слышала. Но если она сейчас на больничной койке, то где же Арло?

Стэтем попыталась сесть, но не смогла.

– Арло! – воскликнула, вернее, прохрипела пациентка и попыталась скинуть с себя одеяло.

– Рори, тебе нельзя, – сказала женщина постарше. – Хизер, она зовет своего песика. Мы должны узнать, что с ним случилось.

Хизер. Больная вспомнила: у нее есть сестра по имени Хизер. И эта женщина, что помладше, – это она и есть. Из чего следует, что пожилая женщина – это ее…

– Мама, – сказала она. – Мама, Арло!

Тут в палату вошла третья женщина, судя по одежде, сиделка или медсестра.

– Она спрашивает про свою собачку, – сказала ей Хизер. – Что стало с ее собачкой?

– Приводить в палаты собак запрещено, – резко ответила медичка, после чего обратилась к Рори: – Мисс Стэтем, немедленно ложитесь. Вы еще больны, и мы не имеем права…

– Я понимаю, – перебила ее Хизер, – что собак приводить сюда нельзя. Но он особый, он пес-помощник. У него даже есть специальный документ. Он… Мам, ты помнишь, какой он породы? Кубинской? Кубинец? Вертится на языке, а вспомнить не могу.

– Гавана, – пробормотала Виктория.

– Это она о чем? – спросил голос медсестры.

– Гаванец! – вспомнила Хизер. – Он гаванец. Его должны были привезти вместе с нею. Он всегда должен быть с нею рядом, иначе ему будет плохо. Прошу вас, разузнайте, где он и что с ним. Она не успокоится, пока…

– К сожалению, не могу, – заявила сотрудница больницы. – Но его, по всей видимости, отправили в приют в Баттерси.

Рори принялась шумно хватать ртом воздух, после чего предприняла попытку свесить ноги с кровати. Медсестра сказала что-то вроде того, что нужно срочно позвонить врачу, а мать и сестра должны немедленно покинуть палату. Она много еще чего сказала, но Стэтем не слышала ее, потому что к ней внезапно вернулась память. Клэр мертва. А сама она заболела. Она была дома, и внезапно у нее закружилась голова, а потом ей стало тяжело дышать. Затем ее вырвало, и она все спотыкалась, спотыкалась, спотыкалась, а Арло лаял, и лаял, и…

Дверь палаты распахнулась, и на пороге вырос – нет, не доктор в белом халате, а высокий белокурый мужчина, причем не один, а с ее матерью и сестрой Хизер, которые вернулись к ней вместе с ним.

– Немедленно уведите отсюда этого человека! – рявкнула медсестра. – И сами уходите. Я же вам уже сказала!

– Он знает, где ее собака, – сказала мать Рори. – И если вы думаете, что она успокоится, не зная, что стало с ее собакой, то вы ошибаетесь.

Мужчина подошел к кровати и, положив руку пациентке на плечо, негромко заговорил:

– С Арло всё в порядке, мисс Стэтем. Вам нет причин переживать из-за него. Сейчас он у одной моей знакомой. Она ветеринар и, пока вы не поправитесь, взяла на себя заботу о нем. Более того, она берет его с собой на работу. В Лондонский зоопарк. По ее словам, он обожает львов. – Незнакомец улыбнулся, и улыбка у него получилась слегка кривая – наверное, из-за небольшого шрама над верхней губой.

В остальном же он был вполне хорош собой. Рори почему-то подумала, что своей внешностью этот человек, возможно, повергает людей в растерянность.

– Мое имя Томас Линли, – представился незнакомец. – Я коллега Барбары Хейверс по Скотленд-Ярду.

Его присутствие произвело на больную странный эффект. Его голос успокаивал. Рори почувствовала, как напряжение оставляет ее.

– Это Барбара вас нашла, – сообщил он. – Боюсь, ради этого ей пришлось разбить окно и проникнуть к вам в квартиру. Но она услышала собачий лай. У вас с нею была назначена встреча. Вы помните?

Да-да, что-то такое она помнила, хотя и не была уверена на все сто. По идее, это должно было четко отпечататься в ее памяти – вместе со всем, что случилось с нею, – но, увы, этого не произошло.

Дверь в палату распахнулась снова. На этот раз внутрь вошла женщина в белом халате.

– Спасибо, сестра, – сказала она сиделке, после чего обратилась к остальным: – Вы тревожите пациентку. В палате вам разрешено находиться только по одному. Прошу вас немедленно выйти. – С этими словами она шагнула к мигающей машине, которую Рори приняла за монитор работы сердца. Кстати, помимо трубок с кислородом, к ее телу была присоединена капельница. Женщина – не иначе как ее лечащий врач – проверила свисающий со стойки пакет с жидкостью.

Между тем никто даже не сдвинулся с места.

– Вы что, не понимаете английский язык? Как вообще вы сюда попали, хотела бы я знать? – возмутилась медичка.

– Нет. Мама, – прошептала Виктория.

Ее мать вышла вперед.

– Я здесь, дорогая моя, – сказала она. – И Хизер тоже. Хизер, ты не могла бы…

Сестра шагнула к кровати и взяла Рори за руку. Всего одно прикосновение, и в памяти ожили новые образы. В тот вечер, когда она вернулась в Лондон из Шафтсбери, на автоответчике ее ждал голос Хизер.

Она выгуляла Арло. Затем достала из машины кое-какие вещи и вернулась в квартиру. Накормила Арло. Разогрела себе суп, намазала тост маслом и джемом. Она валилась с ног от усталости. Приняв ванну, сразу же легла в постель и вскоре почувствовала себя совсем плохо: кружилась голова, поташнивало, в груди было страшное сердцебиение, в висках – пульсирующая боль…

Томас Линли что-то говорил женщине в белом халате. Та держала в руках его служебное удостоверение и спорила с ним:

– Полиция? Только вас нам здесь не хватало! Мать может остаться, но вы двое… Немедленно выйдите вон, или я вызову охрану!

Кажется, мужчина сказал ей что-то про Барбару Хейверс, подумала Рори и тоже подала голос:

– Пожалуйста… – Сделать это оказалось гораздо труднее, чем она ожидала, однако пациентка выдавила из себя еще одно предложение: – Что случилось?

– Вы были правы, – сказал ей Линли, не обращая внимания на протесты врача. – Сердечный приступ Клэр был чем-то спровоцирован, а не случился сам по себе. То же самое, как нам кажется, случилось и с вами.

– Немедленно освободите помещение! – напомнила о себе медичка. – На сегодня достаточно.

– Пусть он… останется, – еле слышно прошептала Рори.

– Здесь решаю я, а не вы, – заявила врач.

– Дайте нам всего десять минут, и я уйду, – попросил Томас. Виктории показалось, что он пытался прочесть на бейджике имя врача – он щурился, и, видимо, у него плохо это получалось без очков. – Она лишь сообщит мне кое-какую важную информацию. Кстати, это касается и ее лично, касается того, что случилось с нею. Всего десять минут, – повторил он, – доктор…

– Биглоу, – сказала врач. – Хорошо, даю вам пять.

– Семь, – добавил пару минут Линли.

– Вы что, собрались со мной торговаться?!

– Ну хорошо, пять, – уступил полицейский и, посмотрев на мать и сестру Рори, добавил: – Могу я задать ей вопросы без посторонних?

Мать и сестра вышли, пообещав, что будут ждать за дверью. Врач тоже удалилась, пригрозив, что если Томас задержится у пациентки больше чем на пять минут, то пусть пеняет на себя.

Линли придвинул к кровати Виктории стул.

– Причиной смерти Клэр стало отравление веществом под названием азид натрия. Мы полагаем, что и с вами случилось то же самое, – рассказал он кратко. – Вы ведь до возвращения в Лондон были в Шафтсбери, не так ли?

Стэтем кивнула.

– Скажите, перед вашим отъездом вам кто-нибудь что-нибудь давал? Нечто такое, что вы привезли с собой?

Рори задумалась, однако покачала головой. Нет, ей никто ничего не давал.

– Скажите, в ваше отсутствие кто-нибудь мог попасть к вам в квартиру? У кого-нибудь есть запасной ключ? Есть ли вообще запасные ключи к вашей двери?

Больная снова задумалась.

– В моем столе… на работе, – сказала она. – Но он никак не помечен. Никто даже не догадается…

В данный момент ее куда больше занимал яд. Она приподняла руку – Господи, та как будто налита свинцом! – и, положив ее себе на грудь, спросила:

– Как это сделали?

– Его подмешали в вашу зубную пасту, мисс Стэтем. Как и большинство людей, вы, перед тем как лечь спать, почистили зубы, я прав? – спросил инспектор, и женщина кивнула. – Так вы получили свою дозу. Поскольку мы имеем две жертвы, то теперь ищем какие-то связующие ниточки. Похоже, таковых имеется две. Первая – это книга, над которой работала Клэр Эббот. Вы ведь ее редактор, не так ли?

Пациентка снова ответила кивком.

– Но книга? – шепотом удивилась она. – Это ведь просто книга!

– Я, пожалуй, соглашусь с вами, – сказал Линли. – Что подводит нас к второй нити. Это Каролина Голдейкер. Вы ездили в Шафтсбери, ведь так? На пару дней? В связи с поминовением Клэр? Скажите, пока вы были там, могла Каролина Голдейкер получить доступ к вашим вещам? А именно к вашей зубной пасте?

Виктория задумалась, насколько ей хватало сил. А их было так мало! Впрочем, да, Каролина действительно вечно вертелась рядом, даже когда в том не было необходимости. Но зачем ей было подмешивать в зубную пасту яд, чтобы отравить Клэр, а затем и ее, Рори?

Мера предосторожности, подумалось ей. Хотя она понятия не имела, при чем здесь это.

Шафтсбери, Дорсет

Как оказалось, Уинстон нашел тот самый сайт, который посещала Клэр Эббот, и, что самое главное, он полностью соответствовал вопросам анкеты на ее столе. Соответствовал он и предложению написать книгу, которое Барбара обнаружила в квартире Рори Стэтем. Что опровергало утверждение Каролины, будто Эббот не бралась за новый проект.

Пресловутый сайт назывался «Приятные встречи». Неудивительно, что туда заходили те, кому требовался секс без всяких обещаний и обязательств, тем более что партнер уже был связан узами брака. Благодаря этому порталу можно было быстро и легко подыскать в вашей местности партнера или партнершу для постельных утех. Предложения были распределены по регионам, внутри которого можно было выбрать нужный вам город, большой или маленький. Барбара решила, что это сделано для того, чтобы свести в постели болельщиков одной футбольной команды.

Кстати, никаких фото, отметила сержант. Оно и понятно. Какой дурак станет рекламировать на всю страну свою супружескую измену – мало ли кто забредет сюда в поисках разнообразия? Кто поручится, что сюда не заглядывает коллега по работе, или – что еще хуже, дражайшая половина? Так что предосторожность не помешает. Более того, Хейверс предположила, что настоящие имена тоже были здесь не в чести.

Пока она изучала сайт, Уинстон стоял в дверях, как бы невзначай загораживая Каролине Голдейкер путь, если та вдруг решила бы сунуть туда нос. Впрочем, похоже, такого желания у нее не возникло.

– Что тут у вас происходит? – поинтересовалась она, однако. – Это чей ноутбук? Клэр? И что вы в нем нашли? Ее электронную почту? Как это вы сумели?

– Ее компьютер помнит все ее пароли ко всему, – пояснил Нката. – Глупость неимоверная. Но людям, видимо, лень запоминать пароли. Они не думают о том, что в их компьютер может влезть любой.

Барбара подняла глаза. Свою последнюю фразу напарник произнес явно не просто так. Она уже было открыла рот, чтобы заговорить, когда Каролина возмутилась:

– Вы обвиняете меня?.. В чем, собственно, вы обвиняете меня, сержант?

Хейверс продолжила щелкать мышкой, бродя по сайту и читая разнообразные объявления о том, кто кого и ради чего ищет и где произойдет заветная встреча. Некоторые объявления поражали своей фантазией. Просто невероятно, подумала Барбара, что, оказывается, можно вытворять с телами и их частями при наличии гибкого позвоночника.

– …встречалась ради секса с мужчинами в Дорсете, Гемпшире и Сомерсете, – говорил тем временем Нката Каролине. – Что вам об этом известно?

Голдейкер почему-то тянула с ответом. Она в упор смотрела на Уинстона – впрочем, Барбара тоже, как только до нее дошел смысл его слов. Похоже, он досконально изучил, в каких целях писательница использовала этот сайт. На виске Каролины пульсировала предательская жилка.

– Если я правильно поняла, вы хотите сказать мне, что Клэр Эббот ради секса встречалась с незнакомыми мужчинами? – спросила она.

– Я говорю вам, что кто-то выискивал мужчин и встречался с ними, – поправил ее Уинстон. – Клэр Эббот? Возможно. Но с ее компьютера это мог сделать любой. Как я уже сказал про ее ноутбук… Тот хранил все пароли, и любой, кто угодно, мог при желании влезть в него и посмотреть, на какие сайты она ходила, после чего… – Нката пожал плечами.

– Сержант хочет сказать, – добавила Хейверс, – что на тот сайт могла заходить как сама Клэр, так и любая Матушка Гусыня. Кстати, даже вы. А почему нет? Хотя бы из чистого любопытства. Вдруг получится кого-нибудь снять для анонимного перепихончика?

– Я? Я пользовалась компьютером Клэр, чтобы снимать мужиков?! Ну вы сказанули! – фыркнула Голдейкер. – Или вы не в курсе, что я замужем?

– Как и все остальные на этом сайте – сплошь женатые и замужние, – напомнил ей Нката. – Других здесь просто нет.

– Или те, кто притворяется, что у них есть жена или муж, – парировала Каролина. – Сомневаюсь, что на эти свиданки они приносят с собой свидетельство о браке. Откуда вам это знать? И вообще, вдруг то, что вы нашли в ее компьютере, – это просто такое грязное место, куда приходят, чтобы просто выпустить пар с безымянным партнером? А чтобы от него не требовали никаких обязательств, можно просто притвориться, что у него уже есть семья.

– Или у нее, – заметила Барбара. – В данном случае звучит очень даже разумно. Этакий дневной перепихончик неизвестно с кем. Как тебе это, Уинни? Ладно, не бери в голову. Вечно я забываю про твои моральные принципы.

– Хм, – произнес Уинстон. – Если моя мать узнает про меня такое, она выгонит меня из дома поганой метлой, Барб.

– Насилие над ребенком. Это просто кошмар какой-то. В твоем-то возрасте!

– Как смешно! – Каролина поставила сумку на стул рядом с дверью и бочком придвинулась к ней, явно намереваясь уйти. – Вижу, что…

– И как думаешь, чуваки отвечали? – спросил Нката, кивком указав на ноутбук. – Вот тут-то начинается самый прикол! Они писали кому-то по имени Каро. Не Клэр, а Каро.

Помощница Эббот замерла как вкопанная.

– Ты прав. Очень даже любопытно, – согласилась Барбара. – Это случаем не вы, миссис Голдейкер? Каро – это сокращение от Каролины?

– Разумеется, это не я! Можно подумать, там кто-то пользуется своим именем! Не иначе как она… Господи, и куда только подевался ее пресловутый феминизм! Это надо же, воспользоваться моим именем! А ведь она их совсем не знала… Даже не потрудилась выяснить, кто они такие. Вдруг это преступники, больные, насильники… Вдруг они избивают жен! Один бог ведает, кто они на самом деле. Психопаты – уж это точно, все до одного. И что же она? Разъезжает по всему графству, вешает женщинам на уши лапшу, что они, мол, хозяйки собственной судьбы, что любовь и все эти ахи-вздохи – это полная чушь, с помощью которой мужики ловят наивных дурочек в ловушку брака, где те потом влачат жалкое существование до конца своих дней… И в это же самое время наша защитница женщин снимает этих самых ненавистных ей мужиков, делая бедных теток еще несчастнее, ведь рано или поздно те все равно узнают, что их благоверные ходят налево! – Каролина расхохоталась, но не потому, что ей было весело. В ее хохоте Хейверс услышала нечто похожее на триумф.

– Похоже, мужчинам она нравилась, – заметил Нката. – Судя по их реакции потом… – Он снова кивнул на компьютер. – Ты видишь, Барб?

Еще как!

– Спустя какое-то время она снова пускалась во все тяжкие, – сказала девушка. – Второй заход, третий. Для женщины ее возраста энергия в ней била через край.

– И это при ее-то внешности, не правда ли? – Вопрос Уинстона предназначался Каролине Голдейкер.

– Это вы к чему? – еще больше насторожилась та.

– К тому, что они называют ее Каро.

– Я ведь уже сказала: она воспользовалась моим именем. Или вы уже подумали… Если вам кажется, что я законченная дура и с помощью компьютера Клэр снимала каких-то сексуально озабоченных типов, которые рекламировали себя в только им ведомых омерзительных целях, то вот что я вам скажу – спросите-ка лучше у них самих. Да-да, поговорите с каждым! Покажите им мое фото. Покажите фото Клэр. Им хватит одного взгляда, чтобы сказать вам, какую грязную шлюху они трахали, – произнесла Каролина и умолкла. На ее лбу выступила легкая испарина. Это стало особенно заметно благодаря лампе на рабочем столе писательницы.

Полицейские промолчали. А в следующий момент зазвонил мобильник Барбары. Она посмотрела на дисплей: Линли. Ладно, перезвонит позже.

– Я из-за вас расстроилась, – заявила Голдейкер.

– И часто это с вами бывает? – спросил Уинстон.

– Что именно?

– Что вы расстраиваетесь? Хорошо, допустим, вас довели. И что дальше?

– А вот это уже не ваше дело, – сказала женщина и шагнула к двери.

Нката отступил в сторону, пропуская ее.

Шафтсбери, Дорсет

Алистер поймал себя на том, что почти не слышит, что говорит ему Шэрон. Нет, он внимательно ее слушал. С этим проблем не было. И все же вспоминать одну за другой подробности их проводимого раз в два месяца совещания получалось у него с трудом. Он посмотрел на разложенные перед ним листки.

Во-первых, необходимо нанять дополнительных продавцов. Продажи в Дорчестере, Бридпорте и Уорхэме шли так бойко, что один человек за прилавком уже не справлялся с наплывом покупателей.

Затем, что-то не совсем так со зданием в Суонидже, в котором они планируют открыть свой новый магазин. Шэрон предлагала поехать туда и лично убедиться, как там идут дела, и заодно встретиться с подрядчиком, который осуществляет ремонт здания.

Ее шеф лишь кивал и поддакивал. Вскоре он осознал, что ему крупно повезло с помощницей. С ней ему было спокойно. Лично для него это ощущение было в новинку – быть рядом с человеком, который буквально излучал спокойствие и уверенность в своих силах. Приятное ощущение, что и говорить. Опыт совместной жизни с Каролиной дал Алистеру совершенно иное восприятие женщин. Он позабыл, какими те могут быть. Позабыл, что они вовсе не обязательно должны высасывать из него последние соки, пока в его душе и теле не останется ни единой капли.

– Ты просто чудо, – услышал он собственные слова, обращенные к Холси. Маккеррон вовсе не собирался их произносить, по крайней мере, не в данный момент, когда она сама что-то ему говорила, держа в руке остро заточенный карандаш, чье острие было направлено в самый низ колонки цифр, которые означали, что… Кстати, что они означали? Он не знал.

Шэрон откинулась на спинку стула и чуть растерянно посмотрела на него.

– О чем ты задумался, Алистер?

– Вдова, – произнес он. – Двое детей. Мизерная пенсия. Но посмотреть на тебя… Ты обеспечила себя и своих детей – сама, не прося ни у кого помощи. Я знаю твою историю, Шэр. Ты начинала в Йовиле, работала в тамошнем магазине. Но теперь ты вон где, управляешь пекарней и сетью магазинов. Если ты уйдешь от меня – мне конец.

– Никуда я от тебя не уйду, – сказала женщина, поправляя очки на кончике носа. В них она была ужасно похожа на школьную учительницу. – Ты это хотел знать?

– Ты не просила меня уйти от нее, – сказал Маккеррон. – Почему? Мы ведь с тобой встречаемся уже давно. Но ты так и не попросила. Даже о том, чтобы я куда-нибудь ее перевез, чтобы мы могли быть вместе, как нам того хочется.

– А нам действительно этого хочется? – Холси опустила карандаш и, накрыв руку начальника своей, сплела с ним пальцы. Ее ладонь была теплой и мягкой, и внутри него тотчас что-то шевельнулось. Тыльная сторона ее ладони была слегка веснушчатой. Ему захотелось ее поцеловать.

– Ты сама знаешь, чего нам хочется, – сказал он.

Ее пальцы сжали его руку чуть крепче.

– Алистер, послушай. Нам нет необходимости следовать традициям, – сказала Холси. – Не нужно быть мужем и женой. От тебя не требуется делать из меня честную женщину. Сейчас другие времена. Мы с тобою счастливы. Согласись, что это самое главное.

– Как я могу быть здесь счастлив, Шэр? – Мужчина обвел рукой кабинет, в котором они сидели, зная, что помощница поймет его правильно. Он имел в виду свою жизнь с Каролиной.

Лицо Шэрон омрачилось. Увидев это, Алистер подумал: чего в ней нет, так это хитрости. Она – как открытая книга.

Холси встала со стула и подошла к окну, из которого был виден сад Уилла, а за ним – дом. Маккеррон хотел сказать, что Каролины в данный момент там нет, если она подумала именно об этом. Но не успел он раскрыть рта, как его собеседница оторвала взгляд от окна и повернулась к нему.

– Тебе сейчас нелегко, – сказала она. – Но кто знает, вдруг это временные неурядицы?

– Только ты, – сказал Алистер.

– Ты хочешь сказать, что временные неурядицы – это я?

– Я хотел сказать, что ты единственная, о ком я думаю. Ты вошла в мою плоть и кровь, Шэр! А я – в твою. Теперь мы внутри друг друга. Только не говори мне, что это не так. Потому что, если ты скажешь мне, что все это ерунда, я не знаю, что сделаю.

Сказав это, Маккеррон впервые понял, что мужчинами в их действиях часто руководит то, что можно назвать их низменной натурой. И все же владевшее им желание было иным: ему хотелось стать неразрывно связанным с любимой, чтобы уже никогда не разлучаться.

Шэрон сделала за стеклами очков большие глаза, а затем сняла очки и протерла их о подол юбки.

– Романтик, вот кто ты такой. Ну кто бы мог подумать? – улыбнулась она.

– А что подумала ты?

– Этакий неотесанный мужлан, с ног до головы в муке, – сказала Холси.

Ее друг тотчас поник. Наверное, со стороны это было заметно, потому что Шэрон сказала:

– Алистер, не надо. Это не играет роли. Я имею в виду то, что я чувствую. Главное, тебе сейчас нелегко, и давай не будем делать еще хуже.

– Неужели может быть еще хуже? – еле слышно спросил мужчина, обращаясь в первую очередь к самому себе.

– Да, если желать невозможного, – тем не менее ответила Холси. – Мы оба прекрасно знаем, что в данный момент ты у нее в руках, но давай лучше не будем об этом.

– Не могу. Я только и делаю, что думаю о том… Без тебя я как будто неживой. С чего бы это? С ней у меня такого даже близко не было…

– Не смей так говорить! – перебила его Шэрон. – Не хочу даже слышать о том, что она де такая, а ты такой, и ты не успокоишься, пока не сбросишь с шеи этот камень. Пойми, этим ты только делаешь себе хуже. Этак можно довести себя до помешательства. Пусть все будет как есть. Я никуда не денусь. Я вот уже много лет никуда не уезжала из дома.

– Готов поспорить, дети советуют тебе начать новую жизнь.

– Мои дети о тебе не знают. Ни они, ни кто-либо другой. Наши отношения остаются между нами. И меня это устраивает.

– Но почему? – искренне удивился Маккеррон. Как такое может кого-то устраивать, тем более женщину?

Он посмотрел на свою подругу. Сердце в его груди колотилось так, как бывает только от испуга. Он ощущал его биение даже в кончиках пальцев. Ощущал его в горле, под мышками и самое главное – в…

– Я хочу трогать тебя, целовать. Я твердый, как камень, и ты сама это знаешь, – сказал мужчина.

– Тсс, сейчас не надо об этом, иначе мы никогда не покончим с делами, – возразила Холси. – Если же это произойдет, то…

В кабинет вошла Каролина. Она была явно на взводе. Алистер машинально вскочил с места и тотчас заметил, как взгляд жены переместился ниже, к выпирающей ширинке его брюк. Затем она посмотрела на Шэрон. Маккеррон отчаянно попытался как-то отвлечь супругу, однако та заговорила первой:

– Они пытаются меня подловить. Они ждут, когда я проговорюсь, а я даже не знаю, что с ней случилось. Лишь то, что она умерла от сердечного приступа. Они же смотрят на меня так, как будто… Почему они скрывают от меня, что именно с нею произошло? Ты должен присутствовать там вместе со мной, должен сказать им, что я не та, за кого они меня принимают. Поставь себя на мое место. Ты хотя бы знаешь, каково мне? Кто, как не ты, должен быть со мной рядом, чтобы слышать, что говорят совершенно чужие люди, более того, полицейские? Нет, ты даже не представляешь, каково это – знать, что тот, кто должен быть рядом с тобой, предпочитает быть в другом месте, потому что он… Нет, это выше моих сил!

Сказав это, женщина развернулась и вышла. Внешняя дверь открылась и со стуком захлопнулась. Маккеррон подошел к окну: Каролина, спотыкаясь, брела через сад, прекрасный сад Уилла, который, по идее, должен был доставлять им радость.

– Мне, право, жаль, Алистер, – раздался за его спиной голос Шэрон. – Честное слово, я бы хотела, чтобы у тебя все было иначе.

Спиталфилдс, Лондон

Индии нравилось то, что в угасающем свете осеннего дня дождь делал с улицами: свет фар отражался в лужах, подрагивая и мигая в них, словно огни далекого маяка. Нравились ей и странные запахи, висевшие в воздухе вдоль оживленных транспортных артерий. Она не сомневалась: куда бы жизнь ни занесла ее в будущем, дизельные пары, смешанные с дождем, всегда будут напоминать ей о Лондоне, как будет напоминать о нем сигаретный дым над тротуарами, когда курильщики вынуждены выходить на улицу, чтобы предаться своей дурной привычке. А также запахи кухни, шлейф которых тянулся за ней из ресторанчиков и кафешек, пока она шагала к своему бывшему дому. В окнах квартиры горел свет. Значит, Чарли дома и ждет ее.

– Мне позвонила мать. Она была сама не своя, – сказал он. – Я понимаю, Индия, я много у тебя прошу, но не могла бы ты зайти ко мне после работы? Нам нужно поговорить. Я бы и сам зашел к тебе, но у меня между дневными и вечерними клиентами есть только один час. А что там у тебя? Есть какие-то планы на вечер?

Вообще-то планы у Эллиот были. Она так ему и сказала. Даже упомянула Нэта – хотела проверить, как бывший муж на это отреагирует. Хотя, по правде говоря, точного времени они с Нэтом не назначали – лишь договорились встретиться в ресторанчике неподалеку от собора Святого Павла. Там подавали жареных снетков, а Натаниэль обожал их. Ему непременно хотелось продемонстрировать Индии, как это вкусно, смакуя крошечных рыбешек, обильно сдобренных соусом тартар.

В общем, времени у нее было в обрез. Когда она сказала об этом Чарли, тот воспринял ее слова совершенно спокойно.

– Понятно, – сказал он. – Ладно, я уже взрослый парень. Как-нибудь переживу.

– А что случилось? – спросила Индия. – Алистер и та женщина, они по-прежнему… Извини, Чарли, забыла, как ее зовут.

– Шэрон Холси, – ответил Голдейкер. – Но она здесь ни при чем.

– Он ее уволил?

– Нет. Судя по всему, мама понимает, что Шэрон – ценный работник, учитывая, сколько лет она проработала у отчима в пекарне. Так что нет, она по-прежнему работает у него, и если между ними что-то есть, я не в курсе. Нет, дело не в ней, а в лондонской полиции. Лондонские детективы приехали в Шафтсбери.

Когда же Индия спросила, что забыли столичные полицейские в крошечном дорсетском городке, то услышала следующее: они хотят выяснить правду о смерти Клэр Эббот. Да, у Клэр случился сердечный приступ, но он был спровоцирован. Полицейские не говорят, что именно произошло, однако повторное вскрытие выявило причины, несколько отличные от тех, что были озвучены в первый раз. Кроме того, в тяжелом состоянии была также госпитализирована редактор Клэр, Рори Стэтем.

– Боже мой! Что происходит? – заволновалась Эллиот.

– Понятия не имею. Но вся беда в том – и мать долго меня этим грузила, – что она связана с ними обеими, и с Клэр, и с Рори. Из-за этого она вбила себе в голову, что полиция ее в чем-то подозревает. Хотя она понятия не имеет, почему Рори угодила в больницу. Это может быть что угодно. Кто знает, вдруг «Скорая» увезла ее с аппендицитом? Но мать, как всегда, готова из всего сделать трагедию. И самое главное, Индия, хотя мне неприятно тебе это говорить… Она едет сюда.

– Твоя мать? Она едет в Лондон?

– Ммм… да. И мне нужен план, что с нею делать. Я подумал, что могу рассчитывать на твою помощь. В том смысле, что у меня наверняка лучше получится переубедить ее, если я до этого поговорю с тобой.

Что делать? Эллиот пообещала Чарли приехать к нему домой. С Нэтом же они встретятся потом. И вот теперь она открыла входную дверь и поднялась по лестнице на второй этаж. Из квартиры Голдейкера доносилась музыка, но, как только Индия постучала в дверь, та мгновенно прекратилась, а в коридоре послышались шаги.

– Ну, вот и ты, – сказал Чарльз, распахивая дверь. – Спасибо, что пришла.

Гостья отметила про себя, что выглядит он неплохо. Почти как тот прежний Чарли, которого она когда-то знала. Приятно посмотреть: высокий, широкоплечий, в джинсах, спокойный и уверенный в себе. На нем был пиджак, которого она раньше не видела, и новые ботинки. Индия улыбнулась, и ее бывший супруг в ответ слегка покраснел – в тон своим рыжим волосам.

– Входи, – сказал он. – Кстати, ты могла бы открыть дверь своим ключом.

Если честно, женщина постеснялась так сделать, но говорить об этом не стала.

– Я подумала, вдруг у тебя клиент, – солгала она, когда хозяин поманил ее внутрь квартиры. – Что же касается ключей… – Странно, но Эллиот не смогла заставить себя произнести то, что, как ей казалось, она с легкостью скажет Голдейкеру, а именно: «Вот ключи от дома, и вот от квартиры, потому что правда состоит в том, что мы с тобой оба ее знаем».

Кстати, Нэт отказывался понять, почему она до сих пор не сказала этих слов. «Когда? – прошептал он не далее как прошлой ночью, прижимая Индию к себе, потную и полусонную. Убрав волосы с ее шеи, он припал к ней губами, а его рука легла ей на грудь. Та идеально поместилась в его ладони, как будто была изначально для этого предназначена. – Ты ведь сама знаешь, что между нами. Прекрасно знаешь».

Увы, в том-то и дело, что она не знала. Понимала она лишь то, что с Нэтом все было не так, как с Чарли. Что, однако, не означало чего-то редкого и исключительного. Да, оно могло показаться редким и исключительным, как костюм, который надеваешь ради какого-то нового, волнующего события и который, если его надевать слишком часто, износится и надоест.

– Что касается ключей… – с улыбкой переспросил Чарльз, как будто понимая, что необходимо что-то сказать, чтобы заполнить возникшую паузу.

Индия нахмурилась.

– Ах, ключей!.. – солгала она. – Черт, вылетело из головы. Бывает же! Лучше расскажи мне, как там твоя мать.

– Может, что-нибудь выпьешь? Я тут приготовил… на всякий случай.

Голдейкер повел бывшую жену за собой в гостиную, где уже выставил на стол угощение. Синяя бутылка «Бомбейского сапфира»[15] поблескивала запотевшими боками, как будто он только что вынул ее из морозильника. Рядом стояла бутылка хорошего вермута. Индия знала, как Чарли ею воспользуется: капнет лишь несколько капель на стенку бокала. Кроме того на подносе стояло блюдце с оливками и мисочка соленого миндаля.

У женщины слегка защемило сердце. Она узнала то, на что, по всей видимости, Чарльз и рассчитывал. Это был их традиционный вечерний ритуал. Правда, вечер обычно был пятничный, когда можно было не опасаться по поводу того, что один мартини незаметно перерастет в два и они лягут в постель, изрядно перебрав спиртного.

Она посмотрела на Голдейкера. Черт, ведь у нее сегодня ужин с Нэтом! И она ведь предупредила Чарли! Но, с другой стороны, стоит ли его расстраивать? Он ведь старался… Индия посмотрела мимо него в кухню. Пластиковая доска на стене сообщила ей его четким, аккуратным почерком, что бывший супруг вновь подался в волонтеры. Что ж, еще один шаг к полноценной жизни. Даже из гостиной ей были видны заголовки: «Самаритяне», «Приют для собак в Баттерси» и куча других.

– Как я уже сказала, я ненадолго, – на всякий случай предупредила гостья.

– Я помню, – ответил психолог. – У тебя ужин с Нэтом. И я благодарен, что ты пришла. Но я подумал, что один бокал… Если хочешь, я сделаю чай. Мы можем поговорить на кухне, если тебе так удобнее. В мои намерения не входило… Или нет, неправда, входило. Все, что я сейчас делаю, все входило в мои намерения. Тем не менее… – Перед Эллиот вновь возник старый добрый Чарли с его неподражаемой улыбкой. – Я готов продемонстрировать мою прежнюю феноменальную сговорчивость. Значит, чай? У меня есть «Эрл грей» и ассамский.

Индия же решила, что один коктейль вряд ли свалит ее под стол, и поэтому сказала:

– Я предпочла бы джин с вермутом. Крошечный стаканчик.

– Я тоже. У меня после тебя клиент.

Чарльз занялся напитками, а Эллиот тем временем обвела взглядом комнату. Ей бросились в глаза ряд изменений.

Хотя их совместное летнее фото по-прежнему было на виду, на полках появились новые книги, причем самые разные. Голдейкер также прикупил несколько образцов китайского искусства: на специальной подставке красовались пять палочек для риса, две миниатюрные скульптуры и кисточка с длинной ручкой для начертания иероглифов. Стену украшала новая картина – рыночная сцена с горами фруктов и кучкой играющих в карты китайцев.

Когда Индия жила здесь, Чарли мечтал приобрести что-то в этом роде, но она была против. Мол, с них довольно того, что она сама практикует восточную медицину, говорила она. Приходить домой и снова видеть Восток – нет, это уже перебор. Как оказалось, Чарльз был прав, утверждая, что образцы восточного искусства и ремесел отлично впишутся в квартиру в стиле «ар-деко».

Они действительно вписались. Это заставило Эллиот задуматься о том, в чем еще был прав ее муж, однако позволил ей себя отговорить? В этом они были слишком похожи, она и Чарли. Вечно уступали другим людям.

Наблюдая, как хозяин дома смешивает коктейли, Индия подумала о том, как привыкаешь к движениям другого человека. Движения Чарльза всегда отличались точностью: ровно столько-то вермута, столько-то джина, две оливки, насаженные на оловянную зубочистку…

– От клиентов отбоя нет? – спросила женщина, когда молчание стало ей в тягость.

Голдейкер посмотрел в ее сторону.

– Жаль, что я сразу не последовал твоему совету. Мне самому следовало пройти психотерапевта. Я долго размышлял, почему этого не сделал – даже больше, чем ты можешь представить, – и нашел лишь одно объяснение, причем очевидное: смерть Уилла опустошила меня потому, что я должен был этого не допустить и прекрасно это знал. Я подвел его, что, в свою очередь, требовало от меня пристально посмотреть на себя самого. Я же не желал этого делать. Бог мой, Индия, как мне его недостает!

– Представляю.

– Я задумался – что, если душевные муки продлятся до конца моих дней? Какова в этом случае будет моя жизнь, если я это допущу?

– Чарли, я всегда говорила тебе, ты слишком строг к самому себе.

Мужчина пристально посмотрел на бывшую жену, как будто колебался, говорить или нет, однако затем решился:

– Индия, я хочу, чтобы ты знала: для меня ничего не изменилось… Нет, неправда. Изменилось все, и в то же время ничего.

– Что ты имеешь в виду под словом «все»?

– Думаю, ты и сама знаешь. Уилл и то, что потом стало со мной. Твой уход и то, что было потом. Пройти через все это и вернуться. Это и есть все. Про «ничего» ты уже знаешь. А если нет…

– Я знаю, – поспешила сказать Эллиот, лишь бы не слышать от него, что он по-прежнему ее любит и что на его чувствах никак не отразилось появление в ее жизни нового мужчины. Чарли знал, что они с Нэтом – любовники. И как ни странно, не слишком обижался по этому поводу… Так что Индия была вынуждена признать, что уважает его неожиданную стойкость. С другой стороны, не уйди она от него, он наверняка до сих пор валялся бы на этом диване, завернувшись, словно в одеяло, в душевные страдания.

– Ладно, – произнес Голдейкер, – пока отложим эту тему. Сейчас важнее другое. Лондонская полиция оккупировала квартиру Клэр Эббот в Шафтсбери. Из того, что я понял со слов матери, когда та позвонила мне, они нашли на компьютере Клэр какой-то веб-сайт знакомств. На нем якобы можно снять женатых мужчин для секса. Полицейские расспрашивали о нем мать.

– Это еще почему?

– Судя по всему, Клэр на него захаживала – правда, под именем моей матери, – и даже снимала там женатых мужчин. В смысле, для секса.

До Индии эти слова дошли не сразу. А когда дошли, она, все так же держа в руке бокал с мартини, от удивления разинула рот. Вообще-то Эллиот собиралась пригубить коктейль, но теперь поставила его на стеклянный кофейный столик. Она собралась спросить, что там вообще происходило, но Чарли уже рассказывал дальше:

– Мать считает, что полиция узрела в этом ее мотив для убийства Клэр.

– Да, но как, скажи на милость, ей удалось довести Клэр до сердечного приступа?

Чарльз тоже поставил свой бокал. Индия сидела напротив него в низком кресле. Не вставая с дивана, мужчина потянулся за миндалем и, держа на ладони несколько косточек, сказал:

– После того, как она позвонила мне, я посмотрел на статистику таких случаев. Хотел узнать, как глубоко и в каком направлении будет копать полиция. Мое предположение такое: если копы действительно подозревают мать – во что, зная ее, верится с трудом, – то не иначе как они нашли яд.

– Ничего не понимаю.

– Яд, который вызывает сердечный приступ. Или такой, чье действие напоминает сердечный приступ.

– Но откуда твоей матери знать такие вещи? И даже если бы она это знала или каким-то образом выяснила, зачем ей было убивать Клэр? За что? За то, что та, прикрываясь ее именем, снимала женатых мужчин? Нет, само по себе это просто уму непостижимо, это выходит за всякие рамки… Но, скажи, твоя мать была в курсе того, что происходит? Что Клэр пользовалась ее именем?

– По ее словам, даже не догадывалась. Она так и заявила полиции.

– Скажи… мне неприятно задавать этот вопрос, и все же… ты ей веришь?

– Знаю, за ней водится такой грешок, как ложь. Но возьмем ситуацию с Рори Стэтем, редактором Клэр, которая сейчас лежит в больнице здесь, в Лондоне.

– И при чем здесь это?

– Не считая других вещей в ее голове, мать, похоже, считает, что ее кто-то подставил, потому что она работала у Клэр, а Рори была ее редактором. Но если честно, когда я разговаривал с нею, чего она только мне не наговорила… Ее подозревают из-за книги Клэр. Ее подозревают, потому что кто-то узнал, что та – прикрываясь ее именем – трахалась с целым взводом женатых мужиков, и какая-то из жен про это узнала. Или же кто-то из этих мужчин задумал убить ее, потому что… тут я не понял… вроде бы потому что она ему угрожала? Шантажировала? И еще, как будто этого мало, мать утверждает, что не чувствует себя в безопасности рядом с Алистером. По ее мнению, вполне может статься, что Шэрон Холси пытается ее угробить, чтобы прибрать к рукам Алистера. Или же это от нее пытается избавиться сам Алистер, чтобы, наконец, сойтись с этой Шэрон.

– Извини, но остается вопрос: зачем кому-то убивать Клэр?

– Совершенно верно. Но ты ведь знаешь мать. Стоит ее завести, как тотчас возникает громадное несоответствие между тем, что здесь… – Чарли постучал себя по лбу, – … и здесь, – он указал на губы. – Судя по всему, она позвонила в местное отделение полиции, но там ничего не знают или же просто так говорят, потому что дело ведет Скотленд-Ярд. А возможно, они в курсе и просто пытаются ее отшить… В общем, я не знаю. – Психолог сокрушенно вздохнул. – Я голову сломал, пытаясь разобраться в том, что она мне наговорила по телефону. Короче, сейчас она едет сюда. – Чарльз умолк, сделал глоток коктейля и посмотрел поверх бокала на Индию. Та тотчас же поняла, зачем он пригласил ее сюда, почему отказался рассказать ей про мать по телефону. Сейчас он попросит ее, чтобы она взяла Каролину к себе. Потому что хотел сделать это при личной встрече. Вряд ли он мог оставить мать у себя, ведь к нему на дом приходят его пациенты.

– Чарли… – приготовилась протестовать женщина.

– Клянусь, это максимум пара дней, пока я тут со всем не разберусь!

– С чем именно?

– Например, с тем, что там у матери с Алистером. Вполне может быть, что она все неправильно поняла и теперь просто сбита с толку.

– Чарли, не знаю даже, смогу ли я. Нельзя ли поселить ее в гостиницу?

– Поверь мне, она не в том состоянии, чтобы бросать ее одну в гостиничном номере. Понимаю, я много у тебя прошу. Наверное, даже слишком много. Не будь у меня новых пациентов, я бы взял ее к себе. Или будь моя квартира побольше. Но она невелика, плюс пациенты…

Индия знала: пусть частично, но сегодняшняя проблема Чарльза связана с ней самой. Это она настояла на покупке этой квартиры, как только ее увидела. Он же согласился, чтобы сделать ей приятно, потому что она, со своей стороны, делала все для того, чтобы понравиться его матери. В некотором смысле они оба – заложники Каролины, печально подумала женщина. Впрочем, ничего другого нельзя было даже ожидать.

Подумав, Эллиот решила, что сможет сделать для Чарли это одолжение без большого ущерба для себя. В клинике она проводила практически весь день, а после работы встречалась с Нэтом. Кстати, встречаться можно где угодно, не только дома. Она предоставит Каролине свою спальню, а сама временно переберется в кабинет. В конце концов, что такое два дня? Сущая ерунда, решила Индия. Как-нибудь переживу.

– Два дня? Ты обещаешь? – уточнила она.

Чарли поднял руку.

– Будь у меня Библия, я бы поклялся на ней. И еще, пусть сегодня она переночует у меня, а утром я привезу ее к тебе в Камберуэлл. Если ты оставишь мне ключ, тебе даже не нужно быть дома. Обещаю, я не стану рыться в ящике с твоими трусами, хотя за мать такую гарантию дать не могу. Надеюсь, у тебя там нет ничего такого, чего ей лучше не видеть?

Противозачаточные пилюли, подумала Индия. Надо будет убрать их с глаз подальше – туда, куда ее свекровь никогда не догадается сунуть нос. Внезапно женщину посетила приятная мысль, что в последнее время она все реже и реже воспринимает Каролину как свекровь.

Кроме пилюль, никакого компромата в ее квартире не было. Ничего, что дало бы незваной гостье возможность судить о ее нынешней жизни.

– Хорошо, Чарли, – сказала Эллиот. – Если ты мне обещаешь…

– Обещаю, – подтвердил он.

Октябрь, 18-е

Примроуз-Хилл, Лондон

Припарковав «Хили Эллиот» на Челкот-кресент, Линли пешком прошелся до Примроуз-Хилл, благо идти было недалеко. Он предлагал прийти прямо в зоопарк, расположенный внутри Риджентс-парк – учитывая погоду, так было бы удобнее им обоим, – но Дейдра сказала, что для Арло сейчас время дневной прогулки, а та обычно предполагала пересечение бодрой походкой Принц-Альберт-роуд с последующей пробежкой на холм. Там ветеринар и собиралась встретиться со своим другом.

Дождь утих. То, что еще полчаса назад было ливнем, теперь превратилось в противную изморось, закутавшую почти весь город в призрачный влажный саван, однако делавшую бессмысленным зонт. Томас оставил его на полу машины и лишь повыше поднял воротник пальто. Но к тому моменту, когда он взобрался на холм, полицейский успел пожалеть о своем решении. Впрочем, дождь – это не смертельно.

Увы, Дейдры в назначенном для встречи месте не оказалось. Учитывая погоду, можно было предположить, что инспектор вообще не встретит там ни души. Однако газон, устилавший холм, был полон людей, равно как и прорезавшие его мощеные дорожки. Укрыв от дождя своих подопечных до самого носа пластиковыми козырьками и экранами, чинно прогуливались няни с колясками. Три молодых человека – не иначе как завзятые оптимисты – невзирая на погоду, пинали футбольный мяч. Пожилая чета любовалась видом, вернее, тем, что от него осталось, сравнивая картинку с гравюрой на камне, венчавшем собой холм напротив собора Святого Павла. В двух шагах от камня на одной из скамеек сидела женщина средних лет, задумчиво дымя сигаретой под прикрытием зонтика.

Под неприветливым небом Линли занял позицию поближе к гравюре и бросил взгляд на дорожку, которая, по идее, должна была привести сюда из зоопарка Дейдру. Той пока не было видно. Полицейский посмотрел на часы, а потом – на деревья вдоль канала на северной стороне парка. По-осеннему желтые и багряные, сегодня они потускнели от отсутствия солнечного света. Впрочем, вскоре даже эта листва опадет, и в свои права вступит холодное, мрачное время года – короткие дни, дождь и даже, что в последние годы случалось довольно часто, снег.

Настроение было под стать погоде. Утро Томас провел за рабочим столом у себя в кабинете. Наконец ему удалось выкроить время, чтобы прочесть письма и просмотреть снимки, которые Хейверс и Нката нашли в квартире Виктории Стэтем.

На снимках был запечатлен отпуск, который Рори и ее партнерша Фиона Рис проводили в Испании и который закончился смертью Фионы. Вот они стоят на берегу моря, а позади них пенится прибой. Стоят, обнявшись, и счастливо улыбаются в объектив. Или сидят в баре: на стойке перед ними высокие пивные бокалы и общая тарелка с жареной рыбой. Вот они делают покупки на шумном, пестром базарчике, где под ярким средиземноморским солнцем блестят боками разнообразные овощи и фрукты. Им – как и многим другим англичанам – хотелось лишь одного: немного солнца.

Если подумать, какое скромное желание!

Было видно, что они счастливы, подумал Линли. На всех фото они производили впечатление пары, которая давно вместе. Обе женщины приспособились к эмоциональным ритмам друг друга и научились спокойно воспринимать неизбежные взлеты и падения любых человеческих отношений. Однако пачка писем, которые передали инспектору Хейверс и Нката, наводила совсем на другие мысли.

Все они до единого были от Клэр Эббот. И все кипели эмоциями. Причем самыми разными. Начиналась переписка с обычного письма профессионала профессионалу, затем отношения постепенно переросли в дружбу, становясь с каждым годом все ближе и доверительнее. А потом резко обрывались, причем с такой однозначностью, которая не оставляла никаких сомнений.

Поскольку в распоряжении Томаса были только письма Клэр – письма Рори или хранились в одном из домов Клэр, или же просто выбрасывались по прочтении, – неудивительно, что в их содержании зияли лакуны. Хотя письма покрывали период всего в несколько лет, Линли сумел сделать вывод: отношения Виктории и Фионы были далеко не столь благостными, как могло показаться на первый взгляд.

Причиной всему были дети. Желание Рис вступило в конфликт с осторожностью ее подруги. Причем та не называла Фионе причин своих опасений. Судя по всему, дохлой слоновьей тушей, отравлявшей отношения между обеими женщинами, была анорексия, которой страдала Рис. Виктория же была свидетельницей ее болезни. По ее мнению, Фиона, которая по причине своего расстройства постоянно попадала в больницу, была не лучшим материалом для материнства. Своими опасениями Стэтем делилась с Клэр, а та, в свою очередь, читала ей лекции на тему «важности честности перед лицом Господа Бога». Увы, это было бесполезно. Вместо этого редактор с ужасом наблюдала за своей партнершей, как та ест или же отказывается от пищи, что подрывало их отношения. Они даже разошлись на какое-то время. Этот временный разрыв стал причиной того, что Рори обратилась к Эббот за моральной поддержкой. И получила ее. Увы, как только Клэр стало ясно, что Стэтем приняла ее дружескую заботу и участие за нечто совершенно иное, в чем сама писательница была вовсе не заинтересована, тон ее писем моментально сделался отстраненным и холодным.

Неудивительно, что смерть Фионы стала для Рори причиной душевных терзаний и мук. Терзаний человека, выжившего после кошмарного преступления, терзаний любящего человека, знающего, что страсть, увы, давно мертва, а преданность за долгие годы осыпалась, как зерно из колоса, терзаний беглеца, чья жизнь была куплена ценой жизни близкого человека.

Все это время Клэр Эббот была рядом с Викторией в прямом и переносном смысле, однако, в конце концов, она предпочла откровенность: «Я так же скучаю по тебе, Рори, но для меня это не совсем то, что для тебя, и мы обе знаем, что жизнь должна продолжаться».

«Должна ли?» – задался вопросом Линли. Ему на ум пришли те случаи, когда убийца, расправившись со своей жертвой, совершает самоубийство. Он мысленно перебрал все, что знал о днях, предшествовавших смерти Клэр Эббот, и нашел то, что искал. Утром того дня, когда она умерла, Клэр была в Лондоне – она в компании Каролины Голдейкер подписывала в издательстве книги. Но там присутствовала не только Каролина. Что немаловажно, была там и Рори Стэтем.

Томас мысленно перебирал, что это может значить, когда зазвонил его мобильник. Решив, что это Дейдра хочет сообщить ему, что задерживается на работе или же, наоборот, уже идет, он взял в руки телефон. Но оказалось, что звонит Барбара Хейверс. Уже через полминуты инспектор знал все о веб-сайте, который Нката откопал в компьютере писательницы. Сайте, на котором некто, называвший себя Caro24K («золото пробы в двадцать четыре карата, инспектор, как в фамилии Голдейкер», на всякий случай сочла своим долгом обратить его внимание Хейверс), подыскивал себе сексуальных партнеров.

– Каролина утверждает, будто Клэр прикрывалась ее именем, когда шастала по Дорсету и соседним графствам, трахая женатых мужиков. Более того, она бросила нам перчатку, заявив, что, если мы ей не верим, то должны взять ее фото и фото Клэр и показать тем мужчинам. Мол, увидите, на кого те укажут, – рассказала Барбара.

– И?.. – спросил Линли.

– Этим занимается Нката. Он все еще пытается установить их настоящие имена, адреса или телефоны. Вы же его знаете! Рано или поздно, он откопает все, что ему нужно. И как только данные будут у него в руках, волшебные слова «Скотленд-Ярд» и «расследование убийства» откроют ему любые двери, не хуже того сезама.

– А что вы думаете по этому поводу, сержант?

– Клэр взяла у пары этих мужиков интервью. Мы нашли ее записи, – сказала Хейверс. – А на рабочем столе Рори в Лондоне я нашла предложение от издательства опубликовать книгу… – Сержант ненадолго умолкла. В трубке было слышно, как она шуршит страницами блокнота. – Ага, нашла. «Сила анонимного адюльтера. Свидания по Интернету и распад семьи». Но Каролина утверждает, что ни над какой книгой Клэр не работала. И должна вам сказать, что, возможно, она права.

– В смысле?

– Это предложение. Оно касается секса, Интернета, женатых мужиков и замужних пташек, которые ищут любовь, правда, не там, где надо. Однако я нигде не могу найти доказательств работы над книгой. Мы с Уинни склоняемся к тому, что там имело место что-то другое.

– Что именно?

– С этими мужиками устраивала потрахушки Каролина.

– Да, но как это соотносится с ее словами о том, что стоит показать этим мужчинам ее фото и фото Клэр, как вопрос отпадет сам собой? И как насчет вопросника для интервью?

– Возможно, Клэр обо всем догадалась и решила расспросить этих мужчин уже после того. Что до фото, то что, если Каролина просто блефует? В расчете на то, что мы не выйдем на тех мужчин? Или же они откажутся разговаривать с нами, даже если мы их найдем… Но вы ведь знаете Уинни! Он их откопает в два счета. Я же пока пытаюсь разобраться с ключом, который нашла в ящике стола Клэр. Кстати, в запертом на замок ящике. Сначала я подумала, что это ключ от какого-нибудь ящика, однако стоило привезти его в город, как…

– Погодите, – перебил Линли коллегу. – Уинстон с вами?

– Я же сказала, он копается в компьютере Клэр.

Поняв, чем это грозит, инспектор стиснул зубы.

– Барбара, помнится, вам было приказано действовать исключительно в паре с Уинстоном, – напомнил он ей. – А ему – исключительно в паре с вами.

В трубке воцарилось короткое молчание, а потом где-то на заднем плане раздался мужской голос.

– Ты здесь кое-что пропустил, Патрик! – крикнул кто-то, кто, по всей видимости, находился на улице Шафтсбери вместе с Хейверс.

– Я не знала, что мы с ним должны превратиться в сиамских близнецов, инспектор, – наконец произнесла девушка.

– Мне нужно, чтобы вы работали вместе. Что и было доведено до вашего сведения!

– Мы с ним и так работаем вместе. Но вы не говорили, что нам нельзя даже на шаг отходить друг от друга. Что мы должны быть как те красотки в бассейне, что плавают под водой, ногами дрыгая в воздухе… Черт, как же это называется?

– Давайте не будем отклоняться от темы, сержант. Потому что с вами обычно так и бывает – стоит только начать.

– Что начать?

– Ваше личное толкование приказов. Начинается все как невинное отступление от правил, затем перерастает в грубое их нарушение, и, наконец, вы начинаете вести игру по своим собственным. Вы хотя бы отдаете себе отчет в том, как серьезно настроена Изабелла в том, что касае…

– Скажите, а вы замечаете, что истерите, как… не знаю, как кто. Кстати, могу я также обратить ваше внимание на то, что Изабелла почему-то не выделила нам в помощь следственную бригаду? В Шафтсбери только я да Уинни, плюс вы в Лондоне. И это при том, что нам нужно перелопатить горы всякой всячины, не имея даже мальчика на побегушках в лице какого-нибудь жадного до повышения констебля. И вы еще удивляетесь, почему мы с Уинни работаем поодиночке! Нет, я, конечно, могу часами заглядывать ему через плечо, словно этакая преданная женушка, чтобы сделать приятное вам и вашей Изабелле, но кто в этом случае станет делать мои дела? А одно из них в том и состоит, чтобы выяснить, что это за чертов ключ припрятала Клэр в ящике стола и что он открывает!

Линли знал: Хейверс нарочно повторяет имя суперинтенданта Ардери, чтобы его позлить, однако он не клюнул на ее приманку. Вместе этого Томас задумался над словами подчиненной и был вынужден признать, что, в общем-то, она права.

Словно почувствовав это, сержант продолжила:

– Этот ключ что-то открывает, и я должна узнать, что. Я подумала, вдруг в городе всплывет какой-нибудь сейф. В доме я уже осмотрела все, вплоть до чердака, но по нулям. Не знаю, что у нее заперто там, от чего этот ключ, но мы-то с вами знаем, что неплохо бы на это взглянуть. И вот тут я, скажу честно, рассчитываю на вашу помощь. В противном случае мне придется вернуться в Лондон, причем с пустыми руками. И как на это посмотрит Ардери? Кстати, она еще не вызывала вас к себе по моему поводу? Если нет, то еще вызовет, точно вам говорю. Когда вызовет, можете говорить ей все, что угодно. А пока мы с Винни делаем все, что в наших силах, тем более учитывая наши ограниченные ресурсы и…

– Ради бога, прекратите! – взмолился Томас. – Ладно, продолжайте, как можете.

Наконец он увидел Дейдру: та переходила Принц-Альберт-роуд. Рядом, на поводке и в жилете собаки-поводыря, трусил Арло. Инспектор помахал подруге рукой, но та, похоже, его не заметила. Они с псом вместе направились к холму Примроуз-Хилл, где вскоре, сойдя с мощеной дорожки, зашагали по газону, срезая путь.

– Спасибо, сэр, – сказала Хейверс на том конце линии. – Кстати, а что нового у вас? Откопали хоть что-нибудь?

– Собираюсь в больницу, поговорить с Рори. В ее отношениях с Клэр не все так просто. Кроме того, если не ошибаюсь, до отъезда в Кембридж Клэр и Каролина побывали в ее рабочем кабинете.

Барбара подтвердила – да, это так, – и поинтересовалась, на что намекает ее собеседник.

– Рори могла быть в нее влюблена, – сказал Линли.

– Черт возьми! – воскликнула сержант. – Примерно то же самое утверждала и Каролина. Не хотелось бы, чтобы эта противная бабища оказалась права.

На этом разговор завершился. Томас посмотрел на Дейдру – та шагала к нему по склону холма, и он почему-то задумался о такой вещи, как любовь. О том, как доброта, жалость, сострадание или душевная щедрость могут быть приняты отчаявшимся человеком за серьезные, долговременные отношения.

Сейчас, глядя на Дейдру и комичную собачонку, полицейский невольно задался вопросом, не могло ли то же самое случиться и с ним? Что, если он неверно интерпретирует поведение подруги, будучи не в состоянии отличить любовь от доброты женщины, проникшейся состраданием к мужчине, чья жизнь полетела под откос?

Наконец она подошла к нему – под дождем, без зонтика.

– Я бы мог прийти к тебе прямо на работу, – сказал Линли. – К сожалению, зонт предложить не могу. Не взял.

– Довольно странно, не правда ли, – сказала женщина, оглядываясь по сторонам. – Посмотрев в окно, я подумала, что никакого дождя нет. Но эта морось даже хуже, чем дождь.

Дейдра посмотрела на Томаса, и лицо ее озарилось теплой улыбкой. «Но хорошо ли она видит меня из-за запотевших стекол очков?» – задался мысленным вопросом Линли. Ее волосы были в капельках влаги – впрочем, его тоже.

– В любом случае, – продолжала она, – Арло требовалась прогулка. Правда, я весь свой обеденный перерыв выгуливала его, так что ничего страшного, если эта будет чуть короче. Знаешь, Томми, стоило мне заметить тебя, как сердце едва не выпрыгнуло у меня из груди. Честное слово, я почувствовала себя этакой героиней викторианской эпохи. И этот твой старомодный плащ… Где ты его раздобыл?

– Достался от отца, – ответил инспектор. – А тому, я подозреваю, в свою очередь от его отца. Боюсь, он уже полностью утратил водоотталкивающие свойства, но мне нравится, как он выглядит.

– Ты в нем похож на шпиона.

– Я всегда мечтал стать секретным агентом. Как тебе это?

– Впечатляет. Правда, я предпочитаю тебя чуть более… помятым.

– Каким я был в Корнуолле?

– Но чтобы грязи на тебе было меньше. Кстати, как дела?

Томас знал: она имеет в виду вовсе не его жизнь и не то, как она изменилась с тех пор, как они познакомились в Корнуолле.

– Трудно сказать, – ответил он. – Довольно странное ощущение – копаться в жизнях этой конкретной группы людей.

– Разве это не входит в твои обязанности?

– Входит. Только на этот раз все гораздо печальнее: любовь, утрата, растерянность, непонимание.

Дейдра посмотрела на него так, что он понял: она видит гораздо глубже того, что лежит на поверхности слов.

– Тебе кажется, что ты докопался до истины? – спросила Трейхир.

– Сказать по правде, я не уверен.

– Это беда всего человечества, – сказала женщина и добавила: – Я ловлю себя на том, что мне приятно общество моего нового четвероногого друга. У меня никогда не было собаки – по крайней мере, во взрослом возрасте, – что, согласись, довольно странное признание для ветеринара. Как, однако, эти поганцы умеют проникнуть прямо в твое сердце!

– Это точно. Поэтому ты никого себе не заводила?

Отвечая Томасу, его собеседница не стала отводить взгляд. Наоборот, посмотрела Линли прямо в глаза:

– Да. Пожалуй. Я берегу свое сердце.

Возможно, они обменялись бы еще парой фраз, но у инспектора зазвонил телефон. Увидев, что это звонят из отдела судебной криминалистики, он сообщил Дейдре, что ему нужно срочно ответить на звонок. Она, в свою очередь, сказала, что ей пора назад на работу.

– Надеюсь, ты позаботишься о нашем новом друге, – добавила она, и полицейский пообещал непременно это сделать.

– Линли слушает, – сказал он в трубку, как только ветеринар, легонько поцеловав его, зашагала назад по направлению к зоопарку.

– Мы наконец получили отпечатки, – произнес голос на том конце линии. – Извините, инспектор, что на это ушла уйма времени.

Керн-Эббас, Дорсет

Вернувшись со своей вылазки в центр города, Барбара не слишком удивилась тому, что мужчины – посетители сайта «Приятные встречи» не горели желанием поделиться своим опытом его использования. Как поведал ей Нката, пока она, сидя с ним за обеденным столом, с аппетитом налегала на приготовленные им сандвичи с тунцом, майонезом и сладкой кукурузой, все они, как один, сочиняли самые разные отговорки: от «Тещу в срочном порядке увезли на «Скорой» в больницу с приступом стенокардии» до «Я считаю, что не обязан разговаривать с кем бы то ни было об абсолютно не возбраняемых встречах двух взрослых людей». Однако стоило им объяснить, с помощью каких методов можно проследить действия любого пользователя в Интернете, как любители адюльтеров тотчас же изъявляли готовность к сотрудничеству. Вряд ли их вдохновляла перспектива увидеть под своей дверью детективов Скотленд-Ярда, которые бы потом стали расспрашивать их, зачем им понадобилось посещать сайт интернет-знакомств.

Про смерть Клэр Эббот Нката говорить им не стал. Всему свое время, сказал он Барбаре. Зато они договорились встретиться в Керн-Эббас, в пабе «Королевский дуб» примерно в половине третьего.

– Они в курсе, что это групповая встреча? – уточнила Хейверс.

Уинстон покачал головой.

– Пусть это будет сюрприз. Ловко я придумал, не правда ли?

Покончив с сандвичами, они отправились в Керн-Эббас. За руль сел Нката, однако лишь после того, как придирчиво осмотрел всю машину от капота и до багажника. Это помогло ему развеять сомнения в том, правильно ли он поступил, позволив напарнице вести машину от дома Клэр Эббот до парковки в центре города. Она терпеливо ждала, хотя разок и покосилась украдкой в его сторону. Наконец Уинстон согласился отвезти их туда.

– Рядовая проверка, Барб, – пояснил он, пожимая плечами. На что девушка ответила:

– Черт побери, в следующий раз я воспользуюсь машиной Клэр! Уин, некоторые люди о собственных детях заботятся меньше, чем ты об этой тачке.

До этого Барбара ни разу не бывала в Керн-Эббас. Впрочем, до смерти Клэр ей не доводилось бывать и в Шафтсбери. Расстояние было небольшим – можно сказать, рукой подать. Увы, в сельской местности прямых дорог нет. Нката сначала покатил в направлении Шерборна, после чего поехал через долину Блэкмор. Ее зеленый травянистый ковер, раскинувшийся поверх глинистой почвы, радуя глаз, взбирался на известковую гряду, рассекавшую долину пополам с севера на юг. На дне долины и склонах холмов, поделенных живыми изгородями на отдельные пастбища, мирно пощипывали траву коровы. Среди редких чахлых деревьев, чудом пустивших корни в неплодородной почве, которая здесь варьировалась от окаменевшей глины до чавкающих болот, приютились небольшие фермы.

Керн-Эббас располагалась по ту сторону долины. Это была деревушка прудов, ручьев и древних домов, самым старым из которых было более четырехсот лет. Крошечное место, прелесть которого оказались бессильны испортить время и проложенная рядом автострада А352.

Посреди деревни, в окружении деревянных домиков, высились руины старого аббатства. Узкие двери, покосившиеся крыши, просевшие балки – все это однозначно свидетельствовало о том, что перед вами настоящая старина, а не дешевые подделки под нее со всеми удобствами и вай-фаем. Напротив домов высилась церковь, а перед нею – позорный столб, стоя у которого запятнавший себя дурным поступком житель мог провести под улюлюканье соседей пару-тройку часов.

Паб «Королевский дуб» располагался на пересечении двух улиц – Аббатской и Долгой, а сами улицы в деревне можно было пересчитать по пальцам. Крыша с высоким коньком, одинокий, поросший мхом стол у входной двери, над козырьком крыльца – табличка, гласящая, что дом был построен в 1540 году. Стены были густо увиты плющом, в это время года красно-желтых оттенков, обильно омытых осенним дождем. Когда Барбара и Уинстон подъезжали к этому месту, солнце, впервые за день выглянув из-за туч, как будто нарочно навело несколько лучей на ярко раскрашенную вывеску, изображавшую мужчину аристократической наружности, отдаленно похожего на Карла I. По причинам, известным только ему одному, он сидел среди ветвей этого самого дуба. По всей видимости, это было как-то связано с попыткой избежать предначертанной ему печальной участи, а именно взойти на эшафот по требованию жестокосердного парламента.

Чтобы войти в дверь паба, Нката был вынужден пригнуться. Оказавшись внутри, Барбара тотчас заметила двух мужчин, болтавших у барной стойки: один сидел с полупинтой «Гиннесса», а другой, явно трезвенник, – с кока-колой, в которой плавали кубики льда и долька лимона. Если не считать их и бармена, в заведении было пусто.

Как это обычно бывает в пабах, бармен и оба посетителя, как по команде, повернулись и посмотрели на вошедших. Если это те самые чуваки с сайта знакомств, подумала Хейверс, то они не сразу сообразили, что Барбара с Уинстоном и есть те самые легавые.

Она вытащила удостоверение. Нката последовал ее примеру. Этого оказалось достаточно.

– Как видите, я приехал, – сказал один из мужчин. – И готов уделить вам десять минут.

– Вы не сказали, что вас будет двое, – заявил второй.

– И ты тоже? – воскликнули оба и посмотрели друг на друга.

Бармен тотчас навострил уши. Это был молодой человек бараньей наружности, наводившей на мысли о длительном инбридинге индивидов с курчавыми волосами и лицом в виде перевернутого треугольника, нижняя вершина которого была слегка приподнята, образуя подбородок. Бизнес в это время дня шел вяло, а вот любопытства у бармена было с лихвой. Оно проявило себя с еще большей силой, когда дверь паба распахнулась снова, и в нее шагнул пятый посетитель – явно не из числа местных жителей. Войдя, он вопросительно посмотрел на других, а те, в свою очередь – по знаку Нкаты, – переместились за стол, как можно дальше от барной стойки.

Поступило предложение представиться друг другу, в ответ на которое все трое приглашенных мужчин дружно заявили, что ограничатся именами, а от фамилий оставят лишь первую букву. Барбара ждала, что ее напарник скажет им, что это бесполезно, поскольку их личности он и так уже выяснил, но Уинстон не стал этого делать, а лишь пожал плечами. Мужчины поочередно представились как Дэн В., Боб Т. и Эл С.

Как только церемония знакомства закончились, первым заговорил Боб Т. Он потребовал гарантий, что эта встреча носит конфиденциальный характер и что никаких записей делаться не будет, а любая информация, которой он готов поделиться, не будет использована против него. Кроме того, он заявил, что уедет из бара первым. Интересно, задумалась Барбара, с чего он решил, что имеет право диктовать полиции свои условия? Она уже открыла рот, чтобы озвучить свой вопрос, когда Нката сказал, что лично ему от приглашенных на встречу нужно только одно: помочь в установлении личности женщины, с которой они встречались ради секса, договорившись о встрече по Интернету.

В ответ Боб Т. огорошил их своим заявлением:

– У меня с нею не было секса.

В ответ на что второй любитель походов налево хохотнул, а третий закатил глаза. В свою очередь, Боб заявил, что готов выложить все без утайки, лишь бы доказать свою невинность, после чего пустился в пространное повествование о своем знакомстве с «этой чокнутой феминисткой», встреча с которой состоялась в мотельчике под названием «Пещера Вуки» в Сомерсете. Барбара узнала название – оно упоминалось в дневнике Клэр. Услышав его, один из двух других приглашенных на встречу людей хихикнул, однако стоило Бобу Т. метнуть в его сторону злющий взгляд, как он в срочном порядке сделал вид, будто у него защекотало в носу.

– Извини, дружище, аллергия замучила.

В этот момент Уинстон достал фотографию Клэр Эббот – рекламный снимок, который он явно откопал где-то среди залежей в ее кабинете. Бобу хватило одного взгляда.

– Та самая телка. Скажу честно, я не слишком возрадовался, когда она заявила, что лишь намерена взять у меня интервью – и все дела. С другой стороны, оно даже к лучшему. Не знаю, как бы у меня на нее встал, это при ее-то страхолюдной внешности! Говорите, ее пришили? – спросил он у Нкаты.

– Я сказал лишь, что мы расследуем убийство, – не моргнув глазом, ответил тот.

– Тогда кого пришили, если не ее? – уточнил Боб. – Если она охмуряла мужиков, приглашая их трахнуться, а они, раскатав губу, неслись к ней на свиданку, а она – здрассьте вам – встречала их с блокнотом и ручкой… Телка играла с огнем, скажу я вам. Лично мне она с порога сказала, что пишет книгу; я же ей сразу заявил, что не желаю быть ни в какой книге. Я приехал исключительно ради перепихона, потому что моя жена… Ну вы сами знаете, какие они, эти бабы. То им подавай мужика, то пошел он куда подальше. Сам черт не разберет. Хоть подавайся в католические священники.

– Да, алтарные мальчики очень даже хороши, – заметила Барбара.

– Эй, я не говорил, что я…

– А вы что скажете? – спросил Нката, обращаясь к двум другим. – Это та самая женщина? – Оба кивнули. – Секс или интервью?

Мужчины переглянулись, как будто решая, что им сказать, правду или ложь, и что из этого опозорит их в меньшей степени.

В конце концов, Дэн В. выбрал правду.

– Секс, – признался он. Эл С. кивнул.

– То же самое.

– Чем же вы ее расположили к себе? – удивилась Хейверс. – Она забыла дома блокнот и ручку? Или это было что-то другое?

– Например? – уточнил Дэн В.

– Сила, принуждение, – ответила Барбара. – Это первое, что приходит на ум.

– Вы обвиняете меня в… Позвольте вам кое-что сказать. Так нечестно! – возмутился Дэн. – Никто никого ни к чему не принуждал. Я ни разу не поступил так ни с одной женщиной в моей жизни.

– И я тоже, – подал голос Эл. – Может, она и была, как говорится, ни кожи, ни рожи, но я этого не видел. Мы встретились с нею за рюмкой…

– Где именно? – уточнила Барбара. Уинстон же вытащил блокнот и механический карандаш, чтобы зафиксировать подробности.

– В Борнмуте. В тамошней гостиничке. «Тревелодж».

– Она что, пакет надела себе на голову? – спросил Боб Т. Дэн В. хохотнул.

– Пакет не понадобился, – честно признался Эл С. – Я охотник до расплавленного шоколада и женских прелестей. Остальное додумаете сами. Главное – не давать шоколаду остыть. Ей моя идея понравилась. Кстати, специально подчеркиваю, что это ей, а не мне одного раза оказалось мало. Ей захотелось еще. В результате мы с нею встретились еще раза четыре. Или пять, точно не помню. Их оказалось достаточно для нас обоих. Мы расстались, чтобы найти себе что-то новенькое. Никаких обид, никаких упреков. В этом-то и вся фишка – вечный поиск новых ощущений.

Барбара посмотрела на Уинстона. Лицо Нкаты ничего не выражало. Один Господь Бог ведал, что он сейчас думает. Хотя юность его прошла в уличной банде, в том, что касалось скользких тем, Уинстон, по большому счету, оставался невинным младенцем.

– Не желаете ничего добавить о ваших собственных приключениях? – спросила Хейверс у Дэна.

– Что именно? – не понял тот.

– Например, где, когда и как, – пояснила Барбара.

– «Бест Вестерн». Илминстер.

– Да вы, я смотрю, тут все, как один, романтики, – пошутила девушка. – «Тревелодж», «Бест Вестерн»… Интересно, а что бывает потом?

– При чем здесь романтика! – воскликнул Дэн В. – Это только секс. В презервативе. Никаких вопросов, никаких ожиданий. Сначала пропускаем по рюмочке, затем договариваемся. Типа да или нет, кому платить за номер, кто как предпочитает, после чего – вперед и с песней. Проще не бывает. Потому что каждый знает, зачем он здесь. Иначе зачем было ходить на тот сайт? – Он пожал плечами и посмотрел на своих «единомышленников». Посмотрев друг другу в глаза, все трое поспешили отвести взгляды.

Воцарилось молчание. «Интересно, а где четвертый? – задумалась Барбара. – Он вроде бы тоже обещал быть. Придется заново его отлавливать». Интересно, подумала она, сколько драгоценного времени они потратят на эту ветку расследования – при всей ее сомнительной развлекательной ценности?

– То есть она вцепилась в тебя? – спросил Дэн В. у Эла С. как можно более небрежным тоном, хотя по его лицу было видно, что его это волнует.

Волосы на затылке у Хейверс зашевелились. Уинстон тоже оторвал глаза от блокнота. Интересно, как ответит Эл? Тот пару секунд молчал – поерзав на стуле, он сначала посмотрел в окно, и лишь затем перевел взгляд на Дэна и кивнул.

– Это вы о чем? – спросила их Барбара.

Ей ответил Боб Т.

– Она на вас давила, ведь так? – спросил он у товарищей по несчастью. – Она пробовала этот номер со мной. Типа «ты ведь не хочешь, чтобы жена и дети узнали о твоих похождениях?». Пришло по электронной почте. Через пару недель, как я встречался с этой телкой.

Сержанты переглянулась.

– Так вот, значит, что ей от вас требовалось. Деньги? – спросил Нката.

– Они самые, – ответил Дэн В., а Эл С. сначала кивнул в знак согласия, а затем покачал головой, не иначе как выражая отвращение к самому себе, той женщине и встречам ради анонимного секса, якобы без каких-либо последствий. Впрочем, кто знает, о чем он думал.

– Значит, шантаж, – сказала Барбара. – И как вы выкрутились?

– Лично я сказал ей, что мне наплевать, если моя жена узнает, что я давал интервью гребаной феминистке, – заявил Боб. – Более того, ей это даже понравится. Я так и сказал этой дурище. Что касается детишек, то мои близнецы еще даже не ходят сами на горшок, так что им все равно, чем занимается их папочка.

– А вы? – спросила Барбара у Дэна и Эла.

Как оказалось, Дэн В. раскошелился. Когда он в этом признался, двое других мужчин простонали; сам же он пояснил, что в случае развода ему есть что терять, если его жена вдруг узнает, какую бурную деятельность он вел на стороне с доступными женщинами.

– В восемьсот фунтов обошлось мне это удовольствие, – сказал он.

– Эх, ты! – сочувственно простонал Эл С.

– Да ты рехнулся! – прокомментировал Боб Т.

– Как это было? Куда и кому вы перевели деньги? – спросила Хейверс, надеясь в душе, что это был банковский перевод, хотя и понимала, что это крайне маловероятно.

– Я отдал наличными, – ответил Дэн В.

– Отправили почтой или оставили в условленном месте?

– Почтой, на адрес в Шафтсбери.

– Вы его запомнили?

– Только улицу. Бимпорт-стрит. Я потом как-то раз нарочно мимо проехал на машине. Чтобы взглянуть. Такой шикарный каменный дом. Перед окнами цветник. Она явно не умирала с голоду.

– А вы как? – спросила Барбара у Эла С. – Тоже платили наличкой?

– Я не платил, – ответил тот. – Это ее письмо, что, мол, жене и детишкам это вряд ли понравится… Если хотите знать мое мнение, то не похоже, что его писала она. Видите ли, я тут преподаю английский в одной школе, учу писать сочинения. Даже не спрашивайте, в какой именно, все равно не скажу. Дети… вы сами знаете, как они поступают, когда от них требуется написать хотя бы пару абзацев. Нагло сдувают, все как один. Есть даже специальный сайт, помогающий определить, сам ли ученик писал или «позаимствовал» чужие мысли. Я пропустил через него все электронные письма, поступившие с адреса Caro24K. Программа ответила, что последнее письмо, с требованием восьмисот фунтов, написано кем-то другим. Если хотите знать мое мнение, то кто-то явно следил за этой вашей женщиной. – Эл кивком указал на фото Клэр, лежавшее лицом вверх на столе. – Этот некто знал, чем она занималась на том сайте. Или знал ее пароли…

– Или имел доступ к ее компьютеру, в памяти которого те хранились, – закончила за него Барбара. – Вы сообщили об этом ей самой?

– Позвонил ей на мобильный и оставил сообщение.

– Она вам перезвонила? Задала вопросы? Как-то связалась с вами?

Дэн отрицательно покачал головой. Они посидели еще с полминуты, в течение которых в паб вошла пожилая пара в сопровождении трио шотландских терьеров. Вслед за терьерами появилась семья из четырех человек, которая присоединилась к этой паре у стойки. Последовало шумное обсуждение меню, сопровождаемое возгласами: «Бабуль, мне пирог с мясом!» (голос одного из детей), «Для тебя рыбные пальчики, и даже не думай спорить!» (голос отца) и «Пусть ребенок берет, все, что хочет, я заплачу» (голос деда).

И вот так всегда, кисло подумала сержант Хейверс, пока семейство громко обсуждало, кому какое блюдо взять. «Пусть ребенок берет все, что хочет». Что тут скажешь? Классика жанра.

Фулхэм, Лондон

Виктория Стэтем знала, что уже почти встала на ноги, однако выражение лица матери вызвало у нее улыбку. Мать – настоящая героиня, привезла из ее квартиры запись музыкального произведения, которое Рори в свободное от работы время сочиняла вот уже несколько месяцев. Работая редактором феминистских текстов, она почти не имела возможности применить свои знания по геополитике, полученные в Кембридже. А вот знаниям в области теории музыки применение нашлось, пусть даже ограниченное. Причем сразу после окончания университета.

Увлекшись Фионой, она забросила сочинение музыки на многие годы, однако, в конце концов, вновь вернулась к нему для собственного удовольствия. И подумаешь, что она так ничего и не опубликовала, ничего не записала, ничего не предложила ни одному из лондонских оркестров! Разве это главное? Главное – сам процесс.

