Москва, Лубянка

Капитану Дьякову было неимоверно стыдно. С Кубы они приехали чинно, мирно, но только успели разместиться в выделенном общежитии, как он тут же свалился с жесточайшей температурой. Так и не понял сразу: грипп это был или просто простуда. Но приложила болячка его очень конкретно.

В первый день, когда нужно было выйти на работу, он, конечно же, как настоящий офицер, пришёл на новое рабочее место — хоть и постоянно чихая и не убирая далеко платок от текущего носа. Но когда новый начальник, к которому он пришёл представиться, подполковник Кутенко, увидел, в каком он жалком состоянии, то немедленно отправил его на больничный. Так что, по сути, к полноценной работе он приступил только сегодня, выйдя с больничного. Снова пришёл к подполковнику Кутенко, а тот поручил его заботам своего заместителя, майора Румянцева.

Так что сейчас Дьяков пошёл вслед за Румянцевым в его кабинет получать инструкции.

Первым делом Румянцев потребовал от него, чтобы он рассказал о своём предыдущем опыте работы. В особенности — за рубежом.

Весь зарубежный опыт работы Дьякова был связан с пребыванием на Кубе. Но, к его стыду, рассказать особенно‑то было и нечего, учитывая, что страна предельно дружественная к Советскому Союзу.

Рассказывая о том, чем занимался в резидентуре на Кубе, он ощущал острый стыд. Хоть и прочитал в глазах майора Румянцева некоторое сочувствие и понимание к его ситуации.

Ну да, он сам прекрасно понимал, что с точки зрения профессионального роста ничем особо похвастаться за кубинский период не может. Эти три года для него были больше отдыхом, чем возможностью усилиться в плане полезности для своей организации.

Естественно, он ни слова не сказал про то задание, которое получал лично от заместителя председателя КГБ Вавилова. Поэтому был весьма удивлён, когда Румянцев, усмехнувшись, спросил его:

— А что же ты про Кубу рассказывая, ничего не сказал про Ивлева? Ты же в ноябре в основном только им и занимался, насколько я понимаю. Учитывая, что всё остальное, что ты перечислил, особого значения не имело.

Сказать, что Дьяков изумился — это ничего не сказать. Он никак не ожидал, что рядовой майор, хоть и в Первом главном управлении КГБ, будет знать про такое… Он воображал, что участвовал в секретнейшей операции, которую проводил лично заместитель председателя КГБ, раз уж ему не было велено сообщать о деталях операции даже своему руководству на Кубе. Он был полностью уверен, что рядовой майор тоже не может этого знать.

— Да не тушуйся ты так. Мне генерал Вавилов лично рассказал, как тебе эти поручения давал, — усмехнулся снова Румянцев. — Так что давай делись нюансами. Как тебе Ивлев глянулся? Насколько легко тебе было с ним работать?

Спрашиваю это потому, что на меня сейчас очень много работы свалилось как на нового заместителя начальника отдела. Так что, помимо работы с резидентурами в Болгарии и Югославии, я тебе также и работу с Ивлевым поручу, которую до этого сам полностью курировал. Не всю, но часть ее. Поэтому мне нужно знать, как вы там сошлись характерами. Сошлись же? Надеюсь, не было каких‑то эксцессов?

Дьяков был вынужден признаться — и не хотелось, конечно, об этом говорить, но это было бы непрофессионально:

— Наверное, всё же эксцесс был. Когда я выполнял срочное поручение генерала Вавилова, мне пришлось Ивлева найти вне рамок наших договорённостей. И на нас его сестра с мужем‑арабом наткнулись. Так что ему пришлось представлять меня как своего друга, советского инженера. Он мне даже определённый выговор по этому поводу потом сделал.

— Ну, это не очень хорошо, конечно, — задумчиво сказал Румянцев. — Но, думаю, всё же ничего страшного.

Следующие полчаса Дьяков старательно фиксировал всё, что ему говорил Румянцев: и по поводу его обязанностей в отношении Ивлева, и по поводу того, чем ему нужно будет заниматься с болгарским и югославским резидентами КГБ.

В самом конце инструктажа он всё же набрался храбрости и задал Румянцеву вопрос, который его мучил ещё с Кубы:

— Товарищ майор, а вы не подскажете, кто такой вообще этот Ивлев? А то у меня сложилось впечатление, что меня с Кубы в Москву перевели сугубо из‑за него…

— Ну, прежде всего запомни, что ты не должен ни с кем его обсуждать — как на работе, так и за пределами работы. А то есть, скажем так, и у меня лично, и у него, тут недоброжелатели. Завистников, знаешь ли, всегда хватает.

— Да, конечно, товарищ майор, — пообещал Дьяков.

А то можно подумать, он сам собирался болтать о таких вещах…

— Но ты прав — знать тебе это надо. Досье я тебе его, кстати, тоже дам посмотреть. Главное, что ты должен усвоить: парень, несмотря на свой возраст, очень умный, и у него есть определённые таланты, которые чрезвычайно полезны для нашей организации. В частности, он очень хорошо умеет прогнозы делать по различным странам и процессам, причём достаточно неожиданные прогнозы. Но самое главное, что они у него имеют свойство сбываться. Тебя же по акциям задействовали, правильно? Сходи потом посмотри через несколько месяцев, что изменится с курсом именно тех акций, которые он тебе продиктовал, и ты поймёшь, о чем я говорю. Практически наверняка они очень резко вырастут.

Естественно, для нашей работы не это самое главное. У него и поважнее прогнозы были, которые полностью оправдались. За это его высокое начальство и ценит. А ты должен стараться как можно больше у него именно такой информации и добывать. Он, кстати, у нас лекции для офицерского состава регулярно читает, в твои обязанности будет входить аккуратно, его доставлять к нам в здание на машине, чтобы никто этого снаружи не заметил, и так же аккуратно вывозить потом за пределы комитета. Ну и заранее согласовывать с ним и время и темы этих лекций. Какие-то вопросы ко мне ещё есть?

— Никак нет, товарищ майор!

— Настолько официально можно не общаться. Замучаемся, потому что каждый день будем плотно общаться по работе. Лучше просто по имени-отчеству. У нас тут настолько ответственная работа, что необходимо думать не о чинах и званиях, а о пользе для государства.

— Хорошо, Олег Петрович, — тут же ответил Дьяков, правильно сориентировавшись.

Москва

На приём в болгарском посольстве мы ехали без каких‑то чрезвычайно больших ожиданий. В особенности, конечно же, обсуждали с Галией всю дорогу, что на кухню приличную рассчитывать не приходится.

Она уже была в курсе после своей поездки, что болгары обожают класть свою брынзу во все блюда, в которых мы вовсе не ожидаем её увидеть. Для неподготовленного к такому человека вкус получается весьма специфический, который многим откровенно просто не нравится.

Так что с тем, что кухня будет не очень, мы смирились заранее. Расчёт был на приятное времяпровождение в окружении приличных людей. И такие наши ожидания неожиданно оправдались, да ещё как!

Обнаружили, встав в очередь, когда человек перед нами развернулся вполоборота, что стоим за самим Андреем Мироновым. И в очереди, конечно, ему спокойно не стоялось.

Три четверти пришедших, конечно же, были различными советскими гражданами, которые тут же узнавали чрезвычайно популярного актёра. Так что к нему, то и дело выходя из своей очереди, подходили люди, чтобы взять автограф.

Я, впрочем, этим заниматься не был намерен. Человек сюда пришёл отдохнуть, расслабиться — я так понимаю, как и мы, собственно, с Галией. А его всё дёргают. Я не хотел быть одним из тех, кто будет этим заниматься.

Галия, к моему удивлению, тоже не бросилась за автографом. Я реально ей гордиться сразу начал. Долго растолковывал ей перед первым приемом про этикет на дипломатических приёмах, про то, что уместно, что неуместно. Ну естественно, как сам это понимал, я же не профессиональный дипломат, чтобы все нюансы знать. И вот он — результат: она тоже прекрасно понимает, что это вовсе не то место, где на людей можно бросаться с радостными криками и требовать от них автографы.

Да и к чему мне автограф от Миронова? Перед кем мне хвастаться им? Достигнув определённого возраста, понимаешь, насколько неважны некоторые вещи, которые почему‑то в молодости имеют для тебя огромное значение. Вот я в прошлой жизни также нескольких серьезных голливудских актеров поблизости видел, что мне лично очень нравились, в своих поездках за рубежом. Того же Чарли Шина, к примеру, или Орландо Блума. И ничего — каждый раз приезжал домой без автографов. Сфотографировал аккуратно издалека, чтобы не мешать, и этим и ограничился.

Для меня Миронов лично — один из самых любимых артистов. И я очень расстроился, когда он так рано умер, не реализовав и половины своего творческого потенциала.

При этом особенно меня мучил парадокс: насколько мне известно, он же вроде бы и в отборе в отряд космонавтов в молодости участвовал — и прошёл там даже. То есть здоровье у него было в молодости абсолютное. И как же так?

Глубоко в причинах его ранней смерти я не копался. Кто же знал, что пригодиться такое может? Этот вопрос так и остался для меня загадкой. Если бы знал, конечно, в прошлой жизни, что мне это может пригодиться, то покопался бы, уделил бы этому время.

Хотя, опять же, конечно, вопрос достаточно специфический. Ну знаешь, к примеру, что человек от инфаркта помрёт — как ему сказать об этом так, чтобы он не принял тебя за сумасшедшего?

По моей твёрдой убеждённости — никак. Тебя услышат только в том случае, если у тебя будет какой‑то огромный авторитет предсказателя, который известен всем, в том числе и тому человеку, с которым ты беседуешь. А так — это будут просто слова очередного сумасшедшего, который зачем‑то, как и все остальные, подошёл к очень популярному человеку и решил отличиться.

Ладно, будем исходить из оптимистической версии, что он тоже после своей смерти попал в кого‑нибудь и живёт сейчас в какой‑нибудь из эпох, раз уж я знаю, что это технически возможно. Хороший он человек, насколько я знаю, помимо того, что большой талант! Ну а сейчас он и вовсе вполне себе жив…

Приметил, что автографы у Миронова все берут на своих приглашениях. Ну да, в карманы костюмов не принято запихивать с собой бумагу для автографов. Максимум у некоторых, кто пришёл сюда контакты заводить, небольшой блокнотик с ручкой имеется. Совсем небольшой, чтобы не оттопыривался в кармане — на таком клочке бумаги, наверное, не очень удобно просить автограф от известного актёра.

Правда, может быть, ещё мелькнула у меня мысль, для тех, кто автограф просят на приглашение в посольство написать — это такая целенаправленная задумка на дополнительный элемент престижа. Чтобы, когда потом хвастаться им будешь, сказать так небрежно: «Ах, мы тут недавно с Андрюшей Мироновым вместе в болгарском посольстве приём посещали. Кстати, он нам столько всего интересного рассказал. А, ну и да, конечно же, автограф тоже оставил». И достаёшь так небрежно своё это приглашение, и показываешь. А все тебе завидуют и одновременно тебя ненавидят. Как говорится, понты — это наше всё.

Поздоровавшись с верхушкой посольства, прошли внутрь, в зал с угощениями. Тут же несколько опасливо осмотрелся. Ясное дело, чего я опасался: что на меня снова тут же коршуном спикирует японский посол.

Тору Фудзиту я и в самом деле увидел недалеко от себя. Только в этот раз он просто дружески мне кивнул и отсалютовал бокалом шампанского.

Автоматически сделал также, всё ещё не веря, что он сейчас не подойдёт и не начнёт со мной минут десять беседовать, задавая какие‑нибудь неожиданные вопросы.

Нет, не подошёл. И я тут же воспрял духом. А жизнь‑то, кажется, начинает налаживаться. Можно теперь просто в расслабленном режиме с людьми общаться. И с женой — в том ритме, который мне самому удобен.

Правда, всё же наследие японского посла дало о себе знать. Ко мне всё равно достаточно часто подходили люди, которые приметили, как выяснилось, как мы с ним беседовали на прошлых приемах. Но в прошлые разы у них не получалось в связи с огромным потоком желающих со мной тоже познакомиться.

Но всё же за приём я переговорил всего с десятком людей. Уже почти в два раза меньше, чем раньше. Причём к двум из них я сам подошёл — к тем, с кем мы по‑дружески общались на предыдущих приёмах.

Я уже прикидывал, как эти знакомства тоже обратить на пользу Тареку. Ну а что, посол Италии в Советском Союзе очень даже может семье Эль‑Хажж пригодиться в будущем, если я с ним как следует задружусь… Ну и швейцарский посол в СССР тоже может пригодиться, учитывая, как недавно мы с ним тепло общались на его приёме. Там уже и у Дианы фирма открыта, и у Тарека, если он последовал моим рекомендациям, новая фирма по безопасности тоже там же основана. Пригодится такое знакомство, несомненно.

Примерно через час после начала приема стоим мы с Галией неподалёку от стола с десертами, угощаемся, болтаем между собой. И тут раз — неожиданно к нам Андрей Миронов подходит:

— Так вы, граждане, оказывается, наши, русские? А я думал, иностранцы какие за мной в очереди стояли. Раз русские, вроде же узнали меня, а за автографом ко мне почему не подходите?

— Да просто, товарищ Миронов, не хотелось навязчивыми быть, — улыбнулся я. — Но, чтобы вы не подумали, что мы вас как актёра не уважаем, может быть, вы сможете нам свой автограф дать?

Он, рассмеявшись, тут же спросил, на чём нам автограф оставить свой.

Я достал свой блокнот. Он у меня покрупнее был, в силу обыкновения: всё же надо очень много различных данных, помимо телефонов и имён людей, записывать, учитывая, что я над предприятиями кураторствую. Впрочем, ничего компрометирующего, что кто-то другой сможет понять, если блокнот попадет не в те руки, я туда не пишу просто так. Использую обильно сокращения, которые у меня в будущем сложились уже в рыночной экономике. Сейчас в СССР хрен в них кто что поймёт, пусть даже это будет и самый лучший специалист по криптографии. Сейчас некоторых и слов-то таких нет… Так что листок из него вполне прилично будет выглядеть с автографом.

А Галия тем временем с гордостью Миронову и говорит:

— А муж у меня, кстати, тоже немножечко к вашей профессии относится. Он пьесу написал, её в «Ромэне» ставят. Премьера в сентябре была.

— А, так вы драматург с супругой? — удивился и обрадовался Миронов. — Наши люди, в общем…

Автограф по итогу мы получили предельно странный: «Драматургу Ивлеву и его очень очаровательной супруге Галине».

Я, конечно, не стал уже ничего поправлять просить. Будет такой прикол на будущее.

Поговорили ещё буквально с минуту. Причём Миронов всё время меня расспрашивал про эту пьесу для «Ромэна». Очень его эта тема почему‑то зацепила. Возможно, с профессиональной точки зрения, мало ли, рассматривает возможность участия в новых постановках прямо сейчас. Хотя даже не представляю, как настолько популярный актёр может свободное время для этого находить, но я же не знаю его специфики.

А потом увидел кого‑то знакомого и, просияв, пошёл к нему общаться, вежливо попрощавшись с нами.

— Какой же обаятельный человек! — взволнованно прошептала Галия.

Тут я автограф молча подсунул под нос супруге.

— «Драматургу Ивлеву и его очень очаровательной супруге Галине», — растерянно прочитала Галия. — Ой, и зачем я сболтнула про то, что у тебя пьеса есть? Я что-то, когда он сам подошел к нам, перенервничала и решила сдуру, что так он нас больше ценить будет…

— Да ладно, забавно даже вышло, потом вспомнить будет что. И чисто технически — раз уж пьеса у меня уже есть, то я уже действительно и драматург тоже… он же журналист, сотрудник Кремля и так далее. Так что жаловаться ни на что не приходится. А так ты молодец, что не побежала к нему сама автограф просить. Видела, какая у человека реакция? Ему самому захотелось нам автограф дать, потому что мы себя достойно ведём и не пристаём. Вот так в жизни часто бывает: веди себя скромно — и тебе предложат и то, что ты не просил даже. А так, когда сами предлагают, по сути, получить автограф намного приятнее.

В общем, Миронов этим красивым жестом нам настроение, конечно, сильно поднял.

А вскоре нам с Галией смешно стало, когда совершенно неожиданно для всех болгарский посол вышел и сказал, что сейчас на основе приглашений, которые предъявят гости, будет разыграна лотерея с тремя призами: первый приз — японский аудиоцентр, второй — советский телевизор, и третий — болгарская магнитола.

Как тут задёргались все те граждане, кто у Андрея Миронова автограф взяли именно на приглашении в посольство! Тут же такое дело — и автограф дело не лишнее, и выиграть приз какой‑нибудь ценный тоже же очень хочется. Но если приглашение отдашь организаторам, чтобы сложили в ящик, откуда их будут случайным образом доставать, чтобы определить выигравших в лотерею, то не факт, что обратно его вернуть получится.

Галия тоже этот момент оценила. Так что мы с ней с иронией наблюдали за тем, как переживают те, кто взяли таким именно образом автографы у знаменитого актёра.

У них, конечно, первая мысль возникла, что надо в лотерее принять участие, а у Миронова новые автографы взять. Уже хоть на чём угодно, на любом клочке бумаги. Но, как обычно и бывает со звёздами, Миронов очень быстро с этого приёма уехал, вскоре после того, как с нами пообщался. Так что всё — поезд ушёл. Либо оставайся с автографом, либо принимай участие в розыгрыше дефицита.

Наше приглашение было чистеньким, так что мы его тут же в ящик для розыгрыша и положили без всяких колебаний — вместе с теми, кто никаких автографов не брал.

С некоторым удивлением обратил внимание на то, что иностранные дипломаты тоже очень охотно в лотерее участвуют. Казалось бы, им‑то зачем дефицитные товары? Они вполне себе хорошо зарабатывают, чтобы позволить себе купить всё что угодно — в разумных пределах, конечно.

Видел, что даже японский посол пошёл и своё приглашение положил. А вслед за ним это и посол Швейцарии сделал. Послы‑то уж точно очень неплохо зарабатывают, без всяких сомнений.

И болгары, что приглашения собирали, тоже совершенно нормально к этому отнеслись — словно так и надо. То есть, похоже, на дипломатическом приёме не так и важно, кто ты тут по статусу. Во всех увеселениях и лотереях все на равных вполне могут участвовать.

Выиграть мы, конечно, ничего не выиграли. Две сотни человек минимум на три приза пришлось. Впрочем, я никогда в жизни не верил в лотереи. Только на себя и свои усилия и стоит рассчитывать в этой жизни.

А первый приз посол Италии в итоге утащил…

Вернулись домой уставшие, но довольные. Вдоволь с Галией пообщались на приеме в этот раз. Не пришлось ей одной бродить, пока со мной кто-то все время разговаривает.

И еда, кстати, вполне себе пристойной оказалась. Болгарские дипломаты люди умные, так что блюд с брынзой было совсем немного. И около таких было специально указано, что это по рецептуре полностью блюда национальной болгарской кухни.

И на прощание они еще каждого гостя бутылкой белого вина одарили…

Вошли в квартиру, и Галия тут же начала с восторгом рассказывать Валентине Никаноровне, что мы Андрея Миронова встретили, и он к нам сам подошел. Посмеялись вместе и над тем, почему автограф дали «драматургу с супругой»

Отпустили Валентину Никаноровну, и минут через пять к нам зашли Аполлинария и Ахмад с сыном. Женщины тут же уединились с детьми в гостиной, а мы с Ахмадом прошли на кухню. Я уже понял, что он пришёл рассказать о своём кадровом решении.

— В общем, дал я добро заместителю министра на предложенную им должность. Он меня сразу и в кабинет мой новый отвёл. Ты знаешь, Паша, он всего лишь немного меньше размером, чем его собственный кабинет. Сказал, что я могу уже и вещи туда переносить, все кадровые формальности он сам в отделе кадров уладит, мне потом только в приказе о переводе нужно расписаться будет. Так что я сегодня вещи свои переносил из старого кабинета в новый и обустраивался.

— Ну что же, поздравляю, — ответил я. — Теперь у тебя точно не должно быть свободного времени для чтения художественной литературы в рабочее время.

— Да, заместитель министра мне уже накидал дел на завтрашний рабочий день, — с довольным видом кивнул Ахмад. — А ещё он на эту субботу пригласил меня с супругой к себе домой в гости, чтобы познакомиться. Хотел заранее с вами договориться, чтобы ребёнка вам подкинуть на это время.

— Да, конечно, — сказал я. — Просьба только за пару дней уточнить, в какое именно время пойдете, а то мы в субботу можем уже с Галией на стрельбище отправиться. Я ей ещё не говорил — это сюрприз будет. Но ничего страшного. В этом случае я просто Валентину Никаноровну попрошу ещё и с вашим Ринатом посидеть, кроме наших.

— Спасибо, Паша, за понимание, — с благодарным видом кивнул Ахмад. — Но если что не так, то скажи — мы тогда Аннушку попросим посидеть с ребёнком. Загит, не помню уже, дежурит в эту субботу или не дежурит, а она, по идее, точно должна быть дома.

Москва, квартира Ивлевых

Только гостей сверху проводил и начал дверь закрывать — лифт открывается, и вижу в нём Марата. Конечно, ясно, что к нам приехал, раз на этой площадке вышел, а не выше, где Загит живёт.

— О, здорово, — сказал я, пожимая ему руку. — Как раз тебя небольшой подарок с Кубы дожидается.

— Это что за подарок такой? — тут же заинтересовался Марат.

— Проходи, разувайся, сейчас выдам.

Тут и Галия подскочила на звуки знакомого голоса.

— Привет, братик! — обняла она его.

Прошли в гостиную, Марат с детьми поздоровался, подхватив каждого на руки и подкинув легонько. Ну а после этого я вручил ему кокос.

Марат долго с любопытством его изучал:

— И как его правильно есть?

— Ну, если будешь молоко из него пить — не все просто любители — то надо аккуратно его раскалывать над какой‑нибудь большой кружкой или миской из нержавейки. Ну и помыть сначала, конечно.

Да, Марат захотел отведать таинственный фрукт по полной программе. Попил он кокосовое молоко и скептически поджал губы:

— А в книгах‑то так расписано, что прям какой‑то райский напиток, можно подумать… — несколько разочарованно сказал он, потом начал дегустировать мякоть. Пожевал немного и говорит:

— Да уж, сплошное разочарование. Столько ждал этого момента — ничего особенного в этом кокосе абсолютно нет. Банан и тот намного вкуснее, не говоря уже о том, насколько проще его чистить.

— Ну да, кокос сильно на любителя, — подтвердил я.

— Ну ладно, я чё пришёл, — оживился Марат, запивая кокос чаем. — Хотел рассказать вам, как я нового мужа матери прижучил на свадьбе. Поймал его, короче, около туалета, когда он бдительность утратил. А то в начале‑то он, пока трезвый был, смотрел на меня, как солдат на вошь. А потом подпил и расслабился. Тут я его и взял из засады.

В общем, сказал ему, чтобы он к Галие ближе километра не подходил, иначе я его прямо в асфальт втопчу. А также строго-настрого запретил ему с другими девками гулять, раз уж на моей матери женился.

Сделав небольшую паузу, чтобы отпить чаю, он продолжил:

— Я чё про всё это говорю? Не чтобы похвастаться, конечно. Нечем тут хвастаться, не так и сложно было его прижать, учитывая, что он крыса канцелярская. А потому что Москва же, как говорят, большая деревня. Если вдруг я сам не увижу, так вы с Галией где‑то на него можете наткнуться не в той компании. Так что, если увидите его с какой‑нибудь девкой гулящей, немедленно мне сообщайте — я с ним тут же разберусь.

Не стал ему говорить, что, в общем, вряд ли мы с Галией будем этим заниматься. Учитывая, как Марат с ним собирается разобраться. Обязательно себя под уголовку подставит. Людей сажают за то, что они других людей в асфальт втаптывают…

Когда проводили Марата, эти свои мысли жене изложил. Она со мной полностью согласилась:

— Не стоит Андриянов того, чтобы мой брат из‑за него в тюрьму садился.

Вот это поразительное здравомыслие — одна из черт характера, которые я люблю у своей жены. Та черта, которую она, видимо, унаследовала от Загита. Ясно, что от Оксаны ей она достаться никак не могла.

Во вторник утром, когда завтракал с Галией, меня неожиданно осенило:

— Слушай, Ахмад с моей мамой пойдут в субботу в гости домой к его новому начальнику, заместителю министра. А ведь мы даже не знаем, есть ли у матери приличное платье.

— Ну, наверное, есть, — сказала Галия, подумав немного, но, к моему удивлению, в этот раз не наморщив лоб. Похоже, у меня наконец получается потихоньку справиться с этой её привычкой. — Раз она ходила в посольство ГДР с Ахмадом, значит, есть что-то приличное…

— Проблема в том, что в том платье, в котором она в посольстве была, ее этот новый начальник Ахмада Балашов уже видел. Если она и к нему домой в нём же придёт, он может подумать, что у моей матери только одно приличное платье имеется. Но это, конечно, в том случае, если он относится к тем редким мужчинам, которые способны запомнить, какая одежда была на женщине неделю или две назад. Я лично, к примеру, к таким не отношусь точно.

— Да ладно, это нормально для мужчин, — рассмеялась Галия. — Я это в детстве неожиданно поняла, когда с папой беседовала и попросила сравнить тот сарафан, что я вчера носила, с тем, что на мне сегодня. Он тогда так забавно глаза выпучил и сказал, что главное, что я хорошо выгляжу. Я тогда и поняла, что он понятия не имеет, в чём я вчера весь день у него перед носом дома расхаживала.

— Но ещё одно платье маме в любом случае не помешает, — сказал я, улыбнувшись рассказанной истории. — Жаль, что Фирдауса в городе нету. Съездили бы вместе с ним в «Берёзку», подобрали бы там что‑нибудь приличное…

— Так, может, просто найти хорошего портного и пошить ей новое платье? — предложила Галия. — Я просто уверена, что если ты позвонишь Виктории Францевне и спросишь её, она даст тебе телефон хорошего портного.

— Ну да, и верно, — сказал я. — А то я уже хотел по привычке Сатчану звонить. Не нравится мне это, что у меня постоянно как возникает какой-то вопрос бытовой — тут же надо именно Сатчану звонить. Задолбал его уже, наверное.

— Ну, Паша, вы хорошие друзья, так что вряд ли. Ты же ему тоже поможешь, если ему что-то будет нужно, правильно же? — улыбнулась Галия.

— Ну так, я уже и помогал, — сказал я, вспомнив ту ситуацию, когда он, как куратор, сильно облажался, а я его прикрыл и на заседании нашей группировки в «Полёте» ничего об этом не сказал. Но это абсолютно не та вещь, которую с женой можно обсуждать. И тем более в квартире, где есть прослушка от КГБ.

— Ну тоже так, по мелочи… Уже и не помню практически, в чём именно там дело было, — объяснил я жене, которой, конечно же, тут же стало любопытно, в чём именно я оказывал помощь Сатчану.

К счастью, она уже спешила на работу, так что тему эту развивать дальше не стали.

Подумал также и о подарках, что мать с отчимом должны с собой принести к его начальнику. Ну, баночку икры, конечно, с собой принести надо, как и бутылку шампанского, но это у Ахмада и без меня наверняка имеется. Тем более он там хвастался, что в министерстве ему талоны на спецпаёк положены по статусу. Думаю, икра там точно есть, а шампанское в любом магазине продается…

Но надо, конечно, что‑нибудь эксклюзивное сверх этого. И желательно не из этого спецпайка. Начальник его, конечно, без году неделя в министерстве работает, наверное, ещё спецпаек не получал. Да и, кстати говоря, спецпаёк у него, как у заместителя министра, может оказаться совсем другим, гораздо более богатым по содержанию, чем у Ахмада. Но кто его знает, все же лучше добавить что-то не из спецпайка министерского…

К счастью, у меня как раз недавно появился для начальника Ахмада эксклюзивный подарок. Вон у меня целый ящик стоит с кубинским ромом, который в продаже отсутствует напрочь.

Галия ушла, а Валентина Никаноровна пришла и занялась детьми. Немножко времени у меня еще было, так что тут же Викторию Францевну набрал. Вначале расспросил её о делах, о здоровье, а затем уже задал вопрос про хорошего портного, упомянув и про то, что необходимо сделать это срочно.

Тут же получил телефон и заверение, что срочную работу этот специалист может сделать совершенно безукоризненно, если я, конечно, не буду шокирован выставленной ценой. Заверил, что, скорее всего, цена меня не шокирует, попрощался с ней, и тут же поднялся к матери.

Мама вначале, выслушав меня, привычно начала меня уверять, что ей ничего не надо:

— Не надо, сынок, беспокоиться. Есть у меня, что надеть. Не опозорю я своего мужа перед новым начальником!

Но достаточно быстро я выяснил, что речь всё же идёт о не таком большом количестве приличной одежды в ее гардеробе, как ей бы хотелось.

Так что тут же набрал свою квартиру, спросил у Валентины Никаноровны, не сможет ли она пару часиков посидеть ещё с одним малышом. Она, узнав, о чём идёт речь, тут же одобрила инициативу пошить Поле новое платье у хорошего портного и согласилась посидеть дополнительно с Ринатом.

Глянул на часы.

