— Встать! Суд идёт! — громкий голос заставил присутствующих притихнуть и заёрзать стульями.

Само собой я тоже встал. Всё-таки как-никак один из главных свидетелей, а заодно и потерпевший. Из открытой двери степенно вышел судья и два народных заседателя. Они неторопливо прошли на свои места. Угнездили пятые точки на невысокие стулья и открыли бумажные папки.

— Прошу всех садиться! — произнёс грузный судья с сединой на висках, когда его взгляд обежал небольшой зал.

С шорохом, с шумом отодвигаемых стульев люди занимали свои места. Деревянные стулья с потертым дерматином сиденьями видели тысячи задниц. Одни предметы утвари скрипнули, другие молчаливо помечтали о том моменте, когда их доломают и отправят в топку.

На сидении моего стула неведомо как появилась свёрнутая в несколько раз бумажка. Подкинули! Я незаметно взял записку, сел и развернул выдернутый из школьной тетради лист. Карандашная надпись печатными буквами любезно сообщила:

Если заговоришь то сдохнешь подлый шакал!!!

Ну что же, ничего нового. Всё по старинке, всё как у нормальных гангстеров. Вот только дело происходит вовсе не в Америке двадцатых годов, а в СССР середины семидесятого года!

И я вовсе не зашуганная жертва, а человек из будущего, который не раз видел смерть и который не раз был её причиной. Пусть и косвенной.

Так что напугали ежа голой жопой!

— Мы разбираем дело организованной преступной группировки! — он медленно провёл ладонью по лицу, будто пытаясь стереть усталость. — Дело о мошенничестве в особо крупных размерах…

Стол судьи возвышался надо всеми сидящими. В нескольких метрах перед ним находилась тумба для выступающих. Слева — прокурорский стол. Чёрный телефон с диском, стопка уголовных дел в синих папках, пепельница с окурками «Беломора». Справа — защита. Обычный деревянный стол, но почему-то всегда казалось, что он стоит чуть ниже, будто в оправдании всегда есть слабость.

На стене висел портрет Ленина. Вождь взирал на собравшихся хмуро, без улыбки. Смотрел строго, будто напоминал: «Судья — слуга закона, а закон — слуга народа».

Защитник Кентарии, щеголь в дорогом костюме, едва заметно улыбнулся. Он знал, что судья — человек принципиальный, но не бессмертный. А принципы, как известно, имеют обыкновение гнуться под тяжестью определённых аргументов.

— Ваша честь, — начал он сладким голосом, — ещё не доказано, что мои подзащитные являются мошенниками.

— Ваши подзащитные буду иметь возможность услышать постановление суда, как и вы, поэтому не стоит перебивать судью, — сказал, как отрезал судья.

Позади стола защиты — вольер для подсудимых. Невысокое деревянное ограждение больше походило на декоративный забор. Перемахнуть такое можно с полпинка, но тогда попадёшь в неласковые объятия дежуривших милиционеров.

Ашот Кентария сидел среди семи подельников, откинувшись на спинку стула, и изучал потолок. Ему было плевать. Он знал, что в этом мире есть два вида правды: та, что написана на бумаге, и та, что написана для людей иного сорта. И он давно сделал выбор, какой правде верить.

В зале было немало народа. Ещё бы — случай беспрецедентный. Не каждый день на таком побываешь. Я заметил в толпе следователя Митрошина, майора КГБ Кудинова, других знакомых из органов. Всё-таки я сделал им огроменный подарок, преподнеся на блюдечке преступную группировку!

Я поймал на себе взгляд отца Ашота. Улыбаться в ответ не стал. Понимал чувства отца, который переживал за сына. Как ни крути, а дляродителей мы всегда остаемся сорванцами, которые только-только перестали бегать под стол. И до последнего не верится, что этот самый «сорванец» может совершить противоправное дело.

Рядом с отцом Ашота сидел его дядя, Мелитон Кентария. Один из двух героев, водрузивших знамя Победы над Рейхстагом. Один из тех, кто ознаменовал победу над фашизмом.

Для меня же он был один из тех, кто пытался отмазать преступника-родственника…

— Ну что же, заслушаем показания свидетелей. К даче показаний вызывается свидетель Жигулёв Пётр Анатольевич…

До семидесятого года в Советском Союзе не было возбуждено ни одного уголовного дела по факту карточного мошенничества. И ни один мошенник не сел на скамью подсудимых. Пора было начинать сажать!

Я откашлялся и двинулся к небольшой трибуне. Мне скрывать было нечего. С моей подачи арестовали эту банду и раскрутили дело. Да, на меня дважды покушались, но… люди из «карточной» банды не знали о моём небольшом проклятии — тот, кто жаждет моей смерти, сам призывает к себе безносую.

Мог ли я испытывать жалость к людям, сидящим за оградкой? Вряд ли. Скорее, они вызывали у меня омерзение! А главарь банды, племянник Героя Советского Союза и вовсе напоминал того хмыря из будущего, который уже в России въехал пьяным в автобусную остановку. К несчастью, в то время на остановке стояла моя жена с годовалым сыном на руках…

Того хмыря оправдали, потому что у него были деньги и связи! Вместо него сел другой человек, который взял на себя всю вину. И плевать судьи тогда хотели на многочисленные показания…

Но, этого, возможно, и не случится, если я приложу к исправлению истории максимум усилий. И одно из этих усилий состоит в посадке картёжников.

Судья попросил меня описать происшедшее. Я начал говорить…

С каждым словом я чувствовал нарастающее недоумение в зале. Да уж, люди не могли представить, что под их носом творилось такое. Что, прикрываясь завесой орденов и славы, можно творить тёмные делишки.

Я говорил медленно, чётко проговаривая каждое слово, словно заколачивал гвозди в крышку гроба этой шайки. Мой голос звучал твёрдо и уверенно, несмотря на усталость последних недель.

Зал слушал молча, лишь иногда раздавался шорох бумаг или тихий кашель кого-то из зрителей. Никто не осмеливался прервать мою речь. Я говорил, иногда поглядывая на подсудимых, иногда на прокурора. На адвоката смотреть не хотелось.

И тут случилось нечто неожиданное. Один из членов банды картёжников вскочил с места и громко выкрикнул:

— Брехня всё это! Вы ничего не докажете! Не было такого!

Я улыбнулся. Эта реакция была предсказуемой. Именно так ведут себя преступники, загнанные в угол. Они пытаются отрицать очевидное, надеются на чудо…

— Ошибаетесь, гражданин, — спокойно ответил я. — У суда достаточно доказательств вашей вины. Осталось только дождаться справедливого решения суда.

— Тебе всё равно не жить! Тебя завалят на воле, фраер! — крикнул всё тот же человек.

— Это мы ещё посмотрим, — улыбнулся я в ответ.

— Подсудимый, займите своё место! — повысил голос судья. — Или вас выведут из зала суда!

— Да пошёл ты! — рявкнул картёжник, но всё же плюхнулся на скамью, сжав кулаки. Его глаза метали искры, а жилистая шея напряглась, как тетива.

— Делаю вам последнее предупреждение! — судья нахмурился и взглянул на меня. — У вас всё?

— У меня ещё вот. Только что получил! — я вытащил записку и протянул прокурору.

Адвокат тоже потянулся, но я его пальцы проигнорировал. Прокурор быстро пробежал глазами по надписи, потом подошел к судье и заседателям. Протянутые пальцы адвоката остались проигнорированы в очередной раз.

Судья прочитал, показал остальным. Только потом протянул для ознакомления с адвокатом. Тот кисло улыбнулся в ответ:

— Это мог написать и сам свидетель. Для большей эмоциональности.

— Думаю, что это можно присоединить к делу, — парировал прокурор.

Я перевёл взгляд на подсудимых. Они сидели, будто пришибленные, только пальцы нервно дёргались — привычка перебирать краплёные карты даже в такой момент давала о себе знать. Один, самый молодой, с лицом, ещё не заросшим жёсткой щетиной, глядел в пол, словно надеялся провалиться сквозь эти скрипучие половицы.