– Ну и ну, – сказала мать с типичной для нее теплой улыбкой, когда Рори уже после первого такта, пощадив ее уши, выключила звук. – Это… это что-то совершенно новое.

Пациентка знала, что она хотела сказать: ее произведение, скорее, напоминало гудение клаксонов и скрежет тормозов в час пик, когда бесчисленные такси на всей скорости летят через Хаммерсмит в Хитроу, чтобы их пассажиры успели на свой рейс. А впереди уже кто-то в кого-то врезался. Туда уже прибыли пожарные и две кареты «Скорой помощи». Грузовики спорили за полосу с автобусами и внедорожниками. Нервы были как натянутая струна. То тут, то там вспыхивали перепалки…

Рори хотела сказать матери, что та совершенно правильно поняла ее творение. Однако сказала совсем другое:

– Нам не обязательно это слушать. Спасибо, что ты мне это привезла, но… над этим еще нужно работать.

– Чепуха, моя дорогая, – улыбнулась миссис Стэтем. – Лично мне понравилось. Очень мило.

– Готова спорить, что тебе это напоминает «Лебединое озеро»! – рассмеялась Виктория. Пожилая женщина тоже усмехнулась.

– Ну, хорошо, соглашусь, я никогда не понимала такие вещи. Кстати, я тебе сказала, что Эдди и Дэвид звонили в течение дня дважды, чтобы узнать, как ты? Они собрались сами приехать в Лондон. Но я подумала, что раз уж ты пошла на поправку, зачем тебе весь шум и гам, которые наверняка устроит эта сладкая парочка? Пусть подождут до праздников, сказала я им. Надеюсь, я поступила правильно.

Миссис Стэтем имела в виду ее брата, его жену и их детей, четырех и семи лет. Рори тотчас почувствовала, как на миг изменилась в лице. Ей мгновенно вспомнилась Фиона. Она подумала о том, как все могло быть, согласись она на ребенка. Нет, только не это! Будь с ними тогда ребенок – а ему на момент смерти Фионы исполнилось бы уже лет десять, – все было бы гораздо страшнее.

– Ты поступила абсолютно правильно, – сказала больная матери. – Лучше увидимся на Рождество.

Дверь в палату открылась. Стоило Рори увидеть, что это пришел инспектор Линли, как настроение ее сразу же улучшилось. Еще бы, ведь на этот раз с ним был Арло! Пес был в жилетке, указывающей на то, что это собака-помощник. Как только он увидел лежащую на больничной койке хозяйку, как хвост его от радости заходил ходуном.

– Я убедил всех внизу, что Арло и впрямь помощник, – сказал Томас. – Плюс, конечно, мое полицейское удостоверение, его умильная морда и мои ограниченные способности располагать к себе людей. В общем, нам с ним дали пятнадцать минут.

– Посадите его ко мне на кровать, инспектор, – попросила пациентка, и Линли выполнил ее просьбу. От восторга Арло сначала покрутился на одеяле, после чего расположился в ногах у Рори, положив морду ей на живот и устремив на нее умильный взгляд.

– Как же он влюбленно на меня смотрит! – сказала редактор. – Привет, дорогуша! А у вас, инспектор, есть собака?

– Нет, – ответил полицейский, – но зато у моей матери их целых три, причем основную часть времени они проводят, составляя живые композиции перед камином. Они просто обожают ярко пылающий камин.

– Где же она живет, если в ее доме пылает камин? – спросила Рори.

– В Корнуолле.

– Но я не слышу у вас корнуольского акцента, – сказала мать Виктории. – Вы росли где-то в другом месте?

– Нет, я вырос там, – возразил Линли, – но моя школа – и мой отец – приложили известные усилия к тому, чтобы местный акцент ко мне не пристал, – пояснил он, после чего повернулся к больной. – Мне позвонили наши судмедэксперты. Поначалу у них возникла путаница с отпечатками пальцев, но теперь все прояснилось. Причем обнаружили они довольно странную вещь. На вашем тюбике зубной пасты остались не только ваши отпечатки пальцев, но и еще двух человек.

Виктория нахмурилась, пытаясь понять, что бы это значило.

– Одни мы еще не опознали. Другие принадлежат Клэр Эббот, – уточнил Томас.

– Отпечатки пальцев Клэр? – удивилась мать больной. – И чьи-то еще? На зубной пасте Рори?

– Множественные отпечатки пальцев – дело обычное, и это может означать все, что угодно, – сказал Линли. – Но то, что на пасте Рори обнаружены отпечатки пальцев Клэр, и это при том, что и сама Клэр стала жертвой яда, наводит на мысль…

– Погодите! – воскликнула редактор, и Арло испуганно вскочил на все четыре лапы. – Тише, Арло. Сиди. Со мною всё в порядке, – упокоила пса хозяйка и снова повернулась к Томасу. Внезапно ей все стало ясно. – Мне все понятно, инспектор. Мы повздорили…

– Вы и Клэр?

– Я и Каролина Голдейкер. Перед тем, как я уехала из Шафтсбери. Она жутко злилась. Жаловалась на Клэр и ее новую книгу. Бубнила, что никакой книги нет и не будет. В общем, мы с нею поцапались по этому поводу. Дело кончилось тем, что я заявила ей, что скоро в ее услугах не будет необходимости. Поскольку это очевидный факт. Она хотела собрать вещи, но я сказала, что в данный момент это невозможно, потому что я хочу пройтись по всему, что осталось в доме. Я разрешила ей забрать лишь кое-что из кабинета, и всё.

– Но, дорогая моя, – подала голос мать Рори, – эта женщина явно не стала бы травить тебя лишь потому, что…

– Дело не в этом, – перебила ее дочь. – Просто я терпеть не могу спорить с людьми. Ты сама это знаешь, мама. В тот момент мне хотелось одного: поскорее вернуться в Лондон. Как только она ушла, я быстро собрала вещи Арло, и мы с ним уехали. Лишь вернувшись в Лондон, когда мы с ним отправились на прогулку, я поняла, что мой чемодан остался в Шафтсбери. Дома же у меня ничего не было…

– Ничего? – уточнил Томас.

– Я имею в виду туалетные принадлежности, которые обычно кладут в косметичку. У меня их не оказалось, и я воспользовалась запасами Клэр. Ее сумка оставалась у меня, – пояснила Рори. – После Кембриджа. После того вечера, когда она там была.

– Ну конечно! – согласился Линли. – Ведь тогда ее смерть списали на сердечный приступ, а ее вещи, как я понимаю, отправили вам.

– Я даже не стала их распаковывать, – добавила мисс Стэтем. – Зачем они мне? Но когда я поняла, что забыла свой чемодан в Шафтсбери…

– Вы воспользовались ее зубной пастой. Скажите, кто паковал ее вещи для поездки в Кембридж?

– Сама Клэр. Или, возможно, Каролина.

– А в Кембридже они остановились в соседних номерах.

Оба – и Линли, и Рори – моментально поняли, что это значит.

– Она наверняка знала, какой пастой пользуется Клэр, – сказала Виктория. – Потому что всегда ее покупала. Ей ничего не стоило подменить тюбик… Но, инспектор, какой ей резон убивать Клэр? Это все равно, что кусать руку дающего. Зачем ей это?

Хороший вопрос, мысленно согласился полицейский. Однако в данный момент мотивы – или отсутствие таковых – были отнюдь не самым главным. Куда важнее было получить ответ на вопрос: кому принадлежит третий набор отпечатков. Если не Каролине, то кому? И как этот человек получил доступ к личным вещам Клэр Эббот, с тем чтобы подмешать яд в тюбик, который она взяла с собою в Кембридж?

Фулхэм, Лондон

– Итак, мы поговорили с тремя из четверых чуваков, – сказала Барбара Хейверс, – а четвертый утверждает, что его мотор сдох по пути, и поэтому он туда не доехал. Чему, в данный момент, я верю не меньше, чем утверждению, что я могу доплыть до Франции. Однако он говорит, что мы можем приехать к нему и проверить все сами. Его якобы можно найти на стоянке рядом с трассой А352, где он ждет буксир.

Линли прислонился к крылу своего верного «Хили Эллиота». Мимо него по Фулхэм-роуд полз поток машин. Он позвонил сержанту Хейверс, чтобы та взяла отпечатки пальцев у Каролины Голдейкер, но его поручение пока оставалось невыполненным.

Барбара доложила ему о том, как они с Уинстоном Нкатой провели групповой допрос трех мужчин, которые – по выражению этой неподражаемой девушки – встречались с Клэр Эббот для «быстрого перепихончика».

По словам Хейверс, двоим – после того, как они увидели Эббот во плоти – хватило одного раза. У третьего Клэр просто взяла интервью о том, как пользоваться сайтом супружеских измен.

– Лично я склоняюсь к тому, – подвела итог сержант, – что мы потому не можем найти книжку об интернет-изменах, что Клэр Эббот за нее не бралась, а лишь кувыркалась в постели с мужиками, которых цепляла через сайт. Нет, поначалу планы написать книгу у нее были. Может даже, она накропала с десяток страниц. Но затем ей понравилось то, что с нею делал чувак номер два. Этот тип обмазывал баб шоколадом и потом их лизал. Она даже вошла во вкус. В конце концов, решила она, хороший перепихон с шоколадом – это куда круче и прикольнее, чем корпеть над какой-то гребаной книжкой про это дело. Впрочем, самая мякотка была потом.

– Неужели? Бывает ли нечто более интересное, чем облизывать шоколад с женщины, с которой вы только что познакомились? – мягко полюбопытствовал Линли.

– Совершенно верно, – ответила Хейверс. – Эти трое, с кем мы разговаривали, все, как один, потом получили от нее весточки.

И она поведала коллеге про электронные письма с требованием восьмисот фунтов, отправленные с адреса Caro24K мужчинам, с которыми у Клэр состоялись свидания, а также про то, кто из них поддался шантажу, а кто нет.

– Один из них решил, что письмишко с требованием бабла пришло от какого-то левого человека. У него на компе стоит какая-то программка или есть доступ к сайту, который определяет такие вещи. Догадайтесь с трех раз, кто этот шантажист.

– Если это так и это можно доказать, – сказал Линли, – не кажется ли вам, Хейверс, что в таком случае Каролина Голдейкер больше похожа на предполагаемую жертву, нежели Клэр Эббот?

– Согласна, – ответила Барбара. – Мы с Уинни уже говорили на эту тему.

Поэтому, добавила она, вернувшись домой к Клэр, они первым делом изучили ее банковские отчеты и чековую книжку. И вот что при этом выяснилось…

– Эти чуваки – не единственные, от кого требовали денег после встреч с Клэр. Мы нашли чеки, выписанные на имя Каролины Голдейкер. Нет, не в качестве оплаты, а просто чеки на разные суммы. Двадцать пять фунтов здесь, пятьдесят там. Что вы на это скажете? Если хотите знать мое мнение, то Голдейкер ее шантажировала.

– По-моему, это мало похоже на шантаж, сержант. Двадцать пять фунтов? Пятьдесят? Даже сто? Скорее, похоже на компенсацию за какие-то покупки, которые Каролина оплатила из своего кармана. Продукты, вино, канцелярские принадлежности – да что угодно. Если она шантажировала Клэр, то не кажется ли вам, что она скорее потребовала бы наличность. Вы проверили другие счета Эббот? Там, у вас, и в Лондоне?

– Пока нет. Но даже если закрыть глаза на банковские счета, я не удивлюсь, если Каролина как бы невзначай говорила: «Клэр, милочка, у меня тут проблемы с финансами; ты не могла бы одолжить мне пятьдесят фунтов?»

– То есть не прямой шантаж, а намеки? – сообразил Томас.

– Именно так.

– Что вновь возвращает нас к Каролине Голдейкер как к потенциальной жертве, – напомнил он ей.

В свою очередь, это привело их к отпечаткам пальцев на тюбике с пастой и к просьбе Линли о том, чтобы сержант Хейверс как можно скорее взяла отпечатки у Каролины. По его мнению, в этом деле можно было рассчитывать на содействие местной полиции. У них наверняка найдется портативный набор для взятия отпечатков. К этому моменту парни из отдела криминалистики уже наверняка ввели в систему обнаруженные на тюбике третьи отпечатки, принадлежавшие неизвестному лицу.

Хейверс не стала спорить, однако добавила:

– Если эти третьи принадлежат Каролине Голдейкер, то что-то неладно, причем не только в Копенгагене[16], инспектор.

Томас улыбнулся.

– Я впечатлен. Однако если быть точным, это был Эльсинор.

– Что?

– Эльсинор, – повторил он. – Это в Дании.

– Копенгаген тоже в Дании, если только его не перенесли в другое место.

– Какая разница, – сказал Линли девушке. – Продолжайте, сержант.

Камберуэлл, Южный Лондон

Как жаль, что пришлось солгать Нэту, подумала Индия. Она уже придумала предлог, как ей отменить сегодня трех своих последних клиентов. Эллиот скажет им, что у нее дома неприятности, которые требуют ее участия. Что, если подумать, никакая не ложь. Хотя, конечно, подводить людей нехорошо.

Кстати, о Нэте. С ним эта отговорка не прокатила бы. Он начал бы задавать вполне резонные вопросы: мол, что это за неприятности и как он может ей помочь? Поэтому женщина спросила у него, не слишком ли он обидится, если она отменит их сегодняшний совместный ужин. Дело в том, сказала она, что три последних ее клиента отменили посещение, и поэтому ей хотелось бы воспользоваться случаем и пораньше вернуться домой, где ее ждет огромная, накопившаяся за две недели гора грязных вещей, которые ждут стирки.

– Ты не слишком огорчишься, если я сразу после работы поеду домой? – спросила Индия у своего друга.

– Разумеется, огорчусь, еще как, дорогая моя, – вздохнул тот. – Я ожидал, что ты станешь антидотом ко всем моим сегодняшним неприятностям.

По словам Томпсона, у него сегодня состоялась довольно продолжительная встреча с архитектором, который должен разработать проект, позволяющий сохранить улицу крошечных домиков в Тауэр-Хэмлетс. Это его новый строительный проект. С крошечными палисадниками, стоящими друг напротив друга по обеим сторонам узенькой улицы. По идее, они должны были пойти под снос, уступив место многоэтажным жилым домам, если бы кто-то не сумел отстоять их историческую ценность. Именно этим Натаниэль и его батальон воинов в элегантных костюмах занимались все последние два года. Они победили, однако теперь их ждали куда более прозаические дела, в частности, консервация домов. Почему-то в данном конкретном случае архитектурное бюро, с которым обычно сотрудничал Нэт, сочло возможным отдать проект на разработку двадцатитрехлетней практикантке.

– Ноль по части опыта и тупа, как слоновья задница, – вздохнул в трубку Томпсон.

– Сочувствую, – отозвалась его подруга.

– Не переживай. Главное, скажи, что я произвел впечатление на твое осторожное сердце.

– Конечно, произвел. Ты и сам это знаешь. Правда, в твоем случае мое сердце вовсе не осторожничает.

– Ну, тогда, – сказал Натаниэль, – встретимся в Рождество. В Шропшире. Обещай, что приедешь. Отец ради внуков нарядится Санта-Клаусом. Четыре соседских альпаки[17] сойдут за северных оленей, а тачка – за сани. Шляпы, хлопушки, шампанское, а после торжественного обеда – речь. Честное слово, дорогая, ты просто не имеешь права это пропустить!

– Сейчас еще только октябрь, – рассмеялась Индия. – Вдруг к Рождеству я буду сидеть у тебя в печенках?

– Только попробуй!

– Хорошо, я подумаю.

– Я буду думать о тебе весь оставшийся день. О тебе и твоей стирке.

Ага, он спокойно воспринял ее предлог! Кстати, у нее действительно накопилась стирка. О чем Индия предпочла умолчать, так это о том, что она приютила у себя свекровь. Ей оставалось лишь искренне надеяться, что не более чем на пару дней.

Каролина объявилась в Камберуэлле утром. Чарли, как и обещал, привез ее к бывшей жене домой. Дверь он открыл запасным ключом, который Эллиот оставила для него в тайничке на крыльце. Как только его мать оказалась внутри, он тотчас же по телефону сообщил об этом Индии. Рассыпавшись в благодарностях – искренних, она в этом не сомневалась, – Чарльз сказал ей, что сегодня утром Каролина гораздо спокойнее, чем накануне.

– Это был такой мрачный вечер, – сказал он. – Оно даже к лучшему, что она заночевала у меня, хотя из-за этого и пришлось спать на диване. Мне, а не ей. О чем только мы с тобой думали, Индия, когда его покупали? Это все равно, что спать на голых досках. В любом случае, надеюсь, мать не доставит тебе больших неудобств. Она не стала возражать, когда я сказал ей, что перевезу ее к тебе. Так даже лучше, сказала она, вряд ли убийца догадается искать ее у тебя.

– Смотрю, ты так и не переубедил ее, и она до сих пор считает себя третьей жертвой? – спросила Эллиот.

– Я давно уже сделал вывод: пытаться переубедить ее – бесполезное дело. В любом случае, вряд ли она задержится здесь больше чем на пару дней. Она ни за что не оставит Алистера надолго одного. Думаю, она боится, как бы он не привык к ее отсутствию и не стал им пользоваться в своих интересах.

Индия была вынуждена положиться на обещание бывшего мужа. Знала она и то, что настроение Каролины меняется едва ли не каждую минуту. И кто знает, в какую сторону качнется маятник? Похоже, да, она бежала из Дорсета в расстроенных чувствах – из-за Алистера, его пассии и наездов со стороны полиции, а еще из-за того, что кто-то неизвестный мог держать ее саму на прицеле в качестве очередной жертвы. Но все это может в одночасье перевернуться, и она унесется назад в Дорсет.

Вернувшись домой, Эллиот, перед тем как войти в калитку, окинула дом внимательным взглядом. Шторы в окне гостиной были задернуты. Окно спальни на втором этаже, которую она использовала как рабочий кабинет, – тоже завешены. Когда же хозяйка вставила в дверь ключ, оказалось, что та закрыта изнутри на задвижку.

Тогда женщина позвонила в звонок – раз, другой, третий. Впрочем, она ничуть не удивилась тому, что ее не пускают в собственный дом. В конце концов Индия вытащила из сумки мобильник и набрала номер домашнего телефона.

– Каролина? Каролина? – спросила она, когда на том конце линии взяли трубку. Когда же та не ответила, она просто потребовала: – Мама, немедленно откройте дверь! Я не могу войти.

Лишь после этого в трубке раздался голос ее бывшей свекрови:

– Кто это? Пожалуйста, представьтесь.

– Как будто вы не знаете! – огрызнулась Индия. – Немедленно откройте дверь.

– Я понятия не имею, кто вы. Назовите ваше имя, – ответила Голдейкер.

– Ради бога, прекратите! Я ведь могу сказать все, что угодно, любую ложь. Лучше подойдите к окну, взгляните, кто я такая, и откройте дверь.

Ответом ей стало молчание. Не иначе как, подумала Эллиот, гостья пытается примириться с тем, что ее ранее безгласная невестка теперь показывает характер, приказывая, что ей делать. Спустя секунду она заметила в окне какое-то движение: положив руку на внушительный бюст, как будто пыталась унять сердцебиение, на нее из-за шторы посмотрела свекровь. Индия показала ей на входную дверь, после чего как можно громче сказала, чтобы та ее услышала:

– Немедленно откройте дверь! Это какой-то абсурд!

Каролина исчезла в окне, и с крыльца послышался лязг отодвигаемой задвижки. Дверь распахнулась.

– Это все из-за того, как ты со мною разговаривала, – заявила Голдейкер, отступая назад. – Я понятия не имела, что это ты… Ладно, не будем об этом. Я так рада тебя видеть, дорогая Индия! Спасибо, что ты разрешила мне… – Она обвела рукой тесный коридор.

Эллиот шагнула мимо нее в дом. Как только дверь за нею закрылась, а засов встал на место, Каролина продолжила свои излияния:

– Основную часть дня я провела в кухне и в спальне, смотрела телевизор и пыталась выбросить из головы… Даже не знаю, как это назвать, Индия… и что будет дальше. Сначала Клэр, затем Рори, потом ко мне в дом приходят детективы из Скотленд-Ярда, начинают донимать меня вопросами и смотрят на меня, как на какой-то экспонат, как будто я приложила руку к тому, что произошло. Причем от Алистера абсолютно никакой поддержки, а все из-за этой… Не знаю даже, каким приличным словом ее назвать.

Индия протиснулась мимо нее по коридору. Тот и без того был тесный, а тут еще габариты Каролины… По пути она взяла со столика почту и отнесла ее в кухню. Гостья, не закрывая рта, двинулась за ней следом.

– Извини меня, Индия. Я дошла до точки. Если б не Чарли, который согласился принять меня… и если б не твоя доброта – я бы даже не знала, к кому обратиться за помощью. И я понимаю, почему Чарли меня выпроводил. Как же ему принимать своих пациентов, когда дома находится мать?

По дороге домой Эллиот мечтала о чае, но теперь подумала о вине. Как хорошо, что в холодильнике у нее есть бутылка красного итальянского вина! Однако, вытащив ее, Индия обнаружила, что Каролина уже к ней приложилась.

– Я бы приготовила что-нибудь нам на ужин, – сказала та. – Но я не знала, а Чарли не сказал мне, когда тебя ждать домой. К тому же у меня совсем нет аппетита. Но, может, тебе чего-нибудь хочется? Ты ведь наверняка устала. Весь день на ногах. Тыкать в людей иголки, выслушивать их жалобы на хвори и недомогания… Не представляю даже, как ты это выносишь.

Наливая себе бокал вина, Эллиот увидела, что автоответчик мигает, и направилась к нему проверить сообщения.

– Я приготовлю нам пасту, – сказала она, обернувшись через плечо. – Если хотите, налейте себе вина, Каролина. Вернее, подлейте.

– Надеюсь, моя дорогая, ты не сердишься, что я открыла бутылку. Я подумала… Мои нервы… Я была на грани, Индия. Кстати, это звонил твой отец. Я не стала брать трубку, но я слышала, что он сказал. А еще молодой человек, с которым ты должна была встретиться после работы. Он тоже звонил. Нэт, если не ошибаюсь. Так мне сказал Чарли.

Эллиот поджала губы. Она легко представила себе, как при каждом телефонном звонке Каролина буквально влетает в кухню, чтобы подслушать оставленное на автоответчике сообщение.

Индия решительно нажала на кнопку «воспроизведение». Раздался голос ее отца:

– Твоя мать сказала мне, что у тебя новый кавалер. Молодец, моя дорогая. В таких делах прислушайся к отцовскому совету. Только дурак стал бы выпускать из рук козыри.

Следующим шло сообщение Нэта:

– Дорогая, это я. Мы с тобой только что говорили, но я хочу, чтобы это сообщение ожидало тебя, когда ты вернешься домой. Про Рождество – это было серьезно. Но я забыл самое главное – про сажу. Мой отец мажет себе сажей бороду. Пока что внуки не заметили, что камин-то газовый и в трубу не пролезет даже гном. Боюсь, как бы в этом году они не догадались. Ты непременно должна это увидеть. Поговорим об этом чуть позже. Кстати, счастливой тебе стирки!

Хозяйка сделала глоток вина и повернулась к гостье. Та пила свое вино, пожирая ее глазами. От нее не скрылся румянец на щеках невестки.

У Индии не было причин смущаться или стыдиться. По крайней мере, так она думала, и все же… что-то было не так, что-то доставляло ей душевный дискомфорт. Отвернувшись к столешнице, на которую она, войдя, бросила корреспонденцию, женщина принялась ее просматривать.

– После самоубийства Уилла, – произнесла за ее спиной Каролина, – неужели ты хочешь точно так же поступить с Чарли? Разбить ему сердце?

Индия ничего не сказала. Она поделила почту на три стопки – счета, ненужная реклама и конверт размером с открытку, адрес на котором был написан почерком Нэта. Первыми она вскрыла счета – за телефон и местный налог. Реклама перекочевала в мусорное ведро. Открытка Натаниэля отправилась к ней в сумку. Она прочтет ее позже, решила Эллиот, когда свекрови не будет рядом.

Кстати, почему бы не сделать это прямо сейчас? С этой мыслью хозяйка дома взяла свои вещи и поднялась наверх, во вторую спальню, служившую ей чем-то вроде рабочего кабинета. Здесь также имелся небольшой телевизор, стереосистема и DVD-проигрыватель.

Она сразу увидела, что Каролина уже приложила руку к компьютеру. Черт, свекровь имела полную возможность копаться в ее личной жизни! Компьютер был настроен так, чтобы запомнить любой из ее паролей. «Какая же я дурочка!» – мысленно отругала себя Индия.

За ее спиной вновь раздался голос Каролины. Та, как рыба-прилипала, поднялась вслед за ней наверх.

– Дорогая, ты не ответила на мой вопрос.

– Мне нужно переодеться в домашнюю одежду, – сказала Эллиот. – Как только я это сделаю, то вернусь к вам вниз. Там и поговорим. Но только не о Чарли, поэтому предлагаю вам выбрать другую тему.

Каролина пристально посмотрела на нее. Это был оценивающий взгляд. Таким обычно смотрят на провинившегося ребенка, решая, какие воспитательные меры к нему применить. Но Голдейкер предпочла промолчать. Держа в руке бокал с вином, она повернулась и зашагала вниз.

Спустя десять минут – ровно настолько она сумела растянуть процесс переодевания из рабочей одежды в леггинсы, балетки и растянутый свитер – Индия застала Каролину за кухонным столом, где та наливала себе очередной бокал вина. Когда гостья открыла рот, чтобы заговорить, хозяйка тотчас же поняла свою ошибку. Она предупредила, что не намерена обсуждать Чарли, но даже слова не сказала про Нэта.

Каролина щелкнула пальцами и кивком указала на телефон.

– Как я поняла, у него было идиллическое детство, а главное, любящий отец, причем каждый день. Как и у тебя, что в твоих глазах делает вас идеальной парой. Я не права? Ты думаешь, что он такой надежный, что на него можно положиться. Ведь он из такой прекрасной семьи… Там наверняка в самый неподходящий момент из шкафов не вываливаются скелеты. И уж тем более скелеты вроде…

– Я же сказала вам, Каролина, – оборвала ее Индия. – Я не намерена говорить о Чарли. И вообще, про что бы то ни было, что как-то его касается.

– Но, прошу тебя, скажи мне… – Тон свекрови изменился. Теперь он не был язвительным, а скорее страдальческим и полным материнской любви. Эллиот была вынуждена признать, что материнских чувств к обоим сыновьям у этой женщины было с избытком. – Что у вас пошло не так? Наверняка же есть способы наладить ваши отношения. И он хочет их наладить, Индия. Он готов на что угодно, лишь бы ты вернулась к нему. Он понимает, что с самого начала должен был… как бы это точнее выразиться… заявить о себе. Это моя вина. Я слишком сильно его контролировала. Когда они росли, я всегда хотела для моих мальчиков лишь самого лучшего. Бог свидетель, отец ими практически не занимался, и из-за этого я их слишком оберегала. А потом уже не могла остановиться, потому что привыкла это делать, и никто не сказал мне: прекрати, остановись, довольно… А ведь кто-то должен был это сделать. Но никто так и не сделал. Индия, если ты дашь ему еще один шанс, ты увидишь, что…

– Скажите, что, собственно, вам непонятно в моем нежелании говорить о Чарли? – резко спросила Эллиот и с такой злостью поставила бокал на столешницу, что было удивительно, как его ножка не треснула. – Вы когда-нибудь слушаете, когда вам что-то говорят, или же пропускаете все мимо ушей?

Похоже, Каролина задумалась над ее словами, и на какой-то миг Индия даже подумала, что достучалась до свекрови. Увы, когда та заговорила снова, тон ее изменился вновь. Нет, не раскаяние звучало в нем, не признание вины.

– Смотрю, тебя не узнать, – язвительно произнесла она. – И дело даже не во внешности. Дело в твоем сердце. Его больше нет. Или же его никогда и не было?

– Понятия не имею, о чем вы.

– Вижу, ты убедила себя, что влюблена в этого своего как его там, с его Рождеством, печными трубами, сажей на бороде и душками-внуками. Ты внушила себе, что это – то, что ты там чувствуешь, если вообще чувствуешь хоть что-то – и есть настоящая любовь, хотя на самом деле тебе вообще не ведомо, что это такое. Любовь – это не мимолетное увлечение парнем, которого ты встретила в баре. Любовь – это верность и преданность. Это стремление поддержать любимого, когда ему плохо, всегда быть с ним рядом, быть с ним единым целым, стремиться сделать его жизнь прекрасной песней. Быть его возлюбленной, его доверенным лицом, его другом, спутницей жизни…

– И вы все это делаете для Алистера? – не удержалась от язвительного вопроса Индия, чувствуя, как сердце колотится у нее в груди, а лицо от ярости покрывается красными пятнами. – Именно поэтому он завел себе любовницу? Потому что вы сделали его жизнь прекрасной песней?

Голдейкер ахнула и зажала ладонью рот.

– Ты чудовище! – процедила она сквозь пальцы. – Ты законченная эгоистка. Этот… этот тип с его Рождеством… Ради него ты готова бросить моего сына, единственная вина которого состоит в том, что когда его брат… когда Уилл…

С этими словами Каролина оттолкнула от себя стол и поднялась на ноги. Встав, она покачнулась и задела плечом косяк, однако выпрямилась и вышла из кухни. Индии было слышно, как свекровь поднимается по лестнице. Хозяйка дома ждала, что вот-вот услышит, как хлопнет дверь спальни, которую она выделила гостье, чтобы та спала в комфорте. Но дверь так и не хлопнула. До слуха Эллиот донесся лишь тихий шорох, а вслед за ним – негромкий щелчок замка.

«Слава тебе, Господи, хотя бы за это!» – подумала Индия.

Шафтсбери, Дорсет

Алистер Маккеррон проснулся лишь после третьего звонка в дверь. Сквозь сон он слышал и первые два, однако воспринял их как часть сновидения: в данный момент он пытался найти выход из средневекового замка – вроде тех, руинами которых усеяна вся Англия. Правда, этот замок отнюдь не лежал в руинах, а был очень даже цел: темный, пугающий, холодный… Алистер шагал по его бесконечным коридорам, все это время зная, что ищет кого-то и не может найти. По идее, это была Шэрон, но могла быть и жена. Увы, та, кого он искал, постоянно ускользала от него, отчего желание видеть ее, нараставшее с каждым мгновением, оставалось неисполнимым.

Он резко проснулся с ощущением утраты. Наверное, это все-таки была Шэрон, решил Алистер. Каролина сбежала в Лондон, так что в доме он был один и желал невозможного: чтобы любимая переехала к нему и они бы вместе начали новую жизнь.

Звонок раздался в четвертый раз, громкий и требовательный. Мужчина простонал и заставил себя встать с постели. Вообще-то обычно в это время – а день уже клонился к вечеру – Маккеррон никогда не ложился спать. Но так как накануне он не сомкнул глаз, переживая из-за бегства Каролины в Лондон, то сегодня лег в кровать при первой же возможности и тотчас же провалился в сон. И вот теперь он, заспанный и в одних трусах, стоял рядом с кроватью, гадая, что еще его ждет, что окончательно разрушит его жизнь.

Внезапно инфернальный трезвон прекратился, и он увидел в окно, что это было. Его немезидой оказалась та самая женщина-полицейский, которая уже приходила к нему вместе с черным парнем из Скотленд-Ярда. Правда, чернокожего сегодня не было видно, а вот женщина сошла с крыльца и теперь пристально смотрела на фасад дома. Заметив в окне хозяина дома, она пальцем поманила его вниз.

Алистер тоже поднял вверх палец – мол, подождите одну минутку. Он влез в джинсы и пуловер, однако носки и обувь нарочно надевать не стал. Как не стал и причесывать всклокоченные волосы. Пусть видит, что незваная гостья разбудила его.

Имени ее Маккеррон не помнил. Он так и сказал, как только открыл ей дверь. Не дожидаясь приглашения, она вошла и представилась: сержант Хейверс. После чего поинтересовалась, дома ли его супруга.

– А в чем дело? – спросил мужчина. Его гостья тем временем направилась в гостиную.

Войдя, она сняла с плеча потертую сумку, поставила ее на диван и села сама, после чего открыла ее и принялась в ней копаться.

– Необходимо заполнить кое-какие официальные бумажки, – пояснила она. – Распоряжение Лондона.

– Вы про что?

– Про отпечатки пальцев, – сказала сержант. – Мне нужны ваши сладкие «пальчики», мистер Маккеррон. – С этими словами она вытащила из сумки какой-то приборчик и поставила его на кофейный столик посреди журналов, чайных чашек и остатков сандвича с сыром и пикулями, который еще вчера полагалось выбросить в мусорное ведро.

Алистер еще толком не проснулся.

– Вам нужны отпечатки пальцев Каро? – уточнил он. – Должен ли я понимать, что она совершила преступление?

Детектив-сержант Хейверс одарила его взглядом теплым, как лед.

– Были совершены два преступления, – вкрадчиво произнесла она. – Так что, думаю, ваши тоже не помешают. Техника перед вами, – она указала на свой приборчик. – Мы сейчас прогоним через нее ваши отпечатки, и она нам скажет, есть ли им подобные среди уже нами полученных. Затем мы сделаем то же самое с «пальчиками» вашей дражайшей половины. Вжик – и готово! Не то, что раньше. Никакого рассматривания в микроскоп линий и завитков. Просто диву даешься, на какие чудеса теперь способна техника.

Маккеррон посмотрел мимо гостьи в окно, за которым виднелся сад.

– А где ваш напарник-африканец? – неожиданно для себя спросил он.

– Вы про сержанта Нкату, я правильно поняла? – задала девушка встречный вопрос. – Он такой же африканец, как и я, но это к делу не относится. Нет-нет, вы и ваша супруга не спугнули его, и он не убежал от вас назад в Лондон, если вы это имеете в виду. Он продолжает другую ветку расследования. Итак, что касается вашей супруги. Я попрошу вас доставить ее ко мне, или же мне следует самой начать распевать йодли, чтобы она меня услышала?

– Я могу, если что, позвонить адвокату? – спросил Алистер.

– Конечно, можете, – весело заверила его сержант Хейверс. – Но мне нужны от вас двоих только ваши «пальчики», чтобы снять с вас подозрения, – вот и всё. Это займет не более пяти минут. Согласитесь, адвокат будет ехать к вам гораздо дольше. И вообще, для вас же самих будет лучше, чтобы я поскорее оставила вас в покое.

– Какие подозрения? – уточнил хозяин дома.

– В убийстве и покушении на убийство, мистер Маккеррон. В принципе, мне ничего не мешало съездить за ордером к местному мировому судье – уверяю вас, я бы получила его в два счета. Но без него будет быстрее – и гораздо практичнее, – если вы позволите мне снять ваши «пальчики», после чего приведете супругу, чтобы я сделала то же самое и с ней.

– Ее здесь нет, – сказал мужчина. – Если хотите, можете снять мои отпечатки, но Каро уехала в Лондон.

Сержант Хейверс этому почему-то не удивилась, но вот что ей делать дальше, явно не знала и призадумалась. Впрочем, решение было найдено быстро, потому что затем она произнесла:

– А жаль. Если вы просветите меня, где ее искать – желателен точный адрес плюс номер телефона, – то мы могли бы послать к ней нашего коллегу снять у нее «пальчики». Ну, а что насчет ваших?.. Сделайте одолжение, отойдите вправо, и я покажу вам один фокус. Сомневаюсь, что вы такое видите каждый день.

С этими словами девушка постучала пальцами по приборчику и сказала то, что всегда говорят в таких случаях копы. Мол, если он чист, ему нечего опасаться.

Так я тебе и поверил, подумал Алистер.

Виктория, Лондон

– Мне казалось, инспектор, что мы с вами достигли взаимопонимания в отношении этого животного.

Линли поморщился. Двери лифта только что распахнулись, впуская его внутрь вместе с Арло, с которым они возвращались с послеобеденной прогулки.

Томас надеялся, что все будет предельно просто: быстро вывести пса в холл, затем на улицу, перейти ее, дать Арло сделать свои дела на крошечном зеленом пятачке на углу, после чего бегом проделать маршрут в обратном направлении, и, наконец, снова усадить собаку под рабочий стол. Увы, на то, чтобы сделать эти самые дела, Арло понадобилось гораздо больше времени, ибо сему предшествовало тщательное изучение местности при помощи обонятельных рецепторов.

И хотя, на его счастье, когда он отправился по собачьим делам, Изабеллы Ардери рядом не было – начальница находилась на совещании в Высотке, – она вновь возникла в кадре со служебным блокнотом на проволочной пружинке, из чего инспектор сделал вывод, что совещание закончилось.

Суперинтендант отступила к стенке, давая другим возможность выйти из лифта. Линли сделал то же самое.

– Разве мы не достигли дружеского согласия в этом вопросе? – повторила она.

– Достигли, – ответил ее подчиненный и, демонстративно проигнорировав возгласы двух секретарш – «песик!» и «какая прелесть!» – присоединился к ней. Секретарши тем временем принялись оказывать собачьей персоне знаки внимания, которые – Томас был в этом уверен – лишь еще больше вывели Изабеллу из себя. – Это лишь временная мера. Я водил его в больницу.

– Только не говори мне, что он вдобавок еще и болен, – вздохнула Ардери.

– Напротив, он совершенно здоров. Я отвел его посмотреть на владельца. Или на хозяйку. Или на его человека. Или как там в наши дни следует политкорректно называть того, кто держит в доме животное. Честное слово, я не поспеваю за всеми этими лингвистическими инновациями. Каждый год выдумывают что-то новое.

– Не смешно. Но здесь ему не место. И что это за больница, в которой для животных предусмотрены часы посещения больных?

– Он был в жилете. Кстати, жилет и сейчас на нем. Из чего следует, что это собака-помощник, так что…

– Ну хорошо, уговорил. – Изабелла, словно щитом, отгородилась от инспектора черным блокнотом. А ведь на вид это была всего лишь рядовая картонка для бумажек…

– Я подумал, что ей пойдет на пользу его увидеть, – продолжал Линли, – и оказался прав. Она вспомнила, как к ней попала зубная паста, содержавшая тот же яд, который убил ее подругу.

Его начальница покосилась на Арло. Тот с умильным видом посмотрел ей в глаза.

– И как же это было? – спросила Изабелла.

Томас пояснил, как появление в палате Арло помогло Рори вспомнить, что произошло: как она в спешном порядке, даже без чемодана с вещами, включая зубную пасту, покинула Шафтсбери. Изабелла слушала его, прищурив глаза и не сводя взгляда с пса.

– Зачем он это делает? Что ему надо? – спросила она, когда Линли закончил свой рассказ.

Инспектор посмотрел на пса. Арло, виляя хвостом, послушно сидел с ним рядом, словно опрокинутый метроном, и не сводил с суперинтенданта своих собачьих глаз.

– Он пес, Изабелла, – пояснил Линли. – Он хочет тебе понравиться. Или чтобы, по крайней мере, ты не вела себя так, как будто хочешь вышвырнуть его в ближайшее окно.

Ардери закатила глаза.

– Близнецы. Им страшно хотелось иметь собаку, – сказала она.

– И?.. – уточнил Томас.

– Боб тоже хотел. Я же, по их выражению, была «гадиной». Конечно, теперь у них с Сандрой собак не одна, а даже две, да еще четыре кошки и бог знает кто еще. Хорьки или морские свинки? Может, даже крысы. Понятия не имею. Знаю только, что ими кишит весь дом. Не удивлюсь, если они даже спят все вместе на огромной семейной кровати. По-моему, это полное безумие, но Боб привык и не жалуется. «Очередной ежик в нашей команде», – говорит он, причем с блаженной улыбкой святого-великомученика. Хотя на самом деле он такой же чокнутый, как и она. И даже будь это не так, он только и ждет, как бы сунуть меня носом в очередную вонючую кучу дерьма, которые – в чем я даже не сомневаюсь – высятся у них по всему дому. Я имею в виду живность. Не Боба, не Сандру и не мальчишек. Уж эти точно умеют пользоваться туалетом!

Томас улыбнулся, что не скрылось от его шефа.

– Вы чему ухмыляетесь, инспектор Линли? Мне не нравится, когда вы это делаете, – строго сказала она.

– Это потому, – ответил мужчина, – что ты не умеешь притворяться. Кстати, он ждет, что ты погладишь его по голове. Я имею в виду Арло, а не Боба.

– Нисколько не сомневаюсь. Но чтобы завтра его здесь не было. Надеюсь, вы меня поняли, инспектор?

– Понял. – В следующую секунду звякнул мобильник Линли, и он посмотрел на экран. – Хейверс, – сообщил он собеседнице.

– Я все еще жду от тебя отчет по ней. Или ты думаешь, что я забыла? – отозвалась Изабелла.

– Одну минутку, Барбара, – сказал Томас в трубку, после чего повернулся к Ардери: – С ней все нормально.

– Это трудно назвать отчетом. Надеюсь, сержант Нката ежедневно держит тебя в курсе…

– Боюсь, прошло слишком мало времени, чтобы ему имело смысл начинать это делать. Они предпринимают все необходимые действия, чтобы…

– Не увиливайте, инспектор. Чтобы завтра у меня на столе был отчет. И не надо на меня так смотреть.

– Разве я как-то не так смотрю на тебя? Даже не знал.

– Неужели? На твоем лице написано: «Изабелла, прекрати свои мелочные придирки». Но позволь напомнить тебе, что уж если кто-то здесь и нуждается в мелочном контроле, то мы оба знаем, кто этот человек. – С этими словами суперинтендант зашагала в сторону своего кабинета. Арло обиженно тявкнул ей в спину, а она помахала через плечо рукой и резко добавила: – Завтра утром, инспектор. Или положи мне отчет на стол, или пришли его по электронной почте.

– Это была Ардери, я права? – было первое, что сказала Хейверс, когда Томас снова поднес трубку к уху. – Даже в моем мобильнике температура упала ниже нуля.

– Она озабочена тем, как там у вас движется расследование, – ответил Линли. – Между прочим, вполне обоснованно. Так что, пожалуйста, никаких возражений. Кстати, мне удалось скрыть от нее, что вы отправились туда без Уинстона. Поэтому, если у вас там что-то новенькое, хотелось бы, чтобы это подтверждало мудрость моего решения дать вам свободу действий, а не поднимать всех по тревоге, как следовало бы.

– Она сделала ноги, – произнесла Барбара.

– Кто?

– Каролина Голдейкер. Она уехала в Лондон. Я зашла к ним, чтобы взять у нее отпечатки пальцев, но ее муж сообщил, что она слиняла.

– И где теперь нам ее искать?

– У сына, у Чарли, где ж еще! – И Хейверс протараторила адрес. Намотав на запястье собачий поводок, Линли записал его, а пес тем временем терпеливо ждал, что будет дальше.

– Можно предположить, что муженек брякнет ей, чтобы предупредить? – спросил Томас. – Вряд ли он в восторге от того, что нам нужны отпечатки пальцев его супруги.

– Не знаю, сэр, честное слово, не знаю. Если хотите знать мое мнение, мне почему-то не показалось, будто он был страшно удручен тем, что она уехала. С другой стороны, по натуре я не романтик, и мой радар плохо улавливает такие вещи, как страдания по поводу разлуки с любимой женщиной.

– Сильно в этом сомневаюсь, – возразил инспектор. – Что же касается отпечатков пальцев, то я попробую это дело уладить. Вы же продолжайте свои изыскания в Дорсете.

Уладить дело с отпечатками пальцев значило задействовать мобильную лабораторию, какой на дежурстве пользовались констебли, что, в общем-то, не было большой проблемой. Позвонив куда надо, Линли отвел Арло в кабинет, после чего отыскал в городском справочнике местонахождение Лейден-стрит и дом Чарли Голдейкера.

Лопнувшая водопроводная труба, доставшаяся лондонцам в наследство еще от викторианской эпохи, превратила уличное движение в сущий ужас. Но, по крайней мере, из Сити до Спиталфилдс было рукой подать, в отличие от иных удаленных пригородов.

Приехав туда, Томас нашел укромное местечко, где его машине ничто не грозило со стороны темных сил городской жизни, и снова взял Арло на поводок. Вместе они зашагали назад, к зданию в стиле «ар-деко» с причудливым фасадом, в котором Чарли Голдейкер снимал квартиру. На их счастье, когда они подошли к нему, из дверей выходила пожилая женщина с тележкой для покупок на колесиках, и им не пришлось звонить в домофон и просить сына Каролины Голдейкер впустить их внутрь. Линли придержал для старушки дверь, терпеливо выслушал ее воркование в адрес Арло – он уже понял, что пес стал для него незаменимым инструментом, своего рода отмычкой, – после чего шагнул в фойе и направился к лестнице. Пока он поднимался по ступенькам вверх, ему навстречу попалась женщина с красными глазами, прижимавшая к носу целую пачку бумажных платков. В двух шагах позади нее находился мужчина с кислым лицом, глядя на которого можно было подумать, что он и есть причина ее слез. Позвонив в дверь квартиры Чарли Голдейкера в самом углу площадки второго этажа, инспектор сделал вывод, что эти двое по какой-то причине приходили к Чарли.

– Вы что-то забыли… – произнес молодой человек, открывая ему дверь, однако, увидев перед собой Линли, моментально осекся. И что еще более странно, он тут же добавил: – Я знаю эту собаку, – после чего кивком указал на Арло.

– Боюсь, у меня слишком мягкое сердце, чтобы оставлять его одного в машине, – ответил ему полицейский. – Насколько я понимаю, вы Чарли Голдейкер?

Молодой человек кивнул, и его гость достал из кармана служебное удостоверение.

– Томас Линли, детектив-инспектор Скотленд-Ярда.

Чарльз с растерянным видом шагнул назад в квартиру и даже обернулся через плечо, как будто там мог притаиться кто-то еще.

– Я думал, что вы – это те двое моих клиентов. Они только что ушли от меня.

– Я встретил их на лестнице. Плачущая женщина и раздраженный мужчина?

– Похоже, они.

– Кстати, я хотел бы поговорить с вашей матерью. Как я понимаю, она сейчас в Лондоне.

– Ее здесь нет. И вообще, в чем дело? Это как-то связано с Клэр Эббот? Я прав? По словам матери, с ней уже разговаривали детективы из Скотленд-Ярда, но, правда, это было в Дорсете. Вы один из них? Заходите.

Было заметно, что Чарли Голдейкер нервничает. Правда, он отступил назад и широко распахнул дверь, однако Линли решил, что причина тому – неожиданность его визита. Все же психотерапевты – а Чарли Голдейкер, по-видимому, был именно им – не слишком часто открывают двери на стук детективов столичной полиции.

– Двое моих коллег все еще работают в Шафтсбери, – сообщил он хозяину квартиры. – Один из них пришел еще раз поговорить с вашей матерью, однако ее супруг сообщил, что она якобы уехала в Лондон.

– И да, и нет, – ответил Чарльз и провел гостя по короткому коридору в гостиную.

Здесь эпоха «ар-деко» демонстрировала себя пышной лепниной на потолке и по бокам камина, в книжных полках и в оформлении окон. Меблировка тоже точно соответствовала эпохе. Тут явно потрудился некто, обладающий тонким вкусом, сделал вывод Линли, и, похоже, Арло был с ним целиком и полностью согласен. Оглядевшись по сторонам, пес зевнул и уютно свернулся клубочком под столиком со стеклянной столешницей рядом с диваном.

– Мать действительно приезжала ко мне вчера вечером, однако, боюсь, я был вынужден передать ее на попечение моей супруги, – рассказал Голдейкер.

Томас обвел взглядом комнату и не нашел никаких примет присутствия женщины. Хотя в комнате и царил порядок, сама она была обставлена в китайском стиле и лишена каких-либо признаков заботливой женской руки. Хотя, если признаться честно, Линли затруднялся сказать, в чем именно те должны проявляться. Правда, он все-таки заметил фотографию Чарли и какой-то женщины, по всей видимости, вышеупомянутой супруги. Небольшое фото стояло на столике рядом со светло-зеленым диваном.

Похоже, Голдейкер заметил его растерянность.

– Мы живем отдельно, – пояснил он. – У нее дом на том берегу реки, в Камберуэлле.

Затем Чарльз пустился в пространные объяснения, что, мол, поскольку он принимает в этой квартире пациентов, то ему пришлось попросить супругу взять к себе его мать, пока та будет находиться в Лондоне. Правда, он надеется, что это продлится не слишком долго.

– По-моему, она просто сбежала от Алистера – это ее муж, мой отчим, – а вовсе не собиралась скрываться от полиции, – заключил Голдейкер.

– Вот как? А он здесь при чем? – уточнил Линли.

– У них ужасные отношения, – признался Чарли с обезоруживающей честностью, особенно если учесть, кем был его собеседник. – Алистер завел себе любовницу. Она одна из его работниц. Мать какое-то время назад об этом узнала, а все остальное вы додумаете сами. Я пытался их помирить, но боюсь, безуспешно. Алистер якобы тотчас же порвал отношения с Шэрон, но, по словам матери, вскоре они снова их возобновили. Более того, похоже, те зашли слишком далеко. Мне очень жаль маму, но если честно, есть в ней нечто такое… Даже не знаю, как это лучше описать. – Голдейкер пожал плечами. – Я как раз собирался приготовить себе мартини. Не составите компанию?

Инспектор ответил, что с удовольствием составит.

– Вместо оливок плесните виски, если можно, – попросил он хозяина дома.

– Секундочку. Вы пока присядьте, – ответил тот и через небольшую столовую прошел в кухню, откуда до Линли тотчас донесся стук дверцы холодильника и кухонных шкафчиков.

Томас не стал садиться, а решил получше рассмотреть комнату. Арло моментально встрепенулся и навострил уши – не иначе как в надежде, что его сейчас чем-то угостят – и доверчивым взглядом посмотрел на инспектора.

– Не сейчас, – ответил тот и, подойдя к столику, на котором стояло фото, надел очки, чтобы лучше его рассмотреть.

Со снимка ему улыбалась влюбленная пара – молодой Чарли и его жена. Полицейскому тотчас же сделалось грустно, что случалось с ним постоянно все эти полтора года с тех пор, как не стало Хелен. Она пришла к нему, как то иногда случалось, и, возможно, так будет всегда. Линли знал: если напрячь слух, то можно услышать ее голос: «Томми, дорогой, у тебя сегодня был тяжелый день. Расскажи мне, что и как, хорошо?» Он мог поклясться, что ощущает даже прикосновения ее пальцев, когда она приглаживает ему назад волосы.

Поставив фото на столик, Томас подошел к книжным полкам, что изящно высились до самого потолка по обе стороны от камина. В основном здесь были книги по искусству и научно-популярная литература, в которой рассказывалось о том, как мужчины и женщины преодолевают несчастья. То там, то здесь виднелся корешок какого-нибудь романа и безделушки в китайском стиле.

На самых нижних полках выстроились книги, имеющие отношение к сфере деятельности Чарли – по психотерапевтической практике и психологии. Некоторые были довольно потрепанными и даже с отсутствующими корешками, отчего невозможно было прочесть их названия. Имелись и зачитанные до дыр старые номера научных журналов. Правда, все как один аккуратно расставленные. И нигде ни пылинки.

Вскоре в комнату, неся поднос с напитками и тарелочку с китайскими соломинками, вошел сам хозяин дома. Линли вернулся на диван.

– А вот и я! – С этими словами Чарльз поставил поднос на кофейный столик перед диваном, убрав прочь пачку пухлых бумажных папок, коробку с бумажными носовыми платками, графин с водой и три стакана. Все это он отнес на обеденный стол, а когда вернулся, то зажег настольную лампу и выключил верхний свет. Из места встреч и профессиональных консультаций психотерапевта и его пациентов комната сразу превратилась в уютное домашнее гнездышко.

Находясь в кухне, хозяин написал на обратной стороне визитки адрес и пару телефонов и теперь вручил ее Линли. Это была его личная визитка: «Чарльз Голдейкер, консультации по вопросам брака, семьи и личных проблем».

– Здесь адрес и телефоны моей жены, – пояснил он, протягивая визитку инспектору.

Томас положил ее вместе с очками в нагрудный карман пиджака.

– Странно, что муж вашей матери не позвонил вам и не сообщил, что полиция вновь приходила побеседовать с ней. Потому что на самом деле нам нужны ее отпечатки пальцев. У нас уже имеются два набора отпечатков, оставленных на личных вещах Клэр, но есть и третий, чью принадлежность мы пока не смогли установить.

– И вы полагаете, что они принадлежат моей матери? – спросил психолог.

– Нам нужно ее исключить. Это пустая формальность, если, конечно, у нее не было причин желать смерти Клэр Эббот. Которую, если вы еще не в курсе, отравили. И отпечатки пальцев остались на том, в чем был яд.

– Понятно. – Голдейкер пару секунд помолчал. – Вы сказали, что там два набора отпечатков.

– Да. Один принадлежит самой Клэр, второй – Рори Стэтем.

Чарли сделал глоток мартини. Линли последовал его примеру. Отличный был мартини, холодный, даже зубы слегка ломило.

– Вы ведь не хотите сказать, что Рори к этому причастна? – удивился Чарльз.

– В данный момент мы прорабатываем все версии, – ответил Томас, – как здесь, так и в Шафтсбери.

– И все же, они вместе проработали столько лет! Я имею в виду Клэр и Рори.

– Верно. А как насчет вашей матери?

– Сказать по правде, она тяжелый человек, и один Бог ведает, что там у них было с Клэр. Если совсем честно, то у нее проблемы буквально со всеми, однако вряд ли она… Я ее знаю – может, даже лучше, чем сыновья обычно знают своих матерей.

– То есть вы с нею близки?

– Да… вернее, были. А также мой брат Уилл. Пожалуй, он был к ней даже ближе, потому что дольше жил с нею рядом. Она не находила себе места от горя, когда его не стало. С тех пор ее не узнать. Но она не убийца, инспектор.

– Не узнать – это как?

Похоже, Чарли уже пожалел о своих словах, как будто, негативно отозвавшись о матери, тем самым нарушил сыновнюю верность.

– Мама довела себя до ожирения, хотя и отказывается это признать. Она, скорее, назовет это, скажем так, внезапной проблемой с обменом веществ. Кроме того, она вечно вся какая-то взвинченная. Как будто ей что-то не дает покоя, и она вот-вот сорвется. Она подозрительна даже по отношению к тем, кому раньше безоговорочно доверяла. Думаю, частично тому причиной Алистер. Его измены и все такое прочее.

– Несколько раз всплыло имя Лили Фостер, – сказал Линли.

– Вы и у нее берете отпечатки пальцев?

– А надо?

Чарльз поставил мартини на кофейный столик и, по-прежнему наклонившись к полицейскому, уставился куда-то в стакан. Пока они говорили, он успел его опустошить. Лицо его раскраснелось.

– Лили была подружкой моего брата, – сказал он. – Она была там, когда… Вы ведь знаете про Уилла? – Голдейкер посмотрел на Линли так, как будто ожидал, что тот закончит его предложение про Лили, и когда Томас этого не сделал, счел нужным пояснить, добавив подробности к тому, о чем инспектор уже и сам догадался.

Психолог говорил про то, что Лили присутствовала, когда Уильям Голдейкер прыгнул навстречу собственной смерти, про ее исчезновение из жизни всех, кто так или иначе имел отношение к Уиллу, про ее последующее появление в Шафтсбери, про ее назойливый интерес к дому Каролины Голдейкер, про пекарню, в которой Алистер Маккеррон выпекал плюшки и булочки для своих многочисленных дорсетских магазинчиков.

– Думаю, она по-прежнему в Шафтсбери, – подвел итог Чарли. – Она была там, когда открывали памятник Уиллу. Кстати, Клэр сделала это ради мамы. Он был установлен ее стараниями. Еще одно подтверждение тому – если вы все еще ищете подтверждения, – что у матери не было причин желать ей смерти. Она была страшно растрогана и благодарна Клэр до слез.

– А Лили Фостер? – спросил Томас.

– Она не имела к Клэр никакого отношения, насколько мне известно, – ответил Чарльз. – Я видел, как во время церемонии открытия мемориала она пряталась за чужими спинами. Я тогда с нею поговорил. Но я считаю, что она должна была совершенно свихнуться, чтобы замыслить убийство. В смерти Уилла она винит мою мать, а моя мать – ее, но, как мне кажется, они обе – создания совершенно безобидные.

Чарльз допил свой мартини и поставил стакан на одну из салфеток, которые принес вместе с напитками.

– Мама, она слегка… – начал было он, но вдруг оборвал себя. – Послушайте, лучше поговорите с нею сами. Она всегда была любительницей театральных поз, заламывания рук и всего такого прочего, хотя на самом деле, клянусь вам, она не способна тронуть человека даже пальцем!

– Кстати, я разговаривал с вашим отцом, – сказал Линли.

Лицо Голдейкера на миг окаменело, после чего он с подчеркнутым равнодушием произнес:

– Как я полагаю, это тоже часть ваших обязанностей.

Что любопытно, он не стал спрашивать у Линли, зачем тому понадобилось говорить с Фрэнсисом.

– Я также разговаривал с вашей бабушкой, – добавил полицейский.

– Неужели? Интересно, зачем?

– Незадолго до своей смерти Клэр Эббот навестила их обоих. Хотелось бы знать, с какой целью.

– Могу я спросить у вас, вы нашли ответ на этот вопрос?

– Не совсем. Оба сказали, что ваша мать – что-то вроде патологической лгуньи, и, похоже, Клэр и самой было что-то известно об этом. Другое дело, что мы не знаем, что. Скажите, вы охарактеризовали бы свою мать как лгунью?

– Я бы охарактеризовал ее как любительницу все преувеличивать, когда дело касается личных проблем. Кроме того, она любит манипулировать людьми. Порой вбивает себе в голову просто невероятные вещи, но, насколько мне известно, патологической лгуньей она никогда не была.

– А если это ложь умолчания?

– Вы не могли бы привести пример?

– По словам вашей бабушки, ваша мать в пятнадцать лет родила внебрачного ребенка. Она когда-нибудь говорила вам об этом?

– Я узнал это от бабушки. Но прежде чем вы скажете, что это отличный пример лжи умолчания, скажу, что мать никогда не рассказывала мне об этом, так как у нее не было причин это делать. Бабушка же рассказала это лишь потому, что у нее с матерью вышла какая-то ссора. Бабуля любит при случае отомстить. Что же касается правды про маму, про ее подростковую беременность… Это была ее месть. Да, у мамы родился ребенок, насколько мне известно, девочка, но она не была частью нашей жизни. Она не выдавала себя за кузину или знакомую семьи. У матери не было причин самой ее растить. Предполагаю, что ей хотелось другого – поскорее обо всем забыть. Это было давно. Она сама была почти ребенком. Нас это не касается – и точка.

Шафтсбери, Дорсет

Барбара была даже горда тем, сколько всего успела сделать, пока ожидала возвращения Уинстона с его разведывательной вылазки. Сама она сегодня осмотрела машину Клэр на предмет отпечатков пальцев Каролины Голдейкер, а ее напарник отравился на поиски Гермионы, Линн и Уоллис – трех женщин, чьи имена упоминались в ежедневнике Клэр Эббот.

Поскольку Хейверс освободилась первой, она решила, что просто обязана приготовить Нкате ужин. В конце концов, разве он не кормил ее завтраком и обедом? Так что теперь с нее тоже причитается. Да и вообще, не велик труд.

В центре Шафтсбери имелся супермаркет. Здесь, по пути в дом Клэр, девушка сделала остановку и, схватив тележку, устремилась в сторону уставленных консервами полок. Следует признать, что ее кулинарные способности были, увы, не безграничны. Но Уинстону не обязательно знать, что в процессе приготовления ужина были задействованы консервы.

Интересно, сумеет ли она его обмануть? Главное – вернуться домой раньше и ждать его возвращения. К этому моменту она успеет разогреть то, что найдет в этом магазине – что-нибудь поприличнее, – и спрятать жестянки. Быстро пробежав между четырех рядов полок, сержант нашла нужное. Схватив банку консервированного говяжьего гуляша и еще одну – со свеклой, она отправилась на поиски вкусняшек и в итоге остановила свой выбор на аппетитном печенье с апельсиновым мармеладом и майонезно-тунцовой пасте, а также добавила в корзину пудинг и замороженный пирог с орехами и сладкой тянучкой. Осталось лишь выбрать напитки, что не составило большого труда. Три жестянки белого вина для нее и три бутылки лимонной «Фанты» для Уинстона. В любом случае, ему пора расширить свои горизонты. Нельзя же всю жизнь пополнять запас влаги в организме за счет обезжиренного молока и воды?

Вскоре на плите уже аппетитно булькал гуляш, а все остальное – кроме пирога с тянучкой и орехами – было аккуратно расставлено на столе. Звякнул дверной звонок, возвестив о возвращении Нкаты. К сожалению, пирог у Барбары слегка подгорел, но она выбросила почерневшие куски в мусорное ведро, где уже лежали консервные банки и прочая тара, в коей прибыл их обильный ужин. Кстати, сами банки девушка прикрыла пластиковыми пакетами из супермаркета и на всякий случай положила сверху, предварительно смяв их, пару старых газет. Не хотелось, чтобы яркий логотип супермаркета невзначай бросился ее товарищу в глаза.

Уинстон замер в дверях кухни, глядя на нее: стоя у плиты, Барбара помешивала что-то деревянной поварешкой в медной кастрюле, из которой поднимался пар.

– Ты готовишь ужин, Барб? – спросил он и добавил, поднимая пакет с покупками: – Выходит, я зря старался? Я думал приготовить нам говядину с грибами и домашний пирог. Брюссельскую капусту с беконом и шалот с орехами…

– Шалот? – переспросила его коллега. Хотелось бы, черт побери знать, что это такое! – Я приготовила нам гуляш. Может, твое подождет до завтра?

– Ладно, пусть подождет, – сказал Нката и принялся выкладывать из пакета покупки. Судя по содержимому этого пакета, было ясно: готовить угощение для напарницы Нката собирался из свежих продуктов. Свежих, повторила про себя Барбара, чувствуя, как у нее потекли слюнки. Говядина, грибы, вкуснейшая подлива, хрустящая корочка, брюссельская капуста, бекон, орехи и… как его там? Ах да, шалот. Тем не менее она нашла в себе мужество вновь повернуться к плите. Затем решительно подняла крышку кастрюли и выпустила в воздух ароматы гуляша.

Сказать по правде, тот тоже пригорел. Барбара энергично поскребла поварешкой по дну кастрюли, стараясь смешать пригоревшее с остальным содержимым.

– Ты садись, я сейчас все сама принесу, – сказала она Нкате. – Там на столе уже есть кое-что, в том числе напитки.

– Хорошо, – сказал тот, сминая пакет. – Вот только это выброшу.

– Нет! – Не выпуская из рук деревянной поварешки, девушка подскочила к нему, причем так резко, что Уинстон даже вздрогнул. Он растерянно посмотрел сначала на нее, а затем на мусорное ведро.

– Барб? – Нката произнес ее имя таким тоном, как будто спрашивал: «Признайся честно, что там у тебя?»

После этого он решительно шагнул к ведру, приподнял крышку, а затем смятые газеты, и, увидев, жестянки, вновь повернулся к ней.

– Барб, – сказал он снова, правда, на этот раз в голосе его прозвучала забота. Нет, не о ней, а о собственном теле. Бог свидетель, он никогда не осквернял его полуфабрикатами!

– Не бойся, не умрешь, – сказала Хейверс. – Это будет твой первый опыт. Возможно, он изменит твое представление о мире. Так что расправь крылья.

Уинстон укоризненно посмотрел на нее, потом снова перевел взгляд на жестянки и упаковку в мусорном ведре и, наконец, повернулся к ней.

– Как я сразу не догадался, увидев тебя у плиты! От неожиданности я едва не вырубился. Сама понимаешь, шок и все такое… Впрочем, хорошо уже то, что ты не куришь рядом с кастрюлей. – Пристально посмотрев на коллегу, Нката потянул носом воздух. – Признавайся, ты, часом, не курила, пока разогревала еду? А то вдруг ты подмешала пепел в кастрюлю…

– Я? Нет, конечно. Кто я, по-твоему, такая? Черт побери, Уинстон, садись же ты, наконец! – С этими словами девушка незаметно задвинула с глаз подальше импровизированную пепельницу, сделанную из крышки от банки. Когда Нката послушно вышел из кухни в столовую, она швырнула крышку и лежавшие на ней пять «бычков» в мусор, после чего хорошенько пошуровала в ведре, чтобы замаскировать свидетельства этого и прочих своих грехов.

Уинстон сидел за столом, покорно поглощая тунцово-майонезную пасту. Он намазал ее на печенье, а сверху добавил мармелада.

Барбара не сомневалась: будь его мать мертва, она точно перевернулась бы в гробу. Впрочем, Нката улыбнулся ей и даже кивнул в знак одобрения.

– Со мной можешь быть спокоен, я не выдам твои секреты, – сказала Хейверс, подавая на стол гуляш и свеклу. После этого она села за стол сама и принялась за еду. Все было слегка переварено и немного подгорело, а свекла оказалась водянистой, но какая разница! Положив сверху тунцово-майонезной пасты, девушка попробовала ее с гуляшом. В принципе, ничего, есть можно.

– На сладкое пирог с тянучкой и орехами, – сказала она, открывая свою банку белого вина.

– Ты, главное, не говори моей матери, – попросил ее напарник.

– Я ведь уже сказала: молчок!

Они не говорили о работе, пока не покончили с едой. Доклад Барб оказался коротким: Каролина Голдейкер в Лондоне, но Алистер Маккеррон не стал упираться и позволил ей снять отпечатки. Доклад Нкаты был длиннее и интереснее. Он выяснил местонахождение Гермионы и Линн.

– А старая пташка Уоллис, похоже, упорхнула в Канаду к своему старшему внуку, – добавил молодой человек.

Зато две другие женщины были только рады выложить ему все, что им было известно о Клэр Эббот и Каролине Голдейкер.

– Прежде всего, – произнес Нката, подцепив вилкой горстку гуляша и внимательно его оглядев, – такое впечатление, что у нее не всё в порядке с головой, когда она смотрит на себя в зеркало.

– Ты это про кого? Про Каролину? – уточнила Хейверс.

– Да, про нее. По словам Гермионы и Линн, она считает себя истинной феминисткой, хотя всю свою жизнь, лет этак с восемнадцати, жила за счет мужчин, не одного, так другого. – Не выпуская вилку из руки, Уинстон проверил записи в своем блокноте. – Так и есть, с восемнадцати, когда у нее родился первый ребенок. С тех пор как они с Алистером купили пекарню, она была активисткой Женской лиги и даже пыталась подмять ее под себя.

– Женскую лигу?

– Да, так как считала, что управлять ее деятельностью может только она. Что, по словам этих двух дам – Гермионы и Линн, – будет посмешнее любого комедийного телесериала. Кроме того… – Нката, наконец, рискнул положить кусок гуляша в рот и стал задумчиво его жевать. Барбара в упор смотрела на коллегу, ожидая его реакции. Взяв стакан с лимонной «Фантой», он сделал приличный глоток и вежливо произнес: – Знаешь, Барб, я бы сказал, неплохо. Моя мать никогда не готовит гуляш. Правда, у него… слегка специфический вкус. Ты что-то добавляла в него?

– Это он слегка пригорел, – честно призналась девушка. – Наверное, зря я пыталась отскрести его от дна кастрюли.

– Не переживай, легче будет ее мыть, – успокоил ее напарник.

– Ты попробуй добавить в него тунцовой пасты. Думаю, будет вкуснее.

– Наверное, но мне и так нравится, – с этими словами Уинстон вновь заглянул в блокнот. – А еще, – продолжил он тему Гермионы и Линн, – похоже, она была не в восторге от того, что работает на Клэр. Ей казалось… – он пробежал длинным пальцем по странице, пока не нашел нужное, – что на ней наживаются. Каролина считала, что ей не платят и половины того, чего она заслуживает, особенно если учесть, что самую тяжелую ношу тащила именно она. Так она сказала.

– Кто сказал? Кого ты имеешь в виду?

– Гермиону. По ее словам, Каролина утверждала, будто бо́льшую часть текстов книг и статей Клэр писала она, в то время как все лавры доставались ее нанимательнице.

Барбара задумчиво нахмурила брови, а заодно мысленно соотнесла услышанное с различными чеками, которые Клэр выписала на имя своей помощницы.

Уинстон тем временем продолжал:

– По ее уверениям, она якобы могла в два счета продолжить дело Клэр. Без нее та, по сути, была ничто. Пустое место. Именно Каролина следила за тем, чтобы страницы регулярно отсылались редактору. По крайней мере, если верить Гермионе. А еще, по ее словам, отработав на Клэр у Святого Петра – это такая местная церковь, – она утверждала, что все время ее работы на писательницу та злоупотребляла ее преданностью.

– А что говорит вторая женщина, Линн? Она здесь с какого бока?

О, эта история будет поинтереснее, сказал Нката. Похоже, что когда-то Линн и Каролина Голдейкер были подругами. «Настоящими подругами», как он выразился. Но потом они рассорились из-за здания, которым Линн и ее муж владели в части Шафтсбери под названием «Лебединый двор». Это было место тусовок местной богемы: галереи, выставочные залы и все такое прочее.

В здании, которое принадлежало Линн и ее мужу, находилась лавчонка на первом этаже и крошечная квартирка на втором. И лавчонку, и квартиру они сдавали какой-то татуировщице. Как выяснилось, этой татуировщицей была Лили Фостер. И Каролина требовала, чтобы Линн и ее муж выселили ее из занимаемого помещения.

– Линн отказалась, – подвел итог Уинстон. – Сказала, что у девицы есть договор аренды, подписанный обеими сторонами, а кроме того, она внесла залог, за съем помещений платит регулярно и подозрительных личностей к себе не водит. У Линн не было юридических оснований ее выселить. И тогда Каролина потребовала от нее такие основания придумать, или что-то в этом роде. Линн ответила твердым «нет».

С этими словами Нката захлопнул блокнот и подцепил вилкой очередную порцию гуляша – чему Барбара была ужасно рада, – правда, вместе со свеклой.

– Вот тебе и подруги. Это было примерно через год после того, как ее сын покончил с собой. Если верить Гермионе, Каролина нарочно то и дело расковыривает эту болячку, чтобы та никогда не заживала. Выходит, обе эти дамы не жаловали Каролину, а вот Клэр, наоборот, любили. Не то чтобы были близкими подругами; скорее, восхищались ею. По их словам, они никак не могли взять в толк, почему она держит при себе Каролину. Разве что та ее шантажировала. Или было что-то другое в этом роде. Представляешь, они даже посмеялись по этому поводу. Сказали, что не представляют себе, какие такие секреты могли быть у Клэр, чтобы о них могла знать Каролина и шантажировать ее ими. Любопытно, не правда ли, если вспомнить чековую книжку Клэр, мужчин, с которыми она спала, и то, как их потом кто-то пытался шантажировать!

– Не представляю, зачем Клэр понадобилось, чтобы о ее свиданиях с этим чуваками стало известно, – согласилась Барбара. – Но когда я сказала об этом инспектору, он продолжил бубнить по поводу малых сумм по тем чекам. На шантаж не слишком похоже, сказал он. Может, Каролине просто понадобились наличные? В общем и целом, Уинни, я с ним согласна. Она хотела срубить с тех чуваков восемьсот фунтов. Тогда почему потребовала так мало с Клэр? Нужно хорошенько проверить все ее счета, а они наверняка есть у нее в Лондоне. С другой стороны, я сомневаюсь, что эти деньги нам что-то подскажут.

– Может, у нее работа была такая – шантажировать? Ведь когда Клэр разговаривала с этими двумя дамочками, Гермионой и Линн… В конце разговора они решили, что это потому, что Клэр пыталась найти способ от нее избавиться. Ее давно следовало уволить, сказала одна из них. Но такие, как Каролина, не сдаются без боя.

– «Между нами все кончено». Кажется, так сказала одна из них в Кембридже, – напомнила ему Хейверс.

– Только не между нами. Нам с тобой все по плечу, – возразил Нката.

Камберуэлл, Южный Лондон

Когда звякнул дверной звонок, Индия мыла посуду. Сидевшая у нее за спиной за кухонным столом Каролина резко втянула в себя воздух.

– Только не открывай дверь! – сказала она. – Это может быть кто угодно, особенно здесь, а на улице уже темно.

Оскорбленная такой оценкой их тихого, приличного района, хозяйка дома исполнилась решимости назло бывшей свекрови распахнуть дверь настежь.

Они только что закончили ужинать, и Голдейкер уже успела приложиться к очередной бутылке вина. На этот раз это было «Санджиовезе». Хотя Индия и предупредила, что приберегает это вино для ужина с Нэтом, который был у нее запланирован на следующей неделе, гостья пропустила ее слова мимо ушей и налила себе полный бокал.

Когда звонок протренькал во второй раз, Эллиот вытерла руки и, крикнув «иду!», направилась в коридор. Каролина увязалась за нею.

– На всякий случай выгляни хотя бы из-за шторы, – посоветовала она.

Индия вздохнула и, подойдя к эркерному окну в гостиной, на дюйм отодвинула штору. Перед дверью стоял Нэт. Сзади знакомый силуэт подсвечивал уличный фонарь.

– Твой новый мужчина? – спросила у нее из-за спины бывшая свекровь.

Хозяйка дома промолчала, отчаянно решая, что ей делать – проигнорировать звонок или все же открыть дверь – и каковы будут последствия любого из этих действий. Она сказала Томпсону, что будет дома, и, если не открыть, он может подумать, что она лгунья. Да, похоже, выбора у нее нет. Она направилась к двери.

– Спасибо уже на том, что ты пока не вручила ему ключ от квартиры, – прокомментировала за ее спиной Каролина.

Пропустив мимо ушей эту издевку, Индия, предварительно включив на крыльце свет, открыла дверь. Вообще-то это было совершенно в духе Нэта – вот так, без предупреждения, приходить к ней. Тем более, когда сейчас здесь находится мать Чарли, и ей, хочешь не хочешь, а придется их познакомить. Ведь как ни умоляй она гостью не вмешиваться в ее личную жизнь, свекровь, пусть и бывшая, не отстанет от своей бывшей невестки, пока та не представит ее своему новому кавалеру.

Это было понятно уже из того, что она встала за спиной Индии, хотя и не на виду. Впрочем, разница была невелика, как вскоре выяснилось.

– А вот и ты, – сказал Натаниэль. – Я сначала заглянул в церковь.

Черт, у нее ведь на сегодня была запланирована репетиция с хором! Как же это вылетело из головы?

– Когда я увидел, что тебя там нет, я… не то чтобы забеспокоился, а скорее, из эгоистичных побуждений решил непременно вручить тебе вот это. Я думал, это тебя убедит.

«Это» оказалось фотографией, которую гость протягивал Эллиот. На снимке был изображен малыш верхом на альпаке, к голове которой были приделаны тряпичные оленьи рога. Этакий «северный олень». Юный Нэт, в костюме эльфа, с терпеливым выражением лица, сжимал в руке уздечку. Земля вокруг была слегка припорошена снегом.

– Как видишь, все так и было, – улыбнулся Томпсон. – Думаю, я собирался… сколько же мне было, когда я понял, что альпака – не северный олень, а мой отец – не Санта-Клаус? Лет семнадцать? Или нет, все же раньше… Скажем, в шестнадцать. Я тогда был довольно тупой.

Индия рассмеялась.

– Ты упорный, Натаниэль Томпсон!

– У меня есть на то причина.

В следующий момент из-за двери шагнула Каролина.

– Может, ты все же представишь меня своему другу, Индия? – сказала она, чем повергла Нэта в растерянность.

– Извини, я не знал, что у тебя гости, – пробормотал он.

– Входите, не стесняйтесь, – ответила Голдейкер. – Мы тут сейчас моем посуду. Осталось немного винца; надеюсь, вы не откажетесь от стаканчика. Вас зовут Нэт, верно?

Хозяйка дома в ужасе окаменела. Не хватало, чтобы Каролина своим присутствием разрушила едва-едва народившиеся отношения с Натаниэлем. Как назло, она даже не знала, что сказать и как поступить дальше.

– Я… – произнес Томпсон, пытаясь понять, куда попал. Он явно пребывал в не меньшей растерянности.

Каролина бесцеремонно протянула руку мимо застывшей в дверном проеме невестки и вырвала у нее из рук фото, которое тотчас унесла в кухню, где горел яркий свет.

– Входите, Нэт, и будьте как дома! – крикнула она через плечо. – А, так это вы! Да-да, теперь вижу. А вы были симпатичным подростком. Сейчас вы такой видный мужчина… Отлично тебя понимаю, Индия.

Выбора у нее не было. Эллиот шагнула назад в коридор и распахнула дверь, впуская в дом Нэта.

– Извини, – прошептала она.

– Боюсь, что я здесь бессилен.

Каролина между тем занялась вином – принесла бокал для Томпсона, щедро налила в него из бутылки, а затем добавила вина себе и Индии, как будто это она была в доме хозяйкой.

– Меня зовут Каролина Голдейкер, я мать Чарли, – радостно объявила она, когда в кухне собрались все трое. – Вы с ним знакомы?

– Да, они знакомы, – ответила за своего друга Эллиот.

– Как это мило! – воскликнула ее свекровь, протягивая им с Натаниэлем бокалы. Индия не собиралась пить, а вот Томпсон, похоже, был не против. Сделав глоток, он пристально посмотрел на вино, как будто любовался его рубиновым цветом. Судя по всему, решила хозяйка, он пытается понять, что же здесь происходит.

– Вижу, Нэт, вы любите собираться всей семьей на Рождество, тем более если судить по вашему телефонному звонку, – продолжала Голдейкер. – Кстати, я слышала его, так же как и звонок от отца Индии. Они говорили о вас. Думаю, вам будет приятно узнать, что достопочтенный Мартин Эллиот целиком и полностью поддерживает дочь в том, что касается вас. Чего не могу сказать о себе самой. В конце концов, Чарли на сегодняшний день – мой единственный сын.

С этими словами она сделала глоток вина.

– Каролина… мама… – пробормотала Индия.

Та вскинула руку.

– Понимаю, я сказала лишнее. За мной такое водится. Ладно, я удаляюсь. Не хочу мешать вам в том, чем вы намерены заняться. В любом случае, мне нужно позвонить Чарли. Ему наверняка будет интересно узнать, как обстоят мои дела. – Гостья выразительно посмотрела на невестку. – Какое великодушие со стороны Индии – приютить меня! Чарли попросил ее, и она не отказала.

Сказав это, женщина удалилась из кухни, держа бокал в одной руке и бутылку вина – в другой. Индия была готова поклясться, что краснеет. Откуда-то из груди, распространяясь выше, к лицу, в ней поднимался жар.

– Я так… – пролепетала она.

– Так это они отменили? – одновременно с ней спросил Нэт.

Эллиот вопросительно посмотрела на него.

Зажав в ладонях бокал, гость тоже в упор смотрел на нее. Но, похоже, вскоре до него дошло, что он сам не понимает, почему держит бокал. Мужчина поспешил поставить его на стол, а его подруга тем временем попыталась понять, что он имел в виду.