— Значит, мама, сделаем так. Мне скоро уже на конференцию в МГУ нужно выдвигаться. Она с японцами, опаздывать туда не имею права. Давай сейчас портного наберём, выясним, когда к нему можно приехать. Если вдруг прямо сейчас, то оставлю тебе телефон такси — тот самый, особый мой, на случай, если ты его уже потеряла, когда я в прошлый раз тебе его оставлял. И деньги тоже, чтобы на платье хватило. Не волнуйся, мы с Ахмадом потом рассчитаемся. А может, кстати, и пару платьев закажи. Фигура у тебя вряд ли изменится в ближайшие годы, правильно? Здорово, что ты сладкого почти не ешь. Да, точно. Закажи пару разных по стилю платьев. Скоро же уже на работу выходить. Декретный отпуск очень короткий.

Набрал тут же портниху, убедившись, что мама в принципе не возражает ни против одного из моих предложений. Трубку сняли быстро. Разговаривала вначале женщина со мной несколько холодно, видимо, смущена была моим слишком молодым голосом. Мол, что такой юный пацан у приличного портного, что для состоятельных женщин шьет, может у нее заказать? Но когда я сказал, что я от Виктории Францевны, строгий голос тут же наполнился теплом и уважением.

В общем, договорились, что через час моя матушка подъедет туда.

Быстро открыл сейф, достал оттуда триста рублей, сунул их матери.

— Два платья, скорее всего, дешевле обойдутся, — сказал я. — Но кто его знает, учитывая, что это очень хорошая портниха должна быть. Пусть на всякий случай у тебя побольше будет денег. И таксисту не забудь трёшку сверх счётчика дать, если, конечно, всё будет безукоризненно с обслуживанием.

Решив этот вопрос, ещё раз поблагодарил Валентину Никаноровну за помощь, оделся и пошёл вниз.

С утра ещё в окно выглянув, убедился, что снега по‑прежнему существенного нет, хотя мороз уже достаточно сильный — больше 12 градусов. Но дороги чистые, не скользкие, так что пока я продолжаю ездить на своей машине.

А вот если ситуация резко изменится, и снега навалит, то вполне возможно, как и в прошлом году, поставлю машину в гараж, да и буду снова на общественном транспорте ездить. Ну а если что‑то очень срочное, то у меня есть и заветный телефон такси, по которому всегда быстро в нужное место придёт машина с очень вежливым шофёром.

Да, и в Советском Союзе можно, не будучи партийной элитой, неплохо устраиваться, если есть нужные связи. Думаю, по части быта я себя обеспечиваю ничуть не хуже, чем видные коммунисты на серьёзных должностях.

Москва, Кремль

Межуев и так был напряжён, но когда он завершил свой доклад, который делал на протяжении пятнадцати минут, то его напряжение и вовсе достигло пика. Было с чего. Сейчас, фактически в ближайшие несколько минут, станет ясно — по крайней мере частично ясно — ловушка это или нет, это срочное выступление с докладом, непонятно кем организованное для него…

Если сейчас начнутся каверзные вопросы, на которые тяжело будет ответить, значит, дело однозначно нечисто.

Но вместо коварных вопросов прозвучало лишь два выступления в поддержку.

В обоих говорилось как под копирку, что действительно необходимо внедрять новейшие достижения научно‑технической революции в советскую экономику. Мы первыми запустили человека в космос, значит, и в научных технологиях должны быть тоже первыми. Это и будет доказательством преимуществ социалистической модели над капиталистической.

И всё в таком же духе. Лишь отдельные тезисы двух выступавших отличались, но всё сказанное было сугубо положительным.

После этого, поскольку других желающих выступить или задать вопрос не нашлось, Межуев получил разрешение сесть на своё место.

Слово после него взял Косыгин, который сказал, что правительство готово изыскать возможности для финансирования, по крайней мере, части из этих очень перспективных проектов.

«Значит, и с этим председатель КПК меня не обманул, — подумал Межуев облегчённо. — Ну, теперь, получается, только время покажет: удастся эти проекты успешно реализовать — значит, я в шоколаде, а не удастся… Возможно, именно на это и был расчёт того, кто пожелал меня подставить. Ну что же, теперь только время и покажет».

Участники Пленума тут же и проголосовали за то, чтобы правительство на основании сделанного доклада выделило финансирование на 1975 год на самые приоритетные научно-технические проекты из тех, что были озвучены в докладе Межуева…

Москва, МГУ

Приехал в МГУ. Сегодня у меня весь день занят конференцией с японцами.

Вчера днем созвонился с Эммой Эдуардовной на всякий случай. Она подтвердила, что все наши договорённости в силе, сказала, куда конкретно мне нужно сегодня прийти.

Так что я заблаговременно, за пятнадцать минут до начала, вошел в зал, выделенный для конференции в главном здании МГУ. Недалеко от входа за двумя столиками сидели женщины из деканата, что регистрируют участников. Но замдекана сказала, что мне туда подходить не нужно, учитывая, что я член оргкомитета.

К столику уже выстроилась очередь из четырёх японцев и одного, на мой взгляд, советского гражданина — только, судя по лицу, прибывшего откуда‑то из Якутии. Был у меня в прошлой жизни хороший друг из Якутии, так что я их влёт отличаю от японцев — в отличие от некоторых, кто не в состоянии понять разницу.

Гаврилина тоже была тут, бегала, беспокоилась, чтоб всё прошло как следует. Поздоровавшись со мной, показала на моё место в первом ряду, где я тут же и устроился.

Люди потихоньку собрались, и точно в срок, без всякого отставания, конференция стартовала.

Большую часть времени я просидел на первом ряду. Но был момент, когда, как и предупреждала Гаврилина, в президиуме слишком много мест опустело. И я по её кивку тут же занял одно из них — и там часик посидел, пока несколько седобородых профессоров не вернулось, решив какие-то свои дела, из-за которых они отлучались.

Сев в президиум, сразу увидел японского посла, сидевшего в середине пятого ряда. Он мне очень обрадованно кивнул и даже зачем‑то подмигнул, а потом начал наш ряд со мной фотографировать. Типичные манеры японского туриста, а он же посол… А хотя японцы пока что еще живут бедно и не колесят по всему миру группами в автобусах с двумя фотоаппаратами на груди у каждого… Это лет через пять только начнется, когда из-за мощного экономического роста в Японии после нефтяного кризиса этого года у них немножко денег на путешествия появится… Вот тогда весь мир на них будет смотреть и удивляться этой неутомимой жажде фотографировать каждый столб на своем пути…

Вот же энергичный человек этот японский посол! Хотя я не удивился, увидев его на конференции. Знаю, что это обычное дело, что когда какая‑то страна серьёзную конференцию проводит за рубежом, где большие учёные из нее задействованы, то дипломатический корпус во всём этом активно участвует. Так что мне следовало ожидать, что этот суперэнергичный азиат и здесь засветится.

Что касается самих докладов на конференции, то ничего особо интересного я для себя, к сожалению, хоть и надеялся на это, не услышал.

Ну да, конференция же по футурологии. А единственный специалист по футурологии, который прибыл из будущего и точно знает, что в нём будет, а что не будет, в этой конференции светил просто лицом — то на первом ряду, то в президиуме без всякого доклада. Я про себя, конечно…

С этой точки зрения, конечно, слушать их предсказания было достаточно смешно. Ни один эксперт и близко не попал к тому, что будет происходить в мире через десять — пятнадцать лет.

К примеру, наши советские ученые, конечно же, предсказывали процветание советской экономики в середине и конце восьмидесятых. И мне трудно было удерживать невозмутимое выражение лица, когда я их слушал. Хотелось, конечно, очень скептично хмыкнуть, слушая все эти бравурные прогнозы о процветании советской экономики в восьмидесятых… Они же не знают о том, что тогда уже лично Горбачёв ей займется…

Да уж, она так при нём процветать будет, что однажды просто возьмет и помрёт — как в той пословице про цыгана, который свою лошадь не кормил, чтобы сэкономить, и она себя даже очень неплохо чувствовала до определённого времени, пока не упала замертво.

Москва, редакция газеты «Труд»

Ландер положил трубку телефона, немало озадаченный поступившим звонком. Звонил помощник Громыко Сапоткин, и хотел его пригласить как можно раньше на приём к министру иностранных дел.

Как можно раньше, то есть сегодня вечером, Ландера категорически не устраивало. Он немножко переборщил сегодня со своей обычной дозой спиртного, поскольку в три часа дня никуда уже из редакции не собирался. Ну а что ему было себя сдерживать? Если бы хотели куда‑то вызвать по начальственной линии, он же с утра бы об этом вызове узнал. Кто же знал, что из стороннего ведомства кто‑то срочно захочет его увидеть, да ещё на таком уровне? Но с таким амбре к члену Политбюро никак нельзя идти…

Так что договорились встретиться уже завтра с утра. Хоть и с самого-самого. О причине вызова к Громыко его помощник ничего не сказал, ни словечка.

Впрочем, Ландер и сам догадывался. Наверное, его статья, опубликованная вместе с Ивлевым, — тому причина.

«Неужто Громыко всё ещё не может забыть то своё поражение, которое потерпел от меня, кубинского посла и самого Фиделя Кастро? Но, блин, Фидель Кастро далеко, а Громыко очень близко… Как бы чего плохого не вышло…»

Решение быстро пришло на ум. Открыв ящик стола, он нашёл в нем визитку кубинского посла, которую тот оставил у него после недавнего визита в редакцию. Помощницу свою тревожить не стал, сам же и набрал посла.

Правда, как и ожидалось, это оказался не его номер, а коммутатор в посольстве. Зато, когда Ландер представился, с послом его соединили уже через полминуты, шустро переключив, видимо, прямо на его кабинет.

— Эммануэль, здравствуй, — сказал Ландер. — Тут у меня, возможно, могут быть небольшие проблемы, так что я обращаюсь за помощью.

— Какого рода проблемы? — спросил тот.

— Ну ты же помнишь некоторые наши разногласия с Громыко, нашим министром иностранных дел, правильно? Меня завтра к нему вызывают. Мало ли он мне хочет какие‑то обвинения нехорошие предъявить. Я что хочу попросить: можешь ты договориться с команданте, чтобы тот меня в случае чего прикрыл перед Громыко?

— Вы про Фиделя Кастро сейчас? — задал идиотский, с точки зрения Ландера, вопрос кубинский посол. Да и голос у него какой‑то странный при этом был.

— Да, конечно. У вас же на Кубе один команданте, или я в этом не прав? — решил уточнить Ландер.

— Нет, конечно, конечно, один, — немедленно заверил его посол. — Я сделаю все возможное.

Успокоившись по этому поводу, Ландер пожелал Диосу удачного трудового завершения дня и попрощался с ним. Положив трубку, подумал: «Ну вот, теперь, надеюсь, за моей спиной будет мощная поддержка на случай каких‑то проблем с министром».

Москва, посольство Кубы в СССР

Посол Кубы в СССР сидел и задумчиво смотрел на телефон после странного разговора с главным редактором газеты «Труд».

Нет, он догадался, конечно, когда беседовал с Ландером у него в редакции, что тот слишком много пьёт. На Кубе, как бы, тоже алкоголиков хватало. Но в его голове никак не укладывалась прозвучавшая просьба.

Ландер что, действительно думает, что он, рядовой посол Кубы за рубежом, начнёт сейчас теребить МИД по поводу его просьбы? А то, может, ожидает, что он и напрямую позвонит прямо Фиделю Кастро по его просьбе?

Нет, естественно, что в случае экстраординарных происшествий такой звонок был бы возможен. К примеру, если бы посол узнал, что мир снова оказался на грани ядерной войны, как в 1962 году. Но, с его точки зрения, это единственный случай, когда он может звонить лично Фиделю.

А что касается просьбы Ландера… Тут либо человек настолько не разбирается в их кубинской иерархии, либо слишком много пил последние годы, и реальность его сознания уже очень сильно искажена. Кто он такой вообще, чтобы Фидель вступался за него перед кем бы то ни было?

Посол прекрасно помнил задачу, поставленную перед ним руководством. Фидель высказал пожелание — причём достаточно твёрдо — чтобы в газете «Труд» регулярно выходили статьи Павла Ивлева. Следовательно, именно о Павле Ивлеве послу и следовало заботиться.

А уж при каком именно главном редакторе — при Ландере или при другом — эти статьи в «Труде» должны выходить, команданте никак не уточнял. Следовательно, этот вопрос не имеет никакого значения для Кубы.

И непонятно, с чего вдруг Ландер вообразил, что его судьба имеет для Кубы и для Фиделя Кастро хоть какое-то значение. Только потому, что он появился у него в гостях по заданию руководства и подарил ему ящик кубинского рома?

Так он эти ящики с ромом перед праздниками по десяткам адресов развозит. Это когда люди очень уважаемые — министры, к примеру. А люди попроще, но тоже важные для Кубы, сами за своими подарками с удовольствием приезжают, как недавно Павел Ивлев приезжал.

Ну и тем более по техническим причинам иначе трудно было бы подарок вручить. Куда бы он даже при всём желании повёз бы Ивлеву подарок вручать? В его собственную квартиру, что ли?

Нет, живи Павел в уединённом особняке, красиво обустроенном, с камином и всеми остальными признаками того, что тут живёт очень серьёзный человек, — посол в принципе не отказался бы хотя бы разок съездить к нему в гости. Но подавляющая часть москвичей — и Ивлев вряд ли отличается от них — живут в квартирах многоэтажных жилых домов. И наносить подобный визит на служебной машине посольства будет, мягко говоря, не очень уместно, наверное. И сам Ивлев наверняка будет против такого, учитывая, сколько любопытных соседей соберётся посмотреть на машину с посольскими номерами, и начнет гадать, что за ящики такие из ее багажника в его квартиру потащили…

Тряхнув головой из‑за того, что в своих размышлениях отвлёкся от центральной темы, посол вернулся к осмыслению разговора с Ландером.

Нет, служебку начальству он, конечно, напишет. В Гаване должны знать об этом звонке. Как и о том, что главный редактор одной из главных газет в союзном СССР, по всей видимости, запойный алкоголик, начавший утрачивать связи с реальностью. Но ясное дело, что к главе государства с этой информацией никто не побежит. Так, будет просто лежать записка для служебного пользования.

Москва, квартира Ивлевых

Все же в начале пятого домой вернулся. Отпустил Валентину Никаноровну пораньше. Она не просила, но глядя на ее задумчивое лицо, подумал, что есть у нее какие-то проблемы, которые надо решать. И когда она обрадовалась, понял, что не ошибся. Помощь свою предлагать не стал. Если Балдин, ее мужчина, за спиной у которого высокий пост и море связей, помочь с чем-то не сможет, то и я точно не справлюсь.

Начал с детьми возиться. Зазвонил телефон.

Совсем не обрадовался тому, что тут же узнал голос звонившего, вернее, звонившей. Это была Регина Быстрова.

— Слушай, Паша, — начала она, — мы же с тобой договаривались, помнишь еще про наш уговор? Так вот, хочу тебе уже кое‑что рассказать — то, что не успела, поскольку ты на Кубу уехал.

«Вот чего мне сейчас меньше всего хочется в жизни делать, так это встречаться где-либо с Регинкой Быстровой и о чем-то с ней беседовать. Как вообще так вышло, что мы о таком формате договорились? Нет, наверное, всё же это не имеет никакого смысла», — подумал я.

Так что тут же сказал:

— Слушай, у меня сейчас дел полно. Вот вообще ни до каких встреч. Ну и на самом деле для меня это, если честно, совсем сейчас неактуально. Есть чем заняться. Давай, короче, просто покончим с этой идеей. Живи там себе, учись, желаю тебе удачи и всё такое.

В трубке повисла тишина. Секунд через пять Регина спросила меня:

— Но если я не выполню свою часть уговора, то что с твоей?

— Ну, я же тебе уже сказал: живи там себе спокойно, учись. Болтать про тебя я ничего не намерен, если не будешь глупости делать. Всё, давай, до свидания, времени нету, работы куча навалилась, — отшил Регину, и на сердце сразу как‑то легче стало.

Да, не тот это человек, чтобы рассчитывать на то, что от неё какая‑то польза будет. Да и ощущение у меня при каждом с ней разговоре совершенно однозначное — как будто в грязи испачкался.

Ну и что хорошо, так это то, что в связи с неожиданным переходом Макарова в МГИМО она теперь тоже без полного пригляда с моей стороны не останется. Кто мне мешает периодически у Витьки аккуратно справки о её поведении наводить? Потому что полностью, конечно, терять её из виду не стоит. Как там говорится, держи друзей близко, а врагов — ещё ближе…

Порадовался и тому, что Регина позвонила тогда, когда Галия домой ещё не пришла, а Валентину Никаноровну я уже очень удачно отпустил. Будь она или няня дома, пришлось бы, конечно, всё же с ней где‑то встречаться, чтобы уже там этот вопрос обговорить — о том, чтобы она больше никак меня уже не тревожила. Не при няне или жене с обладательницей женского голоса вот так разговаривать, как у меня вышло. Со стороны могло показаться, что я надоедливую любовницу бросаю…

Нисколько меня не смутило то, что я достаточно откровенно с Региной свои отношения по телефону только что обсудил. Да, насколько я понимаю, КГБ нас благополучно пишет сейчас. Но абсолютно ничего страшного я в этом не вижу.

Ну а что тут такого? Ну, поднимут они при желании информацию по этой Регине. Тут же даже телефон не надо отслеживать, если вдруг она с домашнего звонила, достаточно порыться в прежних протоколах и обнаружить, что это единственная Регина, которая вообще в моей семье в любом контексте упоминалась. Других знакомых Регин нет и не было.

Дальше при желании нароют информацию о том, что это Регина Быстрова и, насколько я понимаю, их собственный агент. То есть по факту это разговор между двумя людьми, имеющими определённые взаимоотношения с комитетом.

Правда, в работе с одним их интересует его интеллект. А с одной — человеческий орган, расположенный намного, намного ниже, чем голова. Ну, если я всё правильно понимаю, потому что вряд ли Регину комитет подобрал из‑за её большого интеллекта. Был бы он большим, она бы такие глупости не делала и с треском из МГУ бы не вылетела.

Ну а что ещё тогда остаётся в качестве предположений, зачем она вообще им понадобилась? Собственно говоря, других идей, по‑моему, и быть не может, если не придумывать, конечно, каких‑нибудь фантастических сюжетов о каком‑нибудь генерале КГБ, который внезапно обнаружил, что в Москве у него имеется непутёвая племянница, и он решил о ней по‑родственному позаботиться.

«Ну да, ну да, конечно. Будь у неё такой дядя, никогда бы в её семье о нём бы не забыли, и Регина давно б уже к нему прибежала за помощью. Так что так и продолжала бы учиться на экономическом факультете МГУ, не вылетев оттуда».

Вернулся к детям, хотя, правда, я и во время разговора с Региной тоже за ними присматривал из коридора. Они мирно играли с кубиками на ковре. Иногда, правда, мир переходил в сражение за какой-то кубик, к которому оба потянулись одновременно, но сравнительно редко.

Только присел рядом с ними с книжкой, как телефон снова зазвонил. Первая мысль была, конечно, что Регина всё же что-то до конца не поняла, вот и снова звонит. Но нет, это всё же радио появилось наконец, а то я уже удивляться начал, что не звонят так долго после приезда.

— Павел Тарасович, здравствуйте, — быстро заговорила Латышева. — А я уже испугалась, что вы совсем из Москвы уехали. Звонила несколько раз в ноябре, а никто трубку не снимает. Буквально пару дней назад тоже и в декабре звонила… У вас все хорошо?

Ну, мало ли, — подумал я. — Наверное неудачно попадала, когда, к примеру, мы с Галией были в разъездах, а няня с детьми во дворе гуляла. И так тоже бывает.

— Да, всё в порядке. Мы с супругой просто на Кубе отдыхали долго. Но теперь я в Москве и никуда пока уезжать из столицы больше не собираюсь. Как у вас дела?

— Всё прекрасно. Вы, наверное, понимаете, что я звоню, чтобы о новой передаче договориться. Есть какая‑нибудь тема или мне самой предложить?

— Да, одна тема точно есть, — сказал я. — Вы же знаете, наверное, что мы впервые в истории отправили своих солдат в качестве миротворцев по линии Организации Объединённых Наций. Можем об этом поговорить.

— Да, прекрасная тема! — тут же согласилась Латышева. — В нашей редакции так точно никто её не обсуждал, а молодёжи будет интересно об этом послушать. Парни же в армию готовятся идти, а девушки готовятся их провожать туда и ждать.

— Ну да, — согласился я. — Кто‑то из парней, может, захочет поехать в качестве миротворца однажды куда‑нибудь, сделать доброе дело, обеспечив мир для людей, которые пережили войну и сильно пострадали. Но нам нужна ещё и вторая тема, чтобы два раза не ездить для записи, — задумчиво сказал я. — А как вы считаете, по социальным правам советских граждан, что гарантирует Конституция по сравнению с другими странами и конституциями — будет интересно выступление?

— Да, это всегда актуально, — тут же подтвердила Латышева без малейших сомнений. — Такую тему руководство всегда одобрит.

«Ну да, — подумал я. — Вряд ли по такой теме у них большое количество желающих полчаса выступать. Кто-то просто побоится что‑нибудь не то сказать по такой сложной и ответственной теме, а кто-то и не представляет, что полчаса можно вообще по ней говорить. Это же надо не только хорошо разбираться в советской Конституции и в социальных правах граждан, но и представлять себе чётко, что за рубежом происходит в этой сфере».

В общем, думал, что уже всё, на этом закончили, осталось только время согласовать, но тут я прикинул: у меня же ещё есть свеженькая поездка на Кубу… И, в принципе, эта статья, что в «Труде» вышла совместно с Ландером, она же, в принципе, мне теперь как индульгенция в глазах МИД. Так что я могу эти кубинские темы, включая мою беседу с Фиделем, и на радио тоже поднимать…

— Да, тут такое дело. — сказал я Латышевой. — Вспомнил, что я ещё когда на Кубе был, с Фиделем Кастро встречался и беседовал с ним долго. Эта тема, как вы считаете, будет интересна для советской молодёжи?

— Ого, ну что вы, Павел! — восторженным голосом сказала Александра. — Если это была даже и личная встреча, то, конечно же, с этой темы нам надо было с вами начинать. Тоже абсолютно уверена, что руководство её одобрит сразу же.

— Тогда получается, давайте сразу три передачи запишем, если Николаев будет не против, — предложил я ей.

— Конечно, он будет не против, — рассмеялась Латышева. — Один раз с вами отработал — и три недели спокоен. Есть что в эфир по своей линии выпускать.

Ну да, я, собственно, так тоже предполагал. Это вообще мой принцип, которым я и сам руководствуюсь. Лучше как следует попахать в один день, чтоб потом, в другие дни, было время свободное, другими делами заниматься.

«Не знаю, есть ли какие‑то другие подработки у Николаева на радио. Наверное, тоже есть, и он будет вполне доволен, что появится свободное время ими заняться, увеличить свои доходы и семейный бюджет».

Италия, Больцано

Фирдаус и Диана, как следует выспавшись после утомительного перелёта, пришли в офис к Тареку. Он их очень радостно обнял, усадил за свой стол, велел секретарше принести всем по кофе и ливанских сладостей. Самому ему по здоровью уже врачи запретили ими злоупотреблять, но он находил особое удовольствие в том, чтобы угощать лучшими ливанскими сладостями всех, кто к нему приходил. И сын с невесткой, конечно же, не были исключением.

Началась очень долгая и обстоятельная беседа, потому что обсудить было нужно очень много всего. Слишком давно они трое не сидели вот так и не обсуждали свои дела. Столько всего накопилось — и по Японии, и по Сицилии, и по встрече с Павлом Ивлевым на Кубе.

Многое, конечно, они по телефону друг другу сообщали. Но, ясное дело, телефон — это не лучший способ важные вопросы доверительно обсуждать. На что‑то приходилось только намекать в надежде, что будешь понят. Что‑то и вовсе никак не получалось по телефону сообщить.

Так что Диана и Фирдаус чрезвычайно подробно описывали всё, что они делали за этот период. А потом Тарек также обстоятельно рассказал о том, чем он сам занимался за время их отсутствия.

Особо тщательно отец себе пометил всё, что было сказано Ивлевым во время их встречи на Кубе. Особый интерес вызвала тема автобагажников, которую они плохо обсудили по телефону. Тарек так до конца и не понял, что именно Фирдаус имел в виду под ними.

А теперь, когда ему рисунки показали, нарисованные самим Ивлевым, ему стало всё полностью понятно.

— Но что, — сказал он, — изящная штуковина. Такое точно будут с большим интересом брать — хотя бы ради того, чтобы перед соседями похвастаться, что у них есть такой автобагажник красивый, а у тех нету.

— И, значит, Ивлев предлагает это ещё и как способ увеличения продаж японских машин, — пояснил отцу Фирдаус.

— Ясно. Надо наших инженеров собирать. Пусть разрабатывают варианты конкретно под те марки японских машин, которые мы в своих салонах будем продавать. А сразу же после этого юристов надо привлечь, чтобы всё, что можно, они запатентовали, сохранив наши права на выпуск этой продукции как можно дольше.

Обсудив все нюансы по автобагажникам, Тарек переключился на следующий вопрос. Он внимательно рассмотрел список новых акций, которые необходимо было покупать.

— Значит, ещё раз уточняю: Павел сказал, что дальнейшего повышения цен по тем акциям, что мы раньше покупали, можно не ждать и нужно срочно перескакивать именно в эти акции, правильно?

— Да, совершенно точно. Именно так это прозвучало, — согласно кивнул Фирдаус.

Диана подтвердила всё.

— Тогда завтра с утра дам указания нашему брокеру.

— Нравится мне это дело, — усмехнулся он по‑мальчишески. — Когда ты звонишь брокеру и говоришь ему: «Продавай всё», — тот наверняка задёргается. Подумает, небось, что мы хотим наш капитал полностью с биржи вывести. Помучаю его немного, а потом уже дам распоряжение о покупке на эти же деньги новых пакетов акций. Хулиганство, конечно, но почему‑то приятно…

Фирдаус на слова отца только улыбнулся. Ему нравилось видеть его таким довольным и уверенным в себе. Поймал себя на мысли, что такого настроения у отца никогда не было, пока они жили в Ливане и занимались фруктами. До переезда в Италию и открытия чемоданного бизнеса собственное дело у Фирдауса совершенно четко ассоциировалось с рисками, нервотрепкой и постоянными цейтнотами. То заказчики носом крутят, то поставщики подводят… И при этом постоянно было ощущение «потолка», выше которого не суждено подняться, что ни делай и как ни старайся.

А сейчас их семья, хоть и сталкивается постоянно с серьезными трудностями, тем не менее очень быстро и неуклонно набирает вес. Причем этот процесс не останавливается ни на минуту. И это притом, что их нынешнее финансовое благосостояние уже давно превысило все предыдущие достижения их семьи в разы. А ощущение у Фирдауса при этом такое, что все это просто капля в море, ступенька в начале долгого подъема.

Эти мысли не укладывались в голове, от них захватывало дух. Но при этом страха не было никакого, только интерес и азарт. Хотелось быть частью этого процесса, участвовать в создании чего-то нового и нужного людям.

— Так, значит новые идеи… То, что нам Павел постоянно предлагает, делают нашу семью всё более и более богатой, несмотря на переезд в совершенно незнакомую нам ранее Италию. Мне кажется, надо всё же каким‑то образом дополнительно его вознаградить и поощрить, — отвлек Фирдауса от размышлений Тарек удивительно созвучными с его мыслями словами. — Да, у него есть двадцать процентов во всех предприятиях, что мы с ним создаем. Но мне кажется, что будет очень уместно подарить ему дополнительно какой‑то хороший подарок. Тем более, Рождество скоро, да и Новый год уже на носу. У вас же в Советском Союзе Рождество празднуют, Дина?

— Рождество только в семейном кругу некоторые празднуют, — ответила свекру Диана. — Оно у нас православное, в начале января вроде бы. Но у нас очень серьёзно празднуют Новый год, с очень даже большим размахом. Так что полностью согласна. Павлу надо подарить какой‑нибудь хороший подарок. Без него, я так понимаю, эта проблема с Сицилией бы не решилась.

— Да что там Сицилия, хотя и это тоже очень ценно, — махнул рукой Тарек. — У него подавляющая часть советов превращается тут же в чистое золото. Вот хотя бы эта идея со швейцарской фирмой, как основой для новой структуры безопасности. Едва Фирдаус мне по телефону всё рассказал, я тут же понял, насколько это хорошая идея. И как она тоже будет приносить нам со временем кучу денег, помимо возможности совершенно бесплатно пользоваться высокопрофессиональными кадрами в сфере безопасности.

Одно дело, когда ты в чужую контору обращаешься по этим вопросам — тут тебе уже как повезёт. А другое дело, когда ты в свою собственную фирму идёшь. Тогда тебе уже заведомо выделят самых лучших профессионалов, оторвав их даже от работы по другим делам. А ситуации самые разные бывают, когда только за счёт этого и можно выкрутиться.

Диана с Фирдаусом в ответ согласно кивнули головами. В последнее время все больше и больше возникало моментов, когда им требовалась помощь опытной службы безопасности. А дальше, по мере роста благосостояния и влиятельности их семьи, все обещало только усиливаться. Так что оба четко понимали ценность такой профессиональной структуры.