Сам главарь банды Ашот был спокоен и невозмутим. Усмешка не сходила с его лица. Он поглядывал на меня почти дружелюбно. Даже подмигнул разок.

Сытый, уверенный в себе. Уверенный в том, что его скоро выпустят и ничего за «шалости» не будет. Может, пожурят немного, но и всё. В девяностых такое было повсеместно, но это в девяностых, а сейчас только семидесятый! Сейчас такое не прокатит!

Вот же урод! И что хуже всего — он прикрывается героической славой своего дяди. Уверен, что это не первое его задержание, но вот чтобы довести дело до суда… Такого ещё не было! И Ашот всё равно уверен, что ему это сойдёт с рук!

Начали выходить другие свидетели и потерпевшие. Рассказывали о своих проигрышах. Не всех удалось запугать бандитам, поэтому улыбка адвоката постепенно становилась всё менее и менее лучезарной.

Я же слушал и размышлял о том, что с сегодняшнего дня наступит эра задержаний мошенников. Гандонов, обдирающих граждан как липку. Я прибыл из того времени, когда мошенников стало как слепней на коровьем выпасе. Да что там говорить — сам таким был. Но я действовал гораздо изящнее, элегантнее, у меня были принципы, а эти…

Так же как и те — ничего святого! Только бабло и по хрен на всё остальное!

Карточные аферисты, казалось, уже канули в прошлое вместе с дореволюционными игорными домами. Но нет — они не просто выжили, они эволюционировали! В конце шестидесятых в тихих дворах Тбилиси и подвальчиках Одессы открылись «академии». Это были школы для избранных, где юных жуликов учили не просто жульничать, а владеть картой, как скрипач смычком.

Некоторые шли дальше. Проводились операции по срезу кожи с подушечек пальцев. Сейчас это звучит как пытка, но для них это было ритуалом посвящения. Чуть-чуть подрезалась кожа, и вот уже пальцы чувствовали малейшую шероховатость крапленой карты, улавливали незаметный для обычного глаза изгиб.

Насколько мне было известно, внутри этой новой волны шулеров царил строгий порядок. На вершине — катранщики. Они не суетились за столами, не пачкали пальцы, да и сами редко садились за полотно. Их делом была организация. Они держали притоны, нанимали подводчиков, заманивавших в сети цеховиков, директоров магазинов, подпольных богатеев.

Гусары — аристократы азартного промысла. Они не прятались по подвалам. Их стихия — парки, рестораны, вокзалы, пляжи. Лёгкие, изящные, они подходили к жертве с улыбкой, разыгрывали из себя случайных попутчиков — и через час кошелёк жертвы пустел.

Майданщики — короли железных дорог. Поезд катится, за окном мелькают степи, а в купе уже идёт игра. Кто-то проигрывает последнее, кто-то в отчаянии пишет домой: «Вышли деньги телеграфом. Всё проиграл». А майданщик? Он уже вышел на ближайшей станции, так что ищи ветра в поле.

Гонщики работали в такси. Финансисты крутили долги, скупали расписки, давали в рост. Но самой хитрой породой были паковщики. Как раз такие и сидели на скамье подсудимых.

Паковщик — не просто шулер, а волшебник психологии. Сначала даёт лоху выиграть. Тот улыбается, расслабляется, чувствует себя королём. Потом — раз! — и всё обратно. Но не сразу, нет. Дразнит. Позволяет отыграть часть проигранного, создаёт иллюзию контроля. А затем следует прекращение под удобным предлогом. Лох в ярости. Он требует продолжения! Ведь ему же начало везти! Паковщик соглашается, а жертва… Очухивается только тогда, когда проигрывает последнее.

Но кого волнуют слёзы проигравших? Шулеры живут по своим законам. И пока в стране есть деньги — у них есть работа. Обнаглели они до того, что летом семидесятого года посмели «обуть» Первого секретаря Красноярского крайкома партии. Бедняга лишился двадцати тысяч рублей!

И это тоже сыграло свою роль в скорости суда и торопливости объявления приговора. Требовалось сделать показательную порку! Так что зря сейчас ухмылялся племянник Героя — его участь была предрешена!

Судья откашлялся, поправил пенсне и объявил прения.

На них выступали разные люди. Кто-то защищал, кто-то обвинял. Но основа была одна — картёжники-шулера должны понести наказание!

Выступил и сам Мелитон Кентария. Когда он шёл, то по залу пролетели аплодисменты. Когда же сказал своё слово и сел на место, то аплодисментов было меньше. Всё потому, что он просил «понять и простить». А вот это как раз было сложно…

И вот, суд удалился на совещание, а в зале была объявлена пауза.

Я вышел на улицу. Густой московский воздух, пропитанный бензиновой гарью и пылью, обволок лёгкие как мокрая простыня. Даже вечерняя прохлада, обычно приносящая облегчение, сегодня не спешила на помощь — раскалённые кирпичи домов продолжали излучать накопленное за день тепло.

— Ну чито, даволен? — хриплый голос за спиной заставил меня обернуться.

Передо мной стоял старый грузин, весь заседание не спускавший с меня прищуренных глаз. За его спиной, чуть поодаль, замерли трое крепких парней — те самые, что в наше время будут называть «лицами кавказской национальности». Их молчаливая поза, сцепленные на груди руки и тяжёлый взгляд говорили красноречивее любых угроз.

— Даволен? — повторил старик, делая шаг вперёд. — Маего сына посадят, а ты будишь свабодно ходить по этой земле?

Я глубоко вздохнул, ощущая, как на спине выступает холодный пот. Не могу смотреть в глаза этого старика. В них я отражаюсь уродом и последним козлом.

— Я понимаю ваши чувства, уважаемый, — ответил я, стараясь держать голос ровным. — Однако, и вы поймите меня — ваш сын заслужил то, что получает. На его счету и на счету его банды…

— Молчи! — старик резко махнул рукой, перебивая меня. — Мой сын — хароший мальчик! Ашотик никагда никого ни абижал! Он всигда помогал радителям! Лучший сын! А ты… — его голос дрогнул, — ты гадюка! Э! Куда пашол?

Я сделал ещё один шаг в сторону. Ни к чему хорошему этот разговор не приведёт.

— Я в туалет, — пожал плечами, стараясь выглядеть спокойным. — Засиделся что-то. Мне искренне жаль, что так получилось… Ребята, — кивнул я в сторону троицы, — не надо ходить за мной. На меня и так было два покушения, не стоит искушать судьбу.

Старик вдруг странно улыбнулся, обнажив золотой зуб.

— Ты всио равно сваей смертью не умрёшь! — прошипел он.

Сердце учащённо забилось, но я лишь покачал головой:

— Зато я проживу честную жизнь. А за такое и смерть принять не стыдно! Я не хочу вас обижать, но ваш сын сам выбрал такую жизнь. Значит, сам за неё и ответ нести должен. Никто его не заставлял. Уверен, что он вас очень уважает и любит. И что обязательно вернётся к вам, когда искупит свои грехи перед обществом. Всего доброго.

Развернувшись, я зашагал прочь, чувствуя на спине их горящие взгляды. Конечно, ни в какой туалет я не пошёл — ну его на фиг. Вернулся в зал суда и вновь уселся на сиденье. На этот раз никакой бумажки на дерматине не было.

Похоже поняли, что со мной угрозы не прокатывают. Поняли и перестали. Да и куда теперь уже дёргаться, если осталось только выслушать приговор?

Постепенно зал наполнялся вышедшими людьми. Вскоре снова было объявлено, что нужно встать перед появлением суда.

Хмурый судья зашёл, проговорил статьи обвинения и начал зачитывать приговор. Каждое его слово падало, как молот на наковальню… Десять лет для главаря, сколько же для остальных пособников?

— Не может быть… — прошептал самый молодой из банды, и голос у него дрогнул.

В зале зашумели. Какая-то женщина вскрикнула, разрыдалась. Поднялся шум.