– Кто что отменил? – уточнила она.

– Все понятно. Послушай. Мне все равно, что ты лгала мне, Индия, тем более учитывая обстоятельства. Но мне не все равно, что ты считала, что должна это сделать.

И тут до нее дошло: он имел в виду пациентов, которые, по ее словам, сегодня отменили встречи.

– Извини, – сказала она. – Я не знала, что ты подумаешь. Просто когда Чарли попросил меня, я не смогла ему отказать. Он принимает пациентов в нашей квартире. К сожалению, он не может этого делать, когда там находится его мать. Такое просто невозможно.

Нэт продолжал в упор смотреть на женщину.

– В нашей квартире, – произнес он.

– Что?

– Ты только что сказала. «Он принимает клиентов в нашей квартире».

– Просто так вырвалось. Это ничего не значит. Лишь то, что я считаю своим долгом на пару ночей приютить у себя его мать, пока та в Лондоне.

– Ты уверена в этом?

– Вряд ли она задержится дольше. По ее словам, она собирается назад в Дорсет. Там ее муж – отчим Чарли.

– Я имел в виду твой долг, а не то, сколько у тебя проживет твоя бывшая свекровь.

Индия вздохнула.

– Нэт, прекрати… – Она отвернулась от него и вновь шагнула к мойке, где оставалась недомытая посуда. Впрочем, мыть ее Эллиот не стала – она просто осталась стоять там, глядя в окно. Где-то на улице, в темноте, затаился неухоженный сад, но он не был сейчас виден.

– Ладно, ничего страшного. Всего лишь… – раздался за ее спиной голос Томпсона. Он не договорил, как будто подыскивал слова, чтобы описать, что он сейчас чувствует, и, в конце концов, сказал следующее: – Внезапно я ощутил себя оборотнем. Правда, полнолуния не было, и в любом случае, какой из меня оборотень?

Женщина отвернулась от окна.

– Ты о чем? – спросила она с улыбкой.

– Извини, я неправильно выразился. Я хотел сказать, пещерным человеком. Я должен схватить тебя за волосы и затащить к себе в логово. Оборотни вряд ли так поступают.

– А у пещерных людей имелось логово?

– Что-то такое наверняка было, иначе почему их, по-твоему, называют пещерными людьми? Странно, ты не находишь? Дикари никуда не делись, просто спрятались под тонким слоем цивилизации, всех этих наших тщательно культивируемых манер и нравов. Но любой готов заявить о своих правах, и любое такое заявление касается обладания – мой огонь, мой очаг, моя… и так далее.

– Моя женщина, – закончила за него хозяйка дома. – Только я не хочу быть ничьей женщиной.

– Понимаю. Сказать по правде, я бы тоже не хотел, чтобы тебе хотелось быть чьей-то женщиной, даже моей. Просто бывают моменты, когда мне хочется сделать определенным то, что никогда не может таковым быть. Потому что так устроен мир.

Индия повернулась и посмотрела Нэту в глаза. Внутри нее как будто поднялась волна, которая тотчас же устремилась к нему. Хотя на самом деле она даже не сдвинулась с места. Женщина даже удивилась в душе. Неужели это и есть то самое чувство, которое, по идее, полагается испытывать к мужчине? Она не знала этого, так как была вынуждена признаться самой себе, что в числе всех прочих ее чувств и желаний было и такое: чтобы Натаниэль ворвался в ее жизнь и взял бы на себя принятие всех решений.

Нэт поднялся и кивком указал на фото, которое Каролина поставила на стол.

– Кстати, вот к чему тебе нужно стремиться. Позднее я попробую соблазнить тебя рождественским меню. Это нечто, скажу я тебе! И, разумеется, во второй половине дня весь наш клан будет в сборе, чтобы выслушать речь. Та неизменно сопровождается поглощением пудинга с огромным количеством взбитых сливок.

Индия вернулась к столу и, взяв в руки фото, с нежностью посмотрела на его милое, мальчишеское лицо.

– Можно я оставлю его себе? – спросила она. – Не знаю почему, но, когда я вижу тебя подростком, даже с парой прыщиков в придачу, мне кажется, что ты… не могу подобрать нужное слово…

– Не совсем пещерный человек? – подсказал Нэт. – Хотя да, у пещерного человека должны быть космы, а не прыщи.

Эллиот оторвала взгляд от фото и посмотрела на него.

– Тебе есть чем гордиться, – сказала она. – У тебя семья, семейные традиции, любовь, чувство локтя…

– Да, несмотря на все мои грехи, – согласился он. – Хочу, краснея, признаться тебе, что я позволяю детям моих братьев и сестер буквально ползать по мне. А их теперь – страшно подумать! – уже десять. И это при том, что моя младшая сестра снова беременна.

– Но ведь это прекрасно!

– Ты имеешь в виду ее беременность?

– Я имею в виду абсолютно все.

С этими словами Индия положила фото и обняла Нэта за шею. Они поцеловались, и она тотчас же выбросила из головы все, что до этого отравляло ей жизнь, – Каролину, Чарли, любовь, верность, чувство вины и страха… И при этом вся она отдалась во власть желания, которое, как магнитом, притягивало ее к Нэту. Его руки сомкнулись у нее за спиной, и он притянул ее к себе. Эллиот тотчас ощутила, что его желание не уступает по силе ее собственному.

Звякнул дверной звонок. Они тотчас испуганно отпрянули в разные стороны, как будто их застукали за чем-то постыдным, и уставились друг на дружку. Индия не сомневалась: оба подумали одно и то же. Чарли. Не успела женщина пошевелиться, как Каролина уже сбежала вниз по лестнице. Юркнув в гостиную, она потихоньку выглянула на улицу из-за штор, после чего крикнула:

– Еще один? Ну, Индия, ты даешь, честное слово!

Камберуэлл, Южный Лондон

На этот раз Линли оставил Арло в машине. Для пса день выдался долгий и полный приключений. По крайней мере, так считал Томас – и, по-видимому, был прав, потому что в данный момент собачка мирно посапывала на заднем сиденье машины, которую полицейский поставил перед домом, где, по идее, обитала жена Чарли Голдейкера.

Он был вынужден позвонить в дверь дважды. К его великому удивлению, дверь ему открыла не бывшая супруга Чарли Голдейкера, а незнакомый мужчина – высокий темноглазый брюнет. Линли подумал, что таким, как он, обычно приходится бриться, как минимум, пару раз в день. Незнакомец был в костюме, причем тот сидел на нем идеально, как может сидеть лишь сшитая на заказ вещь. Рубашка на нем была белоснежная, накрахмаленная, и смотрелась строго, хотя ее верхняя пуговка была расстегнута, а галстука на мужчине не было. Внешне этот человек был полной противоположностью Чарли Голдейкеру.

На лице у него застыла смесь подозрения и растерянности. Позади мужчины стояла молодая женщина, которую Линли тотчас узнал – он видел ее на фото в квартире ее бывшего мужа. А позади нее из гостиной – потому что слева по коридору, скорее всего, была гостиная – показалась женщина постарше: грузная, с двойным подбородком и толстым слоем теней вокруг глаз. В ушах у нее были огромные золотые серьги, а на шее – двойной ряд ожерелий. Облачена она была в нечто вроде балахона из яркого шелка, не иначе как призванного скрыть ее щедрые телесные формы. Из-под складок колыхавшегося одеяния виднелись толстые ноги в леггинсах. По всей видимости, это была мать Чарли.

Томас достал из кармана служебное удостоверение и представился. От него не скрылось, как Каролина Голдейкер тотчас же попятилась назад, как будто в надежде, что он ее не заметит. Хотя как можно было не заметить такое? К тому же Линли сказал, что пришел поговорить именно с ней.

– Из слов вашего сына я понял, что вы приехали в Лондон на несколько дней, – сказал он. – Не могли бы вы уделить мне пять-десять минут?

– А в чем, собственно, дело?! – возмутилась Каролина.

– Разумеется, входите, инспектор, – сказала женщина помладше. – Я Индия Эллиот. А это Нэт Томпсон.

– Мне выйти? – спросил у нее брюнет и кивком указал на улицу.

– Нет-нет, прошу тебя, останься, – ответила Индия.

Томпсон отступил от двери, впуская Линли в дом.

– Я уже разговаривала с полицией! – между тем раскипятилась Каролина. – И не вижу причин делать это снова. Мне больше нечего вам сказать!

Томас пропустил ее реплику мимо ушей. Оказавшись внутри дома, полицейский отметил, что комната, которую он сперва посчитал гостиной, была скорее медицинским кабинетом. Там стояли различные столы для осмотра больных и медицинский шкаф. Полки, что тянулись вдоль стен, были уставлены оборудованием и картонными папками, а камин оказался замурованным. Еще на улице, над одним из окон фасада, инспектор заметил вывеску кабинета иглоукалывания. Похоже, именно здесь Индия Эллиот и принимала своих пациентов.

– Боюсь, нам придется пройти в кухню, – сказала хозяйка. – Если вы, конечно, не против. Не желаете кофе?

– Индия! – резко одернула ее Каролина, давая понять, что осуждает это ненужное, с ее точки зрения, гостеприимство. Впрочем, невестка проигнорировала ее и направилась в кухню. Все остальные – следом за ней.

Войдя в кухню, Линли отметил, что здесь только что мыли – и не домыли – посуду. Часть тарелок и чашек уже стояли чистые, кастрюли же громоздились в мойке, и где-то посреди их груды криво торчала щетка.

Кухня была небольшой, и когда в нее вошли четыре человека, там сразу же стало тесно. Индия предложила оставить Томаса наедине с ее свекровью, но та шумно запротестовала. Ей потребуются свидетели, заявила она.

Интересно, что, по ее мнению, сейчас будет, подумал Линли, однако спорить не стал.

Достав набор для снятия отпечатков пальцев, он поставил его на стол, заметив при этом, что присутствие Индии не играет никакой роли, поскольку сама процедура займет считаные минуты, после чего сообщил Каролине Голдейкер, что уже побывал у ее сына, с тем чтобы…

– А как вы узнали, что я уехала к Чарли? – недовольно спросила та.

– От моей коллеги, Барбары Хейверс, – ответил инспектор. – Она зашла поговорить с вами в Дорсете, но ваш муж сказал ей, что вы уехали в Лондон.

– И о чем еще ей понадобилось со мною говорить?

Каролина явно не спешила сесть за стол. Все остальные тоже продолжали стоять. Индия замерла рядом с мойкой и горой немытых кастрюль, а Нэт Томпсон прислонился к холодильнику. Голдейкер застыла в дверях, готовая, как показалось Линли, бежать при малейшей провокации. Поскольку он ей не ответил, она продолжила свою тираду:

– Я ведь сказала вам, что уже говорила с ней. Причем не один раз. Да и с вами тоже. Ведь это вы звонили мне, не так ли?

– Да, это был я.

– Я лишь один раз ездила к Клэр, забрать свои вещи, – заявила возмущенная женщина. – Я так и сказала этой вашей Хейверс. Не понимаю, зачем вам понадобились мои личные вещи. В конце концов, они принадлежат мне. Нож для открывания писем, старинная подставка для тостов – в нее еще удобно ставить полученную корреспонденцию. Подставка для мотка скотча. Я купила ее лишь потому, что у Клэр не доходили руки сделать это самой. Моя кофейная кружка, контейнер для бутербродов… Я забыла его у нее. Ничто из этого не представляет никакой ценности.

– Такова процедура, – с улыбкой сообщил ей Линли. – Образно выражаясь, это еще один способ проредить колоду подозреваемых.

От него не скрылось, как Индия и Томпсон переглянулись.

– Вы хотите сказать, я тоже подозреваемая?! – выкрикнула Каролина.

– Увы, – вздохнул Томас, – учитывая, что вы последняя видели ее живой.

– Не считая того, кто ее убил, – парировала Голдейкер. – Если, конечно, ее вообще убили. Потому что вся эта история про нечто, ставшее причиной ее сердечного приступа… Это, кстати, сказала мне ваша дамочка-сержант. И что же это такое, могу я поинтересоваться у вас?

Она говорит так, будто смерть Клэр для нее – личное оскорбление, подумал Линли.

– Именно затем я и пришел к вам, – ответил он. – Мне нужны отпечатки ваших пальцев, чтобы исключить вас из числа подозреваемых. Упаковка вещества, ставшего причиной аритмии, а потом и сердечного приступа, повлекшего за собой смерть Клэр Эббот, несет на себе три набора отпечатков пальцев. Мы сейчас устанавливаем, кому они принадлежат.

– И вы полагаете, что одни из этих отпечатков – мои?

– Это обычная процедура, миссис Голдейкер, – спокойно повторил инспектор.

– Ну конечно, что еще вы можете мне сказать! Но неужели вы и впрямь считаете, что у меня была причина убивать кого бы то ни было?

– Вещество, о котором идет речь – яд, – было обнаружено в зубной пасте. Сегодня мы выяснили, что это была зубная паста Клэр. Поскольку вы были вместе с нею, когда она умерла…

Томас не договорил – этому помешало выражение лица Каролины Голдейкер. Если сначала на нем читалось раздражение, то теперь на смену ему пришел ужас, или, по крайней мере, хорошая его имитация.

– В чем дело? – спросил полицейский.

– Это моя, – в голосе его собеседницы слышалась неподдельная тревога.

– Зубная паста?

– Да, о, боже! – Каролина покачнулась. Индия поспешила шагнуть к ней.

– Садитесь, мама, – сказала она, отодвигая от стола стул.

Голдейкер послушно села. Когда она заговорила, взгляд ее был прикован к набору для снятия отпечатков пальцев.

– Клэр забыла свою, – стала рассказывать она. – Да, мы с нею поцапались. Да, я признаю, что мы с нею поцапались. Я тогда страшно устала; она же поклялась мне, что вечер не затянется дольше десяти. Но он затянулся. Еще до того, как мы поссорились, она вспомнила, что забыла захватить с собою в Кембридж зубную пасту, и я дала ей свою. На время, а не насовсем. Но потом между нами вышла бурная ссора, разговор пошел на повышенных тонах, и я ушла от нее. Я даже замкнула дверь между нашими комнатами, потому что в тот вечер не хотела больше иметь с ней ничего общего. Подчас она бывала просто невыносима, сплошное самомнение… Теперь, надеюсь, вам понятно, что случилось? Потом я вспомнила, что у меня нет зубной пасты, и позвонила портье, спросила, нет ли у них набора для постояльцев или как они его называют. Но его не оказалось, так что я осталась без пасты.

С этими словами Каролина положила руку на свою мощную левую грудь, как будто собралась принести клятву, что все сказанное ею – сущая правда. Однако вместо слов клятвы она изрекла нечто иное:

– Мне дурно, Индия, дорогая… Воды, если можно.

Хозяйка дома достала из холодильника бутылку минеральной воды и налила ей стакан. Прежде чем выпить, ее гостья внимательно оглядела стакан и его содержимое, а затем пристально посмотрела в лицо Эллиот, как будто опасалась, что бывшая невестка, того и гляди, отправит ее на тот свет на глазах у инспектора Скотленд-Ярда. Однако воду она все же выпила.

– Мое сердце стучит как молот, – заявила она. – Дайте мне минуточку отдышаться.

Все остальные не сводили с нее глаз.

Что бы она на самом деле ни чувствовала, было видно: Каролина Голдейкер судорожно обдумывает последствия того факта, что ей принадлежало нечто такое, что впоследствии стало причиной смерти другой женщины. И более того – это «нечто» она вручила ей лично.

– Теперь вы понимаете, что произошло? – сказала наконец Каролина. – Умереть должна была я.

Октябрь, 19-е

Торнфорд, Дорсет

Алистер добрался до дома Шэрон лишь в семь сорок. Косые солнечные лучи уже упали на прилегающие поля, и теперь капли росы, пригнувшие тяжелые колосья к земле, сверкали и переливались в лучах солнца, как бриллианты. Маккеррон впервые за много лет доверил загрузку фургонов своему помощнику и троим водителям, которые затем должны были развезти свежую продукцию пекарни по магазинам. Но, несмотря на это, никакого раскаяния, никаких угрызений совести их начальник не испытывал.

Наоборот, когда он остановил машину у фермы, неприметно примостившейся среди сельских домиков Черч-роуд, ему было на редкость хорошо. Шагая к входной двери, Алистер позволил себе пару безумных фантазий. Он был мужем, который возвращался к ожидавшей его жене, а на плите уже скворчал завтрак. Эта жена вставала в половину седьмого, чтобы накрыть для него на стол. Вот и сейчас, стоило ему вставить в замочную скважину ключ, как она уже приготовилась услышать его шаги по каменному полу.

Маккеррон позвонил Шэрон уже в следующее мгновение после того, как Каролина захлопнула за собой дверь. Он сказал ей, что жена уехала в Лондон, и при этом постарался, чтобы голос не выдал его надежд и ожиданий – или что там ей могло прийти в голову.

– Что-то случилось, Алистер? – спросила его помощница. – Ты поссорился с Каролиной?

– Можно подумать, бывают моменты, когда мы с нею не ссоримся! – ответил Маккеррон. – Она уехала к Чарли. Там она якобы будет в безопасности.

– А с тобой она разве не в безопасности?

– Выходит, что нет.

– И что ты намерен делать теперь?

– Быть с тобой, что же еще?

Сначала Холси ничего не сказала, и Алистер подумал, что ляпнул лишнее. В минуты одиночества он слишком долго размышлял о будущем, которое все чаще и чаще представлял рядом с этой женщиной.

– Но ведь она уехала не насовсем, – сказала она наконец. – Это всего лишь кочка на дороге.

– Меня уже тошнит от этих кочек на дороге, – сказал ее друг.

– Какая жалость, что я не могу сгладить их для тебя, мой дорогой!

«Мой дорогой», – эти слова проникли ему в душу и поразили в самое сердце – которое принадлежало ему настоящему, а не прошлому.

– Не хочешь приехать на ужин, Алистер? – спросила она.

– С удовольствием.

И он приехал к ней, а поужинав, они легли в постель. Маккеррон встал в половине второго, с тем чтобы к двум часам уже быть в пекарне, и у него слипались глаза, потому что он почти не спал. А не спал он потому, что не хотел спать.

Холси тоже почти не спала – не больше пары часов. Она проводила любимого до двери, вручив ему в дорогу термос с горячим кофе, чтобы он не уснул. И вот теперь он вернулся в Торнфорд. Шэрон сейчас наверняка в постели, пытается наверстать несколько часов сна.

Алистер не удержался. Он знал, что, сидя за столом в ожидании завтрака, который она для него готовила, будет тосковать – да-да, именно тосковать! – по прикосновению ее рук, обнимающих его за шею. Сказать по правде, ему достаточно было лишь прикосновения и не требовалось никакого завтрака. Только это прикосновение – и все.

Войдя в дом, Алистер тотчас же уловил аромат кофе. Шагнув в кухню, он увидел, что стол уже накрыт для двоих, а на столовые приборы падают через окно лучи утреннего солнца. На каждой тарелке поблескивала половинка грейпфрута, а между ними стояла картонка с кукурузными хлопьями, кувшин молока и сахарница. В тостере на тумбочке торчали два ломтя хлеба из его пекарни, перед тостером стояла миска, в которой лежали четыре яйца, а рядом – на сковородке – были аккуратно разложены с полдесятка ломтиков бекона.

Можно сказать, иллюстрация семейного блаженства. Любящая женщина собралась приготовить ему завтрак. Нет, лучше он займется им лично. Пусть для нее станет сюрпризом, когда он с подносом в руках войдет к ней в спальню.

Разбив в миску четыре яйца, мужчина шагнул к тумбочке, чтобы выбросить в мусор яичную скорлупу. Вот тогда-то он и увидел ее в окно. Она уже встала и, полностью одетая, сидела под деревом лабурнума в одном из двух садовых кресел. Сейчас дерево стояло без листьев – элегантное, высаженное из соображений безопасности в грунт, лишь когда подросли дети – словно слезы, роняя на лужайку свои тонкие, ядовитые коричневые стручки. Шэрон трогала один такой стручок. При этом взгляд ее был устремлен куда-то далеко за пределы сада – на поля соседней фермы, где паслись овцы.

Алистер не ожидал увидеть ее такой, – сидящей в садовом кресле без дела и погруженной в задумчивость. Оставалось лишь надеяться, что это она думает о нем.

Когда они бывали вместе, Холси всегда находила себе занятие – пришить пуговицу к его рубашке, погладить старенькие столовые салфетки, аккуратно сложить выстиранное белье, срезать с пестрой клумбы, что бордюром протянулась вокруг лужайки, увядшие цветы.

А еще она по-прежнему писала письма. Разделавшись с домашними делами, Шэрон садилась в гостиной за узкий секретер и четким, аккуратным почерком писала от руки письма своим детям. Электронную почту она не признавала. Письма остаются на долгие годы, говорила Холси. Их можно хранить, собирать, перевязывать ленточкой, передавать следующему поколению. Чего никак не сделаешь с электронным письмом.

Нет, конечно, бумажное письмо нужно ждать, но Шэрон была женщиной терпеливой и научила терпению собственных детей. Это так важно – научиться ждать нечто важное, говорила она. Возможно, решил Маккеррон, именно этим она сейчас и занята, сидя в кресле в утреннем свете. Никаких мыслей, никакой задумчивости. Просто ждет, что будет дальше.

Поскольку она не знала, что он сейчас в ее доме, Алистер продолжил наблюдать за ней. Его поразило, как преобразил солнечные свет ее волосы. Помнится, Каролина называла их мышастыми. Они были прямыми, тонкими и редкими, как у младенца. «Разве это волосы?» – помнится, презрительно бросила его жена. Но сегодня солнечные лучи высветили белокурые пряди миссис Холси, которые обычно оставались незаметными.

Как будто почувствовав на себе его взгляд, Шэрон повернулась в кресле, и в этот момент ее гость постучал по стеклу. Похоже, она нисколько не удивилась, увидев его. Скорее, судя по ее лицу, обрадовалась.

Встав с кресла, женщина направилась к дому через лужайку. Шагая, она выбросила стручок и пробежала пальцами по волосам, как будто поправляя прическу. Алистер заметил у нее на ногах деревянные садовые клоги – ярко-красные, они красиво смотрелись на фоне изумрудной травы. Напоследок стукнув деревянными подошвами по заднему крыльцу, Холси сбросила их с ног и открыла дверь. Теперь она была с ним.

Он уже включил горелку под сковородой с беконом и сунул хлеб в тостер.

– Я собиралась сделать это сама, – сказала хозяйка дома, увидев его приготовления. На что Маккеррон ответил:

– Откуда ты знала, что я вернусь?

– Я не знала. – Шэрон замешкалась в дверях, чтобы надеть домашние туфли, но, даже надев их, не стала входить в кухню и пару секунд пристально смотрела на гостя. – Но я надеялась, – добавила она.

Алистер принялся было вилкой взбивать яйца, но то, как Шэрон произнесла эту последнюю фразу, заставило его остановиться. Слова эти прозвучали из самой глубины ее души: как будто она носила их в себе, но не спешила высказать вслух.

– А если бы я не приехал?.. – спросил он. Интересно, что она скажет в ответ?

– Моя жизнь шла бы дальше своим чередом. Как и жизнь вообще.

Уголки рта мужчины тотчас же опустились, хотя он и попытался не показывать вида. Нет, не такой ответ он надеялся услышать. И, похоже, подруга уловила в нем перемену, потому что, шагнув ближе, спросила:

– Я тебя обидела?

Алистер покачал головой.

– Не говори глупостей.

Женщина пальцами смахнула с его лица редеющие локоны. Взгляд ее был полон тепла и любви.

– По-моему, тебе хочется того, что у тебя уже есть. Я права? Но ведь я твоя, дорогой. И ничья больше. И не собираюсь ничего менять. А теперь отступи в сторонку и пусти меня к плите. Мне нравится для тебя готовить. Время от времени я оглядываюсь через плечо и вижу, как ты буквально пожираешь меня глазами. Причем это не имеет ни малейшего отношения к пище.

От одной только этой фразы у него начал вставать. Черт, что же это в ней такое?!

– Ты права, – сказал Маккеррон и, взяв ее руку, прижал себе к паху.

– Негодник, – сказала Холси, сжимая и разжимая пальцы. У него перехватило дыхание. Однако она легонько оттолкнула его прочь. – Сегодня утром я должна быть в Суонидже. У меня есть время только на завтрак, а потом я должна уехать. Хочешь спать? Можешь лечь здесь, как только поешь. Ты ведь с самого утра на ногах. Ты вообще спал этой ночью?

– Немного поспал, – солгал мужчина. – Но ничего страшного, для меня главным был не сон.

Уменьшив под беконом пламя, Шэрон взялась вилкой взбивать яйца, а затем добавила к ним молока, соли и щепотку свежемолотого перца.

– Это пройдет. Будь к этому готов, чтобы потом не переживать. Оно всегда проходит, – заявила она.

– Ты о чем? – не понял ее друг.

Холси указала вилкой между ними.

– Этот голод, который мы испытываем друг к другу. Рано или поздно он пройдет. То, о чем ты мечтаешь сейчас – чтобы нам поскорее остаться наедине и больше ни о чем не думать, чтобы подняться в спальню или же стащить с меня трусы прямо здесь в кухне, – такие вещи проходят быстро.

– Я знаю, чего мне хочется, – глухо ответил Маккеррон. – И это нечто большее, чем то, что ты сказала. – Когда же подруга со скептической улыбкой посмотрела на него, Алистер добавил: – Ладно, не стану отрицать, похоть тоже есть, но ведь, признайся, и у тебя тоже.

Шэрон улыбнулась.

– Ты узнаешь правду, запустив руки ко мне в трусы, но… – начала она, но осеклась, видя, что он шагнул к ней. – В данный момент давай утолим лишь один твой голод. Не хотелось бы, чтобы из-за этого наши жизни шли наперекосяк. У тебя есть твоя пекарня, и…

– Да мне на нее наплевать, честное слово…

– Неправда. Ты отдал ей столько сил…

– Благодаря тебе.

– Чушь. Я лишь внесла пару предложений. Давай не будем забывать о том, что действительно для нас важно. Никто ведь не живет одним лишь…

Мужчина заметил, что его собеседница покраснела, и это было ему приятно.

– То, чем мы с тобой занимаемся… никто не живет только этим, – продолжила Холси. – А теперь будь хорошим мальчиком, садись за стол и жди, когда я приготовлю тебе поесть. Пока можешь положить себе кукурузных хлопьев. Или съешь грейпфрут. Думаю, нам обоим нужны силы.

Шафтсбери, Дорсет

Когда Линли наконец позвонил ей, Барбара уже успела на него разозлиться. Она весь день прождала его звонка – хотела узнать, как там прошла его встреча с Каролиной Голдейкер. Когда же к девяти вечера вчерашнего дня он ей так и не позвонил, она сама принялась названивать ему.

Если отпечатки пальцев на тюбике зубной пасты принадлежали Каролине, то, по мнению Хейверс, им оставалось только одно: сообщить этой дурище ее права и посадить под арест. Увы, она названивала Томасу с девяти вечера и до самой полуночи, но так и не дозвонилась. В конце концов, процедив сквозь зубы: «Где там тебя черт носит и что там у тебя происходит?!», девушка рухнула в постель, в которой, злая на весь мир, проворочалась без сна еще три часа, прежде чем, наконец, уснула.

Звонок разбудил Барбару в семь утра. Она встрепенулась и схватила мобильник.

– Какого черта вы не позвонили мне? Вы ведь знали, что я жду вашего звонка! – рявкнула она в трубку.

– О господи! Вы всегда по утрам такая приветливая? – вежливо поинтересовался Линли. – Или вы еще не успели выпить кофе?

– Почему вы мне не позвонили?! Что, скажите на милость, нам было делать, не имея от вас сведений?

– Вы могли бы поужинать и пораньше лечь спать. Я был вынужден отвезти Арло назад к Дейдре, сержант. И это при том, что из Камберуэлла я уехал лишь в десять.

– Могли бы позвонить и по пути в Северный Лондон!

– И нарушить все требования касательно пользования сотовым телефоном, сидя за рулем? Ну уж нет!

– А от Дейдры? Что вам мешало позвонить от нее?.. А-а-а, все понятно, не успели перешагнуть порог, как она кинулась на вас и даже отобрала прибор для снятия отпечатков пальцев? Но мне почему-то кажется, вы вполне могли бы оказать ей сопротивление.

– Смотрю, вы начитались бульварных романов, сержант, – хладнокровно ответил Томас. – Не пора ли взяться за более серьезное чтиво? Хотя… разве не мужчины в романах срывают с дам платье? Нет, лучше не отвечайте. К тому же Дейдра тогда уже спала.

– И вы – в одних носках и на цыпочках – не прокрались к ее кровати и тихонько не юркнули к ней под бочок на ее удобной матрас? И не обдали своим жарким дыханием ей затылок?

– Увы, это был спальный мешок на раскладушке. Она предпочитает спартанский стиль.

– Так я вам и поверила!

– Забавно, не правда ли?

– И где вы сейчас?

– Иду к машине. Между прочим, я в Белгравии. Проведя ночь на моем собственном в высшей степени удобном матрасе, дыша в затылок собственной подушке, если тот у нее есть. А теперь, когда мы прояснили этот вопрос, давайте поговорим о деле. Как вам это?

Линли быстро ввел коллегу в курс дела. Если Каролина Голдейкер сказала правду, это все меняет радикальным образом. Тюбик с зубной пастой принадлежал ей. По ее словам, она не паковала чемодан Клэр для поездки в Кембридж и поэтому не могла подложить в него отравленную зубную пасту.

– Клэр забыла свою, и Каролина дала ей свой тюбик, – сказал инспектор.

– Это она так говорит. Она вполне могла собирать вещи Клэр и нарочно «забыла» положить в чемодан зубную пасту. Правды мы никогда не узнаем.

– Это и так понятно, – согласился Линли и продолжил рассказ. Позже Голдейкер самой понадобилась паста, но так как они с Клэр, по ее выражению, «поцапались» и ей не хотелось с ней разговаривать, то она позвонила портье и спросила, нельзя ли приобрести пасту в гостинице. – Кстати, я уже слышал это раньше от портье, – добавил Томас. – Когда он сказал, что пасты у него нет, она ему нагрубила.

– Ловко, – язвительно заметила Барбара.

– То, что, если она нагрубит, он лучше запомнит ее звонок? – уточнил ее собеседник. – Безусловно. Я и сам вижу, сержант, как ловко это подтверждает заявление Каролины, что истинная жертва – это она сама. С другой стороны, неплохо бы знать мотив, зачем ей было убивать свою работодательницу. Да, и насчет третьего набора отпечатков пальцев на тюбике! Разумеется, они принадлежат ей и подтверждают ее версию. В конце концов, она ведь не дура. Если б она добавила в пасту яд, то вряд ли оставила бы на тюбике отпечатки.

– Сэр, в том, что касается мотива, ваша логика работает и за, и против нее. Скажите, кому нужно было ее убивать?.. Ладно, проехали. Я говорила с нашей красоткой и отметила ее слабость – она склонна к шантажу.

– Пикантно, как всегда, – ответил Линли. – Правда, выясняется, что у ее нынешнего муженька роман с другой женщиной, которая работает у него. Некая Шэрон. Так мне сказал сын Каролины. Кстати, по ее собственным словам, роман этот длится уже несколько месяцев. Думаю, мужем тоже неплохо бы заняться.

– Кстати, там еще имеется и предписание по поводу хулиганского поведения, – сказала Хейверс и доложила все, что узнала на данный момент про Лили Фостер. Впрочем, большую часть этой информации Линли уже и сам знал от сына Каролины Голдейкер.

– Сегодня мы займемся этой Фостер, – заверил Томас свою коллегу.

На этом их разговор завершился. Барбара быстро встала и приготовилась к очередному рабочему дню. Уинстон наверняка уже давно на ногах и, как минимум, часа два занят делом. Спустившись вниз, она застала его в столовой, которая быстро превращалась в их оперативный штаб. Нката был занят тем, что с кем-то договаривался по мобильнику о встрече. Заметив напарницу, он кивнул и указал на кухню. Барбара поняла это так, что там ее ждет съестное, и направилась выяснить, что же именно.

В духовке она обнаружила противень, аккуратно накрытый алюминиевой фольгой. Под фольгой оказалась тарелка с тостом и еще одна с яйцами-пашот, жареными томатами и беконом – и все это сопровождалось чудом в виде запеченных бобов.

В кофемашине ее ждал свежезаваренный кофе. Налив себе чашку, девушка вынесла кофейник в столовую.

– Вам подлить, сэр? – спросила она у Нкаты с улыбкой официантки.

Ее напарник как раз завершил разговор.

– Психиатр, – сообщил он, кивком указав на мобильник.

– Из-за меня у тебя уже едет крыша?

– Тоже верно, – согласился Уинстон. – Но это не мой врач, а Клэр. Некая Карен Глобус. Помнишь это имечко? В ее дневнике? Линн тотчас его узнала, потому что Глобус тоже состоит в Женской лиге. Договорился с нею о встрече во второй половине дня в Шерборне. «Не знаю, правда, чем могу вам помочь», – так она сказала.

Хейверс направилась в кухню за завтраком Взяв тарелки из духовки, она вернулась с ними в столовую и пересказала Уинстону свой разговор с Линли. Нкату, похоже, не удивила информация ни про отпечатки пальцев, ни про принадлежность зубной пасты, равно как и отсутствие зубной пасты, принадлежавшей Клэр Эббот, внутри ее чемодана. Он изрек то, с чем Барбара не могла не согласиться: если Каролина говорит правду о том, что Клэр паковала свой чемодан сама, то получательницей полицейского предписания следует заняться вплотную. Если же она лжет, то они имеют совершенно иную ситуацию.

Как только девушка позавтракала и привела себя в порядок, напарники вышли из дома. Информация, которой они располагали по Лили Фостер, была получена от Линн Стивенс, с которой Уинстон побеседовал накануне. Главным образом она сводилась к тому, что Лили занимала квартирку на втором этаже над тату-салоном в «Лебедином дворе».

Как выяснилось, салон назывался «Картинки иглой». Когда сотрудники полиции прибыли туда, хозяйка только-только открывала свое заведение. Свернув с главной улицы, они пересекали двор, когда Лили вынесла из дверей рекламный стенд. Типичная тату-художница, подумала Барбара, классика жанра. Вся в черном, начиная с сапог, неровно подшитого подола юбки и топика не по сезону, и кончая иссиня-черными – явно крашеными – волосами. Руки от самых плеч все в ярких орнаментах, которые при ближайшем рассмотрении наверняка окажутся изощренными порнографическими картинками. Так оно и было – сплошной Содом и Гоморра, в самых разных гимнастических позах. Что любопытно, мужчина всегда изображался с повязкой на глазах. Хейверс поразилась скрупулезной прорисовке деталей. Правда, ей не давал покоя вопрос, как будет себя чувствовать эта девушка со своими картинками лет этак в пятьдесят?

– Лили Фостер? – спросил Уинстон, когда они прошли вслед за молодой татуировщицей в ее салон. Она обернулась через плечо.

– Да, это я, – сказала Лили и прошла к рабочему столу позади прилавка. Стены салона были сплошь увешаны фотографиями готовых работ, а также разнообразными образцами, из которых потенциальный посетитель мог выбрать любой. Чего здесь только не было! И животные от А до Я, и знаки Зодиака, и геометрические орнаменты. Но ни одного, как у самой Фостер, из чего Барбара сделала вывод, что желающих покрыть себя с головы до ног подобными извращениями не так уж много.

Пока Уинстон доставал служебное удостоверение, Лили выкатила из-под стола табурет на колесиках. На столе под яркой лампой был разложен кусок папиросной бумаги с рисунком, над которым сейчас трудилась хозяйка салона.

Сев, она пару секунд пристально его рассматривала, потом что-то подправила, и лишь затем снова повернулась к гостям. Хейверс отметила про себя, что Фостер поняла, кто перед нею, однако не подала вида. Зато она поинтересовалась, не хотят ли они сделать себе татуировку.

– Нет, иголки не по мне, – сказала ей Барбара. – А ты, Уинстон? Небось, не хочешь расстраивать мамочку! Вряд ли она у тебя большая любительница татуировок. Или как?

– Ну, разве что ее имя в сердечке, но не более того, – признался Нката и повернулся к хозяйке салона: – Лили Фостер, я не ошибся? Нам нужно поговорить.

Лили откатилась от стола. Свет падал ей на лицо. Ее можно было бы даже назвать хорошенькой, подумала сержант Хейверс, будь на ней поменьше всякого пирсинга – особенно омерзительно смотрелось толстое кольцо в носовой перегородке. Да и волосы выглядели бы гораздо красивее в своей естественной цветовой гамме. Не прибавляли девушке привлекательности и похоронного вида шмотки, не говоря уже о вызывающих татуировках. А ведь какая чудная, чистая и матовая, у нее кожа, какие милые веснушки на носу! Да еще идеально очерченный рот, как будто над ним поработал скальпель пластического хирурга… У Фостер практически не было ни бровей, ни ресниц, но это лишь придавало ей некую экзотичность. Если закрыть глаза на все ее причуды, подумала Барбара, девица очень даже ничего.

– Если вам сказали, что я там зависала, то они лгут, – сказала Лили. – И даже если я действительно проходила мимо – а я не проходила, – то это общественная дорога, и по ней может ходить кто угодно. Даже копы с этим согласятся. Если мне захочется по ней прогуляться, я прогуляюсь. Если захочу передохнуть, то остановлюсь и передохну. Кстати, это все, что я сделала.

– Это вы все про то предписание? – Хейверс помахала у нее под носом ордером. – Неужели вы ждете, что к вам сюда нагрянет Скотленд-Ярд лишь потому, что вы нарушили предписание полиции?

– Не нарушала я никакого предписания! – заявила татуировщица. – Я тоже живу в этом городе и не виновата, что время от времени ее вижу.

– Вот об этом мы и поговорим, – сказала Барбара.

– О чем?

– Почему вы живете здесь? – подключился к разговору Нката.

– Где хочу, там и живу, – заявила Лили. – В прошлый раз это не противоречило никаким законам.

– И сейчас не противоречит, – согласилась Хейверс. – Хотя вряд ли в этой части мира на татуировки существует бешеный спрос.

– Это еще как сказать, – возразила Фостер. – Тут в радиусе пятидесяти миль нет ни одного тату-художника. Я проверила, прежде чем переезжать сюда. Так что бизнес идет нормально.

– Да вы сами ходячая реклама того, как татуировки могут подчеркнуть индивидуальность любого, – заметила Барбара.

Лили вспыхнула – люди с такой кожей, как у нее, краснеют легко, – но ничего не сказала. Не стала она и прикрывать свои порнографические картинки.

Через спинку стула был переброшен кардиган – разумеется, тоже черный. Хозяйке ничто не мешало его надеть, но она не удостоила его даже взглядом.

– Вы были подружкой Уилла Голдейкера, верно? – спросила Хейверс.

Лили вновь вернулась к работе – это был довольно сложный орнамент, включавший в себя изображения быка, обезьянки и лошади, – и взяла карандаш.

– Мать Уилла, – продолжала между тем Барбара, – рассказала нам о вас. Что вы были рядом с ним, когда он бросился со скалы. Вы считаете ее виноватой. Почему, хотелось бы знать?

Фостер швырнула карандаш на стол.

– Из человека она превратила его в ходячую оболочку. Он мог функционировать, только когда она была рядом. Она тряслась над ним так, будто собралась водить его за ручку всю жизнь – следить за ним, лечить, решать за него все проблемы…

– Лечить от чего? – уточнил Нката и сунул руку в карман, где у него обычно лежал блокнот. – Он что, чем-то болел?

– Была у него проблема с речью. Расстройство, которое он не контролировал, – ответила Лили. – Стоило ему расстроиться, как слова, словно лягушки, начинали скакать у него изо рта. Всякая чушь и непристойности… Боже, какая разница, ведь его больше нет в живых!

В глазах ее появился блеск. Встав со стула, она принялась нервно переставлять все, что стояло на полках позади прилавка, – книги по искусству, подшивки журналов, толстые фолианты, какие-то бутылки, флаконы с жидкостями…

Барбара и Уинстон молча наблюдали за нею.

– Она задалась целью сделать из него совершенство, – вновь резко заговорила татуировщица. – Будь у нее такая возможность, она бы поменялась с ним местами. Он сбежал от нее в Лондон, но не мог оставаться там всегда.

– Именно там вы и познакомились? – уточнила Хейверс.

– Он жил со своим братом. Ухаживал за садом рядом с домом моих родителей. Я однажды остановилась, чтобы взглянуть. Мы разговорились. Он мне понравился. Я спросила, не хочет ли он сходить со мною в паб, и мы пошли. Чуть позже мы с ним стали жить вместе. Вот только его мамаше это пришлось не по нутру. Господи, он ведь мог быть счастлив! Мог функционировать, как нормальный человек, но в таком случае что ей было делать? Так что ничего хорошего ему не светило. Он вернулся сюда, и она тотчас же впилась в него своими когтями, и – да, это она довела его до самоубийства. Все, кто ее знает, именно так и думают. Но только я одна не боюсь сказать это вслух.

Лили говорила так, словно выплескивала поток сознания – мечта любого копа, подумала Барбара. Впрочем, вскоре она, похоже, заметила, что Уинстон торопливо записывает что-то в блокнот. Тем не менее вместо того, чтобы заткнуть пробкой фонтан признаний, девушка продолжила:

– Ненавидела ли я ее? Да. До сих пор ненавижу? Да. Это из-за нее Уилл сбросился со скалы, это все равно как если бы она лично гналась за ним по пятам. В Лондоне ему было хорошо. Нам обоим было там хорошо. Но она отказывалась оставить его в покое, как сейчас не может оставить в покое Чарли. Она вечно торчит у него, а если и не торчит, то все равно присутствует там. Это вечное ее присутствие! От него есть только одно лекарство – это если бы она умерла.

Нката оторвал глаза от блокнота. Его напарница отвела взгляд. Лили усмехнулась.

Шагнув в сторону от прилавка, она вытянула руки и показала полицейским запястья.

– У вас с собою серебряные браслеты? Или вы больше ими не пользуетесь? Перешли, как и все, на убогий пластик? Наверное, так дешевле?

Она опустила руки. Напротив нее стояло нечто вроде мягкой кушетки. Похоже, что именно на ней возлежали клиенты, когда Фостер колдовала над их телами с иголками и чернилами. Подойдя к кушетке, хозяйка салона принялась застилать ее белоснежной простыней, которую затем подоткнула под матрас. Тату-салон премиум-класса, подумала Барбара.

– Что, не ожидали от меня такое услышать? – спросила Лили, покончив с кушеткой. – Почему бы вам не сказать мне, в чем заключается цель вашего сегодняшнего визита?

– Вы в курсе, что Клэр Эббот – работодательница Каролины Голдейкер – умерла, будучи в Кембридже? – спросила сержант Хейверс.

– Разумеется, в курсе. Как можно жить в Шафтсбери и не знать этого? – пожала плечами татуировщица.

– Ее отравили, – сказал Нката. – А спустя несколько дней отравили и ее редактора. Некую Рори Стэтем.

Лили прекратила манипуляции с простыней.

– И при чем здесь я?

– Вы имеете в виду отравления? – уточнила Барбара. – Скорее всего, ни при чем, если речь идет лишь о Клэр. Вот только… теперь похоже, что жертвой должна была стать Каролина Голдейкер. Давайте будем откровенны: в таком случае вы очень даже при чем.

Фостер презрительно фыркнула.

– Это каким же образом я могла отравить Клэр Эббот и ее редакторшу? Даже если при этом все время хотела пустить в расход омерзительную мамашу Уильяма?

– Черт побери, Лили, думай, что говоришь! – улыбнулась Хейверс. – Правда, если тебе к ребрам приставить дуло пистолета, чтобы ты… Скажи, Уинни, как это называется? Личная неприязнь?

– Вроде бы так, – согласился Нката.

– Ладно, пусть будет личная неприязнь. Надеюсь, тебе понятно, что эта твоя неприязнь к миссис Голдейкер…

– Кроме меня, найдутся еще как минимум два десятка людей, которые не прольют на ее похоронах ни слезинки, – сказала хозяйка салона. – Переверните здесь любой камень, и вы отыщете того, кто был бы не прочь подмешать ей в овсянку мышьяка.

– Вполне возможно, – согласилась Барбара. – Я встречалась с этой особой, и скажу честно, меня не тянет водить дружбу с такой, как она. Но, с другой стороны, то, как вы только что отзывались о ней, выставляет вас не в самом лучшем свете. Если же учесть предписание полиции, которое по-прежнему висит над вами – и все потому, что вы не смогли держаться от нее подальше… Мотивы убийства имеют привычку накапливаться. Равно как и косвенные улики.

Лили рассмеялась.

Если честно, Барбара предпочла бы, чтобы это был дикий смех чокнутой телки с банкой азида натрия в трусах. Но нет, похоже, слова сотрудницы полиции и впрямь позабавили ее собеседницу. Обойдя прилавок, она села за рабочий стол и, снова взявшись за карандаш, принялась придирчиво рассматривать свой рисунок.

– Боюсь, что в данном случае вы ищете не в том месте, – сказала она. – Будь у меня желание убить эту мерзкую бабу, честное слово, я бы не стала прибегать к яду. Я бы придушила ее собственными голыми руками, чтобы словить как можно больший кайф.

– А как насчет Клэр Эббот? – спросил Уинстон как будто бы из чистого любопытства.

– А что насчет нее?

– Мы просматривали ее блокнот. Что-то вроде дневника с датами встреч. Там есть кое-какие имена. Одни полностью, другие в виде инициалов. Кстати, среди них есть и ЛФ. Это, часом, не вы?

– Я ни разу не разговаривала с Клэр Эббот, – заявила Лили.

– Она никогда не разыскивала вас, не звонила вам?

– Она наверняка знала, кто вы такая, – добавила Барбара. – Вряд ли Каролина стала бы молчать про предписание полиции, как только то было выдано.

Фостер задумалась, а когда заговорила снова, то выглядело это так, будто она взвешивает не только сами слова, но и то, какую информацию те в себе таят. Наконец она решилась.

– Она звонила мне. Хотела поговорить, – призналась девушка. – Мы назначили время. А затем я отказалась.

– Почему? – тут же уточнила Хейверс.

– Потому что она не захотела сказать мне, зачем ей понадобилось меня видеть. Я же сделала вывод, что тату здесь совершенно ни при чем.

– Странно – вы не воспользовались случаем вылить ушат помоев на Каролину? С чего бы это? – спросила Барбара. – Ведь, независимо от того, о чем Клэр хотела поговорить с вами, это был ваш шанс выставить Каролину в незавидном свете в глазах работодательницы.

– Можно подумать, та мне поверила бы! – фыркнула Лили. – Да ни фига! Каролина же наверняка заранее вложила ей в уши тонны дерьма насчет меня. Но даже если и нет, я предпочитаю, когда люди своим умом доходят, что за птица эта Каролина. Так гораздо забавнее. – Она натянуто улыбнулась. – А теперь мне пора за работу. У меня на сегодняшнее утро назначен клиент, чтобы отметить год Быка, год Лошади и год Обезьяны. Это годы, в которые у него родились детишки. Вы даже не представляете, как некоторые празднуют дни рождения детей!

С этими словами она отвернулась от полицейских и взяла карандаш, всем своим видом давая понять, что разговор закончен, если, конечно, они не явились к ней, чтобы ее арестовать или – что еще менее вероятно – сделать себе татуировки.

Виктория, Лондон

– Она не прочь увидеть ее кишки на вертеле, и даже этого не скрывает. По ее словам, это по вине Каролины Уильям наложил на себя руки, – рассказывала Барбара Томасу. – Правда, как выяснилось, у парня в голове тоже водились свои тараканы. Более того, если верить той же Лили, «она вполне могла столкнуть его со скалы».

– Тараканы? – переспросил Линли. Он шагал в кабинет Изабеллы, куда был вызван сообщением Доротеи Гарриман, однако, прежде чем предстать перед очами суперинтенданта, остановился в коридоре, чтобы выслушать, что ему доложит Хейверс. – Любопытно. Я видел его фото. Его отец указал на деформированное ухо. Кстати, оно было упомянуто в разговоре? Но в остальном я ничего странного в нем не заметил… Скажите, Лили Фостер упомянула про ухо?

– Ни разу. Зато она рассказала нам о его проблеме с речью. Стоило парню распсиховаться, как он начинал нести всякую околесицу. Причем, как правило, непристойную. Какие-то слова придумывал сам, какие-то брал в готовом виде, из разряда тех, что вы вряд ли хотели бы услышать на собственных похоронах… Ну, вы меня поняли. Лили винит в этом его мать, хотя, по правде говоря, она винит ее буквально во всем. На мой взгляд, она никого не убивала – по крайней мере, не так, как это произошло.

– Почему? – Инспектор кивнул Доротее, которая, судя по всему, лично пришла за ним. Выразительно указав на циферблат наручных часов, она встала, уперев руки в бока. Не иначе как в подражание Изабелле – та в моменты нетерпения принимала ту же позу. Даже выражение лица секретарши было сейчас похожим на недовольную мину Ардери. Линли поднял палец. Гарриман пожала плечами и направилась к кабинету начальницы.

– Я тут подумала, – продолжала в трубке Барбара. – И никак не могу представить, как она, во-первых, надела перчатки, чтобы работать с ядом. Во-вторых, как засунула яд в зубную пасту именно той марки, которой пользуется Каролина, и как затем пронесла ее в дом. И, наконец, откуда ей было знать, что пастой воспользуется именно Каролина, а не ее муж? Уж слишком велик риск, что что-то пойдет не так или ее поймают. Ведь они наверняка были начеку – уж слишком часто она мелькала по соседству с их домом!

– Вы имеете в виду Каролину и Алистера? – уточнил Томас.

– Их, кого же еще! Кроме того, она не скрывает, что была бы счастлива, если б кто-нибудь отправил эту тетку в расход. Впрочем, я не исключаю, что она могла нарочно так сказать, чтобы мы подумали, будто она здесь ни при чем. Ведь какой убийца заявит во всеуслышание, что будет вне себя от радости, если его жертва вдруг всплывет брюхом вверх? Этакая обратная психология, если вы понимаете, о чем я.

– Так и голову недолго сломать, сержант, – мягко пожурил коллегу Линли. – Скажите лучше, как там дела с ключом, который вы нашли в ящике стола Клэр?

– Поскольку в наши дни для простолюдинов нет банковских подвалов, инициативу, похоже, перехватили компании по прокату сейфов. Но самый ближайший находится в Йовилле. Вот только с какой стати ей тащиться туда?

– Что у вас дальше по плану?.. Кстати, а где Уинстон?

– Рядом со мною. Мы вместе ходили поговорить с Лили Фостер. Мы с тобой как сиамские близнецы, правда, Уинн?

Ответа Линли не услышал – на том конце линии раздался грохот. Похоже, это мусорщики Шафтсбери делали свое дело.

– У нас на очереди Алистер Маккеррон, затем эта Шэрон, которая работает у него, ну и психиатр. А что нового у вас?

– Суперинтендант Ардери опередила нас всех и требует отчет. Я как раз по пути в ее кабинет.

– Сэр, когда эта чертова злыдня, наконец, перестанет…

– Вы сами прекрасно знаете, Барбара, что ей надо. Главное, продолжайте держать меня в курсе, а я буду докладывать ей.

На этом разговор завершился. Томас зашагал в кабинет Изабеллы, куда, по словам Доротеи, он был обязан явиться немедленно.

– Извини, я был вынужден ответить на звонок сержанта Хейверс, – сказал он входя.

Его шеф стояла рядом со старым сервантом, на котором громко стонала и булькала кофеварка ее предшественника. Похоже, как это часто за нею водилось, Ардери с нетерпением наблюдала за этим чудом техники.

– Ну, наконец-то, черт возьми! – воскликнула она, подставляя кружку под тонюсенькую струйку, которая, фыркая, полилась из носика, но не в кофейник, а на раскаленную конфорку.

Затем Изабелла спросила у Линли, не хочет ли он кофе. Инспектор отказался.

– Где собака? – спросила суперинтендант.

– Арло? Я его пристроил. А что? Ты уже успела его полюбить?

– Томми, взгляни на меня! Неужели я похожа на любительницу собак?

– Вообще-то, нет.

Женщина принесла чашку к столу и жестом пригласила его сесть. Линли не собирался попадаться на эту удочку и потому ждал, когда она сядет первой. И лишь затем последовал ее примеру.

– Его нет, – сказала она. – Я обыскала все на свете. Я даже поговорила с Доротеей, вдруг она его где-то спрятала, чтобы он не попался на глаза кому не следует. Увы, похоже, его так и не принесли. Кстати, если ты еще не понял, я имею в виду твой отчет. Когда мы в последний раз разговаривали, мы договорились, что сегодня утром мне на стол ляжет письменный документ, или, на крайний случай, он будет прислан по электронной почте.

Томас на всякий случай посмотрел на часы.

– Разумеется, я понимаю, утро еще не кончилось, но не будем вдаваться в такие мелочи, – сказала Ардери.

– Доклад будет, – ответил инспектор. – Просто я вчера поздно лег спать. В том числе из-за собаки. У меня было лишь…

Изабелла вскинула руку.

– Бытовые подробности твоей жизни мне не интересны. В отличие от доклада о ходе расследования. Кстати, Томми, что там у сержанта Хейверс? Надеюсь, она все еще в состоянии выполнять ваши распоряжения?

– До последней запятой, – ответил Линли, а про себя подумал, что, наверное, не стоит упоминать о том, что накануне Барбара и Уинстон пару часов работали по отдельности. Вместо этого он доложил суперинтенданту все, что им было известно на данный момент о смерти Клэр Эббот и попытки отравления Рори Стэтем. Изабелла слушала его в своей обычной манере, предельно внимательно и вдумчиво, а когда инспектор закончил докладывать, резко кивнула.

– К чести сержанта, – сказала она, имея в виду Барбару, – пока что эта история не просочилась в таблоиды. Уж поверьте мне, я за этим слежу. На наше счастье, после репортажей первых двух дней не поступило никаких новых материалов о смерти Эббот, никаких обвинений в адрес полиции за нерасторопность, никаких намеков на чью-то причастность или даже вину.

– Барбара усвоила свой урок.

– Но, – продолжила Ардери, – мне кажется, что причиной этому – отсутствие в данной истории скандальной сексуальной нотки. Честно говоря, я бы не удивилась, если б сержант Хейверс шепнула в шелковое ушко какого-нибудь журналиста слово «убийство». Она бы сделала так, если б это ей помогло. Это в ее духе.

– Она отнюдь не глупа, – возразил Линли. – Капризна? Да. Вредна? Да. Но только не глупа. Нет-нет, она отнюдь не дура! Она отлично понимает, что от нее требуется. При всем его очаровании, Бервик-на-Твиде – не то место, куда бы ей хотелось попасть. Это был бы довольно неожиданный выбор.

Изабелла взяла карандаш и постучала им по столу.

– Не могу припомнить, чтобы кто-то им уже не воспользовался, – улыбнулась она. – Я имею в виду не Бервик, а приказ о переводе.

– Пока что она не переступала границ.

– Будем надеяться. В любом случае, какое приятное разнообразие – держать ее в рамках. Пусть так будет и дальше. – Суперинтендант повернулась к клавиатуре компьютера и, пробежав по ней пальцами, открыла какой-то файл, но какой именно, Линли не разглядел. – Хотела бы получить от тебя отчет завтра утром, Томми. Причем без всяких напоминаний, – бросила начальница ему через плечо.

Инспектор остался сидеть. Не стал он и принимать близко к сердцу намек на то, что, мол, разговор окончен.

– Изабелла, – не без сарказма произнес Томас, – что-то я не припомню, чтобы в прошлом от меня требовались ежедневные отчеты суперинтенданту.

– Пожалуй, ты прав, – согласилась Ардери. – Однако смею предположить, что в прошлом с твоей стороны не было демонстративных нарушений в том, что касается недвусмысленных распоряжений начальства не привлекать к расследованию посторонние полицейские силы с тем, чтобы манипулировать расследованием на свое усмотрение. Давай не будем забывать про старшего суперинтенданта Шихана. А пока меня ждут дела. Думаю, что и тебя тоже, а до завтрашнего отчета, – она посмотрела на часы, – остается всего двадцать один час.

Линли хотел было попросить у нее выделить ему в помощь еще одного офицера. Ему не помешал бы еще один человек, который занялся бы сбором информации здесь, в стенах Скотленд-Ярда. Хотелось бы как следует прошерстить всех, кто также имеет отношение к Каролине Голдейкер, Клэр Эббот и Рори Стэтем. Сумей инспектор установить, где все они находились в дни, предшествовавшие смерти Клэр, он мог бы со спокойной душой поставить пару галочек в своем списке неотложных дел. Увы, Линли знал: Изабелла вряд ли одобрит даже такую мелочь, как просьба выделить ему секретаря. Так что, в конце концов, он не стал поднимать эту тему и вернулся в себе в кабинет.

Каролина Голдейкер как истинная жертва? К сожалению, эту версию не сбросишь со счетов. Если предположить, что здесь не все так просто, как кажется, похоже, следствие нужно вести именно в ее направлении. Если же учесть ее поступки в прошлом, не лишним будет копнуть и здесь.

Уорхэм, Дорсет

Барбара сказала себе, что это была не такая уж и большая ложь. Да, она была вместе с Уинстоном утром. Они вместе ходили к Лили Фостер. Правда заключалась лишь в том, что, пообщавшись с Лили, сержанты решили на время разделиться. Так, мысленно подчеркнула Хейверс, на их месте поступила бы любая другая бригада следователей.

Впрочем, следует признать, что Нката был не в восторге от этой идеи. Однако ему нужно было съездить в Шерборн, поговорить с тамошней докторшей-психиатром, с которой у Клэр Эббот была назначена встреча. И он скрепя сердце согласился, что если поедет туда один, то это позволит им сэкономить время – в его отсутствие Барбара сможет допросить Алистера Маккеррона и его любовницу. Впрочем, было видно: как и в прошлый раз, Уинстон делает это через силу.

– Думай об этом как о временном расставании, которое лишь обостряет чувства, – посоветовала ему Барбара.

– Лучше я подумаю об этом как о нарушении приказа, – возразил он.

– Инспектор ничего не узнает, если только ты сам ему не скажешь. Потому что я – можешь не сомневаться – не стану трепать об этом языком.

И Нката нехотя сдался, особенно после того, как напарница напомнила ему, что на подъездной дорожке стоит «Фольксваген Джетта» Клэр и ждет, чтобы им воспользовались. А значит, ей самой не нужно во второй раз клянчить у коллеги-сержанта ключи от его бесценной «Тойоты». Подбросив Барбару к дому Клэр на Бимпорт-стрит, Уинстон покатил дальше в Шерборн.

А Хейверс принялась мысленно перебирать сценарии предстоящей встречи с Алистером и Шэрон. Она сделала пару-тройку звонков, после чего решила, что от разговора с любовницей толку будет куда больше, чем от неверного муженька. Ведь если тому было что терять в случае развода с Каролиной Голдейкер, Шэрон, наоборот, только выиграла бы, если б Каролина вдруг навсегда исчезла из кадра.

Ее фамилию Барбара выяснила в одной из булочных. Сделать это было парой пустяков – в бизнесе Алистера Шэрон Холси оказалась далеко не последней фигурой. Зная фамилию, узнать адрес тоже не составило труда. Быстро найдя его в телефонном справочнике, Хейверс выехала в нужном направлении.

Сначала она позвонила Шэрон домой и от автоответчика узнала номер ее мобильника. По словам миссис Холси, в данный момент та уехала в Суонидж, где должна была проверить качество новой продукции пекарни Маккеррона. После этого она собиралась вернуться в Уорхэм, где в час дня готова была встретиться с сержантом Хейверс. Разговаривала эта женщина очень даже приветливо, подумала Барбара, как будто была уверена, что ей нечего опасаться. Либо она знала: доказать, что азид натрия попал в тюбик зубной пасты ее стараниями, невозможно, либо и впрямь была невинна, как младенец. Тем не менее она даже не поинтересовалась, с чего это вдруг с нею хочет поговорить детектив из Скотленд-Ярда. Любопытно, очень даже любопытно…

Барбара взяла в кухне ключи от машины Клэр. Хотя «Джетта» и была старенькой, завелась она с первого раза, а сама поездка в Уорхэм оказалась вполне приятной. Дорога пролегала через лощины и покатые, поросшие травой склоны меловых холмов, уходя на юг, в направлении полуострова Пурбек, знаменитого своим известняковым плато. Прямой дороги не было, и сержант была вынуждена постоянно вилять то вправо, то влево среди долин и усеянных фермами холмов, пока, наконец, не доехала до речки Фром.

Встреча была назначена у военного мемориала. Шэрон Холси сказала, что в руках у нее будет сандвич. По ее словам, у нее такая привычка – всякий раз, бывая в этом городке, посещать мемориал, где она нередко устраивала дневной перекус.

Найти мемориал было легко – нечего делать. Тот располагался на Норт-стрит рядом со старой церковью и по другую сторону улицы от кондитерской, в которой Холси должна была провести весь день, проверяя качество продукции пекарни своего любовника.

Глядя на нее, Барбара никогда бы не подумала, что эта невзрачная, словно мышка, невысокая женщина, сидевшая среди венков, может быть разрушительницей семейного очага. В ее представлении любовницы женатых людей были нагловатыми блондинками, которых природа щедро одарила женскими прелестями, благодаря чему они и были способны сманить от законной супруги любого мужика. Считалось, что загнанным жизнью, увядшим женам даже нечего с ними тягаться.

В данном же случае все преимущества были на стороне Каролины Голдейкер. Несмотря на ее телеса – кстати, о-го-го какие! – у нее были роскошные, густые и блестящие, волосы, превосходная кожа, выразительные темные глаза, красивые руки и пышный, соблазнительный бюст. А вот на Шэрон Холси вряд ли бы кто положил глаз даже на необитаемом острове, будь она там единственной женщиной посреди целого племени сексуально изголодавшихся мужиков.

Нет, от семейного очага Алистера Маккеррона влечет к ней отнюдь не внешность, сделала вывод Барбара. Эта женщина либо была динамитом в постели, либо установила со своим работодателем Великую Духовную Связь.

Когда Хейверс подходила к ней с ордером в руках, начал накрапывать дождик. Когда же она открыла рот, чтобы представиться, небесные хляби разверзлись со всей силой.

– О господи! – воскликнула Шэрон и встала, сделав шаг в сторону от венков. – Так вы та сама полицейская? – уточнила она и предложила переместиться в церковь. По ее словам, та сейчас была открыта. Церквушка была старой, еще англосаксонских времен. Люди обычно приходят туда взглянуть на Лоуренса, сказала она.

Барбара понятия не имела, что это за Лоуренс, однако двинулась следом за Холси.

Храм и впрямь был крохотным и простеньким, с единственным нефом. В его северной части высился пресловутый Лоуренс, который оказался Аравийским. Внушительное мраморное надгробие венчал его лежачий скульптурный портрет в столь любимых им арабских одеждах.

Вообще-то он похоронен не здесь, шепотом сообщила Шэрон Холси. Просто его здесь помнят, как и тех солдат, чьи имена высечены на мемориале.

– Я думала, он был повыше ростом, – заметила Хейверс, глядя на лежачую статую в арабских одеждах, прижимающую к груди кинжал.

– Это потому что вы видели фильм, – сказала ей Шэрон.

– Да, в фильмах обычно все не так, – согласилась Барбара.

– Ага, сплошные погони, стрельба и автомобильные катастрофы.

– Именно, как будто их снимают исключительно в расчете на подростков.

– Наверное, так и есть, – согласилась миссис Холси.

Отвернувшись от памятника, она ясными глазами посмотрела на свою новую знакомую и спросила:

– О чем вы хотели со мною поговорить? Я позвонила Алистеру, чтобы посоветоваться с ним. Потому как единственное, что пришло мне в голову, – что это как-то связано со смертью Клэр Эббот.

– И жизнью Каролины Голдейкер, – в свою очередь, добавила Барбара. – От ее сына Чарли нам стало известно, что вы отбиваете у нее мужа.

– Вот как? – Шэрон покраснела.

– Вы, конечно, можете солгать мне, – продолжала сержант, – но у соседей имеется дурная привычка все замечать. И когда они видят, что мужчина то приходит, то выходит, то остается на ночь, да еще если это продолжается какое-то время…

– Я даже не пытаюсь это скрывать, – сказала Холси. – Просто… вы так нехорошо выразились. Отбиваю. Как будто это грязь и разврат. А это не так.

– Думаю, что нет. Скорее, чувства, сердца и цветы. Или сигарета, выкуренная на двоих после сами знаете чего, когда, устремив взгляд в потолок, вы задаетесь вопросом, сколько так еще будет продолжаться, если один из вас не предпримет радикальных шагов. Ну, вы понимаете, о чем я.

Шарон нахмурилась. Откровенность Барбары не столько оскорбила ее, сколько повергла в растерянность.

– Вы всегда так прямолинейны? – спросила она.

– Да, когда дело касается убийства.

Холси отошла и села на скамью перед маленькой боковой часовней. Остатки росписи на стене как бы намекали на ее саксонскую древность.

В руках у Шэрон по-прежнему был начатый сандвич, но, похоже, аппетит ее испарился. Порывшись в объемной сумке, она вытащила обертку и бережно завернула в нее остатки еды, как будто пеленала на ночь младенца. Хейверс подсела к ней на скамью, хотя было видно, что ее собеседнице не очень приятно делить с нею свое личное пространство.

– Если это все из-за смерти Клэр Эббот, то мы к ней не имеем ни малейшего отношения – ни я, ни Алистер, – сказала Шэрон. – Он говорил мне, что к ним приходила полиция, поговорить с ним и с Каролиной. И – да, вы были правы, говоря про сигарету. Но я не была знакома с Клэр Эббот, а Алистер если и знал ее, то лишь потому, что Каролина у нее работала. Да, Клэр устроила поминовение Уилла, и мы с нею тогда познакомились, потому что я тоже получила приглашение на церемонию открытия, как и все остальные работники фирмы. Но это всё.

– Все, что касается Клэр, но не Каролины, – уточнила Барбара.

– Я уже сообщила вам правду. Мы с Алистером… Это никакой не разврат, даже если по вашим словам так выходит.

– Хорошо. Делаю мысленную зарубку. Это не разврат. Мужчина, женщина, созданы друг для друга, истинная любовь больше, чем весь остальной мир. Поняла. Но почему я тогда здесь? Не из-за любви же? Вернее, лишь частично из-за любви. Потому что вторая половинка – это убийства, и не важно, кто был истинной жертвой, Каролина или Клэр Эббот.

Губы Шэрон – бесцветные, как и все остальное в ней – раскрылись и сомкнулись снова.

– А нельзя ли поточнее, если можно? – осторожно спросила она спустя пару секунд.

– Можно. Убийца прибегнул к яду. Его источник – набор туалетных принадлежностей Каролины, но не самой Клэр. Каролина передала его Клэр и…

– То есть Каролина…

– И Клэр им воспользовалась. Раз – и нет человека. Одна загвоздка, насколько мы можем судить, – ни у кого не было повода ее убивать. А вот если предположить, что потенциальной жертвой была Каролина? Скажу честно, за то короткое время, пока мы с нею общались, она показалась мне не слишком симпатичной особой. Я также вынуждена признать, что постепенно мне становится ясно, почему кто-то мог пожелать распрощаться с нею навсегда. Надеюсь, вам понятно, что вы и ее муж стоите в этом списке первыми. Ведь это вы отбиваете ее… ой, простите. Опять сорвалось с языка. Извините.

Барбара пару секунд помолчала, подыскивая другое выражение, после чего продолжила:

– Никого не стесняясь, крутите шуры-муры с женатым мужиком, причем так, что даже объявления в местной газете не требуется, все и так у всех на виду. Тогда не удивляйтесь, что это делает из вас обоих потенциальных подозреваемых. И вы, и он имели основания желать ее смерти, миссис Холси. «Ведь мы же должны быть вместе, дорогой?» Или «дорогая». По опыту знаю, когда дело касается мотива убийства, фразы вроде «раньше в моей жизни не было ничего подобного» говорят о многом.

Впрочем, нужно воздать этой Холси должное, подумала Барбара. Держится с редким достоинством. Лишь пригладила рукой подол клетчатой юбки и подоткнула его вокруг ног. Блин, из какого сундука она ее вытащила? Сама Хейверс уже давно – с собственного дня рождения, когда ей исполнилось десять лет – не видела ни на ком клетчатых юбок, разве что на школьницах и шотландцах.

– Можете называть как угодно то, что есть между мною и Алистером, – сказала Шэрон. – Я не собираюсь останавливать или переубеждать вас. Более того, я даже знаю, как это выглядит в ваших глазах. Будто мы шныряем по всяким кустам и лесочкам, выискивая укромные места для наших свиданий, чтобы все было шито-крыто.

– Нет, полагаю, что вы делали это открыто, миссис Холси, иначе откуда Каролине это знать? Если, конечно, она вас не застукала. Так застукала она вас или нет? Она вам угрожала? Или ему? Пыталась первой избавиться от вас?

– Это как?

– Не уверена, но, думаю, она могла бы пропустить Алистера через соковыжималку, чтобы при разводе получить от него все, что можно, а потом выкинуть его за ненадобностью в мусорный бак. Вот это было бы зрелище!

– То есть вы считаете, что все сводится к деньгам Алистера и его бизнесу, который он сам построил с нуля, а я задалась целью прибрать это все к рукам? Между прочим, мне вовсе не нужно, чтобы Алистер уходил от нее. Мы знаем, что значим друг для друга, и независимо от того, с кем он – с Каролиной или со мною, – наши чувства от этого не изменятся.

С этими словами Шэрон Холси встала, как будто собралась уйти. Барбара последовала ее примеру, чтобы не дать ей это сделать.

– А вы, я гляжу, миссис Холси, чудна́я пташка.

– Это как понимать?

– Вы говорите, будто вам все равно, бросит он жену, чтобы вам, наконец, удалось сойтись, или же останется с нею, а с вами будет встречаться лишь пару раз в неделю, чтобы выпустить пар. Мол, вам и впрямь это до фени. И вы хотите, чтобы я вам поверила?

– Можете верить во что угодно и называть это как угодно – шуры-муры, выпускание пара и так далее. Вы никогда никого не любили. Потому что, будь это не так, вы говорили бы со мной совершенно иначе.

С этими словами Шэрон шагнула мимо сержанта. Та оказалась перед выбором: или ничего не предпринимать, или же грудью блокировать ей путь. В конце концов, девушка решила, что на сегодняшний день сказано достаточно.

Стоял перед нею и выбор иного рода: поверить утверждениям этой женщины о якобы огромной и нежной любви между ней и мужем Каролины Голдейкер и пресловутом ее нежелании связывать себя с ним постоянными узами – или же раскопать правду совершенно противоположного толка. В последнем случае нетрудно предположить, как она или ее любовник подмешивают азид натрия в зубную пасту Каролины и кладут тюбик среди ее вещей.

В любом случае, в планы Барбары не входило откапывать искомую правду, выясняя у Шэрон Холси тонкости ее отношений с Алистером Маккерроном. И она не стала ее задерживать. Не пора ли нанести визит ее любовнику? Это даст возможность прогуляться по пекарне. Спрятать там смертельный яд – пара пустяков, особенно если учесть, что она уже там видела, заглядывая в окна, когда они с Нкатой проходили мимо.

Так что вперед и с песней, в пекарню, решила девушка и под моросящим дождиком вернулась в машину Клэр, которую оставила на Норт-стрит перед кафе. В меню заведения значились сандвичи с картошкой фри, а поскольку Нкаты рядом не было, Хейверс спокойно могла заказать это сомнительное угощение, не опасаясь ощутить на себе его неодобрительный взгляд.

Она уже было приготовилась нырнуть внутрь заведения, когда ее взгляд упал на переднее левое колесо «Джетты». Блин, да шина же плоская, как этот самый блин! Барбара, раскрыв рот, уставилась на него, после чего грязно выругалась. Может, подождать, когда погода изменится, а пока слопать вместо одного сандвича два, чтобы поднабраться силенок и самой заменить чертово колесо? Ведь кто занимается ремонтом на пустой желудок?

В конце концов, сержант вняла голосу долга. Откопав в сумке ключи Клэр, она открыла багажник в надежде обнаружить там запасное колесо.

Такового не оказалось. То есть место для колеса было – под плотной крышкой, которая закрывала собой полбагажника. Увы, внутри этого отсека размером с отсутствующее запасное колесо взору девушки предстало нечто совершенно иное. А именно нечто вроде небольшого сейфа, в котором на случай пожара обычно хранят ценные бумаги. Сердце сержанта моментально забилось быстрее. Барбара присмотрелась внимательнее – ага, а вот и замок! Тотчас забыв про сандвичи с жареной картошкой и сдувшиеся шины, она вытащила сейф из тайника. Разумеется, открыть его Хейверс не могла, ведь на нем был замок. Зато внутри ее сумки лежал небольшой конверт, который она всегда носила с собой, а внутри его был ключ.

Не церемонясь, сержант прямо под дождем вытряхнула содержимое сумки на мокрый тротуар. Быстро порывшись среди этого самого содержимого – начиная с сигарет и жвачки и кончая двумя карманными калькуляторами, полученными в подарок от банка, она, наконец, извлекла на свет божий пресловутый желтый конверт откуда-то из потрепанных листов чековой книжки, где тот застрял. Вытряхнув ключ на ладонь, девушка вставила его в замок сейфа.

Тот легко повернулся в замке. Бинго!

Барбара слегка приоткрыла крышку – открыть ее целиком не позволял дождь – и заглянула в щелку. Внутри оказался настоящий склад папок. Интересно, кому это могло понадобиться возить в багажнике сейф с бумагами? С ними ничего не стало бы, оставайся они все время дома. Объяснение напрашивалось лишь одно. Клэр Эббот хранила сейф в багажнике машины для того, чтобы его содержимое не попалось на глаза ее любопытной помощнице.

Ура! Выходит, что она – Барбара Хейверс – сорвала джек-пот.

Уорхэм, Дорсет

В этот день кафе отнюдь не страдало от наплыва посетителей, хотя, судя по его виду, оно не страдало от него никогда. Внутри все было потертым и изношенным – начиная с линолеума на полу и кончая ржавым вентилятором под потолком. Столы были стары, как мир, и все как один разные, что наводило на мысль о том, что их по дешевке приобретали на распродажах. Стулья же являли собой мебельную версию Лиги Наций.

Короче говоря, идеальное для нее место. Здесь можно, не привлекая к себе внимания, порыться в содержимом сейфа. И если только ее не выставят под дождь, она может позволить себе не спеша прочесть то, что покажется ей интересным.

Чтобы расположить к себе хозяина заведения, сержант Хейверс заказала как можно больше еды, добавив к уже облюбованным сандвичам тостик с чеддером, ветчинный салат и кусок пирога с ломтиком ананаса. Не первой молодости официантка, казалось, была по-матерински готова прокомментировать выбор Барбары и то, как тот способен отразиться на ее здоровье. Но, похоже, усталые ноги взяли верх, и, спросив «И пирог тоже?», она прошагала в кухню выполнять заказ.

Хейверс села за самый большой стол, тем более что в заведении, кроме нее, никого не было. Поставив сейф на одном его конце, она принялась извлекать из него содержимое – на ее счастье, папки для бумаг были аккуратно пронумерованы и помечены. Вскоре перед ее глазами уже лежал транскрипт интервью с Фрэнсисом Голдейкером, транскрипт интервью с Мерседес Гарза, аккуратно отпечатанные отрывки бесед с Гермионой Беннет, Линн Стивенс и Уоллис Говард и толстая папка, в которой оказались помеченные маркером распечатки полученных электронных писем. Все они были от Каролины Голдейкер в адрес Клэр Эббот. При виде них руки Барбары покрылись гусиной кожей.

Она хотела начать с электронных писем, но их было слишком много, и потому девушка решила для начала просмотреть интервью. Ожидая, пока ей принесут заказ, она начала с транскрипта из папки с именем Фрэнсиса Голдейкера. Сначала сержант быстро пробежала его глазами, выхватывая отдельные куски.

Как оказалось, папка содержала историю отношений Фрэнсиса и Каролины, рассказанную его собственными словами. Начиналась же эта история с описания того, где и при каких обстоятельствах он познакомился с женой. По его словам, это событие врезалось ему в память с первых же мгновений, когда он только увидел ее в баре.

«Она была прекрасна и, боже мой, так женственна, что я не мог отвести глаз от ее груди! Она как будто нарочно выставляла ее напоказ в глубоком вырезе какой-то деревенского вида блузки. Что, в общем-то, идеально для работы в винном баре – уже одним своим внешним видом она притягивала туда посетителей. Поначалу я принял ее за иностранку. Она и была похожа на иностранку. Она принялась расспрашивать меня про мою учебу, а поскольку та подходила к концу, я был только рад о ней рассказать. Я потом был там еще три-четыре раза, прежде чем мы с ней… простите за эвфемизм… мы с нею сошлись. Я чувствовал себя счастливчиком. Подумать только, она выбрала меня! Ведь ее хотели все, однако она никого и близко не подпускала к себе. Нет, с посетителями она всегда держалась дружелюбно, но никому не позволяла переступать черту. И все это знали.

Поэтому мне страшно льстило, когда она выбрала меня. Эго и все такое прочее. Она была совсем юной. Она сказала, что ей якобы двадцать один, но, как потом оказалось, ей было всего восемнадцать, и это едва не оттолкнуло меня из-за разницы в возрасте – больше десяти лет! Если честно, она мною восхищалась, и мне это было чертовски приятно. Да как и любому, наверное, было бы приятно на моем месте».

Далее следовало подробное описание развития их отношений, как это запомнилось тому, у кого брали интервью. Барбара бегло просмотрела еще несколько абзацев, пока ей в глаза не бросилась фраза «попытка самоубийства». Она тотчас же стала читать медленнее.

«…она сказала мне, что беременна. Я отнюдь не чувствовал себя угодившим в капкан, как можно было бы предположить; наоборот, я ощутил себя нужным. Поправившись после этой попытки, она предложила сделать аборт, но я видел, что на самом деле ей этого не хочется. Не хотелось и мне. В то время я подумал, что всегда мечтал жениться, и я все сильнее склонялся к тому, чтобы сделать ей предложение, к тому же нам было так хорошо в постели… Нет, конечно, только на этом брак не строится, но когда кровь кипит, остудить ее не так уж и легко, а здравый смысл, глядишь, уже упорхнул в окно.

В общем, брак казался мне единственно верным шагом, и я сделал ей предложение. Поначалу она колебалась, но я ее уговорил. Мы зарегистрировали наш союз в мэрии и стали жить вместе. Но по мере продолжения ее беременности стали открываться худшие стороны ее характера. Сначала я подумал, что виной всему гормоны, и попытался убедить себя, что со временем это пройдет, что после того, как ребенок появится на свет, она вновь станет прежней. Увы, этого не случилось».