— Так, возвращаемся к идее по поводу подарка. Пожалуйста, помогите мне, подскажите, что будет уместно? — привлек их внимание Тарек. — Я всё‑таки в СССР не живу, не знаю всех ваших нюансов.

— Мне проще, — сказала Диана. — Я размеры брата хорошо знаю, как и размеры его жены и детей. Вожу всякую модную одежду — это сейчас отличный подарок, потому что там тяжело что‑то иностранное достать, да и дорого.

— А что подарить от всех нас? Может быть, телефон какой‑нибудь импортный, красивый? Только надо убедиться, что он и в Советском Союзе тоже будет работать, — предложил Тарек.

Диана сначала задумалась над его предложением, но тут же, глянув на часы, охнула:

— Ой, меня уже Мария десять минут дожидается на первом этаже. Может быть, я уже туда побегу? Надо с ней договориться по поводу всех наших последующих выступлений. В сжатом режиме уже будем работать — времени‑то совсем мало до Рождества осталось, когда сплошные выходные везде начнутся. Вы тогда сами обсудите Паше подарок. Уверена, что у вас все хорошо получится, — добавила она, быстро кивнув на прощание мужу и свекру и уже выбегая из кабинета.

Отпустив Диану, мужчины переглянулись, улыбнулись и хотели уже продолжить разговор, но тут появился главный технолог.

— Босс, вы велели вашему сыну показать новые модели чемоданов. Там все готово к показу. Вы с нами пойдете?

Задумчиво посмотрев на Лукку Манчини, Тарек сказал:

— Нет, вы вдвоем идите. Мне тут еще ряд вопросов надо решить.

Фирдаус ушел вместе с главным технологом, а Тарек продолжил размышлять.

«Ну а что, идея‑то в целом неплохая с телефоном. Но это, конечно, не подарок — слишком дёшево обойдётся, даже если самую престижную марку взять».

Но тут ему вдруг в голову пришла неожиданная идея… А что, если телефон сделать из золота? Это будет и красиво, и престижно, и достаточно дорого, чтобы подчеркнуть всю полезность Павла и то, как ценит семья Эль-Хажж его советы.

Тарек просиял и потер в предвкушении руки.

А ведь и в самом деле очень хорошая идея… Золото — это всегда самый лучший подарок. Тем более, сколько этот телефон будет весить? Ну, килограмм, ну, полтора — не так и много. А эффект зато какой. Видно будет, как мы Ивлева уважаем, как нашего делового партнёра.

Определившись с подарком, он решил немедленно отдать поручение, чтобы в одной из ювелирных фирм начали готовить это изделие. А инженеров попросить, чтобы купили самый дорогой телефон, что найдётся, разобрали на части и передали ювелирам те части, которые необходимо из золота отлить, чтоб потом аккуратно всё собрать, начинку не повредив. Думаю, за неделю‑полторы точно сделают. А потом диппочтой очень быстро можно в СССР передать — через ливанское посольство.

Да, Ливан — страна маленькая, все серьёзные люди друг с другом знакомы. Учитывая уровень связей Тарека, ему не сложно было договориться с тем, чтобы очень дорогой подарок диппочтой в СССР приехал. Ясно, что обычным путём его везти — плохая идея. К чему все эти таможенные проблемы, если можно их избежать, воспользовавшись связями в дипломатическом корпусе Ливана?

Италия, Больцано

Диана очень обрадовалась, увидев Марию. Налетела на неё, тут же обняла, поцеловала в щёку — всё, как в Италии принято между близкими друзьями. А потом, улыбнувшись, ещё и пакетик достала из своей сумки.

— Вот, купила тебе, пока в Японии была, скромный сувенир, держи. Не обижайся на меня, что я с мужем в Японию уехала. Надеюсь, всё же по основным пунктам моей программы мы ещё успеем до Рождества все выполнить.

Сувенир на самом деле был достаточно нескромный — золотые серьги с изумрудами, цвет которых, с точки зрения Дианы, очень хорошо подходит к глазам Марии. Да и фирма тоже приличная — одна из самых известных и желанных среди женщин.

Так что Мария, разумеется, подарок оценила. Но при этом почему‑то посмотрела на Диану очень странно.

— Мария, да что с тобой? Ты в порядке вообще? — удивилась Диана.

— Да нет, не обращай внимания. Просто у меня мигрень что‑то с утра разгулялась. Вот никак до сих пор в себя прийти не могу. Спасибо тебе огромное за подарок, серьги невероятно красивые!

— Так, может быть, отложим наши разговоры до завтра? Дело подождёт. Всё равно сегодня мы никуда не поедем уже.

— Нет‑нет, всё хорошо. Нет времени откладывать. Давай сегодня уже всё обсудим, чтобы завтра всякой беготни не было. Если ты с моей программой согласишься, то мы уже часов в одиннадцать выезжать должны в миланский аэропорт, чтобы лететь в Лондон. Там нас очень и очень ждут. Чемоданы на колесиках в Великобритании чрезвычайно популярны. Ясно, что не среди самых богатых — за ними слуги чемоданы таскают, им колёсики ни к чему. Как раз отсутствие колёсиков и подчёркивает их высокий статус. Но там же миллионы потенциальных потребителей, у которых деньги есть, а на слуг не хватает… Вот их ты и будешь очаровывать.

Диана всё же постаралась как можно быстрее провести этот разговор, сочувствуя подруге и наставнице по рекламе, из‑за её головной боли. Минут за пятнадцать они обсудили все дела по предстоящей программе в Лондоне на ближайшие пару дней.

Она снова поцеловала Марию в щёку и убежала, велев пойти прилечь, пока голова не придёт в норму.

Мария растерянно смотрела вслед убежавшей Диане. Она прекрасно поняла, почему они сегодня так быстро закончили деловые переговоры. Та её просто пожалела из‑за её придуманной головной боли.

Посмотрела потом на серьги, которые Диана ей подарила. Шикарный подарок!

Когда она была помоложе, ей, конечно, такие дарили — но только влюблённые в нее до смерти кавалеры. Чисто по дружбе от подруги она никак не рассчитывала получить что‑то вот такое, стоящее очень приличных денег.

Вот и как после этого не почувствовать себя последней сволочью, учитывая, что перед ней поставили задачу посадить Диану в тюрьму?

Москва, квартира Ивлевых

Галия пришла домой, поела и пошла с детьми возиться. А я засел за новую записку для Межуева на основе той информации, что собрал в спецхране. Очень даже вдохновлённо работал. Понравилось мне просто неимоверно то, что уже какой‑то даже доклад на таком важнейшем мероприятии, как Пленум ЦК КПСС, Межуев на основе моих записок делает.

Надо, кстати, завтра в свежей прессе поискать что-нибудь на эту тему как следует. Может быть, там что‑то прямо и будет написано про этот доклад. Пленум есть пленум, там всё очень подробно освещают.

Услышал телефонный звонок, но не обратил внимания. Там как раз Галия рядом. Может быть, ей звонят. Она часто по полчаса на телефоне зависает с подругами, иногда даже, что удивляет, и с Морозовой. Они же в одном кабинете по восемь часов в день сидят на работе, что там еще, казалось бы, можно после работы еще полчаса обсуждать? Но ладно, не мое это дело. Каждый имеет право на своих друзей.

Поскольку меня сразу Галия не позвала к телефону, то я полностью успокоился. Значит, какая‑то очередная её подруга.

Но нет. Спустя пару минут слышу:

— Паша, это твоя сестра, подойди к телефону.

Ну, Диана вряд ли бы стала из-за рубежа звонить. Значит Инна. Интересно, она просто так звонит или уже какой‑то эффект дали те меры, что согласовал с Захаровым и Балдиным? Галия, передавая мне трубку, подняла вверх молча большой палец. Ага, значит, что‑то точно уже есть.

— Паша, привет! — радостным голосом сказала Инна. — Ты не поверишь, что творится! У меня внезапно очень высокий покровитель обнаружился. Высоко причем очень, чуть ли не так, что выше нету. Мне даже фамилию не стали говорить, мол, он не велел…

— Да не может быть! — поразился я, стараясь, чтобы голос звучал понатуральнее.

— А это именно вот так. Нет, ну представляешь? Мы с замдиректором гадали, гадали, но так и не отгадали, с чего вдруг он моей судьбой заинтересовался? У меня только одна версия: может быть, я лечила кого‑то из его родственников, и ему так понравилось, что он за меня похлопотал перед своим высокопоставленным родичем. А это понимаешь, что значит?

— Да, значит, что ты очень хороший врач, — предположил я с лёгкостью.

— Да, всё верно. Я могу гордиться тем, что я очень хороший врач. Потому что чем ещё я могла бы внимание такого серьёзного человека привлечь к себе? Раз он даже выразил пожелание похлопотать о моей карьере?

— И как же, позволь узнать, он решил позаботиться о твоей карьере? — тут же задал я вопрос, которого Инна наверняка от меня ждала.

— Замдиректора сказал, что мне предложили со следующей недели очень серьёзную должность. Буду заместителем заведующего отделением в поликлинике около Лосиноостровского парка. И что здорово — это очень недалеко от работы Петра. Мы можем вместе в обед встречаться и в какую‑нибудь кафешку или столовку ходить.

— Здорово‑то как! — искренне сказал я.

— Да, вот так, представляешь? Я, конечно, заикнулась, что раз ко мне такое внимание оказано, то может быть, мне можно в моём родном институте какую‑то карьеру сделать. Но замдиректора сказал, что никто выбирать мне не даст. Мол, если обратил на тебя внимание вообще такой большой человек, сделав такое щедрое предложение, значит, надо не выкобениваться, а тут же немедленно соглашаться на то, что предложено. Раз уж меня никто к нему не приглашал какие‑то условия согласовывать, где именно я должна и кем работать. И сказал, что, по его опыту, отказ вообще невозможен. Если такого большого человека отказом обидеть, никаких больше повышений никто предлагать тебе никогда не будет. А если он ещё и обидится серьёзно, то как бы и не хуже всё стало.

— А, ну да. Серьёзные люди бывают злопамятные, это правда, — сочувственно сказал я. — Ну, слушай, поздравляю тебя, сестричка! Видишь, вот что значит быть таким хорошим врачом, что такие прекрасные истории случаются. Очень рад, что тебя предложили так хорошо повысить. А то ты ж, наверное, ещё лет пять бы мыкалась на рядовой должности.

— Ну это да, — охотно согласилась Инна. — У нас в институте с этим очень строго. Тут без кандидатской диссертации ни на какое повышение можно и не планировать идти. Ну или если большого стажа нету — лет так пятнадцать, которого у меня, само собой, быть не может. А я кандидатскую писать точно не хочу. Не моё это, абсолютно не моё. Я как гляну на тех коллег, которые этим занимаются… Глаза тусклые, волосы всклокоченные. Такое впечатление, что времени нету даже на то, чтобы причёску элементарную сделать. А защита как проходит… Просто ужасно. Там такие строгости, что только держись! Да, так что останься я у себя, так я и через пять лет вряд ли бы хоть на одну ступенечку вверх смогла бы подняться. А тут сразу — раз! И я большой начальник. Я уже на новое место съездила, с начальством будущим переговорила. Они меня очень радушно там приняли. У меня в подчинении будет десять врачей и двадцать медсестёр, представляешь?

— Да, это большой кусок работы, — сказал я сочувственно.

— Ничего, работы я не боюсь. Но, Паша, и это ещё не всё.

— Как — ещё не всё? Что-то ещё хорошее у тебя случилось? — спросил я с надеждой, что хорошие новости от сестры еще не закончились.

— Да, очень даже хорошая вещь произошла! Пётр мой у себя на работе, в институте своем военном, похвастался, как меня оценили, как повышать будут, и что жена теперь рядом с ним работать будет. Так его уже через несколько часов к себе вызвал подполковник, который у нас распределением жилья заведует. Сказал, что раз такое дело и раз жена рядом с ним практически работать будет, то предлагает получить другую квартиру — прямо неподалёку от института и поликлиники моей новой. Но к поликлинике поближе, а Петру до института минут пятнадцать пешком придётся идти. Но, с другой стороны, он же на велосипеде может ездить — для здоровья. Мотоцикл мне его всё же сильно не нравится…

— Ну здорово, что! — сказал я.

— Дом улучшенной планировки, представляешь? Тоже кирпичный, но вместо одного балкона будет два, и вид из окна — на парк. Представляешь, у нас всегда чистый воздух будет в доме! И этаж четвертый. Не зря Пётр с ним подружился как следует. Всё же кое‑что он у меня соображает.

Вспомнил, улыбнувшись, как толкал Петра на этот шаг. Ну да ладно, Инна об этом уже благополучно забыла, как, возможно, и сам Пётр. Да и я ничего не имею против того, чтобы она своим мужем гордилась, а не братом. Ничего нет хуже, когда мужик в семье постоянно слышит восхваления в адрес другого мужика, пусть даже близкого родственника, и критику в свой. Ну и кто его знает? Может, действительно Пётр, вняв моим наставлениям, станет в будущем гораздо более пробивным, чем сейчас, и Инна им уже заслуженно гордиться будет.

— Правда, — продолжила Инна, — он сказал, что определяться надо вот буквально сейчас, потому что дом пользуется повышенным спросом. Если мы эту квартиру не возьмём, то он её подполковнику одному выделит, тот как раз из Группы советских войск в Германии вернулся в Москву. Но подполковник не из нашего института, так что он предпочёл бы нам эту квартиру отдать. Зачем ему о чужих офицерах заботиться, когда для своих так удачно обстоятельства сложились, что и муж, и жена могут вместе рядом с работой поселиться. Так там ещё и садик новый во дворе вот‑вот достроят. Заселяться нам в январе, а в феврале его уже в строй введут. Так что мы с утра детей будем в ясли и садик отводить и по работам расходиться. Нет, ну представляешь, как всё хорошо сложилось‑то? Я до сих пор поверить во все это не могу.

— Да, даже не представляю. Так обычно только в сказке бывает, — сказал я. — Как же я за вас рад‑то! Вы такие везунчики…

Про наличие рядом садика я, кстати, не подумал, когда Балдину инструкции давал. К счастью, генерал стар и мудр, сам об этом, видимо, подумал, когда поручил кому-то из своих дом выбрать наиболее подходящий, чтобы Инна с Петром и шанса не имели отказаться.

Послушал восторги Инны ещё минут пять. О наших делах она вообще ничего не спросила. Ну, может быть, Галия ей хоть немножко что‑то рассказала.

Наконец сказала, что замёрзла из телефонной будки звонить, и практически тут же положила трубку, сказав:

— Пока, пока! — не дав мне возможности попрощаться в ответ.

Галия весь этот разговор рядышком стояла и от радости приплясывала.

— Представляешь, Паша, всё получилось, получилось, получилось! — воскликнула она, едва я положил трубку на рычаг. — Я как счастливый голос Инки услышала, сразу понадеялась, что так оно и есть. А потом она начала хвастаться, какая она умная и как её повысили. И квартиру прямо рядом с новой работой дали. Ну и сказала, что ей нужно обязательно тебе это рассказать. Вот я тебя и позвала…

— Ну, надо признать, — сказал я, — что все, кого мы задействовали, исполнили свои роли просто безукоризненно. Я, честно говоря, опасался, что что‑нибудь не выйдет у нас. Но нет, глянь-ка, все сработало великолепно.

— Вот же какой ты молодец, что тебе эта идея в голову пришла, — крепко обняла меня Галия, впрочем, продолжая краем глаза присматривать за играющими на ковре в гостиной малышами. Там вообще в гостиной, сейчас была настоящая идиллия. Хоть бери и делай фотографию счастливой молодой семьи с малышами, если нам туда ещё зайти. Тузик дрыхнет на боку под стулом метрах в двух от ковра с малышами. Панда кемарит на телевизоре, уютно свернувшись в клубок… Хотя зачем говорить? Взял фотоаппарат, усадил Галию за малышами на ковер да и сделал несколько фотографий…

И снова зазвонил телефон…

— Смольный, блин, — проворчал я и, отложив фотоаппарат в сторону, пошел снимать трубку.

Славка оказался…

— Ну как у вас дела, дружище? — спросил я его, обрадовавшись.

— Ну что… Ремонт небольшой делаем. Газовщик приходил, а то газом подванивало. Подкрутил все что нужно… Я пару дверей в доме в чувство привел. А, ну и самое главное. Съездили мы по звонку твоего друга в ЗАГС, подали документы. Представляешь, нас распишут в следующую среду!

— Ого, здорово! — сказал я.

— Ты уж поблагодари своего Сатчана от нас, хорошо? — попросил Славка. — а я потом денег заработаю, верну тебе…

— Да не надо, у нас не те отношения, чтобы подарки нужно было дарить, — отмахнулся я. — Может, вот и сделал. Но спасибо большое от вас обязательно передам! С Костяном Брагиным связался по поводу работы?

— Да, за это тоже спасибо, но уже тебе! В пятницу уже выхожу в первый раз в составе отряда шабашить, — сказал друг.

Ну, мы парни, а не девушки, полчаса ни о чем разговаривать не стали. Обменялись информацией, да и закончили разговор. Сразу Сатчана и набрал, надо же спасибо сказать…

Тому явно приятно было, когда я начал его благодарить.

— Да ладно, чем мог, тем помог, — сказал Сатчан. — Кстати говоря, по Артёму этому ничего ещё не слышно? Будет встреча или нет?

— Нет, забегался немножко. Прямо сейчас ему и перезвоню, а потом тебя наберу, — сказал я, положив трубку, задумался.

Да уж… Ну ладно, надо постараться переделать посиделки на даче во что-то деловое, что пользу для Сатчана может принести. Не только же ему мне помогать…

— Павел? — удивился, услышав меня, Артём, — договаривались же ближе к выходным созвониться. Или не получается?

— Да просто у меня есть предложение по изменению формата, — сказал я. — вместо шашлыков на даче посидеть типично мужской компанией, пригласив еще одного человека. Второй секретарь райкома ВЛКСМ в Пролетарском районе, Павел Сатчан. Скоро должен на повышение, кстати, пойти, насколько я слышал. Мало ли, какая-нибудь тема совместная появится полезная для всех участников…

— А у этого Сатчана жена и дети есть? — спросил Артем.

— Есть жена и дочка.

— Ну так пусть просто тогда вместе с вами к нам на дачу приезжают. А там найдём и время, чтобы чисто мужской компанией посидеть.

В общем, на этом и остановились.

Набрал Сатчана, изложил диспозицию. Договорились, что он еще раз все бумаги просмотрит, которые готовили наверх и по поисковым отрядам, и по бессмертному полку. Мало ли удастся с помощью этого Артема что-то все же в дело пустить?

Вспомнил затем, что собирался в детский дом часть своих новеньких книг отвезти. Пошел, сразу отложил в сторону выбранные для этого комплекты, и веревкой перевязал, чтобы не перепутать потом. Ну а затем засел снова работать над очередным докладом для Межуева…

Москва, МИД

— Присаживайтесь, Генрих Маркович, — радушно велел Громыко пришедшему главному редактору «Труда». — Позвольте вам представить Павла Васильевича Сопоткина, моего помощника. Это он вам вчера звонил.

— Здравствуйте, Андрей Андреевич, здравствуйте, Павел Васильевич, — поприветствовал их в ответ Ландер, присаживаясь на указанное ему место напротив министра и его помощника. — А с Павлом Васильевичем мы еще и на прошлой неделе разговаривали…

Наблюдательный министр тут же отметил, что пальцы рук посетителя, положенные на стол, начали мелко дрожать. Словно он очень сильно нервничает.

«Похоже, что он меня боится, — подумал министр. — Ну что же, может, это и к лучшему. Авось это побудит его к большей откровенности».

Как и положено опытному дипломату, пару минут он вёл обычный светский разговор. Обсудили погоду, новости с пленума ЦК КПСС, в частности, выступление на нём Брежнева — естественно, показанное по телевидению и опубликованное во всех газетах, в том числе и в «Труде».

Обычно такой разговор успокаивал его собеседников. Что позволяло, задав какой‑нибудь острый вопрос, застать собеседника врасплох и получить более честный ответ, чем, возможно, он сам рассчитывал дать.

Но, опустив снова взгляд на пальцы Ландера, Громыко увидел, что они по‑прежнему продолжают мелко дрожать, хотя лицо Ландера выглядело гораздо более расслабленным, чем когда тот вошёл в его кабинет. То есть беседа на посторонние темы явно оказала свой успокаивающий эффект…

Только тут Громыко сопоставил эти дрожащие пальцы с синими тенями под глазами Ландера. Так‑то такие тени под глазами в возрасте у многих есть — прежде всего из‑за почек, иногда и из‑за печени, говорят. Могут появиться и просто из-за того, что человек не выспался, а работа очень напряженная. Это же не повод сразу обвинять человека в чём‑то нехорошем. Но в сочетании с дрожащими пальцами вердикт у министра был однозначный: Ландер — явно запойный алкоголик. Не решился выпить перед встречей с ним, чтобы запаха не было — вот у него пальцы теперь и дрожат, потому что организм не получил привычной дозы алкоголя.

«Да уж, — подумал неприязненно министр. — А ведь должность он занимает очень высокую. Сколько там сейчас тираж „Труда“? Миллионов шесть, вроде бы уже, а то и больше, номеров газеты выходит. Это же какое мощное идеологическое воздействие на массы! А руководит, получается, этим деликатнейшим процессом запойный алкоголик. Позвонить, что ли, Демичеву, спросить, как это возможно? Может быть, и стоит… Хотя вряд ли, конечно, у того есть по этому поводу хоть какие-то иллюзии». Ладно, времени свободного времени у министра было, как всегда, немного. Пора было переходить к артподготовке.

— Видел, кстати, Генрих Маркович, статью за вашим авторством с интервью Фиделя Кастро вашему изданию, — добродушно сказал он.

Ландер на провокацию не купился, тут же, натужно растянув губы в улыбке, ответил:

— Ну что вы, Андрей Андреевич, какое же это было интервью? Интервью — это когда мы посылаем кого‑то взять целенаправленно какой‑то материал по согласованию с редакцией. А это была просто беседа Павла Ивлева с главой Кубы на отдыхе. Я помог молодому парню её откорректировать, подчеркнуть правильные моменты. Ясно, что у меня гораздо больше опыта в таких вещах, чтобы и сам Фидель был доволен, и к Ивлеву никаких претензий быть не могло за незрелость статьи.

— Обычная беседа, значит? — спросил помощник Громыко Ландера.

— Да, Павел Васильевич, конечно. Ивлев вначале вовсе и не собирался ничего публиковать по этому поводу. Но я ему сказал, что если такой человек как герой кубинской революции выделил больше сорока минут на то, чтобы с тобой побеседовать, то вполне может быть, что он ожидает, что всему, что он сказал, будет дан какой‑то ход. Только тогда Ивлев осознал, какой ценный материал попал к нему в руки. Фидель Кастро всё же, согласитесь, Андрей Андреевич, — это фигура. И близкий друг СССР к тому же…

«Что‑то он слишком гладко стелет для записного алкоголика, — удивлённо подумал Громыко. — Или я не прав? Это просто у него заболевание какое‑то, потому и пальцы дрожат? Рановато, правда, кажется, не такой серьёзный у него и возраст для совсем уж старческих болезней. Но кто его знает, может просто не повезло…».

— Кстати говоря, а Ивлев вам не рассказывал по поводу других своих моментов в беседе с Фиделем, о которых в статье ничего не упомянуто? — задал он следующий заранее продуманный вопрос.

— А что, были такие моменты? — удивлённо спросил Ландер. — Очень жаль, если так, потому что если молодой человек по своей неопытности про них мне не рассказал, то, возможно, мы упустили какую‑то важную изюминку, которая придала бы этому материалу дополнительные акценты. Очень жаль, если так. Похоже, что мне придётся вызвать его к себе и отчитать за то, что он не всё мне рассказал.

— Нет, что вы, Генрих Маркович, вот этого я точно не имел в виду, — поспешно сказал Громыко. — Просто дошла до нас тут с Кубы кое‑какая интересная информация. Вот я и решил, что вы, как начальник Ивлева, могли бы быть о ней в курсе. Но раз нет, значит нет, ничего страшного. Кстати говоря, когда Павел Васильевич звонил вам и спрашивал по поводу той кубинской путёвки, которой воспользовался Ивлев для того, чтобы посетить Кубу, вы сказали, что такая ему от редакции не выдавалось. Очень жаль, кстати, что такие люди, как вы, работающие на острие идеологического момента, и члены вашей редакции не имеют такой возможности. Но кто знает, может быть, всё изменится в перспективе.

— Согласен с вами, Андрей Андреевич. Возможно, нам стоит обратиться куда‑нибудь в Кремль, где, я так понимаю, Ивлев эту путёвку и получил. Может быть, нам выделят одну или две на следующий год.

«Он точно ничего не знает про те специфические беседы Ивлева с Раулем и Фиделем и про содержание выступления на заседании Совета министров Кубы, — окончательно убедился Громыко. — Не зря же я задавал этот вопрос. Знал бы он про грандиозные планы по посылке в перспективе сотен тысяч советских граждан на Кубу на отдых через Польшу или ГДР, всяко бы хоть как‑то об этом проговорился бы. Но нет. Для него, с совершенной очевидностью, единственный источник такого рода, как говорят в народе, блатной путёвки — это Кремль. Ничего он не знает о новых планах Кубы, появившихся у ее руководства в результате этой поездки Ивлева на территорию этой страны».

Похоже, дальнейшая беседа потеряла смысл. Впрочем, Громыко решил попытаться ещё раз. Он знал из материалов, которые были собраны на Ивлева, что поручителями того в партию выступили Межуев и Захаров — не последние люди в стране, но и не высший эшелон, как сам Громыко. Но мало ли — Ландер знает, кто конкретно за ними стоит.

— Вы знаете, меня в целом порадовало то, как трепетно вы относитесь к молодым кадрам. Взять того же Ивлева… Уму непостижимо, только в Советском Союзе возможно, чтоб в такой крупной газете с тиражом в миллионы экземпляров мог печатать серьёзные обстоятельные статьи парень, которому исполнилось восемнадцать лет. Хотя, в редакцию он же вообще в семнадцатилетнем возрасте пришёл к вам, правильно? Не подскажете, это Захаров или Межуев его порекомендовали?

— Межуев, конечно, — без малейшего колебания ответил Ландер. — Владимир Лазаревич очень заботится о кадровом росте молодёжи. Признаться, когда он посоветовал мне обратить внимание на Ивлева, я, узнав о его возрасте, имел определённый скепсис. Но, как вы сами отметили, как толковый руководитель, который всегда готов дать дорогу молодёжи, разрешил ему показать себя. И он показал себя, да ещё и как. Кстати говоря, это уже потом на радио его приметили. Свой старт журналистской карьеры он начал именно у нас, в «Труде».

«Не знает он ничего про покровителей Ивлева рангом повыше», — с большим сожалением подумал Громыко. — «Да, это оказался совершенно тупиковый путь. Не зря мой помощник был так скептично настроен, когда я выдвинул идею переговорить с Ландером. Ну что же, попробовать надо было, конечно. Всё же предстоит ему пообщаться и лично с этим Ивлевым, судя по всему, не с Межуевым же и Захаровым. Если действительно какие‑то очень серьёзные фигуры разыгрывают важную стратегическую комбинацию, и Межуев или Захаров об этом знают, то они костьми лягут, но не выдадут фамилию того, кто за всем этим стоит из высшего эшелона… Вся надежда на то, что не такой опытный в аппаратных играх молодой человек, может, если умело задать ему соответствующий вопрос с двойным дном, сам не понять, как раскроет мне эту тайну».

Москва, МИД

Отпустив Ландера, министр и помощник, едва за ним закрылась дверь, тут же переглянулись.

— Мне показалось, или он злоупотребляет алкоголем? — спросил помощника Громыко. — Пальцы так характерно тряслись.

— Жёстко пьёт, скорее всего, — согласно кивнул помощник. — Хотя и неплохо соображает. Надо признать, он ловко вывернулся после вашего вопроса про интервью с Фиделем Кастро…

— Да, он очень неплохо, на уровне серьёзного дипломата парировал мой вопрос, — признал Громыко.

— Ну так, с запойными алкоголиками так часто бывает, — махнул рукой помощник Сопоткина. — До какого‑то периода они ещё очень прилично соображают, когда соберутся и сконцентрируются на вопросе. Но никогда не знаешь, в какой момент этот локомотив пойдёт под откос, и унесёт с собой все прицепленные к нему вагоны.

— Да вам романы надо писать, Павел Васильевич, — усмехнулся Громыко.

— Наши служебные записки похлеще многих художественных романов будут, — парировал Сопоткин.

Оба рассмеялись. Затем Громыко снова вернулся к итогам прошедшей беседы.

— Значит, редактор «Труда» знает только про Межуева и Захарова, — подвёл итоги он. — И в какие‑то серьёзные детали по этой кубинской миссии Ивлева он абсолютно не посвящён. И кто мог быть вовлечён во всё это с самого верху, он тоже не знает.

— Соглашусь с вами, — кивнул помощник. — Но логично ожидать, что если он действительно сильно пьет, то люди, знающие об этом, не будут посвящать его во что-то важное. Кстати говоря, вы знали, что Межуев тоже на этом Пленуме выступал?

— Межуев на Пленуме? — удивился Громыко.