Всё шло по плану. Правда, как всегда, оказалась сильнее кривых улыбок и подлых заговоров.

Судья продолжал методично зачитывать приговор, и с каждым новым сроком лица подсудимых становились всё бледнее. Главарь банды, недавний самоуверенный тип с хищным профилем, теперь походил на затравленного зверя. Его пальцы судорожно сжимали край скамьи, будто он пытался удержаться от падения в пропасть.

Ашот вдруг резко вскочил:

— Это несправедливо! Мы просто играли!

— Садитесь! — рявкнул судебный пристав, делая шаг вперёд.

Но Ашот не унимался:

— Да вы знаете, кто я⁈ Мой дядя…

— Ваш дядя услышал приговор, — холодно перебил его судья. — И очень жаль, что у такого дяди такой племянник. Приговор объявлен и обжалованию не подлежит. На этом заседание считается закрытым.

Опять поднялся шум. Кто-то кричал, что всё это подделано, что надо пересмотреть показания. Другие говорили, что правильно.

Я же под шумок постарался скрыться. То, что мне это не удалось, я понял по едущей по улице «Волге». Она не отставала от меня, а когда удалось поймать такси, то пристроилась в хвост.

М-да, никак не успокоятся. Ведь всё уже сказано, всё обговорено и приговор вынесен.

— Можно ехать побыстрее, а то на ужин опаздываю? — спросил я водителя такси.

— Еду с максимально разрешённой скоростью, — буркнул тот в ответ.

«Волга» дёрнулась и пошла на обгон. Через десяток секунд она поравнялась с едущим такси, а ещё через три секунды опустилось заднее стекло…

«Погоня! Какой детективный сюжет обходится без неё?» — почему-то мелькнуло у меня в голове, когда из открытого окна «Волги» высунулась волосатая рука и замахала, приказывая остановиться.

Вероятно, похожая мысль мелькнула и в голове водителя такси, когда он прибавил ход и бросил назад:

— За вами?

— За мной. Их родные в суде проиграли и хотят высказать всё, что думают, — не стал я кривить душой.

— Хоть по делу проиграли-то?

— Банда картежников-шулеров на нары села. Надолго…

— А! Эти гандоны! Да после их делишек таксистов опасаться стали! Не боись, пассажир, так просто нас не возьмёшь! — нехорошо оскалился пожилой водитель.

Он быстро переключил передачу и прибавил газ. Машина завибрировала, как будто впрыскивая в свои вены конскую дозу адреналина, а потом скакнула вперёд, постепенно уходя от «Волги».

Из окна преследователей чуть ли не по пояс высунулся молодой джигит. Закричал. Замахал руками. Но разве его пожелания можно было расслышать за ревом мотора?

Впрочем, догадаться о смысле криков было несложно. Визгливый голос ласково требовал остановиться для душевного разговора. Преследователь вильнул в нашу сторону, едва не залепив бампером по борту «Победы».

— Да вот хер ты угадал, — пробурчал таксист, дергая передачи и сворачивая влево.

Крупная «Победа» неожиданно легко вписалась в поворот. Только взвизгнули покрышки, когда водитель ударил по газу. «Волга» по инерции пролетела дальше.

«Только бы не начали стрелять!» — мелькнуло в голове.

Да, после того, как поживёшь в девяностых, перестанешь удивляться чему-то подобному. Тогда стрельба происходила сплошь и рядом. А вот сейчас, на относительно мирных улицах Москвы. Не за себя становилось страшно — за прохожих. Они-то ни в чём не виноваты.

— Я тут всё как свои пять пальцев знаю, — проговорил водитель, резко бросая машину вправо. — Нашли с кем связываться! Да я во время войны ни на одной мине не подорвался!

Меня мотнуло, едва не ударился о дверь. Всё-таки в плане удобств старые машины проигрывают машинам моего времени. Хотя и понадёжнее, как говорят…

Мы въехали в район пятиэтажек, густо засаженный тополями и берёзами. Таблички с названиями улиц мелькали сквозь ветви деревьев. Дорога вертелась как чёрт, приглашая нас глубже в лабиринт незнакомых переулков и дворов.

Под колёсами тяжелой «Победы» мягко поскрипывал асфальт, покрытый слоем мелкого песка. Позади тяжело рокотала мощная «Волга», нервно подпрыгивая на неровностях дороги.

Двигатели натужно завывали, издавая гул, способный заглушить самый громкий выкрик возмущённых соседей. Фары бегущих друг за другом машин метались, отражались в окнах жилых домов. Освещали панельные фасады, украшенные строгими блоками бетонных балконов.

Иногда попадались лозунги типа: «Партия — ум, честь и совесть нашей эпохи!»

Позади вновь завизжали покрышки. «Волга» выскочила следом, начала сигналить и моргать дальним светом. Она тянулась следом за нами, не отставая ни на метр.

Но шофёру на такие уловки плевать. Видно, сам раньше гонял немало, раз теперь ведёт себя так уверенно.

— Может, попробуем притормозить? — осторожно предложил я.

Водитель взглянул на меня искоса, будто хотел спросить: «Что, сдрейфил?» Но промолчал, лишь сильнее нажав на педаль газа. Мы понеслись вперёд, оставляя позади машины, деревья, стены домов.

«Волга», однако, тоже была не лыком шита. Она продолжала преследовать нас, периодически приближаясь почти вплотную. Если дело дойдёт до столкновения, вряд ли старая «Победа» сможет устоять против неё.

К счастью, впереди показался пост ГАИ. Хотя сами сотрудники наверняка были заняты своими делами, вид патрульной машины мог отпугнуть наших преследователей.

— Затормозите возле поста! — крикнул я водителю.

Тот кивнул, сбрасывая скорость. «Волга» подскочила к нам и встала впереди машины. Видимо, преследователи решили рискнуть и даже выступить перед милицией. Инспектор с интересом наблюдал за нами. Подходить не спешил.

Сердце бешено колотилось. Но тут я понимал, что сейчас драться, а тем более стрелять преследователи не будут — в этом времени форму уважают. Так что я сказал водителю:

— Вы подождите немного. Я сейчас быстро всё решу, и мы продолжим.

— Если помощь нужна, то… — водитель выразительно посмотрел на меня.

— Да вряд ли сейчас что будут делать. Пойду, узнаю — чего хотели.

— Ни пуха. Но если что — кричи! — сказал вслед водитель.

Я улыбнулся и вышел из машины, аккуратно закрыв дверь. Сам не любил, когда хлопали дверью моей машины. В такие моменты сама собой на язык наворачивалась фраза: «Холодильником так дома хлопать будешь!»

Из «Волги» уже вышли двое человек. Один из них помог выбраться старику, в котором я узнал отца Ашота. Они встали возле машины, приняв монументальные позы, как будто смотрели на горы Кавказа. Только бурок не хватало и посохов. Явно ждали моего подхода.

Да вот хренушки, многоуважаемые! Вам надо, вы и подходите!

Я же повысил голос:

— Вы что-то хотели спросить? Или гнались за мной только для того, чтобы сказать, насколько я вам неинтересен?

Инспектор заинтересованно посмотрел в нашу сторону, сделал несколько шагов и произнёс:

— У вас всё нормально? Какие-то проблемы, товарищи?

— У меня никаких проблем. Вот, товарищи что-то хотели спросить! — показал я на стоящих мужчин.

— Да, мы хотели поинтересоваться — как проехать к Большому театру? — улыбнулся один из стоящих.

Говорил почти без акцента. Либо очень хорошо учился в школе, либо родился где-нибудь здесь, в Москве.

— Нэ надо, Гиви, — остановил его отец Ашота, а потом посмотрел на инспектора. — У меня разгавор есть к этаму человеку, товарищ лейтенант. Всего несколько вопросов, и мы уедем.

Инспектор с сомнением посмотрел на меня. Я пожал плечами. Ну что же, если несколько вопросов, то да…

Отец Ашота посмотрел на того, кого назвал Гиви. Тот быстро нырнул в машину и вытащил свёрток коричневой бумаги. Отдал её отцу Ашота и остался возле «Волги». Старик же неспешными шагами двинулся ко мне.