Затем, на третьей странице, Хейверс в самом верху прочла следующее:

«…вогнала машину в дерево, и даже сегодня я не могу сказать, почему. Впрочем, я уже и тогда знал, что имею дело с чем-то нехорошим. Она сказала: да, я вогнала машину в дерево, потому что была зла на тебя. Ведь ты позвонил мне и сказал, что не приедешь к ужину. Она злилась на меня не за то, что я забыл предупредить ее, а именно за то, что позвонил. Она уже начала готовить ужин, и это было что-то особенное, и она была вне себя от ярости, что я его не попробую. И поэтому она вышла из дома, села в машину и на всей скорости вогнала ее в дерево, где потом нарочно бросила ее, чтобы я все это увидел. Скажу честно, после этого случая у меня с трудом получалось ладить с ней. И я самоустранился. Лишь молча наблюдал за нею, так как совершенно не знал, чего от нее ожидать».

Барбара закрыла папку и задумчиво побарабанила по ней пальцами. Да, что ни говори, а приходится признать: хотя Фрэнсис Голдейкер и рассказывал про свою бывшую жену, что наверняка представляло интерес для Клэр Эббот, сама эта история была антитезой романтической любви. Сержант попробовала представить себе нечто менее зловещее, чем Клэр Эббот, копающаяся в прошлом Каролины Голдейкер в поисках пикантных подробностей. Она вполне могла собирать информацию для второй части своей книги «В поисках мистера Дарси», для которой ей требовались новые факты, и чем больше, тем лучше.

Затем Хейверс открыла папку с именем Мерседес Гарзы и быстро пробежала глазами ее содержимое. Первый документ начинался так:

«Матери Каролины шестьдесят восемь лет. Моя просьба об интервью была воспринята с удивлением, однако не встретила отказа, как только я объяснила Мерседес, зачем мне хотелось бы встретиться с нею для конфиденциального разговора. Последнее, по ее словам, ее ничуть не удивило. И она приехала ко мне в Спиталфилдс».

За этим следовала история отношений матери и дочери, Мерседес и Каролины. А поскольку это был, по сути, психологический анализ этих отношений, Барбара предположила, что предыдущая папка никоим образом не связана с книгой «В поисках мистера Дарси». Ведь насколько ей было известно, этот опус не затрагивал тему отношений матерей со своими детьми. Выходит, что это что-то вроде попытки разработать новую тему? Или что-то еще?

В этот момент девушке принесли часть ее заказа: сэндвичи с чипсами и сырный тостик. Причем и то, и другое было на пластиковой тарелке, украшенной по краю картинками кроликов, с аппетитом уплетающих свои вегетарианские деликатесы и, вероятно, призывающих следовать их примеру. Проигнорировав ушастых, Барбара заказала себе коричневый соус, кетчуп и солодовый уксус – ведь заранее не знаешь, что из этого превратит банальные сандвичи в изысканное удовольствие для гурмана. В общем, она взялась за сандвичи и заодно перешла к папке с распечатками электронной почты.

Сержант понимала: чтобы прочесть их все, ей потребуется не один час, и поэтому она решила выбрать самые интересные. Обмакнув сандвич в коричневый соус и откусив от него приличный кусок, Хейверс оценила ощущения вкусовых рецепторов, добавила кетчупа и погрузилась в чтение распечаток, выбрав наугад парочку из начала, две-три из середины и несколько из тех, что находились ближе к концу. Так ей было проще заметить изменения, как в их тоне, так и в содержании, хотя дальнейшие изыскания показали, что изменения в тоне отнюдь не были последовательными, напоминая, скорее, американские горки – то взлетали вверх, то падали вниз, причем без какой-либо видимой закономерности.

Послания начинались в любезной манере: одна женщина писала другой, с которой познакомилась совсем недавно. В таких письмах Каролина Голдейкер обычно выражала свое восхищение Клэр Эббот, как писательницей, лектором и феминисткой. Судя по всему, адрес электронной почты ей дала сама Клэр после лекции в Шафтсбери – в письме упоминалась Женская лига, а его дата была более чем двухлетней давности. Каролина также выражала свое якобы искреннее удивление тем, кто Клэр ей ответила. Дальше следовали строки: «Когда я думаю о том, чего достигли вы, и сравниваю это с моей жизнью, в которой мне похвастаться нечем» и прочие жалобы на несправедливость этого мира. Барбара даже поморщилась. Однако из последующих писем вскоре стало ясно – несмотря на их дружеский и даже легкомысленный тон, – что Каролина закидывала удочку в расчете получить работу. И хотя то, что девушке было известно о Клэр, равно как и ее впечатления от личной встречи отнюдь не свидетельствовали в пользу того, что феминистка на эту удочку клюнула, она, тем не менее, была склонна думать, что поначалу Эббот решила, будто судьба послала ей милую, хотя и болтливую уборщицу, в которой она, в общем-то, действительно нуждалась.

Так что Каролина Голдейкер не лгала, когда утверждала, что начинала как «простая уборщица». Кстати, это был плюс в ее пользу, хотя он и не объяснял того, зачем Клэр понадобилось распечатывать ее электронные письма и, более того, хранить их под замком в багажнике машины.

Далее, спустя десять месяцев, стали заметны первые изменения в тоне посланий. Что-то с уборкой дома пошло не так. Вопрос об ущербе был встречен дерзкой репликой: «Если вас, Клэр, не устраивает моя работа, я могу хоть сейчас вернуть вам ключи».

По всей видимости, Эббот ответила резко, хотя самого письма в папке Барбара не обнаружила. Однако за ним последовало ответное, в духе: «Так вы обвиняете меня во лжи!», а за этим еще одно – длинное и написанное в половине четвертого утра. Каролина – пьяная? или что-то приняв? или будучи в истерике? или в подражание Генри Джеймсу? – накропала три страницы про своего бывшего мужа, про самоубийство своего младшего сына, про женитьбу старшего, про его «омерзительную женушку Индию», а затем снова про мужа, который, по ее словам, «был не мужчина вовсе». Она явно завелась, потому что дальше сравнивала себя с Клэр Эббот. По ее словам, той достались «все чертовы привилегии, Оксфорд и все такое прочее. Вы понятия не имеете, как унижаете людей. Или же вам нравится играть с ними, как вы играли со мной?» И так далее в том же духе, пока у Барбары голова не пошла кругом. Отдельные пассажи в этом письме были выделены желтым маркером, а на полях виднелись пометки «Тиммс 164» и «Фергюсон 610». Сочла ли Клэр нужным отвечать на это гневное обличение – было не ясно. По крайней мере, в папке такого ответа не было.

Более того, просмотрев распечатки, Хейверс поняла, что ответов – если таковые и были написаны – здесь не хранилось. В случае данного конкретного письма, следом за ним шло нечто написанное Каролиной меньше чем через двадцать четыре часа. В этом новом своем послании она извинялась за то, что столь бесцеремонно выплеснула все свои комплексы и тревоги на Клэр. В частности, Голдейкер утверждала, что, печатая предыдущее письмо, она была сама не своя, и эту вспышку эмоций спровоцировала вовсе не Эббот своим вполне резонным вопросом, а телефонный звонок «извращенки Индии» о Чарли, ее теперь уже единственном сыне. Мол, та выразила свою озабоченность его подавленным настроением, а также отказом обратиться за помощью к психоаналитику. Индия опасалась, что депрессия может довести его до самоубийства, как это случилось с его братом.

«Это совершенно сломило меня. Когда я написала вам, у меня только что состоялся разговор с нею, – объясняла Каролина. – Прошу вас, простите меня. Работать у вас – единственный для меня способ постоянно не думать про Уилла. Иначе мне просто не выжить».

Барбара вновь посмотрела на предыдущее письмо, отправленное в три тридцать утра. Каролина только что разговаривала с Индией по телефону? Это в половине четвертого? Как-то сомнительно. Поверила ей Клэр или нет – неважно, так как через пару часов письма Голдейкер снова пришли в норму. Странно, хотя обе женщины виделись практически каждый день, Каролина писала так, как будто их разделяли многие мили, и они играли в друзей по переписке. Она писала своей работодательнице ежедневно. Последующие пятьдесят с лишним писем были вполне безобидны, пока что-то вновь не вывело ее из себя. На тот момент Каролина уже поднялась по работе на ступеньку выше – из уборщицы была повышена до экономки и поварихи. Внимательно вчитавшись, Барбара выяснила, что на сей раз Клэр высказала свои претензии по поводу поданного ею ужина: «Рыба была слегка с душком». По всей видимости, именно эта фраза подтолкнула ее помощницу выплеснуть все, что она об этом думает, на целых две страницы: «Давайте посмотрим, как вы используете меня и как других людей, потому что вы именно такая, вы привыкли использовать людей. Вот что я узнала о вас, и не только ЭТО».

Она буквально пылала праведным гневом, сочиняя послание, в котором перечисляла все грехи Клэр Эббот, самым страшным из которых были ее отношения с братом. Тот обратился к ней за финансовой помощью, «но вы ему отказали, так как не можете простить его, потому что вы единственная на всей планете, кому дозволено страдать, не так ли, Клэр? Вы поступаете так, как будто вы первая, у кого есть брат, который забрался к вам в постель. Поэтому позвольте спросить вас: вы хотя бы представляете себе, что такое быть изнасилованной собственным отцом? Нет, вы даже не представляете, потому что ваш брат не изнасиловал вас, а лишь сунул пальцы, куда не следует; вы же решили, что это самое худшее, что только может с кем-то случиться».

Сама она регулярно подвергалась сексуальным домогательствам со стороны собственного отца, утверждала Каролина. Когда же, не выдержав, она обратилась за защитой к матери, «вы представляете что это такое, когда ваша собственная мать вам не верит. Конечно, откуда вам это знать? Поэтому, когда я совершаю промашку с какой-то там чертовой рыбой, это сразу же говорит, что вы за человек, Клэр. Вам наплевать на других людей. Жаль, что я раньше этого не знала. Эх, знай раньше, я никогда бы не пошла работать к такой эгоистке, как вы, самовлюбленная вы дура!».

Слово самовлюбленная было обведено черным, а на полях нацарапано еще одно имя и цифры «Коули 242». Если Клэр и ответила на это сумбурное послание, в папке ее письма не оказалось.

Как и в предыдущих случаях, назавтра последовали извинения. На сей раз это было нечто в духе того, что «я неверно поняла, что вы имели в виду, говоря про рыбу, что она с душком. Я купила ее свежей, и потому решила, что вы хотели сказать мне, будто я, в отличие от вас, не знаю, какой должна быть свежая рыба. Я не могу объяснить, почему я так подумала. Наверное, это как-то связано с Фрэнсисом и его вечными отказами помочь Уиллу, когда тому требовалось лишь небольшое хирургическое вмешательство… Боже, я не могу поехать туда и написать про Уилла! Наверное, я схожу с ума».

Дочитав послание до конца, Барбара медленно выдохнула, думая не только о письмах, но и о пометках на полях.

Она представила себе, каково было бы ее будущее в полиции, если б она – вдобавок к уже имеющимся проступкам, коих было немало – строчила вышестоящим офицерам одно оскорбительное послание за другим. Что ни говори, а странно, что Клэр не уволила эту нахалку. Более того, вместо того, чтобы дать ей коленом под зад, она возлагала на нее все новые и новые обязанности и допускала в свой феминистский кружок. Единственное объяснение, какое было у Хейверс на данный момент, сводилось к тому, что у Голдейкер имелся на хозяйку какой-то компромат, которому она грозилась дать ход в случае своего увольнения.

Барбара быстро пролистала последние несколько писем. К этому времени она уже разделалась с сандвичем и сырным тостиком, а ветчинный салат давно уже терпеливо дожидался своей очереди. Девушка попросила принести ей чаю, и на сей раз официантка проявила удивительную расторопность. Добавив в чай молока и сахара, сержант попросила завернуть ветчинный салат, так как она, пожалуй, возьмет его с собой. Допив несколькими глотками чай, а заодно отправив в желудок кусок пирога с ананасом, Барбара принялась читать дальше.

Алистер Маккеррон, докладывала хозяйке домоправительница, завел интрижку с «этой шлюшкой Холси, которая наверняка сосет ему член за пятерик, потому что он, уж поверьте мне, ни за что не даст больше». Хотя Каролина и застукала их после работы на полу пекарни – «ее на коленках, а он лишь стоял и довольно ухмылялся, потому что использовал ее так, как использовал меня в те дни до того, как я застукала его с няней моих детей, а ведь той, бог мой, было всего девятнадцать, но Уилл был в кухне, а они спрятались в кладовке. Клянусь, вам вряд ли будет приятно узнать, что мой маленький сын рассказал мне про то, что видел, чем они занимались, а ведь ему было всего восемь лет! Не знаю, почему я до сих пор его не бросила, потому что, уж поверьте мне, с таким мерзавцем, как он, никакая нормальная женщина не станет связывать себя серьезными отношениями». Ее муж заявил, что «не расстанется с этой похотливой дурой, что это все равно, что отрезать собственную конечность. Он, конечно, употребил слово “рука”, но мы-то знаем, что на самом деле он имел в виду своего лучшего дружка, что торчит у него между ног».

Этот пассаж также обильно сопровождался разного рода пометками, именами и цифрами. Но теперь к ним добавились написанные карандашом комментарии, по всей видимости, сделанные рукой самой Клэр Эббот. В основном, это были сокращения вроде уд., выбр., доб., с.о. с. Они, а также имена и цифры, внезапно навели Барбару на мысль, что, вполне возможно, Клэр поощряла эти послания, чтобы Каролина писала ей, изливая в них душу. По их количеству и содержанию было не похоже, чтобы писательница потребовала прекратить это делать.

«Теперь он пьет, причем каждый вечер, Клэр». Так начиналось последнее письмо, на которое посмотрела Барбара. «И как он при этом умудряется утром вставать и работать в пекарне, как до сих пор ничего там не спалил, для меня великая загадка. Потому что, уж поверьте мне, я не намерена ему помогать, пока он не избавится от этой сучки. Чего он, конечно же, не собирается делать. Она ждет, когда он бросит меня. Но он-то знает: пусть только попробует, как получит от меня за все! Я отдала ему мою жизнь, и вот как он отблагодарил меня. Впрочем, он всегда был такой. Не прошло и пары лет, как мы поженились, а он уже начал водить девок в свой магазин на Уайткросс-стрит. Я случайно это обнаружила, когда занесла ему туда ленч. Он же заперся изнутри, хотя я точно знала, что он там. В общем, я кулаком разбила стекло и застукала его со спущенными брюками, а эта сучка знай себе ублажала его. Думаю, вам понятно, как херово ему было, тем более что его бесценный пол был забрызган кровью его собственной жены. Слышали бы вы, что он потом наплел медикам из «Скорой»! Мол, я чем-то сильно расстроена и потому порезала себя, и за мною нужно хотя бы несколько дней наблюдать, чтобы я, не дай бог, снова чего не натворила. Ежу понятно, что все это время он днем и ночью трахал эту сучку няню. Черт побери, я не помню ее имени, она вечно порхала туда-сюда, вернее сказать, это его член порхал в ней туда-сюда, и когда я вернулась домой, то застукала их в собачьей позе, а Уилл и Чарли наблюдали за ними, как будто это была телепередача…»

Барбара оторвала глаза от листка. Ощущение было таким, будто ее глазные яблоки вот-вот начнут кровоточить. К чему все это? Этот вопрос рикошетом носился и скакал в ее мозгу, словно шарик от пинг-понга. Что вынуждало автора этих строк выплескивать на бумагу всю эту грязь? Все эти омерзительные интимные подробности – реальные или вымышленные? И что, пожалуй, еще важнее, учитывая, чем все это закончилось, – что вынуждало получателя писем читать весь этот бесконечный поток гнусностей и даже не пытаться его остановить?

Чувствуя, как в голове у нее рождается ответ на эти вопросы, сержант принялась складывать папки в сейф. В самом низу под ними оказалась флэшка, и Хейверс сразу поняла ее назначение. На ней можно было хранить копии файлов с рабочего компьютера. А можно просто хранить файлы, пряча их от посторонних глаз, если к вашему компьютеру имеет доступ кто-то еще.

Нужно срочно ехать назад в Шафтсбери, решила Барбара. Необходимо выяснить, что же было так важно для Клэр, что она опасалась хранить это дома, как, например, эти запертые в сейфе папки, чье содержимое она только что изучала.

Спиталфилс, Лондон

Индия была тронута тем, что Нэт хотел, чтобы она увидела место его нового проекта. И когда он спросил, найдется ли у нее время встретиться с ним там во второй половине дня, она тотчас же ответила согласием. Последний клиент был у него в половине четвертого, а у нее имелась своя, в основном бумажная, работа, но она решила, что та подождет до завтра. Ранние осенние сумерки означали, что ей нужно успеть к месту не позже пяти.

Добраться туда было несложно: пояснения Томпсона были четкими, как и он сам. Эллиот на такси добралась до остановки метро «Шордич», откуда прошла пешком к Хантон-стрит, вдоль которой выстроились ряды унылых кирпичных домов. На северной стороне улицы они соприкасались со школьным двором. Здесь, судя по радостным детским голосам, в гуле которых угадывались также и голоса родителей, только что закончился очередной учебный день.

Дома вдоль улицы были старыми, крошечными и в жутком состоянии: они явно не ремонтировались годами. Сложенные из красного лондонского кирпича, их стены за многие десятилетия закоптились так, что теперь их первоначальный цвет было не узнать. Индии было понятно, зачем они понадобились Нэту. Их решено было скупить на снос, чтобы потом на их месте возвести многоэтажную башню. Это куда выгоднее, чем капитальный ремонт ветхих домов, будь они хоть трижды историческим наследием.

Ведь кому, если человек в своем уме, захочется здесь жить? Достаточно взглянуть на эти жалкие и бесполезные клумбочки под окнами, облупившиеся входные двери, дырявые, как решето, крыши…

Натаниэль ждал подругу перед одним из таких убогих палисадничков в обществе молодой женщины. Оба были в касках – необходимый атрибут любой стройки, – хотя, по большому счету, никакого строительства там не было и в помине. По крайней мере, снаружи домов Индия ничего такого не заметила.

Кстати, один из домов, похоже, был заселен. Когда Эллиот двинулась по дорожке, из его дверей попыталась выкатить коляску женщина в индийских шароварах. Нэт поспешил ей на помощь.

Заметив Индию, он с улыбкой кивнул ей, однако сначала помог вытащить коляску, после чего вернулся к молодой женщине, которую представил своей подруге как архитектора-стажера Викторию Прайс.

Она очень даже хорошенькая, подумала Индия: высокая, спортивного вида… А еще она явно была неравнодушна к Томпсону, cудя по тому, какими глазами смотрела на него и как улыбалась ему. Они с Нэтом быстро договорились о следующей встрече, после чего Виктория сняла каску, выпустив на свободу пышную гриву волос, которые тотчас же упали ей ниже плеч. Затем она вытащила смартфон и сделала в нем пометку.

К следующей их встрече, сказала архитектор, чертежи уже будут готовы, а пока, может, есть смысл пригласить ландшафтного дизайнера? Пока еще рано, ответил с улыбкой Натаниэль. Виктория в ответ расцвела и зашагала прочь, и Индия отметила про себя, что ее туфли совершенно не подходят для стройки – на таком высоком каблуке – и что к сорока годам эта барышня окончательно испортит себе ноги. Пока же они делали ее похожей на длинноногую супермодель.

– Какая куколка, – сказала Эллиот, когда Прайс уже не могла ее слышать.

– Согласен, – ответил Нэт. – Жаль только, что это единственное ее достоинство.

Индия вопросительно посмотрела на него.

– Боюсь, во всем ее теле нет ни единой творческой жилки. Но зато она очень милая и, главное, старательная. Никак не могу на нее пожаловаться, даже если б и хотел, – объяснил Томпсон.

– Значит, не очень хочешь, – поддразнила его подруга, но он никак не отреагировал на ее подначку. Даже не улыбнулся.

– Давай я тебе тут все покажу, – сказал Натаниэль вместо этого и повел ее дальше, с деловым видом давая на ходу пояснения, как будто она была репортером или просто любопытной знакомой.

Почему-то это настораживало. С другой стороны, подумала Индия, в отличие от нее, Нэт все еще на работе. Наверное, точно в такой же манере она бы показывала клинику, в которой работала.

Ей окончательно стало ясно, зачем ее друг пригласил ее сюда, когда они оказались внутри одного из пустых домов. Он провел ее по выпотрошенной постройке, поясняя, как та выглядела бы, если ее отремонтировать изнутри. Завершив свою пятиминутную экскурсию, Нэт, вместо того, чтобы снова выйти на улицу, остановится у входной двери и сказал:

– Надеюсь, ты поняла: у меня было несколько причин пригласить тебя сюда.

Индия изобразила наивность.

– Я поняла лишь одно: ты пригласил меня сюда, чтобы я посмотрела, чем ты занимаешься.

– И это тоже, – согласился Томпсон, – но не только.

– Виктория Прайс?

Нэт смутился, что, в принципе, ей было по-своему приятно видеть.

– Ты хочешь сказать, у меня к ней сердечный интерес? – уточнил он. – Боже мой, нет, конечно! Она совершенно не в моем вкусе.

– Мне казалось, она во вкусе любого мужчины.

– Только не в моем.

– Рада это слышать.

Натаниэль даже не улыбнулся, и Эллиот тотчас же стало не по себе. По коже у нее как будто пробежал мороз, который затем холодной стеной встал между ними. Почему-то Нэт не торопился открывать входную дверь – наоборот, сунув руки в карманы, он привалился к ней спиной.

– Дело в том, Индия… – начал он. – Я не знаю, как это лучше объяснить, поэтому я просто это скажу…

Женщина зябко поежилась.

– Что-то не так?

– И да, и нет. Но дело в том… я не хочу остаться с разбитым сердцем. Я долго думал и в конце концов решил, что нам следует немного остыть.

Эллиот нахмурилась. Внезапно у нее из-под ног как будто выдернули ковер. Более того, ей не пришлось долго гадать, чьих это рук дело.

– Это все из-за Каролины? – спросила она. – Из-за того, что она живет у меня?

– И это тоже.

– Нэт, пойми, мне она тоже там не нужна. Я ее не приглашала. Я лишь терплю ее присутствие, потому что Чарли…

– Вот именно, – перебил ее Томпсон. – Чарли. Я знаю, ты делаешь это ради Чарли. Именно ты и Чарли и все, что касается вас обоих, и вынудили меня принять то решение, какое я принял. Пойми, дорогая моя, я же вижу: ты пока не готова к тому, что я тебе предлагаю, и я не хочу тебе ничего навязывать.

– Ты ничего мне не навязываешь. Это ты про Рождество? Ты хотел, чтобы мы вместе съездили в Шропшир? Ты обижен, что я еще не сказала «да»?

– Не только это.

Мужчина отвернулся к мутному окну, покрытому чем-то вроде слоя тонкой защитной пленки, и сокрушенно вздохнул.

– Я люблю тебя, Индия, но не знаю, что делать дальше. Если оставить все так, как есть, боюсь, что в конце концов меня ждет разочарование, чего я, если честно, пытаюсь избежать.

– Что именно?

– Хм…

– Ты сказал, что если мы оставим все так, как есть. Что именно?

– Ты сама знаешь, что.

– Чарли и его мать?

Эллиот пересекла комнату. Та была такой крохотной, что ей потребовалась лишь пара шагов. Встав напротив своего любимого, она положила руки ему на плечи и заглянула в глаза.

– Это лишь одолжение с моей стороны. Я делаю это для него, как для друга. Квартирка Чарли такая тесная, и к тому же он там принимает пациентов…

– Ты мне уже говорила. Однако не скажу, чтобы это что-то для меня меняло.

– …и, Нэт, дорогой, пожалуйста, отметь, что я совершенно машинально, без всякой задней мысли сказала «квартирка Чарли», а не «наша квартира», потому что между мною и им больше нет ничего «нашего». Я не собираюсь возвращаться к нему. Но после того, что случилось в последние годы – смерть брата, то, как сам он тяжело переживал эту смерть… Боже мой, Нэт, ты же видел его мать! Она была бы только рада, если б Чарли никогда больше не смог принимать самостоятельные решения. Это дало бы ей безграничную власть над ним. Сейчас я вижу это даже лучше, чем когда мы с ним были вместе. Теперь мне понятно, что ей всегда хотелось, чтобы он был плохим братом. Он им и был. Ей всегда хотелось, чтобы он был плохим мужем, и вновь это было так. Теперь же ей хочется, чтобы он потерпел фиаско в своей карьере. В этом случае он был бы вынужден вернуться в Дорсет, как и его брат. А уж там она снова вопьется в него зубами и когтями и никогда не выпустит.

– Это вряд ли. Он же взрослый человек.

– О, ты ее не знаешь! Ты даже не представляешь, как она унижала меня, когда мы с ним были женаты.

– Вы и сейчас женаты.

– Пока…

– Верно. И поэтому я пытаюсь сказать тебе, что когда для тебя все изменится…

– Нет! Ты не слушаешь меня, а я требую, чтобы ты выслушал. Если, взяв на несколько дней Каролину к себе, я хотя бы немного помогу Чарли, то как я могу ответить ему отказом? Но это вовсе не означает… я не хочу, чтобы ты подумал, будто это означает…

К глазам подступили слезы, но женщина дала себе слово, что не расплачется. «Боже, как это унизительно!» – подумала она. Индия чувствовала себя этакой школьницей, чей бойфренд пытается от нее избавиться. «Что он хотел сказать на самом деле? – задалась она мысленным вопросом. – Какого обещания от нее ждал?»

– Я не переживу, если ты уйдешь из моей жизни, – наконец решилась сказать Индия, – тем более сейчас, когда я только-только тебя нашла.

Натаниэль на миг закрыл глаза, а когда открыл их, то поднял руку и нежно пробежал пальцами по ее волосам – совсем легонько, так, что она почти не почувствовала его прикосновения.

– Я хочу, чтобы ты была той постоянной точкой, к которой бы я всегда стремился, – сказал он.

– А я и есть эта точка, – ответила она. – Я твоя в той мере, насколько это сейчас возможно, и ничто не способно этого изменить. Я твоя и телом, и душой, я живу тобой, я та женщина, которая хочет быть с тобой и только с тобой.

Натаниэль притянул ее к себе и жарко поцеловал. Индия ответила на его поцелуй с не меньшей страстью.

– Да, – прошептал он. – А я хочу быть с тобой.

Будь они в каком-нибудь другом месте, Эллиот сорвала бы с него одежду, так страстно ей хотелось доказать ему правдивость своих слов. Но здесь, в этой грязной развалюхе заняться среди этих стен любовью значило бы оскорбить саму любовь, которую она питала к Нэту. Однако, когда его руки скользнули по ее телу, высвобождая его от пуговиц и застежек, когда они приподняли подол ее юбки, женщина слепо потянулась к нему. Вернее, к молнии его брюк. Место, где они находились, внезапно перестало играть какую-то роль.

Неожиданно на дорожке между домами послышались чьи-то шаги. А потом…

– Индия? Ты здесь?

Они с Нэтом мгновенно окаменели.

– Индия?

«Боже мой! – подумала Эллиот. – Чарли. Но как?..» И внезапно она не только все поняла, но и увидела мысленным взором. Пока сама она была в ду́ше, Каролина, воспользовавшись моментом, на цыпочках прокралась во вторую спальню, в которой Индия спала на диване, разделявшем комнату на жилую и рабочую зоны. Здесь она быстро просмотрела сообщения на ее мобильнике и отметила все, чем можно воспользоваться, чтобы навредить ей.

Прочтя сообщение Нэта, Голдейкер узнала из него, а также из ответа бывшей невестки, где та будет и в какое время, о чем тотчас же доложила Чарли, причем так, что тот счел своим долгом броситься сюда с Лейден-стрит, чтобы… Чтобы что? Кто ведает… Эллиот знала лишь то, что он там, снаружи, нервно расхаживает по тротуару и с тревогой в голосе зовет ее.

– Какого черта! – воскликнул Нэт, отпуская ее, после чего быстро привел в порядок одежду.

«Не надо, – хотела она сказать ему, – давай дальше». Как будто акт любви в ветхом, полуразрушенном доме был для него неким священным действом, которому не могло помешать даже присутствие Чарли.

– Индия, ты здесь? – продолжал звать ее бывший муж.

Женщина затаила дыхание. Вряд ли он станет дергать дверные ручки, рассчитывая заглянуть внутрь. К тому же она приехала сюда на такси, и все, что им сейчас остается, это тихонько ждать, когда Чарльз уйдет.

Но, похоже, Томпсон был иного мнения.

– Твоя одежда, – сказал он таким тоном, как будто приказывал ей привести себя в порядок, как уже сделал это сам. И, как всегда, она послушно выполнила то, что ей было велено: застегнула все пуговицы и аккуратно заправила блузку. Вскоре Нэт открыл дверь и вышел вон, и его подруге ничего не оставалось, как последовать за ним.

Голдейкер стоял в дальнем конце вереницы домов и уже собирался было повернуть назад, когда в неухоженный палисадник перед домом шагнул Натаниэль, а за ним Индия. Чарли мгновенно замер на месте. Выражение его лица изменилось, и по этому выражению Эллиот тотчас же поняла: он клюнул на удочку своей мамаши.

– Что она сказала тебе? – едва не выкрикнула она.

Хотя зачем было спрашивать? Все и так понятно. «Дорогой, Индия сегодня днем направилась в нехорошую часть города, и я страшно за нее беспокоюсь, зная, что это за место. Не спрашивай меня, зачем ей это понадобилось, но судя по всему, у нее там с кем-то назначена встреча. Это место в сто раз хуже того, где жили Уилл и Лили. С ее стороны это такое легкомыслие! Я пыталась сказать ей, что идти туда одной, да еще под вечер… С нею там может случиться все, что угодно. Надеюсь, ты это понимаешь?»

Он понял и примчался сюда, где застукал не только ее, но и ее любовника. Вернее, бывшего любовника. Или кем теперь его называть? Потому что Нэт на ходу шепнул: «Поговорим позже». И прежде чем подруга успела сказать ему: «Стой! Не уходи!» или пустить в ход какую-нибудь женскую хитрость – по части которых она, увы, была не слишком сильна, – лишь бы он остался с ней рядом, как его словно ветром сдуло.

Томпсон ничего не сказал Чарли, не удостоив его даже кивком. Он просто зашагал в направлении Хантон-стрит, где чуть раньше Эллиот заметила его машину.

– Что она наговорила тебе? – снова спросила Индия у Чарли. – Кстати, она упомянула, что рылась в моем мобильнике? Потому что только так она могла узнать, где я. И позволь спросить у тебя, как, по-твоему, приемлемо такое?

Чарльз шагнул к ней. По его лицу было видно: он отнюдь не рад тому, что помешал ей с Нэтом. Скорее, несчастен. Он отлично понимал: мать, как обычно, спровоцировала его, и ненавидел ее за это так же, как и его бывшая супруга.

– Как я могу сердиться на нее? – все-таки выдавил из себя он.

Индия пробежала пальцами по волосам, расчесывая пряди, спутанные ласками Нэта.

– Ради бога! – воскликнула она. – Неужели это так трудно?

– Как я могу сердиться на нее за то, что она желает мне только добра?

– И ради этого ей дозволяется даже лгать тебе? Дозволяется вторгаться в мою личную жизнь, чтобы потом придумать очередную уловку? Неужели тебя это не задевает?

– Конечно, задевает. – Голдейкер жестом пригласил женщину следовать за ним, и та машинально подчинилась. Чарли зашагал в том же направлении, в котором только что ушел Нэт, и Индия последовала за ним. Впрочем, что ей еще оставалось?

– Мне, конечно, неприятно, что она лгала мне, но мне понятны ее намерения, потому что они совпадают с моими. Я хочу вернуть свою жену. Я хочу вернуть мою жизнь. Мама это знает и хочет помочь мне в этом. Согласен, ее подход неуклюж и глуп. Вся эта ситуация неуклюжая и глупая. Неужели ты думаешь, что я хотел застукать вас вместе? Прервать то, чем вы там занимались?

– Зато она хотела, чтобы ты застукал нас. Она знала, что я встречаюсь с ним. Один бог ведает, что, по ее мнению, должно было произойти между нами на стройке! Но, что бы она ни думала, она хотела, чтобы ты стал тому свидетелем. Как это жестоко с ее стороны, Чарли! И если ты сам этого не понимаешь, то я даже не знаю, что на свете поможет тебе это понять. Что твоя мать…

– Я понимаю, – резко оборвал психолог бывшую жену. – Ты довольна. Я понимаю. Ее, тебя. Нэта. Всю эту дурацкую ситуацию. То, чем вы с ним занимались, когда я пришел сюда. Я все понимаю. Причем отлично.

Индия ощущала себя воздушным шариком, из которого выпустили воздух. Ей так хотелось быть с Нэтом, наслаждаться вкусом его губ, ощущать прикосновения его рук! А главное, чтобы он снова стал ее прежним, самым лучшим в мире Нэтом…

– Я больше не могу, – сказала она мужу. – Сегодня вечером я привезу ее к тебе.

С этими словами женщина посмотрела на часы, прикидывая, сколько времени у нее займет вернуться в Камберуэлл, собрать вещи Каролины и отвезти ее назад к сыну. По всей видимости, она должна была успеть туда к восьми, о чем Эллиот и сообщила Чарли.

– Индия, ты ведь знаешь, что у меня работа, – возразил тот.

– В таком случае, посели ее в гостиницу, – сказала его бывшая супруга. – Что ты и должен был сделать в самом начале. Зря я не настояла. Но сейчас с меня довольно.

– Дай мне время до завтра. Я свяжусь по телефону с Алистером и попробую уговорить его приехать за ней…

– Ага, теперь еще и Алистер! Только его мне не хватало! – возмутилась Эллиот. – Она сбежала от него, рассчитывая тем самым оторвать его от Шэрон, а заодно приятно провести время в Лондоне, вмешиваясь в нашу жизнь. Что она и делает. Больше видеть ее не желаю. Мне наплевать, как ты это сделаешь, лишь бы духу ее у меня не было. Причем уже сегодня вечером.

– Индия, пойми, у меня сегодня горячая линия по самоубийствам.

– Отмени ее.

– Ты же знаешь, что я не могу.

– В котором часу ты закончишь? К тому времени я соберу ее вещи и буду ждать у двери. Я тотчас же закажу такси. Найму машину с водителем. Что угодно, потому что всему есть свои пределы.

Чарли потер лоб, причем с такой силой, что у него даже побелели ногти, на которых лишь кое-где остались мелкие злые красные точки.

– Горячая линия продлится до двух часов ночи. Что я должен сделать потом? Приехать за ней? – спросил он, рассчитывая, что до Индии дойдет невыполнимость ее требования. Но та молчала, и психолог продолжил: – Давай я довезу тебя домой. Заодно по пути купим что-нибудь из еды, чтобы нам поужинать вместе с ней, прежде чем я уеду на горячую линию. Думаю, я успею. Ну, и заодно поговорю с ней. Завтра я сделаю все, чтобы она вернулась в Шафтсбери. Позвоню Алистеру. Посажу ее на поезд. В конце концов, отвезу ее туда сам. Обещаю тебе. Главное, потерпи ее еще одну ночь!

– Я не желаю…

– Я знаю. После всего этого, – Чарльз махнул в сторону старых домов. – Я все понимаю. Извини, я не хотел. Я не знал, что так получится. Я должен был заподозрить или хотя бы усомниться, но я этого не сделал. Поверь, я непременно поговорю с ней о недопустимости ставить нас обоих в дурацкое положение.

Индия позволила себе усомниться в этом. С Каролиной можно вести какие угодно разговоры, но толку от них ни на грош, если она что-то вбила себе в голову. С другой стороны, Чарли пообещал ей, что это будет последний вечер. А также что он доведет до сведения своей матери, как он зол на нее за то, что она выставила его идиотом.

– Ну, хорошо, – вздохнула Эллиот. – Но чтобы завтра ее не было.

– Спасибо тебе, – Голдейкер кивнул и добавил игривым тоном: – Кстати, ты криво застегнула блузку. А еще, как это ни прискорбно, потеряла одну сережку.

Виктория, Лондон

– Ты хотя бы знаешь, который час, кто бы ты ни был? – услышал в трубке Линли и тотчас понял, что разбудил человека. С другой стороны, откуда ему знать, который сейчас час в Веллингтоне, в Новой Зеландии? После долгих трудов наконец-то отыскав Адама Шеридана в другом полушарии, он позвонил в семейный отельчик, который тот держал на пару с женой. К сожалению, ему и в голову не пришло, какой это часовой пояс.

– Прошу прощения, мистер Шеридан. Ведь вы мистер Шеридан? – извинился полицейский.

– Да, а ты кто такой, черт возьми?

Томас подумал, что хозяину гостиницы не пристало так разговаривать, независимо от времени суток. Вдруг это потенциальный клиент, который решил осведомиться о наличии свободных комнат в заведении под названием «Морские просторы»? Тем не менее Линли вежливо ему представился.

– Скотленд-Ярд? – переспросил хозяин заведения. – В пять утра?

На заднем плане послышался что-то спрашивающий женский голос.

– Откуда мне знать? – бросил в ответ мужчина и вновь заговорил в трубку: – В чем, собственно, дело?

– Женщина по имени Каролина Голдейкер, – сказал ему инспектор. – Хотя вы, наверное, знали ее как Каролину Гарза.

В трубке воцарилось молчание. Линли представил, как его невидимый собеседник перебирает в голове информацию, как он свесил с кровати ноги и пытается нащупать ими домашние тапки, как рядом с тапками мятой грудой на полу валяется халат… Как он, надев и халат и тапки, вышел из спальни, чтобы жена не слышала их разговор. Потому что ей вряд ли будет приятно услышать, что он скажет, подумал Томас. История-то не слишком красивая…

– Вы слышите меня, мистер Шеридан? – спросил полицейский.

– Слышу. Погодите одну минутку.

И снова молчание. Правда, на этот в трубке раздавалось не то сопение, не то астматическое дыхание заядлого курильщика. Прошло еще полминуты, и Адам так и не заговорил, поэтому Линли снова напомнил ему о себе:

– Мистер Шеридан, вы все еще здесь?

– Да-да, здесь. Теперь можно говорить. Черт. Дождь. Подождите, я сейчас…

В конце концов Адам, похоже, нашел местечко подальше от ушей супруги и от дождя.

– Скажу честно, я думал, что больше никогда не услышу это имя. В чем дело? Что она натворила? – осведомился он.

Этот вопрос нисколько не удивил инспектора. В пять утра из Скотленд-Ярда просто так не звонят – наверняка что-то случилось. Тем не менее весьма показательно, что Шеридан спросил «что она натворила?», а не «что с ней случилось?».

Линли сообщил ему, что хотел бы получить подтверждение истории Каролины, о которой было известно Адаму и которую сам он узнал от Мерседес Гарза. Он не стал ходить вокруг да около, сказав, что хотел бы услышать про беременность, роды, усыновление и шантаж. Вопреки тому, что рассказывала ему Мерседес о неприятном разговоре с этим мужчиной, состоявшемся много лет назад, Шеридан не стал ничего отрицать.

– Няней, вот кем она была. А еще подружкой нашей Рози. И мы с женой подумали: хотя нашей Рози пока нельзя доверить младших сестер и братьев, когда нас с женой не бывает дома, на пару с Каролиной они прекрасно с этим справятся; мы же сэкономим деньги.

Его жена поначалу считала, что обе девочки еще не доросли, чтобы возлагать на них такую ответственность, пояснил Адам, однако по сравнению с Рози Каролина казалась старше своего возраста, и они решили рискнуть. Им нравились эти совместные супружеские вечера.

– Это важно для отношений, говорила жена, – добавил Шеридан. – И я был с нею согласен. В конце концов, у нас было четверо детей, и обычно мы не могли найти свободной минуты, чтобы перекинуться друг с другом даже словом.

Оставив младших детей на попечение старшей дочери и ее подружки, они могли чаще позволить себе уходить из дома, чем если бы им пришлось платить няне. Обычно в этом случае Каролина ночевала у Рози. Но иногда, когда «утром ей нужно было успеть на занятия танцами или куда-то еще, точно не помню, а если честно, то и знать не хочу», Шеридан отвозил ее домой. Именно во время одной из таких поездок у обоих взыграла кровь.

– Она давно посылала мне сигналы, которые мне следовало проигнорировать, – сказал новозеландец. – Но вместо этого я повел себя как последний идиот. Это в мои-то тридцать с гаком лет! Поддался зову тестостерона и… в общем, мы перешли черту.

– И не одну, – заметил Линли.

– Да. Верно. Согласен. Я был взрослым человеком. Я должен был отвечать за свои поступки. Но клянусь вам всем, что есть святого на свете, и могилой собственной матери, она была… Она была как самка животного в период течки. Поймите, мне неприятно об этом вспомнить. Это было давно, и я заплатил за это сполна.

– Вы отсидели срок? По словам ее матери…

Адам усмехнулся.

– Честное слово, лучше б отсидел! Но нет. Меня не привлекали к ответственности. Полиция была не в курсе. Когда ее мамаша прижала меня к стенке, я все отрицал. Она же по какой-то причине не стала настаивать. Но я потерял жену, потерял детей – те до сегодняшнего дня не желают обо мне знать. Не отвечают на рождественские открытки, которые мы с моей нынешней женой посылаем им. Они никогда ее не видели. И это при том, что я заплатил этой шлюшке…

– Насколько я знаю, мистер Шеридан, ей было всего четырнадцать, – перебил его Линли.

– Ей никогда не было четырнадцати, инспектор. Так что да, у нас с ней был роман, и все это время она утверждала, что принимает таблетки. И вот вдруг она забеременела. Я начал давать ей деньги, лишь бы она молчала про того, кто ее обрюхатил. Знаю, тут нечем гордиться, и, честное слово, мне противно это даже вспоминать. Но ее мать каким-то образом узнала. Потребовала, чтобы я перестал давать ее дочери деньги, тогда как сама девица… взяла и рассказала все моей жене. Я ничуть не виню жену за то, что та, взяв с собой детей, ушла от меня. Я это заслужил. И я по сей день, инспектор, не знаю, был ли ребенок или же девица лгала мне, чтобы вытянуть из меня деньги.

– Ребенок был, – сказал ему Томас. – Ее усыновила приемная семья.

– Понятно. Но вы, инспектор, не ответили на мой вопрос. Что она натворила? Почему вы звоните мне и спрашиваете про нее?

– Про Каролину? Нам кажется, кто-то пытался ее убить.

– Пытался? То есть безуспешно? – уточнил Шеридан.

– Именно так.

– Какая жалость! И что? Вы считаете, что это был я? Примчался в Англию аж из самого Веллингтона с мыслью прирезать ее?

– Мы расследуем все возможные версии.

– В таком случае, можете смело вычеркнуть меня из вашего списка. Я вот уже пятнадцать лет носа не высовывал из Новой Зеландии. Если хотите, можете проверить. В наши дни это сделать проще простого. Тем более вам.

Инспектор ему поверил. Если этот человек когда-либо покидал пределы своей новой страны, найти свидетельства этого действительно легко и просто.

И Линли завершил звонок. Шеридан был прав: его имя можно со спокойной душой вычеркнуть из списка. Даже если у него и имелся мотив убрать из кадра Каролину Голдейкер, этот замысел вряд ли был осуществим.

В этом-то и вся закавыка, подумал Томас. Практически никто не мог осуществить того, что, однако, осуществилось: кто-то же подмешал ей в зубную пасту яд! А вот мотивов у разных людей имелось в избытке. Переверни любой камень, и вот он – очередной мотив. Другое дело, сколько людей имели возможность воплотить его в жизнь? Или же… Каролина Голдейкер считает их, полицейских, полными идиотами? Ведь действительно, есть ли лучший способ устранить кого бы то ни было, чем сделать это так, чтобы со стороны показалось, что убийца и есть настоящая жертва, лишь чудом избежавшая своей участи? Да, но тогда они должны найти ответ на вопрос, зачем Каролине понадобилось убивать Клэр Эббот. Потому что ей стало известно, что Клэр брала интервью у ее матери и бывшего мужа? Или потому, что писательница прикрывалась ее именем, когда ради секса встречалась с женатыми мужчинами? Где здесь таилось отчаяние, вынудившее одного человека убить другого?

Размышления полицейского прервал телефонный звонок. Звонила сержант Хейверс, и Линли нажал зеленую кнопку. Сержант буквально захлебывалась от волнения, когда произнесла его имя.

– Все хранилось в багажнике ее машины! Машины Клэр, инспектор, – сообщила девушка.

И Томасу тотчас же стала понятна причина ее волнения.

Фулхэм, Лондон

Когда к ней приехал инспектор Линли, Рори только что попрощалась с сестрой Хизер и своей ассистенткой из издательства. Ассистентка привезла ей в больницу цветы, открытки, мягкую игрушку и пожелания скорейшего выздоровления от всех коллег, начиная от управляющего директора и кончая стажерами, отвечавшими за сортировку писем. Сестра же принесла ей свежую пижаму, шампунь и лосьоны.

Совместными усилиями обе женщины помогли больной впервые встать с кровати и подойти к окну, за которым серел скучный осенний день. И вот теперь ей страшно хотелось вымыть голову и принять душ – кстати, верный признак того, что она уверенно идет на поправку. И еще она скучала по Арло. Кстати, пес был первым, о ком Виктория поинтересовалась у инспектора.

Арло жив и здоров и ждет свою хозяйку, заверил ее Линли, после чего отчитался о его приключениях в Лондонском зоопарке. Подтянув к кровати пациентки стул, он сел и забросил ногу на ногу. Говорил полицейский откровенно, все время пристально глядя ей в лицо, как будто боялся пропустить малейшую ее реакцию. Это резко контрастировало с приветливостью его голоса, что не могло не настораживать. И Рори тотчас насторожилась.

Начал Томас с того, что поведал ей о том, как младший детектив – одна из двоих полицейских, которых он отправил в Шафтсбери, – обнаружила в багажнике машины Клэр сейф, хитро спрятанный в отделении для запасного колеса. Содержимое сейфа оказалось распечатками интервью с разными людьми, имевшими отношение к Каролине Голдейкер. Кроме того, там обнаружились распечатки нескольких сотен электронных писем, которые та регулярно посылала Клэр, а также карта памяти, на которой, возможно, хранились и другие материалы.

– Я надеюсь, что вы, как ее редактор, можете пролить свет на все это, – сказал Линли.

Он ждал, что скажет Стэтем, и не стал задавать вопросов. Ей, похоже, потребовалось время, чтобы переварить эту информацию. Она не знает, что это значит, сказала, наконец, Рори. А также не берется утверждать, что найденное в багажнике машины Клэр имеет какое-то отношение к миру книгоиздания. Хотя – да, Клэр работала над книгой о супружеской неверности. Нужны ли ей были для этого транскрипты интервью и электронных писем Каролины Голдейкер? Этого она не может сказать.

– Нам не попадалась книга о супружеской неверности, – сказал ей Томас. – И я подумал… Что, если эти письма Каролины и отзывы о ней других людей предназначались для другой книги, которую Клэр собиралась написать? Для ее будущей книги?

– Электронные письма? Если Клэр собиралась писать книгу на основе электронных писем, то я даже не представляю, инспектор, что это могло быть, – покачала головой пациентка.

Линли на минуту задумался, а когда он заговорил снова, его речь звучала будто бы нехотя. Правда, Рори не поняла, было ли это его нежелание естественным или наигранным. Она напомнила себе, что, несмотря на его приятные манеры, перед нею все-таки полицейский.

– Есть кое-что еще, – сказал ее посетитель. Как выяснилось, у Клэр были контакты с мужчинами, которым был нужен интернет-секс.

– Это для продолжения книги про мистера Дарси, – сказала Виктория. – Супружеская неверность. Она брала у них интервью.

– Я понимаю, что таково было ее намерение, – ответил инспектор. – Но во время бесед с ними выяснилось, что Клэр встречалась с ними не только ради интервью.

Рори молча посмотрела на Линли. Похоже, она поняла намек и теперь не знала, как ей на это реагировать. Увы, уйти от этой темы у нее вряд ли бы получилось.

– Вы хотите сказать, что Клэр… что у нее был секс с этими мужчинами?

– Похоже на то. У двоих она брала интервью. А потом – сперва с одним из этих двоих, а затем и с другими…

– Понятно, – Стэтем задумчиво пригладила мятые больничные простыни. – Каролина утверждала, что никакой книги не было и нет и что Клэр не написала ни единой строчки. Осмелюсь заметить… – она тихо усмехнулась, – мне неприятно думать, инспектор, что она, возможно, была права.

– Может, да, а может, и нет. Просто Клэр слишком далеко зашла в своих «исследованиях». Так что книга вполне могла быть, просто мы ее еще не обнаружили.

– Как вы можете предполагать такое? – спросила Рори. Этот вопрос – пусть даже заданный вполне невинно – тотчас же сжал ей сердце, словно тисками. По лицу Линли она поняла: для полицейского он слишком отзывчив. Это в телесериалах они не проявляют сострадания. Им или некогда это делать, или они слишком многого насмотрелись.

– Возможно, разговорить этих мужчин оказалось гораздо труднее, чем она предполагала. Судя по всему, она заарканила их тем, что ей якобы был интересен секс, – предположил Томас. – Но потом, как только встреча состоялась… Вполне может статься, что она просто не устояла перед искушением. Секс без взаимных обязательств, секс без вопросов, даже без фамилии партнера… Для некоторых людей это мощная приманка.

– И для вас тоже? – не удержалась редактор.

– Боюсь, для этого я слишком большой романтик, – пожал плечами Линли. – По словам моего сержанта, Каролина Голдейкер могла догадаться, что Клэр встречается с этими мужчинами. Возможно, она влезла к ней в электронную почту. А кроме того, похоже, что в качестве пароля к почте Клэр использовала вариант ее имени, Caro24К, и при встречах тоже называла себя Каро. – Инспектор на пару секунд умолк, давая собеседнице возможность переварить услышанное, после чего добавил: – Кстати, в свое время Каролина не брезговала шантажом.

– Вот как? – приподняла брови женщина. – Я бы не удивилась.

– Это почему же?

– Не знаю, просто мне так кажется. Если честно, лично мне она не симпатична.

– А меня мучает вот какой вопрос, мисс Стэтем. Если Каролине было известно про этих мужчин – что вполне вероятно – и если она пыталась их шантажировать, не могла она заодно шантажировать и Клэр? Не ради денег, а ради чего-то другого?

– Чего еще, скажите на милость?

– Пока мы затрудняемся сказать. Но ведь вы знали Клэр Эббот… – Линли не договорил, как будто давая собеседнице возможность подумать самой. И она подумала.

– Это могло бы объяснить, почему Клэр держала ее, хотя Каролина временами была крайне неприятна, да и толку от нее, как от работницы, было совсем немного, – сказала Рори. – Я спрашивала об этом Клэр, причем не раз.

– И что она говорила в ответ?

– Что угодно, начиная с того, что «ей нужна работа», и кончая тем, что «если узнать ее поближе, она не так уж и плоха». Честно говоря, я ей никогда не верила. Внутренний голос подсказывал мне, что здесь что-то не так, вот только что? Похоже, теперь мне понятно.

– Если Каролина и впрямь, чтобы не потерять работу, шантажировала Клэр из-за этих ее свиданий по Интернету, не могла ли та, в свою очередь, собирать информацию, которая бы не позволила Каролине разгласить то, что ей стало известно? Ведь в таком случае Клэр вполне могла ее уволить.

– Возможно. Но как тогда Каролина могла бы поступить с имеющейся у нее информацией о Клэр и ее мужчинах?

Линли на минуту задумался над ее словами.

– Давайте представим себе. Самая знаменитая феминистка страны по Интернету договаривается с незнакомыми мужчинами об анонимном сексе. Ведь стань такое известно, разве это не нанесло бы непоправимый ущерб ее репутации? Одни только таблоиды раструбили бы об этом на всю страну! А у Каролины, похоже, достаточно информации, чтобы заинтересовать таблоиды.

– Это да, – устало согласилась Рори. – Представляю себе, сколько! А если учесть, что у Клэр контракт на книгу о супружеской неверности, причем срок сдачи почти на носу… Неудивительно, что вы не обнаружили признаков работы над книгой. Как можно написать хотя бы единое слово, когда над вашей головой висит такое? Боже, почему она не рассказала мне, как мутила воду Каролина?! Вместе мы бы наверняка что-нибудь придумали!

– Возможно, Клэр по какой-то причине считала, что вам этого лучше не знать, – заметил полицейский.

Больная пристально посмотрела ему в глаза. Она ждала, что он спросит ее, почему, по ее мнению, Клэр не стала рассказывать ей, что происходит. Ведь, в конце концов, она не только ее редактор, но и старая подруга! Что же удержало писательницу от признания? Рори так задумалась над этими двумя незаданными вопросами, что оказалась совершенно не готова, когда инспектор сказал:

– После того, как вы отравились, мисс Стэтем, мы обыскали вашу квартиру. Источник яда был для нас столь же важен, что и мотив. Группа экспертов забрала в лабораторию все, что могло содержать яд, а детективы изучили все, что могло указывать на мотив.

Виктория испугалась, что сердце вот-вот выскочит у нее из груди. Пульс ощущался даже в кончиках пальцев.

– Боюсь, я не совсем понимаю, к чему вы клоните, – с трудом выдавила она из себя.

– Я читал письма Клэр, адресованные вам. Простите, но это часть моей работы. Равно как и изучение и оценка улик, с тем чтобы окончательно решить, что это: убийство, самоубийство или случайное отравление.

Рори молчала. Мысленно она перебирала письма от подруги. Интересно, были ли среди вещей Клэр и ее собственные? Спрятала ли она их? Хотелось бы на это надеяться! Но, увы, приходится посмотреть суровой правде в глаза. Если Клэр выбросила их в корзину – Боже, они в буквальном смысле дышали любовью, особенно последние! – то теперь у нее самой гораздо больше информации, чем ей нужно, и уж точно гораздо больше, чем она в состоянии переварить.

– Мне кажется, вы ее любили, – сказал Линли.

Стэтем кивнула. Раз инспектор читал письма Клэр, значит, он знал правду. Поэтому какая разница?

– Но с ее стороны… – снова заговорил Томас.

– Она не давала мне поводов. Не хочу, чтобы вы думали, будто она давала мне поводы. Потому что она не такая.

– Но в какой-то момент вы были любовницами?

– Короткое время. Пока я жила у нее. После Фионы. Вы ведь знаете про Фиону. – Как и предполагала пациентка, Линли кивнул. Ничего удивительного, на то он и детектив! – В конце концов, Клэр призналась мне, что секс с женщиной не для нее. Я сказала ей, что могу помочь ей изменить это ее мнение. Я же вижу, кто она на самом деле, сказала я. На это указывали все ее книги, ее убеждения. Но она возразила, что я просто пытаюсь найти замену Фионе. В конце концов, я и сама это пойму, говорила она, и вообще, что касается секса… Она сказала, что он ей не интересен. Никакой. Женщины с женщинами, мужчины с мужчинами, мужчины с женщинами… По ее словам, он никогда ей не нравился – эта близость, это соприкосновение тел. Она сказала, что в самом начале секс ее привлекал, но вскоре ей стал неприятен. «Я просто люблю заниматься делом, – сказала она как-то раз, – а секс этому мешает».

Рори прочистила горло. Ощущение было такое, будто ей пережали трахею.

– Теперь мне понятно, – добавила она, – что Клэр просто пыталась мягко меня остудить. Ей не хотелось ранить меня после того, через что я прошла, когда умерла Фиона.

Томас выслушал ее молча, и она в очередной раз была вынуждена встретиться с ним взглядом. Казалось, он читал ее мысли, как будто знал все про любовь, про страсть, про разочарование и утрату, про мучительную боль и пустоту в сердце.

Но откуда он мог это знать? Если только сам не испытал любовь во всей ее полноте, со всеми ее радостями и проклятиями, с ее безвременным концом… Как может другой человек знать, каково жить, нося в сердце эту утрату?

– Вообще-то, – произнес полицейский, – вся эта история со знакомствами по Интернету говорит в пользу того, что она сказала вам правду. Если задуматься, то напрашивается вывод: все эти свидания были для нее лишь способом удовлетворения потребности в сексе, если таковая вдруг возникала. Все они имели место в отелях. Никаких взаимных обязательств, требований, вопросов, планов на будущее… Ее это идеальнейшим образом устраивало.

Рори кивнула, хотя то, что он только что ей сказал, давило на нее невероятно тяжким грузом. Ей хотелось одного: свернуться калачиком и уснуть на несколько дней.

– И Каролина все это знала, – вздохнула она. – Про Интернет. Про мужчин, с которыми Клэр встречалась.

– Она утверждает, что нет, но я не склонен ей верить.

– Вы считаете, что Каролина пользовалась этим, чтобы сохранить рабочее место?

– Тут не все так однозначно. Пока мы сами точно не знаем. Но тот факт, что Клэр вела что-то вроде расследования прошлого своей помощницы, наводит на мысль, что ей было чего опасаться. И было бы неплохо выяснить, что такого она обнаружила, чтобы теперь было чего опасаться Каролине.

Белсайз-парк, Лондон

Сидя в машине неподалеку от дома Дейдры, Линли внезапно остро ощутил утрату Хелен, чего с ним уже давно не случалось. Вряд ли это на него так подействовал разговор с Рори Стэтем. Шантаж, интернет-секс, копание в личной жизни работодательницы… Ничто из этого не могло стать причиной той мучительной боли, внутри которой зияла пустота, возникшая после ухода из жизни его жены. Здесь явно было что-то еще. И инспектор понял, что именно, стоило ему задуматься над отношениями Рори Стэтем и Клэр Эббот. Главным здесь было то, чего хотелось Рори и чего у нее никогда не будет.

Так и у него с Хелен. Связь, преданность, общее будущее – и вот вдруг все это было отнято у него, причем столь внезапно, что Томас никак не мог этого предвидеть, сколько бы ни вглядывался в отмеренные ему годы. Теперь ему отчаянно хотелось, чтобы все это вернулось к нему. Сейчас. Сию минуту. Сегодня вечером. Или днем – какая разница? Он просто не мог жить дальше, не зная, что она где-то там – цель, от которой его отделяют считаные метры.

Полицейский вздохнул и, посмотрев на дом Дейдры, мысленно пробежался по их отношениям, пытаясь понять, что это. Неужели лишь попытка убежать от пустоты?

Томас не знал. Не мог сказать точно. Он словно окаменел и одновременно отчаянно хотел действовать. Как будто все в его жизни должно было решиться в ближайшие четверть часа.

Он понял, почему ему сейчас так хочется увидеть Дейдру: чтобы подтолкнуть ее вперед – ради них двоих. Чего он не знал – что именно подталкивало его к этому. Неужели ее явное нежелание погрузиться в его мир глубже, чем это было до сих пор? Или же та связь, которую он ощущал и которая соединяла в себе ощущение принадлежности и возвращения домой, чего он после смерти Хелен ни с кем не испытывал?

Линли вырос, зная, что многим обязан более чем двум с половиной столетиям семейной истории в огромном поместье в Корнуолле. Он рос, зная, что, как старший сын, обязан произвести на свет наследника, который унаследует эту землю, чтобы затем передать ее своему ребенку. Однако пока он сумел прожить годы, уклоняясь от своего долга. Но ведь есть предел тому, сколько еще можно тянуть! Его рождение, его положение требовали от него поступить так, как поступали многие поколения его предков. Инспектор спросил себя, насколько осознание этого влияло на его поведение. Ответа у него не было – равно как и ответа на вопрос, что он сейчас делает в Белсайз-парке. Зачем изводить себя такими вопросами, вместо того чтобы поступить так, как на его месте поступил бы любой мужчина – броситься к ее дому, барабанить кулаками в дверь, а когда она откроет ему, не раздумывая сгрести в охапку и отнести в постель? Или взять ее прямо на раскладушке, кисло подумал Томас. Это она хитро придумала – не иметь в доме кровати.

Если честно, он ненавидел себя за такие мысли. Это все разговор с Рори, подумал Линли. Выражение ее лица, когда до нее начало доходить, кем на самом деле была женщина, которую она любила. И его собственная усталость. Пора домой, сказал себе инспектор.

На худой конец, выспаться ему точно не помешает. Но ему не хотелось спать. Ему хотелось увидеть Дейдру. Пусть он сам был не в состоянии объяснить, зачем ему это нужно, он все равно хотел ее видеть.

Томас вышел из автомобиля и преодолел несколько ступенек до передней двери Трейхир, все это время твердя себе, что еще не поздно вернуться в машину и покатить в Белгравию, отомкнуть собственную дверь, просмотреть почту, поесть или лечь в постель на голодный желудок, потому что сегодня он еще не ужинал. Даже нажимая на кнопку звонка, Линли продолжал спрашивать себя о том, правильно ли поступает. Но стоило ему услышать голос хозяйки – простое «Да? Кто это?» – как все вопросы отпали сами собой.

– Я пообещал Рори Стэтем, что проверю, как там Арло. Он у тебя? – спросил неожиданный гость.

– Да. Не хочешь взглянуть на него? Или с тебя будет достаточно поговорить с ним?

– Лучше взгляну.

Дейдра впустила инспектора. Когда он вошел, она уже открыла дверь комнаты и встала в дверном проеме. Арло возник у ее ног, счастливо виляя хвостом. Из-за спин обоих падал из гостиной свет торшера. Абажура на нем не было, и их тени на стенах были резкими, а сами стены пребывали в процессе покраски. В руках у Трейхир был малярный валик, с которого на расстеленные по полу старые газеты капала серая краска.

Одета она была в старый – явно с чужого плеча – рабочий комбинезон, на левом нагрудном кармане которого красовалась нашивка с фамилией «Джексон». Комбинезон был весь в краске, отчего на ум при виде него тотчас же приходили творения Поллока[18]. Арло тоже успел изрядно измазаться: собачью морду украшали серые пятна, и судя по изменившемуся окрасу левой передней лапы, та уже побывала в банке с краской.

– Он хотел мне помочь, – пояснила Дейдра, перехватив направление взгляда своего друга. – Пришлось провести воспитательную беседу. После нее он не выходил из кухни. А теперь, Арло, – добавила она, обращаясь к псу, – поздоровайся с инспектором Линли и марш в постель!

Томас погладил пса по голове, и тот покорно затрусил в кухню, где его ждало сложенное в несколько раз одеяло. Правда, Дейдра положила его так, чтобы собака постоянно была в поле зрения. Линли огляделся по сторонам. Стены были заново оштукатурены. Зная эту женщину, он предположил, что штукатурила их она сама. Кроме того, Дейдра починила и зачистила наждаком все деревянные детали, и сейчас, пока полным ходом шла покраска стен, их оберегала защитная пленка. Инспектор также заметил, что Трейхир убрала кирпичи послевоенной поры, закрывавшие старый викторианский камин. Правда, тому не помешала бы новая декоративная плитка. Однако Линли не сомневался: такая женщина, как Дейдра, доведет все до конца, в том числе и сотворит чудеса с жутким сиреневого цвета полом, который сейчас был застелен старыми газетами.

– Смотрю, дело движется, – сказал он.

– Как тебе цвет? – спросила ветеринар.

– На стенах – нравится. В твоих волосах – нет.

– О боже, я измазала волосы?!

– И щеку. И даже умудрилась выпачкать подбородок.

– Никогда не умела обращаться с краской, – вздохнула Дейдра.

– Наоборот. Ты орудуешь кистью как… заправский маляр. Хотя, если честно, я не ожидал застать тебя за работой в такой час. Ты хотя бы знаешь, сколько сейчас времени?

– Похоже, я пропустила ужин. А ты?

– Я тоже.

Женщина положила валик и осторожно переместила лоток с краской на верхнюю ступеньку стремянки.

– Наверное, проголодался? – спросила она у Линли. – Можно порыться в холодильнике. Хотя никаких изысков там наверняка не будет. Хотелось бы придумать из остатков что-нибудь вкусненькое, но, боюсь, я не большая мастерица по этой части.

– Не буду спрашивать, по какой части ты мастерица, – пошутил Томас. – Дай взглянуть, что там у тебя есть, а ты пока… надеюсь, ты не собираешься садиться за стол в комбинезоне?

– Совершенно верно, – сказала Дейдра, – вот только…

Полицейский остановился. Он уже направился было в кухню, однако повернулся и посмотрел на Трейхир. Ее очки тоже были в крошечных капельках краски, как, впрочем, и ступни, которые – ну кто бы мог подумать? – были босыми. Он вопросительно выгнул бровь.

– Что вот только?

– У меня под ним ничего нет, – призналась Дейдра. – Впрочем, нет, есть трусы и спортивный лифчик. Но больше ничего. Я могла бы надеть джинсы с футболкой или джемпером. Но, если честно, это лишняя морока. Если только ты не помираешь с голоду. В таком случае, я прекрасно тебя понимаю.

– У тебя есть для меня иное предложение, нежели порыться в холодильнике? – уточнил Линли.

– Вот именно. Итак, посмотрим, насколько же ты голоден.

Октябрь, 20-е

Шафтсбери, Дорсет

Напарники легли лишь в половину четвертого утра, так что у Барбары нашелся отличный предлог, чтобы утром подольше поваляться в постели. Вместе с Уинстоном они внимательно прочитали каждое электронное письмо Каролины для Клэр Эббот. Писем было несколько сотен, и диапазон тем в них тоже был велик: от личной истории – в таких упор делался на отношения с матерью и первым мужем – до дружбы с другими женщинами в Шафтсбери в течение того времени, когда Эббот жила в этом городке.

Каролина много писала про своих сыновей, особенно про Уилла и его самоубийство, а также про свой отказ взглянуть на его изуродованное тело после его фатального прыжка с обрыва. Она постоянно пускалась в многословные рассуждения по этому поводу. По ее словам, эта невозможность превозмочь себя лишила ее прощального взгляда на сына, даже когда тот лежал в гробу, загримированный умелыми руками работника морга, который, по личной просьбе Фрэнсиса и из уважения к нему, приехал из самого Лондона. Кстати, это единственный раз, когда Фрэнсис пошевелил пальцем, чтобы помочь сыну, писала Голдейкер… когда тот уже был мертв… потому что, бог свидетель, он ничего не сделал, чтобы помочь ему, когда тот был жив, сколько бы Каролина ни просила его и что бы ни делала, и что бы ни делал сам Уилл, чтобы показать всю глубину своего отвращения к себе.

Похоже, эта тема была ее любимой. Второй же по популярности была женитьба старшего сына, Чарли, на «этой омерзительной Индии», которая «страшна, как смертный грех, и даже не пытается что-то с собою сделать. Можно подумать, она нарочно хочет быть как можно уродливее. Ну какая женщина стала бы так поступать – разве только назло бедному Чарли, потому что, честное слово, она ведь не была такой, когда они познакомились. Тогда она была очень даже хорошенькой, но с тех пор совершенно опустилась».

Что касается Индии, то Каролина обычно доводила себя до исступления. Большинство ее писем на эту тему представляли собой пространные диатрибы[19], и каждое такое письмо провоцировало написание следующих. После рассказа о том, как Индия задалась целью сделать себя физически непривлекательной в глазах Чарли, следовало объяснение, почему она так поступила – потому что всегда питала отвращение к сексу. «Поверьте, именно она настояла на браке и не отстала от Чарли, пока тот не женился на ней. И вот теперь она требует, чтобы он содержал ее, потому что, скажите на милость, как можно прожить, занимаясь каким-то там иглоукалыванием? Из-за нее он вынужден работать, как вол. При этом – обратите внимание! – она не считает своим долгом делить с ним постель. Я была против его женитьбы на ней. Они были слишком юными, зато теперь, если Индия решит заиметь ребенка, честное слово, я не удивлюсь. Думаю, именно этим она сейчас и озабочена. И если вдруг она забеременеет – Боже упаси! – что тогда? Я скажу вам, что. Чарли до конца своих дней угодит в капкан».

Похоже, Каролина совсем не замечала, что постоянно противоречит самой себе, иногда даже в одном письме. Казалось, что она начинала писать, чтобы выплеснуть все, что накопилось в ее душе, и потом уже не контролировала себя. Однако Барбаре и Уинстону в течение той долгой ночи не давал покоя другой вопрос: почему Клэр Эббот сохранила эти письма, зачем распечатала их, выделила в них цветными маркерами отдельные абзацы, сделала на полях ссылки на странные имена и числа, а также загадочные аббревиатуры. Увы, пока у полицейских не было ответа на эти вопросы. В конечном итоге они устали – как от самого чтения, так и от тщетных попыток разгадать мотивы, подвигнувшие обеих женщин – и Каролину, и Клэр – к этой переписке.

Перед тем как сесть за стол, каждый со своей пачкой писем, Уинстон подробно рассказал напарнице о своем визите в Шерборн, к местному психиатру – доктору Карен Глобус, чье имя упоминалось в дневнике Клэр. Сначала – как они и предполагали – доктор Глобус наотрез отказалась разговаривать с ним, не говоря уже о том, чтобы подтвердить знакомство с Клэр Эббот. Не помогло даже служебное удостоверение в руках у Нкаты. Что делать? Пришлось познакомить эту даму с обстоятельствами смерти ее знакомой, что, в конце концов, развязало ей язык, резко улучшило память и помогло найти необходимые папки. Как выяснилось, знаменитая писательница приходила к ней отнюдь не в качестве пациентки.

– По крайней мере, так она сказала, – уточнила психиатр.

– А в качестве кого, если не секрет? – спросил Уинстон.

– В качестве автора, который собирает информацию для написания книги. В данном случае, речь шла о насилии над детьми. Клэр Эббот попросила о серии интервью на тему долгосрочных эффектов сексуального насилия над ребенком в раннем возрасте, – пояснила доктор Глобус, – однако в ходе наших бесед стало ясно, что этот ребенок – не кто иной, как сама Клэр.

Барбара тотчас навострила уши. Коллега же пересказал ей свой разговор с Карен, которая, как выяснилось, была не только психиатром, но также и феминисткой, чья работа на тему женского обрезания в Великобритании в свое время всколыхнула страну. Так что Клэр Эббот прекрасно знала, кто такая доктор Глобус, а та, в свою очередь, была знакома с деятельностью Эббот.

– Иногда, – сказала Карен в разговоре с Уинстоном, – знаменитостям – таким, как, например, Клэр – трудно подойти к больной теме напрямую. В таких случаях предпочтителен окольный путь. Думаю, что ее «сбор информации» – это не что иное, как попытка разобраться в тревожных, глубинных аспектах собственного прошлого.

– Это ее собственный брат, Барб, – пояснил Уинстон. – Он изнасиловал ее, когда они были детьми.

– Это было в одном из писем, – ответила Хейверс. – В смысле, в одном из писем Каролины. Она там много пишет по этому поводу.

По словам врача, Клэр утверждала, что, еще будучи студенткой в Оксфорде, сумела выбросить эти травмирующие воспоминания из головы. «Там она посещала психоаналитика». Но поскольку Эббот пришла поговорить о том, как проявляют себя эти детские травмы в зрелом возрасте, психиатр посчитала, что в ее нынешней жизни что-то было не так.

Однако до этого они так и не добрались, уточнила доктор Глобус. Потому что двенадцать их продолжительных бесед были посвящены самым разным темам, но только не этой. Из Эббот невозможно было вытянуть больше, чем она была готова признать. И хотя эти разговоры начинались с обсуждения сексуального насилия над ребенком и его последствий во взрослой жизни, постепенно они переключились на такие темы, как хроническая тревожность, биполярные расстройства, психологическая зависимость, корни пассивной агрессии и нарциссизм, а также пограничные и навязчивые состояния. Клэр постоянно делала заметки и задавала вопросы, причем очень много.

– Ничего удивительного, – подвела итог Карен. – Она ведь не только писатель, но и на редкость умная женщина.

Читая письма Каролины, Барбара и Уинстон беспрестанно бились над разгадкой вопроса – к чему все это? «Это» касалось не только откровенных писем Голдейкер своей работодательнице, но и бесед Клэр с доктором Глобус. Ближе к концу этого изматывающего вечера, проведенного в чтении, обсуждениях и даже спорах, – по поводу Каролины и ее работы у Клэр, самой коллекции писем и тематики бесед с психиатром, – коллеги пришли к выводу, что возможны два варианта: или Эббот пыталась понять другую женщину с тем, чтобы как-то ей помочь, или же, что куда вероятнее, они получили в свои руки новые свидетельства того, что Клэр пыталась от нее избавиться, причем с как можно меньшими последствиями. Подслушанный разговор – «между нами все кончено» – похоже, служил тому подтверждением.

– Что не так-то просто сделать, когда кто-то поднял лай, – заметила Барбара, и Уинстон с ней согласился.

Кое-как вытащив утром себя из постели, Хейверс застала напарника за компьютером Клэр. В руках у него была карта памяти, которую она нашла в багажнике автомобиля писательницы.

– Зачем тебе компьютер, Уинни? Мне казалось, мы покончили с этим делом? – удивилась она.

На что молодой человек ответил:

– Что-то подсказывает мне, что в удаленных письмах есть ответы Клэр Каролине. Иначе зачем та ей писала?

– И поэтому, как мы с тобой считаем, она подняла лай?

– Может, да, а может, и нет, – прозвучало в ответ. Нката задумчиво потер затылок, а когда Барбара спросила у него, о чем он думает, ответил: – Я бы не отказался от помощи, Барб.

– Я тоже сказала инспектору, что помощь нам не помешала бы. Бесполезно. Но ты, Уинни, если хочешь, попробуй сам. Вдруг тебя он послушает? Что касается меня, то в моем блокноте слишком много клякс. Суперинтендант вряд ли согласится прислать нам кого-то в помощь, да и звонить в местное отделение тоже не станет, чтобы нам выделили парочку местных копов. Эта гарпия надеется, что я совершу очередную промашку, и тогда она со спокойной душой зашлет меня куда-нибудь на север.

Достав из духовки завтрак – как обычно, аккуратно завернутый в алюминиевую фольгу, – Барбара отнесла его вместе с кружкой кофе в кабинет Клэр. Здесь, положив на стол стопку распечаток, она принялась листать их в надежде заметить что-то новое, одновременно жадно запихивая в себя яичницу с сыром и зеленью. Наконец, держа в руках последний румяный тост, сержант прошлась вдоль книжных полок писательницы, где увидела то, что и ожидала увидеть в кабинете знаменитой феминистки: «Загадка женственности», «Против нашей воли: мужчины, женщины и изнасилования», «Фонтан возраста», «Женщина-евнух», и многое другое в том же духе. Взгляд выхватил имена авторов-небожительниц феминистского пантеона: Стайнем, Гриер, Фридан и других. Разумеется, их имена были знакомы девушке. Затем она перешла к другому, тоже знакомому, хотя и по иной причине, и, увидев его, застыла на месте.

Джеффри Тиммс.

Тиммс, задумалась Барбара и, взяв с полки книгу, вернулась к столу. Она нашла его имя среди посланий Каролины Голдейкер, написанное на полях одного из них. «Тиммс 164».

Сама книга называлась «Отчаяние: проявления пограничного состояния». Открыв ее на странице 164, Хейверс увидела, что два абзаца взяты в скобки карандашом. Оба были довольно короткими. Она прочла первый.

«Велик страх быть брошенным, который напрямую связан с непереносимостью одиночества. Это есть не что иное, как неспособность человека быть наедине с собой, отчего он нуждается в постоянной заботе и поддержке со стороны других».

Взгляд Барбары скользнул ниже, ко второму абзацу, в котором, в частности, говорилось: «Эта тенденция к нестабильным и в высшей степени напряженным отношениям может быть охарактеризована как эмоциональное подавление объекта, необходимого для удовлетворения потребности. Это можно также проследить в раскрытии интимных подробностей на ранней стадии отношений».

Сержант задумалась над обеими цитатами применительно к письмам Каролины – эмоциональное подавление, точнее не скажешь, – после чего быстро пролистала их и нашла еще одно, с пометкой «Фергюсон 610». Это оказалось отсылкой к некоей Жаклин Фергюсон, чей опус «Психопатология эмоциональной ранимости» стоял на той же полке, что и работа Тиммса. На 610-й странице Барбара нашла то, что и ожидала, – еще несколько взятых в карандашные скобки абзацев.

«Когда эмоции постоянно воспламеняются заново или же когда их длительный накал невозможно объяснить вызвавшими их обстоятельствами, это требует пристального внимания». Как и в случае Тиммса, здесь тоже был выделен еще один абзац, причем ярко-желтым маркером: «Дисфория обычно характеризуется экстремальными эмоциями, склонностью к разрушению, в том числе и себя, отсутствием сильной идентичности, чувством виктимизации, особенно со стороны тех, кому человек ранее доверял. Это последнее нередко возникает из того, что другие люди могут воспринимать как нечто малозначимое, но что, однако, представляет для пациента чрезвычайную важность, например, несостоявшееся свидание или запоздалый, несвоевременный ответ на телефонное сообщение».

Хейверс нахмурилась, вернула том на полку и быстро нашла на полях другой распечатки очередное имя. На сей раз это был Говард Каули, но на 242-й странице его книги «Как получить поддержку во враждебном мире» Барбара прочла: «Наверное, самое широко распространенное заблуждение – то, что воздействие патологического поведения на других входит в намерения человека с психическим расстройством. На самом деле верно обратное. У человека нарушена обычная способность управлять болезненными эмоциями и межличностными конфликтами».

Чуть ниже был выделен еще один абзац:

«Частые выражения интенсивной боли, членовредительство, суицидальное поведение и даже направленное на других насилие могут на самом деле представлять собой способ регуляции настроения или же попытку бегства от ситуации, которая воспринимается как невыносимая».

Еще одна цитата на соседней странице гласила: «Однако неверно думать, будто пациент не несет ответственности за свои поступки. Равно как не следует позволять им продолжаться. И хотя тем, кто имеет дело с пациентом, полезно знать, что подталкивает его к такому поведению, для него необходимо установить строгие рамки того, что допустимо, а что нет».

Барбара побарабанила пальцами по странице с цитатой. Похоже, отношения Каролины и Клэр начали проясняться. Хотя наличие в библиотеке писательницы этих томов, ее визиты к психоаналитику в Шерборне и пометки на полях писем ее домоправительницы – не говоря уже о том, что она их вообще сохранила – указывали на попытки Клэр понять Каролину, тот факт, что она с таким завидным тщанием собирала информацию, указывал в совершенно ином направлении.

И письма Голдейкер, и собственные изыскания Эббот однозначно свидетельствовали о том, что с Каролиной что-то было не так, но то, что Клэр не удалила ее из своей жизни, предполагало одно из трех. Либо имел место серьезный шантаж, либо Эббот отчаянно цеплялась за помощницу по какой-то неизвестной причине, либо она боялась. И если последнее верно, то, возможно, до нее дошло, что, лишь разобравшись в психике Каролины, она может надеяться на то, что…

– Барб?