— Его выступление не напечатали в газетах, но оно всё же было весьма необычно, — пояснил Сопоткин. — На таком мероприятии и вдруг рядовой, пусть и известный, член КПК ЦК КПСС выступает с докладом вместе с членами Политбюро и министрами СССР…

Сам Громыко, естественно, оба дня на Пленуме присутствовать не мог. Всё же у него не то министерство, где можно сразу два дня пропустить в середине недели. И остальные члены Политбюро, как правило, относились к этому с пониманием.

— Но постойте, Павел Васильевич, я смотрел программу выступлений на Пленуме, и там про Межуева не было ни слова, а он выступал, вы говорите, — припомнил министр иностранных дел.

— Дело в том, что программу печатали недели три назад, и, видимо, решили не перепечатывать из‑за того, что новый доклад появился, — проявил изрядную информированность в вопросе тот.

— Ага, значит это был неожиданный доклад, который заранее не планировался, — тут же оживился Громыко. — Надо проверить, не может ли это быть связано с предполагаемым нами покровителем Ивлева, посредником которого может выступать тот же Межуев… Павел Васильевич, разузнайте, пожалуйста, все, что сможете об этом докладе. Тема, само собой, текст, источники при возможности и самое главное, кто велел такого незначительного персонажа выпустить на высокую трибуну Пленума?

— Да, Андрей Андреевич, непременно сделаю, — кивнул Сопоткин.

Москва

Только когда он вышел из высотки МИД и сел в служебную машину, Ландер полностью успокоился. Вроде все и неплохо прошло, — прикинул он, — получается, зря кубинского посла вообще тревожил. А то, если Фидель сейчас позвонит Громыко и начнёт ругаться из-за меня… Оскандалюсь я тогда, конечно, по полной программе… Ну, правда, я же ясно сказал кубинскому послу, что Фиделю нужно быть просто готовым на случай неприятностей защитить меня. По идее, не должен он вот так внезапно без предварительного сигнала с моей стороны в бой кидаться…

Мысленно он вернулся к другим моментам разговора. Так что получается, Ивлев что‑то не рассказал интересное из того, что у него было в беседе с Фиделем Кастро? — с негодованием подумал Ландер. — И разве так может поступать журналист? Да ещё и такой молодой и неопытный…

Хотя, может, он и сам сплоховал. Надо было сказать ему нести не готовый текст статьи, а текст всей беседы с Фиделем Кастро. Хотя в тот момент ему показалась идея, что Ивлев просто принесёт готовую статью, в которую он поставит и своё имя, очень даже хорошей. Неплохая экономия времени…

Но сделай он иначе — мало ли узнал бы что‑то очень интересное, что Ивлев то ли случайно, то ли специально решил в статью не вставлять. Мог бы сейчас и Громыко того же самого чем‑то удивить.

Правда, Ландер тут же отбросил мысль о том, что он сам в этом виноват, как совершенно глупую. Он же начальник, главный редактор с почти тридцатью годами стажа в журналистике. По умолчанию, если кто‑то и виноват, то это молодой начинающий журналист. Никогда иначе не было ни в одной из редакций, где он работал в молодости. Никогда, скорее всего, и не будет. Есть же, в нашем деле, в конце концов, определённые традиции, — подумал он.

Значит, надо позвонить Ивлеву и сделать ему выволочку, чтобы он в будущем осознавал всю ответственность как журналист «Труда». Чтобы понимал, что необходимо делиться с главным редактором важной информацией. Решено, так и сделаю, — сказал он себе. — Хотя надо всё же поаккуратнее, а то вдруг он Межуеву позвонит и на меня пожалуется…

Так‑то тот вроде бы купился, нормально отреагировал, когда я ему объяснил, почему тогда его не проинформировал по поводу наезда Громыко на Ивлева. Но кто его знает, может быть, всё же что‑то затаил. Нечего его второй раз нервировать, тем более, что по слухам, которые Ландер всегда старательно собирал, Межуев в этом году в фаворе. На Пленуме вон даже выступал…

Положив руки на портфель и решив отбить ритм, Ландер с неудовольствием заметил, как сильно дрожат пальцы.

Ничего, сейчас приеду в редакцию, накачу пару рюмочек, и дрожь тут же и пройдёт, — успокоил он себя. — Правда, привезённый послом Кубы ящик с кубинским ромом скоро уже и закончится. Но ничего, — утешил себя Ландер, — старый, выдержанный армянский коньяк, которого у него полно, сам себя тоже не выпьет.

Италия, Больцано

Тарек велел Диане забежать к нему с самого утра, а не ехать сразу в аэропорт.

Странно, — удивилась Диана, — как будто и так было непонятно, что я не уеду, не повидавшись со своим свекром, не сказав ему «до свидания».

В приёмной у Тарека стояли, а не сидели, хотя стулья были свободны, четверо мужчин в возрасте от двадцати пяти до тридцати пяти лет брутального вида. «Телохранители, — намётанным глазом оценила Диана. — Похоже, парочка из них точно для меня, вместе со мной и с Марией в Лондон полетят, учитывая новые обстоятельства».

Они тоже окинули её оценивающим взглядом. Впрочем, лишнего себе не позволяли.

Был как‑то у Дианы телохранитель в Риме, который присвистнул, впервые увидев её, когда ему давали обязанности по её сопровождению. Она тут же велела его заменить. Ещё ей не хватало сальные взгляды терпеть во время работы! Да и пусть на самом деле работает, высматривая возможные проблемы в ее адрес, а не пялится на неё, раздевая взглядом.

Она зашла в кабинет к Тареку. Тот, улыбнувшись, встал, обнял её, поцеловал в щёку и велел садиться перед его столом.

Вернувшись на своё место за столом, он сказал:

— Так, Дина, там в прихожей ждут четверо твоих телохранителей. Они будут работать по двое. Ну а ночами, когда вы будете у себя в номерах жить, — по двое жить в соседних номерах. Они также озаботятся и технической частью, будут делать проверки на прослушивающие устройства, учитывая твои непростые отношения с французской спецслужбой…

— Так все четверо с нами поедут? — поразилась Диана.

— Да, мы можем позволить себе не экономить на таких вещах. А ведь правильно когда‑то твой брат Павел подымал тему выпуска оборудования, позволяющего обнаруживать «жучков»… К чему всякие люстры развинчивать и под кроватями лазить, если можно просто включить приборчик, пройтись с ним по номеру и тут же понять, есть в нём вообще «жучки» или их нет?

— Мой брат предлагал такую идею? — поразилась Диана.

— Да, уже давно. Со всеми этими новомодными техническими штуками он прекрасно дружит, — пояснил Тарек. — Деньги у нас теперь есть, так что, наверное, надо создать всё же группу инженеров, чтобы начали работу над этим проектом. Зарегистрируем её на нашу новую швейцарскую охранную структуру — «Эгида Секьюрити». Да, точно, хорошая же идея… Ну а пока что…

Нажав кнопку на селекторе, он сказал секретарше:

— Беттина, пригласите, пожалуйста, ко мне телохранителей.

Четверо молодых людей зашли в кабинет. Тарек представил их по именам Диане, потом сказал:

— Но про тебя они и так довольно много знают, как и про то, что у тебя могут быть неприятности с французами специфического толка.

— А что касается Фирдауса? — спросила Диана. — У него будут свои телохранители?

— Да, двое. Думаю, этого будет достаточно, — сказал Тарек. — Ну всё, беги, собирайся. Выезжать достаточно скоро уже надо.

Диана с телохранителями ушли, а Тарек подумал, интересно, как скоро французская спецслужба отцепится от Дианы, поняв, что она никакая не агент КГБ. «Насмотрелись американских фильмов про супершпионов из Советского Союза. Идиоты! Смотрели бы лучше собственные отечественные фильмы, а не продукцию Голливуда — может, поумнее были бы».

Москва, квартира Ивлевых

Часов в десять утра мне Сатчан позвонил.

— Слушай, завтра у нас снова появились желающие твою очередную лекцию послушать на заводе «Полёт», — сообщил он мне. — Как, найдётся у тебя тема подходящая? Может, про Кубу что‑нибудь там расскажешь людям дополнительно?

— Ну почему нет, смогу, конечно, — ответил я.

— Ну вот и прекрасно. Мне там сказали, кстати, что ты свои книги сам забрал. Ну, значит, хоть раз по этому поводу нам тревожиться не придётся.

Поговорили еще пару минут и попрощались.

Так, значит завтра у нас совещание группировки. А я ещё на две точки своих так и не съездил. Забегался со всеми этими делами.

Значит, сразу после Верховного Совета и радио еду туда. Пообедать ещё надо успеть в промежутке… А если вдруг пару часов свободных останется, спецхрану их посвящу. А то что‑то ритм жизни стал такой насыщенный, что лучше заранее для следующего доклада для Межуева подстраховаться с материалами…

Быстро добрался до Верховного Совета. Отдав обе копии доклада, сразу же забежал ещё и в Комитет по защите мира. А то Костян мне, когда с ним общались, намекнул, что Ильдар, узнав, что я заходил, когда его не было, очень расстроился, что я его не застал.

Ну что же, решил заскочить тогда и поздороваться. Всё же он за моими парнями присматривает, так что надо с ним хорошие отношения поддерживать и дальше.

В этот раз Ильдар был на месте, очень мне обрадовался, как и булочкам, которые я принёс с собой из буфета. Я туда специально забежал, а то с него сталось бы Марка отправить в буфет за мучным, а мне такого уважаемого человека, которому я искренне симпатизирую, гонять по буфетам, конечно же, не хотелось бы.

Буквально пару минут расспросив меня по поводу того, как я съездил на Кубу, Ильдар сказал, что видел уже мою статью с интервью Фиделя Кастро.

Я на всякий случай, правда, тоже сказал:

— Это было не интервью, а просто беседа, которую по возвращении мне велели сделать всё‑таки в формате интервью.

Но его этот момент совсем не интересовал. Он тут же перешёл к наболевшему вопросу о том, что надо бы очередной выезд группы молодёжного общественного контроля куда‑нибудь организовать.

— Уж больно хорошо начальство реагировало на предыдущие выезды и отчёты по ним, — многозначительно взглянув на меня, сказал он.

Вспомнив, что у меня имеется еще одно письмо на подходящую для проверки тему, пообещал посмотреть, что у меня там есть, и в течение недели ему об этом сообщить.

Спешить особо не буду. Чем позже передам ему эту информацию, тем позже начнём по ней действовать. И тем позже понадобится какая‑нибудь новая тема для проверки. А то ему же всегда мало… Вот же карьерист завзятый… Видит, что это направление так начальству зашло, и спешит как можно больше рейдов провести общественного контроля…

Поехал на радио. Там с Николаевым отработали ударно. Сработались мы с ним, конечно, уже великолепно, с полуслова друг друга понимаем.

Он меня в этот раз даже поблагодарил за то, что я нормально отношусь к тому, что он меня перебивает периодически, чтобы свои пять копеек вставить. Сказал, что некоторые маститые граждане, в особенности всякие почётные академики, очень негативно на это реагируют.

А ведь если у него ни слова не прозвучит в передаче, кроме вступления и завершения, начальство же не поймёт, чем он вообще занимался на ней, пожаловался он мне. И сказал, что очень рад, что со мной никогда никаких проблем с этим не возникает.

Я ему в ответ тоже заслуженный комплимент сделал, что он обычно всё по делу говорит, не какую‑нибудь там ерунду несёт. Тем более я прекрасно понимаю специфику работы на радио ведущего передач, и что молчать ему противопоказано, даже если кто-то на передаче прямо соловьём заливается так, что заслушаешься…

В этот раз Николаев, кстати, действительно неплохо подготовился по всем трём темам, так что отработали одной командой без единого затыка.

Только между второй и третьей передачей пришлось побольше перерыв сделать, а то у меня голос начал уставать. Так это ещё хорошо, что я на машине на радио приехал. А если бы ещё подышал морозным воздухом, пользуясь общественным транспортом, то не факт, что голос бы достаточно восстановился после второй передачи, чтобы третью красиво записать, а не переносить её на другой раз.

Ещё он меня малиновым вареньем угостил, с гордостью сказав, что это его мама варит. Похвалил варенье. Спросил также, варит ли его мама земляничное. Он намёк понял, с улыбкой пообещал на следующую нашу встречу и земляничного варенья принести баночку.

Закончили записывать передачи с Николаевым. И тут же Латышева к нам заглянула:

— Ой, Павел, не хотела вам мешать, но и боялась упустить. А то ж там уже два мешка писем скопилось, которые в ваш адрес прислали.

Вспомнил, что меня как раз и Гусев по этому поводу спрашивал. Так что, конечно, тут же пошёл за ней и забрал эти самые два мешка. Да, комсомолкам в МГУ из группы Гусева по разбору писем тут надолго хватит материала…

Решил, что письма Гусеву в четверг уже закину. А то сейчас к нему заедем — и не факт, что успею ещё хоть на одно предприятие заехать тоже. Мало ли, у него какая‑то беседа ко мне имеется.

Да и друзей могу встретить. Дело приятное, конечно, но, учитывая, сколько с ними не виделись, обязательно придётся в столовку идти, взять там кофе со сладким, да поболтать как минимум часик. Нет, этим тоже завтра займусь. Сегодня со временем большая напряжёнка.

Да и, кстати говоря, к Гусеву мне лучше ехать после того, как я с Захаровым по поводу него переговорю, и он подтвердит, что именно от него сигнал поступил о происках парторга МГУ. Если так оно и есть, то надо будет занести ему какой‑нибудь хороший презент. Он явно будет этого ожидать.

В очередной раз вспомнил про ящик с элитным кубинским ромом от кубинского посла. Да, хорошо, что подарок у меня уже тоже на примете имеется.

Успел съездить на оба предприятия, и даже пообедать между этими поездками. Оба раза без звонка приехал, поговорил с директорами, и с главбухами, и с главными инженерами. Опять же, главбухи и главные инженеры меня интересовали с той же самой точки зрения: годятся ли они на то, чтобы предложить им работать на Захарова по другим предприятиям?

Всё же пришёл к выводу, что надо пока что остановиться на тех кандидатурах, которых я уже выбрал. Вот если с ними что‑то не получится, тогда и буду разыскивать запасных.

Но на спецхран сил уже не осталось. Как-то вымотался не на шутку от такого графика. Да и три передачи на радио много сил выпили, это только кажется со стороны, что сидишь в комфортной позе и просто болтаешь. Попробовал бы кто вот так полтора часа «поболтать», зная, что потом десятки миллионов людей твой голос услышат. А также и глупость твою заметят, если, не подумавши, что-то не так ляпнешь…

Так что поехал домой…

Захожу в квартиру, а Валентина Никаноровна и говорит мне уважительно:

— Павел, а вам лично главный редактор «Труда» звонил. Ландер Генрих Маркович. Велел ему перезвонить, как только вы появитесь. Сказал, что сегодня до семи вечера будет на работе.

Глянул на часы. Ну да, ещё вполне себе вписываюсь. Интересно только, что там у него за вопрос…

Снял с холодильника записку, на которой Валентина Никаноровна для меня заботливо и телефон Ландера записала.

Впрочем, конечно, это оказался телефон его секретарши, которая, видимо, предупреждённая главным редактором, тут же переключила связь на него. Ну, этот-то телефон у меня и самого в блокнотике имеется…

— Павел, здравствуй! А как так вышло, что я от Громыко узнаю, что ты мне не всё из своих разговоров с Фиделем пересказал? — сказал Ландер полным негодования голосом. — Он, понимаешь, выглядел очень разочарованным, что человек такого уровня, как я, ничего об этом не знает.

Показалось мне сразу, что голос у него также какой-то странный… Как-то он не четко слова выговаривает… Вот же бухарик… Накидался к концу рабочего дня.

Но гораздо больше меня заинтересовал смысл им сказанного. Есть чему удивиться… Получается, Ландер с Громыко беседовал. И вряд ли они, конечно, случайно где‑то пересеклись. Хотя, может быть, на Пленуме вчера это произошло… Громыко, как член Политбюро, вполне мог там присутствовать. Возможно, даже и должен.

А Ландер вполне возможно, чтобы лишний раз посветиться в высоком кругу чиновников, самого себя туда репортёром от газеты «Труд» отправил. Ну да, логично же, в принципе. Вполне нормальные повадки для высокопоставленного человека, которому очень нравится его должность, и он хочет и дальше за собой ее сохранить…

Что же выходит… Что Громыко, получается, ко мне интерес сохранил самый непосредственный, раз именно обо мне с Ландером беседовал. Может ли быть так, что Макаров после разговора со мной, выйдя на работу, тут же побежал к шефу, да и рассказал всё то, что мы с ним на даче обсуждали? Вполне может быть. Он же в МИДе работает. Это его обязанность — новости шефу докладывать…

Ну а может быть, Громыко и сам где‑то ещё узнал, чем именно я на Кубе занимался помимо того, что отдыхал и отбивался от вербовки со стороны ГРУ. Ну да, он же министр иностранных дел, и в его распоряжении есть такая интересная структура, как посольство Советского Союза на Кубе. Так что нечего даже и гадать, где он мог информацию получить. И сказать со знанием дела, что главный редактор «Труда» не в курсе, что его журналист на Кубе с руководством страны обсуждал…

Правда, с какой целью он это Ландеру сказал? Чтобы тот вот так на меня наехал? Может, самому неохота этим заниматься, мол, из пушки по воробьям не стреляют? Так пусть главный редактор мне разнос и устроит вместо министра?

Но что же Ландеру‑то ответить? Идея пришла в голову неординарная, но веселая, и я, повинуясь интуиции, решил ее и использовать… Он же там навеселе сидит в редакции, почему бы и мне не позабавиться?

— Вообще‑то, Генрих Маркович, мы с ним о женщинах говорили.

— О женщинах? — удивлённо переспросил меня Ландер.

— Ну, о том, кто предпочитает каких именно — блондинок или брюнеток, к примеру. Но сами понимаете, как джентльмен, я не имею права ничего цитировать из того, что команданте на эту тему говорил. Это была совсем уж личная беседа. И предполагаю, что вам и миллионам советских читателей, которые очень уважают газету «Труд», совершенно не интересны мои или Кастро личные предпочтения в отношении как блондинок, так и брюнеток, как советских, так и заграничных.

Ну да, время-то советское… Нужно печатать факты, да вдохновлять массы идеологически на подвиг. А вот в девяностых годах газеты только что-то именно вот такое и начнет интересовать. «Клубничка»? Берем! А еще есть?

Как я и надеялся, такой неординарный ход напрочь выбил подвыпившего главного редактора из седла. Всякое желание наказать меня или отругать испарилось, когда он такое услышал…

— Ясно, — растерянно сказал Ландер. — И это всё, в принципе?

— Всё. Если то, что мы с Фиделем обсуждали, взглядом окинуть, — сказал я туманно. — Самые разные темы мы ещё с его братом Раулем обсуждали. И потом ещё, когда меня в Совет министров Кубы выступать пригласили. Но, согласитесь, Генрих Маркович, к теме нашей статьи, которая вышла, это всё не имело абсолютно никакого отношения. Это же совсем другая была бы статья. Что‑то я не уверен, что читателям «Труда» была бы интересна отдельная статья по проблемам в экономике Кубы в связи с американской блокадой и методам их преодоления. Они и так чуть ли не раз в неделю слышат об этой блокаде и очень негативных её последствиях для граждан Кубы.

— Не, ну с этим я согласен, — пробурчал Ландер. — Ладно, сомневаюсь, конечно, что именно это могло бы заинтересовать Громыко. Хорошо тогда… Но всё же ты в следующий раз мне абсолютно всё рассказывай. Хоть бы он там даже похабный анекдот рассказал бы. Я тоже должен знать это — на случай, если он интересным окажется.

Ничего не пообещал. Сказал лишь, что я понял то, что он мне сказал. Но он тоже, как бы, понял, что такой ответ означает.

На этом мы попрощались.

'Уже полторы недели, как я с той Кубы приехал. Уже и сам начинаю забывать, что вообще на ней был. Что же все не успокаиваются по этому поводу? — подумал я. — Ну, допустим, начнёт Куба что‑то из того, что я ей рекомендовал, продвигать на всех уровнях. Так это же реально полезная идеи. Та же самая корпорация с советскими товарами может дать серьёзные валютные поступления тем социалистическим странам, которые посредством её будут свою продукцию продавать за рубеж.

Ну или построят кубинцы несколько кондитерских заводов… Там же не такой масштаб будет, чтобы вообще кого‑то этим задеть — что в таких крупных экономиках, как Польша или Чехословакия, что тем более в огромном Советском Союзе. Да и никто сейчас не против в Москве против строительства конкурирующих заводов у дружественных стран. Про конкуренцию в классическом плане XXI века между рыночными странами никто и не думает, потому что страны‑то совсем не рыночные.

Вон как мне Межуев радостно рассказывал полгода назад примерно, что идеи из моих докладов хотят где‑то — то ли в Польше, то ли в Чехословакии — реализовать. Его это только радовало искренне.

Такие уж сейчас странные времена… Москва щедрой рукой раскидывает всё ещё дефицитную иностранную валюту — не то что в социалистические страны СЭВ, но и в ту же самую Африку, едва там объявляют о намерении начать двигаться по социалистическому пути.

Часто, конечно, вообще никакого движения нету, кроме внешних символов. Но всё равно же Москве приятно, что престиж СССР так велик, что в самой Африке, расположенной у чёрта на рогах, пытаются следовать советской модели.

Пожав плечами, махнул рукой и выкинул все эти размышления из головы. У меня и своих дел вполне хватает. Подумал, что после похода в ЗАГС надо на выходные, несмотря на всю нелюбовь Славки и Эммы к дорогим подаркам, снять-таки им номер в какой-нибудь приличной гостинице по случаю регистрации брака. Объясню им, что точно также сделал при бракосочетании Светки Герасимович. Может, тогда не будут злиться. Но если все же пойдут на принцип и откажутся категорически, то чтобы номер не пропадал, мы с Галией в него закатимся на выходные…

Москва, дом Ивлевых

Минут через пятнадцать позвонил Балдин:

— Паша, привет. Надеюсь, ты не передумал ещё ту статью, про которую мне говорил, про советских миротворцев, писать для «Труда»?

— Я не то что не передумал, Эдуард Тимофеевич, я практически её уже написал. Жду только цитаты от вас. Конечно, если вам разрешили что‑то по этому поводу сказать…

— Да нет, как я и предполагал, по роду войск я никак не вышел для того, чтобы меня цитировать в такого рода публикации. Но моё начальство дальше твою просьбу передало. Короче, из Министерства обороны тебе будет звонить адъютант министра обороны — сразу, как они подберут подходящую цитату для этой статьи.

— Ясно, — сказал я. — Хорошо. Жалко, конечно, мне хотелось именно вашей карьере поспособствовать.

— Да у меня, Паша, по этому поводу грех вообще жаловаться, — как‑то очень даже с многообещающей интонацией сказал Балдин. — Но за намерение спасибо большое. Ну ладно, дел много. Всего доброго!

Попрощался с генералом. По телефону благодарить за помощь с Инной не стал, не телефонная тема. При личной встрече уже это сделаю…

И задумался, конечно. Прозвучали слова Балдина определенно так, словно он знает, что его что‑то очень хорошее по службе ожидает… Но мне не говорит, чтобы не сглазить. Или вообще не положено трепаться по таким поводам с посторонними…

Ну что же, буду только рад, если так. По идее, учитывая его возраст, из Москвы его вряд ли куда‑нибудь отправят за рубеж, к примеру. А вот по Союзу, конечно, могут…

Хотя, если бы Балдин что‑нибудь такого ожидал, вряд ли он бы так радовался…

Для меня, конечно, это тоже имело важное значение. Потому как, если Балдина куда‑то из Москвы отправят в другой город, очень остро встанет вопрос дальнейших действий Валентины Никаноровны. Как няня она меня полностью устраивает. Да, деньги плачу большие, но она стоит этих денег — работает четко, никаких глупостей в отношении детей, как было у предыдущей няньки, себе не позволяет.

Ну и рассчитываю на то, что, как только дети постарше станут, она же их учить наверняка начнёт много чему, что сама знает и умеет. Тут и этикет, и знание иностранных языков — ничего из этого лишним не будет.

Но только в том случае, если ее генерал, которого куда-нибудь переведут, с собой не заберет… Отношения, на мой взгляд, у них далеко зашли уже, вполне могут счесть это поводом оформить отношения уже официально, и жить уже вместе по новому месту службы Балдина…

Вернувшись в кабинет, решил заняться доработкой своей статьи. Зря это сделал. Потому как только на стул опустился, как раздался следующий звонок. И он оказался связан с предупреждением Балдина.

— Добрый вечер, это журналист газеты «Труд» Павел Тарасович Ивлев? — услышал я жёсткий мужской голос.

— Совершенно верно, — подтвердил я.

— Это адъютант министра обороны, полковник Егоров Василий Сергеевич. Тут нам из штаба ВВС сообщили, что вы статью по миротворчеству пишете. И хотели бы процитировать министра обороны.

«Вот они даже как сформулировали в штабе ВВС… Молодцы, умеют подлизываться к начальству», — подумал я, но подтвердил, что, мол, так оно и есть.

— Прекрасно, — сказал полковник. — Не могли бы вы подъехать завтра с утра в Министерство обороны? Вас проведут ко мне, и мы сразу решим этот вопрос.

— Да, конечно, — сказал я.

Ну вот, теперь я точно знаю, как проведу утро следующего дня. С визита в Министерство обороны СССР. Кто его знает, может и в кабинет к министру самому заведут. А он ведь уже с этого года и член Политбюро… Ну что сказать, сам напросился. Правда, всего лишь хотел Балдину помочь, а вон оно как все завертелось…

Пошёл сразу к шкафу со своей одеждой, чтобы проверить, все ли готово на завтра.

Эх, это уже не Куба, где я специально на встречу с послом Советского Союза в ресторан пришёл без галстука. Тогда имел право — я на отдыхе был. И мне также нужно было показать, что я уверенно себя чувствую.

Ну а когда я в Москве, и я могу попасть на глаза члену Политбюро, то одеваться надо по максимальному стандарту.

Значит, нужен костюм черного цвета, свежая сорочка и не слишком яркий галстук. Тем более что, чем ты моложе, тем выше требования к тщательности твоего внешнего вида. Это уже какой-нибудь заместитель министра может себе позволить небрежность в одежде, так он заслужил, статусный человек…

Нашел все нужное. С утра, после интенсивной пробежки с Тузиком и нескольких подходов с гантелями, приму душ, побреюсь. И после этого буду готов выдвигаться хоть через пять минут.

Италия, Больцано

Дверь отворилась без стука, и в кабинет вошёл Фирдаус. Тарек не удивился: от сына он и не требовал соблюдения тех процедур, которые действовали в отношении подчинённых.

Сын выглядел взволнованным, так что он тут же встревоженно его спросил:

— Что‑то случилось, сынок?

— Да… Сложно сказать, — удивлённым голосом ответил он. — Я ж тебе рассказывал, что мы на Кубе обсуждали с Пашей моё предложение работать с кубинцами. Но он сказал, что будет хлопотать за меня перед ними только в том случае, если у меня будет готово проработанное предложение. Чтобы ясно было, какой именно бизнес я должен вести с Кубой и в чём его выгода?

Я пока, учитывая, что у меня просто и времени не было — мы сразу в Японию полетели, а потом сюда, и я только в себя чуть‑чуть пришёл сейчас после перелёта, естественно, ничего вообще не делал по этому поводу.

А сейчас мне позвонили из кубинского консульства в Италии и попросили заглянуть к ним. Якобы у них есть предложение по экономическому сотрудничеству. Вот и что мне теперь думать?

— Ну, похоже, что Ивлев нашёл какую‑то возможность раньше по поводу тебя кубинцам заикнуться, — пожал плечами Тарек. — Ну а что ещё думать? Видимо, возникла какая‑то исключительно благоприятная возможность для этого. Значит, съезди в это консульство и переговори. Мало ли что они предложат интересное… Главное, не спеши ни на что соглашаться. Сначала надо убедиться, что нам с этого какая-то выгода вообще будет…

Завидово

Фидель Кастро не очень любил русскую баню. Всё же жарковато ему в ней было. Но после охоты зимой, которую он не любил гораздо больше, — баня уже показалась очень даже неплохой идеей.

Долго он там, конечно, не продержался. Согрел как следует промёрзшие кости — и уже хорошо. Так что отправился пить квас в предбанник, где ему компанию составил Косыгин.

А минут через пять из бани вылез довольный, распаренный Брежнев. Подождав, когда тот залпом осушит пол-литровую кружку клюквенного морса, который ему тоже нравился, но меньше, чем квас, Фидель тут же сказал, даже не посмотрев на своего переводчика, поскольку знал, что тот всё переведёт полностью, едва он закончит говорить:

— А у меня к вам, друзья, есть несколько идей по поводу дальнейшего развития нашего сотрудничества. Считаю, что пришла пора нам перейти к подлинной социалистической кооперации. Есть у меня несколько идей по этому поводу, которые я согласовал с Раулем и нашим Советом министров. Они их полностью поддерживают.

Выслушав переводчика, Леонид заинтересованно кивнул, показывая, что готов слушать. И Фидель продолжил, время от времени во время своей речи посматривая и на Косыгина тоже. Да, Леонид главный, но без одобрения Косыгина ничего в области экономики он делать не будет. Так что нужно оказать должное уважение и председателю Совета министров СССР, чтобы он потом, обидевшись, не начал ставить палки в колёса.