Подошел не вплотную, а на расстоянии комфортной дистанции. Осмотрел меня с ног до головы. Потом сказал:

— Я не верил, когда мине рассказали про сына радные. Не верил, когда гаварили про сына друзья. Не верил, когда рассказывали знакомые… Я да паследнего не верил, что мой Ашот так может… И вот только кагда на суде произнесли приговор…

Старик тяжело вздохнул. Отвёл взгляд.

Понимаю, как ему сейчас паршиво на душе. Возвращаться с такими вестями домой не самое хорошее дело. А ещё предстоит смотреть в глаза соседям!

— Мне очень жаль, что так вышло, — произнёс я. — Сочувствую вашему горю.

— Вы… прастити меня, — словно сглотнув комок в горле произнёс старик. — Я винил вас, но… Надо было винить только самаго себя. Нэ даглядел. Нэ научил, как жить дастойно. Вот, вазьмите в качестве извинения.

Он протянул мне свёрток. Я осторожно взял его. Свёрток оказался лёгким, не больше килограмма. Развернул. Изнутри показалась овечья шерсть. Что это? Папаха? Похожая на ту, в которой в моём времени выходил на ринг

Поднял вопросительный взгляд на старика. Тот вздохнул:

— У нас принято считать, что мужчина тиряет папаху только вместе с головой. Мой сын патерял голову. А это… Вазьмите на память. Она ему ни к чему сичас, а кагда выйдет… Новую купит. На честно заработанные деньги.

— Спасибо. От всей души — спасибо. Я думал, что вы меня казнить собираетесь, а вы…

— За что вас казнить, э? Вы всё правильна сделали. Если я сам не смог васпитать сваего сына, то его будут васпитывать другие люди. И Мелитону скажу, чтобы не лез к Ашоту, нэ памагал! Пусть платит за грехи… Да, и прастите маю гарячность. Я не сдержался тогда, у суда…

— Я всё понимаю и ещё раз сочувствую.

— Прощайте. С нашей стороны никто вас больше ни пабеспакоит. Даю слово горца! — старик протянул мне руку.

Я пожал её в ответ. Рукопожатие было крепким, ладонь старика мозолистой. Сразу видно, что не чурается тяжелого труда.

— И вы прощайте. Я сохраню папаху. Возможно, когда-нибудь отдам её вашему сыну.

Отец Ашота кивнул в ответ и пошел к своей машине. Сейчас он уже не выглядел тем грозным Зевсом, что метает молнии. Теперь это был усталый старый человек, который нёс на своих плечах тяжелые слова. И эти слова он должен будет сказать матери Ашота. Они были настолько тяжелы, что даже немного согнули гордую спину.

Я дождался, пока он сядет в машину. Сопровождающие кинули на меня хмурые взгляды, как будто обещали скорую встречу. Я выдержал эти взгляды, не отвёл глаз. Потом кивнул на прощание инспектору и забрался в такси.

— Извини, разбирает любопытство, — повернулся ко мне таксист. — Чего этот мужик дал?

— Папаху, — показал я содержимое свёртка. — Сказал, что она сыну принадлежала.

— Ого, это серьёзно. Значит, зацепил ты их чем-то, паря, раз такой подарок сделали. Мне вот такую же папаху обещал Ваха, Вахтанг. Дружок мой боевой. Вместе не раз в рейсы выезжали, а вот незадолго до победы не вернулся… — вздохнул таксист.

— Меня Пётр зовут, — протянул я руку. — Пётр Жигулёв.

— Приятно познакомиться, Сергей Павлович Терентьев, — сжал мою ладонь таксист.

Рукопожатие у него было такое же твёрдое, как и отца Ашота. И ладонь не менее мозолистая.

— Здорово водите, Сергей Палыч, — проговорил я. — Аж дух захватывало, когда в повороты входили.

— Эх, Пётр, когда бомбы рядом разрываются, то поневоле асом станешь. Это не сейчас, когда чуть ли не пальчиком водить можно. Тогда ещё загодя надо почуять, куда упадёт, чтобы всем весом на баранку «Зиса» навалиться можно было, — усмехнулся таксист.

— Страшно было? — спросил я.

— Война — это всегда страшно. Кто говорит, что героизм всё затмевает — не верь такому. Страшно почти всегда, только… со временем привыкаешь к этому страху. И хочешь не хочешь, а ехать надо. Боишься, а едешь. Ведь меня же девятнадцатилетним пацаном призвали, ещё мамкино молоко не губах толком не обсохло…

— Ого, это серьёзно, — сказал я уважительно.

— Серьёзно, — задумчиво повторил Терентьев. — Под бомбежками был, и под обстрелом приходилось. Потому что артиллеристам боеприпасы доставить надо, приказ же. А там уже артиллерия бьет, или самолеты налетели, поэтому приходилось выжидать время, чтобы доставить на точку боеприпасы. Пока световой день, стоишь в укрытии и заранее смотришь путь, как доехать до огневой точки.

— По ночам катались?

— Да, по ночам… Как стемнеет, неторопливо пробираешься, с выключенными фарами, на «первой скорости». Там разгрузишься, заберешь раненых, если есть. А засветло было опасно, особенно у Сталинграда, где вокруг степи, голое место. Если днем появишься, прямой наводкой могут поразить.

— Охренеть. Вот где страх-то, — пробормотал я.

— Это да… Под обстрелом очень страшно, не знаешь, где взорвется. Порой машину останавливал, выскакивал и искал ямку, чтобы спрятаться. Один раз, не поверишь, ехал с припасами, да выскочил по малой нужде. А в это время как раз обстрел начался. В общем, если бы возле машины остался, то не вёз бы тебя, паря…

— Мочевой пузырь спас, — улыбнулся я.

— Да, спас… У нас же прямо под обстрелом никто не ездил. У немцев был самолет «рама», он чуть свет, прилетит и курсирует, с боку на бок ложась, высматривает, и через некоторое время смотришь, авиация бомбить прилетела. Самоходных зениток тогда еще не было, колонны прикрывались мало. Бомбардировщики прилетят, отбомбятся, улетят, но не успеешь очухаться, уже летит вторая партия, и не знаешь, куда бы залезть, под какой кустик, чтоб скрыться. А под Смоленском немецкие истребители гонялись на бреющем полете даже за отдельными людьми, включая сирену, чтобы было страшнее. Зимой от налетов авиации машины старались спрятать среди сугробов. Опасность представляли еще мины, много нашего брата подорвалось там, где не успели разминировать. Поехал и все, взорвался. Вот так и Ваха не вернулся… Всё смеялся, что его пули не берут, а вот мина… Эх, да что там, — тыльной стороной ладони таксист вытер глаза. — Война — страшная штука… И те, кто не понимает этого, сам не попадал в переплёт.

Он сделал вид, что пылинка в глаз попала.

Я вздохнул. Согласился с таксистом. Он оказался словоохотливым, потеплел по отношению ко мне. Уже не был таким бирюком, каким показался сначала. Я поймал себя на мысли, что многие русские такие — сначала кажутся угрюмыми и суровыми, но если копнуть поглубже, то добрее людей не найти.

Да что там русские — вон и грузины тоже знают не понаслышке слова «честь» и «справедливость». Понимают, что если накосячил, то нужно искупить. И если евреев взять… Хоть моего соседа Семёна Абрамовича, ведь он тоже всё понимает.

Так может дело не в национальности вовсе? Дело в людях? В их воспитании?

— Под Сталинградом я в октябре сорок второго года попал под бомбежку, получил легкую контузию. Но лечился недолго, вскоре вернулся в строй обратно. В Сталинграде наша дивизия наступала на тракторный завод, потом из подвалов завода мы выгоняли уцелевших немцев. В конце декабря-январе морозы были жуткие, по минус сорок градусов, немцы были все тряпками обмотаны с ног до головы. У них обмундирование было легкое, непригодное для зимы. Пленные немцы выглядели испуганными, никто не кричал что он «сверхчеловек» и что мы должны были перед ними преклоняться. Которые в силах были, тех пешком гнали в лагерь военнопленных, совсем немощных отвозили на машинах, не расстреливали, как обузу… — продолжал рассказывать таксист.