Девушка обернулась. В дверном проеме, держа на широкой ладони ноутбук Клэр, стоял Уинстон Нката.

– Думаю, тебе будет интересно на это взглянуть, – сказал он.

– Если только это поможет во всем разобраться.

– Думаю, да, – улыбнулся сержант.

Камберуэлл, Южный Лондон

Индия была в ярости: ей уже пришлось отменить визиты двух пациентов. Когда после звонка Чарли она нажала кнопку отбоя, у нее так и чесались руки вышвырнуть в огромное окно какой-нибудь толстый том. Увы, ни огромного окна, ни толстого тома в ее квартире не было, и ей ничего не оставалось, как в придачу к первым отменить следующие два визита.

Она сказала себе, что Чарльз не виноват. Подъехав к Тауэрскому мосту, он обнаружил, что тот поднят и под ним «сейчас пройдет какой-то огромный корабль, не иначе как эсминец королевского флота», а образовавшаяся в результате пробка рассосалась нескоро. Затем на Старой Кентской дороге ему создал проблемы сбитый лихач-мотоциклист. Именно после этого второго звонка Эллиот в ярости бросила трубку. Он уже едет к ней, пообещал ее бывший муж. И ему, право, жаль, что ситуация обернулась сущим кошмаром.

Можно сказать и так, подумала Индия. Но можно выразиться иначе – что, кстати, она говорила себе не раз – это все результат ее уступчивости.

Впрочем, нужно воздать Голдейкеру должное – он сказал, что она может идти на работу. Он уже по пути к ее дому и будет там в самое ближайшее время. Так что она может его не ждать и не беспокоиться, когда он приедет, а делать свои дела. Потому что раз он пообещал ей приехать и забрать мать, свое обещание он выполнит.

Но Эллиот не спешила уходить из дома, опасаясь, что Каролина – оставшись наедине с Чарли, когда тот приедет за нею – уговорит его оставить ее у невестки. И что еще хуже, до того, как ее сын приедет, она, вне всяких сомнений, вновь попробует копаться в чужом компьютере. Она уже как-то раз обмолвилась о поездке в Бродс, которую планировали совершить Индия с Нэтом. А как она могла об этом узнать? Только сунув нос в ее электронную почту. Эллиот уже сменила накануне пароль, позаботившись о том, чтобы ее ноутбук не сумел вспомнить старый. Увы, от Каролины можно ждать чего угодно. И даже если хакер из нее никакой, все равно, чем раньше эта женщина уберется из дома Индии, тем лучше.

Когда Чарли привез бывшую жену домой после ее неудачного свидания с Нэтом на стройке, его мать, увидев их вместе, буквально затрепетала от восторга. Она вовсе не собиралась скрывать свое ликование по поводу того, что сумела провернуть. Более того, похоже, она даже позабыла о том, что едва не стала жертвой отравления. До того момента, как Каролина увидела Чарльза и Индию вместе, она жаловалась, что чувствует себя совершенно несчастной, особенно после визита инспектора из Скотленд-Ярда, который пришел взять у нее отпечатки пальцев. Именно тогда и всплыла правда о ее зубной пасте, которой воспользовалась Клэр. Бо́льшую часть той ночи Каролина не сомкнула глаз: она бродила по дому или смотрела телевизор, даже не думая о том, что своими полуночными бдениями мешает спать хозяйке. Она говорила, плакала, ныряла в холодильник за вином, пила, ела – и, в конце концов, напилась до бесчувствия. Индия же и дальше не сомкнула глаз, одолеваемая тяжелыми мыслями.

Ей нужно скорее покончить с этим браком. Это она знала точно. Она любит Нэта. Он ей нужен, ей нужна нормальная жизнь, какую может ей дать только этот мужчина. Но этой жизни у нее никогда не будет, если она позволит Каролине Голдейкер оставаться где-то рядом. По идее, Эллиот следовало это понять еще в самый первый раз, когда она увидела Каролину, но, увы, она ничего не поняла, околдованная заверениями, что та просто счастлива, наконец, обрести дочь. Теперь ей было понятно: то были лживые уловки властной своекорыстной мамаши, желавшей контролировать семейную жизнь собственного сына, и Индия была вынуждена с этим мириться. Дочь дипломата, она выросла, твердо усвоив, что в деликатных политических ситуациях неразумно гнать волну.

Довольно, сказала она себе. С нее действительно довольно. Она уломала Нэта прийти к ней вечером, чтобы он воочию убедился, что она верна своему слову в том, касается ее отношений с бывшим мужем и его матерью.

После первого звонка Чарли Эллиот попыталась разбудить Каролину, но та, похоже, приняла снотворное. Индия не сомневалась, что днем гостья напичкала себя лауданумом – так что поднять ее с постели не представлялось возможным. А разбудить ее было нужно, иначе Чарльз того и гляди предложит приехать за матерью вечером, если та еще не готова. И она во второй раз поднялась наверх, исполненная решимости вытащить свекровь из объятий Морфея.

Каролина свернулась на кровати в позе эмбриона. Посмотрев на нее, Индия подошла к окну, отдернула в сторону шторы и открыла само окно. В спальне воняло борделем. От тяжелых духов гостьи было некуда деться. Индия понимала: после отъезда свекрови ей придется перестирать не только постельное белье, но и одеяла с покрывалом. А возможно даже, и шторы.

Она снова подошла к кровати и тихо сказала:

– Мама… – Потом позвала чуть громче: – Каролина!

Увы, безрезультатно. Веки Голдейкер дрогнули, но лишь потому, что под ними во сне задвигались глазные яблоки. Схватив край одеяла, Индия сдернула его со спящей женщины.

– Чарли уже едет. Пора вставать! – громко сказала она.

Каролина не пошевелилась, и на какой-то миг ее невестка испугалась, что она нарочно приняла лошадиную дозу какого-нибудь лекарства. И ведь с нею такое уже случалось – по крайней мере, если верить Чарльзу. По его словам, эти лжепопытки самоубийства были не чем иным, как криком о помощи. Какой он все же добрый, подумала Индия, если учесть, что первая такая попытка имела место, когда Каролина были беременна им, своим старшим сыном. С такой историей, добавил молодой Голдейкер, за матерью нужен глаз да глаз.

Эллиот склонилась над Каролиной. Нет, вроде бы дышит. Тогда она снова схватила ее за плечо, встряхнула и позвала по имени. На этот раз свекровь пошевелилась, но так и не проснулась. Индия посмотрела на стакан с водой на прикроватном столике. Может, плеснуть ей в лицо? Нет, не хочется мочить подушку. Тогда она похлопала Голдейкер по щекам и, если честно – к собственному стыду – даже получила от этого удовольствие.

– Каролина… мама… пора вставать. Просыпайтесь! – громко сказала Эллиот, и та наконец открыла глаза. – Чарли уже едет, – сообщила ей невестка.

– Чарли? – пробормотала полусонная женщина. – Что-то случилось?

Если что-то и случилось, подумала Индия, так это то, что за последние двадцать четыре часа ее собственная голова удивительным образом прояснилась.

– Ничего не случилось, – сказала она. – Просто сейчас Чарли приедет за вами.

– И куда мне теперь? Мне ведь и здесь хорошо, – Каролина потянулась к руке бывшей невестки, но промахнулась. – Знаю, дорогая, от меня одни неприятности. Я была неправа по отношению к тебе и Нэту. Но стоит мне подумать о Чарли, через что он прошел…

– Встаем! – скомандовала хозяйка дома и, взяв Голдейкер за локоть, дернула ее вверх.

Та заупрямилась.

– Но ведь так поступают все матери. Ты это поймешь, когда у тебя будут собственные дети. И вообще, Индия, ты делаешь больно моей руке.

– Так вы будете вставать или нет?

– Конечно, я встаю. А ты что подумала?

Каролина села в кровати, слегка покачнулась, однако затем решительно свесила ноги на пол, как будто в подтверждение своих слов.

– Пожалуйста, выслушай меня. Когда я вчера вечером увидела вас с Чарли… Когда он привез тебя домой – не знаю, откуда…

– Вы прекрасно знаете, где я была. Ведь вы сами сказали ему, где меня искать. А узнали вы об этом лишь потому, что копались в моем телефоне, чего я, честно говоря, не одобряю.

– …а потом мы все вместе сидели за столом и ели это вкусное карри. И мне подумалось: ведь так и должно быть.

Эллиот уже приготовила для Каролины вещи. Бросив их ей на кровать, она вышла, чтобы включить в ванной душ.

Судя по всему, гостья услышала шум воды, потому что, когда Индия вернулась в спальню, она заявила:

– Вообще-то я предпочитаю ванну.

– Сегодня это будет душ, – возразила ее невестка. – Можете принять его одна. Или, если хотите, я могу вам помочь. Что выбираете?

Каролина прищурила темные глаза и убрала от лица кудрявую прядь – почти как Элизабет Тейлор в фильме по пьесе Теннеси Уильямса.

– Ты стала жуть какая упрямая, – сказала она. – Неужели Нэту это нравится? – И прежде чем Индия успела ответить, Голдейкер усмехнулась и добавила: – Нет, скорее, наоборот. Ты всегда была темной лошадкой в том, что касалось секса. Теперь мне это понятно. Когда мы с тобой познакомились, я пыталась предупредить Чарли, но, когда речь идет о сексе, разве станет мальчишка слушать собственную мать?

– Вы не ответили на мой вопрос про душ, – напомнила ей Индия. – Так как все-таки, со мной или сами?

Каролина заявила о своих предпочтениях тем, что гордо направилась в ванную, войдя в которую заперла за собой дверь. Эллиот ожидала услышать, что шум воды на миг прекратится, если гостья все же переключит душ на ванну, но этого не случилось. Похоже, свекровь решила уступить ей в том, что касалось душа. Впрочем, подумала Индия, она вряд ли уступит ей в их войне. С этой мыслью хозяйка дома спустилась вниз, чтобы приготовить завтрак – это будет что-то простое, что можно быстро съесть за пять минут.

К тому моменту, когда завтрак был готов – чай, масло, джем, круассан и разрезанный на дольки апельсин, – Каролина уже вышла из душа и, вернувшись в спальню, накладывала на лицо косметику.

– Решила ограничиться континентальным, – сказала она, посмотрев на поднос в руках у Индии, после чего вновь взялась за лицо. Она всегда красится слишком густо, подумала Эллиот.

Раздался дверной звонок, возвестив о прибытии Чарли. Индия пошла открыть ему дверь. Он тут же рассыпался в извинениях по поводу своего опоздания, однако даже не поинтересовался, готова ли мать ехать с ним. Его бывшая супруга тотчас же насторожилась – и была права. Потому что в следующий миг Голдейкер заявил:

– Послушай, Индия, я вовсе не уверен, что ей стоит возвращаться в Шафтсбери. Кстати, как ее дела?

– Это ты к чему? – нахмурилась Эллиот.

Чарльз знал: она имеет в виду отнюдь не его вопрос.

– Видишь ли, там Алистер, с этой своей Шэрон. Да и Лили Фостер тоже там, – начал объяснять он.

– Ты и впрямь считаешь, что кто-то из них пытался ее отравить?

– У них у всех есть мотивы. Но дело даже не в этом. У кого есть мотив кого-то убить? Лично я не вижу никого, у кого был мотив убить Клэр. Теперь же, когда известно, что это была мамина зубная паста… Она позвонила мне и все рассказала.

Индия покачала головой.

– Поверить не могу, Чарли! Как можно всерьез воспринимать ее слова? Но если это так, то в таком случае тебе неплохо бы взглянуть на одну вещь, на которую пока никто еще не догадался взглянуть.

– Это на что именно?

– На собственную мать.

– Самоубийство? Никто себя так не убивает!

– Я не говорю о настоящем самоубийстве, – Индия посмотрела на лестницу. Услышав, как Каролина ходит наверху, она потянула мужа за собой в кухню, где встала спиной к плите. Чарльз, сложив на груди руки, прислонился к холодильнику.

– Тогда о чем же? Неужели ты веришь, что мама хотела убить Клэр? Согласен, между ними не все было гладко…

– Я думала об этом всю ночь, – быстро сказала Индия. Ей нужно было выговориться, прежде чем Каролина спустится к ним. – Кстати, она не давала мне спать, так что времени на размышления у меня было достаточно.

– Извини, я не знал, – кисло ответил Голдейкер.

– Ничего страшного. А теперь послушай меня. Попытка самоубийства – при которой она останется жива, однако сляжет с сильным отравлением, – вполне в духе твоей матери. Она уже делала это раньше. Теперь же, когда Уилла больше нет, у Алистера роман с Шэрон…

– …а наш брак трещит по швам… – задумчиво добавил Чарли.

Индия не горела желанием развивать эту тему и потому поспешила довести свою мысль до конца:

– Очередная попытка самоубийства напугала бы всех, кто ее окружал, и привела бы их в чувство.

– Но зачем в таком случае давать свою зубную пасту Клэр?

– Если перед этим они поссорились…

– Разве они поссорились?

– Похоже, что да. И когда это произошло, наверное, твоя мать дала ей пасту, рассчитывая, что Клэр сляжет и работа над книгой застопорится, и так ей и надо, этой стерве. Поделом. Когда же она увидела, что натворила… – Эллиот на миг задумалась. – Чарли, что, если она обнаружила Клэр мертвой гораздо раньше, чем сказала это полиции? Что, если она нашла ее ночью, а не наутро? В этом случае она могла придумать и все остальное. Она говорит, что звонила портье, но что, если она сделала это уже после того, как нашла тело Клэр, чтобы создать себе алиби – мол, у нее самой не было пасты? Неужели ты не видишь,…

– Детектив из тебя никакой, – заявила Каролина, входя в кухню с подносом от завтрака в руках. Поставив поднос на стол, она повернулась и с головы до ног смерила Индию пристальным взглядом. – Или же, – продолжила она, – ты просто мало смотрела детективных телесериалов, потому что в этом случае знала бы, что личные чувства к подозреваемому не должны стать помехой. Должна ли я понимать, что ты поверишь в мою невинность только в том случае, если меня тоже убьют?

– Мама, – укоризненно произнес Чарльз. Впрочем, Индия подумала, что это он, скорее, пытается ублажить мать.

А вот это уже ни к чему. Не хватало еще ее ублажать!

– Неужели? А я уже решила, что от вас можно ожидать чего угодно, – заявила Эллиот.

– Вот как? Ну, а я все эти две недели ломала голову над вопросом, почему это полиция не занялась тобой? – сообщила ей бывшая свекровь.

– Мама, прекрати! – взмолился Чарли. – Этот разговор…

– Что я и собираюсь сделать, – заявила Каролина. – Ты уже предупредил своего отчима, что я возвращаюсь? Чтобы он успел уничтожить улики?

– Неужели ты думаешь, что Алистер… – нерешительно попытался спорить с нею сын.

– Я не имею в виду его намерение убить меня. Я говорю об этой мерзкой девке, которая наверняка ошивалась в нашем доме, пока меня не было. Вряд ли он от нее откажется. Я даже не надеюсь. Обоим мое отсутствие только на руку. Так ты позвонил ему, Чарли? Он в курсе, что я возвращаюсь?.. Все понятно, можешь ничего не говорить, ответ написан на твоем лице.

– Ее там не было, мама, – сказал Чарльз. – Она там вообще не появлялась.

Каролина как-то неласково похлопала его по щеке.

– Эх, ты, простая душа, – сказала она. – Не слишком хорошее качество для психоаналитика.

Шафтсбери, Дорсет

Барбара проследовала за Уинстоном в столовую. Там хватало места, чтобы расположиться им обоим плюс поставить перед собой ноутбук. Похоже, Нката задался целью обнаружить удаленные письма Эббот. Я заинтригован, признался он Барбаре. Почему Клэр распечатала только письма своей работницы? Поначалу он решил, что писательница никогда на них не отвечала, но в это верилось с трудом.

– Иначе Каролина в конечном итоге перестала бы их писать, – подвел итог молодой человек.

В свою очередь, Барбара отпустила ему комплимент по поводу глубины его психологического анализа ситуации.

– Если тебе интересно, можешь для полноты картины порыться в библиотеке, – посоветовала она.

Пробежав пальцами по клавиатуре, Нката пригласил напарницу взглянуть. Увиденное подтверждало его правоту. Клэр действительно отвечала на письма Голдейкер, причем регулярно, хотя сами письма были короткими – обычно пара-тройка предложений в ответ на многостраничные послания самой Каролины. Иногда она вообще ограничивалась одной строчкой. По мере того, как Уинстон вытягивал их на свет божий, Барбара принялась читать ее ответы.

Как хорошо, что ты высказала все, что накопилось в душе. Время от времени полезно выпускать пар.

Не надо извиняться. Я не в обиде. Когда человек не в себе, оно даже полезно.

Послушать тебя, так Алистер – сущий монстр. Как только ты его терпишь?

Я просто поражаюсь, как долго ты была замужем за Фрэнсисом.

Но что было после того?

Хейверс посмотрела на своего коллегу.

– Это еще не всё, Барб, – сказал тот. – Она практически каждый раз говорит что-нибудь в поддержку и никогда не указывает Каролине, что та вечно говорит то одно, то другое, то вообще что-то третье. Она как будто… – Он озадаченно потер затылок.

– Она как будто провоцирует ее писать дальше, – закончила его мысль Барбара. – Вот только… зачем?

– Тут еще вот это, – добавил Уинстон. – Нашел на флэшке.

Вновь развернув ноутбук к себе, он открыл папку, которая – как сумела прочесть девушка – была озаглавлена «Интернет/Супружеские измены» и содержала список документов. Открыв первый из них, Нката вновь развернул компьютер экраном к Барбаре. «Сила анонимного адюльтера», прочла та крупный заголовок шириной во весь экран. Под заголовком шли несколько строк текста, и сержант Хейверс тотчас же узнала в них вступление, которое видела в папке на столе Рори Стэтем.

От введения она перешла к оглавлению, а от него – к самим главам. Что убедило девушку: книга, над которой работала Клэр Эббот, существовала! Более того, в дни, предшествовавшие ее смерти, Клэр активно над ней трудилась. У нее уже были готовы двенадцать глав, и она приступила к работе над тринадцатой. Насколько Барбара могла судить, написаны они были простым, но убедительным языком, доступным рядовому читателю. Однако то, что хранились они на флэшке, а сама флэшка была спрятана в багажнике машины, порождало вопросы. К чему такая секретность?

– Может, она не хотела, чтобы Каролина узнала? – предположил Уинстон в ответ на немой вопрос коллеги. – Если главы распечатать или просто оставить в компьютере, Каролина их увидит. Клэр же это было не нужно.

– Но в таком случае, что за фигня там была между ними, хотела бы я знать?

– Мы предполагали финансовый шантаж, – ответил Нката. – Или шантаж с целью сохранения места работы, но что, если мы ищем не там, где надо? Что скажешь, Барб? Вот Клэр, трахается с женатыми мужиками, и все это время кричит во весь голос о своих феминистских принципах. Что, если Каролина устала терпеть все это лицемерие? А ведь она точно узрела бы в этом лицемерие, как ты думаешь?

Барбара на минуту задумалась.

– То есть все кому не лень превозносят Клэр за ее книжку про мистера Дарси, – медленно произнесла она. – Феминистка века, сестринство всех женщин и все такое прочее. Более того, она работает над новой книгой, которая еще больше укрепит ее репутацию. Значит, удостоится еще более громких восхвалений в будущем. Еще большей шумихи. Она уже получила предложение. Издатель ждет. Возможно, контракт уже подписан. Как говорится, дело на мази.

– А тем временем прославленная феминистка колесит по Дорсету и Сомерсету, – добавил Уинстон, – и трахается с женатыми мужиками.

– Чем предает своих сестер и их правое дело. И вот теперь она собралась написать книгу про интернет-измены…

– При этом она вряд ли признается даже под дулом автомата, что в целях исследования давала трахать себя направо и налево.

Хейверс кивнула.

– Кажется, я поняла, Уинни. Каролине противно это двуличие. Она говорит Клэр, что если та опубликует книгу, то она раструбит про ее похождения и «поиски информации» в мотеле «Пещера Вуки». Если это произойдет, на репутации Клэр можно поставить крест. С одной стороны, да, шуму будет много. С другой – она больше не сможет величать себя феминисткой.

– Так что теперь она во власти Каролины. Она сама, ее книга, ее репутация… Да всё на свете! Скажи, кому бы это понравилось, тем более в ее положении?

Барбара вздохнула и покачала головой.

– Но черт побери, Уин! В этом случае потенциальная убийца – это Клэр, а не Каролина. Она пригрела Каролину на своей груди, а та, в свою очередь, отправила ее к праотцам. Тогда зачем ее убивать?

– Думаю, ответ найдется в интервью с ее мужем и матерью, Барб. Клэр искала нечто такое, что помогло бы ей вырваться из железной хватки Каролины. И она это нечто нашла. Осталось только выяснить, что именно…

– А еще у нас есть мотив. Без него никак. Клэр искала на Каролину компромат, причем поскандальнее, чем у той имелся на нее.

– И она его нашла.

– И поэтому ей пришлось умереть, прежде чем о нем стало бы известно.

Виктория, Лондон

Линли не позволил себе сердиться на Изабеллу из-за ее требования ежедневных докладов. Кто, как не он сам, в обход начальницы сумел отдать это расследование Барбаре? Более того, на месте суперинтенданта он возмутился бы еще больше. Поэтому, чтобы не усугублять ситуацию, Томас не стал посылать ей безличное электронное письмо с подробностями вчерашнего дня – хотя, если честно, предпочел бы сделать это из соображений экономии времени, – а явился в кабинет Ардери лично. Доложив то, что мог доложить, он сделал особый упор на спрятанных в багажнике бумагах, обнаруженных в Дорсете сержантом Хейверс, которые в данный момент тщательнейшим образом изучаются силами сержантов Хейверс и Нката.

Изабелла поинтересовалась, что Уинстон Нката докладывал ему о поведении сержанта Хейверс в Шафтсбери. Вопрос удивил Линли.

– Я не требую подобных докладов от моих подчиненных. Если Барбара что-то натворила, мне все равно это станет известно, – сказал он.

– Вот это «все равно» меня и волнует, – прозвучало в ответ. – Ладно, продолжайте. Поговорим завтра.

Столь резкое завершение разговора наводило на мысль, что Ардери что-то беспокоит. Инспектор хотел спросить у нее, что именно – вечные ли наезды со стороны начальства по поводу того, насколько эффективно она использует вверенные ей кадры? – но передумал. Хватит с него собственных забот. Правда, основная их часть не имела никакого отношения к расследованию.

Накануне он расстался с Дейдрой совсем не так, как ему хотелось бы. Например, выяснилось, что спальный мешок на полу ее спальни – места на раскладушке двоим не хватило бы, да и вообще, конструкция была весьма шаткой – отнюдь не способствует романтике и просто неудобен. Поэтому, когда они потом лежали бок о бок под тонким одеялом сомнительного происхождения, наброшенным на их потные тела, Томас задал подруге вопрос, который, он точно знал, ей не понравится. Когда же, поинтересовался он, она наконец доведет спальню до ума?

Хозяйка дома притворилась, будто не поняла его, что тотчас же подсказало ему, что такие темы лучше не затрагивать. В квартире имелись две спальни – та, где они находились, и еще одна, совсем крошечная, которую Дейдра хотела приспособить под рабочий кабинет. Она заговорила про то, что ей предстоит принять окончательное решение, убрать или оставить полочку для тарелок, указывавшую на то, что когда-то эта комната служила столовой. Линли знал: Дейдра сказала это нарочно, уклоняясь от ответа на вопрос про спальню, в которой они были вынуждены заниматься любовью, если им не хотелось делать это стоя.

– Дейдра, ты же знаешь, какую именно спальню я имею в виду, – устало произнес полицейский.

Женщина приподнялась на локте. Ее очки лежали примерно в метре от нее. Она потянулась за ними и надела, чтобы лучше его рассмотреть.

– Пожалуй, ты прав, – сказала она.

По ее голосу он понял: подруга тоже устала. Еще одна причина отложить этот разговор. Но Томас не желал его откладывать, и хотя с его стороны это был эгоизм, в тот момент ему было все равно.

– Должны ли мы поговорить о том, почему ты уходишь от ответа на мой вопрос? – спросил Линли. – Я спрашиваю это потому, что мне кажется логичным, что, прежде чем браться за столь грандиозное начинание, неплохо бы для начала обустроить спальное место. Спальня и ванная – в первую очередь, остальное подождет.

– Я как-то об этом не подумала, – Дейдра села и, обхватив руками колени, прижалась к ним щекой. Света в комнате почти не было, а все из-за окна, которое предыдущий скупердяй-владелец – чтобы сэкономить на шторах – выкрасил в уродливый синий цвет. Поэтому Линли был виден лишь силуэт собеседницы, что ему тоже не нравилось. Он хотел бы видеть ее лицо.

– Мне хватает того, что у меня есть на данный момент, и мне показалось, что вопрос был о другом…

– О нежелании отвечать, – закончил за Трейхир ее гость.

Воцарилось молчание. Было слышно, как в соседней комнате мирно похрапывает Арло. Сквозь тонкое стекло доносилось приглушенное кряхтенье автобуса, вползавшего на Хаверсток-Хилл.

– На что именно, по-твоему, я не желаю отвечать? – спросила Дейдра.

– Мне кажется, ты избегаешь меня.

– Томми, ты действительно считаешь, что весь этот последний час я тебя избегала?

Инспектор потрогал ее голую спину. Кожа была прохладной. Он было потянулся, чтобы укутать ей плечи одеялом, но что-то остановило его. В этом жесте было бы слишком много любви, а в данный момент ему это было не нужно.

– На первый взгляд – нет, – сказал Томас. – Но есть нечто такое, чему я даже не могу подыскать название… скажем так, близость, и она тебя страшит. Я прав? Нет, не физическая близость, а другая. Нечто более глубокое, что может быть между мужчиной и женщиной. И мне кажется, что эта спальня – наглядное тому подтверждение.

Трейхир молчала, и ее друг знал: она задумалась над его словами. Именно это ее качество и влекло его к ней в первую очередь – даже когда он только-только познакомился с нею в Корнуолле, когда был тенью себя прежнего.

– Думаю, я избегаю иллюзии постоянства, – сказала она.

– В этом мире нет ничего постоянного, Дейдра. – ответил он.

– Знаю. Я же сказала, иллюзии. Ну и потом, конечно, всего остального, что всегда было и будет.

После этих ее слов Линли тоже сел. Внезапно он ощутил себя голым, что совсем не одно и то же, чтобы просто быть раздетым. Он потянулся за рубашкой и попытался надеть ее. Странно, но в полутемной комнате это оказалось сродни борьбе.

– Бог мой, Дейдра! Неужели ты думаешь про… как бы это точнее выразиться? Про устаревшую социальную пропасть между нами? Сейчас ведь не девятнадцатый век!

Женщина слегка дернула головой, и Линли подумал, что, не прижимайся по-прежнему щекой к коленям, она бы точно повернулась к нему.

– Между прочим, я об этом вовсе не думала, ни о какой социальной пропасти, – сказала Трейхир. – Я думала про то, как мы взрослеем и как это взросление формирует нас от колыбели и до тех, кто мы есть сейчас, – стоящие, вернее, сидящие здесь взрослые люди. Нам кажется, что прошлое осталось позади, но оно следует за нами по пятам, словно голодный пес.

– Значит, все-таки дело в социальной пропасти, – сказал Линли.

После этих его слов женщина встала. В углу комнаты стоял комод, а на нем лежал махровый халат, который она набросила на себя. Как и все в ней, халат был вещью простой и практичной. Хелен в таких никогда не ходила.

– Мне иногда кажется, что тебе никогда меня не понять, – сказала Дейдра.

– Неправда, – возразил Томас.

Он был уверен, что знает природу ее внутренней борьбы, знает, какие силы вынуждали ее поддерживать дистанцию между собой и внешним миром. В тринадцать лет ее забрали из полуразбитого трейлера, в котором она жила с родителями; ее зубы шатались, а волосы выпадали. Она не была знакома даже с традициями бродячего племени, чтобы выжить в этом мире в одиночку, хотя бы потому, что она никогда не была частью этого мира. Ее отец был бродягой-одиночкой. Допотопный трейлер, который их семья называла домом, обычно делал остановки по берегам рек и ручьев Корнуолла. Пока отец за гроши пытался найти применение своим умениям лудильщика, дети – а их было трое – были предоставлены самим себе. Лишенные элементарных вещей – нормального питания, крыши над головой и приличной одежды, – они также были лишены тех незримых даров, которые превращают младенца в ребенка, а ребенка – в подростка, приспособленного к жизни в этом мире. Приемная семья оказалась любящей, однако в случае Дейдры жребий уже давно был брошен, и она до сих пор вела с ним борьбу. Умом Линли это понимал, а вот сердцем – сердцем отказывался.

Он тоже встал и начал одеваться.

– Невозможно вернуться в прошлое, его уже не изменить, – сказал он. – Знаю, я констатирую очевидное. Но я это вот к чему: позволять прошлому вставать на пути у будущего…

– Неправда, я этого не делаю, – перебила его подруга. – Дело вовсе не в этом. Дело в том, Томми, кто я такая. И – да, между нами есть пропасть. Не социальная. Но она так глубоко въелась в нас обоих, что боюсь, нам ее не преодолеть.

– Я бы не хотел так думать, – сказал мужчина, держа в руках туфли, после чего поставил их на пол.

– Знаю, – ответила Трейхир. – Именно поэтому ты и приходишь ко мне.

– Что мешает тебе меня остановить? Одно твое слово – и я перестану бывать у тебя. Или лучше предложение. Потому что слово задело бы за живое. А вот одно-единственное предложение могло бы решить все наши проблемы.

Хозяйка положила руки на комод, как будто хотела удержать себя на другом конце комнаты и не поддаться соблазну подойти к Линли, чего он так от нее ждал, встать перед ним, чтобы он мог сделать то, чего тоже желал, а именно заключить ее в объятья.

– Я знаю это уже несколько месяцев. Но истина в том, что я не могу его произнести, это предложение.

– Я люблю тебя, Дейдра. И ты это знаешь, – сказал Томас.

– Лучше бы не любил. Или хотя бы не сказал этого. Ты все еще тоскуешь по Хелен и…

– Дело не в этом.

Женщина потерла лоб и поправила очки, а затем так плотно сжала губы, что он почти услышал, как она сглотнула комок в горле. В этом Дейдра тоже была полной противоположностью Хелен. Как ни пыталась она держать все в себе, бывали моменты, когда ее чувства вырывались на свободу. Вот и сейчас был такой момент.

– Неизменность – залог душевного спокойствия, Томми, – сказала женщина, и по ее голосу инспектор понял, с каким трудом дались ей эти слова. Он не мог не понять: в его собственном горле тоже застрял ком, хотя и по совершенно другой причине.

– Возможно, для тебя, – сказал Томас в ответ, – но не для меня.

Несмотря на этот их разговор, расстались они довольно неплохо; у двери крепко обнялись и пожелали друг другу доброй ночи. Но, даже вернувшись к себе в кабинет после разговора с Изабеллой, Линли по-прежнему продолжал думать о том, что произошло между ним и Дейдрой. Когда зазвонил его мобильник, он надеялся, что это она. Увы, в трубке прозвучало совершенное иное:

– Теперь нам все ясно, сэр. Мы нашли книгу. Она ее писала. Каролина пыталась ей помешать. А Клэр искала способ избавиться от нее и, похоже, нашла, – тараторила Хейверс. Слова в ее сбивчивой речи буквально напирали друг на дружку. Барбара скороговоркой пыталась поведать инспектору, какую находку сделали они с Нкатой, как они ее интерпретировали и что это может означать в том, что касается смерти Клэр Эббот.

Их выводы удивительным образом совпали с теми, к каким пришел сам Томас после разговора с Рори Стэтем, который состоялся у него накануне. И вот теперь его коллеги раздобыли мощное тому подтверждение: книгу про супружеские измены, которая есть только на флэшке и больше нигде, надежно спрятанная от Каролины Голдейкер.

И все же, как только Хейверс закончила свой отчет, Линли позволил себе высказать сомнения:

– Но тогда зачем ей понадобилось поощрять эту Голдейкер? Вы ведь сами, Барбара, только что сказали, что Клэр пыталась найти нечто такое, чем можно было бы ее шантажировать?

– Она не хотела, чтобы та об этом узнала, сэр. Она всячески скрывала, что копается в ее прошлом, и потому делала вид, будто готова уступить любому требованию Каролины. Стоило той намекнуть, что ей нужны пятьдесят фунтов или – к примеру – красивый памятник сыну, Клэр спешила выполнить ее пожелания. Ведь после того, как Каролине стало известно про «Мужиков Из Мотеля», Клэр перестала быть хозяйкой собственной жизни. Но, конечно же, она стремилась снова ею стать. Она нашла способ, причем весьма действенный – и поэтому должна была умереть. Поверьте, это единственное разумное объяснение тому, почему она поощряла эти безумные письма Каролины, которые та слала ей практический каждый день! Ей нужен был на нее компромат. Жареные факты, и она собирала их всеми доступными ей способами.

– И что это за факты?..

– Пока трудно сказать.

Линли разочарованно вздохнул.

– Бог мой, Барбара, в таком случае, что нового мы знаем? Согласитесь, что ничего. Или, по крайней мере, мы по-прежнему там же, где и вчера.

– Я как раз этим занимаюсь, сэр. И непременно найду. Эти самые жареные факты. Они точно есть. Не здесь, так где-то еще. Подумайте сами. Каролина совершенно съехала с катушек. Она забрасывает электронными письмами женщину, с которой видится каждый день. В свою очередь, Клэр отвечает на них: «Расскажи еще, дорогая моя». И ни разу не скажет: «Заткни же ты, наконец, свой фонтан!», как на ее месте поступил бы любой человек. А Каролина? Она как будто этого не замечает. Ни разу. Что мешало Клэр сказать: «Погоди, красотка, ты ведь противоречишь сама себе! В прошлый раз ты говорила, что Алистер – это жираф, а сегодня ты именуешь его хорьком». А такое в письмах Каролины встречается сплошь и рядом. Она говорит одно, а потом забывает, что сказала. Она жалуется, стонет, причитает и воет на луну. А Клэр в ответ говорит лишь: «О Боже, дорогая, расскажи еще». Потому что она что-то ищет, и, видит Бог, в конце концов находит. Так что хотелось бы знать, мы можем получить ордер на обыск? Потому что, помяните мое слово, если где и надо искать азид натрия, так это в доме Каролины.

– Пока про обыск говорить рано, – возразил Томас. – Слишком мало улик. По крайней мере, на мой взгляд.

– А по-моему, их достаточно.

Линли услышал в ее голосе отчаяние. А он прекрасно знал, на что оно может ее сподвигнуть.

– Барбара, возьмите себя в руки, – строго сказал инспектор. – Даже если ваши выводы верны, вам не кажется, что Каролина, подмешав в зубную пасту азид натрия, уже давно избавилась от этой самой главной улики?

– Да, если бы Клэр была единственным человеком в ее жизни, от кого ей хотелось бы избавиться. Но подумайте о том, что происходит в данный момент. Ее супруг трахает другую женщину, которая у него работает. В случае развода ей есть что терять. Неужели вы считаете, что она позволит этому произойти, если в прошлый раз фокус с ядом так прекрасно сработал?

– Но ведь он не сработал, сержант. Правда всплыла.

– Верно. Но откуда ей это было знать? К тому же сразу никто ничего не заподозрил, и все оставалось бы шито-крыто, если б не Рори Стэтем. Согласна, яда в доме может и не быть. Его, скорее всего, там нет. Но ордер все равно не помешает, потому что ее дом и та пекарня… Тут нужно поставить окончательную точку. Тем более что мы тут с Уинни работаем одни…

– Барбара, этот номер не пройдет. Слишком мало улик.

– Это для кого их мало?

– Успокойтесь, говорю, и вы увидите, что их в самом деле мало. Я предлагаю следующее – если уж вам этого так хочется, сержант, то почему бы вам не пустить в ход все свое очарование? Глядишь, мистер Маккеррон впустит вас в пекарню без всякого ордера. И – что еще важнее – пока вы там будете, можете заодно расспросить его про содержание кое-каких писем Каролины. Я имею в виду упомянутые там факты. Ее бывший муж и родители намекали, что верить ей никак нельзя. Вдруг что-то в этом роде скажет и Алистер.

– И какой от этого толк? Он говорит одно, она – другое. Как будто мы мало что слышали! Нам нужны улики, которые…

– Не спорю. Однако надеюсь, вы согласитесь со мной, что когда столько дыма…

– Пора ставить кибитки кругом, – закончила девушка. – Да, понимаю.

– Странное соединение метафор, однако да. Хотите честно? Сомневаюсь, что вы вытянете из обыска что-то стоящее. Я с трудом представляю себе банку азида натрия, которая лежит там у всех на виду, чисто на всякий случай. Кстати, остается открытым вопрос, откуда он у нее? Хотя я согласен: проверить нужно все.

– Спасибо и на этом, – ответила Барбара. – Что касается ордера, сэр, то вы не могли бы…

– Нет. Домой к Каролине вы наведаетесь в другой раз. Но, когда пойдете в пекарню, ради всего святого, будьте осторожны! Строго следуйте правилам. Потому что, если нам потом понадобится ордер…

– Но не могли бы вы хотя бы начать готовить необходимые документы? Это было бы не лишним, если мы с Уинни что-то нароем.

В самом деле, это вряд ли помешает, подумал Линли и вслух пообещал:

– Хорошо.

Положив трубку, он решил взяться за это дело, но не успел, потому что телефон зазвонил снова. Не иначе как опять Хейверс.

– Сержант, если вы вновь по вопросу… – начал было Томас и осекся.

К его великому удивлению, звонила Сумали Голдейкер. По ее словам, Фрэнсис сразу не сказал ей, почему к нему приходили из Скотленд-Ярда. Но когда накануне вечером они с ним разговаривали по «Скайпу» – ее муж сейчас в командировке в Индии, – у них зашел разговор о визите Линли, и тогда Фрэнсис ей все объяснил. Именно поэтому она сейчас и звонит инспектору.

– Вы хотите что-то добавить к тому, что мне рассказал ваш муж? – спросил Линли.

– Да, – ответила тайка и сообщила, что через час у нее перерыв на работе. Не мог бы инспектор приехать к ней в больницу? В данный момент они готовятся к операции, но та не займет много времени, после чего она свободна.

Линли посмотрел на часы. Больница Сент-Чарльз. Это Северный Кенсингтон. Он собирался выполнить данное Хейверс обещание, но похоже, в данный момент эта встреча куда важнее.

– Да, я приеду, – ответил он.

Северный Кенсингтон, Лондон

Перед больничными корпусами протянулась узкая автостоянка, но она была забита полностью. Поэтому Линли пришлось немного поколесить, прежде чем он нашел на площади Сент-Чарльз клочок свободного пространства, затесавшийся между контейнером со строительным мусором и грудой из трех ржавых велосипедов, похожей на произведение поп-арта. Оставив машину, он зашагал назад к больничному комплексу, состоявшему из нескольких кирпичных корпусов, которые выстроились вдоль тенистой центральной аллеи, в данный момент полыхавшей красками осени. Все это напоминало скорее университетский кампус, чем больницу. И еще здесь было удивительно тихо: больничный комплекс располагался в удалении от главной транспортной артерии, Лэдброук-гроув.

Увы, настроение Томаса было не самым лучшим. Перед тем как приехать сюда, он обратился к Изабелле Ардери с просьбой, в которой ему было отказано. Более того, он вступил с начальницей в пререкания.

Ее ответ был резким и однозначным.

– Даже не надейся, – были ее последние слова.

Она из тех, подумал Линли, кто умеет затаить обиду. Он же не горел желанием услышать от нее слова «старший суперинтендант Дэниел Шихан», чтобы он понял, в чем, собственно, эта обида заключается. Если же учесть, что он попросил у шефа такую малость, как разрешение воспользоваться услугами машинистки, чтобы та напечатала документы для ордера на обыск, о котором его просила сержант Хейверс, то отказ Изабеллы Ардери выполнить его просьбу из принципа не мог не вывести его из себя.

И тогда инспектор решил действовать в обход начальницы, хотя и знал, что это граничит с профессиональным самоубийством. Он уже говорил с Доротеей Гарриман. Та, после того как он объяснит ей, что к чему, наверняка согласится оказать ему эту услугу, делая в это время вид, что занята чем-то другим.

– Так вы поможете мне? – шепотом спросил Томас секретаршу, уйдя из кабинета Ардери.

– Оставьте это мне, – также шепотом прозвучало в ответ.

С Сумали Голдейкер инспектор договорился встретиться в больничном кафе. Расположенное в цокольном этаже главного корпуса, оно насквозь пропиталось запахами солодового уксуса. Серые в крапинку полы и столы из имитации ясеня сияли чистотой. А еще там были удобные диваны, стулья и кофейные столики вдоль двух стен. За одним из таких столиков и сидела Сумали, перед которой стоял неоткрытый пакет с ленчем. Увидев Линли, она встала. Когда же он подошел к ней, женщина предложила выйти на улицу. Несмотря на прохладный ветерок, день был солнечный. В саду позади кафе тоже имелись столы, стулья и скамейки. В общем, им было где побеседовать наедине.

Эта уединенность от посторонних глаз, похоже, была крайне важна для Сумали. Подицейский последовал за нею в дальний конец кафе. Пожарный выход стоял открытым, пуская внутрь свежий воздух. Снаружи нашлось много свободных скамеек.

Азиатка выбрала забавную скамейку рядом с участком, густо поросшим рододендронами и молодыми липами. Спинка скамейки была сделана из двух половинок разрезанного пополам деревянного колеса, а размеры этого колеса были таковы, что скамейка, скорее, напоминала диванчик. Они сели, оказавшись совсем близко друг к другу. Так этой женщине будет легче говорить с ним вполголоса, подумал Линли – и, похоже, оказался прав.

Солнечный свет играл на темных волосах миссис Голдейкер и ее смуглой, оливковой коже. Томас уже как-то раз подумал о том, какая она хорошенькая, а сегодня строгая профессиональная форма еще больше подчеркивала эту экзотическую красоту. Линли ждал, когда же она объяснит ему, зачем ей понадобилось отрывать его от работы. Похоже, Сумали решила обойтись без социальных условностей. Открыв пакет с ленчем, она сказала ему, что пока они будут разговаривать, она одновременно будет есть, после чего вытащила из пластикового пакета треугольничек сандвича с домашним яичным салатом.

– Поначалу я подумала, – начала она, – что вы приезжали к Фрэнсису поговорить про Уилла, так как всплыли новые факты его самоубийства. С того момента прошло три года, но я подумала, вдруг вам в руки попала новая информация и вы решили поделиться ею с Фрэнсисом?

– Неужели по поводу смерти Уилла остались какие-то вопросы? – спросил инспектор.

Треугольник сандвича в изящных руках тайки напоминал облатку в руках священника перед причастием.

– Вне всяких сомнений, это было самоубийство, – сказала она. – С ним была его девушка. Люди видели, как она бежала за Уиллом до того, как он бросился с утеса. И все же… В таких случаях никогда нельзя быть до конца уверенным.

Женщина откусила сандвич и какое-то время задумчиво его жевала, а затем вынула контейнер с виноградом и предложила Линли угоститься. Тот отрицательно покачал головой.

– Я не стала расспрашивать Фрэнсиса по поводу вашего визита… Вы же понимаете, есть вещи, которые супругам в разговорах лучше не затрагивать. Вы женаты, инспектор?

– Был женат. Моя жена умерла полтора года назад.

– Мои соболезнования. Надеюсь, это был счастливый союз?

– О да. Отчего эта утрата… – полицейский распрямил пальцы, а потом вновь сжал их, как будто жестом показывая, что все понятно без слов.

– В таком случае, вы знаете, что есть темы, на которые с супругами не разговаривают, если вам дороги мир и взаимопонимание в семье. В нашем случае – моем и Фрэнсиса – он всегда замыкается, стоит только речи зайти о его первой семье, так что я научилась уважать его нежелание говорить на эту тему. Он лишь вчера вечером признался мне, что вы приходили побеседовать с ним об интервью, которое у него брала Клэр Эббот.

– Верно, – согласился Линли. – А вы знали, что Клэр брала у него интервью?

– Знала, – ответила Сумали. – Но Фрэнсис об этом не знал.

– Понятно, – отозвался Томас.

Собеседница настороженно посмотрела на него.

– Это совсем не то, что вы думаете. Я не… – Она нахмурилась, как будто подбирая нужное слово. – Я ни в чем не копалась, чтобы это узнать. Я узнала об этом интервью от самой Клэр, когда она беседовала со мною.

При этих ее словах инспектор слегка повернулся на скамейке, чтобы ему стал виден ее профиль. Выражение лица Сумали было таким же безмятежным, как и в самом начале разговора.

– И когда это было? – спросил Томас.

– Дней через десять после ее встречи с Фрэнсисом.

– И она сказала вам, почему брала у него интервью? Объяснила, зачем ей потом понадобилось беседовать с вами?

– Из-за Уилла, – ответила Сумали. – Ей хотелось знать, общалась ли я с ним. Я сказала ей, что поскольку он был моим пасынком, то общалась.

– Что именно ей хотелось узнать? – уточнил Линли.

Тайка в очередной раз повернулась к нему.

– Мне, как второй жене, непросто. Я понимаю, как это может показаться со стороны: вторая жена только и делает, что портит жизнь первой, распространяя о ней сплетни. Только на самом деле никакие это не сплетни, и в мои намерения не входит и никогда не входило портить жизнь Каролине. Более того, я не уверена, что то, что я хочу вам рассказать, имеет отношение к смерти Клэр Эббот.

– Понятно, – ответил полицейский. – Но так как мы сейчас заняты тем, что пытаемся разобраться в отношениях Каролины и Клэр, для нас важна любая информация, способная пролить на них свет.

– Прекрасно вас понимаю. Просто не знаю, смогу ли я жить с чистой совестью дальше, если это навредит Каролине.

Линли не стал торопить собеседницу. И разуверять ее тоже не стал. Тем более что ей вряд ли было известно нечто такое, что способно было доказать виновность Каролины Голдейкер. А там – кто знает?..

Из пожарного выхода кафе выпорхнула стайка медсестер, чтобы занять один из стоявших на улице столиков. Расположившись за ним, они дружно подставили лица солнцу, как это обычно делают лондонцы. Одна из них даже расстегнула блузку.

Сумали с минуту наблюдала за ними, прежде чем заговорить снова.

– Клэр хотела поговорить со мною о том, как Каролина обращалась с Уиллом, инспектор, – сказала она, еще больше понизив голос. – Спрашивала, не издевалась ли та над сыном.

– Каролина? Не Фрэнсис?

Сумали кивнула.

– А какие издевательства имелись в виду? – уточнил Томас. – Физические? Психологические?

– Любые.

– И что вы ей сказали?

Похоже, аппетит у Сумали пропал. Вернув последний треугольничек сандвича в пакет, она достала четыре виноградины и положила их себе на гладкую ладошку.

– Я сказала ей, что с Уиллом всегда были проблемы, еще тогда, когда мы познакомились с Фрэнсисом, а если верить ему, то и намного раньше. Однажды Уилл пришел к нам вместе с Чарли, и мне показалось, что он будет вечно цепляться за юбку Каролины, хотя, похоже, он и пытался вырваться от нее. Другое дело, что она ни за что не желала его отпускать.

– А как насчет Чарли?

– С Чарли другая история. Он сумел дистанцироваться от матери. Но Уилл… Нет. Большинство молодых людей стремятся к независимости, пытаются как можно раньше утвердиться как личности. Уилл же всячески этого избегал – по крайней мере, пока не встретил Лили Фостер. Возможно, ему было страшно сделать первый шаг, но у меня такое чувство, что в глубине его отношений с матерью таилось что-то еще, отчего лично мне становилось слегка не по себе.

Взгляд Сумали был устремлен вниз, однако Линли заметил, что она тайком покосилась на него, как бы оценивая расстояние между ними. На ее виске билась тонкая голубоватая жилка. Томасу показалось, ей хочется добавить что-то еще, но она не решается.

– Миссис Голдейкер, – сказал он, – если вам известно нечто такое, что может помочь нам расследовать смерть Клэр Эббот, нечто, что, возможно, каким-то образом связано… Или лучше скажем так. Вы не могли сказать Клэр нечто такое, что могло всплыть позже, в разговоре с Каролиной? Нечто такое, что, будучи сказано вслух, могло настроить Каролину против Клэр?

Или же, добавил про себя полицейский, нечто, что, будучи написанным, было обнаружено и имело те же последствия?

Сумали молчала, как будто размышляя над его словами, после чего едва заметно кивнула.

– Я не стала говорить Фрэнсису, – сказала она. – Не видела смысла. Тем более, скажи я ему, это бы лишь все усугубило. Зато я сказала Клэр, хотя, наверное, зря. Не будь Уилл уже мертв, я бы придержала язык.

– Значит, это как-то связано с Уиллом?

– Какое-то время я пыталась уверить себя, что, возможно, он мне лгал. Я даже сказала себе, что, наверное, не настолько хорошо знаю английский и чего-то недопоняла. У каждой культуры есть свои… скажем так, ритуалы.

У соседнего столика раздался взрыв хохота, сопровождаемый возгласами: «Не может быть!» и «Еще как может!». Тайка посмотрела в ту сторону. Похоже, ей требовалось время, чтобы собраться с мыслями.

– Уилл как-то раз приехал к нам в гости, – стала рассказывать она. – Иногда он навещал нас. Ему было тогда четырнадцать лет. Я наткнулась на него в его комнате, когда принесла ему выстиранные вещи – футболки, джинсы… Я открыла дверь, не зная, что он там. Он стоял рядом с кроватью. Брюки спущены, а перед ним разложены картинки с голыми женщинами… из журналов… самые разные, некоторые до неприличия откровенные. Он, глядя на них, удовлетворял себя, и, похоже, я вошла в момент его оргазма. Он забрызгал покрывало и картинки, и все это произошло так быстро, что я ахнула. Я была в таком шоке, что пулей вылетела из комнаты.

Говоря это, Голдейкер не осмеливалась посмотреть Линли в глаза, и не будь она такой смуглой, он был бы готов поклясться, что она покраснела. Хотя кто знает? Ему показалось, что она поведала ему эту историю не столько со смущением, сколько с сожалением.

– Потом, – продолжила женщина, – я подумала, что ему будет стыдно или же он сделает вид, будто ничего не случилось. Или же попросит меня ничего не говорить отцу про то, что я видела, хотя, по-моему, Фрэнсис вряд ли бы возмутился. Но Уилл сказал следующее: «Не бери в голову, Сума. Я привык к тому, что за мной наблюдают».

По коже Томаса пробежали мурашки.

– Он сказал что-то еще?

Сумали посмотрела на него, нахмурив брови.

– Он сказал мне, что это она научила его, инспектор.

«Учить мальчишку таким вещам? – подумал Линли. – Зачем? Если надо, научится сам!» И поэтому он позволил себе усомниться в этом рассказе. По всей видимости, сомнение отразилось на его лице, потому что его собеседница сказала:

– Дело в том, что, когда ему было десять лет, она сделала это сама – научила его, чтобы он контролировал слова. У него были проблемы с речью. Вы это знали?

– Да, мой сержант рассказала мне о его проблеме.

– Это было нечто такое, над чем он был не властен. Бывало это нечасто, но когда случалось… Уилл признался мне, что когда из него начинали бить фонтаном дурные слова, он бывал вынужден сделать что-то, чтобы этот фонтан заткнуть. Часто именно тем способом, за которым я его застала, потому что он ему нравился. Однако, бывало, она следила за ним, дабы убедиться, что он все делает… должным образом, если можно так выразиться.

– И как долго это продолжалось, вы не знаете?

Сумали покачала головой.

– Когда Уилл стал старше, между ними вполне могло что-то произойти, хотя точно утверждать я не могу. Однако когда в Лондоне с ним случился нервный срыв и он был вынужден вернуться к матери и отчиму в Дорсет… Он был сам не свой и ничего не мог с этим поделать, так что я бы ничему не удивлялась. Но какой молодой человек – а Уиллу тогда уже было хорошо за двадцать – признается, что родная мать наблюдает за ним, пока он занимается самоудовлетворением? Если, конечно, такое имело место.

– Именно об этом вы и поведали Клэр Эббот? – уточнил Линли.

Тайка кивнула.

– Она хотела записать мой рассказ, но я не разрешила. Равно как и делать заметки. Я не знала, как она намерена поступить с информацией, которую собирала. С другой стороны, раз она это делала, я решила сказать ей правду.

– А не мог Уилл солгать вам? Ведь вы застукали его в неприглядном виде, – заметил инспектор. – Я имею в виду его признание, что он-де привык, что за ним наблюдают? Что родная мать научила его мастурбации? Не мог он это сказать лишь затем, чтобы вас шокировать?

– Мог, конечно. И все же, инспектор, какой молодой человек станет лгать о таких вещах? Мать научила его, а потом наблюдала за ним… Не думаю, что он это придумал.

– Он мог сказать это кому-то еще?

Сумали скептически улыбнулась.

– А вы бы сказали, инспектор?

Она разгладила брюки на коленях, положила в рот последнюю виноградину из тех, что держала на ладони, и принялась задумчиво жевать. Линли поинтересовался у нее, в каких, по ее мнению, целях Клэр намеревалась воспользоваться полученной от нее информацией. Не знаю, ответила женщина, хотя было видно, что писательница была под впечатлением того, что узнала. В этом не было ни малейших сомнений.

Томас кивнул. Впрочем, он был уверен, дело не ограничивалось одним лишь впечатлением. Клэр Эббот наверняка поняла: она получила в свои руки мощное оружие. И потому сочла нужным написать об интервью с Сумали. Что бы она там ни написала и где бы ни спрятала эти записи – Каролина Голдейкер, по всей видимости, их обнаружила.

Шафтсбери, Дорсет

В конце рабочего утра Алистер поймал себя на том, что работает шваброй с удвоенной энергией. Его помощник только что ушел, почистив оборудование и обработав антисептическим спреем рабочие поверхности, на которых тесто превращалось в бублики, крендели, булочки и прочую выпечку. Каро уже который год уговаривала его нанять команду уборщиков, которые приводили бы пекарню в порядок после того, как утренняя выпечка загружена в доставочные фургоны, однако Маккеррон предпочитал все делать сам. Потому что доверял заботу о чистоте пекарни только себе. Будь у него лишняя минутка, обработку антисептиком он тоже проводил бы самостоятельно. Пока же Алистер орудовал шваброй.

Кстати, этим утром работа и связанная с ней физическая нагрузка доставляли ему какое-то особенное удовольствие. Энергично размахивая шваброй, мужчина даже вспотел. Отлично, подумал он. Вдруг это поможет ему разогнать тягостные мысли?

Чарли позвонил ему и сказал, что Каро возвращается домой. Более того, он лично привезет ее на своей машине в Дорсет. Конечно, Алистер всегда знал: рано или поздно она вернется. Что, однако, не мешало ему тешить себя призрачной надеждой, что в один прекрасный день она просто исчезнет с лица земли.

Последние два дня Маккеррон провел с Шэрон. Он попросил ее приехать к нему домой и побыть вместе с ним, хотя и предполагал, что она откажется. И оказался прав. Она также призналась ему, что, в конце концов, не выдержала и рассказала об их отношениях дочери – и, по ее словам, получила от той «хорошую выволочку» за то, что связалась с женатым мужчиной. Мол, «мама, ты в своем уме? Он ведь никогда не уйдет от жены! Мужчины так никогда не поступают».

Шэрон не сказала дочери, кто он такой, потому что, зная Дженни, не сомневалась: та моментально позвонила бы Алистеру и высказала все, что думает по этому поводу. Правда, вместо этого она тут же позвонила своему брату. Тот, разумеется, тотчас же перезвонил матери и заявил, что та достойна большего, «нежели дешевый романчик с женатиком, который бросит ее, как старую тряпку, как только жена произнесет слово “развод”. Погоди, сама увидишь!»

Шэрон рассмеялась и поведала Маккеррону о том, что дети посоветовали ей обратиться за помощью к Интернету. Мол, там целая прорва сайтов знакомств, и ей будет где найти себе приятеля, если ей без этого никак. И вообще, разве Дженни не присылала ей по электронной почте ссылки? А потом в телефонном разговоре из Сан-Франциско не разъяснила подробно, как зарегистрироваться на таком сайте, как загрузить фото и что рассказать о себе? И разве она не отказывалась первой класть трубку, пока не убедилась, что мать сделала все, как ей было сказано? На что Шэрон ответила сыну, что никогда бы не согласилась на встречу с мужчиной, с которым познакомилась по Интернету, и не стала спорить с Дженни лишь потому, что хорошо знала упрямство дочери, если та что-то вбила себе в голову. Дети почему-то всегда такие упертые, когда дело касается подобных вещей. Спорить с ними себе дороже, лучше поберечь нервы.

Алистер кивнул. Что еще он мог сделать?

– Но, Шэр… – сказал он затем. – Как у них язык повернулся предложить такое? Ты и какой-то тип из Интернета? Давай я позвоню им сам. Скажу им, что у нас с тобой есть будущее, если только я…

Похоже, Шэрон была не в восторге от этой идеи.

– Успокойся, дорогой, – сказала она, – у меня и в мыслях нет тебя бросить.

Увы, ее друг понимал: верить ей на слово не приходится. Вряд ли она устоит перед соблазном, когда ей начнут приходить предложения от других мужчин. Именно об этом он и размышлял, с остервенением орудуя шваброй, и даже не заметил, как добрался до открытой двери, из которой на цементный пол падала чья-то тень. Маккеррон поднял взгляд. Перед ним стояла та самая женщина-полицейский, что уже приходила к нему.

– Осторожнее, – сказал он ей, – видите, пол мокрый.

– Вижу, – ответила она и нахально шагнула внутрь.

Алистер вот уже во второй раз не смог вспомнить ее имя. Это раздражало не меньше, чем то, что она, как хозяйка, шагала по его чистому полу.

– Я ведь только что сказал вам: пол мокрый. Надеюсь, вы сами видите, что я занят уборкой, – раздраженно добавил мужчина. – Я был бы вам премного благодарен, если б вы не разносили тут грязь.

– Вот оно что! – рассмеялась незваная гостья. – А я-то думала, вы испугались, как бы я не поскользнулась и не разбила голову… Извините. Мы могли бы поговорить? – сказала она, обводя глазами помещение пекарни.

Женщина вошла так тихо, а хозяин пекарни так глубоко погрузился в свои мысли, что не услышал ни шума ее машины, ни ее шагов. Он знал, что должен взять себя в руки, – визит сотрудницы полиции явно не сулил ничего хорошего.

– О чем именно? – уточнил Алистер. – Вы уже взяли у меня отпечатки пальцев. Что еще вам нужно? Да и Каро здесь тоже нет, как и в тот прошлый раз, когда вы ко мне приходили.

Эта женщина – черт, как же все-таки ее имя? – поставила на одну из рабочих поверхностей – кстати, сияющую антисептиком и чистотой – свою сумку и, открыв ее, принялась в ней рыться, пока, наконец, не извлекла оттуда потрепанный блокнот, а вслед за ним – огрызок карандаша, такой жалкий, что он был уже ни на что не годен, тем более чтобы делать им записи.

Раскрыв блокнот, она одарила Маккеррона улыбкой, чего тот никак не ожидал. Странно, подумал Алистер, как женщина более чем заурядной внешности – как говорится, ни кожи, ни рожи – способна преобразиться благодаря улыбке…

Шэрон Холси тоже не красавица, но в ее случае душа, словно солнце сквозь шторы, как будто подсвечивала ее изнутри своим теплым светом. Улыбаясь, Шэрон превращалась в ангела, в то время как эта бабенка лишь становилась чуть менее безобразной – этакий бочонок на ножках с прической, как у дикобраза.

– Ваши пальчики оказались нам не нужны, – сказала она, глядя на владельца пекарни с блокнотом в руках. – Чего нельзя сказать о вашей супруге.

Алистер поставил швабру в ведро, прислонив для устойчивости рукоятку к безупречно чистой стене. Полицейская бабенка, Хейверс ее имя. Сержант Хейверс – странно, как он вдруг его вспомнил! – с видимым любопытством огляделась по сторонам.

– Так вот где, значит, происходят чудеса? – сказала она и отправилась исследовать помещения пекарни. Сунула нос во все соседние комнаты, потрогала смесительные машины, как будто ожидая обнаружить в самом конце производственной линии ароматный, румяный батон. – Я всегда была уверена, что хлеб растет в пластиковой упаковке прямо в магазине. – Она повернулась к Маккеррону и потрогала висевшие на стене приспособления.

– Скажите, а как вы боретесь со всякими ползучими тварями, чтобы они не попали в ваши ингредиенты? Небось, работенка еще та! Долгоносики и все такое прочее. Они ведь обожают муку, насколько мне известно?

– Каждый вскрытый мешок с мукой используется в тот же день, – ответил Алистер. – И то же самое касается соли, сахара и дрожжей. Не остается никаких остатков, куда бы они могли проникнуть.

– Не хотите показать мне все помещения?

Маккеррон прищурился.

– Это еще зачем? Вы и так тут уже все осмотрели, не правда ли? Только не говорите мне, будто вас привело ко мне желание научиться печь хлеб. Вы ведь пришли ко мне из-за Каро?

– С чего вы взяли?

Хейверс навалилась всей своей массой на рабочий стол, на котором высились стопки чистых противней, готовых к завтрашнему дню, а затем наклонила голову и приветливо посмотрела на хозяина. Впрочем, от него не скрылось, как она стреляла глазами по всей пекарне, как будто ожидала, что из соседней кладовой, из-за штабелей сложенных на поддонах мешков с мукой вот-вот выскочит разносчица всякой заразы крыса.

– Каро, – напомнил ей Алистер. – Вы только что сказали, что для вас важны ее отпечатки пальцев.

– Ах, вот вы о чем! За ними отправился мой коллега, который сейчас в Лондоне, и ему крупно повезло. Мы искали третий набор отпечатков – и нашли их на кончиках ее пальцев. Что, в свою очередь, означает, что ваша жена вполне могла отправить на тот свет Клэр Эббот. Разумеется, есть и другие версии, но пока нам интересна именно эта. – Хейверс на миг умолкла и оттолкнулась от стола. – Так вы не против, если я все здесь осмотрю? – спросила она и, не дожидаясь ответа, уточнила: – Это печи? И они всегда работают? Черт, я прям этакий мальчик-с-пальчик! Может, я зря не захватила с собой хлебные крошки? Ни фига себе, какие они огромные!

Сотрудница полиции посмотрела на датчик температуры старинных чугунных печей. Она была права: те работали круглосуточно. Так было дешевле, чем каждое утро разогревать их заново. Из пекарни Хейверс прошествовала к складским помещениям, откуда старые деревянные поддоны перекочевывали в разверстую пасть печи. Алистер лично до отказа набил приемник, который доставлял их к горелке. Его гостья задумчиво потрогала их, после чего посмотрела на мешки с мукой. Те застыли ровными рядами в ожидании своей очереди.

– Что вы хотите сказать? – спросил Маккеррон. – Неужели вы считаете, что Каро пыталась причинить Клэр зло?

Сержант пожала плечами:

– Может, она, а может, кто-то другой. Кто-то, кто имеет доступ к личным вещам вашей жены. Например, вы. Или ваша зазноба. Она ведь бывает здесь? В конце концов, она ведь ваша работница!

– Шэрон не имеет никакого отношения к Клэр Эббот! – возмутился Алистер. – П-п-помнится, вы сами как-то раз сказали, что она… она даже мухи не обидит, – заикаясь добавил он.

– Думаю, да, мухи могут спать спокойно, им ничего не грозит, – согласилась сержант Хейверс и, помахав рукой, добавила: – Что же касается остальных… то я бы не поручилась.

Алистер последовал за нею дальше. Сунув нос в огромный холодильник, сержант придирчиво исследовала его содержимое – масло, яйца, молоко, сливки и все остальное.

– Я и не знала, что для выпечки столько всего нужно! – сказала она. – Скажите, а у вас есть специальный работник, который все это пробует? Вам же не нужны испорченные продукты! А то съест какой-нибудь клиент что-нибудь этакое на завтрак – и ваш бизнес, можно сказать, накрылся медным тазом. Кстати, а где тут у вас соль? Да и другие добавки, сода или как ее там?

– Я ведь уже сказал. Все ингредиенты используются в течение дня.

– И что, вы каждое утро бегаете за ними на рынок? Черт, это же такая трата времени!

– Их доставляют в ящиках, которые затем стоят на складе, как и все остальное. Скажите лучше, что вы ищете? Я не настолько туп, чтобы этого не понять.

– Что, заметно? В таком случае, могу вам сказать: мы готовим почву для официального обыска, мистер Маккеррон.

– Это еще зачем? Что вы там думаете? Каро что-то натворила? Или я? Или кто-то еще? – возмутился Алистер.

Казалось, все его внутренности пылают огнем. Что это было? Гнев? Страх? Нервы?

– Ищите, где хотите, – бросил он, – если вам кажется, что здесь кто-то сделал что-то дурное с кем-то еще. Вот только что потом? Спрятал улики? Это какие же? Окровавленный нож?

– Нож – это у Шекспира, – ответила Хейверс. – Только, если не ошибаюсь, его никто не прятал.

– Что?

Сержант ответила не сразу. Обойдя все помещение пекарни, она остановилась перед дверью в рабочий кабинет владельца и спросила, кивком указав на дверь:

– Можно?

Не дожидаясь ответа, Хейверс вошла. Маккеррон шагнул вслед за ней. Сержант между тем обвела взглядом компьютер, принтер, стопки бумаг, папки, старые газеты, несколько журналов и ворох скомканной рабочей одежды.

– Вы знали, – сказала она, положив руку на старенький монитор, как будто проверяя, не слишком ли тот нагрелся, – что ваша жена вела переписку с Клэр Эббот? Что она регулярно отправляла ей длинные послания? Клэр же их не только сохранила, но даже распечатала.

Про электронные письма Алистер слышал впервые, о чем и сказал сержанту. В свою очередь, та сообщила ему, что письма эти отправлялись рано утром – иногда даже в три часа ночи. Не могла Каролина писать их на этом компьютере? Или же у них дома есть другой?

– У нее есть собственный ноутбук, – ответил Маккеррон. – Она таскала его с собой на работу и с работы. Зачем вам это? – резко уточнил он. – При чем здесь вообще эти письма?

– О, это очень даже интересное чтиво! – ответила его собеседница. – Кстати, в ногах правды нет, – она указала на стул.

Алистер пожал плечами, а нахальная сотрудница полиции села и жестом пригласила его последовать ее примеру. Он нехотя опустился на стул, думая о том, что ему следует позвонить адвокату или, по крайней мере, Шэрон. Потому что, если эта Хейверс пожаловала к нему одна, чтобы его допросить, ее напарник вполне может держать путь к его помощнице. Правда, затем он представил, как это будет выглядеть со стороны, если он ей позвонит. Копы сразу подумают, что им есть что скрывать.

– Скажите, Каролина упоминала новый проект Клэр? – спросила Хейверс.

– Она никогда не рассказала мне про свою работу.

– Нет? Никогда? Ничего типа «черт, ну и денек мне сегодня выпал! Дорогой, не помассируешь мне пятки? Ага, вот так»?

Мужчина ничего не ответил, и тогда сержант огорошила его, спросив, что называется, в лоб про роман, который у него якобы был с няней, когда они всей семьей жили в Лондоне.

Несколько секунд Алистер смотрел на нее, разинув рот, после чего переспросил:

– С какой еще няней? Я не знаю никаких нянь!

– С той, с которой вас якобы застукала Каролина. Да и Уилл, по ее словам, тоже видел вас с ней вместе.

– Уилл? Меня с няней? И что? Вы имеете в виду секс или что-то еще?

– Каролина рассказала об этом Клэр. Это есть в ее письмах.

– Где? Когда?

– Как я уже сказала, она делала это рано утром.

– Я не об этом. Где и когда, скажите на милость, я должен был заниматься сексом с какой-то няней, да еще так, чтобы Уилл нас видел?

– Если я правильно помню, это происходило в кухне, – сказала сержант, почесав карандашом ухо. – Или это была кладовая?

Алистер расхохотался. Он был не в силах сдержать этот хохот, хотя и понимал, что в нем наверняка слышатся безумные нотки. Впрочем, это был скорее даже не смех, а лай.

– Какая чушь! Скажите, я похож на того, кто трахает в кладовке няню?

– К сожалению, мистер Маккеррон, – ответила Хейверс, – опыт учит меня, что внешность, увы, обманчива. Когда речь идет о делах ниже пояса, возможно всякое. Откуда мне знать? Вдруг вы с нею и вправду втихаря перепихнулись пару раз? Но Каролина пишет об этом очень даже красноречиво.

– Она лжет!

– Неужели?

– Я вам уже сказал!

– Пожалуй, да. Но как насчет той девушки, с которой она вас якобы застукала? Как я понимаю, это был этакий быстрый перепихончик, достаточно лишь приспустить брюки. Вам, а не ей, разумеется. Она же или стояла в коленно-локтевой, или раскинула ноги, лежа на спине на прилавке в магазине. Точно сказать не могу. В конце концов, ваша супруга, поскольку вы не открыли ей дверь, вынуждена была просунуть руку в окно в попытке его открыть.

– Про окно – это правда, – сказал Алистер, ошарашенный тем, как ловко Каролина передернула все факты.

В тот день она пришла к нему в лавку, однако, войдя, замкнула за собой дверь, потому что у нее был к нему серьезный разговор. За несколько месяцев до этого она наткнулась в газете на рекламу пекарни в Дорсете, которая была выставлена на продажу. Ей очень хотелось, чтобы муж ее приобрел, а он тянул с покупкой. Сперва Алистер попытался ответить ей отказом, но так, чтобы она поняла: он не пекарь, ему не хочется уезжать из Лондона, и ему нравится его маленький бизнес, тем более что тот потихоньку набирает силу. Увы, Каролина отказалась его слушать. Более того, она заявила, что он такой же, как и все мужчины. Для него на первом месте лишь он сам, а как там она, ее сыновья, и особенно Уилл, которому Лондон явно противопоказан, ему наплевать. Главное, что сам он здесь, вместе со своим дурацким бизнесом по продаже никому не нужных вещей, и это при том, что хлеб люди покупают каждый день. «Алистер, ты слушаешь меня? Нет, конечно, зачем тебе это? С какой стати тебе меня слушать? Главное, что я веду твой дом, стираю твою одежду, готовлю тебе еду и раздвигаю для тебя ноги, независимо от того, приятно мне это или нет! Ты же тем временем можешь делать все, что захочешь. Я ни на минуту не поверю, что ты приходишь сюда каждый день и сидишь здесь и ждешь, когда кто-то зайдет в твою дурацкую лавку и купит… этот твой мусор!»

Она бросилась вон или, по крайней мере, попыталась это сделать, так как забыла, что, войдя, заперла дверь, и когда та не открылась, кулаком выбила стекло. Оно со звоном разлетелось на мелкие осколки.

Маккеррон рассказал об этом сержанту – основные детали, – на что та заметила, что нужно обладать недюжинной силой, чтобы кулаком разнести вдребезги дверное стекло. Алистер с нею согласился. С другой стороны, сказал он ей, Каро силы не занимать, да и характер у нее еще тот. Стоит же ей что-то вбить себе в голову, как ее упрямство дает о себе знать с удвоенной силой.

– Так вот почему вы связались с Шэрон Холси? – спросила сержант Хейверс. – Кстати, нам все о ней известно.

– Я отказываюсь обсуждать с вами Шэрон.

Сержант пожала плечами:

– Как хотите, но она охотно рассказывала про вас.

От этих ее слов мужчине стало слегка не по себе. Интересно, что сказала им Шэрон? Но Алистер тотчас же поспешил напомнить себе, что она человек порядочный, а это самое главное.

Хейверс между тем продолжала:

– Подумайте сами, как это выглядит со стороны: вы и ваша подчиненная исполняете комплекс горизонтальных упражнений на батуте, вернее, на ближайшем матрасе…

– Не понял?

– Закидываете палки, – пояснила гостья, – занимаетесь перепихоном, трахаетесь или как там это у вас называется?

– Я называю это любовью, – произнес Алистер, чувствуя, как у него закипает внутри. – И прошу вас, не нужно все опошлять.

– Я что-то сказала не так?

– Вы видите только грязь. Эта женщина – ангел. И будь у меня выбор – один-единственный шанс во всем мире, которым я должен воспользоваться уже завтра, – честное слово, я бы им воспользовался и даже не оглянулся бы.

Алистер умолк. Идиот, подумал он. Сам не заметил, как, трепля языком, шагнул прямо в расставленные этой хитрой бабенкой сети. Потому что теперь она слушала его, глядя ему в глаза. «Ага, попался, голубчик», – говорил ее взгляд, или что там думают легавые, когда у вас с языка срывается нужное им признание.

– Я ничего не отрицаю про нас с Шэрон, – добавил мужчина. – Но я не хочу, чтобы вы превращали наши отношения в то, чем они не являются. Мне все равно, как это смотрится со стороны. Я знаю, что это такое на самом деле.

– Наверное, в известной степени вы правы, – согласилась сержант. – Но когда расследуется убийство… Когда в туалетные принадлежности вашей супруги подмешивают отраву… В этом случае я не могу закрывать глаза на то, как это смотрится со стороны, и, надеюсь, вы это тоже понимаете.

– Отраву? В туалетные принадлежности Каро? Вы хотите сказать, что покушались именно на нее, на мою жену?

– Может, да, а может, и нет. Мы точно не знаем. Однако если учесть, что вы с Шэрон были бы не прочь дать вашей истинной любви шанс… По мне, кто-то был бы только рад, если б гроб с телом Каролины отправился в печь на хорошую прожарку.

– Если вы так считаете, то прошу вас, оглянитесь и посмотрите внимательнее, – сказал Алистер. – Вы видите здесь хотя бы что-то, что говорило бы о том, что я желал своей жене зла? Если видите, можете меня арестовать. Но только не втягивайте в эту грязь Шэрон, потому что она – последний человек на всем свете, который имеет какое-то отношение к чему-то дурному, будь то в моей жизни, в ее или в чьей-то еще. Это честная, порядочная женщина. Она единственная причина, по которой я… – Маккеррон снова умолк, будучи не в силах продолжать.

И дело не в том, что он вновь заподозрил капкан. Просто речь шла о Шэрон. Ему же была омерзительна сама мысль о том, что ее чистое, незапятнанное имя упоминается в связи с гнусным преступлением. Но женщина-коп об этом не знала и, как только он умолк, тотчас набросилась на него с новым вопросом:

– Вот как? Она единственная причина… чего именно?

– Того, что я по-прежнему здесь, – ответил Алистер. – В этой пекарне. Вместе с нею.

– С нею – это с вашей женой? И что дальше? Вы хотите сказать, что Шэрон настаивает на этом? Вы с Каро как те белки в дупле зимой, а как же Шэрон? Она что, сидит и ждет? Лично я, мистер Маккеррон, не вижу в этом никакой логики.

– А вы и не обязаны ее видеть, – ответил мужчина. – Потому что эта женщина святая.

– Неужели? – съязвила сержант. – Мой опыт подсказывает мне иное. Не бывает святых, когда речь идет о вещах, которыми вы с нею занимаетесь.

Фулхэм, Лондон

Рори передвигалась медленно, толкая перед собой капельницу. Ей помогала доктор Биглоу. Одно ее слово – и Стэтем вновь вернется к нормальной жизни. Она полностью здорова. Риск того, что симптомы вернутся, равен нулю – яд окончательно выведен из ее организма. Редактор уже была готова повернуть назад к своей палате, когда из лифта в конце коридора вышел инспектор Линли с картонными папками под мышкой.

– У вас уже вполне здоровый вид, – сказал он, подходя к ней.

– Приятно слышать, – ответила пациентка и кивком указала на сопровождающую ее Мэри Кей.

– Я прав? Как она? – спросил Линли у врача.

– В целом неплохо, – ответила та. – А теперь назад в палату. Нам нужно измерить давление и взять анализы.

Виктория повернула назад, и инспектор зашагал рядом с ней. Она сказала ему, что на днях ее выпишут. Ее сестра Хизер пообещала доктору, что дня четыре поживет вместе с ней в ее квартире, чтобы убедиться, что с Рори все в порядке. И вообще, если она сможет дойти до своей палаты, не держась за поручень вдоль стены коридора, то ее выпишут уже завтра.

– Арло будет в восторге, – сказал Томас.

– Он все еще у той ветеринарши?

– Вчера вечером он пытался оказать ей посильную помощь в покраске стен гостиной. Умнейший пес.

– Это да.

Они дошли до ее палаты. Доктор Биглоу уже поджидала там свою подопечную, чтобы измерить у нее давление, а также прослушать сердце и легкие.

– И как? – спросила Рори в конце процедуры.

– Завтра утром, – ответила врач. – И прошу вас, отныне будьте осторожны. Смотрите, что принимаете внутрь.

Кивнув им обоим, она вышла.

Пациентка не стала ложиться в постель, а подошла к двум стульям у окна.

– Вы что-то захватили с собой? – спросила она, садясь на стул, и кивком указала на принесенные посетителем папки.

– Да, – ответил тот и, положив папки на небольшой столик между стульями, тоже опустился на стул, как только женщина предложила ему присесть.

«Боже, откуда у него такие прекрасные манеры?» – подумала Рори.

– Один из моих коллег в Шафтсбери изучал содержимое компьютера Клэр: документы, электронную почту, архив интернет-поиска, переписку… Все, что найдется, – рассказал Томас. – Самые интересные находки он переслал мне. Задачка не из простых, скажу я вам.

– Представляю себе.

– Помимо всего прочего, мы выяснили, что Клэр хранила в компьютере далеко не все, – продолжал Линли. – Даже при наличии пароля. Я это говорю потому, что мой сержант обнаружила в багажнике ее машины флэшку.

Редактор кивнула. Положив руку на папки, инспектор добавил, что сержант настояла на том, чтобы хранившиеся на флэшке файлы были отправлены в Лондон. В папках, которые он захватил с собой, лежат их распечатки. Рори оказала бы ему неоценимую услугу, если бы просмотрела их.

Что она и сделала. Содержимое папок однозначно свидетельствовало о том, что Клэр оказалась верна своему слову. Она в поте лица трудилась над новой книгой, и, похоже, рукопись была бы сдана в издательство в оговоренный срок. Виктория пробежала глазами предложение написать такую книгу, которое уже видела раньше, затем оглавление, а затем быстро ознакомилась с содержанием нескольких глав. Неплохо, очень даже неплохо. Она посмотрела на Линли.

– Вы сказали, что нашли это на флэшке, а в компьютере этих файлов не было.

– Именно так.