Впрочем, как правильно разговаривать с людьми, чтобы получить от них нужный результат, Фиделя учить не надо было. Он сам мог бы многих научить этому.

— Как насчёт того, чтобы дать как можно большему количеству советских граждан возможность отдыхать на великолепных кубинских курортах? У нас же почти круглый год, за исключением сезона ураганов, великолепная погода. У вас тут вон снег лежит — десять сантиметров, а на Кубе сегодня плюс двадцать восемь, и вода лишь немного холоднее этой цифры.

Дослушав переводчика, Леонид ответил. И уже его переводчик сказал на испанском:

— Дело‑то хорошее, конечно. Но мы же уже как‑то рассматривали этот вопрос, и вряд ли с тех пор ситуация изменилась. Из Москвы до вас ни один самолёт не долетит.

— Пассажирский из Москвы, конечно, — ответил Фидель, который и сам долетел сюда с пересадкой в Берлине. — Но в условиях подлинной социалистической кооперации стран СЭВ между собой это незначительное препятствие. Ваш Ил‑62 может доставлять советских туристов на Кубу с территории ГДР или Польши, используя аэродромы на побережье Балтийского моря, а советские туристы, я думаю, будут только рады посетить ещё на пару дней и саму Польшу или ГДР тоже — перед тем, как отправиться на Кубу на отдых. Ну, до Польши или ГДР их можно ввезти автобусами или поездами, что обойдётся значительно дешевле, чем устраивать дополнительный самолётный рейс. Понимаешь, Леонид, мы конфисковали у американцев туристическую инфраструктуру, выстроенную, чтобы принимать миллионы туристов каждый год. А туристов из‑за американской блокады практически‑то и нет. Всё это ветшает, и лет через пять полностью придёт в негодность. Но если появятся туристы, то мы сможем не только сохранить, но и обновить этот гостиничный фонд на побережье Кубы. Так что вы на это скажете, друзья? И кстати говоря, может быть, нам задействовать ещё и советские профсоюзы, которые распределяют путёвки передовикам производства и самым заслуженным людям предприятий?

Брежнев с Косыгиным переглянулись. Косыгин сказал:

— Почему бы и нет?

И Брежнев кивнул.

Вдохновлённый хотя бы тем, что ему не отказали сразу, Фидель перешёл к следующему вопросу — по поводу создания единой корпорации, которая будет продавать за рубежом в тысячах магазинов товары из социалистических стран. А затем поднял еще и вопрос о том, что надо бы укреплять связи между молодежью СССР и Кубы, предложив кубинским комсомольцам поучаствовать в работе советских отрядов поисковиков-комсомольцев, которые останки воинов советской армии, погибших в Великой отечественной войне, ищут для торжественного захоронения…

Генсек слушал его с нарастающим недоумением. Корпорация торговая еще ладно, хоть это и сюрприз тоже… Но Брежнев понятия не имел, что в СССР имеются вот такие отряды поисковиков-комсомольцев… Правда, Фиделю об этом говорить не стал. И Косыгин тоже по этому поводу промолчал, хотя генсек заметил по его лицу, что и для него тоже это открытие. Сначала надо разобраться, а то может и правда, советский комсомол вот такое вот затеял, а они, старые деды, запамятовали… Неудобно получится, если начать опровергать. Тем более дело-то разумное, миллионы погибших солдат и офицеров остались в полях лежать незахороненными… Леонид Ильич вспомнил, как сам с Малой земли чудом живым вернулся… Жарко там было, очень жарко… А ведь мог остаться там в каком-нибудь засыпанном взрывом окопе. И числиться до сих пор пропавшим без вести…

Москва, квартира Ивлевых

В следующий раз телефон зазвонил всего минут через пять. Я как раз только от одежного шкафа и отошел. И пошёл на кухню чаек поставить, а то вот-вот Галия вернется с работы. Снял трубку.

— Добрый день, это Павел Тарасович Ивлев? — спросили меня мужским голосом. Полным достоинства голосом, кстати. Видно, что человек себя уважает… Явно кто-то серьезный мне звонит… Впрочем, сегодня вечером мне не привыкать. Балдин хоть и генерал, но полковник, что в адъютантах у министра обороны, все равно как бы не повлиятельней его будет…

— Добрый день. Да, всё верно, это я, — ответил я.

— С вами говорит Павел Васильевич Сопоткин, помощник министра иностранных дел Андрея Андреевича Громыко. Министр хотел бы с вами встретиться. Если можно, то завтра с самого утра.

Ну, Громыко я немного задолжал за весь этот спектакль на Кубе, так что не в моих интересах тянуть с этой встречей, раз она ему понадобилась. Тем более время с утра как раз есть, хоть и не с самого.

— Могу быть у вас в министерстве утром, но не раньше десяти тридцати утра. — сказал я. — Дело в том, что утром уже назначена встреча в министерстве обороны, и у меня нет телефона, по которому я мог бы перезвонить и ее перенести.

— Десять тридцать тоже устроит. — без малейшей тени раздражения в голосе ответил мне помощник министра. — За пять минут до этого срока вас будет ждать наш сотрудник на посту охраны с пропуском. Он проведёт вас к приёмной министра.

На этом попрощались.

Ну что же, всё логично. Сначала Ландера вызвали к Громыко. Убедились, наверное, что ни черта он не знает про всю эту мою кубинскую авантюру. А вот теперь созрели уже и до того, чтобы меня к себе вызвать.

В принципе, ничего особенно страшного. Громыко всё же дипломат. Скорее всего, будем играть в слова. Он будет пытаться узнать у меня как можно больше всего. Я буду пытаться рассказать всё ему не в большем объёме, чем Макарову.

Да, так и надо сделать, исходя из вероятности, что Макаров с ним уже переговорил. Так что мне от той версии отступать нельзя — ни на сантиметр.

С членами Политбюро я ещё ни разу не общался. Было даже интересно, как всё это будет выглядеть. Тем более завтра есть шанс еще и с другим повидаться, маршалом Гречко… Он, кстати, как и Громыко, тоже Андрей…

Ну и, само собой, то, что для меня Громыко — это один из самых позитивных персонажей семидесятых, тоже имеет большое значение. Пожалуй, кроме него в этом времени хотел бы ещё с Машеровым пообщаться. Ну и, возможно, с Косыгиным.

Как ни странно, учитывая, что генсек сейчас — Брежнев, с Брежневым я бы разговаривать не хотел. Не нравилась мне определённая половинчатость его решений.

Да, экономика сейчас достаточно шустро развивается. Но накапливаются противоречия, растёт дефицит. Много делается хорошего для людей, но ничего не делается для того, чтобы остановить нарастающие с каждым годом негативные тенденции, которые дадут результат уже в восьмидесятых. Человек не позаботился даже подготовить себе на смену достойного преемника лет на двадцать моложе, чтобы заботился как следует об СССР после его смерти…

Ну и по частностям тоже не фонтан. Та же идеологическая работа всё больше скатывается в профанацию, комсомол и коммунисты все больше не верят в идеалы СССР. А Суслов, неспособный меняться и адекватно общаться с молодёжью, имеет чрезмерно большое влияние при Брежневе на все культурные и идеологические процессы страны. И Леонида Ильича это полностью устраивает. На его-то век хватит.

А дальше что получается? Трава не расти?

В общем, отношение к Брежневу у меня достаточно неоднозначное. Много хорошего при нём для советских людей сделано, и ещё будет сделано. Но стратегического предвидения и желания выявлять нарастающие проблемы и бороться с ними я тоже в нём не вижу. Человек, который обожает компромиссы, вот он кто. И возможно этого бы и хватило, не будь у СССР борьба не на жизнь, а на смерть с Западом, который только и делает, что ищет слабину, которую можно против нас использовать…

Москва, квартира Ивлевых

Галия пришла с работы. Не стал ей ничего рассказывать про завтрашние визиты. Отпустили няню, занялись домашними хлопотами. Часов в семь неожиданно раздался звонок в дверь. Резкий такой, каким к нам только люди, редко у нас бывающие, и звонят…

— Странно, вроде никого не ждем? — вопросительно посмотрел я на жену, вставая с дивана и идя открывать.

— Ой, это же Семен Денисович Шапляков, — подхватилась Галия. — Я ему позвонила с работы, про журналы итальянские сказала, что Диана нам перед Кубой привезла. Он предложил сразу, что сам к нам вечером заедет домой. А я забегалась и забыла. Неудобно-то как…

— Ничего, все в порядке, мы же дома, — улыбнулся я жене. — Ставь чайник пока, остыл уже.

Открыл дверь. На площадке, действительно, стоял немного смущенный Шапляков.

— Здравствуйте, Павел, — доброжелательно поздоровался он, — извините, что поздновато к вам заглянул, но Галия сказала, что не помешаю.

— Конечно не помешаете, Семен Денисович, проходите, пожалуйста, — пригласил я гостя в квартиру, пожимая ему руку. — Мы вам всегда рады.

В прихожую выскочила жена, и тут же радостно поприветствовала режиссера. Я, воспользовавшись моментом, метнулся в комнату и притащил журналы. А то знаю я эти посиделки с творческими людьми. Заболтаемся и забудем потом вообще, за чем вообще гость приходил. А вежливый и культурный человек может и постесняться напомнить… Не знаю, как там на съёмочной площадке, может, там Шапляков и гоняет всех в хвост и гриву, как Галия рассказывает, но у нас в гостях он очень робко себя ведет…

— Спасибо вам огромное! — искренне поблагодарил нас режиссер, с горящими глазами прижимая к груди очередную партию журналов, что снова получил от нас. — От всей души.

— Да что вы, нам не трудно, — махнул я рукой. — Пойдемте лучше чайку попьем. Давно не виделись.

Шапляков вытащил из портфеля бутылку коньяка и пакет с конфетами «Мишка на полянке» и вручил Галие.

— Это к чаю, — подмигнул он нам, усмехнувшись.

Пошли тут же на кухню. Быстренько с женой сообразили на стол.

Режиссер, уже видевший в «Труде» статью про Фиделя, с живейшим интересом начал расспрашивать нас и про отдых на Кубе, и про то, как я умудрился с кубинским лидером пообщаться. Рассказал ему в общих чертах эту историю, не вдаваясь в подробности, а потом жене перекинул в беседе «эстафетную палочку», и она с удовольствием начала делиться впечатлениями от отдыха на тропическом острове. Шапляков слушал с большим интересом, особенно фотографии его заинтересовали. Судя по вопросам, которые он задавал, я так понял его больше всего «фактура» впечатлила, так сказать — тропическая природа, краски, ракурсы… Видимо, прикидывать сразу начал, что и как на такой «фактуре» можно было бы поснимать. Профдеформация как она есть.

— Да что мы все про нас. Как у вас дела, Семен Денисович? — поинтересовался я. — Над чем-то работаете может интересным?

— Ну, работа всегда есть, жаловаться не на что, — хмыкнул задумчиво режиссер. — Но в последнее время все больше какие-то небольшие задания. Ничего масштабного пока, увы, не наклевывается… Но я не жалуюсь, — тут же энергично замахал руками он, — всему свое время. Да и небольшие работы тоже бывают вполне интересны. Вот буквально пару дней, как получили задание от Минпищепрома. Будем делать сюжет про миллиардную бутылку «Советского шампанского».

— Ого, миллиардную, — удивилась Галия.

— Да, мы сами удивились, что уже столько его в СССР произведено, — кивнул Шапляков. — В 1958 году отмечали производство 100-миллионной бутылки, даже в журнале каком-то писали об этом. А в этом году почти столько же всего за один год произвели шампанского, представляете?

— Да, масштабы впечатляющие, — удивленно кивнул я.

— Согласен, — кивнул режиссер. — Так что сейчас делаем сценарий, прикидываем, где и как снимать будем и актеров ищем. Суматохи много в общем… А вот интересно, — Шапляков неожиданно застыл и внимательно посмотрел на Галию, — ты ведь, деточка, помнится мне, опыт съемок уже имеешь в рекламе?

— Ну да, — кивнула жена удивленно, — в рекламе напитка один раз снимали меня.

— Отлично, — потер руки Шапляков. — А давай мы тебя возьмем сниматься в ролик про шампанское? Внешность у тебя подходящая, опыт есть, да и работали мы уже вместе, общий язык найдем. В фильме для туристов ты неплохо позировала, по идее и с рекламой вполне справишься.

— Ой, я даже не знаю, — смутилась Галия, бросив на меня взгляд в поисках поддержки, — у меня же опыта с гулькин нос, уверены, что я справлюсь с этой работой, Семен Денисович?

— Конечно справишься, даже не сомневайся, — закивал энергично режиссер. По его лицу было видно, что пришедшей в голову идеей он очень доволен и отказываться от нее не хочет. — Там ведь ничего сложного нет, тебе просто улыбаться надо красиво и все.

— Соглашайся, — кивнул я с улыбкой жене. — Тебе этот опыт только на пользу. Мало ли, когда пригодится.

— Вот-вот, — подхватил мою мысль Шапляков. — В жизни разные возможности подвернуться могут. Хорошее портфолио лишним не будет.

Галия еще немного посомневалась, но в итоге согласилась. Было видно, что идея ей понравилась, хоть и была неожиданной.

— Вот и чудненько, — улыбнулся Шапляков, — тогда завтра подъезжай в студию на пробы. Сможешь раньше с работы отпроситься?

— Постараюсь, — кивнула жена. — Я вас тогда наберу, как с Морозовой переговорю, и скажу, во сколько смогу приехать.

— Договорились, — ответил довольный Шапляков.

И конечно, мы не отпустили Шаплякова, пока он не рассказал нам, где и когда мы сможем увидеть тот самый фильм, который в июле столько времени с участием Галии снимали.

— Потерпите буквально немного еще, недельку, и будет у нас премьера! — пообещал он.

Завидово

Откушали гуляша, собственноручно приготовленного Брежневым, выпили водки, Фидель отправился на боковую, а Брежнев и Косыгин задержались.

— Николаич… Чего это Фидель вдруг в экономику полез, как ты думаешь? — недоумённо спросил Брежнев Косыгина. — Раньше же он никогда этими вопросами особенно не интересовался, тем более все эти слова про социалистическую кооперацию… Просьбы разве что всякие были. Мол, нужны деньги, нужно оружие, нужна нефть. По экономике всегда Рауль приезжал же к тебе… ну или кто еще из их Совмина…

— Согласен, Ильич, — кивнул Косыгин. — Никогда такого не было. И вдруг на тебе, Фидель начал про социалистическую кооперацию рассуждать и про корпорации… Значит, я так понимаю, нам нужно Громыко по этому поводу как следует расспросить. Может быть, он знает, откуда ноги растут у этого необычного поведения Фиделя.

— Ну ладно, а как твоё мнение по поводу этих самых идей? Тех, конечно, что по экономическому профилю?

— Ну, главная выгода, конечно, у Фиделя будет, а не у нас, — развёл руками Косыгин. — А нам ему очередные кредиты придётся под всё это дело выделять, само собой. Которые, как мы с тобой прекрасно понимаем, вряд ли когда‑то он нам вернет. А с другой стороны, его тоже понять можно. Американцы наверняка хорошие гостиницы построили. Для себя же это делали, чтобы деньги большие зарабатывать. Обидно, когда всё это ветшает и приходит в негодность прямо у тебя на глазах. А так… Да, с Балтийского побережья Ил‑62 летать на Кубу и обратно может без пересадок. Надо только решить, с кем лучше договариваться — с поляками или немцами — по поводу аэропортов. Для Ил‑62 нужна длинная взлётная полоса. Вот сейчас прямо так и не скажу, у кого из них там есть такие в аэропортах на побережье.

— Ну если нет, то скажем, и построят, — пожал плечами Брежнев. — Делов‑то на полгода. А народ, мне кажется, положительно отнесётся к возможности на Кубе отдохнуть за счёт профсоюзов. Надо нам, получается, профсоюзы к этому делу тоже подключать? Переговори там с Шелепиным по этому поводу.

— Хорошо.

— Ну и вопрос, конечно же, на Политбюро тоже вынесем.

— Только, наверное, в январе уже, — сказал Косыгин. — Надо же сначала просчитать всё, во что нам это станет.

— Да, конечно, спешка тут не нужна, — согласился с ним Брежнев. — Ладно, а эти две идеи — по поводу кондитерских заводов и создания общей социалистической корпорации для экспорта товаров… По ним что скажешь?

— Ну, с заводами всё ясно. Это будет очередной наш подарок социалистической Кубе. А вот с единой корпорацией дело интересное. Что‑то в этом определённо есть. Если у нас не будет в ней определяющей доли, а, скажем так, процентов двадцать‑двадцать пять — чуть побольше, чем у других стран СЭВ, — то есть шансы, что у такой корпорации в её зарубежной торговле будет меньше проблем с всякими санкциями. Не секрет же, что страны Запада пытаются подружиться с нашими союзниками по социалистическому лагерю против нас. И кое с кем у них это, к сожалению для нас, уже неплохо и получается. Поэтому им сложнее будет создавать препятствия для открытия магазинов у корпораций, где основные товары не советские, а других социалистических стран, к которым они пытаются подкатить. Так что с этой точки зрения над идеей можно и нужно думать и внедрять её. Вполне возможно, это неплохая идея в целом…

— Вот оно как, — даже крякнул Брежнев, — а что же мы сами до Фиделя до этого не додумались?

— Ну, у нас, у СССР, есть на самом деле кому экспортом заниматься. Нет у нас никакой проблемы с тем, чтобы побольше товаров на продажу отправить за рубеж, — развёл руками Косыгин. — А сейчас же ещё за нефть хорошие деньги пойдут… Видел, как она подорожала на мировом рынке? И говорят, что это ещё не предел. А ведь газ за ней тоже потянется непременно. Пусть, может, и не в той же пропорции. Так что вот какой‑то прямо экстренной нужды для Советского Союза в такой корпорации не имеется. Для нас это больше способ, действительно, как Фидель говорил, социалистической кооперации — помочь дружественным странам СЭВ продавать больше за рубеж, и выручать валюты больше.

— Ну, даже если основная польза будет не для нас, а для наших союзников, то ничего страшного, — махнул рукой Брежнев. — Мы же должны им помогать. Правильно?

— Правильно то правильно, — проворчал Косыгин. — Хотелось бы ещё, чтобы они об этом тоже помнили — о том, как мы им помогаем. А события в Чехословакии и Венгрии в 56‑м и 68‑м году ясно показали, что рассчитывать на это особенно не стоит. Ладно, не будем об этом. Немало уже времени с тех пор утекло. Да и убедились, авось, все те, кто хотел посредством такого восстания расстаться с Москвой, что ничего не получится. Пулю лишь получат или в тюрьму попадут. Так что, авось, новых добровольцев больше и не будет на такое.

— Эх, умудрился ты мне настроение испортить, напомнив про всю эту ерунду в Венгрии и в Чехословакии, — расстроенно махнул рукой Брежнев. — Охота ж такая была чудесная. И в баньке так душевно попарились. Вот и надо было снова про это начинать!

Косыгин лишь виновато развёл руками, мол, случайно вышло.

— Ладно, — сказал Брежнев, — тогда эти же вопросы выноси на то же самое заседание, где по туризму на Кубу будем рассматривать вопрос. Зачем это на отдельных заседаниях рассматривать? Если дело с Кубой связано, легче будет понять вообще, что к чему. Ну и с Гаваной свяжись, конечно. Пусть они там более подробно всё пришлют, то, что Фидель говорил. Мало ли, он что напутал и потом сам от своих слов открестится, сказав, что мы неправильно его поняли. А то мы уже тут напринимаем всяких решений… Ну ладно, впрочем, это твоя епархия. Ты в ней и сам прекрасно разбираешься.

Косыгин ушел, а Брежнев сделал себе пометку в памяти — надо же еще и по этим якобы существующим комсомольским отрядам велеть справки навести. Впрочем, это он распорядится сделать уже завтра…

Москва, Министерство обороны

На встречу с адъютантом я приехал минут за десять, чтобы не опоздать, если все эти процедуры с проходом через охрану внизу затянутся. Но нет, не затянулись.

Меня уже ждал внизу капитан, который, изучив моё журналистское удостоверение, тут же сделал знак меня пропустить и сопроводил до кабинета адъютанта.

Когда я зашёл к нему в кабинет, тот, встав из‑за стола, сделал несколько шагов мне навстречу. Так что поздоровались мы примерно на середине.

Руку он мне жал очень крепко. Я, улыбнувшись, без проблем усилил рукопожатие. Я же, когда работаю у себя в кабинете, не сижу по пять часов подряд, встаю время от времени, гантельками балуюсь.

Так что адъютант одобрительно оценил силу моего рукопожатия. Даже сказал пару слов о том, что я правильно делаю, что спорт уважаю.

Затем он, конечно, попросил текст моей статьи для того, чтобы его изучить. Я, предвидя это желание, привёз его с собой, конечно.

Более того, когда он его изучил, я тут же попросил листки обратно. И жёлтым карандашом пометил места, где будет уместно увидеть цитату от министра обороны. И даже примерный текст предложил — на случай, если у них она ещё не готова.

Одобрительно кивнув мне, адъютант, подумав, сказал, что мой вариант звучит интереснее, чем то, что у них придумали. Записал тщательно цитату, посмотрел на неё ещё с минуту. Кивнул потом утвердительно и пригласил меня с собой в приёмную министра обороны.

Впрочем, дальше приёмной я не прошёл. Посидел в ней минут пять, пока он с текстом статьи и с цитатой зашёл внутрь и, видимо, с министром там всё это обсуждал.

Ну, в принципе, я и так сомневался, что меня по такому незначительному поводу заведут прямо к министру обороны. Более того, я прекрасно понимал, почему он не оставил меня у себя в кабинете. А вдруг я американский шпион и буду там все ящики и шкафы тщательно обыскивать, пока он у министра будет?

Так что да, лучше оставить меня в приёмной министра под бдительным присмотром двух секретарш в военной форме.

Выйдя из кабинета министра обороны, адъютант кивнул мне, мол, порядок, и мы вернулись в его кабинет.

— Вот тут ещё министр пару слов дописал, — протянул мне цитату, — а статью одобрил. Сказал, что она хорошо написана. Велел даже найти кого‑то, кто похожий материал к нам в «Красную звезду» разместит.

Я тут же сообразил, что есть неплохой шанс Эмме Либкинд услугу оказать.

— Так а зачем кого‑то искать? — сказал я. — У вас есть молодой талантливый корреспондент в «Красной звезде» — Эмма Либкинд. Она уже приличное количество статей опубликовала и самые хорошие отзывы у них. Если нужно, могу оставить её рабочий телефон. Можете на меня сослаться.

— Девушка и хорошую статью на такую тему сможет написать? — удивился полковник.

— Ну так конечно, — сказал я, — иначе бы её к вам в «Красную звезду» и не взяли. Её, кстати, лично генерал Ветров из политуправления в редакцию брал.

Услышав это, адъютант успокоился и тут же записал предоставленные мной данные Эммы.

Ну а из министерства обороны уже и в МИД поехал. Не спеша, потому что времени было с запасом. И даже так пришлось еще прилично времени в машине посидеть у МИД, не идти же к Громыко раньше назначенного времени?

Нервничал ли я? Было такое, конечно. Хоть и знаю о Громыко из будущего только хорошее, если не считать того, конечно, что Горбачева он продвигал, но все же кто его знает, как наш разговор может повернуться?

Что хорошо — так это когда ты приходишь на прием к действительно большому человеку, все работают чрезвычайно энергично. Стоило мне только предъявить на посту паспорт, как милиционер тут же кивнул стоящему неподалёку от него одетому в чёрный костюм с красным галстуком молодому человеку лет тридцати. И тот тут же подскочил ко мне:

— Павел Тарасович, пройдёмте. Министр вас ждёт.

Я почувствовал со стороны этого дипломата, конечно же, определённое удивление. Видимо, очень нечасто люди моего возраста вызываются к Громыко для личной беседы.

Он, конечно, это любопытство тщательно скрывал, но некоторые вещи скрыть полностью невозможно.

Я даже примерно предполагал, о чём он думает. Пытается понять, чей же этот молодой пацан родственник, если его лично Громыко хочет у себя принять. Наверное, воображает, что я племянник или сын какого‑нибудь очень значимого человека во власти, и тот договорился с Громыко, что он устроит мне смотр с последующим трудоустройством на какое-нибудь теплое место… А сам он явно не из таких, учитывая, чем он тут занимается…

Да, он вполне может подумать, что мне не восемнадцать, а немного за двадцать. Так что, наверное, думает, что я закончил этим летом какое‑нибудь высшее заведение и готов трудиться где‑нибудь в недрах аппарата Министерства иностранных дел с последующим скорым выездом на какую‑нибудь лакомую зарубежную позицию…

Иллюзий я, впрочем, не имел: в любом государстве точно так же всё работает. Всегда есть блатные. И нет таких министров, которые могут полностью отказаться от назначения блатных на какие‑то должности в своём министерстве.

Чтобы стать министром, всегда приходится задолжать кому‑то. А чтобы остаться министром, надо впадать в дополнительные долги. И назначая потом всяких сыновей и племянников на разные позиции, ты эти долги частично и выплачиваешь.

Ну и строишь коалиции на будущее, которые позволят тебе наращивать своё политическое влияние, оставаясь на высокой позиции, а то и давая возможность и на большее замахнуться. Можно же и самому инициативу проявить — предложить чьего‑нибудь родственника пристроить в своём поистине огромном министерстве, для того чтобы укрепить связи с тем или иным чиновником.

Учитывая невероятный престиж работы в МИД в Советском Союзе — когда для многих эта должность была единственной возможностью выезжать за рубежи Советского Союза, — многие желают пристроить в МИД на различные позиции своих родственников.

Такова жизнь. Так всё обстоит в СССР, так всё обстоит в США и в какой‑нибудь Франции — всё то же самое. А про какие‑нибудь африканские государства я вообще помалкиваю. Там, скорее всего, другого способа устроиться в серьёзное министерство и не существует: без блата ты вообще никуда не пройдёшь на серьёзную позицию…

Молодой человек привёл меня к приёмной министра и представил тому самому помощнику Громыко, который мне звонил на дом.

Невысокий такой, щуплый человек с простоватым лицом. Тоже чёрный костюм, галстук, правда, уже лазурного цвета.

Но я, конечно, понимал, что это простое лицо ни в коем случае не должно меня обманывать. Помощником такого человека, как Громыко, по определению не может быть кто‑то слишком простой.

По идее, это должен быть какой‑то монстр.

Москва, МИД

Мидовцы, кстати, тоже очень похожи внешне на офицеров спецслужб. И тех, и других приучают очень хорошо подумать, прежде чем сделать хоть что‑то. Поэтому у них всего две реакции, когда они на публике: либо они ничего не делают, потому что ещё не пришли к мысли, что именно делать будет выгодно и необходимо, либо начинают энергично действовать, придя к какой‑то мысли.

Но что отличает сотрудников МИД от офицеров КГБ, так это то, что они вовсе не пытаются быть незаметными. Та же самая сдержанность — да, это так. Но вот общаться они любят и умеют со значительно большим энтузиазмом, чем сотрудники спецслужб.

Сопоткин завёл меня в огромный кабинет министра и указал на стул перед ним.

Громыко, когда я подошёл поближе, приподнялся, протянул мне руку, которую я пожал.

«Приятно видеть демократично настроенного члена Политбюро», — подумал я.

— Павел Тарасович, — сказал он, — наслышан, наслышан о вас. Приятно теперь лично познакомиться.

И смотрит на меня так радушно, как будто и в самом деле ему приятно. Хотелось бы верить, но что‑то не получается.

— Присаживайтесь, Павел Тарасович. Расскажите что‑нибудь о себе. Вы же в маленьком городке родились, верно? Я, кстати, вообще из деревни…

«Толковый приём, — оценил я. — Пытается усыпить мою бдительность. Когда человек о себе что‑то рассказывает, включается элемент исповеди — если ты не собираешься, конечно, врать о ключевых моментах своей жизни, а смысл врать, если они в твоей автобиографии полностью отражены»?

И я не ошибся. Громыко прервал мой рассказ на моменте, когда я начал рассказывать о комсомольских инициативах в Святославле, в которых участвовал, в частности, о бессмертном полке. Прервал вопросом:

— Вам тогда уже захотелось какую-то пользу советским союзникам, наподобие Кубы, приносить?

Нимало не смутившись, я ответил:

— Мне с момента, как я вошел в сознательный возраст, всегда хотелось приносить пользу союзникам СССР! Но что касается Кубы, то я и вовсе об этом не задумывался, просто ехал туда отдыхать с семьей. И был бы вполне счастлив, если бы никто меня ни о чем не просил. Но сразу по прибытии меня нашла Вильма…

И по накатанной изложил то, что рассказывал уже не один раз. И второму советнику посольства СССР, когда он ко мне приезжал, и послу СССР на Кубе, и Макарову… Но в точной версии рассказа именно Макарову… А чтобы не ошибиться, держал перед глазами момент нашего недавнего общения на его даче…

Устав слушать то, что и так уже знал, Громыко задал следующий вопрос:

— Но вы же знаете, наверное, что Куба поставляет нам свой сахар-сырец в обмен на поставки нефти? И что два крупных завода по производству конфет существенно уменьшат поставки нам этого товара?