Ему, наверное, даже и неважно было — слушаю я его или нет. Он говорил скорее для себя. Пытался выговорить боль, которой уже много лет…

Я не прерывал его. Пусть говорит. Порой такой разговор дорогого стоит. Может поэтому в России мало кто ходит к психологу, предпочитая выговориться в компании с другом или подругой?

Кухонный курс психологической разгрузки. Вроде бы выговорился и легче стало. Пусть и на время, но легче.

«Победа» везла нас мимо зданий из кирпича и бетона, которые ещё утопали в зелени. В моём времени Москва хоть была зелёной, но асфальт, бетон, металл и стекло с каждым годом одерживали всё новую и новую победу.

«От каждого по способностям! Каждому по потребностям!» — попался мне на глаза лозунг на здании. Хороший лозунг. Вроде бы к этому должно стремиться социалистическое общество.

Пусть семидесятый год называют годом лозунгов, но они хотя бы были направлены на социализм. А между тем, в этом же году в Америке на первом гей-параде прозвучал другой лозунг: «Моя жизнь — мои правила!»

Когда я увидел в своём времени подобную надпись, выколотую на руке одного из студентов, то посоветовал ему обнимать не девушек, а парней, чтобы соответствовать лозунгу. Парень начал быковать, вроде я дурак и ничего не знаю, но когда залез во всезнающий интернет, то постарался сделать хорошую мину при плохой игре. Вроде как этот лозунг утратил первоначальный смысл и теперь используется только в виде фразы: «Не говорите мне — что делать, и я не скажу вам — куда идти!».

— На Курской дуге уже легче стало, немцы уже под Москвой и Сталинградом потеряли много сил. Под Курском Гитлер собрал и бросил в бой последних эсэсовцев-головорезов, после этого у немцев уже не было наступлений, только отступали. У них, видимо, прошла тотальная мобилизация, потому что массово пошла неопытная молодежь, — продолжал рассказывать таксист.

— А как победу встретили? — спросил я, чтобы показать, что внимательно слушаю.

— Как встретили… Да охренели сперва немного, а потом кинулись обниматься! Стрельба шла из всего, что возможно, все кричали: «Ура!» Радовались, что война кончилась и остались живы. Все радовались, аж до слёз. И ведь слёз никто не стыдился. Утирали глаза и снова кричали, до хрипоты, до срыва голоса. Победили… — тихо сказал таксист и повторил, словно пробуя слово на вкус. — Победили.

В это время мы подъехали к моей коммуналке. Я поблагодарил за поездку, дал больше чем по счётчику, но водитель вернул половину и улыбнулся:

— Мне лишнего не надо, лучше своей девушке цветы купи. Спасибо тебе, Пётр. Вроде поговорил с тобой и на душе как-то тепло стало. Радостно. Надеюсь, ещё свидимся!

— Обязательно свидимся, Сергей Палыч. Обязательно! — улыбнулся я в ответ.

В приподнятом настроении я добрался до своей квартиры и полез за ключом в карман, когда замер. Дверь в нашу квартиру была приоткрыта. Странно. Всегда закрывали. Уже полтора месяца тут и ни разу не видел не захлопнутую дверь.

Я осторожно, чтобы не скрипнула, потянул дверь на себя.

Завидово. Дача Брежнева. Вечер. Тринадцатое августа.

Я зашёл в коммуналку, готовый к разному развитию событий, но… Оказалось, что к этому я был не готов!

На меня тут же налетел Макарка и потянул за собой:

— Дядя Петя! Дядя Петя, только тебя ждем! Там у Семена Абрамовича и Матроны Никитичны свадьба!

Я подобрал с пола упавшую челюсть и, хлопая ресницами чаще, чем испуганная бабочка-капустница крыльями, прошел в комнату Матроны Никитичны…

…где царила атмосфера, которую можно описать только словом «сюрреализм».

Комната Матроны Никитичны, обычно напоминающая музей советского быта с её кружевными салфетками, хрустальными вазочками и портретом Брежнева над кроватью, сегодня преобразилась. Стол был заставлен так, что едва выдерживал вес посуды и яств.

Помидоры и огурцы сдерживали зелень, норовившую перевалиться через край широкой тарелки. Два глубоких блюда накрыты мелкой посудой, но по вырывающемуся пару можно было понять, что внутри по-партизански скрываются круглобокие картофелины с маслом и мелким укропом. Нарезанная «Докторская» соседствовала с «Краковской», а их красноватые колечки были разбавлены бежевой «Ливерной».

Ещё два блюда могли гордиться селёдкой под шубой. Оливье тоже было накрыто неглубокими тарелками, чтобы не «занялось». Нарезанный кубиками холодец манил упругой сальной корочкой. А две бутылки «Советского шампанского» красовались рядом с тортом, как солдаты возле Вечного огня.

Но самым потрясающим зрелищем для меня стал вовсе не заставленный стол, а хозяйка комнаты и её избранник!

Семён Абрамович, сухонький старичок в твидовом пиджаке с орденскими планками, сидел на диване, красный как рак, и держал за руку Матрону Никитичну, которая, вопреки своему обычному строгому виду, улыбалась, как выпускница на школьном балу. На ней было что-то вроде белого платья, как будто перешитого из тюлевой занавески, а на голове — венок искусственных цветов.

Они посмотрели на меня, как нашкодившие сорванцы. Людмила и Михаил Игонатовы о чём-то переговаривались на кухне, а я… Я не сумел остановить разъезжающиеся в разные стороны уголки губ. Ну до чего же отличная картина!

И это я снова не про стол!

— Петенька, дорогой! — сказала Матрона Никитична, когда я сумел выдохнуть. — Ну наконец-то! А мы уже думали, ты не придёшь!

— Как же… без тебя… — добавил Семён Абрамович. — Без тебя никак!

— Ну вы… и партизаны, — улыбнулся я. — Ведь надо же такое удумали! И ведь сделали! Могу поздравить?

— Можешь, — кивнул Семён Абрамович. — Сегодня в полдень тихонько расписались…

Макарка, довольный, как удав на солнце, дёрнул меня за рукав:

— Дядя Петя, а они до последнего держали в секрете! Никому не признавались!

— Тогда поздравляю! От широкой души и от чистого сердца!

Я обошёл праздничный стол и обнял сначала жениха, а потом и невесту. Надо же, на старости лет решили расписаться. И ведь не ради жилплощади, всё одно их вряд ли скоро переселят, а ради друг друга. Столько времени жили рядом, а теперь вот взяли, да и решились.

Неужели это с моей лёгкой руки, когда мы просто посидели и немного поболтали? Приятно ощущать себя этаким Купидоном!

— Во, Петро заявился! — в комнату зашёл Михаил, держа в руках объёмную чугунную сковороду. — Как суд?

На Михаиле была синяя рубашка, отглаженные брюки. Явно надел для празднества. Для фотографий.

— Нормально. Главарю дали червонец, а остальным поменьше накидали.

— Ну и правильно. Нечего рабочий класс разувать! Вот отсидят, может и поумнеют, — Михаил поставил сковороду на свободное место на столе.

И как только смог найти это место? Из-под крышки отчётливо потянуло томлёной свининой. Во рту сама собой образовалась лужица слюны. Я почувствовал, что очень сильно голоден. Прямо зверски!

— Как же вы надумали-то? С чего это вдруг? — спросил я. — Вроде жили бы и жили…

— Да вот как-то сидели вечером у телевизора, а Сеня возьми, да и предложи. А мне чаво? Поломалася для виду, а потом сказала, что согласная, — улыбнулась Матрона Никитична.

— На старости лет решили вот… — развёл руками Семён Абрамович.

— Так чего же тогда? Дело хорошее! Нужное. Глядишь, ещё и детишек настругают, — хохотнул Михаил.