– Удивительно! Это совершенно не в ее духе. Она всегда делала копии, электронные и бумажные. Но иметь лишь одну… Это означало бы искушать судьбу.

– И, тем не менее, она ее искушала, – сказал полицейский. – Нам кажется, ей хотелось – вернее, ей было нужно – держать Каролину Голдейкер в неведении, что она работает над книгой.

– Потому что в противном случае та могла ей угрожать, ведь так? Например, сделать достоянием гласности связи Клэр с мужчинами с того сайта?

Линли кивнул.

– Как мы с вами знаем, подобная информация была чревата скандалом. Клэр предстала бы в глазах общественности лицемеркой и…

– Пустым сосудом, – согласилась Рори. – Нет, со временем она бы, конечно, это пережила. Возможно даже, нашла бы себе оправдание. Однако ущерб репутации все равно был бы значительным. Похоже, она оказалась в щекотливом положении. Жаль, что Клэр ничего мне не рассказала. Книга должна была получиться сильной. Ведь она – логический шаг в том, чем занималась Клэр. Этот труд был призван доказать: романтическая любовь и брак – это вздор, полная чушь, и интернет-адюльтеры – неопровержимое тому доказательство. – Женщина вздохнула и посмотрела в окно, хотя смотреть там было особо не на что: Фулхэм-роуд, поток машин и вереница детей, которые направлялись куда-то в сопровождении воспитательниц: одна впереди, другая – сзади.

– Вы действительно так считаете? – внезапно спросил ее Линли. Рори обернулась к нему. Лицо его было серьезным.

– Вы про что? – уточнила она.

– Про романтическую любовь и брак. Вы сторонница этого тезиса Клэр?

Стэтем смерила его пристальным взглядом. А ведь он еще довольно молод, ему нет и сорока, подумала она. Клэр сказала бы, что ему осталось еще несколько лет, прежде чем он навсегда отложит пылиться на полке свои романтические мечты.

– Вы в кого-то влюблены, я верно поняла? – спросила редактор.

– Боюсь, что да, – грустно улыбнулся ее собеседник.

Рори наклонила голову и задумалась о том, что он ей говорил вплоть до настоящего момента.

– Не иначе, как эта ветеринарша, – догадалась она.

– Верно. Но пока рано говорить что-то определенное, так как она… – Мужчина пожал плечами.

– Не настроена на романтические отношения? Не спешит связать себя узами брака? Или вообще отказывается упасть к вам в объятия?

– Не совсем так, как мне хотелось бы… Возможно. Но я не теряю надежды.

– Не вижу в этом ничего зазорного. Время от времени все мы идем на риск. Клэр это одобрила бы.

– Вообще-то, – произнес Линли, – по нашему мнению, это и могло привести к ее смерти. Она пошла на риск. Она брала интервью у родных и близких Каролины.

– У кого? У Алистера? У сына?

– У ее матери. У Фрэнсиса Голдейкера. У его нынешней жены. Кроме того, у нее состоялась беседа с психиатром из Шерборна о разных личностных патологиях. Мы склонны подозревать, что где-то в процессе этих бесед ей стало известно нечто такое, что могло заткнуть Каролине рот.

– И Клэр сказала ей об этом?

– Пока мы не имеем тому подтверждений. Скажите, она ничего не говорила вам по этому поводу? Нам известно лишь то, что в тот вечер в Кембридже, когда Клэр умерла, они с Каролиной повздорили.

– Клэр сказала мне, что они поругались. Но, по ее словам, ссора вышла из-за ее затянувшихся дебатов тем вечером.

– Что крайне сомнительно, если учесть, что они наговорили друг другу. Одна из них сказала: «Между нами все кончено», на что другая возразила: «Поскольку я кое-что про тебя знаю, между нами никогда ничего не будет кончено». – Томас пару секунд помолчал. – Могу я задать вам один вопрос? – спросил он, жестом указывая на папку. – Насколько предана была Клэр своему писательскому труду?

– Это вы о чем?

– О том, как далеко она могла зайти в своем стремлении избавиться от кого-то, с тем чтобы продолжить работу над книгой?

Рори на мгновенье задумалась.

– Клэр наверняка ненавидела то, что Каролина делала с нею, – медленно произнесла она. – И была готова на что угодно, лишь бы от нее избавиться. Но она никогда не наложила бы на себя руки, инспектор, если вы это имеете в виду. Равно как – если вы к этому клоните – не стала бы убивать Каролину. И уж точно она ненавидела себя за то, в какую ситуацию угодила со всеми этим супружескими изменами по Интернету. Но тот факт, что она тайно работала над книгой, говорит мне о следующем: в намерения Клэр не входило позволить Каролине взять над собой верх, в какие бы игры та ни играла.

Пока она произносила эти слова, Линли смотрел в окно. Было видно, что он о чем-то задумался.

– Вы хорошо ее знали, – наконец произнес инспектор. – Если б она откопала нечто неожиданное, некий факт, способный целиком и полностью обезоружить Каролину, скажите, воспользовалась бы она им, несмотря ни на что?

– Чтобы обезопасить себя и свою работу? – уточнила Стэтем и кивнула. – Вне всякого сомнения.

Виктория, Лондон

Имея на руках эту информацию, Линли прямо из машины позвонил сержанту Хейверс. Сначала он познакомил ее с рассказом Сумали и ближе к концу повествования услышал на том конце линии негромкий свист.

– Это оно, инспектор, то самое, что мы искали! – воскликнула его коллега. – Согласитесь, ведь это извращение! Я отродясь ничего подобного не слышала. Стоит представить, как у меня мурашки по коже начинают бегать от омерзения. Скажите, какая мать станет учить своего сына этому дельцу? А потом еще наблюдать за ним? Как будто он сам со временем это дело не просек бы! Я имею в виду, как дрочить.

– Пожалуй, я соглашусь, – отозвался Томас. – Но, похоже, мастурбация была лишь средством от его вербальных излияний. Один бог ведает, как им в голову пришла эта идея, но судя по всему – по крайней мере, по словам Сумали, так ей сказал сам Уилл, – это приводило его в чувство.

– И Сумали рассказала об этом Клэр.

– Она утверждает, что да.

– В таком случае должны быть записи. Потому что Клэр делала записи буквально обо всем. Не может быть, чтобы в тот раз она обошлась без бумаги и ручки.

– Я тоже склонен так думать.

– Но тогда где же они? Мы обыскали всё на свете. Клянусь вам, сэр, я заглянула в каждый пыльный угол! Если только они не в Лондоне… А они вполне могут там быть. В ее доме. Если б вы смогли… черт, на это лучше даже не полагаться! На всякие бумажки уйдет целая вечность. Как вы думаете, как долго суперинтендант…

– Не хочу даже строить догадок на сей счет. Но если записи существуют и Каролина их видела, то мы обязаны их найти, – сказал Линли.

Он нажал на кнопку отбоя. Независимо от новой информации о Каролине Голдейкер, Томас считал, что один весьма важный вопрос все еще требует ответа. А именно, откуда взялся азид натрия. Независимо от того, кто должен был стать предполагаемой жертвой, кто-то должен был иметь доступ к смертельному яду.

Вернувшись в свой кабинет на Виктория-стрит и сев за стол, Томас быстро перелистал сделанные им записи. Начал он с различных способов применения данного вещества, после чего сравнил эти способы с тем, что знал о каждом из фигурантов этого дела.

Как ни странно, вскоре он обнаружил, что, помимо применения в качестве реагента, азид натрия также используется в подушках безопасности машин. Несмотря на свою токсичность, он спасал человеческие жизни… при условии, что оставался внутри подушки, способствуя ее мгновенному наполнению воздухом. Любой, кто вздумал бы получить азид натрия из автомобиля, должен был вскрыть подушку безопасности так, чтобы избежать ее взрыва, будучи при этом облаченным в защитный костюм, предохраняющий от воздействия токсичного вещества. Было крайне маловероятно, чтобы обычный человек сумел все это проделать. Увы, выбор версий был невелик: либо эта рискованная авантюра, либо работа на фабрике по производству подушек безопасности. Но, как известно, никто из ближайшего окружения Клэр Эббот там не работал.

Отбросив идею с подушками, Линли задумался о применении азида натрия в детонаторах и взрывных устройствах – впрочем, с тем же нулевым результатом. Затем он переключился на сельское хозяйство, где азид применялся в качестве пестицида. Неплохо было бы доскональнейшим образом пройтись по всем, кто живет в окрестностях Шафтсбери, где наверняка имелись фермы. Увы, насколько Томасу было известно, никто из фигурантов дела не жил на ферме или рядом с нею. Тем не менее нужно было поручить Хейверс и Нкате исследовать этот вопрос.

А еще требовалось изучить применение азида натрия в качестве химического консерванта в больницах и лабораториях. И Фрэнсис Голдейкер, и его жена Сумали – медицинские работники. Кстати, Индия Эллиот – тоже, и вполне может иметь доступ к подобным вещам. Томас вспомнил табличку в окне ее гостиной, где говорилось, что по выходным дням она дает у себя дома сеансы иглоукалывания. А в остальные дни недели? Должна же она где-то работать! Линли сделал пометку: выяснить, где именно и может ли там быть этот яд?

Правда, во всех этих случаях выходило, что предполагаемой жертвой убийцы была Каролина Голдейкер, как то утверждала она сама. С другой стороны, нельзя было исключать, что именно на это она и рассчитывала: мол, произошла чудовищная ошибка, жертвой смертельного яда стала другая женщина. Клэр якобы сама собирала свои вещи и забыла взять зубную пасту. Полиции же ничего не остается, как поверить ей на слово. Да, похоже, Каролина – отнюдь не дура. Если уж она решила навсегда похоронить свои секреты, то лучшего способа это сделать, чем устранить Клэр – причем так, чтобы со стороны могло показаться, будто жертвой убийцы должна была стать она сама, – невозможно было придумать. Она знала, что саму ее не любят, более того, ненавидят. И ее смерти мог желать не один человек. Ей оставалось лишь одно: сделать так, чтобы все подумали, будто кто-то покушался на ее жизнь, а по ошибке погибла Клэр. Хитрый план и, главное, легко осуществимый, если учесть, как часто Голдейкер бывала в обществе Клэр Эббот. Оставался лишь последний вопрос: каким образом Каролина раздобыла азид натрия?

Линли обратился к Интернету. Введя в поисковик сочетание «азид натрия», он прошел по ссылке и, к своему великому изумлению, обнаружил, что токсичное вещество можно запросто заказать напрямую у поставщиков. Несколько мгновений инспектор сидел, слыша, как колотится его сердце, пока он переваривал эту информацию. Чтобы приобрести через Интернет яд, не требовалось ничего – ни опыта работы с ним, ни гарантий его безопасного использования, ни документов, подтверждающих личность покупателя. Никакого контроля. Яд мог приобрести кто угодно.

Торнфорд, Дорсет

Алистер приехал быстро. К возвращению Каролины он съездил домой к Шэрон. Теперь же, выключая мотор машины, Маккеррон понял: гневные обвинения и даже оскорбления в его адрес со стороны жены были неспроста. Она рассчитывала тем самым вынудить его к бегству к Шэрон.

Дорога из Лондона в Шафтсбери заняла дольше времени, чем можно было предположить. Каролине постоянно делалось дурно, она то и дело просила Чарли остановить машину и ждать, пока тошнота не пройдет и они не смогут снова ехать дальше. Причем с каждым новым разом приступы тошноты затягивались все больше, равно как и остановки. В результате из-за приступов рвоты, панического страха и клаустрофобии, вынуждавших их то и дело съезжать с шоссе и ждать, пока не пройдет приступ, дорога до Шафтсбери заняла более шести часов. Чтобы довезти мать домой, Чарли был вынужден отменить всех своих сегодняшних пациентов, с утра и до вечера.

Маккеррон наверняка посочувствовал бы ему, будь у его приезда иная цель, чем вернуть мать домой. Когда они подъехали к дому, Чарльз выглядел совершенно измотанным. Алистер даже не обиделся бы, если б он, доведя Каролину до дверей, развернулся и ушел, а ее оставил бы стоять там одну. Увы, вместо этого молодой человек счел своим долгом примирить мать и отчима.

Когда они прибыли, Алистер был в саду Уилла: он сидел на его скамейке, тупо глядя на каменные плиты у себя под ногами и мучаясь вопросом, как у парня получалось что-то вырастить в этой бесплодной песчаной почве. В щели между камнями пробивались зеленые побеги каких-то растений, образуя вместе с плитами нечто вроде лоскутного одеяла. Уильям наверняка знал, что так будет, хотя и не дожил до того, чтобы увидеть это своими глазами.

Сержант Хейверс с готовностью ухватилась за предложение Маккеррона осмотреть дом. Правда, потом он с досадой понял: таково было ее намерение с самого начала. Черт, и почему он всегда такой идиот, когда дело касается женщин? Столкнувшись с представительницей прекрасного пола, он моментально утрачивал чувство самосохранения, сдавал позиции и уступал первой же просьбе. Когда эта Хейверс принялась исследовать каждый темный угол его пекарни, Алистер ощутил себя круглым идиотом. Он, как наивный простофиля, попался на крючок хитрой бабенки. Разумеется, она ничего не нашла, в этом он и не сомневался. Но, с другой стороны, отсутствие улик, похоже, ее ничуть не обескуражило.

Более того, она заявила, что есть несколько способов содрать шкуру с кошки, причем кошка тоже может быть не одна. Из чего Маккеррон сделал вывод, что незваная гостья имеет в виду Шэрон. Поэтому, как только Хейверс уехала, он позвонил своей любимой. Холси дома не оказалось – наверное, она все еще была на работе. Мобильник она тоже не брала, и мужчине ничего не оставалось, как, заикаясь, оставить ей голосовое сообщение – про визит полиции, про обыск в доме и в пекарне, про Клэр, Каролину и яд. «Теперь копы наверняка нагрянут и к тебе, Шэр, но ты их не впускай и не разговаривай с ними». Оставив сообщение, он целую вечность ждал, когда она ему перезвонит, но так и не дождался – и весь превратился в комок нервов.

От его жизни как будто остались одни клочья, которые он тщетно пытается собрать в единый лоскут ткани. Наверняка ведь есть способ положить этому конец, подумал Алистер. Какой именно, он не знал, как и не мог точно сказать, что имел в виду под словом «это». И вот теперь, в довершение ко всему, на него снова свалилась Каролина… О боже, как же ему это пережить?

Когда Чарли наконец привез ее, Маккеррон с трудом поднялся со скамьи. Пока он сидел и ломал голову, как ему поступить, конечности затекли. Алистер медленно пересек террасу Уилла, а затем остановился и подождал, пока жена обойдет дом.

– Ты все еще здесь? – были ее первые слова.

Она выглядела совсем не такой, какой он ожидал ее увидеть после целого дня в дороге, пока они с сыном ехали на машине из Лондона в Дорсет. Вид у нее был вполне цветущий. Впрочем, неудивительно. Пресловутые приступы тошноты были не более чем уловкой, равно как и клаустрофобия и все остальное, чем она мучила сына в течение дня. Или же остановки требовались ей для того, чтобы заняться своей внешностью перед тем, как свалиться на голову мужу.

– Он был среди моих вещей, но ты это знаешь и без меня, ты и твоя зазноба, – заявила она. – Чего ты не ожидал, так это того, что я отдам тюбик Клэр. Как и того, что найдется кто-то, кто не поверит, будто у Клэр отказало сердце. Весь твой распрекрасный план полетел псу под хвост. Впрочем, ничего удивительного. Тебе всегда не хватало мозгов.

– Мама, – устало произнес Чарли. – Давай лучше войдем в дом. Выпей чаю, сядь, отдохни и…

– Если мне что-то и нужно в данный момент, – оборвала женщина сына, – так это поговорить с твоим отчимом. Ты тоже можешь послушать, что я скажу, но если не хочешь – не надо. Я не заставляю.

Чарльз нес вслед за матерью ее сумку, которую затем поставил на крыльцо.

– Что бы ты ни хотела сказать, давай сначала войдем в дом, – сказал он, открывая ей дверь.

Разумно, отметил про себя Алистер. Какой смысл стоять на крыльце? Видя, что Каролина предпочла бы именно это, он шагнул вслед за пасынком внутрь дома. Если ей и впрямь есть что сказать ему, пусть тоже войдет.

Так оно и было. Войдя, Каролина направилась в гостиную. Алистер не горел желанием оставаться с нею наедине, но Чарли прямиком отправился в кухню. Было слышно, как он хлопает дверцами шкафчиков и как из крана льется вода, из чего Маккеррон сделал вывод, что молодой человек занят приготовлением чая, о котором говорил на крыльце. Хозяин дома уже решил составить ему компанию, когда жена обернулась к нему. По ее словам, она хотела поговорить с ним «прежде, чем он сделает следующий шаг». И хотя в данный момент у него не было никаких планов, Алистер подумал, что они на всей скорости приближаются к точке невозврата, и он действительно должен сделать следующий шаг.

В гостиной Каролина подошла к камину и встала с ним рядом.

– Тебе следовало все основательно продумать, – сказала она. – Зубная паста – не слишком умная затея. К ней имели доступ лишь мы трое, и я вряд ли хотела бы отравить себя.

Маккеррон в упор смотрел на супругу, пытаясь понять, о чем, во имя всего святого, она говорит. Выражение ее лица стало иным: черты утратили резкость, а вот усталость и раздражение остались.

– Яд, Алистер, – сказала она. – Полиция обнаружила его в зубной пасте. Подмешать его было нетрудно. Эти современные тюбики, если из них что-то выдавить, снова восстанавливают форму. Достаточно лишь выдавить немного пасты, дать тюбику восстановить форму, положить внутрь яд и смешать его с остатком содержимого. У меня ушел целый день, чтобы понять, как это делается. И, самое главное, убийца должен иметь доступ к моей пасте, что тотчас выдает его с головой.

– Это ты к чему? – спросил он ее.

– К тому, что полиция ищет того, у кого могут иметься мотивы убить меня, а не Клэр. Им нужен мотив, средства и возможность. И что вы со своей мисс Само Совершенство собираетесь делать? Ведь у вас двоих есть и первое, и второе, и третье.

– Полиция уже была здесь, – сказал Маккеррон. – По крайней мере, эта дамочка-сержант. Чтобы поговорить про нас с тобой. Я сказал ей, что если, по ее мнению, у меня имеется хотя бы одна причина причинить тебе зло, то пусть она обыщет весь дом в поисках того, что ей нужно, потому что она все равно ничего не найдет. Так оно и было.

– То есть ты подыгрывал ей? Как это на тебя похоже, Алистер! Да, видно, в мое отсутствие нет никого, кто бы подсказал тебе, как нужно надевать носки. Вот поэтому ты и надеваешь их не на те ноги.

С этими словами хозяйка дома отошла от камина к окну. Рядом с окном стоял столик, на котором веером были разложены журналы. Каролина могла рассматривать их часами: сказки про знаменитостей, про их свадьбы, романы, разводы, про их детей… Она читала пространные статьи про европейских миллионеров, а также про дизайн интерьеров, уход за собой, путешествия на дорогие курорты и прочую красивую жизнь. Маккеррону подумалось, что жена листала эти журналы, потому что была уверена, что все это ей доступно, что достаточно протянуть руку – и все эти прелести жизни будут и ее тоже; главное, чтобы правильно сложились обстоятельства, а они наверняка сложатся.

– Надеюсь, ты знаешь, Алистер, что второго такого простака, как ты, еще нужно поискать? Что тебя любой обведет вокруг пальца? – продолжала Голдейкер. – Что и сделала эта полицейская бабенка. И ты с радостью позволил ей обыскать дом, даже не удосужившись спросить у нее ордер на обыск. От нее же требовалось лишь одно: сделать так, чтобы ты сам пригласил ее рыться в моем комоде или где еще она копалась. Ага, входите, смотрите все, что вам нужно, сказал ты ей. Остается лишь надеяться, что ты и эта твоя зазноба не настолько глупы и догадались спрятать яд в надежном месте.

– Шэрон тут ни при чем, Каро, так что давай не будем примешивать ее к этой истории, – отозвался ее супруг.

Каролина насмешливо выгнула брови.

– Вижу, теперь ты еще больший дурак, чем был, когда я вышла за тебя замуж, хотя мне казалось, что больших дураков просто быть не может.

– Мам! – Это в гостиную из кухни с подносом для чая в руках вошел Чарли. Он даже где-то откопал шоколадное печенье, которое кольцом выложил вокруг нарезанного дольками яблока на центральной тарелке. Чарли осторожно поставил поднос на кофейный столик перед диваном.

– Сейчас бессмысленно поднимать эту тему, – сказал он матери, после чего спросил у Алистера: – Вы уже вызвали адвоката?

– Зачем мне адвокат? – в свою очередь спросил его отчим. – Я ничего такого не сделал.

Чарльз между тем занялся чаем и кружками. Подтащив самый маленький из трех столиков-этажерок, он поставил на него кружку, добавил в нее молоко и сахар и жестом дал понять, что это – для матери. После этого поставил столик рядом с креслом, подальше от дивана, как будто хотел сохранить дистанцию между ней и ее мужем.

– Какой смысл звонить адвокату? Что я скажу ему? – продолжал Маккеррон. – Что я ничего не сделал, но ко мне приходили копы, так что посоветуйте, как мне быть дальше?

– С адвокатом надежнее, – возразил Чарли, протягивая Алистеру кружку и жестом приглашая его сесть на диван. До Маккеррона дошло: пасынок сейчас пытается выступать в роли психотерапевта. Впрочем, вряд ли его талантов будет достаточно, чтобы разгладить все складочки в этом браке.

– Послушайте, – сказал ему Чарли, – ни в коем случае больше не разговаривайте с полицией. Я понимаю, вы желали помочь, и это достойно уважения…

– Он желал моей смерти, надеялся свести меня могилу, – перебила сына Каролина. – Он и она, эта его мисс Бисквитное Пирожное. Господи, да я просто обязана развестись с тобой лишь затем, чтобы ты сам увидел, с какой целью она положила на тебя глаз! Нет, ей нужен не ты, а вот это. – Она развела руки, как будто пыталась обнять всю гостиную. – Ей нужен наш дом, твоя пекарня, деньги, которые та приносит. Мы начинали с нуля, она же пришла на все готовое и рассчитывает захапать результаты наших трудов.

Алистер смотрел на жену и не верил собственным ушам. Чарли открыл было рот, чтобы что-то сказать, но Маккеррон перебил его:

– Да ты или нахалка, или дура, вот ты кто! Ты ничего не делала. С нуля начинали мы с Шэрон. Ну, хорошо, первую пару месяцев от тебя еще был толк, а потом – лишь «мои мальчики», вечные твои мальчики, и у тебя ни на что другое не было времени. Я только и слышал от тебя: «Алистер, я же не могу делать сразу десять дел!» Таков был наш уговор, и ты прекрасно это знаешь.

– Уговор? Что ты говоришь? – вскинулась женщина. – Что наш брак – это какой-то уговор?

– Мама, Алистер… Прекратите этот бесполезный разговор, – довольно мягко одернул их Чарли. – Пусть каждый из вас на минуту задумается…

– Я лишь говорю, – гнул свою линию Маккеррон, – что мы договорились: если мы перевезем твоих сыновей в Дорсет, если я продам все, что имел в Лондоне – мой магазин, мое дело, мой дом, – мы станем работать сообща, совместными усилиями строить жизнь на новом месте. Вот только почему-то я был вынужден делать это вместе с Шэрон. Ты это понимаешь? С Шэрон! И это при том, что она даже словом ни о чем не заикнулась, в том числе и о тебе, о твоих телевизионных программах, твоих журналах, твоих женских собраниях, твоей магазинной еде вместо нормальных ужинов, потому что ты была слишком занята «своими мальчиками». Согласись, Каро, так ведь оно и было. Они всегда оставались «твоими мальчиками», даже если я был для них хорошим отцом.

– Успокойтесь, вы оба! – прикрикнул на них Чарли, чтобы привлечь к себе внимание, после чего снова понизил голос. – Нервы у всех на пределе. Когда люди в таком состоянии, они обычно говорят то, о чем потом жалеют, но, увы, бывает уже поздно. Прошу вас, успокойтесь. Иначе этот разговор ни к чему хорошему не приведет.

– В таком случае, убирайся к своей Шэрон! Сию же минуту! – Голос Каролины заглушил голос сына. – Мне уже все равно. Ты всегда был здесь пупом земли. Вечно «так хочет Алистер», «это нужно Алистеру», и ни разу ни единой мысли о других. О да, как же я забыла, ты притворялся хорошим отцом! Ты притворялся, что не хочешь покидать Лондон, потому что, мол, «любишь» свою дурацкую работу. Но мы оба всегда знали правду: это я вытащила тебя из трясины. Это благодаря тому, что я развелась с Фрэнсисом и получила от него деньги, мы смогли… А ты и твой смехотворный «бизнес»! Жалкая лавчонка в той части города, куда ни один приличный человек не сунет даже носа! Будь у тебя голова на плечах, ты бы держал палатку на рынке, от нее и то больше пользы.

– Послушайте самих себя! – рявкнул на них Чарльз. Из всех троих он один являл собой глас разума. – Чего только не делают люди в таком состоянии, как вы сейчас, – режут, жгут, берут заложников… Алистер, мама, умоляю вас, прекратите! Вы оба устали. Вам обоим страшно.

– Неправда, мне нечего бояться, – заявил его отчим. – Копы хотят осмотреть дом? Пожалуйста, говорю я. Им нужен ордер для тщательного обыска? Еще лучше.

– Это потому, что того, чем ты воспользовался, здесь больше нет, – парировала Каролина. – Нет, и всё. Оно у Шэрон.

– Если ты хотя бы еще раз произнесешь ее имя… – процедил сквозь зубы Алистер. – Клянусь, Каро, если ты начнешь обвинять порядочную, любящую, богобоязненную женщину…

– Минетчицу, – огрызнулась его жена. – Могу я присовокупить это к твоему списку?

Маккеррон ринулся на нее, но Чарли прыжком встал между ним и матерью, перевернув при этом столик с ее чаем.

– Неужели ты не видишь, что ждало меня дома! – крикнула ему Каролина. – Ведь ты знаешь, что будет, если ты оставишь меня здесь! Эти двое все равно не дадут мне житья, будут вечно устраивать мне пакости!

– Боже мой, мама! – попытался вразумить ее психолог. – Как можно говорить такое?! Ты ведь ничего не знаешь! Никто не знает. Известно лишь то, что кто-то подмешал что-то в твою зубную пасту, и это все, что мы можем…

– Ага, и ты о том же! – прошипела Каролина и, встав с кресла, двинулась на сына. – Это было бы в твоем стиле.

Чарли отшатнулся от нее.

– Боже, – пролепетал он, – ты понимаешь, что говоришь?!

– Да, – ответила его мать, – ты тоже не прочь видеть меня в гробу. Чтобы раз и навсегда вычеркнуть меня из своей жизни, а самому сбежать в жалкий домишко к Индии и безропотно выполнять капризы этой мерзкой сучки, лишь бы только она вернулась к тебе… Кстати, ты вполне еще можешь это сделать. Потому что в нынешней ситуации я скорее брошусь под поезд, но не позволю тебе кататься у ее ног, не позволю унижаться перед нею лишь потому, что ей так хочется! Или ты этого не понимаешь? Нет, я этого не допущу, слышишь, не допущу, чтобы ты закончил жизнь так, как Уилл. Даже не рассчитывай, что я буду молча наблюдать за тем, как Индия делает с тобой все то, что Лили Фостер сделала с Уиллом.

Каролина умолкла, чтобы перевести дыхание. Впрочем, грудь ее продолжала вздыматься от праведного гнева. Воцарилась убийственная тишина, и в этой тишине брошенные ею слова прибрели еще более заметную силу, которую подпитывало все, что произошло до того, как они были сказаны.

Первым ее нарушил Чарльз.

– Лили подарила моему брату счастье, – произнес он с чувством собственного достоинства.

Его мать презрительно фыркнула.

– Да что ты говоришь? Ты такой же болван, как и твой отчим. Боже праведный, ну почему меня окружают такие жалкие хлюпики?!

После этих ее слов терпение Чарли лопнуло.

– Я не намерен обсуждать с тобой Индию, мама. И, кроме того, я вижу, что делать мне здесь больше нечего, – бросил он ей напоследок.

И ушел.

Годы совместной жизни научили Алистера, чего ему ждать дальше. Еще пара минут, и Каролину будет не узнать.

На его месте кто-то другой предположил бы новый всплеск ярости – рукоприкладство, перевернутые столы, осколки стекла и растоптанные фотографии под ногами, – но Маккеррон знал: его ждет нечто совершенно иное. Проковыляв назад к креслу, которое приготовил для нее Чарльз, Каролина тяжело опустилась в него и, глядя вслед сыну, застыла с ошарашенным видом, как будто кто-то только что влепил ей две звонкие пощечины. К глазам ее подступили слезы.

– Ну почему я вечно делаю больно тем, кого люблю! – воскликнула она. Когда же Алистер не ответил – ведь что можно сказать в ответ на это? – женщина расплакалась. – Что не так со мною? Ведь я не хотела, чтобы все так закончилось! Не хотела, чтобы моя жизнь вот так, прямо на глазах, рассыпалась в прах! Ну почему не я воспользовалась той пастой? Почему не выдавила весь тюбик себе в глотку? Честное слово, без меня мир стал бы гораздо лучше! Признайся, Алистер, ведь ты так и думаешь!

– Я ничего не думаю, – ответил мужчина.

– Понятно. Собственно, ничего другого я и не ожидала.

После этого Маккеррон оставил расстроенную женщину одну и уехал в Торнфорд. Он должен был очиститься от всего, что было связано с женой и пасынком.

Алистер вошел в дом Шэрон – еще подъезжая к нему, он увидел ее машину и понял, что она наконец дома. Из кухни доносилась музыка. Там на уголке столешницы примостился радиоприемник. Маккеррон пошел на его звук и вскоре увидел Шэрон. На какой-то миг он застыл, просто глядя на нее.

Холси наводила порядок в кухонных шкафах. Вынув из них все вещи, она расставила содержимое шкафов перед собою, и теперь, прежде чем поставить что-либо назад, вертела в руках каждую жестянку и каждый пакет, проверяя срок годности лежащих в них продуктов. Пока он стоял, застыв в дверях, она отправила в мусорную корзину небольшой полупустой пакет с кокосовой стружкой. Алистер окликнул ее по имени.

Женщина испуганно вскрикнула и, обернувшись, схватилась за горло.

– Ты меня напугал! – охнула она. – Я не слышала, как ты вошел. И застал меня врасплох среди такого разгрома…

– Осенняя уборка? – спросил Маккеррон.

– Она самая, – ответила Шэрон. – Что-то случилось, Алистер? Судя по твоему лицу…

– Разве ты не получила мое сообщение про полицию?

– Конечно, получила.

– И поэтому знаешь: в дом пускать никого нельзя. В этом нет никакой нужды. Они, конечно, попытаются доказать, что такая необходимость есть и что у них есть на это право. Но знай, ты им ничем не обязана.

Лицо Холси смягчилось. Завязав ручки на пакете с мусором, она отнесла его к двери и бросила в стоявшую снаружи мусорницу, а затем повернулась к Алистеру. Ее лицо, как всегда, светилось любовью.

– Это ты меня так любишь, – сказала она.

– Ты о чем?

– О том, почему я твоя.

Стоило мужчине услышать эти слова, как у него словно гора свалилась с плеч. Алистер подошел к радио и, повернув ручку, выключил его – он готов был поклясться, что в наступившей тишине слышит не только собственное сердце, но и сердце своей подруги тоже. Более того, оба их сердца бились в унисон.

– Это единственная музыка, которую я готов слушать вечно, – сказал Маккеррон женщине.

Октябрь, 21-е

Торнфорд, Дорсет

Впервые за все это время Алистер наплевал на чувство долга и остался у Шэрон. Перепоручив связанные с утренней выпечкой хлопоты своему помощнику, он провел с нею ночь, полную блаженства.

Он не ощущал никакой вины. Никаких угрызений совести по поводу того, что сегодняшняя продукция может оказаться не столь хороша, так как он лично не проследил за каждым шагом ее изготовления. Маккеррон пребывал во власти эмоций, и самой сильной среди них был триумф. Он ощущал свою правоту буквально во всем, что касалось их отношений с Шэрон.

А Каро, вернувшись из Лондона, пусть делает все, что ей вздумается. Он же останется с любимой женщиной.

Когда Алистер приехал к Шэрон, они в угасающем свете дня вместе вышли в сад, чтобы понаблюдать за фермером в полях позади ее дома. Они слушали, как он свистом подзывает колли, которая гнала в его сторону стадо овец, и комментировали его мастерство, полное взаимопонимание человека и животного.

Затем их ждал простой ужин – котлеты и салат. Гость пожурил себя, что зря не остановился по пути, чтобы купить бутылку вина, но он так торопился к подруге, что это просто вылетело у него из головы. Впрочем, Холси сказала, что это неважно.

Потом были постель и любовь. Посреди поцелуев и ласк Макеррон подумал о том, что Шэрон будит в нем самое лучшее – во всех отношениях, но особенно в этом. А еще он знал, что то же самое происходит и с нею, потому что она прошептала:

– У меня никогда не было ничего подобного.

В ответ на что мужчина заявил, что отныне между ними так будет всегда. Холси усмехнулась, и тогда он сказал:

– Клянусь.

Она удивилась, что он не встал в два часа ночи, чтобы отправиться в пекарню. Но Алистер сказал ей, что никуда не собирается и намерен провести остаток ночи с нею.

Он не ожидал, что так прекрасно выспится. Уже много лет подряд сон для него был непозволительной роскошью. Ему не давала спать то работа, то Каро, то собственные нервы. Вот и сегодня Маккеррон ожидал, что толком не уснет, что проведет ночь в бессоннице, ощущая рядом с собой теплое тело Шэрон. На самом же деле он буквально провалился в сон и, как убитый, проспал до самого утра.

Проснулся Алистер после пяти. На какой-то миг его охватила паника: мужчина не помнил, где он и почему оставил пекарню на попечение помощника. Сердце бешено заколотилось в груди, и он был готов, как ужаленный, выскочить из постели, когда в зеркале на стене увидел рядом с собой Шэрон. И на него тотчас же снизошло умиротворение.

Свернувшись в клубочек и подложив под щеку кулачки, она спала сном невинного младенца. На губах ее играла легкая улыбка – верный знак того, что ей снятся приятные сны.

Боясь разбудить ее, Маккеррон тихонько встал с постели и потянулся за одеждой. Наверное, стоит перевезти к ней побольше вещей, чтобы было во что переодеться, пока он окончательно не избавится от Каро. По крайней мере, ему явно не помешают халат и домашние тапочки. И теплый свитер для прохладных вечеров.

Алистер спустился в кухню и в окно посмотрел на серое небо над полями. Начинало светать. Вдалеке, рядом с фермой, он различил движение – луч фонарика, подпрыгивая, двигался в сторону огромного каменного овина. Это фермер уже начал новый день. Вот и Алистеру пора сделать то же самое: начать новый день. И начнет он его с того, что приготовит для Шэрон потрясающий завтрак – нет, не обычный английский завтрак, а нечто запоминающееся, что потребует применения его талантов. Он испечет для нее сочные, горячие маффины. К ним он подаст омлет с грибами, фруктовый салат и свежевыжатый апельсиновый сок. Если же она встанет раньше, чем завтрак будет готов, он уговорит ее посидеть в кухне и поболтать с ним, пока сам будет заниматься стряпней.

Довольный своим планом, Маккеррон усмехнулся и принялся искать необходимые ингредиенты. Похоже, у него разыгралась фантазия. Найдется ли у нее сыр? А грибы? А фрукты для салата и сока?

Включив духовку, чтобы та нагревалась, он поискал и нашел электрический миксер, миску, чтобы смешать ингредиенты для маффинов, и противень. Отлично, подумал Алистер и взялся за поиски всего остального, что должно было ему понадобиться. Это будут лимонные маффины с маком, решил он, и они будут таять во рту вместе с нежным сливочным маслом.

Мужчина взял из холодильника масло и яйца, а затем, пройдясь по шкафчикам, достал муку, сахар и соль. А вот пищевой соды, как назло, не нашлось. Выругавшись от досады, Маккеррон выглянул в окно – из фермерского овина пролегла полоска света – и попытался придумать, что бы ему использовать вместо нее.

Его взгляд упал на мусорный бак, стоявший справа на крыльце, что вело в сад. Увидев его, он вспомнил, что накануне вечером Шэрон усердно занималась чисткой кухонных шкафов от залежалых запасов. Все пачки и банки с истекшими сроками хранения беспощадно отправлялись в мусорное ведро. «Вдруг там окажется и пищевая сода?» – пришло ему в голову. Если она не слишком просрочена, ее еще вполне можно пустить в дело.

Включив над крыльцом свет, он вышел на улицу. В бак был вставлен мешок для мусора, до отказа набитый просроченными запасами из кухонных шкафчиков. Вынув его из бака, Алистер порылся в нем в поисках соды. Ему повезло: вскоре он откопал пачку пищевой соды, засунутую вверх тормашками в пакет с окаменевшим коричневым сахаром. Осторожно вытащив пачку, мужчина посмотрел на дату. К его великому удивлению, срок годности истекал лишь через месяц. «Вот это удача!» – подумал он. Шэрон ошиблась.

Услышав рядом с собой шорох, он на миг поднял глаза. Как оказалось, это одна из фермерских овец подобралась к саду Холси и теперь щипала траву, что росла возле забора. Животное бродило по ту сторону ограды, но теперь уже почти рассвело, и в утреннем свете Алистер разглядел длинные коричневые стручки лабурнума. Правда, игра света и тени не позволяла определить, насколько близко дерево растет к забору и может ли овца дотянуться до него. Что, если стручки ядовиты? Надо будет поговорить об этом с Шэрон. Не дай бог, какая-нибудь из фермерских овец отравится! Никакая мимолетная весенняя красота цветущего лабурнума не станет этому оправданием.

Как вдруг… Никаких раскатов грома среди ясного неба. Никакой бравурной музыки. Никаких вспышек молнии. Он просто понял.

Алистер позвонил ей. Он оставил ей голосовое сообщение по мобильнику и домашнему телефону. Он сообщил ей, что полиция ищет какой-то яд. Что копы уже приходили к нему поговорить на эту тему. Он ведь сам посоветовал ей не пускать их в дом, потому что она не обязана этого делать, они же не имеют права врываться к ней без ордера на обыск. Он сам ей все это сказал.

Она понятия не имела, что он приедет к ней в Торнфорд.

Он и сам не знал, что приедет к ней. Сюда его привела истерика Каро. Да-да, это ее вопли выгнали его вчера из дома и заставили приехать сюда! И войдя в дом Шэрон, он застал ее за… Алистер постарался максимально четко вспомнить картину, представшую его взору, когда он вошел в кухню. Это было легко: буквально каждая минута, проведенная с подругой, как будто навечно отпечаталась в его памяти. Он помнил все, до мельчайших подробностей. Особенно вчерашний вечер. Холси в кухне, наводит порядок в кухонных шкафчиках…

Представив ее за этим занятием, мужчина попытался уверить себя, что это нечто совершенно невинное. Увы, как Алистер ни старался, он не мог закрыть глаза на то, что сейчас держал в руке и что видел перед собой. Лабурнум. Она высадила дерево в грунт лишь тогда, когда дети подросли и уже понимали, насколько опасны его длинные коричневые стручки. И эти стручки сейчас свисали с него. Возвещая о том, что они такое.

Чувствуя, как ему становится не по себе, Маккеррон внес пачку с пищевой содой в дом и, поставив ее на стол, задумался, что ему делать.

Она сделала это ради него, ради их будущего. По этой причине он не мог выдать ее полиции, как не мог вскарабкаться на крышу фермы и взлететь в небо. Но, с другой стороны, между ними не должно быть никаких тайн, никаких недомолвок, особенно в том, что касалось подобных вещей. Нельзя, чтобы случившееся осталось неподвижно лежать между ними, словно дохлый пес на полу комнаты. Потому что, в конце концов, это разрушит все, что у них есть. Алистер же не хотел, чтобы это произошло. Они должны быть во всем откровенны друг с другом. Это единственный путь, если они хотят и дальше быть вместе.

Когда Шэрон спустилась в кухню, завтрак был почти готов. Маккеррон уже заварил кофе – это его аромат проник наверх и разбудил ее. Словно зов сирены, он привел женщину вниз. Еще сонная, она прошлепала в кухню в старом халате с потрепанными манжетами и в таких же старых домашних тапках на ногах. Войдя, улыбнулась и, подняв руки над головой, потянулась.

– Чем ты тут занят, мой бесценный? – спросила Шэрон, обводя взглядом банки и пачки на рабочей поверхности, которые Маккеррон еще не убрал на полки. – Моя помощь требуется?

Внезапно ее взгляд упал на пачку пищевой соды, одиноко стоящую на кухонном столе. Холси нахмурилась. Взяв ее в руки, она посмотрела на срок годности.

– Мне казалось, я выбросила ее в мусор.

– Верно, – подтвердил Алистер. – Выбросила. Я же предлагаю найти способ получше, если мы хотим от нее избавиться. Оставить ее валяться в мусорном баке? Лишние неприятности нам ни к чему, разве я не прав, Шэр?

– Ты о чем? – спросила женщина с озадаченным смешком. И этот смешок еще больше укрепил подозрения Маккеррона.

Взяв у нее пачку, Алистер сунул ее в карман брюк.

– Я беру это с собой, – сказал он и снова умолк, не зная, что сказать дальше. Затем посмотрел на часы – пять минут седьмого – и добавил: – В Шерборн. Там, позади супермаркета, наверняка есть мусорные баки. Это нужно отвезти подальше от дома, и как можно раньше, чтобы меня никто не заметил.

– Но Алистер, зачем нам…

– Затем, что у этой пачки не вышел срок хранения, Шэр. У всего остального, – он кивком указал на заднюю дверь и стоящую радом мусорницу, – он истек. Что же касается вот этого, – Маккеррон похлопал себя по карману, в котором лежал злополучный пакетик, – то его еще можно использовать целый месяц.

– В таком случае верни его в шкаф, – сказала Шэрон.

– Нет, там его оставлять нельзя, – возразил Алистер. – Несмотря на дату. Копы не станут заморачиваться по поводу дат.

Холси молчала. Было видно, что она думает. Маккеррон представил себе, как мысли бешено вертятся в ее голове и как в ней с каждым мгновением нарастает тревога. Он не мог на это спокойно смотреть. То, что она сделала, – она сделала ради них, ради их будущего, ради того, чтобы им всегда быть вместе.

– Не волнуйся, – сказал ей мужчина, – я позабочусь об этом, а потом возьму на себя заботу о тебе. Отныне и навсегда. Я знаю, что с самого первого дня, когда мы только познакомились, ты все делала ради меня. Я уверен, тебя мне послал сам Господь, ты – моя жизнь. Поверь, мне все равно. В том смысле, что я знаю, что это такое. – Он снова похлопал себя по карману. – И я обещаю тебе, что увезу это как можно дальше отсюда. Клянусь тебе, начиная с того момента, когда я выйду за дверь, мы никогда больше не станем об этом говорить. Только сейчас… Потому что я не хочу, чтобы между нами оставалась даже самая крохотная ложь, особенно после этой ночи, когда я остался у тебя и Каро это знает. Я не хочу никакой недосказанности, не хочу ничего неправедного, ничего такого, что другие воспримут как зло. Я так думать не буду – только не я. Потому что, как я уже сказал, ты это сделала ради нас.

Шэрон облизала губы, и Маккеррон заметил, что они сухи, как опавшие листья.

– Алистер, ты о чем? – спросила она.

– О стручках лабурнума. Ну вот, я и сказал это. Но не переживай. Клянусь всем святым, что у меня есть, ничто не способно разлучить нас.

Женщина встала, причем так медленно, как будто за ночь все ее кости постарели на пятьдесят лет.

– Ты думаешь, что в этом пакетике яд? – протянула она руку. – Дай его мне, и я покажу тебе правду.

– Я думаю лишь о том, что для меня самое главное – это мы. Я думаю, что сейчас между нами нет никаких недомолвок, и все, что есть между нами, начинается фразой «я люблю тебя». Я говорю тебе, что ни о чем не жалею, и ничто не способно разлучить нас. Ведь именно этого ты и боялась, не так ли? Что она разлучит нас? И я понимаю, почему. Потому что ты думала, что я никогда от нее не избавлюсь. Поверь, мне все равно, что я потеряю из-за развода. Для меня самое главное – это ты.

– Я не отравительница, – сказала Шэрон.

– Шэр, я позвонил тебе, я предупредил тебя о копах…

– Я просто наводила порядок в шкафчиках. Я всегда это делаю. Дважды в год.

– Но срок годности, Шэр…

– Дай мне пакет! Дай его мне!

Алистер направился к двери. Он знал: если не избавиться от яда, они будут препираться до бесконечности. Знал, что должен отвезти пачку в Шерборн и, бросив ее в мусорный бак за супермаркетом, уйти не оглядываясь. Лишь только так они смогут похоронить прошлое и вместе, рука об руку, шагнуть навстречу будущему.

– Алистер! Не уходи, прошу тебя! – крикнула ему вслед Холси.

Он понимал: она в панике, ей страшно, что его застукают на месте преступления. Неправда, никто его не застукает, а дело нужно довести до конца. А потом он снова вернется к ней.

Шафтсбери, Дорсет

Инспектор Линли сдержал свое слово. Он взял на себя всю бумажную работу и представил факты и обстоятельства так, чтобы – Барбара очень на это надеялась – магистрат без всяких возражений выписал ордер на обыск дома Каролины Голдейкер и соседней пекарни. Увы, выйти на магистрата оказалось не так-то просто.

Как только у Барбары и Уинстона были готовы все бумажки для получения ордера – спасибо Доротее Гарриман за ее скрупулезное внимание к деталям и потрясающий канцелярский слог! – они позвонили в местное отделение, чтобы узнать, где можно найти магистрата, и, поскольку час был ранний, отправились к нему домой, но, к их досаде, в данный момент магистрат отдыхал в Хорватии. Что делать? Пришлось прозондировать почву, чтобы выйти на иное официальное лицо, наделенное правом выписать ордер. Для этого пришлось смотаться аж в Дорчестер, где напарники были вынуждены прохлаждаться без дела целый час в приемной мирового судьи, пока Сильвия Паркер-Хамфриз доделывала свои дела в другом крыле здания суда.

Рано утром Барбаре был звонок из Шафтсбери. Звонила некая Равита Хан, которая скороговоркой объявила, что любые контакты с ее новыми клиентами – мистером Маккерроном и миссис Голдейкер – отныне будут осуществляться только через нее. Сержант Хейверс поняла: начиная с этого звонка, дело переместилось на уровень выше и будет перемещаться и дальше. И все же она не собиралась отказываться от своих намерений попасть в дом к Маккеррону и в его пекарню. Пока они с Уинстоном томились в Дорчестере ожиданием перед кабинетом мирового судьи, девушка легко представляла себе, что происходит в их стенах. Вот к дому подкатывает фургон, из которого вылезают грузчики. Вот они выносят из дома вещи, после чего сам дом – от чердака до подвала – подвергается основательной чистке, призванной уничтожить следы всего, что имеет хотя бы отдаленное отношение к кончине Клэр Эббот.

Барбара шепотом поделилась своими опасениями с Нкатой, и тот посоветовал ей выйти подышать свежим воздухом.

– Покури, если хочешь. Главное, успокой нервишки, – сказал он ей.

Коллега последовала его совету, хотя лучше ей не стало. Тогда он предложил ей связаться с управлением полиции Дорсета.

Уинстон не сомневался: вскоре ордер будет у них на руках. Другое дело, что для того, чтобы как следует прошерстить дом и пекарню, их двоих не хватит. Что ж, очень даже разумно. И Барбара вышла на улицу, чтобы позвонить главному констеблю графства. В его распоряжении наверняка имеются необходимые кадры. Остается лишь упросить его поделиться ими для веселой вылазки в Шафтсбери.

К тому времени, когда этот вопрос был улажен, их, наконец, пригласили пройти в кабинет Сильвии Паркер-Хамфриз. Для магистрата у нее было слишком свежее, молодое и румяное личико; впрочем, это не помешало ей дотошно соблюсти букву процедуры выдачи ордера. Не замедлил последовать допрос с пристрастием. Хейверс обошлась бы и без него – равно как и без пристального разглядывания магистратом ее леопардовых кроссовок. Кстати, последние она надела специально по этому случаю. Впрочем, Уинстон, как обычно, был сама невозмутимость, которая, в сочетании с безукоризненными манерами, растопила лед в сердце судьи, и вожделенный ордер оказался, наконец, в их руках.

Когда они ближе к полудню вернулись в Дорсет, на парковке их уже поджидали четыре дорсетских констебля. Вскоре выяснилось, что Алистер Маккеррон исчез в неизвестном направлении, хотя Каролина Голдейкер подозревала, как доложил один из них, что его нужно искать в «грязной постели Шэрон Холси», потому что лично она его не видела. Кстати, сама миссис Голдейкер заперлась в доме вместе с миссис Хан, которая настоятельно рекомендовала ей никому не открывать дверь.

– Даже когда Стэну приспичило в уборную, – добавил второй констебль, кивнув на своего краснолицего собрата, который, похоже, был вынужден справить большую нужду чуть дальше по улице, за кустами боярышника. Разумеется, никакой вам туалетной бумаги! Видимо, стражу порядка пришлось воспользоваться подручными средствами, жалкими листиками с кустов. Бедняга, внутренне содрогнулась Барбара.

Выслушав рассказ полицейских и посочувствовав им, два сержанта шагнули к двери и громко постучали. Дверь открыла потрясающей красоты индуска – сама Равита Хан, решила Барбара – и молча протянула руку, в которую Хейверс и вложила ордер.

– На дом и пекарню, – пояснила она.

Адвокат захлопнула дверь и щелкнула замком.

– Это надо же! – буркнул один из констеблей, однако Барбара пояснила ему, что ознакомиться с ордером – в порядке вещей. Это займет всего несколько минут.

Кстати, они с Уинстоном удостоились комплимента Сильвии Паркер-Хамфриз за столь подробное, если не сказать, дотошное изложение обстоятельств, вынудивших их сделать этот запрос. Благодарная Хейверс решила, что Доротее Гарриман с нее причитается пинта пива. Если б не ее канцелярский шедевр, не видать им ордера на обыск гнездышка Каролины Голдейкер, как своих ушей.

Вскоре дверь открылась снова. Равита Хан кивнула.

– Можете смотреть везде, – сказала она. – Одна просьба: не приближайтесь к моей клиентке. Ведь, насколько я понимаю, она не под домашним арестом.

– Не буду. Да чтоб мне провалиться на этом месте! – заверила ее Барбара. – А ты, Уинни?

– Я скорее умру, – пообещал тот.

Похоже, адвокат не поняла юмора. Тем не менее она отступила от двери, пропуская их внутрь.

Они задействовали принцип разделения труда. Барбара и два дорсетских констебля взяли на себя дом, а Уинстон и двое других – пекарню. Перед тем как приступить к обыску, Хейверс просветила местных копов на предмет того, что нужно искать, предупредив о потенциальной опасности их здоровью. Все обнаруженное в фабричной упаковке ни в коем случае не вскрывать, сказала она им. Все, на чем упаковка повреждена, тоже не открывать. Кладите в пакет, делайте пометку, документируйте для лабораторного анализа. Главное, суйте нос везде, куда только можно. Хотя то, что мы ищем, вполне может стоять на виду, замаскированное под что-то еще.

– Вещество кристаллическое, поэтому проверьте соль и сахар, – добавила она. – С другой стороны, оно может быть запрятано под пол, на чердак, в какую-нибудь дырку в стене позади картины, привязано к диванным пружинам, засунуто в матрас. Одному богу известно, где именно…

Девушка не стала говорить, что ядовитого вещества вообще может не оказаться в доме. Что к этому моменту оно, как вариант, уже рассыпано темной ночью вдоль дороги и разнесено ветром по полям. Кто поручится, как там было на самом деле?

Каролины Голдейкер не было видно, за что Барбара, ныряя в дом, поблагодарила звезды. Равита Хан сообщила ей, что ее клиентка наверху, где будет оставаться, пока обыск не переместится в ту часть дома. Тогда она спустится вниз.

Сержант Хейверс сильно сомневалась, что Каролина усидит наверху и не станет вмешиваться. Так оно и оказалось.

Как только один констебль приступил к осмотру кухни, второй – гостиной, а сама Барбара взялась за прачечную, кладовку и что-то вроде рабочего кабинета, в коридоре второго этажа тут же раздались шаги Каролины, которые вскоре переместились на лестницу.

– Миссис Голдейкер! – попыталась остановить ее Хан, но Каролина пропустила ее слова мимо ушей.

– Хочу посмотреть, что они делают в моем доме, – огрызнулась она.

– Прошу вас, прислушайтесь к моему совету, – попыталась убедить ее адвокат.

– Я им даже слова не скажу. Но пусть только попробуют забрать хотя бы какую-то мелочь! Нет, я с них глаз не спущу, и вам советую сделать то же самое.

– Я здесь для того, чтобы…

– Вы здесь потому, что мой муж – болван. Чего не сказать обо мне. Поскольку его в данный момент здесь нет, вам тут практически нечего делать. Поэтому отойдите от лестницы, или же я буду вынуждена пустить в ход локти.

Последовавшая за этой фразой тишина могла означать что угодно. То ли Равита совладала с гневом, то ли последовал сеанс борьбы между клиенткой и адвокатом, сопровождаемый выкручиванием рук. Как вскоре выяснилось, пауза означала то, что Хан отступила в сторону, пропуская свою клиентку вниз. Та тотчас же направилась к проводившим обыск констеблям.

Комментарии не заставили себя ждать.

– Неужели вы думаете, что я настолько глупа, чтобы хранить такие вещи у себя дома? Эй, живо повесьте картину как следует! И попробуйте только разбить хотя бы одну тарелку! Они сделаны еще до Первой мировой, им цены нет. И не смейте переворачивать диван!.. Честное слово, неужели, по-вашему, кто-то станет прятать что-то в дымоходе? Книгу с вырванными страницами? Нет, это уму непостижимо! Что, скажите, можно спрятать в кочерге?

Барбара решила, что констебль, по всей вероятности, задумался о том, зачем нужна кочерга, а не о том, что в ней спрятано. Однако на всякий случай заглянула в гостиную.

– Можете возмущаться сколько угодно, миссис Голдейкер, но тем самым вы лишь замедляете процесс. В конце концов, обыск затянется на весь день, – предупредила девушка хозяйку дома. – Не проще ли будет помолчать?

Она отметила, что Каролина принарядилась, как будто собралась на выход: на ней была длинная юбка, мягкие сапоги, просторный пуловер, призванный скрыть отсутствие талии, и в довершение ко всему – красивый шарф. В этом своем наряде она дала бы фору даже Доротее Гарриман. «Да, но что Голдейкер хочет им сказать?» – подумала Барбара. То, что она занятая женщина, чей рабочий день прерван вторжением легавых, или же это просто визуальная приманка, цель которой – отвлечь полицейских от их занятия?

– Что, собственно, вы ищете? Нежели вы считаете, что я настолько тупа, чтобы хранить дома улики преступления, при условии, конечно, что я его совершала? – кипятилась Каролина. – Вот что я вам скажу – если вы захотите меня выслушать. Если вдруг вы что-то найдете…

– Миссис Голдейкер! – Равита предприняла героическое усилие взять ситуацию под свой контроль. – Поймите, в присутствии полиции любые ваши слова…

– Меня не предупредили, – возразила ее клиентка. – Я смотрю телевизор и поэтому хорошо знаю свои права. У себя дома я могу говорить что угодно, что и намерена делать.

Барбара собралась было продолжить обыск, однако не устояла перед соблазном узнать, что будет дальше. Один из констеблей уже шагал к лестнице, что вела на второй этаж.

– Продолжайте, – сказала сержант Каролине, стоя в дверном проеме.

– Миссис Голдейкер, – грозным голосом произнесла адвокат, после чего повернулась к Барбаре. – Я предупреждала вас не провоцировать ее.

– А почему вы считаете это ненужным? – поинтересовалась Хейверс.

– Прошу вас, продолжайте заниматься своим делом, а когда закончите, немедленно покиньте помещение, – потребовала Хан.

– Я должна кое-что сказать, – сообщила ей Каролина. – И меня никто не остановит, ни вы, ни кто-то другой. – Адвокат не ответила, и она торжествующим взглядом посмотрела на Барбару и продолжила: – Здесь ничего нет. Вам это понятно? Ни он, ни она не настолько тупы, чтобы хранить у себя то, чем они воспользовались. И даже если они оба умственно неполноценные, им все равно хватило бы ума не держать это в ее доме. Да-да, именно там вы и должны проводить свой обыск.

– Приму к сведению, – кивнула сержант.

– У вас же есть на это ордер? – не унималась хозяйка дома. – Потому что если вы заявились сюда, не имея планов продолжить обыск у нее, то тогда вы еще глупее, чем…

В следующий момент входная дверь открылась. На пороге вырос Уинстон и кивком дал понять, что им с Барбарой нужно поговорить наедине. Извинившись перед Каролиной, та попросила второго констебля завершить обыск гостиной, а сама направилась в кухню и, выйдя через черный ход в сад, присоединилась к напарнику.

– Мы управились за пару минут, Барб, – сообщил он ей. – Там практически ничего нет. Почти все в фабричной упаковке. Мы исследовали содержимое холодильника, вынули поддоны из печи, взяли для анализа все, что уже было вскрыто.

– И никаких отставших половиц? – спросила его напарница. – А чердак, дымоходы, сейф, подозрительные чуланы?

Нката покачал головой.

– Ничего. И я вот что скажу: вряд ли кто-то стал бы хранить у себя такую опасную вещь.

– При условии, что владельцу известно, насколько она опасна.

– Они должны это знать, иначе ведь и самим недолго сыграть в ящик. Нет, Барб, не там мы ищем, если ты хочешь знать мое мнение. Мы можем набить сколько угодно пакетов и свезти их все в лабораторию. Но доказательство того, кто это сделал, надо искать там, откуда все берется в деле.

– И что же это такое?

– Слова. Что было написано, что прочитано, что сказано, что записано, что услышано. Потому что с самого начала были слова. Спроси меня, и я скажу – ответ нужно искать в квартире Клэр, где он и был с самого начала.

– Вот и инспектор так думает. В данном случае это слова Сумали.

– Ну и?.. – произнес Уинстон.

Барбара не стала с ним спорить. Однако они вновь оказались в ловушке вопросов. Девушка принялась мысленно вертеть слова и так, и этак, пытаясь понять, какая от них польза расследованию.

В конце концов она пришла к выводу, что, кроме обыска дома и пекарни на предмет следов азида натрия, действительно, есть и другой путь – и более того, у них уже имеется готовый ордер, чтобы пойти этим путем.

– В таком случае, выносите все компьютеры, – распорядилась Хейверс. – По крайней мере, тот, что стоит в рабочем кабинете пекарни. Возможно, в доме будут и другие. А еще у Каролины есть ноутбук. Если нам нужны слова, можно обратиться прямо к первоисточнику. Посмотрим, куда он приведет нас, кроме ее электронной писанины.

Нката кивнул:

– Да, так и сделаем.

– Правда, на это уйдет уйма времени, Уинни, – предупредила его Барбара. – По крайней мере, не один день и даже не два.

– Можно подумать, у нас есть выбор, – ответил ее коллега. – Знаю, тебе в затылок дышит начальство и требует результатов. Но что еще у нас есть, Барб?

– Как ты сам сказал, ничего. Будем надеяться, что нам повезет с компьютерами.

Фулхэм, Лондон

Линли приехал домой к Рори Стэтем примерно в половине второго, проделав перед этим путь от зоопарка почти через весь Лондон с Арло на пассажирском сиденье. Он не видел Дейдру, да и не ожидал ее увидеть. Когда он позвонил ей, чтобы сказать, что хозяйку пса выписывают из больницы, ветеринар доложила, что ее ждет «зверский» день – зверский во всех отношениях, добавила она с усмешкой: вот-вот должна родить жирафиха, а также зебра. Но она постарается собрать вещички Арло и оставить их у себя в кабинете, а самого пса ему передаст ее ассистентка.

– Нам будет его не хватать, Томми. Он такая лапочка, – сказала Трейхир. – Что опять-таки наводит меня на мысль, что я должна завести собаку. Или что-то еще.

Томас не стал уточнять, что именно. Ему было неприятно думать, что это «что-то еще» означает его самого.

В Фулхэме, как только он свернул на улицу, где жила Стэтем, Арло приподнял на слоновий манер свои висячие уши, что в его собачьем мирке значило ожидание. Пушистый хвост начал отбивать мелкую дробь. Как только Линли, припарковав машину, вышел и открыл дверь со стороны пассажирского сиденья, пес пулей выскочил вон и помчался к нужному дому, добежав до которого взлетел на крыльцо.

Инспектор, неся собачий скарб и кое-что из вещей Рори, пошел следом. Подойдя к двери, он локтем нажал на звонок, хотя одного веселого лая Арло было достаточно, чтобы его хозяйка или ее сестра впустили их в дом. Не успела дверь еще толком открыться, как пес уже юркнул в подъезд и со всех ног бросился вверх по лестнице. Линли вошел вторым и закрыл дверь за собой.

Сверху донеслись радостные звуки взаимных приветствий – смех Виктории, собачий лай и голос Хизер: «Входите, оба!» Когда полицейский поднялся к дверям квартиры, дверь в нее уже была открыта. Рори, хохоча, лежала на полу, а Арло обнюхивал ее, лизал, бегал вокруг нее кругами и снова лизал ей лицо.

Гостиная была уставлена коробками с материалами, которые до этого изъяли эксперты. Сестра хозяйки была занята тем, что возвращала вещи на место – в кухню, в ванную, в спальню. Виктории же было велено сесть на диван и развлекать гостей. Та, правда, была далеко не в восторге от этого предложения. До прибытия Линли она, судя по всему, работала за письменным столом, разбирая накопившуюся почту и приводя все в порядок, и как только Томас вошел, возобновила это занятие.

Инспектор отметил про себя, что окно в гостиной починили. Впрочем, другие признаки бесцеремонного вторжения Барбары Хейверс в квартиру Рори тоже были убраны. Раздвинутые шторы впускали солнечный свет. Как только Арло убедился, что Рори на полу – это та самая Рори, его хозяйка, он подошел к пятну света на ковре. Обойдя его четыре раза, песик придирчиво его обнюхал, после чего с громким вздохом улегся погреть бока.

Поставив собачьи принадлежности на пол, Линли закрыл дверь и извлек из вещей Арло две пачки бумаг, которые захватил с собой из своего кабинета: письма Клэр и стопку фотографий ее последнего отдыха вместе с Фионой. Подойдя к сидевшей за столом Стэтем, Томас вернул ей письма и фото. Женщина посмотрела на них, а затем подняла глаза на него.

Рядом со столом стоял табурет, и гость подтащил его ближе. Из кухни показалась Хизер. Спросив у Линли, не хочет ли он чаю, она покосилась на фото и письма. Томас тотчас же решил, что непременно переговорит с ней. Сестра Виктории кивнула и снова исчезла в кухне, а вскоре крикнула оттуда, что поставила вариться яйца для сандвичей, но ей нужен еще майонез и хлеб, «не говоря уже про салат и помидоры, которые тоже пригодились бы». Так что, если инспектор с Рори не против, она выскочит на пару минут в магазин, сообщила Хизер, и пусть Линли, если он никуда не торопится, дождется ее возвращения.

Когда сестра ушла, хозяйка дома быстро просмотрела снимки. Полицейский уже изучил их, причем не раз, и знал, что она сейчас видит: ее последние дни с Фионой. Рори медленно, одно фото за другим, положила их лицом вниз на стол. Томас ждал. В конце концов женщина придвинула их к письмам Клэр и посмотрела на обе стопки, как будто сравнивала, что говорит каждая из них о ней самой и о ее отношениях с обеими женщинами.

– Я любила Фиону, инспектор, – честно призналась она. – Отношения были непростыми, но я ее любила.

– Я так и думал, – сказал ей Линли. – Я знаю, что все люди разные. Конечно, было бы проще, если б мы были одинаковыми. Люди – они хорошие и плохие, простые и сложные, счастливые и печальные, пугливые и смелые. В них все перемешано. Мы учимся воспринимать человека как совокупность противоречий, ибо они – части единого целого, и именно это целое мы любим в моменты, когда кто-то предстает не таким, каким мы хотели бы его видеть.

Рори пристально посмотрела на него.

– Вы довольно необычный полицейский. Подозреваю, я не первая вам это говорю.

– Смотрю, вы знаете толк в полицейских, – пошутил Томас.

Его собеседница усмехнулась.

– Есть такое.

Она провела пальцем вдоль края конверта, в котором лежали письма Клэр. Их уголки торчали наружу, и, судя по их виду, можно было предположить, что этот жест был для нее привычным, что она делала так и раньше, как будто размышляя о том, что на самом деле они хотят ей сказать.

– Мы расстались на несколько месяцев, – вздохнула она. – Фиона и я. Кстати, так уже бывало. Мы то ссорились, то сходились снова. А потом отправились в Испанию, попробовать залатать наши отношения. Мы… в те последние дни мы были с нею счастливы. – Взгляд Стэтем был устремлен в стол. Судя по ее лицу, произнося эти слова, она перенеслась в те блаженные дни.

Немного помолчав, она заговорила снова:

– Вместо нее я спасла себя. Вряд ли я когда-либо смогу это забыть. Не выпрыгни я из окна, она была бы жива.

Линли задумался о том, что читал и слышал о том случае. То, что сейчас говорила Рори, было естественной реакцией на тот ужас, который она пережила. И она слишком строго судила себя.

– В такие моменты, – сказал ей инспектор, – трудно предвидеть, кто и как поведет себя. Наш жизненный опыт бессилен подсказать нам, как правильно поступить, когда посреди ночи рядом с вашей кроватью возникает кто-то, кто готов напасть на вас. В таких ситуациях не до рассуждений о том, что хорошо, а что дурно. Нами движет инстинкт самосохранения.

– Вы сами знаете, что говорите неправду, – сказала Виктория, посмотрев ему в глаза. – Примером тому – поведение солдат в бою.

– Согласен, – произнес Линли. – Просто солдаты делают это каждый день и по всему миру. Но их к этому готовили. В отличие от вас.

Рори снова притихла. На лице ее застыла печать скорби.

– Я долгие годы пыталась убедить себя, что тогда я выпрыгнула из окна лишь затем, чтобы позвать на помощь. Я так и говорила, в том числе и в суде. Но дело в том, что ни о какой помощи не могло быть и речи. Наша вилла стояла на отшибе. Собственно, поэтому мы ее и выбрали. Чтобы нам никто не мешал. Чтобы были только мы, море, солнце и пляж. Ни телефона, ни Интернета, мобильник вне зоны действия сети. На мили вокруг ни души, и я знала это, когда выпрыгивала из окна. Я, спотыкаясь, плутала во тьме, в кромешной тьме, какая бывает только вдали от городов. В нескольких ярдах от нашего домика был небольшой обрыв, и я упала с него. Поэтому он не нашел меня в темноте – он где-то обронил фонарик. Вот так все и было. Благодаря потерянному фонарику одна женщина осталась жива. Та, которая должна была умереть.

Томас подался вперед.

– Вы замалчиваете один существенный момент. Насколько я помню, преступник нанес вам множественные колотые раны, и вы истекали кровью. Вас изнасиловали и избили. Вы не можете замалчивать это, потому что это было. Согласен, вы добрались до окна и выпрыгнули в него, чтобы спасти свою жизнь. Но вы спаслись не только как жертва, но и как свидетельница, и благодаря вам преступнику было не уйти от правосудия. Вы остались живы, и остались улики. Вы смогли выступить в суде. Вы правильно поступили, мисс Стэтем. Вы сделали то единственное, что можно было сделать.

Рори вновь перевернула фотографии лицом вверх и принялась перебирать их, пока не нашла ту, которую искала. Она не стала поворачивать снимок, чтобы Линли было удобнее его рассмотреть. Но даже так, в перевернутом виде, ему была видна крошечная вилла – заветная мечта любого британца, который собрался провести отпуск в теплых краях. Увитые цветущей бугенвиллеей стены, пестреющие средиземноморской растительностью клумбы… На шезлонге отдыхает женщина, в которой он узнал Фиону Рис, в бело-голубом льняном платье, широкие поля шляпы закрывают ее лицо, на стройных ногах – сандалии. В руках – бокал белого вина, который она приподняла в салютующем жесте.

– Тот вечер был удивительно теплым, – пояснила Стэтем. – Мы оставили окна открытыми настежь. Он беззвучно подкрался и…

Она быстро перебрала еще несколько снимков, на которых был запечатлен интерьер дома и его поистине домашний уют: декоративная плитка, идеально белые стены, симпатичная мебель, вазы с цветами…

– Сначала, – тихо сказала Виктория, – вам на ум приходит то, что вам вбили в голову, вернее, что вбили в голову многим женщинам. Если не оказывать сопротивления, если не раздражать, если покориться… не то будет еще хуже… Но стоит подумать о том, сколько женщин поступили точно так же, но это их не спасло… как в вас что-то восстает. Вы говорите себе, что нет, вы не последуете их примеру. Думаю, именно это случилось и с Фионой. Она не собиралась сдаваться, хотя я просила ее этого не делать. «Фиона, не надо», – сказала я ей. Но он поднес нож к моему горлу и сумел привязать мне одну руку к столбику кровати. И она… – Рори на миг умолкла, как будто размышляя над собственными словами. – Нет, – продолжила она, – моя рука не была привязана. Он использовал ремень, такой узкий и тонкий ремешок, какими торгуют на рынках. Обычно женщины вставляют такие в брюки или в юбку. И он пробил в нем новые дырки, чтобы потуже затянуть. Он явно уже набил на этом руку. «Я серьезно», – сказал он по-английски, а значит, знал, что мы англичанки. Он явно следил за нами, выжидал момент, пока мы голышом загорали на террасе, пока голышом гуляли вокруг нашей виллы, уверенные в том, что нас никто здесь не видит.

Устроившийся на другом конце комнаты Арло как будто уловил настроение хозяйки, потому что поднялся с места и подошел к ней. Встав на задние лапы, он положил передние ей на колени. Она же нагнулась к нему и прижалась щекой к его голове.

– Он сказал Фионе: «Я ее зарежу», – и сдержал свое слово. Не просто провел кончиком ножа, а полоснул мне по груди, – продолжила она. – Потекла кровь. Если вы думаете, что это остановило его от того, что он хотел со мной сделать, то вы ошибаетесь. Фиона бросилась к двери спальни, по всей видимости, чтобы найти что-то острое, но он настиг ее. Но не стал ее резать. Он стал ее избивать. До меня доносились глухие удары его кулаков, хруст костей, ее стоны и плач, она плакала и стонала от боли. Он сломал ей ключицу, нос, три ребра, после чего изнасиловал. Затем он снова принялся ее избивать, и еще раз изнасиловал, а потом я услышала, как звякнул, упав на пол, нож. Между ними завязалась борьба. Бог свидетель, у нее еще были на это силы, но дотянуться до ножа она не смогла. Он поднял его первым, и мне было слышно, что он делает с ней. А потом он оставил ее лежать на полу. Я решила, что она мертва. Теперь уже неважно, подумала я. И тогда он снова вернулся ко мне.

– Я всячески вам соболезную, – сказал Линли. – Но выслушайте меня. Вам не нужно винить себя в том, что случилось той ночью.

– Он принялся насиловать меня. Сколько раз? Не знаю. Четыре? Пять? Какая теперь разница… Мне и тогда так казалось, ведь Фиона мертва. Вот только… она не была мертва. Один бог ведает, как такое возможно, но она была жива. Она сумела подняться с пола и набросилась на него – где только она взяла силы? – потому что он занес нож, он хотел… он хотел воспользоваться им внутри меня…

Томас встал с табурета. Ни разу в жизни ему еще не было так стыдно за то, что он мужчина.

Рори расплакалась и, похоже, даже не заметила, что плачет. Полицейский обошел стол и встал рядом с ее стулом, а затем опустился на колени и взял обе ее руки в свои, как будто пытался облегчить ее боль. С какой радостью он стер бы из ее памяти эти мучительные воспоминания, которые, похоже, будут преследовать ее до конца дней!

– К этому моменту она была уже очень слаба. Потеряла слишком много крови, – Рори говорила все тише. – И все равно она бросилась на него. Он замахнулся на нее ножом. И в этот момент ремень, которым я была привязана к кровати, лопнул. Он выронил нож. Фиона потянулась за ним, но у нее практически не осталось сил… в то время как он… он был полон решимости довести свое черное дело до конца, как будто в него вселилась некая темная сила, делавшая его сверхчеловеком, способным одолеть двух женщин, которые, по идее, совместными усилиями вполне могли бы…

– Нет! – перебил ее Линли, но Рори его не слушала.

– Он снова бросился на Фиону и вырвал у нее нож, а ее саму толкнул на пол. А потом я услышала, как нож вонзается в ее тело. Я до сих пор слышу этот звук, инспектор. Как будто мясник рубит мясо. И тогда я выпрыгнула из окна. Я бросила ее на растерзание. Я сказала себе, что буду звать людей на помощь, но я не знаю, так ли это, и никогда не узнаю. Потому что, когда он избивал ее, когда убивал, я пряталась от него, и от этой правды никуда не деться. Равно как и от того, что Фиона пыталась спасти меня, в то время как я не смогла сделать этого по отношению к ней.

Инспектор поднялся на ноги и поднял вслед за собой Стэтем, чтобы увести ее от стола, от фотографий, от всего, что в ее сознании было связано с той ночью. Нет, он прекрасно понимал, что если подведет Рори к балконной двери, если распахнет ее и выведет женщину на балкон, с которого открывался вид на заурядную лондонскую улицу, это вряд ли что-то изменит. Но лучше это, чем просто смотреть на ее страдания.

– Мисс Стэтем… Рори, – сказал он ей. – Любой скажет вам, что в ту ночь вы сделали все, что было в ваших силах. Да-да, то единственное, что было в ваших силах. Думаю, что и Клэр Эббот говорила вам это не раз.

– Говорила, – еле слышно прошептала редактор.

– Поэтому поверьте мне. Как-никак я полицейский и знаю, что говорю. Прошу вас, выслушайте меня, хорошо? – Рори кивнула. – Люди… Клэр… все скажут вам, что вы поступили правильно.

Виктория локтем вытерла глаза. Жест был таким подкупающе-детским, что у Томаса защемило сердце. Ему хотелось сказать ей, что ее все любят, что на ее месте любой поступил бы точно так же, что жизнь продолжается, а это самое главное. Увы, он знал: хотя с момента убийства Фионы прошло уже несколько лет, Рори предстоит пройти еще много миль, прежде чем она простит себя за то, что поступила, как любой человек.

– Обычно люди думают, что все так легко и просто, – сказала она. – Что, если понадобится, обидчика можно убить. Ведь вас двое, а он один. Даже сейчас люди смотрят на меня, и я вижу это в их глазах. Ведь вас же было двое, так почему же вы не смогли взять ситуацию в свои руки? У меня же нет ответа на этот вопрос.

– Его нет ни у кого.

– Я пытаюсь убедить себя, что у меня был шок. Что я собиралась звать на помощь. Я говорю себе, что от ужаса не понимала, что делаю. Чего только я себе не говорю! Увы, от правды никуда не уйти. Я бросила ее ему на растерзание. Дала ему возможность прикончить ее, как будто она была… нет, даже не собакой. Я бы никогда не позволила сотворить такое с собакой.

Инспектор не знал, как на это ответить, и поэтому смог лишь пробормотать:

– Прошу вас, не надо…

Нет, он знал, что такое потерять от рук убийцы близкого человека и потом тащить на себе бремя ответственности и не менее тяжкое бремя вины за то, что остался жить. В случае Рори все было гораздо сложнее – к стыду и раскаянию примешивались сложности ее отношений с Фионой. В отличие от нее, он потерял любимую жену, которая даже в самые последние мгновения своей жизни, когда она, истекая кровью, лежала на ступенях их дома, знала, что любима. Это служило Томасу пусть слабым, но утешением, за которое он цеплялся в минуты отчаяния. Увы, Стэтем была лишена даже этого. И он был бессилен ей хоть чем-то помочь.

Она повернулась к нему и даже выдавила из себя улыбку.

– Вам так кажется, инспектор. Клэр тоже так казалось, как и в ваших глазах, я была жертвой. Но в моих собственных? Этого я никогда не узнаю. Я поверила, что, если она хочет меня, если я могу сделать ее своей…

– Вы о Клэр?

– Да. Cумей я – называйте это как хотите – сумей я ее переубедить, это означало бы прощение.

– Но разве это было не то же самое, что попытаться вывести ваше собственное определение «я» из маловероятного? Или еще хуже, невозможного?

– Вы правы, – согласилась женщина. – Хотя это мало что меняет.

Шафтсбери, Дорсет

Барбару лихорадило. От нетерпения ей не сиделось на месте. Девушка ощущала, как оно буквально разливается по ее телу. Чему у нее имелось двоякое объяснение: либо ее клетки срочно требовали никотина, либо они с Нкатой вышли на финишную прямую. Она решила проверить первую версию, для чего вышла на крыльцо дома Клэр Эббот, где тотчас же попала в объятия свежего северо-восточного ветра, колыхавшего ветки кустарника в саду за домом. Здесь сержант зажгла сразу две сигареты и выкурила обе с гораздо более сильным кайфом, чем Нката счел бы приемлемым, будь он с ней рядом. Увы, даже наполнив легкие никотином, особой разницы в своем состоянии она не заметила. Из чего следовало, что ее инстинкты не ошибались, подсказывая ей, что они на верном пути, и путь этот ведет Каролину Голдейкер за решетку. При условии – Хейверс это знала, – что они сумеют представить все улики и доказательства так, что королевским прокурорам будет не к чему придраться. Одно дело полиция – тем ничего не стоит арестовать Каролину и посадить ее в кутузку. И совсем другое – убедить прокуроров. В противном случае эта особа уже на следующий день вернется домой, а полицейским придется в очередной раз расхлебывать кашу, доказывая свою правоту.

Так что проблемы наверняка будут. К сожалению, пока все имеющиеся в распоряжении полиции улики – косвенные. Если только они не выйдут на тех, кто собственными глазами видел, как Каролина Голдейкер подмешивала в зубную пасту азид натрия, как она паковала вещи Клэр, как «забыла» положить ей в чемодан зубную пасту, – им никогда не отправить эту гадину под суд.