Надо же, проверяет меня на знание элементарных основ экономики…

— Я думаю, вы согласитесь, Андрей Андреевич, что продукция двух современных конфетных заводов будет стоить намного дороже, чем исходное сырье из сахара-сырца. Думаю, примерно раз так в десять. Кто мешает нам забирать у кубинцев конфеты и продавать их в десятках тысяч магазинов по всему СССР в обмен на нашу нефть? Это уменьшит наши нынешние убытки по поставкам нефти, потому что, ясное дело, наша нефть стоит дороже, чем поставки сахара-сырца, что мы за нее получаем. Я же знаю о проблеме с танкерами, и том, какой ценой мы ее разрешили… И то ли еще будет в связи с резким ростом цен на нефть на мировых рынках, который, я уверен, продлится еще долго.

И вот в таком же духе мы беседовали еще минут пятнадцать, пока меня не отпустили…

Ивлев ушёл.

— Ну что скажешь, Павел Васильевич? — спросил Громыко своего помощника.

— Ну а что сказать, Андрей Андреевич? В гостях у вас сейчас был чрезвычайно интересный молодой человек, надо это признать. Чего стоит хотя бы то, что он с вами разговаривал, как любящий сын с отцом. А ведь знает же прекрасно, что вы и член Политбюро, и очень влиятельный министр иностранных дел. И нисколько его это не смущает.

— Да, так себя способен вести либо очень наивный человек, либо очень хорошо подготовленный, — кивнул Громыко. — О наивности, как мы оба прекрасно понимаем, и речи быть не может, — усмехнулся Громыко. — Правда, одна беда: мы так и не приблизились ближе к решению проблемы, кто именно стоит за ним?

— Я так скажу, Андрей Андреевич, по сравнению с этим пацаном Ландер ещё очень даже наивный человек. В ловушку вашу по поводу интервью главный редактор, и правда, не попал. Из неё он действительно достойно выкрутился. Но дальше, по тем вопросам, что нам надо, мы с вами его читали как открытую книгу. А что мы знаем после того, как потратили сорок минут на беседу с этим парнем? Да ничего, собственно говоря, кроме того, что есть в его характеристике и анкетных данных. Он же, широко и открыто нам улыбаясь, ни слова не сказал, кроме того, о чём нам уже благополучно посольство на Кубе успело доложить. Ну разве что подвел экономическую базу под те свои предложения, что были сделаны им кубинцам. Но этого точно мы не знаем, поскольку он мог нам просто пересказывать то обоснование по этим планам, которое кто-то, кто его использует, ему в голову заложил…

— И всё же совсем впустую это время мы тоже не потратили, — задумчиво сказал Громыко. — Может, парень и рос в своей провинции, но кто‑то с ним очень долго, серьёзно, и целенаправленно работал. Я такую молодёжь только среди британцев встречал — после частных школ для очень богатых людей, за которые родителям приходится отдавать сумасшедшие деньги. Зато там с самого детства жёстко гоняют детишек и обучают их тому, чтобы быть будущей элитой мира — теми, кто принимает важнейшие решения в Великобритании. Этим палец в рот не клади — как и этому нашему сегодняшнему посетителю.

Хотя ясно, конечно, что ни в какой британской частной школе он явно не обучался… И знаешь что, Павел Васильевич, — задумчиво сказал Громыко, — что‑то я начинаю всё больше и больше верить в ту теорию, что все эти свои предложения, что он по Кубе изложил, он сам и придумал. Вот это нам и нужно было проверить…

Так что плохо мы с тобой нашу беседу с ним продумали. Надо было нам с ним не про все эти кубинские вещи говорить, где заведомо у него подготовка хорошая должна была быть, если его кто-то по ним натаскивал, а совсем о других вещах. Кругозор его как следует прощупать по другим темам, вопросы умные задать и посмотреть, какой ответ он сможет выдать. Потому как, ознакомившись с его статьями в «Труде», создаётся впечатление, что ответы мы могли бы услышать чрезвычайно любопытные. Способные нас не меньше шокировать, чем эти абсолютно серьезные предложения, сделанные на профессиональном уровне по Кубе. Так бы точно и убедились, что он сам их автор… Но не звать же его опять к нам на беседу…

— Так за чем же дело стало? Андрей Андреевич, снова его на беседу приглашать, конечно, не надо. Согласен, что это перебор будет. Но кто нам мешает, к примеру, какое‑нибудь научное мероприятие организовать? И переговорить с ректоратом МГУ, чтобы Ивлева туда обязательно прислали выступить. Пришлём на него нескольких наших специалистов, чтобы они всякие каверзные вопросы ему задавали. А потом внимательно ознакомимся со стенограммой с его ответами…

Пискнул селектор.

— Андрей Андреевич, — услышал Громыко голос своей секретарши, — там с вами товарищ Косыгин хочет переговорить. Сказал, что у него какое‑то поручение по Кубе от Леонида Ильича имеется, где с вами ему нужно посоветоваться.

Министр и помощник переглянулись, и Громыко покачал головой, прежде чем снять трубку.

Разговор Громыко с Косыгиным оказался долгим, и по его итогам Андрей Андреевич понял, что Косыгина из числа потенциальных заговорщиков, способных придумать такой план для Кубы, однозначно можно исключать. Уж очень искренне председатель Совета министров был удивлён разноплановостью предложений Фиделя по тому профилю, что его раньше совсем не интересовал… Впрочем, он и с самого начала на эту роль серьёзно и не рассматривался. Да и вообще, он все больше начинал верить, что и нет вовсе никаких заговорщиков. А только один очень наглый и умный пацан…

Ну и в принципе ожидаемо, что Косыгин не поверил ему, когда он сказал, что все эти свежие кубинские инициативы являются результатом разговора Фиделя и Рауля Кастро с молодым советским журналистом… Ну а кто поверит из серьезных людей? А самого Фиделя о таком спрашивать неудобно… Ну вот стоит только представить себе этот возможный вопрос… Товарищ Кастро, это правда, что предложения, с которыми вы приехали к генеральному секретарю КПСС, сформулировал для вас на коленке обычный советский турист? Такой вопрос такому серьезному человеку задать — это оскорбить его, по сути. Даже если вдруг это правдой окажется…

Да никто не поверит, он совершенно ясно это сейчас понял по крайне скептической реакции Косыгина… Он и сам с трудом начинает верить… Но лишь потому, что других вариантов не видит, и собрал большое количество информации из разных источников…

Ну а остальные члены Политбюро, конечно, скажут, что кубинцы просто провели великолепную отвлекающую внимание операцию в виде этих деланно серьезных разговоров с молодым парнем из СССР. Для чего? А кто их знает? Может, от ЦРУ таким образом прячут свои настоящий источник этих неожиданных идей… У них там все очень сложно на острове… Американцы давят со всех сторон, поневоле начнешь засекречивать все, что только подвернется под руку…

Одно хорошо, выслушав его и не поверив в его версию, начнут трепать дальше уже Андропова вопросами. А что плохо — то, что могут начать относиться к нему, как к фантазеру или легковерному человеку…

Москва, МИД

Выходил я из здания МИД в приподнятом настроении.

Ну что же, надо признать, что это было легко — гораздо легче, чем я опасался. То ли у меня всё больше опыта появляется в такого рода беседах, где нельзя ничего лишнего ляпнуть, то ли по каким‑то причинам Громыко и не хотел меня сегодня серьёзно прижимать к ногтю — просто какое‑то своё личное любопытство по отношению ко мне удовлетворял.

Интересно, конечно, было бы узнать, что он по поводу меня себе придумал и в личной беседе со мной захотел это проверить. Но ясно, что никакого шанса на это у меня не было.

Жаль, что и не узнаешь пока, получат ли дальнейшее развитие мои эти предложения по Кубе. Очень вряд ли тот же Фидель Кастро будет мне перезванивать, чтобы сообщить об этом. Хотя… Вполне может быть, что что-то я узнаю со временем от посла Кубы в СССР. Наверняка у них будет какое-то новогоднее мероприятие, как у других посольств. Кстати говоря, что-то я немножко удивлён тем, что приглашения в посольства на приёмы перестали приходить. Я думал, что мы чуть ли не каждый вечер их посещать будем…

Москва, Бюро ЦК ВЛКСМ

Рабочее утро Артёма начиналось совершенно банально и обыденно. Вовремя приехал, поздоровался со всеми, кого встретил по дороге, прошёл в свой кабинет.

Тут же позвонил проректору по учебе Высшей комсомольской школы — узнать, нет ли там каких‑либо проблем, о которых он должен знать. Тот его проинформировал, что никаких проблем нет, так что Артем успокоился, и велел секретарше принести себе чайку. Она также принесла свежую прессу, с которой он сразу начал знакомиться.

В общем, утро как утро — ничего необычного.

Неожиданно его дёрнули на планёрку. Посмотрев на часы, он удивился: по четвергам, да ещё и в это время, никаких планёрок обычно не было. Значит, похоже, что‑то случилось нестандартное.

Ну что же, такое тоже бывает — это было привычной частью работы Бюро ЦК комсомола.

Все собрались в кабинете Тяжельникова, и Евгений Михайлович сказал:

— Срочно поступил от помощника Генерального секретаря Леонида Ильича Брежнева запрос по поводу комсомольских отрядов, которые занимаются розыском погибших советских воинов для их последующего почётного захоронения. Главный вопрос: есть у нас такие вообще или нет? И, насколько мне намекнули, неплохо было бы, если бы они у нас уже были.

— Вот оно даже как… — сказал озадаченно Александр Брынькин, отвечавший за сектор агитационно-массовой работы. По кругу его обязанностей выходило так, что этот вопрос попадает в его сферу ответственности в Бюро…

— Да, вот даже так, — подтвердил Тяжельников. — Так что скажете, товарищ Брынькин?

— А ведь была у нас такая инициатива… Примерно около года назад, — припомнил тот. — Точно, точно. Поисковые отряды из комсомольцев, призванные помочь найти останки защитников Отечества.

— Ну а почему мы не пустили эту инициативу в дело? — уставился на него тяжёлым взглядом Тяжельников, полностью оправдывая свою фамилию.

— Ну так… — замялся Брынькин. — Опасное же это дело. Там же взрывчатки после войны осталось немерено: мины, снаряды, авиабомбы. Подорвётся кто‑нибудь насмерть, а потом резонный вопрос зададут в ЦК партии: «А кто вообще туда молодёжь погибать отправил?». Сами понимаете, что крайним быть никто не захотел.

Откровенность Брынькина первый секретарь ЦК ВЛКСМ не оценил, и всыпал ему по полной программе.

— Ну вот, а мне теперь докладывать помощнику Генерального секретаря, что такая инициатива у нас была, но мы её целый год в лице товарища Брынькина волокитили. — недовольным голосом сказал Тяжельников. — Потому что вариант вообще не докладывать — ещё хуже.

Чем он хуже, Тяжельников не сказал, но все и так прекрасно поняли: чревато обманывать генсека.

Даже если все, кто здесь присутствует, договорятся о том, чтобы сделать вид, что никогда подобной инициативы не было и они её не заволокитили, то какая гарантия, что один из них потом не сдаст всех остальных в расчёте на какую‑то награду за это?

А ведь есть и люди пониже, которые тоже об этой инициативе знают. Даже если случится чудо и ни один из них не решится это использовать против других, так один из нижестоящих может сообщить, куда следует, что помощника генсека Бюро целенаправленно ввело в заблуждение…

Артём же тем временем, пока шло показательное избиение Брынькина, тут же припомнил, почему эта тема кажется ему такой знакомой. Он же ее с Павлом Ивлевым обсуждал в октябре в ресторане. Тот весьма энергично как раз об этой инициативе говорил, очень желая воплотить ее в жизнь. И ещё — о «Бессмертном полку».

Ивлев явно ждал от него какой‑то помощи в продвижении, а он, конечно, этого делать не собирался. Ну их, эти новые спорные инициативы — никогда не знаешь, как оно все потом с ними повернётся. Шансы на успех есть, но не меньшие шансы на то, что эту инициативу потом кто‑нибудь против тебя же обернёт.

Залог успешного должностного долголетия в Бюро ЦК комсомола — это ежедневно тянуть свою лямку, не пытаясь выпендриваться с какими‑то рискованными инициативами.

Да и не любят всяких выпендрёжников, которые постоянно что‑то предлагают. Они же серьёзные неудобства всем остальным, чинно и спокойно работающим людям, создают. Это же всё, что они предлагают, надо рассмотреть, собрать различные мнения в нижестоящих организациях. Поэтому, как правило, отказываются все этим заниматься. Суета сплошная, которая сильно отвлекает от спокойного, тихого, привычного существования Бюро. И это естественно с его точки зрения, потому что любая нормальная организация выдавливает из себя источники беспокойства и смуты…

Артём, конечно, был сейчас потрясён новостью. Значит, тогда, в октябре, Павел Ивлев обсуждал с ним то, что ему показалось нерациональным для внедрения, а сейчас, в декабре, он в Бюро ЦК комсомола получает запрос по той же теме от помощника самого генсека. А тот всякой напраслиной заниматься не будет. Раз сделал такой запрос, то, значит, этот вопрос интересует самого Генерального секретаря. И что получается? Что он слова Павла Ивлева мимо ушей пропустил, а тот нашёл какой‑то способ лично на Брежнева с этой идеей выйти. Может, при этом даже и наябедничал каким‑то образом, что ЦК ВЛКСМ ничего не хочет делать. И вот сейчас этот запрос и сделан с самого верха как раз для того, чтобы убедиться в том, что всё так оно и есть. А потом подвергнуть ЦК ВЛКСМ показательной порке за то, что такое важное с идеологической точки зрения дело пустили под откос…

Но сам он ничего говорить по этому поводу не собирался. Если он всё это озвучит, то неизбежно гнев Тяжельникова на себя переведет. И тому совсем неважно будет, что он понятия не имел, что у Павла Ивлева есть выход на Брежнева. Кто‑то же должен быть виноват в том, что происходит? Брынькина вот уже песочат вовсю. Обычно так дела и делаются: сильно недовольное начальство находит козла отпущения и на нём вымещает свою злость. И никто не сказал, что козел должен быть в одиночестве, начальство вполне устроит и два козла отпущения вместо одного. Так что ему точно лезть в это по своей инициативе нет никакой нужды. Тем более он отвечает только за Высшую комсомольскую школу, и такого рода вопросы вне его сферы ответственности.

Вот пусть Брынькин, который за этот сектор отвечает, и разгребает этот вопрос.

Побушевав еще с пару минут, Тяжельников велел собрать пока что все документы, что были подготовлены год назад по той инициативе о поисковых отрядах, и собраться снова всем через час — для того, чтобы обсудить тот ответ, что надо будет дать помощнику генсека.

Артём тут же пошёл вслед за Брынькиным, чтобы вместе с ним изучить все материалы под видом желания оказать ему помощь. Тот был даже признателен — видно было, что не ожидал такого. Остальные-то члены Бюро после такого разноса от первого секретаря его сторонились, словно внезапно выяснилось, что он стал прокаженным…

Впрочем, Артём, конечно, хотел просто изучить все документы, но ни в коем случае не подставляться под удар на следующем заседании с Тяжельниковым. Это сфера ответственности Брынькина. Значит, он и будет отвечать за этот провал.

Самое интересное началось, когда они добрались до этих документов, подняв их из пыльных папок. Артём обнаружил, что автором этой инициативы по созданию поисковых отрядов выступает вовсе не сам Ивлев, а некто Павел Сатчан — второй секретарь Пролетарского райкома ВЛКСМ.

И тут же припомнил тот недавний звонок, что сделал ему Ивлев. Да, всё верно: он предложил встретиться с неким Павлом Сатчаном, и да, должность была та же самая. Ошибок быть не может — это тот же самый человек.

Ну и дела, — подумал Артём потрясённо. — Получается, что, когда мне предложили услужить КГБ, собрав компромат на Ивлева, то я получил в октябре бесценную возможность примкнуть к той инициативе, которая сейчас заинтересовала лично Брежнева. Но по своей глупости упустил эту блестящую возможность, замкнулся сугубо на том отчёте по Ивлеву, что для Комитета буду делать.

Эх, надо же, получается, что упустил такой шанс для блестящей карьеры. Чёрт с ним, с этим комитетом! Надо было тогда вовсе не об этом отчёте думать, а о собственных интересах и возможностях.

Но кто же знал, что этот прыткий пацан какими‑то невероятными путями достучится до самого генсека? Ясное дело, никто не знал. И он сам предположить этого тоже никак не мог, — попытался утешить себя Артем. А теперь уже имеем то, что имеем.

Правда, тут его осенило, что, возможно, не все еще упущено… Теперь, после того как сам генсек велел помощнику в этом разобраться, да ещё с оттенками положительного интереса, как отметил Тяжельников, ясно, что эту инициативу будут энергично воплощать в жизнь. И тот, кто этим будет заниматься, может снискать для себя в будущем определенные лавры…

«Хм. — подумал Артем. — Возможно, мне стоит пересмотреть своё отношение к Брынькину и вместе с ним сейчас выступить перед Тяжельниковым, взять на себя часть начальственного гнева, но гарантированно стать одним из тех, кому потом и поручат развивать эту инициативу…»

Потому как если он засветится даже в неблагоприятном виде по этой инициативе, то ему, скорее всего, вместе с Брынькиным и поручат её развивать. А там, учитывая, что эту инициативу поддерживает лично генсек, вырисовываются очень серьёзные перспективы.

Так что, по идее, та часть ущерба, что он получит прямо сейчас за компанию с Брынькиным, который облажался по этому направлению, будет потом с лихвой компенсирована посредством использования тех наград, которые обрушатся по теме, которую потенциально курирует сам генеральный секретарь КПСС. «Да, пожалуй, я так и сделаю, — решил Артём. — И что касается КГБ… Нет, всё же к чёрту, конечно, комитет посылать нельзя». Это он погорячился.

Просто надо будет всё‑таки запомнить, что свои интересы всегда первичны по сравнению с тем, чтобы послужить кому‑то. Пусть даже ты и восхищаешься комитетом и той работой, что он делает. Значит, надо встретиться с подполковником Губиным и сообщить ему обо всей этой суете. Это первое.

А второе — предстоящая встреча с Ивлевым и Сатчаном на его даче.

И теперь он смотрел на нее в совершенно ином свете. Ему нужно уже самому для себя, а не для КГБ, задружиться как следует с человеком, который способен достучаться до самого генсека и привлечь его внимание к тем вопросам, которые взялся продвигать.

Он и так собирался принять Ивлева и этого его приятеля радушно. Но теперь надо удвоить усилия на этом направлении.

Только с женой надо как следует поговорить. Ирина у него всё‑таки бывает достаточно резкая. Иногда как не понравится ей кто — так она и не считает нужным это скрывать.

И откуда у неё только эти аристократические замашки взялись, учитывая, что, в отличие от него самого, она вовсе не росла в какой‑нибудь серьёзной семье высокого начальства. Обычные родители, педагоги: мать в вузе работает, отец в школе. Но вот как‑то так получилось, что за десять лет их брака она прониклась каким‑то высокомерием по отношению ко всем, кого считает ниже себя.

А ведь отец его предупреждал в своё время, что жениться нужно на ровне. Да, поэтому с Ириной нужно поговорить как следует, чтобы она ни в коем случае гостей ему не спугнула. Тем более, те с маленькими детьми придут…

Москва, Лубянка

— Здравствуйте, Сергей Иванович, это Артём.

— А, Артём, привет! — обрадованно сказал Губин.

Ну да, было с чего радоваться. Давно уже он дал поручение Кожемякину собрать что‑нибудь по Ивлеву для заместителя председателя КГБ Назарова. А воз, как говорится, и ныне там.

Да, были объективные обстоятельства — поездка Ивлева на Кубу в ноябре. Но сейчас уже время приближается к середине декабря, а никакой интересной информации от Артёма до сих пор так и не было.

— Ну что, Артём? Как у тебя дела?

— Да, спасибо, всё хорошо.

— Ну, я так понимаю, ты звонишь, потому что получилось встретиться с тем человеком, о котором мы говорили?

— Нет, Сергей Иванович, встретиться не получилось, но всё равно есть чрезвычайно интересная информация. А встречаться я с ним буду через пару дней, на выходных.

Губин задумчиво поджал губы. Учитывая его должность, свободного времени у него было не так и много. Поэтому спросил Артёма скептически:

— Может быть, уже после этой встречи и переговорим, и заодно и сразу всё рассмотрим? Все новости сразу?

— Я думаю, Сергей Иванович, что то, что я расскажу, для вас само по себе будет очень важно, — всё же продолжал настаивать Артём, сумев заинтриговать Губина.

Назначив встречу сегодня же вечером, он положил трубку телефона.

'Ну, надеюсь, парень всё же знает, что делает, и правильно оценивает важность информации. Хотелось бы, чтобы это не была пустышка, ради которой я потрачу полтора часа своего времени, и через пару дней снова с ним придётся встречаться… Жена и так уже постоянно ругается, что почти дома меня не видит, и что дети скоро забудут, как я выгляжу. Утрирует, конечно, но что‑то в этом есть с этими постоянными задержками по работе…

Москва

Сегодня у меня было ещё парочку важных дел. Я же собираюсь устроить для Галии сюрприз в субботу со стрельбищем. Уже договорился с Валентиной Никаноровной о том, что она с утра с детьми посидит — вплоть до момента, когда нам понадобится выезжать в гости к Артёму вместе с Сатчанами.

Но необходимо же и одежду приобрести, в которой жена на стрельбище сможет на оборудованной позиции лежать. Ну и крем хороший для рук, чтобы они не обветрились на морозе. Ну и перчатки, само собой: если минус десять на дворе, без перчаток она долго не постреляет.

У Галии были тонкие кожаные перчатки, но в таких руки очень быстро замёрзнут, однозначно, при такой температуре. Так что купил еще теплые кожаные перчатки с мехом. Как и у себя, срезал кончик указательного пальца и кончик большого, но выкидывать их не стал. Подшил обратно с одной стороны, а с другой петли с крючками пришил. Чтобы этот колпачок можно было легко снять и также легко обратно надеть, зафиксировав на перчатке. Потому как снайперу нужно иметь свободные два пальца — большой и указательный…

Выглядело всё это, конечно, страшно уродливо, потому что я не профессионал. Зато работало вполне надёжно. Такие же перчатки у меня самого были.

Тёплые ватные штаны у жены были, поэтому купил ещё ей бушлат, в котором на позиции можно лежать. У меня всё это у самого тоже уже имелось в наличии.

Но, кроме того, в эту субботу я решил жене сразу два сюрприза сделать: помимо стрельбища — ещё и, пользуясь тем, что мы будем в Лосиноостровском парке, по снегу на лыжах походить.

Съездил на ту же базу, заведующей которой меня Сатчан как‑то представил ещё в прошлом году, когда мы собирали подарки для детей в детский дом. У меня сразу два дела было: и спросить, можно ли будет в этом году тоже за такими подарками к ней обратиться без новых договорённостей через Сатчана, и заодно какие‑нибудь приличные импортные лыжи купить — и себе, и Галие.

Эх, быстрее бы пацаны подрастали! Как же уже хочется дождаться момента, когда можно будет купить им первые маленькие лыжи и лыжные палки и с ними тоже по снегу кататься на лыжах…

Да, как‑то я решил пересмотреть своё отношение к зимним видам отдыха. Работа, конечно, это очень важно. Но надо и меру знать. Лыжные прогулки — это отличный способ времяпрепровождения. Тем более сейчас все зимы еще настоящие, со снегом и морозами. До глобального потепления еще нескоро. А что касается здоровья и разработки определённых групп мышц — с этой точки зрения лыжам вообще цены нету. Отличное дополнение получится к моим тренировкам.

На базе меня встретили очень любезно. И когда я задал вопрос про подарки детям в детский дом, Анна Андреевна тут же замахала руками, заверив меня, что никаких сомнений в том, что она и в этом году сможет помочь, у меня и быть не должно.

— Что мы, звери, что ли? Такие детки малые, без родителей. Конечно же, нужно им помочь…

По этому вопросу мы договорились, что я приду на следующей неделе — ближе к моменту, когда уже придёт пора и подарки развозить, — и мы с ней всё и согласуем…

Ну а затем она повела меня выбирать лыжи. Остановились на немецких лыжах «Volkl». В прошлой своей жизни, в семидесятых, я только о них слышал: ими пользовались в основном спортсмены из сборной СССР да всякие высокопоставленные чиновники да мажоры. В этой жизни мне выпала возможность самому впервые воспользоваться тем, чему я раньше мог только завидовать.

Стоили они, конечно, несусветных, по советским меркам, денег. За две пары я отдал почти 800 рублей и сотню сверху — Михайловой за услугу. Понимал прекрасно, что она их кому угодно могла бы с наценкой продать. Но, с моей точки зрения, это того стоило. На этих лыжах можно личные рекорды бить — уж больно они хорошо сделаны по нынешним временам.

Как вспомню, сколько надо возиться с «Кировцами» или «Туристами», — с этими полегче будет. У этих лыж древесина была покрыта пластиком. А значит, они и скользить не в пример лучше будут.

Москва, Кремль

Косыгин пришёл к Брежневу отчитаться о выданном ему задании переговорить с министром иностранных дел по поводу странности в поведении Фиделя в этот его приезд в СССР.

— Ну давай, рассказывай, что там Громыко сообщил по этому поводу? — удобно откидываясь на спинку кресла, спросил Косыгина Брежнев.

— Ну что, Ильич, крайне странную историю я услышал от Громыко. Якобы все эти идеи Фиделя появились у него после беседы с советским журналистом, который в ноябре приезжал на отдых на Кубу.

— Это как так? — искренне удивился Брежнев.

— Да вот Громыко говорит, что некий восемнадцатилетний журналист газеты «Труд» то ли взял, то ли не взял интервью у Фиделя, то ли это вообще какая‑то беседа была, а не интервью. Из разговора с Громыко я так и не понял, почему он не может чётко сформулировать этот аспект. А потом Фидель этого парня отправил к своему брату, Раулю. А потом этот советский пацан, вроде как, в Совете министров кубинском выступал. И вот якобы на основе этих бесед и выступлений нашего журналиста кубинцы взяли и придумали все эти предложения, с которыми к нам Фидель в этот раз приехал…

В глазах Косыгина при этом играли задорные чёртики, явно показывая его отношение к этому рассказу министра иностранных дел.

Брежнев, немного осмыслив этот рассказ, раскатисто расхохотался. Искренне так, прямо как будто смешинка в рот попала. Никак не мог успокоиться, секунд сорок хохотал. Потом утёр слёзы, выступившие на глазах, и сказал:

— Восемнадцатилетний советский журналист идет от Фиделя Кастро к Раулю, от Рауля — на Совет министров, как переходящее красное знамя… Ну да, конечно. В этом возрасте советские журналисты особенно гениальны в выдвижении подобных идей… Верю сразу…

— Да, — согласно кивнул Косыгин, тоже улыбаясь. — Явно кубинцы разыграли нашу советскую дипломатию втёмную. Зачем им это надо — даже не представляю. Думаю, что они пытались своих врагов запутать, чтобы у тех голова начала трещать в попытках понять, что это за экономические реформы Фидель затеял вместе с СССР и союзниками. И кто их источник… Ну а что — реформы толковые, так почему бы и не скрыть от всех их подлинного автора?

— Ну что же, Николаич, соглашусь: вполне резонная у тебя мысль возникла, — кивнул согласно Брежнев. — Странно только, что такой опытный человек, как Громыко, поверил в это прикрытие, что кубинцы устроили для своей программы экономической модернизации. Вы же так, экономисты, это красиво называете, правильно?

— Да, всё верно, программа экономической модернизации, — согласно кивнул Косыгин. — Но, с другой стороны, Громыко у нас всё же не разведчик, а кадровый дипломат. Видимо, такую информацию он при помощи своих дипломатов собрал и вынужден в это верить. Так что, скорее всего, мы просто не того человека спросили. Если тут поработали профессионально кубинские спецслужбы, то нам нужен вовсе не Громыко, нам нужен Андропов.

— Ну ладно, Николаич, к Андропову я тебя уже не буду отправлять по этому вопросу. Тебе и так есть чем заняться, — махнул рукой Брежнев. — Андроповым уже мой помощник личный займётся. И спасибо, Николаич, за интересный анекдот. Вот что насмешил, то насмешил, право слово. Посмеялся я так, как давно уже не получалось. Какие у нас умные, талантливые молодые журналисты пошли. Надо же! Надо, пожалуй, Андрею сказать, что что‑то он стал слишком серьёзно всё вокруг воспринимать. Обычно же он хорошо двойное дно чувствует… Давно не отдыхал, что ли? Хотя да, Николаич, ты прав. Он всё же не разведчик, не его это епархия.

Москва

После визита на базу пообедал в столовой поблизости от нее, и неспешно поехал на очередную лекцию по линии «Знания». Раз уж я решил, что буду использовать эту возможность для того, чтобы собрать информацию о собственных предприятиях, то на сегодня договорился с Ионовым о лекции в Минлегпроме. У меня сразу четыре предприятия из моих поднадзорных проходят по линии этого министерства.

Ну и заодно хочу ещё одну выгоду получить. Попробую разузнать, как мои поднадзорные предприятия котируются в министерстве.

Чтобы это сделать не во время разговоров впопыхах, решил предложить в министерстве написать статью про лучшие предприятия в их сфере. Это их наверняка очень заинтересует и гарантирует, что я получу уйму информации о лучших московских предприятиях, в том числе, авось, и о тех, которые курирую лично.