— Да ну тебя, оглашенный! — отмахнулась Матрона Никитична, на чьих морщинистых щёчках возник румянец. — Ляпнешь ещё, как в лужу пёрнешь.

Тут уж никто не смог удержаться от смеха. Хохотал и я. Хохотал и чувствовал, как слетает напряжение прошедшего дня. Как уходит прочь плохое настроение и тяжесть дома суда. Становится легко-легко, как будто крылья за спиной разворачиваются.

Из кухни на общий смех выглянула Людмила, наряженная в платье выходного дня. В волосах алая лента, на ушах серёжки. В руках же несла полную тарелку винегрета. Вот прямо вообще пир на весь мир!

И только в этот момент я заметил, что пустых тарелок с приборами на столе семь. Мы ждали ещё кого-то?

— А кто-то ещё будет? — спросил я. — Кого не хватает?

— Одного важного гостя, — загадочно улыбнулся Семён Абрамович. — Тебе понравится…

— Опять сюрприз? — хмыкнул я. — Вроде бы их сегодня и так немало было.

— Ещё какой сюрприз, — ещё шире улыбнулась Матрона Никитична. — Ты весь рот откроешь от удивления!

— Да? А говорили, что ждёте только меня! Как же так?

— Всё потому, молодой человек, что я всегда опаздываю, — раздался за спиной хриплый баритон, от которого у меня мурашки побежали по спине. — И к этому уже все привыкли.

Я обернулся, и мурашки пробежали в обратную сторону.

Высоцкий!

Вот это ни хрена себе!

Чтобы Владимир Семёнович — и в нашей коммуналке? Сам, собственной персоной? Да, это точно он: его выдвинутая челюсть, короткая чёлка, эти глаза — то ли усталые, то ли насмешливые, а может, и то и другое сразу.

Он стоял в дверях комнаты Матроны Никитичны, чуть сгорбившись, будто потолок в коммуналке для него всё-таки низковат. Стоял и улыбался. Такой простой, и рядом…

Высоцкий протянул мне руку:

— Володя!

— Саша, — на автомате назвал я своё имя, под которым прожил семьдесят лет. Потом спохватился и поправился. — Ой, Петя!

Людмила прыснула. Макарка тоже не удержался от смеха.

— Почти как в «Приключениях Шурика»! Только там было: «Петя… Ой, Саша!» — улыбнулся Владимир Семёнович и двинулся к Михаилу. — Моё почтение семейству Игонатовых!

— Здравствуйте, редкий гость, — улыбнулся Михаил, а Людмила смущённо пожала протянутую руку.

— Здрасте, Владимир Семёнович, — пискнул Макарка, когда Высоцкий посмотрел на него. — А мы ваши песни недавно слышали…

— Ух, какой пострелёныш вымахал. Скоро папку перегонишь, — потрепал тот по вихрастой голове. — Учишься хорошо? Смотри, не подведи отца!

После этого он взглянул на главных виновников торжества. Раскинул руки и аккуратно обнял Семёна Амбрамовича, а потом чмокнул в подставленную щёчку Матрону Никитичну.

— Поздравляю! От всей души и сердца! Поздравляю! Давно надо было сойтись, а то всё жили бобылями! — прогремел Высоцкий и вытащил из кармана серебряный портсигар с расписной крышкой. — Вот, подарок от меня. Уж простите, чего-то большего не успел приготовить. Сам узнал только вчера…

— Да ну, Володя, зачем? — смущённо проговорил Семён Абрамович. — Хватило бы и того, что ты на празднование зашёл.

— Бобыли, бобыли… Кто бы говорил, — хмыкнула Матрона Никитична. — Мы-то с Семёном успеем на твоей свадьбе погулять? Сможешь взять Париж, как Александр Первый в своё время?

— Смогу-смогу! — грустно улыбнулся Высоцкий. — И никто нам не помешает! Так чего же мы всё стоим и меня слушаем? Я же голоден, как чёрт! Ну, и чем же нас тут угощают?

Он улыбнулся и моё оцепенение спало. Показался каким-то своим, родным. Вовсе не тем, что на экране телевизора, каким-то отстраненным и задумчивым.

Жених и невеста засуетились, начали всех усаживать за стол. Людмилу с мужем посадили со стороны Матроны Никитичны, а Владимира со стороны жениха. Мы же с Макаркой уместились на оставшихся стульях и табуретах.

Как оказалось, отец Владимира Семёновича служил в своё время бок о бок с Семёном Абрамовичем. Их даже называли «Два Симеона», поскольку оба были евреями. Да, для меня тоже было небольшим открытием, что Владимир Семёнович был наполовину еврей. Он даже зачитал мне небольшое стихотворение из своего раннего: «В дни, когда все устои уродские превращались под силою в прах. Жили-были евреи Высоцкие, неизвестные в высших кругах».

И вот, когда Семён Абрамович позвонил старому другу, чтобы поделиться радостной новостью, то тот попросил приехать и поздравить сына. А уже сам обещал подтянуться позднее, так как не успевал на самолёт.

— Эх, Семён Абрамович, вот зря вы так, — говорил Высоцкий. — Я же звал вас в «Каму», что на Верхней Радищевской. Там бы девочки стол накрыли, всё подготовили, я бы вам песни спел.

— Так ты и здесь можешь, Володя. И тут я тебя лучше услышу, — улыбнулся в ответ Семён Абрамович.

— Гитару-то я в театре оставил, — вздохнул Высоцкий. — Так торопился, что только на половине пути вспомнил… А! Чу! Слышите?

Он поднял палец. Мы невольно замолчали. Со стороны открытого окна донеслось бренчание расстроенной гитары и заунывное пение. Вечер притащил под окна домов ребят, которые успели нагуляться за день и теперь решили, что настало время для ночных баллад…

— Я сейчас попрошу! — подскочил Макарка. — Похоже, там знакомые поют.

— Да? Ну давай. А мы пока смочим горло, чтобы лучше пелось. За молодых! — поднял стопку Высоцкий. — Чтобы им прожить в счастии да согласии много-много-много лет!

Макар помчался на улицу, а мы выпили ещё по одной маленькой. Больше разговаривали да поздравляли «молодых», чем употребляли. Что там говорить, если спустя час застолья ополовинилась только одна бутылка «Столичной»?

Я помню, что в наше время такую бутылку водки называли «морячком» за за пробку-бескозырку из твердой фольги со свисающим вниз «язычком» для удобства откупоривания, которая формой напоминала одноименный головной убор моряков. Дёрг и открыто. Никаких усилий по откручиванию.

Высоцкий засмеялся, но тут же замер, прислушиваясь. Из окна теперь доносились не только гитара и пение, но и оживлённые голоса — видимо, Макарка искал общий язык с ночными бардами. После взрыва смеха бренчание на гитаре возобновилось.

— Похоже, наш дипломат не смог убедить знакомых, — вздохнул я.

— Ну что же, дипломатия — дело тонкое. Оно торопливости не любит, — проговорил Высоцкий.

В этом время в квартиру зашёл Макарка, зажимающий ухо. Все взгляды уставились на него.

— Что там, сын? — сурово спросил Михаил. — Тебя побили?

— Не побили, — вздохнул Макарка. — Я попросил для Владимира Семёновича, сказал, что у нас свадьба, а они… Гвоздь назвал меня брехлом и ухо выкрутил… Не поверили, в общем.

— А ты? — Михаил сдвинул брови.

— Их больше, — ещё раз вздохнул Макар. — Я с Гвоздём потом поговорю, когда один на один буду. За ухо он ещё ответит.

— Слова не мальчика, но мужа! — похлопал его по плечу Высоцкий.

— Это правильно, — кивнул я. — Тактическое отступление — вовсе не побег. Хотя… какая свадьба обходится без драки?

— Так что, пацанам наваляем? — поднял бровь Михаил. — Несолидно как-то.

— Нет, не наваляем, а… подшутим, — улыбнулся я. — Есть такая штука, называется «жираф». Вот с ней мы и подойдём к ребятам.