Нет, конечно, бывало, что убийц привлекали к суду на основе лишь косвенных улик. Но когда такое случалось, этих улик было более чем достаточно. По тому, как Барбара представляла себе расследование, получалось так: чтобы выдвинуть против Голдейкер убедительные обвинения, требуется сделать пять вещей. Доказать, что она имела доступ к азиду натрия, найти доказательства тому, что ей было известно про разговор Клэр и Сумали, выявить в этом разговоре нечто такое, чего было достаточно, чтобы подтолкнуть помощницу Клэр на путь ее убийства, лишь бы та не сделала это достоянием гласности, укрепить связь между Каролиной и азидом натрия и обнаружить само вещество – желательно в доме Каролины.

Если честно, Хейверс была вынуждена признать, что последнее крайне маловероятно. Столь же маловероятно было и то, что яд обнаружится среди веществ, которые они изъяли из дома и пекарни. Увы, им не оставалось ничего другого, как искать улики в письменном слове. Впрочем, так они с Уинстоном и решили, обыскав пекарню с домом.

С этой целью Нката отвез оба компьютера – домашний и из пекарни – в управление полиции Дорсета, где ему в помощь выделили двух техников. В одиночку ему было просто не справиться с этой монументальной задачей. С этой же целью Барбара вернулась в дом Клэр. Она как раз завершила вторичный обыск ящика письменного стола писательницы – кто знает, вдруг в первый раз она пропустила что-то важное, что способно стать очередным звеном в цепочке косвенных улик? – когда зазвонил ее мобильный.

Звонил Линли. Инспектор хотел знать, как идут их дела. Сержант понимала: то, что они добились ордера на обыск, безусловно, его впечатлит, а вот результаты самого обыска – вряд ли. Она постаралась сделать хорошую мину при плохой игре.

– Мы вывезли оттуда все, в чем только можно спрятать азид натрия, – сказала девушка. – Сейчас все это на пути в лабораторию. Однако, сэр, мы с Уинни предполагаем, что анализы ничего не выявят.

– А вот это уже не самая лучшая новость, – сказал Томас. – И каковы ваши дальнейшие планы?

– Мы пытаемся выстроить убедительную цепочку улик от Каролины к азиду натрия. Такую, которой было бы достаточно, чтобы упечь ее за решетку, как только мы найдем подтверждение тому, что она знала: в руки Клэр попал компромат.

Правда, Барбара умолчала об одной вещи: лично ей показалось довольно странным, что, обнаружив это, Голдейкер не написала Клэр ни строчки, хотя раньше она едва ли не ежедневно забрасывала ее письмами на самые разные темы. С другой стороны, была в этом и своя логика. Если Каролина решила, что ей ничего другого не остается, кроме как убрать Клэр, чтобы та не выдала ее тайну, зачем писать какие-то письма?

– Уинни забрал компьютеры в управление, – поспешила добавить Хейверс. – Так что – да, мы снова работаем поодиночке, но…

– В данный момент это не проблема, – перебил ее Линли, после чего добавил: – Азид натрия можно запросто заказать по Интернету.

– Черт, ну кто бы мог подумать!..

– Так что пусть Уинстон проверит и это. Кстати, я поговорил с Рори Стэтем.

Томас добавил, что, по словам Рори, Клэр была готова предать гласности любую подробность – даже если та опорочит Каролину, – лишь бы только защитить собственную книгу и продолжить работу над ней.

Барбара задумалась.

– Вся эта история про то, как Каролина наблюдала за сыном, когда тот играл с самим собой… Лично мне кажется, что такая подробность способна опорочить ее, инспектор.

– Это каким же образом? – уточнил Линли.

– Матери так не поступают…

– Нет, в суде это не пройдет. И ничего нам не дает. Это лишь чьи-то слова, которые пересказал кто-то еще. Опираться на них, требуя ордера на арест…

– Но ведь Каролина все равно не узнает?

– О том, что это недопустимо? Может, и нет. Однако, поверьте мне, ее адвокат быстро все раскусит. К тому же то, что рассказала Сумали про Каролину и ее сына, не дает никаких оснований называть ее убийцей. Мы имеем вторую жену, которая обвиняет первую в чем-то таком, чему у нас нет никаких доказательств. А вдруг они друг друга терпеть не могут, откуда нам знать? Нет, этим мы не залатаем никаких дыр, даже если вам кажется, что это возможно. Нужно найти какое-нибудь убедительное доказательство. Вот только я не могу сказать, сколько у вас еще есть на это времени. Я и так каждый день рисую перед Изабеллой картины…

Изабелла, подумала Барбара. Вечно эта Изабелла.

– Боюсь, я не смогу долго расписывать ей, как прекрасно движется дело в Дорсете. Она наверняка поинтересуется, когда же будет произведен арест, – предупредил ее Томас. – И что я тогда ей скажу?

– Скажите ей, что мы с Уинни уже на пути к цели.

– Ага, и она спросит, сколько еще этот путь займет.

– Верно. Убедили. Я все поняла. Скажите, что двадцать четыре часа.

Это, конечно, была откровенная ложь, но что еще оставалось делать?

– Хорошо, так и скажу. Вы же не подведите.

С этими словами инспектор положил трубку. Барбара негромко выругалась. Как же чертовски трудно искать что-то, когда сам не знаешь, что ищешь!

Она повернулась к столу Эббот. Если в этом столе или в самом кабинете хранится нечто такое, что позволит им надеть на Каролину наручники, она должна посмотреть буквально на каждую мелочь в этой комнате не глазами полицейского, а глазами помощницы Клэр, решила сержант. И постараться увидеть причину, подтолкнувшую ее к убийству работодательницы.

Завершив исследование содержимого в ящике письменного стола писательницы, Барбара в очередной раз осталась с пустыми руками. Затолкнув ящик назад, она подошла к книжным полкам, где принялась вынимать и перетряхивать книги, сама толком не зная, что может из них выпасть, однако надеясь, что это будет нечто ценное. Увы, ни из одной из них так ничего и не вывалилось. Хейверс не нашла вообще ничего, не считая пометок на отдельных страницах некоторых из книг, которые она уже видела раньше и которые ничего не докажут королевским прокурорам. Клэр Эббот была из разряда читателей, которые содержат книги в образцовом состоянии.

Осмотр полки с папками тоже не дал ничего нового. Не обнаружилось и подозрительных сообщений на автоответчике. И хотя список звонков Фрэнсиса на мобильный телефон писательницы и ее звонков ему вполне мог попасть на глаза Каролине, что та подумала про эти звонки – оставалось предметом домыслов.

Завершив свои безуспешные поиски, Барбара плюхнулась в рабочее кресло Клэр и тупо уставилась в пространство перед собой. На столе стояли два подноса – один для входящей, другой для исходящей корреспонденции. Первый был пуст, во втором лежали какие-то бумаги. Девушка задумчиво потянулась к ним. Это оказались письма, на которые, очевидно, был написан и отправлен по почте ответ. Копии этих ответов были прикреплены к каждому конверту, а сами конверты, по всей видимости, ждали своей очереди в архив.

Сержант еще раз посмотрела на письма и ответы к ним: это были просьбы об интервью или лекции, предложения временной работы из разных университетов, приглашения на конференции, предложения стать членом того или иного комитета… Барбара прочла пяток таких писем и ответы на них, прежде чем до нее дошло, как последние появлялись на свет. Внизу каждой страницы, под подписью, стояли инициалы КЭ/кг. Клэр Эббот и Каролина Голдейкер, решила Хейверс. Письма составляла Клэр, но печатала их Каролина.

Отлично, подумала девушка. Голдейкер печатала под диктовку. Занятие, вполне подходящее для личной помощницы. Вот только Каролина начинала у Клэр отнюдь не в роли личной помощницы. Интересно, тогда хозяйка тоже диктовала ей ответы на письма или же их содержание сообщалось ей каким-то иным образом?

Открыв другие ящики стола – те, что не были на замке, – Барбара обнаружила в верхнем ответ на свой вопрос. Среди его содержимого валялся цифровой диктофон, правда, мертвый, как попавший под колеса барсук. Хейверс порылась в ящике, в надежде откопать батарейки, но увы. Тогда она отнесла его в кухню и там тоже прошлась по ящикам. В любой кухне есть ящик, набитый всякой всячиной. Оставалось лишь надеяться, что у Клэр в таковом найдутся новые батарейки.

Так оно и было. В куче всяких домашних мелочей затесалась упаковка из трех алкалиновых батареек.

Барбара взяла их собой в кабинет, и вскоре цифровой диктофон заработал снова. Девушка нажала кнопку «Воспроизведение», и прибор тотчас же заговорил хрипловатым голосом Клэр:

– Письмо университету Восточной Англии… Черт, где же оно? А! Нет. Прошу прощения. Оно где-то на моем столе. Ты не поищешь? Оно еще начинается: «Уважаемая профессор как-ее-там, я получила ваше…» и так далее, и тому подобное. Сообщи ей, что я, конечно, польщена ее приглашением выступить перед любой группой, о которых она меня просила, однако в данный момент обстоятельства сложились таким образом, что… Остальное, думаю, ты напишешь сама. Добавь несколько строчек, что я, мол, могла бы выступить у них чуть позже в этом году или же весной следующего года. С уважением, ну и так далее.

Хейверс нахмурилась. Начало не слишком вдохновляющее, что и говорить. Она посмотрела на диктофон. Впрочем, на крошечном экране высвечивались и другие записи, и она снова нажала кнопку «Воспроизведение».

Снова послышался голос Клэр, диктовавший письмо в точно такой же несерьезной манере, что и первое. Правда, этому посланию предназначено было улететь в Америку, в Остин, штат Техас, где должна была состояться конференция, разоблачающая коварные покушения американского законодательства на право женщин на самоопределение.

Да, это точно по части Эббот, подумала Барбара. Неудивительно, что та приняла предложение, сказав по этому поводу следующее: «Пусть свяжутся с моим пресс-секретарем. Напиши, что, мол, я очень заинтересована, добавь огромное спасибо и все такое прочее».

Третье письмо тоже было в таком же ключе, а вот четвертого не оказалось. Хейверс вздохнула, выругалась себе под нос и протянула руку, чтобы выключить чертов гаджет. Увы, она зацепила пальцем не ту клавишу, что было неудивительно, учитывая размеры прибора. На дисплее тотчас высветились еще две дорожки. Как оказалось, девушка прослушала лишь дорожку А, но там были еще В и С. На В ничего не оказалось, и Барбара переключила диктофон на дорожку С. Судя по экрану, на этой дорожке имелись какие-то записи.

Вновь раздался голос Клэр. Правда, на сей раз это было не письмо, а что-то вроде размышления вслух, которое начиналось так:

– Я только что вернулась от Сумали Голдейкер и хочу записать все на диктофон, прежде чем подробности вылетят у меня из головы. Бумажную копию можно будет сделать позже. Я плохо запоминаю, если не могу делать пометки или включать диктофон, но таково было ее требование, и я была вынуждена подчиниться. Ну, хорошо. Ближе к делу. Мне нужно будет снова поговорить с Карен Глобус, причем на этот раз куда более откровенно.

Вслед за этим вступлением последовал подробнейший отчет о разговоре с Сумали – сначала о телефонном звонке этой женщине, затем вновь о ее требовании ни в коем случае не вести никаких записей, после чего последовала собственно сама история про Уилла – та самая, которую миссис Голдейкер поведала инспектору Линли. Правда, в разговоре с Клэр Сумали упомянула две подробности, которые опустила в разговоре с Томасом:

– Следующий момент – это, скорее, мое предположение, но все возможно. Судя по всему, Уилл сказал ей, что иногда Каролина помогала ему, хотя один только Бог ведает, что это значит на самом деле. Потому что надо ли помогать парню выпустить пар? По-моему, такие вещи получаются сами собой. Даже двухлетние суют руки в брюки, чтобы просто пощупать, что там у них. Но она сказала что-то про десять или одиннадцать лет – именно в этом возрасте Каролина показала, что ему нужно, и даже помогла это сделать. Это якобы было призвано помочь ему справиться с речевым расстройством. Ну хорошо, трудно сказать, то ли это «лечение» пришло в голову ей самой, то ли она последовала рекомендации врача. Но самое отвратительное в том, что она наблюдала за ним и, по его словам, получала от этого удовольствие, и даже помогала ему, что наводит на мысль о том, что это не просто материнская забота о здоровье ребенка. По словам Сумали, Уилл говорил об этом без всякого стеснения. Нет, глазки у него слегка бегали, но в целом никакого стыда. Скорее, как будто бы ей показалось, что за его словами крылось нечто еще. Что-то вроде вызова; он словно влепил ей пощечину и наблюдал, какова будет ее реакция. Но она не знала, как ей поступить, и потому решила молчать – мол, так будет лучше. По ее словам, когда он признался ей, ему было лет четырнадцать-пятнадцать. Он мог ей солгать? Думаю, что да. Тем не менее настораживают такие слова, как «получает удовольствие» или «ей нравится». «Ей нравится наблюдать», – сказал он. И, разумеется, слово «помогает».

Эббот шумно вздохнула и стала диктовать дальше:

– Все глаголы, как один, в настоящем времени. Сумали была в этом уверена. Просто не находила этому объяснений. Иногда мальчишки любят шокировать. Впрочем, девочки тоже. Типа, «сейчас посмотрим, как вы отреагируете на то, что я вам скажу». Но эти ее страдания, которым не видно конца, столь же острые, что и в тот день, когда его не стало… слезы, стенания, зубовный скрежет всякий раз, стоит кому-то упомянуть его имя? С чем мы имеем дело? Сформированная реакция? Кстати, мне же на заметку: посмотреть еще разок у Фергюсона. И еще, обязательно поговорить с Чарли. Братья были близки. Можно предположить, что Уилл намекнул брату о том, что рука матери бывает в его штанах. Или же Чарли мог заподозрить нечто неладное между матерью и братом… Нет, нужно непременно поговорить с ним. Что называется в лоб действовать нельзя – например, спросить у нее его номер или что-то в этом роде, потому что она насторожится. Но можно попробовать посмотреть в ее мобильнике. Она вечно бросает его…

Барбара выключила диктофон. Ее тело как будто пронизывали токи. Значит, Чарли, подумала она. Старший брат. Клэр намеревалась поговорить с ним. Намеревалась рассказать ему про природу отношений между матерью и младшим сыном, его братом. Эта информация была сродни ядерной боеголовке, взорвавшейся аккурат в самом центре автопортрета Каролины Голдейкер, который та демонстрировала не только посторонним, но и второму сыну.

Вот она, недостающая улика, подумала сержант, – та, которую они так долго искали. В следующий момент ей вспомнились слова, подслушанные ночным портье в Кембридже. Одна женщина сказала: «Между нами все кончено», на что вторая возразила: «Поскольку я кое-что про тебя знаю, между нами никогда ничего не будет кончено». Первая реплика явно принадлежала Каролине – она наверняка обнаружила размышления Клэр, а обнаружив, поняла, что расстановка сил теперь не в ее пользу. На что ей и намекнула писательница. Получив в свои руки компромат на помощницу, она могла легко дать ему ход. Пока над головой Каролины висела угроза того, что Клэр все расскажет Чарли, писательница могла спокойно продолжать работу над своей книгой, двигаясь дальше по пути к славе. Чего она не ожидала, так это того, что Голдейкер убьет ее.

Шафтсбери, Дорсет

Алистер припарковал машину в обычном месте – в дальнем конце пекарни. Посмотрев сквозь ветровое стекло на кирпичный фасад здания, он перевел взгляд к окну, в которое были видны девственно чистые полки. Что ж, его помощник прекрасно справился с порученным ему делом. И все равно Маккеррон ощущал странную тяжесть. Ему не давал покоя вопрос: почему столь многое в его жизни пошло не так? Он искал объяснения в старой травме – неправильно сросшейся после перелома ноге. Травма эта не только поставила жирный крест на его мечтах сделать карьеру военного, но и вселила в него чувство собственной ущербности, которое стояло за любым из принимаемых им решений.

Но больше всего его убивала такая вещь, как «намерения». Какие бы решения, какие бы действия он ни предпринимал, им двигали исключительно благие намерения. Начиная с первых объятий с Каро на улице или даже с их свидания, когда они чуть раньше в тот же день сидели в парке на холодной мокрой скамейке, в его намерения не входило сделать кому-то больно. Наоборот, он лишь выражал свою любовь.

Несмотря на протесты Шэрон этим утром, Алистер был тверд в своем убеждении, что знает, как устроен этот мир, – гораздо лучше, чем она. Поэтому, забрав ту чертову пачку с пищевой содой из ее дома, он тотчас покатил в Шерборн, чтобы там от нее избавиться. Их разговор слегка задержал его, равно как и взгляд ее глаз, в которых застыла тревога. Мужчина тотчас же поспешил заверить подругу, что всё в порядке, что причин для опасений нет.

– Давай я сделаю это вместо тебя, – сказал он ей, и она не стала с ним спорить.

Приехав в Шерборн, Маккеррон пересек железнодорожные пути и свернул на парковку супермаркета – правда, не один, а в компании двух грузовичков, осуществлявших утреннюю доставку. Один грузовичок – воистину ирония судьбы! – вез хлеб и выпечку, второй – бумажную продукцию. Оба подъехали к разгрузочной эстакаде позади здания, отчего сам Алистер, чтобы избавиться от упаковки соды, был вынужден прибегнуть к плану «В».

Ближе всего к супермаркету располагалась железнодорожная станция, и он рванул туда. Но там уже были пассажиры, пришедшие к утреннему поезду. Разве он мог что-то выбросить в урну в их присутствии? Что вызывало к жизни план «С».

Оставив машину на стоянке рядом с вокзальчиком, мужчина задумался. С того места, где он стоял, ему была видна осенняя листва парка на другой стороне улицы. Пожалуй, это то, что ему нужно. Главное, чтобы его действия выглядели естественно.

Войдя в здание станции, Алистер купил газету и стаканчик кофе, после чего пересек улицу и зашагал в сторону парка. Здесь он неспешно прошелся по гравийной дорожке и даже пару раз остановился, будто бы любуясь эстрадой на центральной площадке. Несмотря на ранний час, в парке были и другие люди, однако все они торопились к поезду. Маккеррон был уверен, что ни один из них не запомнит его. Подумаешь, какой-то мужчина идет домой с газетой и стаканчиком кофе в руках… Правда, для пенсионера он немного молод, но разве можно что-то точно сказать в наши дни?

На равных промежутках друг от друга вдоль дорожки стояли скамейки. Алистер уже было подошел к одной из них, когда в парк вошла женщина-полицейский и зашагала в его направлении. От страха у мужчины кольнуло сердце. Он постарался, не выдав себя, проследить за ее приближением. Алистер был почти уверен: она остановится, чтобы заговорить с ним, и поэтому судорожно попытался придумать оправдание своему пребыванию в полупустом парке. Но нет. Удостоив его лишь кивком и дежурным «доброе утро», женщина бодрым шагом прошла мимо, к воротам на другом конце парка. Он последовал за ней, желая убедиться, что она нигде не остановится и не обернется на него. Вот тогда-то Маккеррон и заметил рядом с парком полицейский участок. И уже почти отказался от задуманного.

Однако в конечном итоге он заставил себя успокоиться. Его план все еще был осуществим. Вероятность того, что легавые перероют все урны с мусором в парке, ничтожна. Мужчина подошел к скамейке – та была вся в капельках утренней росы. Он нахмурился. Что делать? Выбор был невелик. Либо сесть на мокрое, либо пройти дальше в поисках другой урны, чего ему совершенно не хотелось.

И он сел, после чего с хрустом развернул газету. С газетной полосы на него смотрел наследник трона с супругой в окружении девочек-азиаток с платками на головах. В руках у одной из них был торт со свечками. Все – и наследник с супругой, и девочки – сияли в объектив улыбками. Алистер смотрел на фото и не видел его. Он прочел сопровождавшую фото заметку, не вникая в ее смысл. Мимо него в направлении станции прошагал какой-то мужчина, а затем пронеслась девушка на самокате. С ним поздоровались два владельца собак. А потом он наконец остался один.

Вытащив из кармана пачку пищевой соды, Маккеррон поднялся со скамьи. Зад его брюк был влажным. Зря я не подложил под себя часть газеты, подумал Алистер. Впрочем, пиджак довольно длинный и прикроет мокрое пятно. Неприятное ощущение придется потерпеть. Главное, никто не заметит чувака в мокрых штанах и не подумает, что бедняга обмочился.

И Маккеррон зашагал в направлении станции и автостоянки. Прямо у него на пути виднелась урна. Проходя мимо, он сунул в нее пачку, а сверху положил газету. Вся тайная операция заняла не более трех секунд.

Затем он двинулся дальше. Может, заодно зайти в супермаркет, подумалось ему. Купить для Шэрон пищевую соду. Сода всегда нужна. Вдруг ей захочется что-то испечь? Если же вдруг к ней в дом с обыском нагрянут копы, будет довольно подозрительно, если в кухонных шкафчиках будет все для выпечки, за исключением соды, без которой не испечешь ни приличного печенья, ни пирога.

Ему пришлось подождать, когда откроется супермаркет, а когда тот, наконец, распахнул двери, Алистер решил, что имеет смысл купить еще что-то из того, что он любит, но чего не заметил в припасах своей возлюбленной – мюсли, любимый сорт меда, лимонный творожок… Кстати, заодно можно прикупить бритвенные принадлежности, и раз уж он оказался здесь, то и букет цветов. Ведь какая женщина не любит, когда ей дарят цветы?

Обремененный покупками, среди которых была и новая упаковка пищевой соды, Маккеррон вернулся в Торнфорд. Войдя в дом, он окликнул Шэрон по имени.

Одетая для работы, та сидела за кухонным столом. Мужчина тотчас же вспомнил, что для нее это рабочий день. И хотя ему хотелось сказать ей, что сегодня она может забыть про работу, он знал: Холси ни за что на это не согласится. Поэтому Алистер просто вручил ей букет.

– Цветы для цветка моего сердца. А это ты, моя дорогая. – С этими словами он поцеловал ее в макушку и, поставив остальные покупки на стол, сообщил ей, что избавился от «этой штуки». – Я не скажу тебе, где я это сделал. Даже не спрашивай. Главное, что ее больше нет, и пусть о ней никто никогда не узнает. – Маккеррон порылся в пакете в поисках упаковки соды и со словами «в хозяйстве пригодится» протянул ее Шэрон.

Женщина ничего не ответила. Она уже поставила букет на стол и теперь сидела, держа в руках упаковку пищевой соды. Контейнер был круглым, и она покрутила его между ладонями, а затем, в конце концов, поднялась из-за стола и вышла из комнаты. Алистер пошел следом.

Она ведет себя как-то странно, подумал он. У нее такой вид, как будто… Маккеррон не нашел подходящего слова. Его любимая двигалась, как сомнамбула. Подойдя к стенному шкафу в коридоре, зажатому между кухней и гостиной, она распахнула его и достала оттуда контейнер с содой, который затем протянула своему гостю.

– Что это? – спросил тот.

– Алистер, я ведь тебе уже сказала. Дважды в год я чищу свои шкафы, – вздохнула Холси. – Это новая упаковка. Если у чего-то истекает срок годности, я это выбрасываю. Как я тебе тоже уже сказала.

Маккеррон не знал, что должен подумать по этому поводу, не говоря уже о том, что сказать. И предпочел промолчать. Он застыл на месте и, не проронив ни слова, смотрел на контейнер с содой.

Как и хозяйка дома, он покатал его между ладоней. В отличие от нее, мужчина перевернул его и посмотрел на срок годности. И увидел то, что и ожидал увидеть. Тот истекал еще не скоро.

– К сожалению, мы не знаем друг друга так хорошо, как я надеялась, – сказала Шэрон. – Иначе ты никогда бы не подумал… Кстати, что ты подумал? Что я пыталась отравить… кого? Каролину? Тебя? И зачем? Потому что хочу прибрать к рукам твою пекарню? Или что-то еще? Почему ты так подумал?

Алистеру как будто тисками сжали горло. Он увидел, как закрывается дверь. Мужчина знал, что должен броситься в нее прежде, чем та окончательно захлопнется, однако не мог заставить себя сдвинуться с места.

– То дерево в саду, – сказал он. – Оно затуманило мне мозги. А все из-за Каро. Живя с ней, я разучился здраво мыслить. Ну и, конечно, то дерево. Было бы так легко… Но я верил тебе, Шэр. Каждому твоему слову.

– Только не тем, которым надо, – сказала Холси.

– Я не мог допустить, чтобы с тобой что-то случилось. Ты… ты для меня все на свете. И… – Маккеррон вернул контейнер с содой на полку, с которой Шэрон взяла его. – Теперь мы с тобой можем над этим посмеяться. Как я рванул в Шерборн покупать соду, и это при том, что у тебя на полке уже стояла новая упаковка… Посмотри я внимательнее, я и сам бы ее обнаружил.

Пару секунд его собеседница молчала. Взгляд ее был прикован к контейнеру, как будто она размышляла о том, что все это значит.

– Если б ты посмотрел внимательнее, то обнаружил бы многое другое. Но ты этого не сделал, – сказала она.

Алистер с трудом заставил себя открыть дверцу фургона. После того, что произошло между ним и Шэрон, ноги не несли его домой. До этого он несколько часов наматывал круги по всему Дорсету. Сперва мужчина заехал в свою пекарню. Почему бы заодно не проверить, как там справляется с делами помощник, подумал он.

После этого Маккеррон проведал пять своих магазинчиков. Торговля в каждом из них шла более чем бойко, что не мешало ему ощущать себя этаким куском льда. Помощник прекрасно справлялся и без него, как, впрочем, и все остальные, сделал вывод хозяин.

Теперь же он подошел к дому. Тот выглядел пустым, однако Алистер знал, что впечатление это обманчиво. Машина Каро стояла на своем обычном месте. А поскольку пешком ходить жена не привыкла, то, скорее всего, она дома.

Каролина встретила его у двери.

– Они забрали все, – сообщила она ему. – Они были здесь, перевернули вверх дном весь дом. Я весь остаток дня приводила все в порядок. Но можешь не волноваться по этому поводу. Главное, что ты провел ночь с этой сучкой.

– Не смей ее так называть! – Маккеррон шагнул мимо супруги в дом. – Ее имя Шэрон. Или называй ее по имени, или помалкивай.

– Помалкивать буду в могиле, – бросила женщина ему в спину. – Ведь именно на это вы и рассчитывали, не так ли? Строили ваши Большие Планы. И чем же все это кончилось? Полиция забрала компьютеры – твой и мой, и все, что так или иначе связывает тебя с нею… После чего копы нагрянут и к ней. Помяни мои слова, так оно и будет! И если среди твоих вещей они ничего не найдут – в моих-то вещах даже нечего искать, – они наверняка поедут к этой твоей грязной шлюхе…

– Я, кажется, тебя предупредил, Каро! – процедил хозяин дома сквозь зубы.

Он не узнал собственный голос. Это был не голос даже, а сдавленный рык. Мол, еще слово, и я за себя не ручаюсь.

– …как только поймут, что то, что, по их мнению, сделала я, на самом деле – дело рук кого-то еще, кому от этого куда большая выгода… – продолжала разоряться его жена.

– А теперь послушай меня! – Он даже схватил ее за руку. – Шэрон ничего не нужно.

– Вот как? – фыркнула Каролина.

– Ты не понимаешь, потому что куда тебе! Тебе нужно все. Ты готова высосать из мужчины последние соки. Мне следовало понять это, еще когда ты вечно жаловалась на Фрэнсиса, когда ты мертвой хваткой впилась в Уилла и Чарли, не давая им даже…

– Ты сам не понимаешь, что ты несешь! И отпусти мою руку. Ты делаешь мне больно.

Больно? Поймав себя на том, что ему чертовки приятно это слышать, Маккеррон резко крутанул ей руку.

– Бог мой, я тогда потерял голову. И ты это знала, – заявил он громко. – Это было частью твоего плана. Вскружить мужику голову, а потом высасывать из него все соки.

Каролина попыталась вырвать руку, но муж лишь сжал ее еще сильнее.

– Отпусти, кому сказано! – взвизгнула она. Алистер уловил в ее голосе страх, и ему вновь стало приятно. Однако уже в следующий момент к Голдейкер вернулось самообладание, как это всегда бывало во время их ссор.

– Хорошо, попробую понять, – сказала она, гордо вскинув голову. – Шэрон не пользовалась тобою, как это делала я. Шэрон, в отличие от меня, ничего не требовала взамен. То есть я… Кто я такая? Интриганка? Демон? А кто же тогда она? Кто она такая, Алистер?

– Добрая и порядочная женщина, вот кто, – ответил мужчина. – Вот только я минут на десять позабыл про ее порядочность и доброту. Я увидел в саду дерево и вспомнил, что она говорила мне. И я подумал… Нет, она никогда не пошла бы на такое, и теперь мне это понятно. Потому что она с самого начала говорила правду. Ты же с самого начала не имела ни малейшего понятия о том, что это такое.

Маккеррон резко отпустил руку Каролины – вернее, отшвырнул ее от себя. Запястье ее было багровым, довольно отметил он, завтра на этом месте появится синяк.

– Ты с ума сошел, – заявила его супруга.

– Не спорю, – ответил он. – Зато я впервые чувствую себя нормальным человеком.

Шафтсбери, Дорсет

Линли она не убедила. Да, подробность любопытная, сказал он Барбаре, однако погоды она не сделает, потому что – и она сама это знала – невозможно доказать, что Каролина Голдейкер хотя бы раз прослушала то, что Клэр Эббот надиктовала на цифровой диктофон.

Это почему же? Каролина, нажав не на ту кнопку, точно так же, как и Хейверс, могла обнаружить еще два файла. Однако, в отличие от Барбары, она вполне могла предположить, что в третьем файле записано очередное письмо, которое ей нужно отпечатать, и решила в этом убедиться.

Впрочем, сержант знала: это не более чем предположение, и пусть даже оно и проясняло картину того, что произошло, но если они попробуют использовать его в качестве доказательства, то в два счета с треском вылетят из кабинета королевского прокурора. Кроме того, кисло подумала Барбара, это лишь еще больше убедит Изабеллу – Изабелла, Изабелла, вечно эта стервозная Изабелла! – что все их расследование есть не более чем пустая трата и без того скудных денежных и человеческих ресурсов. И, разумеется, остается открытым вопрос, почему эта запись все еще присутствует на диктофоне.

– Потому что она еще не перенесла ее на бумагу, – сказала девушка.

– Тем не менее, – начал Томас, но она его перебила:

– Послушайте, сэр! Вы же сами знаете, что неопровержимых улик нам не найти. Но когда мы соединим те, что имеем – а мы это сделаем, – данная запись станет скрепляющим звеном в цепочке наших доказательств.

– Когда вы соедините те, что имеете, – буркнул Линли.

Он также сообщил, что отправил подробный отчет суперинтенданту Ардери, и та дала им еще двадцать четыре часа. Но на большее пусть даже не рассчитывают, сказала Изабелла. Если к этому моменту сержанты Хейверс и Нката не добудут неопровержимых улик, они должны передать все, что у них имеется, в управление полиции Дорсета, а сами вернуться в Лондон, прежде чем она будет вынуждена выяснять их местонахождение.

Так что у Барбары были все основания волноваться. А ведь как она надеялась, что эта запись станет их снайперским выстрелом! И как же было неприятно слышать, что Линли не считает это даже струйкой из водяного пистолета. Что делать? Хейверс вздохнула и продолжила обыск кабинета Клэр. Она все еще безуспешно пыталась найти хотя бы что-нибудь, когда из управления полиции Дорсета ей позвонил Нката и сообщил нечто такое, от чего у нее тотчас же поднялось настроение.

– Есть! – доложил он. – Целая тропа хлебных крошек, Барб. Мы тут искали яд и нарыли сразу целых четыре, причем азид натрия – один из них; и, главное, мы обнаружили заказ! Все, конечно, было стерто с компа, но для здешних ребят невозможных вещей не бывает.

– Отлично! – воскликнула Барбара и решила немедленно позвонить Линли. Было уже поздно, отпущенные им двадцать четыре часа неумолимо тикали, так что нужно было пошевеливаться.

– Пора ее брать, – сказала девушка напарнику, после чего сообщила про найденную на диктофоне запись. – Вот тебе и мотив, если хочешь знать мое мнение. Я заеду за ней домой и доставлю в отделение. Если б ты встретил меня там, скажем, через часик, мы могли бы…

– Есть небольшая проблема, – ответил Уинстон.

«Господи! – подумала Хейверс. – Что еще?»

– Что за проблема? – спросила она вслух.

– Оба компьютера.

– Что с ними не так?

– То, что мы нашли. Были использованы оба компа – Алистера и Каролины. Но есть и еще кое-что. Дело касается Лили Фостер. Послушай, я сейчас туда возвращаюсь. Я все объясню, как только буду там.

Девушка хотела потребовать, чтобы он ей все объяснил сейчас. Но ей требовалось время переварить услышанное. Оба компьютера? А еще Лили Фостер… Ею овладело нехорошее предчувствие.

Оставалось только ждать. Сержант курила, мерила шагами комнату и снова курила. Она обошла весь дом Клэр: кухню, гостиную, веранду… Укрывшись от ветра, Хейверс курила на крыльце дома. Нката возвращался из Южного Дорсета, и, как и везде в этом графстве, прямой дороги в Шафтсбери не было, разве только если отрастить крылья. Так что, пока она ждала, в ее распоряжении была уйма времени, чтобы досконально изучить не только то, что они имели на Каролину, но и собственное стремление взвалить вину именно на нее.

Не слишком приятное занятие. Ведь вполне может статься, что она вслепую бредет навстречу катастрофе, причем лишь по той причине, что помощница Клэр лично у нее не вызывает симпатий. Но ведь Каролина уже объявила себя потенциальной жертвой убийцы, что вполне могло соответствовать истине.

К тому моменту, когда, наконец, приехал Уинстон, Барбара выкурила столько сигарет, что у нее щипало в глазах. Да и воняло от нее наверняка так, что хоть святых выноси.

В ответ на его вопрос «Барб, ты хоть когда-нибудь делаешь передышку?» девушка пулей бросилась наверх, чтобы прополоскать рот, что, по большому счету, было бесполезно: табачным дымом провоняло все – волосы, одежда и, наверное, даже кожа.

Пока Уинстон жарил им яичницу, Барбара приготовила кофе и подрумянила тосты. Ни он, ни она толком не обедали, однако пришлось довольствоваться скудным ужином. Пока тот готовился и пока они его ели, Нката ввел напарницу в курс дела, и Хейверс была вынуждена признать, что по части прямых улик у них и впрямь негусто.

Уинстон заглянул в свой блокнот. Во-первых, компьютер Алистера, сказал он. На нем производился поиск яда. Причем выбором номер один был гидрохлорид фенметразина, который, помимо всего прочего, вызывал тахикардию…

– Понятно, – сказала Барбара, – сердечный приступ, коллапс кровообращения, кома.

Возможно, убийца отказался от него по той причине, что вероятность смерти была не слишком велика.

Следующим шел хлоралгидрат, угнетающий центральную нервную систему. Судя по всему, этот препарат был отвергнут по той причине, что имел чересчур замедленное действие.

Третьим был амитриптилин, способный вызвать сердечный приступ. Этот тоже не подошел, в первую очередь потому, что заполучить его в свои руки можно было только по рецепту врача.

И, наконец, азид натрия. Быстрый, эффективный и доступный через Интернет.

– Инспектор велел мне рассказать тебе про заказ по Интернету, – вспомнила Барбара. – Извини, вылетело из головы.

Ничего страшного, успокоил ее Нката. Найти заказ азида натрия оказалось делом несложным. Тот оказался на ноутбуке Каролины. Разумеется, он был удален. Похоронен так глубоко, как это было только возможно сделать, не вынимая жесткого диска, чтобы разнести его к чертовой бабушке вдребезги, а потом вместо него вставить новый. Кроме того, в заказе фигурирует номер кредитки миссис Голдейкер.

– Ну, слава богу! – Барбара облегченно вздохнула.

– Вот тут-то и начинаются все «но», – охладил ее радость напарник.

Хотя в качестве адреса для доставки заказа и значились пекарня и дом Каролины Голдейкер, его получателем была указана Лили Фостер.

– Что за фигня! – воскликнула Хейверс. – Это же полная бессмыслица, с какого бока ни посмотреть!

– У нее есть мотив, Барб, – напомнил ей Уинстон. – Имелся с самого начала.

– Господи, но как, по-твоему, она могла это сделать? В глухую полночь прокралась в дом? А потом и в пекарню? Воспользовалась компьютером Алистера, чтобы в нем наследить, а потом сделала то же самое на ноутбуке Каролины? Но как ей в руки попала кредитка Каролины? И самое главное, как при этом она смогла остаться непойманной? Нет, эта версия шита белыми нитками. Куда правдоподобнее, что Каролина нарочно везде наоставляла ложных следов – справа, слева и посередине. Производила поиски на компьютере Алистера, чтобы в случае чего объявить себя потенциальной жертвой. Мол, «он собирался убить меня из-за этой свой любовницы» и все такое прочее. Кроме того, она всеми фибрами души ненавидит Лили, и та платит ей взаимностью. И если фокус с компьютером Алистера не прокатит, всегда можно заявить, что Лили желала ее смерти. Уинни, если посмотреть на это дело под таким углом, то все сходится. Каролина задумала устранить Клэр, так как та собралась поговорить с Чарли о том, что она делала с Уиллом. И она хочет разделаться с Лили, потому что та винит ее в смерти Уилла. А в том случае, если вдруг мы не раскусим ее замыслов, если наш выбор падет на Алистера, она сразу убивает двух зайцев – кладет конец ему и его роману. Как бы ни обернулось дело, она остается в выигрыше.

– Если все было именно так… – медленно произнес Нката, и Барбара поняла: он думает. Когда же напарник заговорил снова, она узнала, о чем именно. – Чарли, – сказал Уинстон.

– При чем тут Чарли?

– При том, Барб, что все это мог сделать он. Приехал из Лондона, якобы проведать мать и отчима. Имеет возможность спокойно входить в любой компьютер. Когда Алистер прилег днем покемарить, залез в его компьютер. Когда же мать спала, как убитая, ночью, – в ее. Получить в свои руки ее кредитку? Нет ничего проще. Ему отлично известно, где Каролина ее хранит.

– Но при чем здесь Лили Фостер? Зачем заказывать яд на адрес Каролины, но на имя Лили?

Уинстон согласился, что именно в этом месте и возникают вопросы. Поскольку над Лили по-прежнему висело предписание полиции, она никак не могла заявиться в пекарню или домой к Каролине, чтобы получить присланную на ее имя бандероль – слишком велик риск. Но если Лили не пришла, чтобы ее забрать, и бандероль попала в руки Алистеру или Каролине, что бы они подумали о посылке, которая пришла на их адрес, но на имя Лили?

– Они бы отнесли ее прямиком в полицию, – медленно произнес Нката. – Если только не предполагалось, что они ее вскроют, нюхнут, а остальное ты знаешь.

– Чего они не сделали. Тем более если вспомнить, что уже произошло между ними и ей. Нужно быть сумасшедшим, чтобы такое сделать.

– Что возвращает нас к самому началу, – подвел итог напарник.

– Давай позвоним инспектору, – предложила Хейверс, добавив, что им отпущено всего двадцать четыре часа. – Конечно, их нам не хватит, но если рассказать про находки в компьютерах, вдруг нам дадут еще…

К сожалению, этот номер не прошел. Позвонив по мобильнику Линли, сержант Хейверс поставила телефон на громкую связь и передала его Уинстону. Пусть расскажет сам. Нката сообщил инспектору то, что только что рассказал ей: про компьютер Алистера, компьютер Каролины, адрес пекарни и имя Лили Фостер в качестве получателя бандероли с азидом натрия. Барбара вставила свои пять пенсов относительно того, как можно интерпретировать эту информацию. Вывод ее был таков: первейшая кандидатура на роль злоумышленника, провернувшего эту операцию, – это, конечно, Каролина Голдейкер.

Увы, Томаса она не убедила. Более того, в его голосе ей послышались нотки досады.

– Это чертовски тонкий лед, Барбара, и мы все вместе с треском на нем провалимся, – сказал он.

– Я и сама вижу, сэр, – согласилась девушка. – Но если сложить все воедино, то у нас…

– Это лишь наши предположения. Вы знаете не хуже, чем я, что королевские прокуроры не станут нас даже слушать.

Хейверс закатила глаза и обменялась с Нкатой выразительным взглядом. Линли же тем временем продолжил излагать свои доводы. Она была готова поклясться, что видит, как он пункт за пунктом ставит галочки.

– Подслушанный в Кембридже разговор, спрятанная с глаз подальше книга, над которой велась работа, интернет-сайт знакомств для женатых мужчин, распечатки электронных писем…

– Сотни распечаток, инспектор, – вставила девушка.

– …на полях которых есть ссылки на те или иные книги по психологии. Интервью со значимыми в жизни Каролины людьми, которые она, по идее, могла подслушать или же прочесть на бумаге. Сумка, которую, возможно, паковала она. Зубная паста, в которую она, возможно, подмешала яд. И ни единого свидетеля, ни единой неопровержимой улики или, на худой конец, того, что можно было бы объявить неопровержимой уликой… Если только вы не вырвете у этой Голдейкер признание, поверьте, нам не поздоровится.

Барбара посмотрела на Уинстона. Выражение его лица было скорбным. Нката как будто говорил ей: да, старушка, похоже, нам пора паковать чемоданы. Но вернуться в Лондон с пустыми руками, проторчав столько времени в Дорсете!.. С Изабеллой Ардери этот номер явно не прокатит.

– Что будем делать, инспектор? – спросила Хейверс у Линли.

Уинстон нахмурился. Барбара была готова спорить на что угодно, что на другом конце линии их собеседник сделал то же самое.

– Что? – переспросил он.

– Каролина Голдейкер сознается. Уж мне так точно. Я запишу ее признания на диктофон и на бумагу. На каждой странице будет стоять ее имя и ее подпись.

– И вы в это верите, Барбара? – усомнился Томас.

– Вы же сами сказали, у нас двадцать четыре часа. Двадцать два, если быть точными. Это уйма времени, и я успею ее допросить. Вот увидите, она сознается. Это я вам обещаю.

Затем Хейверс нажала кнопку отбоя. Она вряд ли убедила Линли в том, что вырвет признание у Каролины Голдейкер. Более того, она не убедила в этом даже себя. Однако, учитывая, что выбор был невелик – вырвать признание или, поджав хвост, вернуться в Лондон – ничего другого ей не оставалось.

Шафтсбери, Дорсет

Постель ждала Алистера еще два часа назад, и он даже лег в нее. Увы, сна не было, и в конечном итоге он оставил попытки уснуть.

От Шэрон не было никаких вестей. Он позвонил ей, домой и на мобильный, чтобы объяснить свой поступок… Вот только Маккеррон не знал, что ей сказать. Нет, он не верил, что эта женщина способна причинить зло кому бы то ни было. Этими словами он и начал первое свое сообщение.

Беда в том, что тогда, невзирая на всю чудовищность такого предположения, он поверил в ее вину. И это при том, что самым убедительным доказательством ее невиновности была она сама. Правильная, порядочная, честная – с самой первой минуты, когда он познакомился с ней. И тем не менее, он подумал… Ведь в этом-то все и дело, не так ли? В том, что он тогда подумал. Он же подумал, что она в крайне сомнительных целях способна отравить другого человека. Стоит ли удивляться, что теперь Шэрон отказывается разговаривать с ним? Алистер ворочался с боку на бок, укоряя себя за собственную глупость. Пытался придумать, как ему заслужить ее прощение. Мысленно разговаривал с ней и еще больше – с Каро. Лежал, уставившись в темный потолок, тупо глядел на тень, отбрасываемую гардеробом, на закрытую дверь спальни, из-за которой доносились звуки работающего телевизора. Тот, как всегда, орал на всю катушку. Алистер мог даже точно сказать, какую программу смотрит жена – какую-то чепуху про пластические операции. Какой-то чокнутый чувак решил увеличить член, ради чего отправился к какому-то шарлатану в Южную Америку. Результат оказался катастрофическим. Передачу прерывала орущая еще громче реклама.

Каролина смотрела телевизор у себя в комнате. Стоило Алистеру подумать про эту комнату, про то, как он обустраивал ее, как он тотчас же вспомнил все остальное, что сделал в их доме по просьбе супруги, потому что хотел ей угодить. Новая кухня, новые ванные комнаты, дополнительная спальня, чтобы у каждого из мальчиков, как и в Лондоне, была своя комната. В доме, когда они его купили, хватало спален, однако Каролина решила, что одна из них должна стать ее личной комнатой. По ее словам, это было необходимо для ее душевного спокойствия. Увы, душевное спокойствие и Каролина оказались вещами несовместимыми. По крайней мере, даже личная комната не помогла. Со временем Каролина переделала ее в свою спальню.

– Мы все равно спим в разное время, – таков был ее предлог. – Мне нужен сон. Ты ведь хочешь, чтобы я высыпалась? В конце концов, это мне нужно ради мальчиков.

Наивная душа, Маккеррон был уверен, что, как только ее сыновья вырастут и уедут из дома, все изменится. Что она станет ему настоящей женой…

Алистер встал с кровати. Сколько же ночей, подумалось ему, он не мог толком выспаться из-за шума работающего телевизора в комнате Каролины… Странно, он ведь ни разу даже не попросил ее уменьшить звук, ограничиваясь туманным намеком вроде «громковато для меня, дорогая», который Каро неизменно игнорировала. Шэрон никогда бы так не поступила. Да что там! Разве стала бы Шэрон смотреть телевизор едва ли не до самого утра! Она была бы в его постели, ее распорядок совпадал бы с его распорядком, чтобы им всегда быть вместе: лечь спать в восемь вечера, встать ему в два, ей в четыре, потому что впереди у нее тоже был бы рабочий день. Разве можно сесть за руль и весь день колесить по дорогам Дорсета, толком не выспавшись?

Но с Каро? С Каро все было совершенно не так. С нею все было не так, как было бы с Шэрон.

Различия он мог перечислять до бесконечности. Каро не хотела детей, хотя Алистер мечтал об общем с ней ребенке. Каро отказалась взять его фамилию, чтобы не обижать «моих мальчиков». Кстати, те всегда были «мои мальчики» и никогда «наши», хотя он заменил им отца. Но самое главное, их отношения начались со лжи, и ложь – не одна, так другая – двигала ими все эти годы, пока Маккеррон не понял, что больше не в силах это терпеть.

Он нащупал выключатель лампы на прикроватном столике и уже был готов нажать его, когда с улицы донесся шорох шин. Темноту ночи прорезал свет фар. В следующий миг они погасли, но зато открылись и со стуком захлопнулись двери. Вот тогда-то хозяин дома и подошел к окну, чтобы посмотреть, в чем дело.

Полная луна заливала все вокруг серебристым светом. Алистер без труда различил две знакомые фигуры – женщину-детектива и с нею черного парня. Остановившись на несколько секунд у входа в сад Уилла, они обменялись парой слов, после чего шагнули к двери в позвонили в звонок.

Вряд ли Каролина с ее ревущим телевизором услышала их, решил Маккеррон. Может, и ему стоит проигнорировать их звонок? Что они сделают, если он не откроет им дверь? Протаранят ее? Это вряд ли. К тому же он так устал и…

Телевизор его жены умолк. В дверь позвонили снова, на сей раз долго и требовательно. Такой звонок не оставишь без внимания, не сошлешься на то, что, мол, я спал. И хотя ему было далеко до пожарной сирены, Каролина вышла из комнаты. Впрочем, спускаться вниз она не спешила. Вместо этого сунула голову в его комнату.

– Наверное, это к тебе, – сказала она. – Мисс Горячие Трусы явилась за своим сокровищем. Смотрю, ты уже готов ехать с нею. Одет и все такое прочее. Это надо же!

– Это полиция, – сказал ей муж.

Выражение лица Каролины моментально изменилось. Она прошла через комнату к окну. Звонок между тем не смолкал.

– У меня нет ни малейшего желания в середине ночи… – С этими словами женщина вышла из комнаты. Маккеррону было слышно, как она спускается по лестнице. Вскоре до него снизу донеслись их голоса – негромкие голоса полицейских и звенящий возмущением голос Каролины.

Ей перебили сон. Они хотя бы знают, который час? Какого черта они… Ее адвокат непременно… И далее в том же духе.

Алистер подошел к лестнице, чтобы лучше расслышать их разговор, а затем крадучись спустился вниз. Интересно, что еще она скажет?

– Вы хотя бы отдаете себе отчет в том, сколько времени я угрохала на то, чтобы вновь привести дом в порядок после того, как вы перевернули его вверх дном? Да еще забрали с собой мои личные вещи, отчего, скажу честно, я вовсе не в восторге… Так я вам и поверю, что вам понадобилась моя пудра! Разве что одной из вас вздумалось улучшить свою внешность. Кстати, давно пора, если хотите знать мое мнение.

Хозяин дома уже был внизу. Детективы его увидели.

– Мистер Маккеррон, извините за доставленное беспокойство, – сказала женщина-полицейский. – Но нам нужно поговорить.

– Звони адвокатше! – бросила мужу через плечо Каролина.

– Я сам, – сказал черный парень. – Но, думаю, вам лучше сначала выслушать нас.

– Выслушать? Это еще зачем? – продолжала спорить Голдейкер.

После этой реплики женщина-полицейский – сержант Хейверс, напомнил себе Алистер – вынула из кармана какую-то штуковину, Без очков он не разглядел, что именно.

– Вы собираетесь меня записывать? – удивилась Каролина, и ее супруг понял, что это диктофон. – Тогда я требую моего адвоката. Немедленно.

– Это диктофон Клэр Эббот, – пояснил чернокожий полицейский.

– И что она с ним сделала? Записала на него имя вымышленного убийцы?

Детективы переглянулась.

– В общем-то, да, – сказал черный парень.

– Как я уже сказала, прежде чем принимать решение об адвокате, вам наверняка будет интересно послушать, – добавила сержант Хейверс. – Разумеется, решать вам. Кстати, мне понятно, почему вы отказываетесь последовать моему совету. С другой стороны, с вас не убудет, если для начала вы послушаете.

– Ну ладно, – огрызнулась Каролина. – Потому что я вижу: вы не уйдете отсюда, пока я не услышу белиберду, которую вы с собой принесли.

С этими словами она отступила от двери, впуская полицейских в дом. Те, конечно же, уже знали, где здесь гостиная, и, не спрашивая, направились в нее. Хозяйка двинулась следом, но садиться не стала. Алистер вошел последним.

– Заранее предупреждаю: мне хорошо известно, что я вовсе не обязана отвечать на ваши вопросы, – заявила Каролина.

– Уинни, – сказала сержант Хейверс своему напарнику.

Как ни странно, тот – Маккеррон знал это правило из многочисленных детективов, которых он за эти годы насмотрелся по телевизору, сидя рядом с Каролиной, – сообщил его супруге ее права. Она может ничего не говорить, но то, что она скажет, может быть истолковано против нее, и далее в том же духе. Реакция женщины не заставила себя ждать.

– Да вы шутите! Это же полная чушь! Вы уже вынесли из моего дома практически всё. Но вы не можете сказать мне, что якобы что-то нашли, потому что там ничего нет. Итак, что же я, по-вашему, такого натворила?

– Миссис Голдейкер, на ваших компьютерах обнаружены данные, свидетельствующие о поисках яда, – сказала сержант Хейверс. – Более того, у нас есть адрес веб-сайта, на котором можно заказать один конкретный яд. Азид натрия, так он называется. Более того, нами найден заказ, присланный на ваш адрес.

– Вы лжете! – заявила Каролина. – Вы пытаетесь обвести меня вокруг пальца…

– Уинстон, – кивнула девушка на темнокожего напарника, – вот он, перед вами, и несколько головастых айтишников из управления нашли всё. От «а» до «я». Вы воспользовались двумя компьютерами, что, конечно, весьма похвально, но и на втором тоже кое-что есть.

– И как, по-вашему, я его заказала? – вскинулась Голдейкер. – Зачем вообще мне понадобилось убивать Клэр? Ответьте-ка лучше на такой вопрос: когда же, наконец, до вас дойдет, что у меня не было причин желать ее смерти?! Зато ясно, как божий день, что некто в этой комнате, вместе со своей потаскушкой, был бы только рад отправить меня на тот свет!

Алистер окаменел. Каролина не только во всеуслышание объявила его убийцей, чего, в принципе, можно было ожидать. Куда страшнее было то, что копы сказали про компьютеры, про то, что они обнаружили на них. От него не скрылось, что жена пошла красными пятнами. Две огненных полосы пролегли от ее щек до самой шеи.

– Что касается желания чьей-то смерти… – сказала сержант Хейверс, – …то давайте лучше сядем и поговорим начистоту.

С этими словами она первой села на диван и положила перед собою на кофейный столик диктофон. Маккеррон сел напротив, а чернокожий детектив расположился рядом с сержантом на диване. Каролина осталась стоять, и Хейверс пожала плечами – мол, как хотите.

– Батарейки в этой штуковине сели, и она не включалась, – стала рассказывать девушка. – Поначалу я по глупости решила, что диктофон сломан. Но когда вставила новые и послушала… Думаю, остальное можно не объяснять. Поймете сами.

С этими словами она включила диктофон, и в комнате тотчас же раздался голос Клэр Эббот. Сомнений в этом не было, потому что он был похож скорее на мужской, чем на женский. Алистер заметил, как его супруга поежилась. Похоже, не укрылось это и от детективов.

На записи Клэр обращалась к Каролине. Судя по всему, она диктовала какое-то письмо. Правда, Маккеррон не понял, почему это было так важно. Речь шла об ответе на какое-то приглашение где-то выступить.

– И что это, по-вашему, доказывает? – спросила Каролина и со злостью указала на диктофон. – Ей было лень писать свои письма, и я писала их за нее. Что из этого?

– Вот и я тоже поначалу так решила, – ответила Хейверс. – А потом увидела, что если нажать другую кнопку, то включается еще одна запись. Я переключилась на нее – что мы сейчас и сделаем – и услышала вот это.

С этими словами она взяла в руки диктофон, нажала на нем какие-то кнопки, и голос Клэр Эббот заговорил снова:

– Я только что вернулась от Сумали Голдейкер и хочу записать все на диктофон, прежде чем подробности вылетят у меня из головы.

Услышав это, Каролина шагнула к кофейному столику. Чернокожий мгновенно встал с дивана и загородил собою диктофон. Клэр продолжала говорить, и хозяйка дома была вынуждена сесть. Подобраться к диктофону она не могла.

– …вошла в комнату и застала его мастурбирующим на порнографические картинки. По ее словам, она тотчас же выскочила вон, однако он ее заметил, что произошло одновременно с моментом эякуляции. Итак, первый вопрос. Говорит ли она правду, а если нет, то что вынуждает ее лгать?

– Что это? – спросила Каролина, уже без былого апломба.

– Думаю, вы сами знаете, – ответила сержант Хейверс. Запись между тем звучала дальше.

– Понятия не имею, – пожала плечами Голдейкер. – О ком она рассказывает?

– Разве не понятно? – удивился чернокожий.

– …самыми разными способами, но этот самый вопиющий, – вещал диктофон голосом Клэр Эббот. – Но как это назвать? Что это? Насилие или же прискорбное отсутствие всяких рамок, беспардонное вторжение в чью-то частную жизнь? Лично мне это кажется насилием. Хотя, быть может, во мне говорит естественное отвращение к тому, что происходило, причем очень долго. Но если это длилось долго и если Уилл ей не солгал, получается, что…

– Уилл?! – воскликнула Каролина.

Алистер посмотрел на нее. В горле у него пересохло, и он с трудом сглотнул застрявший там комок. Он едва ли не кожей чувствовал, как над их головами нависло нечто огромное и уродливое. И это нечто готово было в любой момент обрушиться на них и похоронить их под своей тяжестью.

– …говорит правду, то как к этому отнестись? – продолжал голос Клэр. – Похоже, что Уилл, рассказывая ей об этом, не испытывал никакого смущения. Он откровенно заявил, что мать помогала ему и что ей нравилось наблюдать за тем, как он это делает. Впрочем, одно уточнение. Он употребил настоящее время. Ей нравится, сказал он.

– Что это за белиберда?! – не выдержал Маккеррон. Он наконец проглотил проклятый комок и вновь обрел голос.

– Это про словоизвержение, – пояснила Каролина. В ее голосе слышалось беспокойство. Однако в следующую секунду ее как будто прорвало. – Так он научился его контролировать. Останавливал, потому что иначе его было не остановить. У него начинался приступ… припадок, и если он… если он делал это с собой, это помогало ему переключиться. Об этом он и рассказал.

– Откуда ты это знаешь? – спросил ее Алистер. – Он говорит, что ты наблюдала… Да что там! Помогала! Помогала ему?! Черт подери, Каро, он говорит, что тебе нравилось…

– Он лгал. Что еще ему оставалось? – парировала его супруга. – Я застукала его в самый что ни на есть интимный момент, и… С какой стати мне за ним наблюдать? Я ничего подобного не делала. И никогда бы не стала этого делать. Он говорит, что…

– …сказала, что в его голосе слышался вызов, как будто он влепил ей пощечину, чтобы проверить, как она на нее отреагирует.

Все снова повернулась к кофейному столику. Сержант Хейверс увеличила громкость. Голос Клэр звучал так, как если бы она находилась среди них, хотя начиная с этого момента Алистер выхватывал лишь отдельные слова и фразы. Кровь оглушительно громко, словно барабанная дробь, стучала в его голове и ушах.

– …лучше не упоминать этого снова… четырнадцать или пятнадцать на тот момент… настоящее время, она была в этом совершенно уверена… Все это ее безутешное горе, которому не видно конца… всякий раз при упоминании его имени… Еще разок проверить у Фергюсона.

И, наконец, подобно иерихонской трубе:

– Узелок на память, чтобы не забыть. Надо будет поговорить об этом с Чарли. Братья были дружны. Вполне вероятно, если мать шарила в его брюках, Уилл мог ему что-то рассказать. Если же Чарли…

Каролина вскочила с места, но чернокожий полицейский опередил ее и схватил за руку.

– Выключите немедленно! – крикнула женщина во весь голос.

Сержант Хейверс выполнила ее просьбу.

– Миссис Голдейкер, мы называем это мотивом, – объявила она. – Лично я сомневаюсь, что вы хотели бы, чтобы Чарли услышал этот рассказ. Верно? Мама, которая следит за тем, чтобы младший брат сделал все, как полагается. Мама, которая помогает младшему брату, когда ему… сколько? Лет десять? Кстати, а чем он занимается? И что делала она? Опробовала новые методы, когда у сына случались проблемы с речью? Просила приспустить брюки? Нет, не поверю. Он не мог совладать со словами, поэтому вряд ли слышал, что она ему говорила. Поэтому брюки на нем приспускала она сама, собственными руками. Затем брала его руку в свою и… Или же делала это своей рукой. Или даже не рукой, а чем-то более эффективным, что наглядно продемонстрировало бы ему, что при умелой стимуляции…

– Прекрати! – взвизгнула хозяйка дома. – Ты, грязная тварь! Ты…

Однако сержант Хейверс вновь нажала кнопку «Воспроизведение».

– Если Каролина убедила себя, – продолжал голос Клэр, – что сексуальное удовлетворение способно облегчить проблему Уилла и он перестанет изрыгать поток непристойностей, что ставило в неловкое положение и его самого, и того, кто находился рядом, когда это случалось, то отсюда следует, что порнографические картинки – это тоже ее идея. Я это к тому, что если словесное недержание сына становилось все более грязным и непристойным – а так оно, по-видимому, и было, – то зачем было ему подсовывать нечто такое, что лишь усугубляло эту грязь? И не достиг ли он той точки, когда картинок оказалось мало, подобно тому, как наркоману требуется все более сильная доза? Очевидно, это означает, что если во время приступа у него возникала словесная фиксация на чем-то конкретном, скажем, на феллацио или куннилингусе…

Каролина вскочила на ноги. Увы, на сей раз она оказалась проворнее Нкаты. Подскочив к диктофону, женщина обрушила на него кулак, как будто надеялась разбить прибор вдребезги. Но сержант Хейверс успела выхватить у нее диктофон, а вопль разъяренной Голдейкер заглушил неумолимый голос Клэр Эббот.

– А теперь о том, как вы это сделали, – сказала Барбара. – Вы произвели поиск на компьютере вашего мужа. Заказ же сделали со своего. Вы указали имя Лили Фостер в качестве получателя бандероли – по той же причине, по которой воспользовались компьютером вашего мужа. Если б дело повернулось не так, как вы задумали – а оно прошло в соответствии с вашим планом, – у вас была бы спасительная ниточка, которая отвела бы от вас все подозрения. Вы же всегда смогли бы заявить, что вы и есть настоящая жертва. Единственная проблема заключалась в том, что для покупки вам пришлось воспользоваться своей кредиткой. Заполучить в свои руки кредитку Лили – если у той таковая имеется – вы не могли. Подозреваю, что кредитка Алистера и ваша выданы на общий банковский счет. Но это даже к лучшему, не так ли? Потому что это бросает тень на него. Вам также пришлось воспользоваться собственной зубной пастой, потому что если б вдруг кто-то сообразил, что это никакой не сердечный приступ и что Клэр чем-то отравилась, это позволило бы лично вам изобразить из себя первую жертву.

И тогда – лишь тогда – Алистер вспомнил слова, сказанные его женой, когда сыщики Скотленд-Ярда только-только приехали к ним в Шафтсбери. «Я собирала ее чемодан». И все же Маккеррон не мог произнести эту фразу вслух. Не мог предать свою супругу.

Каролина молчала, и лишь дыхание вырывалось из ее груди надрывными всхлипами. Взгляд ее был прикован к диктофону в руках у Барбары. Затем она подняла глаза к потолку, как будто там мог быть написан ответ, и сказала:

– Чарли.

– Итак, кратко излагаю мотив, – сказала сержант Хейверс. – Клэр намеревалась поговорить с Чарли, выяснить, что ему известно про вас с Уиллом. Вы же не могли этого допустить. Вы не хотели, чтобы ваш сын узнал, что вы сделали с его братом. Кстати, вы знали, что Клэр пишет книгу про супружеские измены – несмотря на все ваши попытки помешать ей? Она была уверена на все сто, что вы станете держать язык за зубами про ее приключения в сельской гостинице в обмен на ее обещания не разглашать ваши секреты.

– Я хочу к сыну, – ответила на ее обвинения Каролина и разрыдалась. – Я хочу к сыну, к своему Чарли.

Камберуэлл, Южный Лондон

Звонок мобильника раздался в половине четвертого. Поначалу Индия решила, что это будильник, однако, открыв глаза в кромешной тьме, поняла, что ошиблась. Схватив телефон, она выключила звук и посмотрела на Нэта. Тот даже не пошевелился.

Звонил Чарли. Сначала женщину охватило раздражение, но затем его быстро сменил ужас. Не хватало еще, чтобы в первую ночь, когда Натаниэль заночевал у нее, в их отношения, и без того шаткие, снова вторгся Чарльз – какова бы ни была причина этого.

Она встала с кровати. Сообщения на дисплее не было, что довольно странно, потому что ее бывший муж, если не мог до нее дозвониться, обычно оставлял эсэмэску. Однако уже в следующий момент зазвонили домашние телефоны в кабинете Индии и на кухне. Оставить звонки без ответа было нельзя: в этом случае включился бы автоответчик, что гарантированно разбудило бы Нэта.

Хозяйка дома бросилась в кабинет и перед третьим двойным звонком успела взять трубку.

– Чарли? – спросила она, ожидая, что он поинтересуется, почему она не ответила ему по сотовому.

Но вместо этого услышала следующее:

– Слава богу! Мне позвонил Алистер. Индия, моя мать…

– С ней что-то случилось? Она заболела? Они с Алистером?.. Он ушел от нее к Шэрон? Ведь, если это так… – Женщине не хотелось думать о том, каковы будут последствия этого шага. И без того ясно, что забота о матери целиком и полностью ляжет на плечи Чарльза.

– Ее обвинили в убийстве Клэр, – сказал Голдейкер. – Но, Индия, все еще хуже. Она созналась.

Эллиот открыла рот, и в нем тотчас же все пересохло, как будто кто-то потер его изнутри наждаком.

– О боже… – только и смогла она выдавить из себя. – Почему?

– Алистер сказал, что у них есть запись. В смысле, у полиции. Клэр каким-то образом догадалась, что… О, господи, Индия!..

– О чем догадалась?

– Она… то есть мама… делала с ним такое…

– С Алистером? Но что она могла с ним…

– Не с ним, а с Уиллом!

Индия подтянула к столу стул и тяжело плюхнулась на него.

– Что такое она делала с Уиллом? Что вообще все это значит?

– Разные сексуальные вещи. С Уиллом. Алистер сказал, что, по его мнению, это длилось много лет и… Клэр об этом узнала… Уилл рассказал Сумали. Не знаю, когда. Я вообще больше ничего не знаю. Только то, что Сумали рассказала Клэр, а та записала это на диктофон, и когда мама услышала запись, она едва не грохнулась в обморок или типа того. Они арестовали ее, и где-то час назад она во всем созналась. Час назад они записали ее признание, и она поставила под ним свою подпись. Я не знаю.

– Да, но как такое возможно? – все еще ничего не понимала Эллиот. – Кто-то ведь наверняка знал! Уилл мог рассказать… Он тебе ничего не рассказывал?

– Боже мой, нет! Никогда… – Голос Чарли сорвался.

Сердце Индии мгновенно раскрыло объятия, однако точно с такой же быстротой она их захлопнула. Внутри ее заклокотала ярость – на всю их семейку.

Голдейкер же вновь попытался заговорить:

– Алистер сказал… Он уже ничему не удивляется. Говорит, что теперь ему многое стало понятно. Что ему все ясно, и главное, все с самого начала было как на ладони… Как она утратила интерес… как ей требовалось эта… эта ее личная комната… И где я был, и где я теперь? Индия, ты же знаешь, что я его подвел, я не сумел…

– Ты его не подводил! – воскликнула женщина. – Никогда так не говори, слышишь меня? Если она делала с Уиллом что-то дурное, как ты мог об этом знать, если Уилл тебе ничего не говорил? Так что не езди туда! Слышишь меня, не смей даже думать об этом!

– Она всегда спешила ему на помощь. Всегда спасала его. Но то, что она делала все это время… Я же не сделал ничего… – расплакался Чарльз.

Индии было противно это слышать.

– Прекрати, – приказала она. – Не смей издеваться над собой.

– Не могу, – ответил ее бывший супруг. – Не могу, я просто…

– Чарли, Чарли! – воскликнула Эллиот, а когда ответа не последовало, сказала: – Я прямо сейчас приеду к тебе. Ты слышишь меня? Я приеду прямо сейчас.

Она положила трубку и поднялась со стула. В дверях стоял Нэт.

Октябрь, 22-е

Виктория, Лондон

– Это расследование с самого начала основывалось на косвенных уликах, – сказал Линли. – Но, несмотря на это, ей удалось добиться замечательных результатов.

– И все же, Томми, согласись, нам нет резона устраивать салют по этому поводу.

Они с Изабеллой находились в ее кабинете. Инспектор пришел к ней, как только Доротея Гарриман шепнула ему на ухо, что суперинтендант у себя.

– Зато наш козырь – чистосердечное признание, – заявил он. – Оно запротоколировано, под ним стоит ее подпись, а сама Голдейкер взята под стражу. С Барбарой я разговаривал в шесть утра. Признание имело место примерно в половину третьего.

– Адвокат при этом присутствовал?

– Голдейкер отказалась от адвоката. Ей его неоднократно предлагали, но она отказывалась. Пришлось вызвать дежурного адвоката. Но она велела ему лишь слушать и ничего не говорить. Все это задокументировано.

Изабелла Ардери медленно кивнула. Окно у нее за спиной, все в потеках дождя, искажало вид на Сент-Джеймс-парк с его роскошными золотыми кронами осенних деревьев. Затем суперинтендант втянула в себя обе щеки, после чего медленно расслабила их. Томас знал: она взвешивает полученную от него информацию. Любая же информация, касающаяся Барбары Хейверс, вызывала у Ардери сомнения в способности сержанта проводить расследование так, как это полагается, а в данном конкретном случае – в условиях жестких ограничений, которые наверняка стали бы непреодолимой преградой на пути любого другого копа.

– Рада это слышать, – произнесла наконец суперинтендант, подвинув папку ближе к середине стола. Открыв ее и просмотрев ее содержимое, она добавила: – Как я понимаю, ей помогал сержант Нката.

– Верно. По словам Барбары, они отлично сработались. – Линли не стал упоминать тот факт, что Хейверс не раз действовала в одиночку. В конце концов, какая разница? Расследование завершено, и у Изабеллы есть устраивающий ее результат, а это именно то, что Барбара так отчаянно стремилась получить. Результат.

– А что сказал сержант Нката? – спросила начальница Томаса.

– С ним я пока еще не говорил.

– Вот как? – последовал новый скептический вопрос. – Прошу тебя устранить эту недоработку. Не хотелось бы говорить с ним лично. Думаю, и ты, и сержант Хейверс того же мнения.

Линли отлично понял намек.

– Барбара вполне бы справилась сама, если б ей в помощь выделили пару констеблей, – сказал он. – И ты это знаешь.

Изабелла одарила его пристальным взглядом. При этом она слегка повернула голову, так что инспектору стала видна ее гладкая щека и зеленая серьга в ухе. И движение, и сопровождавший его взгляд как бы намекали, что есть темы, которые сейчас лучше не затрагивать, и вопрос о том, справилась бы сержант Хейверс одна или нет, – из их числа.

– Ты по-прежнему не веришь, – сказал Томас, игнорируя намек. – Впрочем, я не стану спорить с тем, что у тебя имеется не один десяток причин в этом сомневаться.

– Весьма похвально с твоей стороны, – сказала его шеф.

– Но если б я мог обратить ваше внимание…

– Неужели, Томми, я, по-твоему, похожа на человека, которому нужно помогать обратить на что-то внимание?

– Вообще-то нет. Но, Изабелла, думаю, после этого сержанта Хейверс неплохо бы как-то поощрить. Например, дав ей более широкую свободу действий.

– Неужели? Впрочем, можешь не отвечать. Скажу следующее. Я в восторге от того, что стараниями сержантов Хейверс и Нката ситуация в Шафтсбери прояснилась. И совершенно согласна с тобой в том, что касается большей свободы действий…

Линли был стреляный воробей и отлично знал, что сейчас последует. И не ошибся.

– Томми, если Барбаре Хейверс дать в руки веревку, не сомневаюсь, рано или поздно она на ней повесится. Так давать ей или не давать больше свободы? Лично я не против.

С этими словами Ардери вернулась к изучению содержимого папки. Ее подчиненный хотел что-то добавить, но не стал. Что толку? Когда дело касается Барбары, Изабелла все равно поступит по-своему. Нет, она, конечно, примет во внимание ее успех в Шафтсбери и даже отметит его при случае, однако никогда не откажется от своего намерения избавиться от Барбары при первой же подвернувшейся возможности.

Томас был не прочь попререкаться с ней по этому поводу, однако понимал всю бесполезность подобной затеи. Куда важнее, если бы сама Барбара помогла Изабелле Ардери переменить ее мнение о себе. Но это произойдет не сразу, не в одночасье. Ему же оставалось лишь уповать на то, что однажды так и будет.

Оставив начальницу одну, он отправился к себе в кабинет. В коридоре ему навстречу попалась Доротея Гарриман. Дойдя до двери, что вела на лестницу, секретарша едва заметно кивнула. Похоже, что у нее явно было что-то новенькое, так что Линли пошел следом.

– И?.. – спросила Доротея.

Инспектор выгнул бровь, ожидая пояснений.

– В том смысле, что вы ее убедили? – поинтересовалась женщина. – Вы ведь ходили к ней поговорить насчет детектива-сержанта Хейверс, не так ли?

– Хотя мне довольно любопытно узнать, каким методом вы пришли к такому заключению, я…

– Да будет вам, детектив-инспектор Линли! Я ведь не настолько наивна, чтобы не заметить, что сегодня вы явились на работу на час раньше обычного. Более того, вы до блеска начистили ботинки, а в вашей походке присутствует – как бы поточнее выразиться? – нечто неуловимо праздничное. Кстати, и лосьон после бритья у вас тоже новый?

– Холмс, вы меня поражаете! – воскликнул Томас.

– Итак? – повторила свой вопрос Гарриман.

– Барбара добилась от подозреваемой чистосердечного признания.

– Неужели? Потрясающе! Так что теперь вперед и с песней, не так ли? Скажите, я должна возобновить свое занятие?

– Это какое же? – уточнил Линли, отлично понимая, куда клонит Ди.

– Приведение ее в норму, если можно так выразиться. Мне тут в голову пришла одна мысль. Скажу честно, она далась мне нелегко. Но теперь я вижу, что давила на нее слишком сильно и, наверное, перестаралась в своем усердии. Заваливала информацией! Вынуждала действовать сразу в нескольких направлениях! Загоняла в потогонный режим! Если честно, после этого я почти пришла к выводу, что она предпочитает женщин – хотя у меня нет с этим проблем, – но, поразмыслив, я поняла, что в ее жизни никогда не было и женщин тоже. Или все же были?

– Понятия не имею. Она не любительница распространяться о своей личной жизни. Как вы наверняка уже заметили, – последнюю фразу инспектор добавил в надежде, что собеседница поймет: личная жизнь Барбары с ее тайнами – слишком тугой узел, который ей даже не следует пытаться распутать.

Видимо, он надеялся зря.

– Я ожидала, что она… как бы это сказать?.. Что она изольет мне душу, если можно так выразиться, – призналась секретарша. – Но, наверное, на это вряд ли можно рассчитывать после такого короткого знакомства…

– И это при том, что вы знаете ее уже много лет, – напомнил Линли.

– Да, хотя это вовсе не значит, что я познала ее, если вы понимаете, о чем я.

– Надеюсь, не в библейском смысле?

– Что именно?

– То, что вы только что сказали. О познании. Типа, Адам познал Еву? Или Ной… не помню, кто там была его жена.

Разумеется, Томас шутил. Что не мешало ему заметить, что Ди смутилась. Похоже, она не принадлежала к числу читательниц Библии.

– Я хочу сказать лишь то, – продолжала она, – в библейском смысле или нет, трудно сказать, но я думаю, что должна проводить с нею больше времени. Нам нужно выстраивать дружбу. Как можно надеяться повлиять на человека, если между вами нет ничего общего? Разве можно надеяться, что он начнет мыслить иначе после всего одной совместной вылазки по магазинам? Я это к тому, что готова вновь взяться за это дело, но на сей раз…

Женщина не договорила, а Линли открыл рот, чтобы выразить протест по поводу самой идеи передачи Барбары Хейверс в цепкие руки Доротеи Гарриман. Второй раз этот номер не пройдет, подумал он.

– Честное слово, я не буду на нее давить, детектив-инспектор, – пообещала секретарша. – Кстати, я не слышала от нее решительного «нет» по поводу занятия танцами. Согласна, она не горела желанием, но, по-моему, ее можно уломать. Видите ли, я имела в виду парные танцы, исполняя которые она – хочешь не хочешь – оказалась бы в мужских объятиях. Но что, если ей предложить танцы просто как физические упражнения? Хочу задать вам один вопрос. Что, по-вашему, она скажет насчет балета?

Хейверс в балетной пачке? Стоило Томасу это представить, как он едва не подавился от смеха.

– Ди, боюсь, я склонен думать, что… – только и смог произнести мужчина.

– Совершенно верно, – согласилась Гарриман. – А как насчет чечетки? Прекрасное упражнение для ног, не требует специального костюма… Как вам моя идея?

Если честно, Линли она показалась не менее абсурдной, чем балет, однако он понял: Ди уже приняла решение. Теперь слово за самой Барбарой, подумал он. А там кто знает? Вдруг чечетка ей понравится? По-крайней мере, вреда от нее не будет, это точно.

– По-моему, замечательная идея, – сказал он.

Доротея просияла улыбкой.

– Но вы не против, если я кое о чем вас попрошу? – поспешил добавить инспектор.

– Нет, конечно.

– Ради бога, только не говорите ей, что я так сказал.

Шафтсбери, Дорсет

Вторую ночь подряд бразды правления пекарней был вынужден взять в свои руки помощник Алистера, выпекая лишь те изделия, которые он счел нужными. Его шефу даже не пришло в голову позвонить ему и предупредить, что он будет отсутствовать на работе еще один день. Он вообще забыл про пекарню и ее продукцию. Когда же Маккеррон, проведя долгие часы в приемной местного отделения полиции, вернулся домой, фургоны уже были загружены свежим хлебом и булочками. Как видно, дела шли гладко; помощник прекрасно управлялся и без него.

Увы, это не подняло владельцу пекарни настроения. Нет, конечно, он был благодарен молодому человеку за его инициативу. В его отсутствие помощник проявил себя с самой лучшей стороны. Сказав ему спасибо, Маккеррон тяжело зашагал к дому.

Правда, он успел заметить странное выражение на лице помощника. По всей видимости, тот решил, что хозяин провел предыдущую ночь в постели Шэрон Холси. С другой стороны, в том, что касалось их отношений с Шэрон, Алистер и сам не слишком заботился о конспирации.

Кстати, как оказалось, она ему звонила. Находясь в полицейском участке, мужчина отключил свой сотовый. Лишь один раз он заставил себя включить его на пару минут, чтобы позвонить Чарли, после чего выключил снова. Разговаривать ни с кем желания не было. Он все еще не пришел в себя после признания Каро и корил себя за то, какую жестокую ошибку допустил, подозревая Шэрон. Как вообще ему могло прийти в голову, что Шэрон Холси способна причинить кому-то зло? Маккеррон раз за разом задавал себе этот вопрос. Он как будто утратил способность – если таковая у него была – разбираться в женщинах. И Каро – наглядное тому подтверждение. Прожив с нею годы, он так и не понял, кто она такая.

Войдя в дом, Алистер первым делом направился в кухню, где вывернул на стол содержимое карманов. После этого, чувствуя внутреннюю опустошенность, поставил кипятиться чайник. Затем вынул и включил мобильный телефон. На нем его ждали голосовые сообщения – от помощника, от Шэрон, от Индии, снова от Шэрон и, наконец. еще одно от нее.

Единственным голосом, который он хотел услышать, был голос Шэрон Холси, и Алистер включил оставленную ею голосовую почту. «Сегодня я не приду на работу», – сообщала она. Второе сообщение гласило: «Я тут подумала и хочу взять отгулы». Третье звучало встревоженно: «Алистер, ты получил мои сообщения? Что-то случилось? Я слышала, тебя сегодня не было в пекарне».

Хотя последнее сообщение, похоже, предполагало ответный звонок, Маккеррон не нашел в себе мужества перезвонить ей. Он страшно устал. Такой невероятной усталости он не испытывал еще ни разу в жизни.

Мужчина направился было к лестнице, но затем подумал, что все равно не уснет. Однако он ошибся. Он как будто провалился в беспамятство, в черную бездну, где не было никаких снов, ни кошмарных, ни приятных. Его разбудил звонок домашнего телефона, и Алистер схватил трубку, надеясь услышать что-то такое, что никак не было связано с тем, что на него свалилось. Увы, на другом конце линии раздался голос Равиты Хан.