Ну и в связи с этим, конечно, как и задумал, приехал на полчаса раньше, чтобы меня точно отвели к какому‑нибудь местному значимому руководству, как профорг пообещал, узнав, что я приеду на целых полчаса раньше срока. Про статью я ему ещё не говорил — нет смысла. Отведёт он меня к какому‑нибудь высокому начальнику, с ним мы и будем эту тему обсуждать. Профорг совсем другими вопросами занимается, нечего ему голову дурить тем, что вообще не относится к его компетенции.

В итоге через пять минут после того, как мы прошли проходную, я сидел уже в кабинете заместителя министра лёгкой промышленности по фамилии Кожемякин. И, что ещё интересно, внешностью своей он мне тоже кое‑кого напомнил…

Тут я и вспомнил, как мне Сатчан мельком сказал, что Артём Кожемякин, к которому мы с Сатчаном отправимся на выходные в гости, сын замминистра легкой промышленности! Получается, что этот Николай Васильевич — отец этого Артема… А ведь я с тех самых пор, как от Сатчана это услышал, и не думал вовсе про это. Ну к чему мне это было? Привык уже, что своих детей наша партэлита часто на высокие комсомольские должности пристраивает, как в случае самого Сатчана. И в министерство это приехал, вовсе об этом не думая…

Ну, в этом случае как раз подтвердится старый принцип, что Москва — большая деревня: куда ни пойдёшь, наткнёшься либо на знакомого, либо на родственника, ну или, в крайнем случае, на родственника своего знакомого.

Вот этому уже чиновнику я и изложил свою идею, причём обставив это все так, как будто она мне только в голову пришла. Сказал, что я сюда пришёл как лектор общества «Знание», но я же еще и журналист газеты «Труд»… Так что, как он посмотрит на то, если я опубликую статью о лучших предприятиях, находящихся в орбите министерства?

При этом тут же уточнил, что, конечно, меня интересуют прежде всего московские предприятия. Ездить по стране, чтобы написать статью, к сожалению, я позволить себе не могу из‑за большой занятости.

Как и ожидал, тут же со стороны чиновника уловил ответную волну энтузиазма. Он, конечно, сразу прикинул, как потом этим перед своим министром отчитается. Да ещё, скорее всего, как собственной задумкой: мол, самому идея в голову пришла, сам нашёл этого журналиста, и вот гляньте, пожалуйста, на первой странице «Труда», как про нас хорошо пишут, уважаемый товарищ министр. При этом еще можно засунуть руки в карманы и застенчиво шаркать ножкой по паркету, отводя взгляд в сторону, — мол, не сплю, не ем, только о родном министерстве и забочусь, не покладая рук…

За пару минут мы обсудили основные моменты. Затем он вызвал своего помощника и велел ему обеспечить для меня всю необходимую информацию по лучшим предприятиям министерства, расположенным на территории Москвы и ближнего Подмосковья. На ближнее Подмосковье я ещё милостиво согласился.

Помощник остался с нами, тоже примкнув к истреблению конфет с чаем и ведя светскую беседу. Но затем меня уже профорг повёл на ту самую лекцию.

Недавний праздник в честь Конституции всё ещё был очень популярен на предприятиях, поэтому Ионов сам мне предложил эту же тему снова озвучить. Уж очень её хорошо указывать в отчётах, как самому обществу «Знание», так и ответственным за идеологическую работу на предприятиях.

Выступаю и думаю, как приятно читать лекции в министерствах: никто никаких глупостей себе не позволяет типа выкриков с мест и скабрёзностей. Хотя, с другой стороны, конечно, это очень сильно расслабляет.

Попадёшь потом на обычное предприятие, где кто угодно в зале может оказаться, в том числе и в сильном подпитии, и тебя там могут крепко шокировать, если ты привык работать в таких комфортных условиях.

Но ничего. Не так много у меня министерств, у которых есть мои подшефные предприятия… Подумав про это, правда, тут же усмехнулся… Что-то я подзабыл, что я теперь уже куратор кураторов по планам Захарова. И подшефных предприятий в формальном плане у меня теперь три с лишним десятка — почти в пять раз с лишним больше, чем было до этого.

После лекции заскочил к Галие на работу и завез ее домой. Когда получается, приятно такие знаки внимания жене оказывать…

— Павел, вам звонил какой‑то Варданян, — сказала Валентина Никаноровна, когда мы с женой зашли в дом. — Сказал с ним связаться. И что вы знаете, по поводу чего разговор…

— А, да, конечно, я знаю, — сказал я.

Тут же, подойдя к телефону, набрал Варданяна. Он оказался на месте, обрадовался явно, что я позвонил, судя по голосу, и начал быстро говорить:

— Ну всё, Павел, согласовали мы всё‑таки этот сценарий — тот самый, про пожарные машины. Он самый самый интересный из тех, что ты накидал. И Григорян прав оказался, что мы все туда поехали вместе с нашим парторгом.

Парторг у них на студии, конечно, странный очень. Он и эту тему начал при нас пытаться валить: мол, фильм получается слишком художественный, не по профилю их студии. Мол, они же документальные фильмы снимают. Бред, конечно, сивой кобылы. Но поскольку мы такой представительной делегацией приехали, удалось его всё же заставить отказаться от такой запретительной позиции.

Директор студии потом, когда мы без парторга с ним уже продолжили переговоры, нас даже похвалил, что мы приехали такой мощной делегацией и пробили всё же этот сценарий. Он ему тоже очень понравился. Пожаловался, что много чего толкового их парторг заваливает. Но что поделать, мол…

Я его, правда, тут же спросил:

— А не будет ли он исподтишка вредить теперь?

Но директор сказал, что нет: раз уж согласился подпись свою поставить, то дальше уже вредить точно не станет. Главное — эту самую первую стадию преодолеть, когда он много выпендривается. Что мы с успехом и сделали.

— Так что тебе теперь необходимо срочно встретиться с режиссёром от студии — тем самым пареньком, с которым ты уже встречался. Забыл его фамилию. И утрясти с ним конкретные вопросы. На что сможешь ответить — сам отвечай. Что не сможешь — мне звони, я тут же наведу справки, у кого положено. Ну а так ты сам понимаешь — всё возможное содействие мы студии будем оказывать, чтобы как можно быстрее этот фильм был снят.

— Ну что же, приятно слышать хорошие новости, — сказал я Варданяну.

Он хохотнул, и мы попрощались.

Посмотрел на часы — режиссеру уже поздно звонить… Это Варданян что-то на работе задержался по своим комсомольским делам. А тот у нас простой работник, ему не с руки в это время на работе торчать.

Ну а затем, через полчаса, выдвинулся на «Полет»…

В баню «Полета» приехал минут на двадцать раньше, в надежде, если получится, с Захаровым наедине переговорить хоть пару минут. Про Гусева спросить перед заседанием. Ну и попросить, чтобы он меня слишком сильно не расхваливал. А то люди обзавидуются…

К сожалению, не получилось. Захаров приехал последним, да ещё и опоздал минут на десять. Дела, видимо, какие‑то задержали. Совершенно не удивительно для человека на его должности.

Я вообще раньше удивлялся, что он обычно в срок приезжает, учитывая, какая занятость у него должна быть на его позиции.

И приехал он не один, что сразу же вызвало оживлённый интерес среди присутствующих. Это означало, что он собирается кого‑то нового ввести в нашу группировку. И все начали переглядываться между собой, пытаясь понять по лицам, обсуждал ли он уже с кем‑то из присутствующих этот вопрос.

Я, когда на меня смотрели, только делал недоумённые глаза и незаметно разводил руками — мол, без всякого понятия, что это за человек такой и что он на нашем достаточно приватном совещании делает. Самому, конечно, тоже было очень любопытно: выглядел незнакомец, кстати, достаточно впечатляюще. Лет сорок пять — больше не дашь. Среднего роста, очень спортивного телосложения, но не качок, однозначно. Да и сейчас их достаточно ещё мало. Но для такого возраста двигается настолько пластично, что словно по воздуху плывёт. Я бы сказал, что это минимум мастер спорта по каким‑то боевым единоборствам.

Взгляд непроницаемый, лицо спокойное, словно ничего необычного для него самого сейчас не происходит. Волевое такое лицо. Не похож он, короче, ни на какого‑нибудь комсомольского или партийного функционера, что Захаров решил ввести в наш круг.

«А кто ж такой он тогда? С какой целью Захаров его сюда привёл?» — подумал я.

И тут я обратил внимание на Мещерякова. Тот сидел очень мрачно, не смотрел никому в глаза. И вот тогда я догадался, что к экономике этот человек явно не имеет никакого отношения. Что это, скорее всего, кто‑то по части Мещерякова. И, судя по его очень недовольному виду, явно Мещерякову подчиняться он не будет.

Последующие слова Захарова подтвердили мои соображения:

— Познакомьтесь, товарищи, это Бочкин Леонид Евстафьевич. Он у нас займётся с этого дня вопросами безопасности вместо товарища Мещерякова. Впрочем, товарищ Мещеряков, конечно же, тоже остаётся с нами, но уже в качестве заместителя товарища Бочкина. Ну, давайте, Леонид Евстафьевич сам немножко о себе расскажет.

Новый глава нашей службы безопасности был очень лаконичен. Представился еще раз уже сам, сказал, что служил вплоть до прошлого года в Министерстве обороны, в том числе и за рубежом. На пенсии сидеть скучно, да и не чувствует он себя пенсионером в этом возрасте.

«Ну да, какой там пенсионер», — усмехнулся я и поймал такую же усмешку на лице Сатчана. Тот тоже проникся спортивной формой новичка. По виду этого Бочкина понятно, что он нам обоим наваляет за полминуты по самое никуда, несмотря на наш молодой возраст.

Ну и когда я услышал «подполковник из Министерства обороны», то тут же сообразил, что к чему. Ясно, что это не какой‑то обычный подполковник. Скорее всего, он из ГРУ. Ну и тем более он сам немножко намекнул на это, сказав, что за рубежом служил.

Конечно, и обычные офицеры тоже выезжают за рубеж, и некоторые даже лет на пять‑шесть. Но он так это сказал, что стало понятно: за рубежом он был гораздо больше, чем пять или шесть лет.

Значит, разведчик. Пришло время на пенсию уходить. В полковники, видимо, пробиться не получилось, как и у большинства подполковников. Что, в принципе, и логично: если он за рубежом столько времени проторчал, как же он связями бы обзавёлся в Министерстве обороны, чтоб в полковники перескочить?

Ну или, возможно, для этого нужно было быть легендарным разведчиком, который что‑нибудь бы этакое сделал, на что руководство обратило особое внимание и само бы его полковником сделало.

Видимо, у Бочкина с этим не получилось.

'Ну что же, и так бывает. Если бы все советские разведчики колоссальных успехов добивались, у СССР уже давно никаких проблем с Западом бы не было. Там на всех важных для Советского Союза должностях сидели бы давно уже наши агенты и всё там контролировали в пользу Москвы.

Москва, Лубянка

Помощник Вавилова вызвал Румянцева к заместителю председателя. Тот, бросив все дела — а дел у него теперь было много, поскольку он стал заместителем начальника отдела, — тут же отправился к генералу.

«К гадалке не ходи, ясно, что речь пойдёт об Ивлеве», — подумал он, заходя в приёмную.

Вавилов принял быстро, ждать не пришлось. Велев усаживаться поудобнее перед его столом, генерал сказал:

— Через час иду к Юрию Владимировичу по поводу аналитики по двум последним докладам Ивлева. Что‑то важное удалось узнать по итогам разговоров с ним по приезду, помимо того, что было в том рапорте, что ты подал на меня, Олег Петрович?

— Только материалы прослушки свежие ко мне пришли пару часов назад, товарищ генерал. Бегал с ними ознакомился. Других новостей пока что не было.

— И что в этих материалах прослушки, есть что‑нибудь полезное, о чем я могу рассказать председателю? — с интересом спросил Вавилов.

— Кое-что есть, — сказал Румянцев. — Наш пострел — везде поспел. Посол Кубы ему звонил, к себе приглашал в посольство, да на машине. Привез оттуда два ящика, один с фруктами, другой с кубинским ромом, который на Кубе только для высокого руководства делают…

— Однако, — пробормотал Вавилов, и Румянцев лишь большим усилием воли удержался от улыбки. Понимал он прекрасно, о чем думает генерал. Ему самому, когда он это прочитал, нестерпимо захотелось хоть попробовать, что же там за напиток-то такой…

— Два любопытных разговора в среду были. Ивлев беседовал с адъютантом министра обороны, и договорился в министерство само съездить… С утра сегодня должен был поехать…

Увидев, как напрягся Вавилов, Румянцев тут же поспешил разъяснить:

— Нет, это с ГРУ никак не связано. Там длинная история. Он тому генералу из ВВС, с которым на Кубу летал, предложил цитату дать по статье по советским миротворцам, что поедут на Ближний Восток. Тот спросил у начальства в ВВС, а оно перенаправило Ивлева в Министерство обороны. В общем, Ивлев туда ездил за цитатой маршала Гречко в свою статью.

— Да этот Ивлев тот еще прохвост… — пробормотал Вавилов, — так ловко использовать свой статус журналиста… Якобы случайно с адъютантом самого министра обороны познакомился на будущее… А то и с ним самим увиделся… Прямо хоть включай этот метод в наш курс работы нелегалов за рубежом…

— Увиделся ли Ивлев лично с министром обороны, неизвестно, — продолжил Румянцев, дождавшись, когда генерал замолкнет. — Может, этим вечером дома расскажет жене, тогда и узнаем. Но я бы на это не рассчитывал.

— Почему? — спросил Вавилов.

— Насколько я уже понял стиль Ивлева, он свои дела принципиально с женой не обсуждает. Очень необычно для молодого студента…

— Для обычного студента необычно, — пробурчал генерал. — А наш парень совсем не как студент себя ведет.

— Ну если что и будет, то ориентировочно я узнаю об этом через сутки, раньше расшифровка вечерних разговоров ко мне в руки не попадет, — продолжил доклад Румянцев. — Но с кем он точно сегодня виделся, так это с министром иностранных дел.

— А это как у него получилось? — изумился заместитель председателя КГБ.

— А тот сам его вызвал, хотя звонил ему с приглашением, конечно, не сам, а его помощник, Сопоткин. Никаких разъяснений о сути разговора не было, но, думаю, это продолжение той истории с кубинским делом.

— Жаль. Очень хотелось бы послушать этот разговор. — сказал Вавилов. — Может быть, все же нам повезет, и он дома похвастается жене. Не каждый день студенты МГУ лично с членом Политбюро встречаются.

В этот раз Румянцев уже промолчал о своем скепсисе в этом отношении. Он был далек от иллюзий, давно уже работая с материалами прослушки квартиры Ивлева. Мог бы сказать генералу, что Ивлев, регулярно встречаясь с такими людьми как Межуев или Захаров, никогда с женой об этом не говорил. Прямо как нормальный офицер КГБ никогда не обсуждает свои контакты в течение дня с женой. Но он понимал, что Вавилов прекрасно услышал его и в первый раз, просто у него такое настроение, что хочется побурчать немного. На то он и генерал, чтобы себе позволить это, когда общается с подчиненным.

— А из остального?

— Остальное по мелочи. Посетил два дипломатических приема — в швейцарском посольстве и болгарском. Нам с этого толку никакого нет, поскольку дома с женой обсуждал только что там ели, да кто был из гостей. Андрея Миронова вот встретили там… А я не могу его спрашивать про эти приемы, учитывая, что он не знает. что мы прослушку его квартиры ведем. Сам расскажет только если что-то при очередной встрече.

— Согласен, — кивнул Вавилов, — хотя можно было бы придумать и другой повод для встречи, дав ему шанс рассказать, если что узнал интересного, по свежим следам.

— Он мне еще после японского приема сказал, что ничего рассказывать с приемов не будет, если только не увидит что-то, что напрямую к нашему профилю относится. Мол, не стукач, — напомнил майор генералу.

— Да помню я, — досадливо поморщился Вавилов, — что-нибудь еще важное у него было?

— Да думаю, что нет, — покачал головой Румянцев. — Там самое яркое, что было — разборки с тёщей. Она снова замуж выходит, при этом за мужчину, который раньше пытался приставать к жене Ивлева, несмотря на то, что знал, что та замужем и у неё двое детей. Прочитал стенограмму, конечно, с огромным интересом. История‑то редкая всё же. Но навряд ли председателю это будет интересно узнать… А, ну еще его отчим, которого он пристроил в Министерство автомобильных дорог РСФСР работать, перескочил там на новую должность — будет помощником заместителя министра.

— Ну да, согласен, Юрий Владимирович такую информацию вряд ли оценит, — рассмеялся Вавилов. — Ладно, Олег Петрович. Как тебе твой новый помощник, капитан Дьяков? Как его навскидку оцениваешь?

— Ну, главное, что, похоже, парень честный. Мне сразу же компромат на себя скинул по прошлой службе. Не такой большой, но откровенность я оценил. Вот что значит кадр из провинции. В Москве, наверное, я ни одного офицера из столичных жителей не смог бы найти, который бы так поступил, как он.

— Олег Петрович, ты как решил, всё, что по Ивлеву связано, будешь на него скидывать? — спросил Вавилов. — Может, ему и ко мне ходить с докладами по Ивлеву? У тебя ж теперь дел целый вагон. Ты же теперь заместитель у Кутенко.

Румянцеву почудилась в этих словах некая насмешка: «Мол, майор, ну а ты что сделаешь? Ты же не наивный провинциальный кадр, не откажешься же от возможности время от времени к заместителю председателя дверь ногой открывать, передав такую прекрасную возможность для карьеры своему новому помощнику?»

«Я вас не разочарую, товарищ генерал», — подумал Румянцев, тоже усмехаясь, только внутренне.

Он же и сам не зря только что намекнул на то, что Дьяков ещё чрезвычайно неопытен.

— Николай Алексеевич, Ивлев — очень сложный человек для контакта, а Дьяков этот ещё совсем зеленый птенец. И заграничная командировка сильно опериться ему не помогла. Там же, на Кубе, со всеми сложными вопросами кубинские спецслужбы сами прекрасно справляются. Так что он там никакого серьёзного опыта не приобрёл — больше как на курорте сидел.

Так что, думаю, минимум с годик он должен по любому вопросу, связанному с Ивлевым, со мной консультироваться, чтобы дров случайно не наломал. Уж больно много серьёзных моментов у нас на Ивлева завязано. А уже я буду с вами контакт поддерживать.

Вавилов одобрительно кивнул:

— Ну хорошо, тогда натаскивай нового бойца. Скорее всего, председатель поручит нам с Ивлевым достигнуть договорённости о проведении новых лекций. Так что где‑то через пару часов, Олег Петрович, готовься к тому, что я снова тебя вызову. Заберёшь темы, что председателя заинтересуют.

Выйдя в коридор, Румянцев подумал: «Ага, как же, отдам я Дьякову Ивлева целиком и полностью. Такая корова нужна самому».

Москва, банный комплекс завода «Полет»

Глядя на Мещерякова, задумался ещё раз о том, что Захаров однозначно человек непростой.

Уже же прилично времени прошло с того прокола Мещерякова. Все уже и думать про него практически забыли и решили, что Захаров уже его и простил. Но нет. Стоит, видимо, один раз серьёзно облажаться, будучи на важной должности, и Захаров тут же думает о замене.

Ну, главное, что делает он всё это вполне разумно. Мещерякова никуда не отставляет в сторону, потому что всё же он мужик полезный, и дело своё крепко знает. Ну и не хотелось бы, чтобы он обиделся и начал придумывать способы отомстить за это пренебрежение к себе. А так в руководстве он остаётся, хоть и заместителем. По деньгам, думаю, тоже сильно не пострадает. Так что никаких подлянок от него ждать не приходится.

Разобравшись с вопросами безопасности, Захаров перешёл дальше — к повестке дня. И сразу же сделал то объявление, которого я ожидал. Правда, именно в том стиле, которого я хотел, встретившись с ним перед заседанием, попросить его не использовать…

— Товарищи, пока Павел Ивлев загорал на Кубе, у нас тут был, как вы помните, один очень неприятный инцидент. Который ещё раз показал, что далеко не на всех предприятиях, в отличие от тех предприятий, что курирует товарищ Ивлев, у нас дела как следует поставлены, — энергично начал Захаров. — Я имею в виду так поставлены, чтобы в случае каких‑то происшествий никаких у нас проблем не возникло. Помните же этот инцидент? И смена оказалась специфическая по производству именно наших товаров. Хотя мы не раз на заседаниях обсуждали, что так быть не должно. И документация, когда вопрос поближе рассмотрели, неряшливо была оформлена.

В общем, в результате я решил подойти к этому вопросу кардинально. Не должно быть у нас так, что, к примеру, на предприятиях, что курирует Павел Ивлев, комар носу не подточит. А на другом предприятии, у другого куратора, вот такой бардак и беспорядок происходит — со всеми вытекающими последствиями, что потом приходится в авральном режиме разгребать.

Обратил внимание, что Ригалев нервно сглотнул и вообще бледный весь сидел. Ну да, Беляев же — это директор завода, что под ним ходит… Получается, что это его прокол, как куратора.

— Поэтому с этого дня у Павла Ивлева новая должность, — между тем продолжал выступление Захаров. — Он будет куратором над кураторами. Объедет каждое предприятие, что входит в нашу группировку, со своей командой, чтобы убедиться, что там образцовый порядок и всё сделано в соответствии с теми рекомендациями, что не единожды обсуждались на наших заседаниях.

Сделав паузу, Захаров окинул взглядом присутствующих, словно проверяя, все ли внимательно его слушают, и продолжил:

— Нечего расслабляться, товарищи! Да, у нас есть сейчас серьёзные подвязки в ОБХСС. И да, мы способны всякого рода инциденты, как правило, купировать на ранней стадии, когда они не успели нанести нам серьёзный ущерб.

Но, товарищи, нечего наглеть. Любой инцидент, который приходится мне заминать через свои связи в ОБХСС, оставляет там след. Бумаги‑то мы в порядок, конечно, приводим. Но люди, что там работают, знают же по итогу, как и что там именно было.

Хорошо, что сейчас они молчат. А мало ли ситуация изменится? Отправят меня, к примеру, послом на ту же самую Кубу — и кто вас будет защищать от ОБХСС? Вы уверены, что ваших собственных связей хватит для этого?

А если, не дай бог, в этот же момент какая‑нибудь очередная компания начнётся по борьбе с расхищением социалистической собственности и серыми схемами? И эти люди, что послушно молчали, вдруг решат, что есть смысл припомнить кое‑что, что им известно?

Так что, товарищи, не случайно я вам скажу у нас совпали два этих назначения. И новый начальник службы безопасности, который должен её укрепить. И назначение Павла Ивлева на эту новую должность куратора над кураторами…

Изложено всё, конечно, было Захаровым по делу. Но, блин, посматривая на присутствующих, я не увидел ни одного довольного лица.

Ну, Мещерякову, конечно, вообще пофигу было на сказанное про мои новые функции — он собственные проблемы переживал глубоко. Неприятно ему, конечно, такую лакомую должность терять, переживает за себя.

По лицу нового начальника службы безопасности, Леонида Евстафьевича, вообще невозможно было ничего прочитать. Ну, если я думаю, что он разведчик, то, в принципе, было бы странно, будь оно иначе.

А вот все остальные — явно было видно, что восприняли моё назначение негативно. Даже Сатчан и тот взгляд опустил. Понятное дело, каждый переживал, что я со своей командой, прибыв на его предприятие, найду там кучу косяков, а Захаров потом об этом узнает.

Блин, я теперь тут, получается, буду всеми рассматриваться в качестве внутреннего следователя, который может призвать кары на голову провинившегося со стороны нашего начальника… За, так сказать, недолжным образом оформленные нарушения социалистической законности, которые оставляют слишком серьёзный след или могут создать для нас проблемы…

Но шутки шутками, а мне очень неприятна будет роль в коллективе, из‑за которой меня все будут ненавидеть.

— Ну что же, — сказал Захаров, — теперь слово предоставляется товарищу Ивлеву, чтобы он вкратце выступил и рассказал, как теперь будет вести дела в области своей новой ответственности.

Ну что же, мой имидж надо срочно спасать. В ненавидимые всеми следователи я устраиваться решительно не хотел. И сразу же кое‑что придумал, чтобы попытаться хотя бы частично исправить ситуацию. Экспромт, конечно, а куда деваться?

— Товарищи, — начал я, — хотел бы начать с того, что напомню: все мы здесь делаем дружно одно общее дело. Мы не хотим умереть нищими, тратя всю пенсию на одни лекарства. Думаю, это то, что нас объединяет. И очень даже крепко.

Ну, настроение я однозначно сумел всем поднять — кроме Мещерякова. Но в его отношении я, конечно, никаких иллюзий не имел о том, что это вообще возможно сделать. Уж больно серьёзное поражение он сегодня потерпел.

А так у некоторых на лицах и ухмылки даже появились от начала моего выступления.

— Но раз мы делаем здесь общее дело, то я очень бы не хотел, чтобы меня рассматривали в качестве некой грозы, которая должна обрушиться на ваши головы. Мы все здесь работаем в теснейшей кооперации. Именно в нашей сплочённости — залог нашего дальнейшего успеха, — продолжил развивать мысль я. — Поэтому я не поеду к вам завтра же с какими‑то проверками, как вы, наверное, подумали. Давайте так договоримся: вплоть до Нового года я вообще никуда не поеду, если вы лично меня на какое‑то предприятие, как кураторы, не пригласите.

Вплоть до этого времени каждого желающего буду консультировать, как именно грамотно всё делать на заводе, за который вы несёте ответственность, чтоб при любой проверке комар носу не подточил.

Как правильно оформлять документацию? Как организовывать рабочие смены? Как правильно работать с ассортиментом продукции в магазинах тех же самых на ваших предприятиях, включая работу с персоналом, который там будет продавать так называемую некондиционную продукцию…

То же самое будет касаться и моей команды. Она будет достаточно скромной: один главный инженер, один главбух. Которых мы, кстати, ещё не назначили. Но это будут люди с моих предприятий, которые оформили там всё у себя по высшему разряду, как следует, и готовы полностью передать весь этот опыт вашим главбухам, вашим главным инженерам для внедрения.

После небольшой паузы, видя уже гораздо больше теплоты в свой адрес вместо прежнего неприятия, закончил:

— Поэтому, товарищи, не стесняйтесь, обращайтесь ко мне. Телефон мой у всех вас есть. Главное, если будете звонить, не надо слишком много по нему говорить. На всякий случай. Сами понимаете, по какой причине.

Просто здоровайтесь, предлагайте встретиться — и там уже на встрече спокойно с вами все эти вопросы, что вам нужно обсудить, и обсудим, и решим.

Фух, вроде бы сработало. Люди тут сидели опытные, умеющие лицемерить. Но явственное выражение облегчения проступило на лице практически каждого из кураторов предприятий, в том числе у Сатчана, что для меня было особенно важно.

Хотя, конечно, дураков среди них не было. Они все отчётливо услышали, что либерализм мой не будет простираться дальше первого января. Но уже я лично очень надеюсь, что в результате они сами ко мне все придут ещё в декабре, понимая, что первым делом в январе я отправлюсь с проверками к тем, кто ко мне не обратился.

Люди тут собрались все осторожные, понимающие. Так что, надеюсь, не найдётся ни одного гордеца, который решит меня проигнорировать и посмотреть, что будет, если ко мне не подойти ещё в декабре.

Захаров кинул на меня оценивающий взгляд, когда я закончил своё выступление вот таким образом. Впрочем, возражать он не стал. Сам, наверное, сообразил, что к чему.

Леонид Евстафьевич, подполковник ГРУ по своей прежней работе, и новый неофициальный начальник службы безопасности группировки Захарова, не очень часто удивлялся. Но сегодня всё же у него был веский повод для этого. Уж очень необычного пацана он увидел сегодня на своей новой работе…

Он всё честно о себе сказал, когда выступал, хотя обычно честно изъясняться не привык. Работа в ГРУ его этому не учила. Будучи военным разведчиком, как раз наоборот — нужно было уметь искусно врать при необходимости.

Правда, как всегда говорили опытные наставники, при малейшей возможности всё же нужно говорить ту правду, которая для тебя не опасна. Тогда меньше риска, что заврёшься и забудешь о том, что соврал.

На пенсии, в самом деле, сидеть было откровенно скучно. За плечами, правда, помимо военной академии, был техникум, можно было пойти куда‑нибудь по специальности. Но он отдавал себе отчёт, какой из него может получиться специалист. Работать в коллективе, в котором все будут прекрасно понимать, что он ни черта не помнит из того, чему его учили четверть века назад… Как‑то это будет совсем не по‑мужски. В такой роли он себя не представлял.

Был, конечно, вариант попроще — пойти куда‑нибудь вахтёром. Но ему всё же не семьдесят лет, чтобы докатиться до такого. Вакансии кладовщиков его тоже абсолютно не устраивали.