Я в быстро описал старую разводку. Такой прикол у нас проходил среди друзей пару раз. Тут вряд ли его знают, поэтому можно попытаться отомстить за Макарку. Причём это сделает он сам!

— Ну что же, дерзайте, а мы из окон посмотрим! — проговорил смеющийся Владимир Семёнович. — Если будут бить, то кричите громче.

— Обязательно покричим! — подмигнул я в ответ.

Я вышел в ночной московский дворик. Тут ещё не было всё заставлено машинами. Ещё не слишком холодно, но уже чувствовалась августовская прохлада. Клён шелестел пока ещё зелёными листьями, бросая на асфальт причудливые тени.

Воздух был прозрачен и чуть влажен, словно в нём растворились первые предвестники осени. Где-то за углом, в открытом окне, тихо играло радио — мелькали обрывки мелодии, голос диктора. Потом снова музыка, уже знакомая, но неуловимая, как сон.

Я остановился под фонарём, и свет его, жёлтый и неяркий, падал на асфальт неровным кругом, будто островком в этом тёмном море ночи. Из-под ног вырвался лист — ещё зелёный, но с жёлтой каймой по краям, как будто жизнь уже начала потихоньку отпускать его. Симпатичный. Ветер погнал его прочь. Он шуршал по асфальту, цепляясь за шероховатости, и казалось, что он шепчет что-то на своём, непонятном мне языке.

Где-то вдалеке проехала машина, её свет скользнул по стенам домов и погас. И снова стало тихо — только листья, только этот лёгкий ветерок, который несёт с собой запах скошенной травы и чего-то ещё, неуловимого, но знакомого с детства.

Гитаристы расположились неподалёку. Возле детской площадки. Пять пацанов и три девчонки. Они настороженно уставились на нас с Макаркой, когда мы подошли ближе.

— Чего, заступника привёл? — сказал один, долговязый.

Похоже, это он гордо носил кличку Гвоздь.

— Нет, не заступника. Переговорщика, — улыбнулся я и вытащил из кармана круглую баночку с надписью «Монпасье». Из другого кармана вынул кулёк, приоткрыл его и показал содержимое.

Пока я всё это показывал, Макарка встал на обговорённую заранее позицию. Вскоре его месть должна начаться.

— Семечки? — удивлённо произнесла одна из девчонок.

— Не просто семечки, а зажаренные самой большой умелицей на свете. И это моя ставка, — улыбнулся я.

— Какая ставка? В карты играть будем? Так нам батя не велит, — дурашливо протянул Гвоздь.

— Не, не в карты. Малы вы ещё в карты на ставки дуться. А вот давай сыграем в «Жирафа»? Если ты выиграешь, то отдаю вам конфеты и семечки, а сам убираюсь с позором домой. А если я выиграю, то вы дадите на пару часов гитару. Согласны?

— Дядь, ты нас за дураков принимаешь? Предлагаешь какую-то игру, а ни правил, ни карт — ничего не предъявляешь. Сейчас ляпнешь что-то своё, а мы уже поручкались… — осторожно сказал Гвоздь.

Осторожный, гад. Что же, это даже хорошо.

Я кивнул:

— Правила просты. Мы с тобой берём по черенку ложки в рот и лопастью поочередно хлопаем друг друга по макушке. Вот так! — я показал, взяв столовую ложку в рот и резко наклонив голову. — Ты вроде парень жилистый, шею имеешь длинную, так что замах должен быть сильным. Кто первым сдастся тот и проиграл. Согласен?

— Чего? Ложкой по макушке? И всё? — недоверчиво взглянул на меня Гвоздь.

— Ну да. Или боишься? Девчонки вон как на конфетки облизываются…

Взял «на слабо». Теперь Гвоздю деваться некуда — отступит и потеряет авторитет среди друзей.

— А давайте! — сказал Гвоздь и взял из моих рук ложку.

Обтёр черенок о край футболки и зажал между зубами. Я послушно наклонил голову. Он ударил так, как я показывал. Удар получился не очень сильный. Так себе.

— Теперь моя очередь, — сказал я.

Гвоздь наклонил бритую макушку, а я взмахнул ложкой в воздухе. В это время, стоящий позади Гвоздя Макар хлопнул запасённой заранее ложкой по макушке противника. Получился звонкий щелчок.

Девчонки прыснули, мальчишки постарались сдержать улыбки, когда Гвоздь воскликнул:

— Ай-йя!

Он потёр макушку и недоумённо посмотрел на меня. Я же в ответ улыбнулся и наклонил макушку, мол, бей.

Гвоздь на этот раз постарался ударить сильнее, но… Удар получился снова не такой, какой «сделал я». Макарка на этот раз влепил куда сильнее. Ещё один щелчок прозвучал под августовской прохладой.

Ребята видели всё, что творится, но сдерживали смешки. Похоже, что они не очень уважали Гвоздя. А может быть ждали — чем всё это кончится?

Я делал вид, что бью, а на самом деле бил Макарка, с замахом, с оттягом, от души. Мстил за ухо.

Ещё четыре раза щёлкнула ложка Макарки по макушке Гвоздя, когда тот отдёрнул голову и выплюнул ложку:

— Всё, хватит! Я не знаю, как ты это делаешь, дядя, но, блин, шишак вскочит капитальный.

— Всего лишь ловкость рук и никакого мошенства, — улыбнулся я в ответ и протянул руку за гитарой.

— Только вы это… Аккуратнее с ней, — сказал Гвоздь.

— Если что случится, то возмещу стоимость. И да — конфетки девчонкам, а семечки ребятам. Заслужили, — подмигнул я компании заговорщицки. — Не мусорите тут, хорошо?

— Не будем. Спасибо. Скажите, а у вас там… В самом деле Высоцкий? — спросил один из пацанов.

— Ну да, только… Ребят, устал он очень после выступлений. А ему ещё сейчас петь придётся. Не надо его тревожить, ладно? Он хочет для друзей спеть, — проговорил я.

— Да, конечно, чего мы, без понятиев, что ли? — послышалось в ответ. — Можно мы под окнами постоим?

— Я даже пошире створки открою, — улыбнулся я в ответ. — Скоро верну. Спасибо.

— Это вам спасибо.

Макарка шёл рядом со мной довольный, как слон. Улыбка не сходила с его лица даже когда мы добрались до квартиры.

— А, вот и гитара. Ух, давно я на пацанской не играл…

Высоцкий провёл пальцами по струнам, поморщился, покрутил колки и, довольный, ударил по открытым струнам. Зазвучал бодрый, хоть и слегка хрипловатый аккорд.

— Ну вот, теперь дело! — он тут же заиграл вступление к «Странной сказке», но вдруг остановился и посмотрел на Семёна Абрамовича. — А может, лучше что-нибудь лирическое? Чтобы под настроение?

— Давай, Володя, — кивнул тот. — Только без твоих вечных «репрессий и лагерей». Сегодня ведь праздник.

— Ладно, — Высоцкий ухмыльнулся. — Тогда вот…

И запел.

Тихий вечер, тёплый свет лампы, голос, пробирающий до мурашек — всё это смешалось в одном уютном коктейле. Я сидел и кайфовал. Кайфовал от атмосферы, от этой жизни, от хороших и добрых людей, которые сидели рядом.

А за окном, подхватив мотив, тихо подпевали те самые ребята, что ещё недавно бренчали во дворе. И казалось, что в эту ночь даже звёзды светят как-то ярче. Светят просто потому, что так надо.

В пятницу, четырнадцатого августа, мы с Макаркой как обычно выскочили на пробежку. Для пробежки приходилось вставать ни свет, ни заря, но оно того стоило. Народа на улицах было мало, поэтому меньше риска наступить кому-нибудь на ногу или сбить невыспавшегося пешехода.

С нами увязался и Михаил. Он тоже, глядя на меня, решил заняться спортом. Правда, в июле он просто быстро ходил, пока мы бегали, но сейчас решился на пробежку. Решил, что его колени уже подготовлены к более интенсивной работе.