– Почему вы сразу не позвонили мне? – спросила она без всяких прелюдий.

Алистер растерянно заморгал и попытался стряхнуть с себя сон. Это заняло больше времени, чем обычно. Он удивился, каким образом адвокат узнала то, что она узнала. Ей позвонил сержант местной полиции, сказала Хан. Это, конечно, нарушение правил, но он ее знакомый. Очевидно, поскольку Каролина взята под стражу, ей требуется опытный адвокат, может, даже не один, и сержант полиции это знал.

Да и какая разница, откуда он узнал? Каролина вполне могла наконец потребовать себе адвоката, что, кстати, она должна была сделать еще в самом начале, сказала Равита Хан.

– Она отказалась от адвоката, – объяснил Маккеррон. – Копы предлагали ей. По их словам, она…

– Не говорите глупостей. Они были только рады, что меня не оказалось рядом.

– Они захватили с собой дежурного адвоката.

– Ага, какого-нибудь некомпетентного бывшего юриста, который понятия не имеет, как действовать в таких случаях.

Алистер был в корне не согласен с Равитой. Необходимость действовать отпала сама собой, как только Каролина заявила, что готова сделать признание. Он так и сказал адвокату.

– Все равно вы должны были позвонить мне в тот момент, когда детективы пришли к вам домой, – не унималась она. – Почему вы этого не сделали?

– Как я уже сказал…

– Люди думают, что, когда к ним приходят из полиции, они обязаны их впустить, что отнюдь не так. Полицейские обычно рассчитывают на то, что вам неизвестно о ваших правах. Они полагаются на элемент неожиданности, на что угодно, – кроме знания вами ваших же прав. Почему она созналась? Они принуждали ее? Угрожали ей? Они сообщили ей, что, собственно, нашли в вашем доме?.. О боже! Ладно, но как вы узнали? Вас ведь не было в комнате для допросов.

Маккеррон рассказал ей все, что узнал, пока сидел в собственной гостиной, когда прошлой ночью полицейские впервые пришли поговорить с Каро.

– Она изучала яды, – сказал он. – Она сделала заказ по Интернету. В компьютере остался след.

– И они ей это сказали? Бог мой, его мог заказать любой! – воскликнула Хан. – Хороший адвокат наверняка обратил бы на это внимание в ходе рассмотрения дела.

– Она паковала чемодан Клэр, – продолжал мужчина. – Каро сама сказала мне об этом. Ей оставалось сделать лишь одно – «забыть» положить в него зубную пасту. Чтобы Клэр попросила у нее разрешения воспользоваться ее собственной. Что та и сделала. В эту пасту она заранее добавила яд.

– Но, боже мой, ведь должен же был быть какой-то мотив! Был ли он? – спросила Равита.

В этом месте Алистер был вынужден солгать. Он не мог заставить себя рассказать адвокату – да и не только ей – о том, что Каролина сделала с Уиллом, и поэтому предпочел уйти от прямого ответа.

– Если за этим что-то стоит, спросите у Каро. Она наверняка вам скажет, – уклончиво произнес он.

– Я уже пыталась. Но она отказывается меня видеть. Поэтому я вам и звоню. Вы попытаетесь привести ее в чувство? Признание можно отозвать. Насколько мне известно, у полиции имеются лишь косвенные улики. Не говоря уже о том, что само признание сделано в отсутствие адвоката.

– Я же уже сказал, там был дежурный адвокат.

– Они угрозами добились ее согласия на него. Они ее запугали.

Маккеррон вздохнул.

– Я так не думаю, – сказал он. – Скорее… Копы сказали ей, что у них на нее есть – и она призналась. Она как будто ждала, когда же они, наконец, все вычислят, и когда это случилось, она просто сдалась. Как будто… Наверное, она устала. Устала бороться и притворяться.

– Не понимаю, что вы хотите этим сказать.

– Я и сам толком не знаю.

И это была чистая правда. Алистер ничего не знал. Что там Каролина делала с Уиллом – на этот счет ее муж оставался в полном, если не сказать в дурацком, неведении. Но даже то, что она держала все это от него в тайне, вряд ли может служить оправданием, подумал он.

И почему она это делала? Неужели и впрямь для его же, Уилла, блага? Увы, Алистеру в это верилось с трудом.

То, как настоятельно она требовала, чтобы после своего лондонского срыва Уилл вернулся к ним в Дорсет, теперь предстало для Маккеррона в совершенно новом свете. Как и ее неприязнь к Лили Фостер. Ему стало понятно, почему люди убеждают себя в самых безумных вещах, чтобы обелить себя в собственных глазах за те страдания, которые они причиняют другим. Корил он себя за другое: почему не разглядел признаки, что это происходит – ведь те были, как говорится, налицо…

Не мешай нам, Алистер.

Я займусь этим сама.

Сейчас ему нужна мать.

И далее в том же духе. И мужчина не спорил, убежденный в том, что его женой движет материнская любовь, которая подсказывает ей, что лучше для ее ребенка. Какой же он был дурак!

Из дома Маккеррон вышел лишь во второй половине дня. Он сам не знал, куда собрался, но ему срочно требовалось побыть на свежем воздухе. Сил для этого почти не было, однако он дошел до городка, поднялся между двумя рядами живой изгороди на холм и, наконец, свернул на Брич-лейн. Он не отдавал себе отчета, куда идет. Ноги привели его к мемориалу Уилла сами собой.

Как и говорила Каро, люди вешали на посаженные еще весной кусты розовые и голубые ленточки с именами. На некоторых буквы выцвели, на других расплылись после дождя. Какие-то надписи явно висели уже давно, другие были поновее. Алистер приподнял несколько ленточек, чтобы прочесть, что на них написано. Имена, одно за другим, имена тех, кто умер и кого приняла земля…

Были здесь и свечи. Их приносили сюда, зажигали и оставляли гореть. И они горели, пока не догорали сами или же их не гасил дорсетский ветер. Сегодняшний день был безветренным, и Алистер заново зажег те из них, в которых еще имелся фитиль, и убрал те, что догорели полностью, сложив их аккуратной стопкой на каменной скамье.

Закончив это делать, он сел рядом с собранными огарками и долго смотрел на камень с мемориальной табличкой. Ему хотелось что-то сказать молодому человеку, чье имя было на ней выбито. Увы, единственное, что приходило мужчине на ум, – это слова скорби.

– Я ничего не знал, Уилл, – сказал Маккеррон и тотчас же подумал, что прояви он себя настоящим мужчиной, уверенным в себе, чувствующим себя равным другим людям и, тем более, собственной жене, он бы все узнал, увидел, понял и стал действовать. Увы, Алистер никогда не чувствовал себя равным ей. Куда там! Он был даже благодарен ей за то, что такая женщина, как Каролина Голдейкер, вообще посмотрела в его сторону. По сравнению с ней, с принцессой, Алистер ощущал себя лягушонком. И даже когда она поцеловала его, он им так и остался.

На дороге за спиной Маккеррона, прошуршав шинами, остановилась машина, но он даже не шелохнулся. Кто-то приехал к источнику. Чтобы зажечь свечу или привязать к кусту очередную ленту. Хорошая традиция, подумалось ссутулившемуся на скамейке мужчине. Благодаря ей самоубийство Уилла теперь воспринималось не столь ужасным.

– Думаю, тебе нужен мешок для мусора, – раздался за его спиной голос Шэрон. Алистер обернулся, но ничего не сказал. А она положила руку ему на плечо и сказала:

– Подожди, я сейчас принесу.

С этими словами женщина вернулась к машине и взяла из нее пластиковый пакет из супермаркета. Собрав в него все огарки, она аккуратно завязала ручки пакета и села.

Взгляд обоих был устремлен вдаль, на простиравшуюся перед ними долину Блэкмор, на которой даже с этого расстояния можно было увидеть мирно пасущихся коров. Пастбища были отделены друг от друга живыми изгородями – местные фермеры поступали так вот уже более двухсот лет.

– В таком месте, как это, чувствуешь умиротворение, – сказала Холси.

– Угу, – подтвердил Алистер. Других слов у него не нашлось.

Вообще-то он должен был извиниться, и прекрасно это знал. Но как извиниться за свою глупость, за преступную уверенность в том, что Шэрон – убийца? Когда же она попыталась переубедить его, он просто не стал ее слушать. Неудивительно, что сейчас у него не нашлось слов.

– Ты мне так и не позвонил, – сказала его любимая. – Я жутко переволновалась и в конечном итоге даже наведалась в пекарню.

Маккеррон почувствовал на себе ее взгляд, однако продолжал смотреть прямо перед собой – туда, где над поросшими травой меловыми холмами, образовавшими эту долину, виднелись покатые склоны Мелбери-Хилл.

– Там никого не было, – сказала Шэрон, – хотя сама пекарня стояла открытой, что лично мне показалось странным, учитывая полицейское предписание Лили Фостер и все такое прочее. Я не стала входить в дом, лишь подергала ручку двери. Признайся, Алистер, что-то не так?

И тогда он понял: она ничего не знает. С другой стороны, откуда ей знать?

С того момента, как Каролина подписала то, что ей подсунули в полиции, не прошло и двенадцати часов. Неудивительно, что люди все еще оставались в неведении. Ничего, вскоре они узнают. Невозможно убить Клэр Эббот, надеясь при этом на то, что в случае разоблачения ваш арест, обвинение и признание останутся тайной за семью печатями.

И мужчина рассказал все – кратко, в двух словах. Он сделал это, как и все остальное, – тупо глядя вдаль.

– С Каро, – ответил он на вопрос Холси.

– С нею что-то случилось? – уточнила та.

– Это она, – пояснил Маккеррон. – К нам приходила полиция. Она рассказала им все. Это она, Шэр.

После этих его слов Шэрон встала со скамьи и, опустившись перед ним на колени, заставила его посмотреть ей в глаза. Ее взгляд был полон сострадания. Никакого триумфа, никакого «а что я тебе говорила?» Алистер в нем не заметил. Не такая она была женщина.

– Что она им рассказала? – спросила Холси.

– Про Клэр Эббот. Ее смерть – дело рук Каро. Конечно, у копов были улики, но их могло не хватить. И тогда они включили запись на диктофоне, который принесли с собой. Клэр говорила про Уилла, про Каро, про то, что та с ним делала… – Мужчина больно закусил губу, как будто хотел как следует прочувствовать всю свою боль. Боль, которую он испытывал не только от того, что обидел сидевшую рядом с ним женщину, но и от того, что он подвел Уилла, не смог уберечь его.

Все еще стоя на коленях, Шэрон подалась вперед и обняла его за талию.

– Какое несчастье…

Другая на ее месте, подумал он, наверняка стала бы выпытывать подробности, совать нос в несчастья другого человека. Но только не Шэрон.

– Какое несчастье, – повторила она и лишь потом спросила: – А ты сам как, Алистер?

– Тоже несчастен, – ответил ее друг.

– Ничего удивительного, – сказала Холси. – Разве ты хотел, чтобы с тобой случилось подобное? И вот теперь эта… бедная женщина. Что с ней будет? Что бывает, когда кто-то признается полиции? Где она сейчас? А что говорит адвокат?..

До Маккеррона дошло, что она неправильно его поняла, что она решила, будто он имел в виду ее сочувственные слова, хотя это было совсем не так.

– Я имел в виду то, что произошло между нами. Что я тогда подумал, – попытался объяснить он. – Дерево лабурнума в твоем саду, его стручки и все такое прочее, и это при том, что ты пыталась меня переубедить, ты даже предложила попробовать эту чертову пищевую соду, как будто хотела доказать… Прости. Какой же я был дурак! Поделом мне.

– Ах, вот ты о чем…

Шэрон поднялась на ноги и подошла к началу спуска, туда, где плато Шафтсбери, подставив себя всем ветрам и стихиям, постепенно переходило в раскинувшуюся перед ними долину. Пару минут – Алистеру они показались вечностью – она стояла там, глядя вдаль.

– Собственно, я приехала к тебе поговорить об этом. Теперь между нами многое изменилось, – сказала она в конце концов.

– Господи, ну почему я не послушал тебя! Ты пыталась мне все объяснить, я же был круглым идиотом, а все потому… Вот оно, самое худшее. Мне было все равно, потому что мне хотелось одного: быть с тобой. И кто я теперь после этого? Я и сам не знаю. Но мне было страшно при одной только мысли, что я могу тебя потерять. И если для этого Каро должна была умереть, что ж, так тому и быть. Вот так я тогда думал.

– А сейчас? – спросила женщина, повернувшись к нему. Солнечный свет упал ей на лицо, и он увидел, что она тоже измучена. Возможно, после того, как он оскорбил ее своими подозрениями, она не сомкнула глаз. И что, о боже, ему теперь делать?

Алистер устало махнул рукой в сторону дома и пекарни.

– С этим покончено. Какой из меня пекарь? Я делал это ради нее, ради мальчиков. Потому что этого хотелось ей, потому что это было нужно им. А тем временем… – У него не нашлось слов, чтобы описать жуткую картину того, что Каролина делала с бедным Уиллом. – Тем временем мне хотелось делать то, чем я занимался в Лондоне, то, к чему привык, что мне нравилось.

Шэрон кивнула и наклонила голову, как будто это давало ей возможность лучше его рассмотреть.

– Я тут подумала… – заговорила она.

– О чем?

– Не мог бы ты делать то же самое, но только в Торнфорде? Видишь ли, я провинциалка, всю жизнь прожила здесь и никуда не стремлюсь отсюда.

– Шэрон, ты о чем? Ты… – Мужчине было страшно закончить вопрос.

– Я была чертовски зла на тебя за то, что ты обо мне подумал. У меня в голове не укладывалось, как ты мог заподозрить во мне убийцу, каковы бы ни были причины.

– Я знаю… И мне… стыдно, Шэр. Ты даже не представляешь, как мне стыдно!

– А потом я задумалась над тем, как мы все порою говорим безумные вещи и совершаем безумные поступки. Как приходим к выводам, о которых потом жалеем. Но то, что… между мной и тобой? В этом нет ничего дурного. Мы с тобой просто мужчина и женщина, которые нашли друг друга, больно споткнулись, но затем все исправили. Согласна, сначала я была зла на тебя. Чего греха таить… Я была готова вычеркнуть тебя из моей жизни. Но у меня был целый день на то, чтобы все как следует взвесить. Подумать о том, кто ты и что с тобой стало не так после того, как погиб сын Каролины. И я пришла к выводу, что ничего про тебя не знаю, после того, что случилось.

– Ты хочешь сказать, что готова принять меня? После всех моих подозрений, обвинений и всего прочего?

– Алистер, я ведь тебе еще с самого первого дня сказала: для меня главное в этой жизни – только ты и я. Пора бы тебе в это поверить.

Спиталфилдс, Лондон

У Индии не было названия тому, что творилось в ее душе. Частично это была печаль из-за утраты. Частично – ощущение собственного бессилия. Она не смогла переубедить другого человека. Но опять-таки это ощущение проистекало из душевной боли. Она как будто оказалась посреди океана в утлой лодчонке без руля и без весел, и теперь ее помимо ее воли влекло течением непонятно куда. Черт, наверняка же есть слово для того, что она в данный момент чувствовала! Но после безумной бессонной ночи у измученной женщины не получалось его вспомнить.

Индия стояла у окна в квартире Чарли, глядя на магазинчик готовой еды на углу, в который то и дело заглядывали покупатели, хотя время ленча давно прошло. Эллиот приказала себе ничего не чувствовать, и, разумеется, потерпела фиаско.

Она была у Чарли через час после того, как он сообщил ей известие о матери. Нэт довез ее до Кэмберуэлла. В принципе, Индия могла бы доехать и сама, но он ей не позволил. Мол, она сейчас не в том состоянии, чтобы сесть за руль, пусть даже улицы в этот час пусты. Нет, машину поведет он, решил Томпсон. К тому же, добавил он, они могут поговорить по дороге. Она расскажет ему, что такого случилось с Чарли, если он позвонил ей в середине ночи.

– Он не знал, что ты у меня, – сказала Индия.

На что Нэт ответил:

– Я это понял.

Его слова слегка успокоили Эллиот. Натаниэлю было понятно, что Чарльз не ставил своей целью помешать им именно тогда, когда Нэт впервые заночевал у нее.

Пока они ехали в Спиталфилдс, женщина рассказала ему все. К этому времени она уже слегка успокоилась и смогла изложить факты так, чтобы ее друг понял: в данный момент она просто обязана морально поддержать бывшего мужа.

Нэт кивнул. Лицо его было серьезным. Похоже, она его убедила. Однако, остановив машину перед стеклянными дверями дома на Лейден-стрит, он сказал ей нечто совершенно иное.

– Думаю, Индия, нам лучше расстаться, – заявил он, открывая дверцу машины.

В свете уличного фонаря Эллиот посмотрела на него. Верхняя половина его лица оставалась в тени. Это не помешало ей увидеть застывшую в его глазах боль, потому что та слышалась в его голосе.

– Нет. Прошу тебя, только не сейчас. Это несправедливо с твоей стороны… – попыталась отговорить его Индия.

– Понимаю, со стороны это смотрится именно так: несправедливо, не тот момент и все такое прочее.

– Нэт, пойми, его мать только что призналась в убийстве. Его брат покончил с собой.

– Сколько лет назад, скажи на милость?

– Прекрати. Он всегда это переживал. Он почти сумел себя преодолеть, и вот теперь очередной удар. Дело не в том, просил он меня приехать к нему или нет. Просто в такой момент я не могу оставить его одного. Когда его мать… Прошу тебя, постарайся понять! Я лишь пытаюсь быть ему другом.

– Понимаю. Однако мне понятно и то, что он вцепился в тебя всеми зубами и не намерен отпускать. Ты же не намерена вырваться из его хватки.

– Ради всего святого, его мать…

– Сначала его брат, затем то, что ты его бросила, затем его мать… И всякий раз это для него удар. И я всякий раз должен с этим мириться. Как я понимаю, в его жизни всегда будет так – не одно, так другое. Суд над матерью, ее тюремное заключение, его горе по этому поводу, его дальнейшие страдания от свиданий с нею… Этому не будет конца.

– Клянусь тебе, этого не будет!

Томпсон улыбнулся стоящей перед ним женщине. Его улыбка была теплой, но грустной.

– Я знаю, что ты думаешь. Что у тебя будет возможность уйти, чтобы ни разу не оглянуться. Но ведь ты не такая. Наверное, это одна из причин, почему я тебя люблю. Увы, порой узы, связывающие женщину с мужчиной, слишком крепки. Думаю, это тот самый случай.

Индия сглотнула комок в горле. Ей хотелось переубедить Нэта, в очередной раз выложить перед ним все факты, воззвать к его разуму, чтобы он понял: сострадание – это лучшее, что может быть в человеческом общении. Увы, сказала она совсем другое:

– Получается, узы, связывающие тебя со мною, недостаточно крепки?

Похоже, он об этом не подумал, догадалась она. По крайней мере, Нэт задумался над ее словами – и в конце концов стало понятно, что если он и размышлял над чем-то, то лишь над тем, как на это ответить.

– Это несправедливо с твоей стороны, Индия, – сказал он после паузы, – но я, так и быть, тебе подыграю. Да, наверное, они не слишком крепки.

С этими словами он наклонился к ней и поцеловал ее на прощанье.

– Нэт…

– Иди к нему, – это было последнее, что сказал Томпсон.

И она пошла. Для нее так и осталось тайной, ждал ли Чарли ее у окна. Однако дверь он открыл тотчас же, стоило ей в нее постучать, из чего Индия сделала вывод, что, наверное, все-таки ждал. И наверняка отметил для себя краткость ее прощания с Нэтом. Их поцелуй. Остальное осталось ему неведомо, и Эллиот не собиралась ничего ему рассказывать.

Когда Алистер позвонил ему, Чарльз уже лег спать. Увы, этой ночью ни ему, ни его бывшей жене поспать не дали. Индия настояла, чтобы он хотя бы попытался уснуть, и даже пошла вместе с ним в спальню, чтобы убедиться, что он ляжет в постель. Сама она легла с ним рядом, но не под одеяло, а сверху и не раздеваясь. Это для того, сказала она себе, чтобы Голдейкер не заблуждался на тот счет, что она приехала к нему исключительно как друг, поддержавший друга в ужасный момент его жизни. Она поступила так, отлично понимая, что это бесполезный жест, особенно в том, что касалось Нэта. В словах ее любимого – что греха таить! – была суровая правда. Чарли всегда, что бы ни случилось, останется где-то на периферии ее жизни.

Она не позволила бывшему супругу говорить, хотя и знала, что ему хочется выговориться. Когда же он попытался это сделать, женщина прошептала:

– Потом, постарайся уснуть, – и погладила его по голове.

Что толку говорить, если сказать практически нечего? В данный момент ему было мало что известно о том, что происходит в Дорсете. Так не лучше ли было подождать, когда ситуация прояснится, и лишь потом попытаться в нее вникнуть?

Где-то в половине седьмого Чарли наконец уснул, и Индия соскользнула с кровати. Оставив его, она перешла в гостиную, где прилегла на диван. Ей тотчас вспомнились слова Голдейкера, что тот неудобен для сна. А ведь он был прав! Диван оказался жестким, как доска. Но даже будь он мягким, как пух, Эллиот все равно вряд ли бы удалось уснуть. Она провела несколько часов в безуспешных попытках это сделать.

В конце концов, поняв, что бесполезно даже пробовать, она спустила ноги на пол. Сев, решила позвонить в клинику и сообщить, что сегодня, а возможно, даже и завтра ее на работе не будет. Несчастье в семье, пояснила она. Нельзя ли перенести ее пациентов на другие дни? Судя по всему, ей придется на пару дней уехать, однако она сообщит о себе при первой же возможности.

Слова про то, что ей нужно будет уехать, вырвались у нее сами собой. С другой стороны, Чарли наверняка захочет съездить в Дорсет – расспросить Алистера о подробностях происшедшего, поговорить с матерью, попытаться разобраться в ее признании. Ему также захочется помочь родителям, потому что после признания матери наверняка возникнут какие-то дела.

Эллиот одолевали вопросы. Состоится ли суд, как предполагал Нэт? Или же это будет формальное слушание дела, в конце которого огласят приговор? «Что бывает, когда кто-то сознался, и почему мне об этом ничего не известно?» – спрашивала она себя и не находила ответов на мучившие ее вопросы.

В ее голове был туман. Женщина сама не заметила, как переместилась к окну, выходившему на Лейден-стрит. Кто знает, подумала она, может, если у нее перед глазами будет что-то другое, кроме этой квартиры, она вспомнит какие-то факты, на которые раньше не обращала внимания, и это даст ей пищу для размышлений? Когда же этого не произошло, она решила, что уж чашка крепкого кофе поможет ей наверняка. И она отправилась за ней в кухню.

Увы, там оказалась лишь банка растворимого кофе. Но, как говорится, на безрыбье…

Поставив кипятиться чайник, Индия открыла холодильник в поисках молока. Есть с утра не хотелось, но она решила, что перекусить не помешает. Кстати, как и Чарли, когда тот встанет, тоже. Нет, конечно, он будет весь на нервах, но, если его не накормить, он, того и гляди, вообще свалится.

По части еды в холодильнике было не густо. Вскрытая упаковка сыра, одно яйцо, сиротливо сидевшее в ячейке упаковки, предназначенной для шести, несколько хот-догов, специи, увядшие брокколи, еще более жалкий сельдерей, морковка, давно испортившаяся и даже не вскрытая упаковка зеленого салата и наполовину использованная коробка маргарина.

Ситуация в морозилке была ничуть не лучше: замороженные кеджери[20], вафли, лед и упаковка куриных грудок, отрастивших бороды из инея.

В шкафчиках нашлись печеные бобы, лапша быстрого приготовления, буханка хлеба и целая упаковка рисовых крекеров. Да, еще были бутылки с маслом и уксусом плюс набор специй. И всё. Пожалуй, есть смысл составить список покупок, решила Индия.

Как только закипел чайник, она сделала себе чашку кофе, добавила сахара и молока, после чего отнесла ее на стол в столовой. В сумке у нее имелась ручка, а вот бумаги не нашлось, и она была вынуждена вернуться в кухню. Ей подойдет любой клочок: обратная сторона конверта, рекламная листовка из тех, что бросают в почтовые ящики или суют в руки на улице… Увы, Чарли был патологически аккуратен. Ничего не найдя, Эллиот вернулась в гостиную.

Ее взгляд упал на старые, с загнутыми уголками страниц блокноты. Поставленные вертикально, они соседствовали с альбомами по искусству, которые ее бывший муж пристрастился покупать с тех пор, как она от него ушла. Всего блокнотов было четыре. Индия выбрала тот, что стоял ближе всего к альбомам, задававшим всему вертикальное положение. В нем наверняка должна была найтись чистая страница, которую можно вырвать. Наугад открыв его, она убедилась, что так оно и есть.

На всякий случай – вдруг здесь есть что-то важное для Чарльза по работе? – женщина быстро пролистала страницы к началу. Внезапно она поняла: блокнот в ее руках принадлежит вовсе не Чарли. Там были наброски садовой планировки, рисунки куртин, газонов, беседок, скамеек, а также пояснения к ним, однозначно свидетельствовавшие о том, что это блокнот Уилла.

Эллиот с грустью быстро перелистала страницы. Как же хороши его рисунки! У парня был несомненный талант. И как же несправедливо было со стороны злодейки-судьбы лишить его возможности сполна реализовать свои задатки!

Странно, но ближе к середине блокнота рисунки почти исчезли, а им на смену пришли записи. Прочтя первую, Индия поняла, что с этого момента Уилл использовал блокнот как своего рода дневник. Дат при каждой записи не было, однако изменения в цвете чернил наводили на мысль, что сделаны они были в разное время. Кстати, многие записи перемежались рисунками садовых украшений. Всего их было около двух десятков, причем почерк с каждым разом становился все более неразборчивым.

Женщина начала читать.

«Зря я не прислушался к Лили. Здесь приступы даже хуже, чем в Лондоне. Я хочу уехать отсюда, но не могу. Неужели? Но если это так, то какова причина, черт побери?»

Индия нахмурилась. Уилл считал, что его девушка права, что наводило на мысль, что речь идет о его бегстве из Лондона в Дорсет. Ей было известно, что Лили была против этой идеи. Но если там приступы были даже еще хуже, как он говорил… Она продолжила чтение.

«Тот день в Лондоне, когда они с Алистером приехали – я должен был сразу же догадаться. Тогда меня снова прорвало, причем по-страшному, и любые усилия были бессильны остановить этот поток, пока она не помогла мне это сделать, и в тот момент, в ту же секунду я понял, что произойдет, если я вернусь, но я все равно позволил ей это сделать, причем я не могу утверждать, что из-за своего состояния я не мог ее остановить, ведь мне как-никак уже не шесть лет. Она говорит, мол, не бери в голову, главное, что это помогает, потому что мне хочется одного – помочь тебе, потому что матери всегда помогают своим детям. Я же этого не хочу, я даже не испытываю никакого удовольствия, и все же».

Поверх последующих слов было написано что-то еще, отчего прочитать, что там говорилось, было невозможно.

И все же слово «удовольствие» заставило Индию задуматься, равно как и фраза «Она помогла мне». От их сочетания по коже забегали мурашки.

Эллиот пролистала чуть вперед, и внезапно ее глаз выхватил фразу: «Она сосет меня». Время тотчас же как будто остановилось.

«Боже, пусть она оставит меня в покое, когда мне не хочется, чтобы она оставила меня в покое, и я хочу вырезать из собственной головы мозги. Оно помогает, ты же видишь, что оно помогает, когда у тебя в последний раз был приступ, спрашивает она, и я знаю, что это правда. Оно действительно останавливает приступ, тем более если нет другого способа это сделать, потому что в последнее время мне начало хотеться самого худшего…»

И снова какие-то каракули поверх записи, половина страницы оторвана, тупой карандаш пытается писать самым неудобочитаемым почерком, за исключением одной фразы:

«Я должен был с самого начала понять, что так и будет».

И чуть ниже:

«Я знал, что мы к этому вернемся. Я запираю дверь, но, когда приступ случился за ужином, я убежал, но мне стало еще хуже, и она сказала: «Не делай этого сам, когда я могу помочь тебе, давай я помогу тебе, я делаю это лишь потому, что люблю тебя», и в тот день все было, как в Лондоне, и я попытался сказать, какая разница, что это делает родная мать, главное, это помогает, и всегда помогало, только теперь она говорит мне… говорит, я должна признаться тебе, прости меня, мой дорогой мальчик, но мне нравится чувствовать тебя внутри себя…»

Индия окаменела. Ее взгляд как будто прирос к слову «внутри», и, несмотря на все свои усилия, она так и не смогла отвести от него глаз. Впрочем, потом ее взгляд сам скользнул ниже. И вот что она прочла:

«…себя, и правда ужасна, но я хочу, чтобы ты, потому что это означает, что мы будем вместе, и разреши мне признаться, что я люблю тебя самыми разными способами. И самое ужасное. Мне это нравится. Я это ненавижу. Мне это нравится. Я никчемный, я всегда был никчемный и буду им, если только не вырвусь от нее, от этого…»

Индия поймала себя на том, что, читая, мнет страницы. Живот ее неприятно свело. К горлу подкатился комок желчи, который женщина конвульсивно сглотнула. Но она все-таки заставила себя читать дальше:

«Нашел место в Йетминстере, хочу туда устроиться. Начну жизнь с чистого листа, и клянусь, со всем остальным покончено…»

– О боже! – послышалось из другого конца гостиной сдавленное восклицание. Эллиот подняла глаза. В дверях, испуганно глядя на нее, застыл Чарльз. На лице его застыла маска ужаса, которая сказала ей даже больше, чем сделанное вслух признание. Это было нечто такое, что, по идее, она должна была знать с самого начала, с самого первого момента, когда они попытались заняться любовью.

– Господи, Чарли, только не это! – воскликнула испуганная женщина.

Она подумала, что он повернется и уйдет, может даже, бросится в ванную комнату и запрется там изнутри, подобно девочке-подростку, чей самый страшный секрет внезапно стал известен родителям.

Но ее бывший муж этого не сделал и лишь тяжело привалился одним плечом к стене. Он смотрел на нее, и в глазах его читалось такое страдание, что она уже знала конец истории, как будто он сам ей все рассказал. Что, собственно, он и сделал, сдавленным шепотом. Эллиот даже пришлось напрячь слух, чтобы услышать, что он говорит:

– Отец уезжал на операции. В самые разные концы мира. На месяц или два, иногда на три. Она говорила, будто ей страшно оставаться одной в доме. Хотя она не была одна – с нею были мы с Уиллом. Но кто мы были такие? Дети. Какие из нас защитники? – Чарли облизал губы, и Индия заметила, что язык его был почти бесцветным. – Первым делом мы обшаривали весь дом. Я входил в комнату первым, чтобы убедиться, что там никого нет. В каждую комнату, кстати. Наверху, внизу, в подвале… Мы брали с собой фонарик, потому что она говорила, что это важно. Нельзя, чтобы посторонние, если они в доме, узнали, что мы их ищем. Это была полная бессмыслица, но все вокруг было полной бессмыслицей. Ее спальню мы проверяли последней…

– Чарли, – перебила его Индия, – ты можешь ничего не рассказывать.

– Наверное, я все-таки должен. Что там они говорят? Что я сам говорю собственным пациентам? – Он горько усмехнулся. – Вы больны лишь в той мере, в какой больны и ваши секреты. Бог мой, ведь то же самое можно сказать и обо мне! Я тоже был болен в той мере, в какой больны мои секреты, причем с раннего детства.

– Чарли, не надо.

– Она оставалась стоять снаружи, а я заходил к ней в комнату, – упрямо продолжал он. – Заглядывал под кровать, за шторы, в шкафы, и все время думал, что в любую минуту написаю в штаны от страха. Но я не мог ей этого сказать, потому что она говорила мне, что я большой и храбрый. «Ты главный мужчина в доме, мой дорогой, – говорила она. – Ты взрослый и храбрый». Разве это не то, кем хочет быть любой шестилетний мальчонка?

– Тебе было всего шесть?

– Да, но она боялась спать одна, когда отец уезжал. И это при том, что мы обыскивали дом от чердака и до подвала, проверяли, замкнуты ли все окна и двери. Поспи с мамочкой, пока папа своими операциями спасает мир, говорила она. Мамочка должна чувствовать себя в безопасности. С этого все и началось. «Обними меня, Чарли, прижмись ко мне. Ты знаешь, как ложиться ложечкой, мой дорогой мальчик? Прижмись ко мне сзади. Обними меня крепко-крепко. Маме приятно, когда твои руки будут держать ее грудь. Ты ведь держался за мою грудь, когда был совсем маленьким… Ага, вот так. Сделай ладонь чашечкой, мой дорогой. Да-да, вот так. Держи сосок между пальчиками. Если хочешь, можешь его сжать. Ну как? Правда, приятно? Вот теперь, Чарли, я могу уснуть. Мне так хорошо спится, когда ты рядом». И так далее, и тому подобное.

– И как долго она это… делала? – спросила Индия.

– Довольно долго, – ответил Голдейкер. – Но все прекратилось, когда она ушла от отца к Алистеру. Я тогда подумал… уф-ф-ф, наконец-то этого больше не будет! Что было, то было… Кстати, а что было? Подумаешь, ерунда какая! Это ведь ничего не значит. Ей просто было страшно одной, а отца рядом не было. Теперь же, сказал я себе, у нее есть Алистер, и он всегда дома, так что теперь ей нечего бояться. Чего я не знал… – Он кивком указал на блокнот у нее на коленях.

– Она переключилась на Уилла.

– И уже не могла остановиться. Ей требовалось все больше и больше. Я же ничего не знал. Бог свидетель, я ничего не знал! Пока Лили не дала мне этот блокнот.

– Лили? Но как он к ней попал? И когда она отдала его тебе? Как давно ты это знал?

Чарльз пристально посмотрел на бывшую жену, как будто давая ей возможность догадаться самой, а затем встал и перешел в гостиную, где сел в кресло, и молча стал ждать.

– Чарли! – окликнула его Эллиот.

– Ты сама знаешь, Индия. Ты предпочла бы не знать, но ты знаешь.

– Честное слово, я понятия не имею! Разве что… он каким-то образом попал к Лили после смерти Уилла. Потому что он вряд ли хотел бы, чтобы она узнала. Ни Лили, ни кто-то другой.

Внезапно женщину осенило.

– Конверт, – догадалась она. – Открытие мемориала. Лили была на соседней улице, наблюдала и… О боже, Чарли, ведь это я дала его тебе! Зачем только я подняла его, почему не оставила его лежать в траве! Ты тогда сказал, что передашь его полиции. Ты поклялся, что сделаешь это. Ты дал мне слово.

– И я его сдержал. Я отнес блокнот в полицию, – подтвердил Голдейкер. – Но когда они увидели, что это такое, то вернули назад. Это же не бомба и не споры сибирской язвы! Для них это был всего лишь какой-то старый блокнот с рисунками и какими-то каракулями, которые они даже не потрудились прочесть. И все потому, что это не имело ни малейшего отношения к предписанию полиции.

– Ты прочел его сразу?

– Да, прямо в вестибюле полицейского участка. Мне хотелось понять, зачем Лили понадобилось, чтобы он попал ко мне в руки. И когда я увидел, когда узнал… Пойми, Индия, я должен был за него отомстить. Если хорошенько подумать, то, наверное, я также хотел отомстить за себя. Ничего другого мне не оставалось. Раньше я не понимал, но потом до меня дошло: эти его приступы были из-за нее. Для него это был единственный способ сказать мне, что она с ним творит. И поэтому я должен был отомстить.

Индия в упор посмотрела на мужа и сделала глубокий вдох. Тот как будто застрял у нее в груди.

– Отомстить, – повторила женщина. Вот и все, что она смогла из себя выжать. Ей хотелось одного: поскорее уйти прочь из этого дома и никогда не видеть ни его, ни Чарли. Увы, она уже отправилась вместе с ним в этот путь и понимала, что должна его завершить.

– Я никогда не желал зла Клэр, – продолжал между тем Голдейкер. – Боже упаси! Ни единой минуты. И когда она умерла… когда полиция… я даже не представляю, как к ней попала зубная паста моей матери.

– Боже мой, Чарли!..

– Теперь ты понимаешь, Индия, что это был я? Порядочная женщина погибла от моей руки, и…

– Прошу тебя, не надо, – прошептала Эллиот, отказываясь слушать. Но затем, поскольку это была часть их совместного пути, она все-таки спросила: – И как тебе это удалось?

– После открытия мемориала Уилла я раза четыре или пять приезжал в Дорсет мирить ее с Алистером. Это из-за его романа с Шэрон Холси. Все оказалось довольно легко. Предварительные изыскания я провел здесь, в Лондоне, в интернет-кафе. Достаточно было вбить в поисковик запрос. Но мне требовалось «наследить» в компьютерах в Дорсете, причем в разные дни. Поэтому я и ездил туда несколько раз.

– А Лили? Она в курсе?

– Отчасти. Я привлек ее, как только сделал заказ. Мне было известно, когда посылка будет доставлена. От Лили требовалось лишь прийти в пекарню и незаметно подождать там, пока не принесут посылку. Конечно, это был риск, но даже если б она по какой-то причине ее не получила, мать, увидев на упаковке ее имя, никогда бы ее не вскрыла. Она позвонила бы в полицию. Разумеется, вскрой копы посылку, у Лили возникли бы проблемы, но я был уверен, что она сумеет спрятаться в пекарне. В конце концов, это ведь делалось ради Уилла. Так и случилось. Получив сверток, Лили переслала его мне. Она так и не узнала, что там внутри. – Чарльз посмотрел вниз, на свои голые ноги, такие же беззащитные, как и в шесть лет, когда он служил игрушкой для собственной матери. – У меня и в мыслях не было… я до сих пор не знаю, как… Клэр… – Он вздохнул и скорбно добавил: – Господи, ну почему не мать!

– Но почему она призналась, Чарли? И призналась ли она? Так ли это вообще?

– Думаю, что так, – сказал Голдейкер. – Она все поняла. По словам Алистера, копы прокрутили какую-то запись с уликами против нее. Что-то такое, что Клэр узнала от Сумали. Я не знаю, что именно. Но если это так – а у меня нет причин не верить бедняге Алистеру, – то мать наверняка догадалась, что я единственный, кто мог провернуть эту авантюру от начала и до конца.

– Но тогда почему она… Это ведь ничего не объясняет.

— По словам Алистера, последнее, что она сказала ему, прежде чем ее увели, было: «Сообщи Чарли, что произошло». Да-да. Именно так она ему и сказала: «Позвони Чарли». Думаю, она решила искупить свою вину за все сразу, и это был единственный доступный ей способ.

Индия ничего не сказала в ответ. Ведь что тут скажешь? Бывший муж вручал себя в ее руки. В те самые руки, которые сейчас держали блокнот, способный его погубить. Но, как оказалось, по всей видимости, Чарльз считал, что между ними еще не все сказано, так как заговорил снова.

– Теперь тебе все понятно, – сказал он.

– Что именно? – уточнила женщина, вставая.

– Почему я… как получилось, что я не оправдал твоих надежд… и почему. Это самое главное – почему. Бесполезно говорить, что мне стыдно, хотя так оно и есть. Есть вещи, которые невозможно забыть. Я знал это с самого начала, что делает мою вину перед тобой еще непростительнее. Ведь кому как не мне знать, что от прошлого не убежишь. Старик Шекспир был прав. Можно сколько угодно засовывать голову в песок, делая вид, будто ничего не произошло, но оно будет вновь и вновь упрямо напоминать о себе, трясти своими окровавленными костями прямо у вас перед носом. Я женился на тебе, зная, что муж из меня никакой. Бесполезно даже пытаться…

– Не говори так, Чарли!

– И все же я надеялся на лучшее. Более того, и сейчас надеюсь. Ну не смешно ли? Я тебя ни в чем не упрекаю и не виню. Будь я на твоем месте, я поступил бы точно так же.

– Мы с Нэтом… – начала было Эллиот.

– Всё в порядке, – перебил ее психолог. – Какая разница? – добавил он и задумался над собственными словами. – Господи, Индия, наверное, это даже хорошо… В том смысле, что теперь это уже не так важно, как раньше.

– Чарли, я хотела сказать, что мы с Нэтом расстались, – сказала его бывшая жена. – И еще я собиралась сказать, что хочу вернуться.

– Ты серьезно? – удивился Чарльз. – Нет, это, конечно, благородно с твоей стороны, и я даже ценю то, что за этим стоит…

– Ты о чем?

– О том, что теперь тебе все известно и ты можешь поступить со мной и с этой информацией, как тебе вздумается.

– Сама знаю. И все-таки хочу вернуться.

– Ты с ума сошла.

– Пожалуй, отчасти ты прав. Но я хочу быть с тобой. По крайней мере, попытаться. Хочу проверить, можем ли мы – учитывая то, что я теперь знаю и что знаешь ты, – и дальше быть вместе.

– Ты и я, – произнес Голдейкер, как будто уточняя ее слова. – Я – убийца Клэр Эббот, я – отравитель ее подруги.

– Нет, ты тот, кто не смог когда-то защитить брата и поэтому пытался хотя бы защитить его память.

Октябрь, 23-е

Мэрилебон, Лондон

Приехав на Мэрилебон-Хай-стрит – хотя, если честно, вот куда ее никогда не тянуло, – Барбара тотчас подумала, что это то самое место, где вполне могла бы зависать Доротея Гарриман. Хотя кто знает, может, она уже там зависает. Сплошные бутики вперемежку с кофейнями, дорогими ресторанами, магазинами винтажной одежды и прочими дорогущими торговыми точками, в которых можно было найти все – от стильной кухонной техники до дизайнерских сумочек размером с собачью конуру. Узкая, зажатая с обеих сторон зданиями, эта улица заставляла вспомнить те времена, когда по булыжной мостовой – в наше время давным-давно заасфальтированной – грохотали кебы, чтобы рядом с Риджентс-парк исторгнуть из своего нутра на землю хорошо одетых джентльменов и дам. Сейчас, в этот поздний час, улица с ее толпами напоминала муравейник. После рабочего дня люди спешили в винные бары, рестораны и пабы, а некоторые на ходу отправляли эсэмэски, упорно игнорируя окружающие их торговые соблазны.

Хейверс оказалась здесь вовсе не затем, чтобы стать частью этого пестрого муравейника. Просто у нее здесь была назначена встреча с Рори Стэтем. Редактор предложила встретиться в одном магазине, который, к великому огорчению Барбары, оказался бутиком нижнего белья. Хочу купить себе что-нибудь, сказала Виктория, а поскольку магазин не страдал от наплыва покупателей, возможность разминуться среди симпатичных молоденьких созданий, ищущих себе на вечер других симпатичных молоденьких созданий, была нулевая. Рори сообщила сержанту лишь название магазина, и та совершенно не представляла себе, что ее ждет, а войдя, опешила перед открывшимся ее взору царством нижнего белья: бюстгальтеров, поясов с резинками, корсетов, кокетливых пижамок и трусов таких бесстыдных фасонов, как будто специально рассчитанных вызывать у мужчин эротические фантазии. Не заметь она у прилавка Стэтем, которая рассчитывалась за покупку, которую продавщица положила в симпатичный пакет, полный тисненой упаковочной бумаги, она бы тотчас же ушла оттуда.

В конце концов, ей следовало подумать о своей репутации.

Увы, ей пришлось пройти через весь магазин к Рори, которая в этот момент расписывалась в чеке. Увидев Барбару, одетая в бюстье продавщица на кассе попыталась изобразить доброжелательную улыбку, хотя и ежу было ясно: Хейверс явно не принадлежит к числу любительниц кокетливых кружавчиков.

– Я сейчас, мадам, – сказала она, чем вынудила Викторию посмотреть в сторону Барбары.

– Так вы нашли меня, – сказала редактор с улыбкой. – Одну минутку. Я сейчас освобожусь, и мы пойдем отсюда.

Пока Рори заканчивала заполнять чек, вниманием сержанта Хейверс на пару завладел комплект, состоявший из трусов, бюстгальтера и подвязок. «Неужели в наше время кто-то еще носит такое?» – искренне удивилась девушка. При этом она старалась не глазеть, разинув рот, на астрономические цифры на этикетке. И это за какие-то несколько жалких клочков ткани? Относясь к числу тех женщин, что покупают себе трусы исключительно в универмаге «Маркс и Спенсер», да еще при условии, что резинка на старых растянулась и они так и норовят соскользнуть с попы, Барбара отказывалась понять, как можно выложить больше пяти фунтов (и это на распродаже!) за упаковку трусов. Как оказалось, желающие были, и, увидев это, сотрудница полиции тотчас же задумалась. Знает ли Доротея Гарриман про этот магазин? Нужно будет обязательно спросить у нее, когда они в следующий раз столкнутся в коридоре.

Одна такая короткая встреча уже состоялась сразу после возвращения сержанта из Дорсета сегодняшним утром. Перед этим Барбара удостоилась со стороны суперинтенданта Ардери того, что, по идее, должно было означать похвалу: «Что ж, неплохо, сержант Хейверс», «была приятно удивлена, что вы и сержант Нката сработались» и, наконец, на прощанье, «надеюсь и в будущем видеть от вас такие же результаты». И никаких вам теплых слов, никаких улыбок, и, разумеется, Ардери так и не разорвала перед ее носом злополучный рапорт о переводе. Впрочем, Барбара на это и не рассчитывала. Ведь данный рапорт, подписанный ею собственноручно, хотя и не по собственному желанию, служил залогом того, что она не позволит себе никаких отклонений от генерального курса. Изабелла отлично понимала, что, разорвав его, она подписала бы себе приговор. А так он по-прежнему помогал ей удерживать недисциплинированную сотрудницу на коротком поводке. Оставалось лишь надеяться, что та не сорвется даже с него.

Похоже, Доротея отлично это понимала, когда они с Барбарой столкнулись в коридоре. Наверное, это было заметно по ее походке, решила сержант, и еще выше вскинула голову, чтобы не давать пищу злым языкам.

– Слышала, что у вас хорошие результаты, детектив-сержант Хейверс, – сказала Гарриман, поравнявшись с нею, и в ответ на ее кивок добавила: – Должна вам честно признаться, мне стыдно.

А вот это уже слишком, подумала Барбара. Неужели Доротея и впрямь желала ей провала? Она уже было открыла рот, чтобы отпустить какую-нибудь колкость, о которой впоследствии сама пожалеет (а таковых накопилась уже целая гора), когда секретарша сама прояснила свою мысль:

– Блиц-свидания… Это была ужасная идея! Как вообще я могла такое предложить? Кстати, мне тоже в тот вечер никто не понравился, хотя поначалу мне показалось, что там есть пара-тройка приличных мужчин. – Доротея перенесла вес на одно бедро. Ага, сейчас что-то последует, подумала Барбара, и не ошиблась. – И откуда только у мужчин эта привычка рисоваться? – заявила Ди. – Они бессовестно врут о своем возрасте и при этом надеются, будто женщина этого не заметит.

– Не берите в голову, – успокоила ее Хейверс. – Будем считать, что это очередной жизненный опыт, который придаст пикантности моей автобиографии, когда я, наконец, напишу ее. Ведь кому интересно серое, однообразное чтиво? Это всегда было моим девизом. Ну, или, по крайней мере, стало им сейчас.

Доротея Гарриман улыбнулась. Более того, как показалось Барбаре, после этих слов она буквально расцвела.

– Я так рада, – заявила она, – потому что мне недавно пришла в голову еще одна идея. Как насчет чечетки? Что вы на это скажете?

– Про чечетку? – уточнила Хейверс. Вдруг это такая игра, подумалось ей, типа «Добавь подходящее слово»? Спички – огонь, ковбои – индейцы, пистолет – стрельба. Типа того.

– Ну, прежде всего на ум приходит Фред Астер, – сказала сержант. – Есть, конечно, и более современные исполнители, но я как-то… Ах, да, еще Джин Келли и этот его фильм… Ну, что-то там под дождем. Впрочем, нет. Только Фред Астер. Если чечетка, значит, Фред Астер.

Доротея нахмурила брови.

– Вообще-то я имела в виду чечетку вместо бальных танцев. Не нужен никакой партнер. То есть, конечно, если вы захотите себе партнера, его вам дадут. Я хотела сказать другое. Мне кажется, чечетка – это лучший способ испробовать что-то новое, потому что ее можно танцевать и без пары. – Ди на мгновение задумалась. – Кстати, по большому счету, ее только так и танцуют. Ведь в противном случае недолго зацепиться ногами за партнера. Нет, вы не подумайте, что чечетку вообще нельзя исполнять с кем-то рядом! Но это приходит только с опытом. Сначала лучше одной.

Барбара с подозрением посмотрела на секретаршу.

– Это вы вообще к чему?

– К тому, что это будет наша следующая вылазка в большой мир. И не вздумайте отказываться! Я же вижу, вы уже открыли рот. И я прекрасно вас понимаю. Вылазка за покупками оказалась не слишком удачной, а про блиц-свидания я вообще умолчу. Но вы, прежде чем говорить «нет», подумайте о двойной пользе занятий чечеткой. Вы знакомитесь с новыми людьми и одновременно поддерживаете себя в хорошей физической форме.

Только не заводись, велела себе Хейверс и даже сделала успокоительный вдох, а вслух сказала:

– Ди, вы серьезно представляете меня в туфлях для чечетки?

– Не в большей степени, чем себя, – призналась Доротея. – Но если вспомнить вашу автобиографию, сержант…

– Господи, это ведь была шутка!

– Вот и я тоже пошутила. Я это к тому, что наша жизнь – это и есть наша автобиография, разве не так? Независимо от того, записана она на бумаге или нет. Главное то, что в ней есть.

– Ди, с каких это пор в вас проснулся философ?

– Нет, просто мне сейчас пришло в голову, – ответила Гарриман. – Мне кажется, я всегда упускала что-то важное и… Должна сказать, что и вы тоже. Жизнь – это автобиография, потому что мы пишем ее сами. Я не пишу вашу, вы не пишете мою. Иными словами, я хочу сказать, что моя автобиография должна включать чечетку, и подумала, почему бы вам не включить ее в свою.

– Вы представляете меня исполняющей чечетку? – повторила свой вопрос Барбара.

– А вы представляете меня? – парировала Ди. – Или скажем так: вам хочется увидеть себя в туфлях для чечетки? Что, в принципе, означает лишь одно: вы хотите увидеть себя другой, а не такой, как сейчас? Нет-нет, стойте! – поспешно добавила секретарша, видя, что сержант открыла рот, чтобы ей возразить. – Пока не нужно ничего отвечать. Для начала хорошенько подумайте. А ответ скажете мне завтра.

Доротея щелкнула пальцами и, постукивая высоченными шпильками, направилась к своему столу. Барбара покачала головой – впрочем, скорее в знак восхищения, а не порицания.

И вот теперь, в магазине, Хейверс спросила у Рори, когда та подошла к ней с покупкой:

– Что вы скажете о чечетке?

– Отличное упражнение, – моментально ответила Рори. – Хотите заняться?

– Пока нет.

– Если все же решите попробовать, сообщите мне. Может быть, я составлю вам компанию. А сейчас, – редактор кивком указала на выход из магазина, – давайте уйдем куда-нибудь. – Она понизила голос. – В такое место, где не возникнет желания в срочном порядке купить книжку про мистера Дарси. Потому что все, что вы видите вокруг, – это мужские фантазии. Я купила кое-что для матери. У нее скоро день рождения, и отец хочет свозить ее в Италию. И я подумала, что немножко романтики, – женщина приподняла пакет, – не повредит. Хотя стоит мне представить маму в кожаном бюстье… – Рори рассмеялась. – Нет, есть вещи, которые лучше не представлять!

– В любом случае, это не столько для нее, сколько для вашего отца? – уточнила Барбара.

– Думаю, что да.

Они вышли на улицу. Короткая прогулка привела их в ресторанчик в современном минималистском стиле и с заоблачными ценами. Со слабым сердцем в такие заведения лучше не заходить. Виктория сказала своей спутнице, что ей нравится тамошний бар. Расположен он был на верхнем этаже, на открытом воздухе. Вечер тихий, так что они вполне могут там посидеть, предложила Стэтем, а Барбара тем временем расскажет ей то, что хотела сказать по телефону.

Сержант быстро изложила то, что знала. Выслушав ее рассказ, Рори ничуть не удивилась. Равно как и тому, что подтолкнуло Каролину Голдейкер к признанию. По ее словам, она всегда подозревала, что с демонстративной скорбью Каролины по поводу смерти младшего сына что-то не так. И дело даже не в том, что скорбь эта не ослабевала с годами. Какая мать не станет переживать по поводу самоубийства собственного ребенка? На подозрения наводило другое – неизменная природа этой скорби. Более того, несмотря на все ее заверения в обратном, Эббот тоже наверняка подозревала, что за неизбывными страданиями ее помощницы что-то кроется.

– И Клэр пыталась поймать ее в ловушку… Назовем это так – взаимный шантаж, – закончила Барбара мысль своей собеседницы. – Мне кажется, дело обстояло следующим образом. «Только попробуй рассказать про мои свидания с женатыми мужчинами. Только попробуй ставить мне палки в колеса, чтобы помешать написанию моей новой книги, которую ждет от меня издатель, и я погублю тебя. Я расскажу всем, что заставило твоего сына броситься с обрыва». Мы почти не сомневаемся в намерениях Каролины. И как только Каролина узнала о ее планах поговорить с Чарли, чтобы проверить достоверность рассказа Сумали, как ей стало ясно, что она вынуждена действовать.

– То есть Клэр так и не поговорила с Чарли? – спросила Стэтем.

– Об этом история умалчивает. Но она намеревалась. Она уже пыталась выудить что-нибудь ценное у матери Каролины, у Фрэнсиса и у местных женщин, которые ее знали. Увы, то, что они ей поведали, было бессильно положить конец козням Каролины. Лишь когда Сумали рассказала ей про случай с Уиллом, Клэр наконец получила в свои руки козырь, дававший ей шанс вырваться из мертвой хватки своей помощницы.

– Как жаль, что она держала все это от меня в тайне! – вздохнула Рори. – Мы могли бы… Не знаю, наверное, можно было что-то сделать.

– Что? Ведущая британская феминистка трахается по сельским мотельчикам с женатыми мужиками, цепляя их через Интернет? – спросила Барбара. – Что бы вы стали с этим делать?

– Сказала бы, что это часть исследовательской работы для написания книги? – Вопрос Виктории был адресован скорее себе самой, чем сержанту Хейверс.

– Боюсь, этот номер не прошел бы. Ведь что это, как не предательство самой сути феминизма? Нет, другие феминистки вряд ли бы это оценили.

– Вы правы, – печально вздохнула Рори.

Внезапно до Барбары дошло, что рядом с ними нет Арло. Интересно, где же пес Виктории? Раньше сержант никогда ее без него не видела. И она спросила у Рори, отчего та сегодня без собаки.

– Надеюсь, с ним ничего не случилось? – уточнила она. – Он такой милашка, этот ваш Арло!

– Нет-нет, не волнуйтесь, с ним все в порядке, – заверила ее Стэтем и рассказала, что в данный момент питомец ждет ее в машине рядом с издательством. Он жутко нервничал, видя, что она куда-то уходит одна, без него, но ничего, постепенно привыкнет.

– Теперь я каждый день стараюсь немного побыть без него, – пояснила Рори. – Не могу же я до конца моих дней полагаться на компанию пса всякий раз, когда выхожу из дома? Должна же я в какой-то момент привыкнуть к самостоятельной жизни…

Что же, разумно, решила Хейверс и тотчас же подумала, насколько слова собеседницы применимы к ней самой.

К себе домой она добралась лишь в половину десятого. К ее великому удивлению, на парковке напротив церкви нашлось свободное место. Выйдя из машины, Барбара даже постояла на тротуаре, чтобы послушать доносившуюся оттуда музыку. Похоже, там шел какой-то концерт. Внезапно ей подумалось, что все то время, пока она живет в этом районе, в церкви проходили не только службы, но и концерты. Ей же даже в голову не приходило хотя бы разок сходить на такой концерт. Интересно, почему? И, может, сейчас самый момент зайти и взглянуть, что это такое?

Музыка стихла. Зато грянули аплодисменты, которые затем не стихали еще несколько минут. Кто-то крикнул: «Бис! Бис!», и этот крик был подхвачен добрым десятком голосов. Музыка заиграла снова. Барбара же понятия не имела, что это такое. Явно не Бадди Холли[21], подумала девушка и была вынуждена признать, что по части музыки она полный профан.

Потом она зашагала по улице дальше.

В окнах квартир внутри эдвардианской виллы, позади которой притулилось ее крошечное жилище, горел свет – за исключением квартиры на первом этаже, окна которой вот уже несколько месяцев оставались темны. Короткая дорожка вдоль боковой стороны дома была освещена – как и полагается, сработали сенсоры, включившие свет в тот момент, когда Барбара направилась к своей «норе хоббита». Над крыльцом ее дома никакого дополнительного освещения не было – лампочка перегорела еще несколько месяцев назад, и у сержанта все не доходили руки, чтобы ее заменить. Впрочем, ей было не привыкать. Нащупав нужный ключ, она без особого труда вставила его в замок. Пара секунд – и она уже дома.

Надо сказать, что Хейверс порядком устала и проголодалась, но желания что-то готовить у нее не было. Поэтому, подойдя к шкафчику, в котором она держала запас своих любимых тартинок, Барбара принялась перебирать упаковки в надежде найти начинку, которую она еще не пробовала. Ага, вот «сахарная корзиночка». Девушка тотчас представила себе осуждающий взгляд Уинстона Нкаты. Впрочем, сегодня его рядом не было, и она с чистой совестью открыла упаковку. Вытащив оттуда пару тартинок, засунула их в тостер, поставила на плиту чайник, достала из коробки последний чайный пакетик и бросила усталый взгляд на почту, которую в ее отсутствие доставала из ящика ее соседка, миссис Сильвер, вечно ходившая обмотав голову полотенцем.

Почта представляла собой обычный комплект счетов и квитанций. «Может, перестать оплачивать телевизионную лицензию?» – подумала Барбара, однако тотчас же отбросила эту крамольную мысль. Как-никак она законопослушный член общества… Кроме квитанций, обнаружились три предложения обзавестись кредиткой, а еще одно – частной страховкой, чтобы избежать ужасов Национальной системы здравоохранения. И, наконец, там была открытка-конверт в виде сидящей под зонтиком панды. Адрес был написан незнакомой рукой. Сержант вскрыла конверт, и внутри оказалась записка.

«Чао, Барбара! Твой адрес я попросил у Томаса Линли. Он дал его мне. Надеюсь, у тебя все хорошо. Я также приезжаю в Лондон с Марко и Бьянкой на четыре дня, когда Рождество. Мы вместе заниматься английским. Бьянка на нем говорит хорошо. Я не очень. Если будет время, мы бы тебя увидели. А также Томаса и достопримечательности Лондона. Напиши мне, если хочешь нас увидеть? Как ты видишь, я учу английский с тех пор, как ты была в Лукке».

Ниже стояла подпись: «Сальваторе». Полностью – Сальваторе Ло Бьянко. А Марко и Бьянка – это его дети. Хейверс познакомилась с ними весной, во время своей сумасшедшей поездки в Тоскану. Именно благодаря Сальваторе Ло Бьянко ее друг Таймулла Ажар и его дочь Хадия – те, что когда-то жили на первом этаже дома, позади которого стоял крошечный домишко Барбары, – сумели уехать в Пакистан. Вот только стоит ли им там оставаться? Может, Сальваторе Ло Бьянко ей это скажет? Она с радостью встретилась бы с ним и его детьми в Лондоне. Помнится, итальянец ей понравился…

С поджаренной тартинкой в руке девушка подошла к автоответчику. Тот мигал, явно желая ей что-то сообщить.

– Рассказал маме про твой гуляш, – услышала она голос Нкаты. – Когда она перестала хохотать, то сказала, что ты должна походить к ней на уроки, если хочешь научиться готовить. Перезвони мне, хорошо? Кстати, Барб, она это совершенно серьезно.

Следующим был голос Доротеи:

– Знаю, знаю. Я сказала вам: «Подумайте и дайте мне знать». Хотя на самом деле я хотела сказать вам, что уже нашла класс. И, главное, где? В Саутхолле! Согласна, чечетка – это, конечно, не танго и не вальс, зато подумайте, какой бесценный опыт мы получим, если займемся ею. Плюс карри. Обещаю вам, там будут тонны карри. И никаких угрызений совести, потому что, прежде чем предаться чревоугодию, мы сожжем с вами уйму калорий. Уфф, кажется, все! В общем, подумайте. Про автобиографию и все такое прочее.

Барбара покачала головой и усмехнулась. Интересно, подумала она, как назвать подобную форму человеческих контактов – как вторжение в частную жизнь или же как приобщение к чему-то новому? Решать было ей самой.

Она уже было решила прилечь на диван, где ее ждал недочитанный любовный роман, брошенный перед отъездом в Дорсет, когда внезапно ее взгляд упал на пакет, который сержант бесцеремонно засунула с глаз подальше после неудачной вылазки за шмотками в компании Доротеи Гарриман. Казалось, что это было в прошлой жизни, и она почти – но не совсем – забыла про тот злополучный день. Забыла же она вот что: вещи, которые купила для нее тогда Доротея – брючки, жакет к ним и блузку.

Хейверс потянулась за пакетом, вытряхнула его содержимое на диван и была вынуждена признать, что все это смотрится очень даже неплохо. Не совсем то, что она выбрала бы для себя, но, наверное, так и задумывалось. И ей вовсе не обязательно надевать все это на работу.

Стряхнув с себя то, в чем она проходила весь день, Барбара примерила обновки. Все вещи пришлись ей впору. Странно, подумала она, откуда Доротее известен ее размер? Судя по всему, когда дело касалось одежды, у секретарши их отдела был глаз-алмаз.

Барбаре пришлось встать на унитаз, чтобы увидеть себя в зеркале в полный рост, и когда она это сделала, то поняла: цветовая гамма выбрана на редкость удачно. Как и фасон. Нет, это просто поразительно! Оказывается, она очень даже может в этом ходить на работу. Конечно, кое-кто из коллег непременно отпустит за ее спиной остроту, но это в порядке вещей. Ведь это не самое худшее в этом мире – давать коллегам повод для шуток. Кстати, равно как и прислушиваться к мнению начальства по поводу дресс-кода. Нет, конечно, она и дальше предпочла бы руководствоваться исключительно собственными вкусами, но ведь новые шмотки можно рассматривать как новый жизненный опыт, или как там выразилась Доротея. Ей действительно стоит задуматься о своей автобиографии.

Белсайз-парк, Лондон

Не считая одного телефонного разговора, Линли не общался с Дейдрой целых четыре дня. Но даже и в том случае общение свелось к минимуму. Томас спросил, упоминал ли он, что теперь она живет почти рядом с его коллегой Барбарой Хейверс. Кстати, это было не что иное, как предлог, чтобы ей позвонить. После этого вводного вопроса оба по возможности избегали затрагивать личные темы, ограничившись профессиональными. Так, например, Трейхир рассказала, что была против программ разведения животных в неволе для нужд зоопарков, что привело к конфликту с несколькими влиятельными членами совета директоров. Со своей стороны, Линли доложил об успешном завершении расследования в Дорсете. Правда, он все еще ходил вокруг суперинтенданта Ардери на цыпочках, после того как уговорил кембриджскую полицию помочь ему привлечь к расследованию Барбару Хейверс.

Но, по крайней мере, Хейверс и Нката смогли выдать результат, пусть даже в самый последний день перед тем, как должны были вернуться в Лондон.

И так далее в том же духе. Инспектор понимал, что они оба старательно обходят стороной больную тему. По всей видимости, понимала это и его собеседница.

«Я люблю тебя» – эта фраза буквально повисла в воздухе.

Этим вечером Томас поужинал дома в Белгравии, однако обнаружил, что в конце дня одиночество стало ему в тягость. Да, он еще должен был прочесть утренние газеты, просмотреть корреспонденцию, перезвонить сестре… Ах да, и нужно было решить, что делать с приглашением Саймона и Деборы Сент-Джеймс поужинать с ними.

– Честное слово, Томми, я не буду готовить. Просто нам очень хочется познакомиться с Дейдрой, – сказала ему Дебора.

Всем этим полицейский мог бы заняться, как только съел свой ужин. Увы, единственное, чего ему хотелось в данный момент, – это увидеть Дейдру Трейхир.

И он позвонил ей. Он не стал выдумывать предлоги. Не стал врать.

– Мне кажется, нас занесло не туда, – сказал он. – Можно к тебе прийти?

Вообще-то время для визитов к кому бы то ни было уже позднее, однако ветеринар не стала возражать.

– Я скучала по тебе, – добавила она. – Неделя была убойной. Впрочем, они все такие. Ты мог бы стать лекарством от моих сомнений в том, правильно ли я выбрала себе место работы.

– Подковерные интриги в зоопарке? – догадался инспектор.

– Да, подковерные интриги в зоопарке. В любом случае, приходи. Ты где-то рядом?

– Вообще-то я в Белгравии.

– Что ж поделать? В Белгравии так в Белгравии. Но если не боишься больших расстояний, то я буду рада тебя видеть.

И Томас отправился к ней. До этого у него было четыре дня на размышления о том, что ему делать с собой и своей любовью к Дейдре, и как любовь к ней – да и вообще, любовь как таковая – вела к ожиданиям, которые он, если честно, предпочел бы не замечать. Главными из них были те, что коренились в детстве и юности этой женщины и в том, что она время от времени пыталась донести до него по поводу своего детства и юности, которые, как ей казалось, по-прежнему сказываются на том, кто она такая.

Линли позвонил в дверь.

– Это ты? – раздался голос хозяйки.

– Я, кто же еще, – ответил он.

Дейдра впустила его. Переступив порог, Томас увидел, что она застыла в луче света, падавшего из гостиной. Он обратил внимание, что она в пижаме. Ему подумалось, что, измученная подковерными интригами на работе, его подруга наверняка предпочла бы просто лечь спать.

– Наверное, я зря пришел, – виновато пробормотал мужчина. – Я разбудил тебя своим звонком?

– Вообще-то да, но ты для меня важнее, чем сон.

Трейхир закрыла за гостем дверь и вернула на место задвижку. Линли заметил, что она открыла бутылку вина. Бутылка, два бокала и блюдо с виноградом стояли на подоконнике, который уже давно служил им столом. Ремонтные работы в гостиной не сдвинулись дальше покраски стен. Что, если честно, расстроило Томаса. Отсутствие прогресса наводило на мысль, что Дейдра решила сделать передышку, пусть даже временную, не только в ремонте, но и в их отношениях. Впрочем, кто он такой, чтобы ее в этом упрекать? Он вечно ее подталкивал. Она же из тех женщин, которым это не нравится.

Дейдра налила им по бокалу вина. Кстати, оно оказалось весьма приличным. Когда он ей это сказал, его подруга с улыбкой ответила:

– Я давно поняла, что вино надо покупать исключительно по виду этикетки. Такой подход несет в себе немало приятных сюрпризов.

– С завтрашнего дня перехожу на твой метод, – пообещал Линли.

– Вообще-то я покупаю только итальянское вино. Для него этот метод работает, – призналась ветеринар и подняла бокал. – Поздравляю тебя с успешным завершением дела. По крайней мере, твоя репутация восстановлена, пусть даже частично. Надеюсь, суперинтендант Ардери осталась довольна?

– Если честно, она бы предпочла, чтобы вся наша команда пошла на дно вместе с судном.

– Она тебя так и не простила?

– Она хорошо умеет скрывать старые обиды.

– Понятно, – сказала Дейдра и потянулась за виноградом. – Ладно, Томми. Садись. Судя по твоему лицу, ты хочешь что-то сказать.

Линли сел. Теперь они, как и раньше, сидели друг напротив друга на старом подоконнике. Страшно подумать, какое бессчетное количество пицц было съедено здесь за последние несколько месяцев. Вообще-то Томас предпочел бы сесть к ней ближе. А еще лучше – прикасаться к ней, когда будет говорить. С другой стороны, в этот тупик их завели именно его желания, и он наконец это понял.

– Из-за меня мы с тобой оказались в трудной ситуации. И если ты мне позволишь, я хотел бы это изменить, – сказал он.

Женщина нахмурилась.

– Я плохо тебя поняла.

– Выслушай, и я все объясню.

– Конечно, я выслушаю.

– Все эти дни я думал о том, почему для тебя так важна твоя независимость. Что она для тебя значит. Честное слово, Дейдра, такой независимой, самостоятельной женщины, как ты, я еще не встречал.

– Томми, но ведь я пыталась тебе это объяснить. С самого начала, или, по крайней мере, с того момента, как я решила перебраться в Лондон.

– Согласен. Но я в своей гордыне решил, что это пустые слова. Мол, она мне нравится, я хочу того, чего хочу, и рано или поздно она уступит, никуда не денется.

Трейхир кивнула, правда, с сожалением.

– Чего я никогда не делаю. И это мое проклятье. Я почти уверена, что я тоже тебе это говорила. Есть некая черта, дальше которой я никогда не иду, дальше которой не раскрываю себя. Называй это как хочешь. Кстати, именно она, эта черта, всегда была последней во всех предыдущих случаях.

– Помню, ты мне говорила. Или, по крайней мере, что-то в этом духе. Я же хочу сказать тебе, что, как мне кажется, понимаю, что за этим стоит. Я ожидал, что ты забудешь свое прошлое, хотя именно оно и создало тебя такой, какая ты есть. Это очевидный факт.

– Но оно как якорь. Или лучше сказать, кандалы. Надеюсь, теперь тебе это понятно.

– Еще как. Вот только дело в том, что мне хотелось, чтобы ты постаралась их сбросить. Но как можно отбросить собственное прошлое? Лично я не смог. Однако при этом убедил себя, что ты сможешь отбросить свое, чтобы оно никак не влияло на твое отношение ко мне.

– Да, оно стоит между нами. И будет стоять.

– Знаю. Теперь я это знаю.

– И?.. – спросила женщина. – Или это «но»?

Линли сделал глоток вина и устало усмехнулся.

– Не знаю, трудно сказать. Знаю лишь одно: я хочу, чтобы ты была в моей жизни. А еще я хочу сказать, что ты свободна в своем выборе, какими быть нашим отношениям. Честное слово, пусть они будут любыми. Главное, чтобы ты чувствовала себя в них комфортно, чтобы они никак не затрагивали твое личное пространство, твою свободу или что там еще для тебя важно.

Дейдра задумалась над его словами. Взгляд ее был устремлен на бокал с вином – насыщенно красный, этот напиток вызывал в мыслях образы тосканских виноградников, где он родился.

– Хочу, – сказала она.

– Не понял?

– Ты сказал, что хочешь сказать. Но тебя что-то останавливает.

– Верно. Я привык, что мои боевые топоры всегда при мне. Когда же ты рядом со мною, приходится с ними расставаться. Не знаю, сколько это будет продолжаться. Возможно, всегда. И это чертовски трудно, моя дорогая.

– Но ты постараешься, я верно тебя поняла?

– Да, кажется, именно это я и говорю, что постараюсь. Хотя обещать не могу. Вернее, пообещать могу лишь одно – что приложу все усилия.

Трейхир сглотнула комок и отвела взгляд. Теперь она смотрела в окно, хотя в него ничего не было видно. Кусты перед домом разрослись так, что их стена полностью закрывала собой окно. Дейдра была не из тех женщин, которые плачут по любому поводу, но Томасу показалось, что он заметил в ее карих глазах слезы.

– Ты очень хороший человек, – тихо сказала она. – Но от этого все только сложнее.

– Согласен, сложнее. Однако все равно возможно.

– Чего не знаю, того не знаю.

Линли промолчал. Ведь что еще говорить?

Он, как мог, постарался ей все объяснить, сказать что-то такое, что ее успокоило бы. Все остальное решать ей. Томас чувствовал, как в груди у него гулко стучит сердце. Нет, это неправильно, когда будущее зависит от кого-то еще! Наконец он это понял. Он хотел сказать ей это, но решил, что сказано уже достаточно.

Дейдра встала и поставила свой бокал на импровизированный стол.

– Хочу кое-что тебе показать, – сказала она и протянула ему руку.

Ее гость позволил ей поднять себя с места, поставил свой бокал и почувствовал, как ее пальцы переплелись с его. Подруга повела его за собой из гостиной, мимо наконец готовой ванной комнаты в спальню. Стены там так и не были покрашены, пол еще ждал нового слоя лака и даже не был обработан наждачной шкуркой, окно тоже было старым… Однако там, где когда-то находилась раскладушка с неизменным спальным мешком, теперь стояла – о чудо! – нормальная кровать, и это не было наваждением. Рядом с кроватью возвышался торшер. Правда, роль прикроватного столика временно выполнял какой-то ящик, на котором стоял будильник и стакан с водой.

Но самым главным все же была кровать – просторная, хотя и не королевских размеров, на которой вполне могли удобно разместиться два человека.

Вместе.

– Когда я, наконец, займусь этой комнатой, придется вечно двигать ее с места на место, – вздохнула хозяйка дома. – Но я подумала и решила – пора. Конечно, это не самый удобный момент, но если подумать, то сколько его можно ждать, этот момент?

– Думаю, недолго, – сказал Линли.

– В общем, пока сойдет и так. Как ты думаешь, Томми?

– Дейдра… – Мужчина для смелости перевел дух. – Конечно, сойдет. Даже более чем.

От автора

Хочу выразить мою огромную благодарность доктору Дугу Лайлу, который первым предложил мне идею азида натрия в качестве эффективного яда, а также поведал мне о том, как удивительно легко его можно приобрести. Он ответил на все мои вопросы, как только я отправила в мир иной мою жертву, и проявил бесконечное терпение, предоставляя мне всю необходимую информацию. С Дугом меня познакомила моя коллега, писательница Патриция Смайли, и я благодарна ей за это, так же как и моим другим коллегам: Нэнси Хоран, Джейн Гамильтон, Гейл Цукияма и Карен Джой Фаулер, за моральную поддержку, когда в той возникала потребность. Искренне благодарю также доктора Гейл Хартелл, которая помогла мне разобраться в девиантных типах личности.

Моя жизнерадостная помощница Шарлин Коу проделала для меня огромную исследовательскую работу, никогда не спрашивая, зачем ей нужно вникать в самые странные вещи – от разновидностей пекарского порошка до дат Промышленной революции. Пока я трудилась над этим романом, она также стирала для меня, покупала продукты, приносила почту, выгуливала собаку, учила моего кота ходить на поводке, выступала в роли помощника шеф-повара, поливала комнатные растения, составляла букеты, занималась ремонтом моей машины и помогала руководить «Фондом Элизабет Джордж». Мой муж Том Маккейб с великодушным пониманием воспринял мои поездки в Англию, а также мои длительные исчезновения, когда я уединялась у себя в кабинете, чтобы воплотить этот роман в жизнь. Он также героически защитил наш участок от мародеров-оленей, чем избавил меня от еще одной головной боли.

Мой давний беспристрастный читатель, Сьюзен Бернер, задавала мне беспощадные вопросы и делала столь же беспощадные замечания по черновому варианту рукописи, что, бесспорно, было крайне полезно в моей борьбе со сложным сюжетом. Мой редактор в США, Брайан Тарт, проявил редкую душевную щедрость и понимание. Он полностью был на моей стороне в том, что касалось сроков сдачи ему рукописи – «когда она будет завершена», и не обязательно в срок. Его редакторские замечания, наряду с замечаниями моего британского редактора Ника Сейерса, имели решающее значение для завершения книги. И, как всегда, я должна поблагодарить моего литературного агента Роберта Готтлиба за его неизменные старания, предпринимаемые от моего имени. В Великобритании я часто обращалась к неутомимому и всегда изобретательному Свати Гемблу из «Ходдер и Стоутон», который, спасибо его любезности, давно находит мне людей, с которыми мне нужно поговорить, или проверяет необходимые факты.

Мой британский пресс-агент Карен Гири предложила мне Спиталфилдс и Камберуэлл в качестве потенциальных мест действия в Лондоне, лично хорошо их зная, и сообщила детали для создания соответствующего фона для описываемых событий. Она также не раз развлекала меня во время работы над романом, пересказывая мне последние захватывающие подробности из жизни принца Джорджа и его родителей. «Оксфордская пекарня» в Дорсете стала центральным местом романа, а его хозяин любезно показывал мне все в ней, разрешил фотографировать странные предметы и отвечал на мои вопросы. Топографическая разведка, которую я провела в Лондоне и в графстве Дорсет, дала мне места, описанные в этой книге, и, несмотря на то, что я пыталась быть точной во всем, внимательный читатель заметит, что что-то было чуть сдвинуто на местности ради нужд сюжета. Но основная часть вещей показана такими, какими я увидела их во время моих исследований, включая обнаруженную мною клинику в здании, построенном Кристофером Реном, где Индия Эллиот занималась акупунктурой.

Все ошибки в книге остаются исключительно на моей совести.

Примечания

1

Таун (англ. town) – город.

2

Юрское побережье в Англии – побережье Дорсетшира и Восточного Девоншира на юге страны, представляющее собой 155 км обрывистой береговой линии; обнаруженные здесь породы принадлежат мезозойской эре.

3

Главный констебль – начальник полиции города или графства в Англии (за исключением Лондона).

4

Один из главных героев романа Дж. Остин «Гордость и предубеждение» (1813).

5

Жанр духовной христианской музыки.

6

Центр водного туризма в Восточной Англии, в котором много рек, озер и каналов.

7

Английская марка дорогих спортивных машин, выпускавшаяся в 1946—1953 гг.

8

Магистрат – в Англии полицейский чиновник высшего уровня или мировой судья.

9

Пич (англ. Peach) – персик.

10

Особый кувшин в форме мужской или женской фигурки с кружкой эля в руке. Был назван по имени известного пьяницы, Тоби Филпота, имя которого прославила песня, написанная в 1761 г.

11

«Зима тревоги нашей позади…» – первые строчки пьесы У. Шекспира «Ричард III»; под двумя Плантагенетами подразумеваются Ричард III и его брат Эдуард IV, представители Йоркской линии Плантагенетов.

12

В данном случае – итак, ну что ж (исп.).

13

Правда? (исп.)

14

Лорен Бэколл (1924—2014) – знаменитая американская актриса.

15

Марка джина.

16

Аллюзия на фразу из «Гамлета» У. Шекспира: «Неладно что-то в Датском королевстве».

17

Домашнее парнокопытное животное, родственник ламы.

18

Пол Джексон Поллок (1912—1956) – американский художник, идеолог и лидер абстрактного экспрессионизма.

19

Жанр античной литературы, характеризующийся сочетанием пафоса и насмешки.

20

Жаркое из вареной рыбы, риса и крутых яиц.

21

Чарльз Хардин Холли, известный как Бадди Холли (1936—1959) – американский певец и автор песен, один из основоположников музыкального стиля рок-н-ролл.