На это заявление я разрешил ему бегать только трусцой и неспеша. Всё-таки сорок пять лет это для женщин баба-ягодка опять. У мужчин же в основном начинают вылезать все болячки. И вылезают так, что сразу и не запихнёшь.

Михаил, конечно, покряхтел, но согласился. Поначалу мы придерживались одного ритма. Я разогревался, а Михаил старался не отставать. Макарка, носился вокруг нас, словно у него по венам текла не кровь, а чистейший адреналин.

Первые пять минут всё шло более-менее. Михаил даже бодро так притопывал, будто вот-вот рванёт вперёд и оставит нас с Макаркой позади. Но потом его лицо постепенно начало принимать выражение, которое я называю «философским»: когда человек задумывается, зачем он вообще родился на этот свет?

— Ты как? — притормозил я рядом, видя, что он уже больше похож на паровоз, который вот-вот взорвётся.

— Нормально… — выдавил он из себя, но по тону было ясно: нормально — это громко сказано.

Макарка, не чувствуя усталости, весело просвистел и рванул дальше. Михаил посмотрел на него с тихой завистью.

— Эх, — вздохнул он, — вот бы мне его ноги… Хотя бы на сегодня.

Я рассмеялся:

— Ноги не помогут. Тебе бы сначала лёгкие поменять. И сердце. Ну и колени, наверное.

— Да ты оптимист, — хрипло ответил Михаил, окончательно сбавляя темп. — Я, кажется, остановлюсь на ходьбе.

— Давай, только не останавливайся. Лучше ходи, разгоняй кровь. Выкашливай никотин из лёгких. Мы кружок навернём и вернёмся! — улыбнулся я и припустил следом за Макаром.

Мы с Макаром побежали дальше. Утренняя прохлада ещё не сменилась теплом уходящего лета. Она бодрила и заставляла бежать без остановки. «Волги» и «Победы» неторопливо катились по своим делам. Пузатые автобусы поглощали и выплёвывали людей на остановках.

Вот подкатил синий троллейбус и остановился в ожидании новых жертв. Хищно распахнул боковые дверцы.

Мне невольно вспомнился один миф про этот, наполовину выкрашенный в синий цвет аппарат. Я подозвал Макарку и перешел на неспешную трусцу:

— Макар, а ты знаешь легенду про «Синий троллейбус»?

— Какую легенду, дядь Петь? — затрусил рядом Петька. — Что можно проехать и не заплатить? Так это пока кондуктор не поймает. А если поймает, то так уши надрать может, что потом весь день красные будут.

— Этот троллейбус колесит по Москве каждый вечер, но встречают его лишь те, кто находится на грани самоубийства. В поздний час синий троллейбус подходит к остановке, и открывает перед тобою двери. Почему-то никто не входит вслед за тобой. В пустом салоне только двое — ты и кондуктор. Это немного нелепый, пожилой и дёшево одетый дядечка с добрым лицом. Он подходит к тебе, и вежливо спрашивает, готов ли ты заплатить за проезд?

— И что дальше? — округлил глаза Макар.

— Но когда ты шаришь по карманам и пытаешься сунуть ему мелочь — он вдруг берёт тебя за руку, и заглядывает тебе в глаза. И ты видишь в них то, что непостижимо и неосознаваемо для человека: небытие, бесконечность, пустоту. Ты видишь самую суть смерти, и пока твой разум цепенеет от невыразимого ужаса, ты вдруг слышишь, как он повторяет свой вопрос: «ЧЕМ ты готов заплатить за проезд ОБРАТНО?»

— Ой-ё-о-о, — протянул Макар.

— И если ты не можешь ответить на этот вопрос, то просто воя от ужаса, обливаясь соплями и слезами, кидаешься ему в ноги и молишь о бытии, о существовании, о жизни…

— А он?

— А он сперва брезгливо отстраняется, и очень внимательно разглядывает тебя. Долго разглядывает. Потом, как будто что-то решив, он поднимает тебя с грязного пола, несколько раз наотмашь бьёт по щекам, и, дождавшись пока троллейбус притормозит, молча вышвыривает в открывшиеся двери. Возможно, ты как-то иначе ответишь или отреагируешь на его вопрос. Что последует за этим — неизвестно. Окоченевшие трупы, которые утром находили (и находят до сих пор) на остановках ничего про это не рассказывают… — закончил я мрачным тоном.

— Да? Это как же? — спросил Макар. — Значит, вообще умирают?

— Вообще. Так что сторонись в полуночный час этих троллейбусов. Рано тебе ещё думать о смерти, — подмигнул я в ответ. — Лучше прогуляться до дома, чем ехать на таком троллейбусе.

— Да ну, я вообще теперь в такой троллейбус не сяду! — замахал руками Макар. — Я вообще никогда не умру-у-у! Догоняй, дядя Петя!

И после этого он припустил вдоль по тенистой улице. Беззаботный, бесшабашный, сама юность в своём солнечном исполнении. Я помчался следом.

К Михаилу мы подскочили изрядно запыхавшиеся. В запасе был час на то, чтобы успеть быстро умыться-побриться, перехватить на бегу пару бутеров и помчаться дальше на работу. Только в этот раз я опоздал.

И было из-за чего!

Когда мы подскочили к Михаилу, тот стоял возле газетного киоска и с озадаченным лицом смотрел на свежий номер газеты «Труд». Я издалека ещё увидел большую фотографию Генерального секретаря на лицевой стороне. А также большие буквы:

ОБРАЩЕНИЕ ЦЕНТРАЛЬНОГО КОМИТЕТА КПСС, ПРЕЗИДИУМА ВЕРХОВНОГО СОВЕТА СССР, СОВЕТА МИНИСТРОВ СССР К КОММУНИСТИЧЕСКОЙ ПАРТИИ, К СОВЕТСКОМУ НАРОДУ.

— Михаил, чего такой потерянный? Брежневу внеочередную награду вручили? — подошел я ближе.

— Он умер, — просто проговорил сосед. — Вот… статья…

Я схватил газету, быстро пробежался глазами по строчкам. Я быстро вырвал из текста основные моменты: «Коммунистическая партия Советского Союза, весь советский народ понесли тяжёлую утрату. Из жизни ушёл верный продолжатель великого дела Ленина, пламенный патриот, выдающийся революционер и борец за мир, за коммунизм, крупнейший политический и государственный деятель современности Леонид Ильич Брежнев».

Дальше было про: «В этот горестный час коммунисты, все трудящиеся Советского Союза ещё теснее сплачиваются вокруг ленинского Центрального Комитета КПСС, его руководящего ядра, сложившегося под благотворным влиянием Леонида Ильича Брежнева».

Ещё не забыли, что: «Народ верит в партию, её могучий коллективный разум и волю, всем сердцем поддерживает её внутреннюю и внешнюю политику. Партия и народ вооружены величественной программой коммунистического созидания, разработанной XXIII–XXVI съездами КПСС».

Ну, и заканчивалось всё пафосным пожеланием: «Центральный Комитет Коммунистической партии Советского Союза, Президиум Верховного Совета СССР, Совет Министров СССР выражают уверенность в том, что коммунисты, все советские люди проявят высокую сознательность и организованность, своим самоотверженным творческим трудом под руководством ленинской партии обеспечат выполнение планов коммунистического строительства, дальнейший расцвет нашей социалистической Родины».

Вот тебе и здрасте… Генсек умер! А ведь ему ещё не меньше десяти лет можно было выступать на пленумах и расцеловывать других высокопоставленных лиц.

Значит… Значит, ему помогли отправиться на тот свет. Ух, какая же сейчас там борьба должна развернуться! В принципе, встать во главе ЦК КПСС мог попытаться Андропов. В моём времени он брал на себя такую обязанность.

В этот момент мне на глаза попалась ещё одна газета. Только теперь с неё смотрел сам начальник КГБ. Что? Неужели он тоже?

Как оказалось тоже…

Конец ознакомительного фрагмента!