Был ещё вариант пойти преподавать, но он от него отказался категорически. Не любил он это дело вот просто до жути. Одно дело профессионально общаться с кем-то, из кого нужно вытянуть какую-то информацию. С этим все понятно. Это он умел делать. А вот другое –объяснять одни и те же самые вещи год за годом разным людям…

Конечно, когда он уходил на пенсию, он и представить себе не мог подобного варианта — что окажется частью вот такой вот, фактически, подпольной экономической структуры, которая извлекает добавочную прибыль из предприятий, принадлежащих государству, но в том стиле, как описано в «Капитале» Маркса. Правда, с моральной точки зрения его это абсолютно не беспокоило. В коммунистические идеалы он никогда не верил. Перестал верить после того, как побывал в капиталистическом мире.

За почти двадцать лет работы в разных странах он понял, что при капитализме человек его склада жил бы гораздо лучше, чем он может жить по возвращении в СССР. Как там в капстранах все устроено? Если ты человек энергичный и дисциплинированный, и у тебя есть определённые соображения по поводу того, как работает экономика, а чтобы достичь успеха, ты готов пахать шестнадцать часов в сутки, то и на самом деле можно разбогатеть. Потому что основная масса населения — что в СССР, что на Западе — состоит из совсем других людей.

Они не хотят работать больше восьми часов в день. Да и столько, если честно, тоже не хотят. Им нравится развлекаться. Сила воли и готовность идти на жертвы? Нет, не слышали.

Поэтому в рыночной экономике с этими людьми достаточно легко конкурировать, становясь в результате богатым. Потому что ты совсем другой, чем они. И вскоре ты уже будешь нанимать их, чтобы они работали на тебя, принося тебе серьёзную прибыль.

Несмотря на эти абсолютно циничные с точки зрения Советского Союза мысли, идея о том, чтобы во время своей службы предать СССР и переметнуться на сторону противника, им, конечно, рассматривалась, но была отвергнута.

Он прекрасно понимал, что никогда после этого не станет своим, переметнувшись на сторону врага, ему никогда не будут полностью доверять. За ним будут периодически следить. Таковы правила игры.

Но чтобы заслужить хоть какое‑то, хотя бы минимальное доверие, ему придётся предать множество своих товарищей. И ради чего? Ради того, чтобы потом всю жизнь ходить и оглядываться, опасаясь мести ГРУ? Да ещё и ощущать себя при этом последней сволочью?

Так что нет — он служил добросовестно, все поставленные перед ним задачи выполнял. Правда, и о себе тоже не забывал.

Свободного времени, как у нелегала, у него было полно. Так что он свои теоретические размышления о том, что энергичный, волевой, дисциплинированный человек может заработать денег, работая на Западе, превратил из теории в практику. И, более того, даже сумел доставить заработанное в Советский Союз.

Поэтому с этой точки зрения совсем неудивительно, что он оказался здесь, у Захарова…

Дочитали главу — порадуйте автора, поставьте книге лайк, если еще не сделали этого раньше! Вам несложно, а мне — приятно!!! https://author.today/work/518228

Москва, банный комплекс завода «Полет»

Несколько осторожных разговоров — с каждым разом всё более доверительных — между Бочкиным и Захаровым привели к тому, что он оказался на этом собрании в новой должности.

Захаров ему понравился: жёсткий, прижимистый мужик, высоко взлетевший в официальной карьере, но оказавшийся способен возглавить и вот такое дело, приносящее серьёзные дополнительные доходы, но гораздо большее впечатление на него прямо сегодня произвёл этот молодой паренёк Павел Ивлев, который вёл себя совсем не на свой возраст.

Он сходу оценил, что парнишке, несмотря на его очень юный вид, дали задачу не только престижную, ответственную, но и с двойным дном. Не сложно было это понять, увидев, как неприязненно на него стали смотреть, хоть и старательно это скрывая, другие члены новой группировки.

И в полной мере оценил ту импровизацию, при помощи которой тот тут же смог снять значимую часть этого недовольства с их стороны. Причём видно было, что это нисколько не срежиссировано, что никакой договорённости с Захаровым по этому поводу у него нет. Потому что Леонид увидел, что и Захаров тоже был удивлён тем, что от Ивлева услышал.

Когда все кураторы отчитались по своим предприятиям, Захаров поднял следующий вопрос:

— Так, теперь рассмотрим вопрос по музею в Городне. Товарищ Мещеряков недавно туда ездил. Ну как недавно — недели три назад уже, правда. Попрошу доложить о ситуации.

— Ну что сказать, в принципе, нормально там все, — начал докладывать Мещеряков. — При мне уже половину черепицы положили, обещали в течение двух недель полностью закончить. Бригады, что раньше работали на строительство музея, сейчас перекинули на строительство ресторана и дома для работников музея. Фундаменты там, как и планировали, до заморозков успели залить. А кирпич-то можно и при небольшом морозе класть. В общем, Жуков там очень неплохо даже справляется. Не зря нам его рекомендовали. Надо на будущее его тоже иметь в виду.

— Очень хорошо, — кивнул Захаров. — Но, думаю, надо снова сейчас съездить. И уже Ивлева с собой прихватить. Учитывая, что это была его инициатива с самого начала, пусть там пройдётся тоже и своим глазом работу оценит.

Все посмотрели на меня. Я тут же подтвердил, что задачу принял.

Сразу после собрания Бочкин решил расспросить Мещерякова об этом интересном парнишке…

— Павел Ивлев? — хмыкнул тот, услышав его вопрос. — Так это наш местный вундеркинд. Ему, кстати, ещё восемнадцать лет, и формально он ещё студент третьего курса МГУ. Но на деле уже и в журналистике преуспел, и в Кремле на полставки работает — в Президиуме Верховного Совета.

— Похоже, что это какой-то невероятно шустрый студент, — покачал головой в ответ на слова Мещерякова Леонид.

— Ну так я же и не зря использовал это слово — «вундеркинд». Он у нас тут такие дела прокручивал… Впрочем, мне всё равно нужно о них рассказывать, потому что это необходимо, чтобы понимать, как у нас тут всё устроено.

— Отойдем тогда от всех, посидим где‑нибудь под водочку, всё это и обсудим, — предложил Леонид своему новому заместителю.

Переместились в угол комнаты отдыха, там и отдельный стол стоял. Прихватили с собой водочку и закуску, само собой.

— Парень очень умный, буквально нарасхват, — начал охотно рассказывать Мещеряков, сразу, как устроились. — Кстати, для информации. Его даже и в КГБ позвали лекции читать для офицеров.

Брови Леонида, когда он это услышал, взметнулись вверх.

— То есть, несмотря на то, чем вы тут занимаетесь, вы сочли нормальным, что человек, который знает так много, сотрудничает с КГБ?

Мещеряков язвительно улыбнулся и сказал:

— Ну надо же быть реалистами, какое еще сотрудничество? Ивлев с нами уже почти два с половиной года. Если б он действительно сотрудничал с КГБ и там кого‑то наши дела интересовали хоть в какой‑то степени, то мы бы все уже давно сидели. Стали бы с нами возиться столько времени, согласитесь?

— Слушай, давай на «ты», — махнул рукой Леонид. — Будем мы ещё тут на «вы» танцевать друг вокруг друга, два офицера.

— Согласен, — кивнул Мещеряков. — Так вот, Ивлев в КГБ вообще впервые попал по линии общества «Знание». С лекцией отправили туда, поскольку он с этим обществом сотрудничает. Трудолюбивый парень, везде свою копейку зашибает. Кто же откажется в такой ситуации, будучи молодым любопытным пацаном? А поскольку под костями головы у него действительно мозг, в отличие от некоторых, которые туда только пьют и едят, то комитетчики заинтересовались возможностью продолжить сотрудничество в этом же плане.

— Звучит логично, — согласился Леонид.

— А не будь Ивлева, кстати, у нас бы сейчас доходы, наверное, раза в два‑два с половиной меньше были бы у нашей группировки. Ты просто не представляешь, Леонид, сколько он всего дельного предложил за эти два с половиной года — как в области укрепления безопасности, так и в области дополнительных доходов. Сам же сейчас от Захарова слышал, что у нас теперь на тех заводах, кураторы которых к Ивлеву прислушались, всё шито‑крыто. Но, правда, как ты понял из этого выступления нашего начальника, не все, к сожалению, готовы к умному человеку прислушиваться.

— Так что теперь у Ивлева новые полномочия, которые явно не добавили ему популярности, — сказал Леонид.

— Ну, что есть, то есть, — согласился Мещеряков. — Поглядывали на него действительно теперь люди неприязненно. Его как бы теперь ревизором сделали… Но, с другой стороны, как бы они ни косились на него недовольно, всё равно же все понимают, что делать так нужно, что это не прихоть Захарова. Чем лучше у нас всё оформлено, чтобы концов в случае чего найти нельзя было, тем больше у каждого шансов умереть свободным и на воле.

— Да, по этому поводу, кстати, тоже нужно будет поговорить, — кивнул Леонид. — Есть ли у нас в организации слабые звенья, которые могут нас слить?

— Был такой у нас, — признал Мещеряков. — Ганин — жадная очень сволочь, настолько жадная, что здравый смысл напрочь перед жадностью отступал. Пришлось однажды даже послать пару ребят, чтобы с ним поговорили иначе, раз он слов не понимает. Он даже в больничке после этого несколько недель пролежал. Но самое интересное — урок не выучил…

В итоге большую часть денег, что он у нас же воровал, у него пришлось забрать, и сейчас он на очень низкой позиции в нашей организации. Сам понимаешь, наверное, что просто выкинуть его у нас нет возможности.

— А как же еще один вариант, финальный? — вроде бы индифферентно спросил бывший сотрудник ГРУ.

— Ну а ещё один вариант мы не рассматриваем. У нас не такая организация, которая этим может заниматься, — прекрасно понимая, что вопрос проверочный, ответил Мещеряков. — Мы же здесь собрались все для того, чтобы жить лучше и богаче, а не такой грех на душу брать. Так что глупости не делаем и делать их не намереваемся.

Продолжили беседовать дальше. Мещеряков рассказал о том, что в обязанности службы безопасности входит и периодическое сопровождение членов группировки — с целью выяснить, не следит ли кто‑то за ними.

— Толково, — одобрил Леонид. — А это кто придумал?

— Ты будешь смеяться, но тоже Ивлев, — ухмыльнулся Мещеряков. — До этого у нас и в помине таких идей не было. Сама служба безопасности была в три раза меньше. Это теперь, в том числе и с его подачи, у нас гораздо больше функций, чем раньше.

Леонид, услышав это, только головой покачал.

— Так что, у вас, получается, главный мозг, который новые идеи генерирует во всех сферах, это вот этот вот пацан???

— Да ладно, — сказал Мещеряков. — Гайдар в шестнадцать лет полком командовал. Просто одним дано людьми руководить и умные мысли рожать, а другим нет. И с возрастом это, к сожалению, никак не связано.

После заседания я внимательно следил за Захаровым. Так‑то, конечно, многие хотели воспользоваться возможностью с ним спокойно поговорить. Мы болтали с Сатчаном о разном, а я краем глаза постоянно Захарова отслеживал — а то мало ли, он, закончив с кем‑то беседовать, возьмёт и домой уедет. Далеко не всегда он долго после окончания формальной части заседания задерживался.

Наконец улучил момент и тут же к нему подошёл, опередив, кстати, Ригалева, который тоже, видимо, с целью один на один пообщаться Захарова сторожил. Но я первый успел.

Люди у нас все серьёзные — набиваться мне в компанию он не стал, прекрасно понимая, что каждый, кто к Захарову подходит, не нуждается точно в дополнительных ушах, чтоб какой‑то свой вопрос с ним обсудить. Так что разочарованно вернулся за стол.

Первый вопрос Захарову я про Гусева задал. Конечно, не называя его фамилию, а просто спросив, а кто же сообщил ему и Межуеву о том, что у меня неприятности на Кубе?

— Гусев, твой комсорг из МГУ, — тут же ответил Захаров. — Мне позвонил и, как я потом выяснил, Межуеву тоже. А я разве не сказал тебе? Ну да, получается, не сказал. Ну ты почаще по три недели отсутствуй, так я и вовсе половину того забуду, что хотел бы тебе сказать.

— Ясно, спасибо за информацию, — поблагодарил я. — Вроде пока снова не планирую никуда на три недели уезжать, уже до лета. И такой ещё вопрос — есть у меня один лейтенант милиции на примете. Ну, вернее, уже старший лейтенант. Из моего родного городка Святославля. Хотел предложить его кандидатуру для того, чтобы к моменту открытия музея в Городне он там уже на какой‑нибудь должности серьёзной милицейской сидел. Ну и, конечно, и на нашей зарплате тоже — чтобы присматривал за тем, чтоб там никаких подозрительных людей возле нашего музея не вертелось.

Нам не нужны ни бандиты, которые решат позариться на какой‑нибудь экспонат коллекции, ни сотрудники ОБХСС, которым мало ли что в голову придёт по поводу нашего музея…

— Насколько ты уверен, что он годится для наших дел? — тут же заинтересованно спросил Захаров.

Видимо, сотрудники милиции, да ещё молодые, были в определённом дефиците. Одно дело — старые, разочарованные в жизни матёрые зубры наподобие Мещерякова, которые готовы совсем иначе на наши дела смотреть, чем на заре карьеры. А другое дело — молодые кадры, во многом ещё часто идеалистически настроенные.

Ясно, что есть риск, что такой начнёт о нас нехорошо думать и однажды возьмёт просто всех и сдаст, считая, что делает доброе дело для родины. А то, что в результате прекращения работы нашей группировки резко сократится выпуск дефицитных товаров народного потребления… О таких вещах, не будучи экономистом, ты вообще подумать не сможешь. Ясно, что Захарову нужны серьезные доводы, чтобы поверить в то, что Иван нам может пригодиться. Ну что же, расскажу кое-что про наши совместные приключения…

— Когда я с ним познакомился, он ещё, конечно, был весь в иллюзиях. Даже клад, который я нашёл, взял и почти целиком сдал государству, — начал рассказывать я.

— Ты нашёл клад, Паша? — удивлённо спросил меня Захаров.

Ну да, мы с ним как бы не так много общаемся, чтобы я такие вещи ему о себе раньше сообщал…

Рассказал буквально в нескольких предложениях всю нашу эпопею с завбазой Цушко и то, какую сумму Иван сдал государству. Захаров только присвистнул.

— Зато потом, когда начальство, я так понимаю, все лавры от этого себе присвоило, а его даже не повысили, Иван стал совсем другим человеком, — улыбнулся я и тут же рассказал о том, как мы его использовали с Шанцевым для того, чтобы найти заначку Вагановича и вернуть городу. И особо подчеркнул, что и от своей доли этой заначки Иван не отказался. То есть сохранить руки чистыми он уже не пытается.

— Ну что же, — сказал Захаров, — думаю, такой человек нам точно пригодится. Тем более мы в любом случае не будем посвящать его слишком глубоко в то, почему именно этот музей для нас так важен… Правильно?

— Конечно, — согласно кивнул я. — Так как, можно мне с ним уже переговорить по этому поводу?

— Да, давай, — согласно кивнул Захаров. — Скажи ему сразу, что с должностным ростом мы его не обидим. Сразу и капитаном его сделаем, чтоб был стимул сюда переехать. Плюс получит свою квартиру в том доме, что мы для работников музея и ресторана строим. У нас там есть в резерве три штуки, исходя из того штатного расписания, что мы уже утвердили — как раз на такой вот случай. Жена, дети у него имеются?

— Да, жена и дочка.

— Ну, в этом случае двушку тогда дадим. А если вдруг прибавка в семействе у него будет, то частный дом поможем ему построить. Договоримся, чтобы лучший участок ему под дом выделили с видом на Волгу, стройматериалы выделили, строителей за наш счет пришлем. Так ему и скажи: для надежных людей нам ничего не жалко. Ну и к своей зарплате он ещё 200 рублей сверху получать будет каждый месяц. А со временем сможем эту ставку ещё пересмотреть в сторону увеличения. Но это уже только по заслугам…

— Хорошо, спасибо. Передам ему обязательно, — благодарно кивнул я.

Отошел от Захарова, к нему сразу Ригалев рванул. Заметил, что Мещеряков, который в уголке пристроился о чем-то с новым шефом безопасности беседовать, в бассейн уже плюхнулся. Решил, что идея неплохая. Сходил в душевую, плавки надел, и тоже туда же прыгнул. Пока плавали, договорились с Мещеряковым, что завтра с самого утра в Городню и поедем, к чему откладывать?

Москва, у дома Ивлевых

Встал в полседьмого, побегал с Тузиком, быстро принял душ, позавтракал и спустился к подъезду. Мещеряков уже ждал меня внизу в машине.

Сел на пассажирское сиденье рядышком с водительским — и поехали. Андрей Юрьевич хмурым, конечно, был до сих пор. Всё никак, похоже, не может смириться с мыслью, что его понизили.

Понимая это, я, конечно, сам эту тему подымать не хотел. Также был уверен, что и он её тоже затрагивать ни в коем случае не будет. Не такой у него типаж, чтобы при парне моего возраста начать скулить, что его понизили, ища сочувствие. Это сильно уязвило его самолюбие, но чего он точно от меня не ждет, так это жалости и сочувствия…

Предполагаю, что единственный способ обсудить понижение и его обиды на это с ним — это напиться вусмерть вместе водки. Только в таком состоянии такие люди обычно и делятся такого рода печалями.

Ясно, что я на такой подвиг не готов. И не только потому, что с женой договорились, что пить жестко не будем, а потому, что мне самому есть что рассказать Мещерякову такое, что он меня тут же лично в психушку захочет сдать, едва протрезвеет. Попаданец, ага. Из 2023 года… В котором СССР давно нет. И не таких вылечивали!..

Так что авось он найдёт кого‑нибудь из наших, кто захочет вместе с ним напиться и всё про его обиды выслушать. Многим, кстати, такая славянская психотерапия реально помогает. А то американцы придумали — выслушивать человека, беря за это четыре сотни долларов за час…

До Городни доехали молча. Если у человека нет настроения болтать — кто я такой, чтобы ему мешать? Да я и сам не склонен к праздной болтовне. А все наши дела, что у нас с ним были, мы уже как бы обсудили.

С Жуковым Мещеряков вчера вечером созвонился, так что тот нас ждал. Тут же устроил нам экскурсию.

Ну что сказать? Когда видел проект, который сам помогал прорабатывать, это, конечно, было красиво. Но увидеть теперь всё вживую было гораздо приятнее… Красные кирпичные стены, черепичная крыша, высокие узкие окна, имитирующие бойницы в настоящем средневековом замке. Хотел сделать здание музея похожим на замок — и вот моя задумка воплощена теперь на берегу Волги. Красиво, блин!

Пошли вместе с Жуковым по помещениям музея. Я особенно тщательно присматривался к швам между кирпичами, поскольку особо настаивал, чтобы их красиво выполнили.

Посмотрев за тем, как я швы изучаю, Жуков меня спросил:

— Вы точно не передумаете по поводу штукатурки? По уму, конечно, всё это заштукатурить стоило бы. Непривычно как‑то объект в таком виде будет сдавать.

Вот всё ему неймётся. Впрочем, хороший прораб обычно старается всё сдать в том виде, как он привык. Если везде раньше штукатурку делал, то и тебе он тоже эту штукатурку будет пытаться навязать.

А зачем мне штукатурка? Мне нужно, чтобы изнутри музей тоже выглядел максимально похожим на древний замок. А если мы всё это великолепие красных кирпичей заштукатурим, то чем он, собственно говоря, будет отличаться от тысяч других безликих помещений, музеев с оштукатуренными стенами? Цветом окраски штукатурки? Нет, это не серьёзно.

— Нет, однозначно никакой штукатурки тут быть не должно, — твёрдо сказал я. — Стены мы сделали толстенные, так что холодно в музее в самый сильный мороз не будет. Зато у нас будет очень красиво внутри — настоящий средневековый антураж.

— Значит, и балки деревянные оставляем? — вздохнул он. — Не будем доской закрывать?

Я поднял голову на массивные балки. Специально настаивал на том, чтобы он выбрал огромные брёвна сантиметров по 40 шириной и клали их, только минимально обтесав. И пропитав пропиткой, естественно, чтоб всякие жучки не сожрали их.

Пропитку при этом настаивал, чтобы он нашёл такую, которая исконный цвет дерева изменять не будет. И, судя по виду балок, это тоже получилось.

Сверху я велел бросить два раза внахлёст доску‑пятёрку. Итого пол получился в десять сантиметров толщиной. Учитывая, что балки кидали через каждые полтора метра, на этом полу сверху можно ставить хоть крепостную пушку с ядрами в горку — такой пол прекрасно выдержит любую тяжесть в рамках разумного.

— Павел, ты ж представь, — горячился Жуков, — это ж музей! Вот мы с тобой на первом этаже сейчас ходим, и наверху тишина, потому что там никого нету. А представь, что тут экскурсия идёт и на втором этаже тоже экскурсия будет. Представляешь, какой адский топот будет сверху раздаваться? Десять сантиметров доски — это вовсе не хорошая звукоизоляция, особенно если прямо по ней шагают.

— Евгений Семёнович, — усмехнулся я, — вы забываете, что это провинциальный музей, расположенный достаточно далеко от Москвы. Если к нам сюда в один день вдруг две экскурсии приедут, которые одновременно должны будут по музею ходить, я буду предельно счастлив. Но, увы, боюсь, что у нас и одна экскурсия не каждый день‑то будет, особенно в первое время.

Ну и к тому же… А как, по‑вашему, было в старых настоящих феодальных замках? Думаете, они сильно озабочивались звукоизоляцией потолочных перекрытий? Да нет, ничего подобного. Вот я и хочу, чтобы всё выглядело максимально примитивно, воссоздавая атмосферу настоящего древнего замка XVI–XVII веков.

— Так, может, тогда и окна не будем ставить? — фыркнул Жуков. — Натянем этот, как его там, бычий пузырь растянутый. В феодальных замках он же и был вроде вместо стёкол.

— Нет, бычий пузырь — это было у тех, кто победнее. У крестьян. Те, что побогаче, себе окна из слюды делали, — сказал Мещеряков, заставив нас обоих удивлённо на него посмотреть.

Ходит себе, помалкивает, а сам, оказывается, в истории древнего зодчества неплохо разбирается.

Мещеряков, очевидно, был польщён нашими удивлёнными взглядами. Тут же и объяснил:

— Когда Павел эту идею со строительством музея, который будет похож на старый замок, затеял, я, конечно же, навёл определённые справки, почитал кое‑что на эту тему…

— А вы знаете, Евгений Семёнович, наверное, всё‑таки неплохая идея сделать все так, как в старину делали, — сказал я. — Спасибо, Андрей Юрьевич, что про слюду подсказали…

Глаза Жукова испуганно округлились. Он только что сообразил, что, возможно, сам себе дальнейшие строительные работы осложнил. Потребую сейчас категорично сделать окна из слюды и как он этим заниматься будет?

— Вы окна обычные, из дерева и стекла, уже заказали? — спросил я его.

— Да, заказали, — поспешно ответил он.

— Жаль, — сказал я и сделал вид, что расстроился. — Ну ладно, ничего страшного. Главное, что у нас витражи во всех главных залах с самыми важными экспозициями будут красивые. Правильно же?

— Да, правильно, — подтвердил Жуков. — Специалистов уже нашли, через недельку приступать будут.

— Вот и славно, — сказал я.

Убедился также, что проводку везде проложили в толще стены. Так что из стен в нужных местах — там, где будут различные экспозиции освещаться или просто для общего освещения — торчали просто электрические провода, и на каждом из них была выведена лампочка. Ну, за исключением тех мест, где розетки по плану были встроены.

А то знаю я этих электриков: покажут, что провода выпущены, мол, всё сделано как надо. А когда придёт время монтировать осветительное оборудование, вдруг выяснится, что ток никакой по этому проводу вовсе не идёт. Бракованный провод положили, или кирпичом перебили во время кладки.

А с лампочкой всё понятно. Если она горит, значит, никаких проблем с проводкой нету.

А то, учитывая, что мы штукатурку делать не будем, это ж колоссальные проблемы можно получить, если окажется, что с электропроводкой какие‑то вопросы есть серьёзные. Придётся застывшие кирпичи выдалбливать, да ещё и непонятно, сколько — огромный пласт работы, который в копеечку встанет. Еще и учитывая, что потом, когда провод обновишь, нужно будет всё заново закладывать.

Исходя из этого, я также настоял на том, чтобы этих выводов под лампочки и под розетки было с избытком. Столько на самом деле, возможно, не понадобится. Но это сейчас, конечно.

Зато если лет через пятнадцать — двадцать вдруг какой‑то провод откажет, то можно с соседнего места вместо маломощного фонарика поставить более мощный фонарь, освещающий экспозицию. Пусть немножко с другого ракурса, чем раньше, главное, что никаких серьёзных ремонтных работ проводить вообще не будет нужды. Просто в распределительной коробке отключить отказавший провод — и всё на этом.

Проводка, кстати, везде была медная — по высшему разряду. Никаких алюминиевых проводов.

Москва, Лубянка

Председатель КГБ сидел в своём кабинете в достаточно плохом настроении. Как‑то он совсем не ожидал звонка от помощника генерального секретаря. Тот потребовал как можно быстрее разобраться в загадочной истории о том, почему кубинцам потребовалось выдать разработанную программу экономической модернизации страны за результат трудов молодого советского журналиста Ивлева. Очень интересная постановка вопроса сама по себе… То есть генсек вариант, что Ивлев сам эту программу и разработал, всерьез не рассматривал… Потому как вряд ли помощник сам бы осмелился задать вопрос именно в такой интерпретации. Куницына Андропов прекрасно знал, и в такое его своеволие не верил.

Светить Ивлева перед Политбюро, настаивая на том, что тот на самом деле автор этой кубинской программы, Андропов абсолютно не хотел. Тут, к сожалению, сразу бы много обстоятельств возникло, которые ему абсолютно не нравились. Уж слишком хорошо он знал весь расклад в Политбюро, и как именно там дела делаются…

Первый момент: если он открыто и чистосердечно расскажет всё, что он знает про Ивлева, включая все его успешные прогнозы, то у него могут быть проблемы. Потому что мало кто в Политбюро ему поверит. Скажут, что все эти прогнозы — всего лишь случайное совпадение. И не надо тут, Юрий Владимирович, из обычного советского паренька Нострадамуса пытаться сделать.

Выскажут также своё разочарование в том, что председатель КГБ на своём очень ответственном и важном посту, оказывается, такой ерундой занимается. Есть же профессора и академики и по экономике, и по внешней политике, а он к прогнозам юных комсомольцев из провинции прислушивается. Ведет себя, получается, как бабка из деревни, что к знахарке ходит вместо врача…

Ну да, с этой точки зрения биография Ивлева серьёзно подкачала. Был бы он, хотя бы, к примеру, сыном какого‑нибудь посла, который за рубежом в основном рос и в силу этого уже неплохо разбирается в тех или иных странах, важных для Советского Союза, чтобы делать по ним какие‑то объективные прогнозы. Знает языки, разбирается в культуре, возможно, даже общался много с представителями элиты той или иной важной для СССР страны, поэтому даже представляет, как те, кто там принимает решения, способны размышлять над теми или иными вопросами.

Но Ивлев — выходец из провинции, причем самой что ни на есть глухой. Родился и жил до недавнего переезда в Москву в абсолютно ничем не примечательном городке Брянской области, про который наверняка большинство членов Политбюро никогда в жизни ничего не слышало.

Да, при таком раскладе членам Политбюро председатель КГБ покажется чрезмерно наивным, скажи он, что в прогнозы Ивлева искренне верит. Некоторые ещё и оскорбятся, решив, что это какая‑то игра комитета, в которую их втравить пытаются втемную, как во времена Сталина. А никто из членов Политбюро не хочет возвращения времён Сталина с огромными полномочиями органов государственной безопасности.

В том числе для того его, Андропова, и поставили, гражданского человека, чтобы он присматривал за тем, чтобы КГБ никогда снова не мог стать НКВД. Это Андропов прекрасно понимал, как и то, что любой намёк на то, что он пытается сделать из КГБ снова могущественное НКВД, немедленно закончится его отставкой.

Следующий момент тоже достаточно неприятен. Да, подавляющее большинство не поверит, но пару человек поверить вполне может — из тех, что ищут для себя ценные кадры, решив, что Ивлев как раз таким кадром и является… И значит, могут начать его переманивать. А надо ли ему это?

Конечно, не надо. Кто же на его месте захочет потерять своего лучшего аналитика? Пусть и не профессионала, но главное, что его прогнозы регулярно сбываются, в отличие от прогнозов профессионалов.

Мелькнула было мысль позвать генерала Вавилова, чтобы посоветоваться с ним по этому поводу. Но как мелькнула, так и пропала: он же ещё не решил, что будет делать — говорить правду, отвечая на запрос помощника генсека, или придумывать что‑нибудь, что правдой являться не будет, но обезопасит Ивлева от внимания Политбюро, а его от обвинений в непрофессионализме?

Реши он сказать правду — советоваться с Вавиловым по этому поводу вполне безопасно. Но вот реши он соврать, то Вавилову точно ничего не надо вообще знать ни об этом запросе, ни о том, что именно он на него ответит. Иначе в дальнейшем у него образуется мощнейший компромат против своего начальника.

Очень глупо было бы собственной рукой вооружать своего подчинённого — вполне себе честолюбивого и имеющего собственные амбиции — мощнейшим компроматом против себя. Лет двадцать назад Андропов ещё мог бы сделать такую ошибку. Но теперь он уже достаточно мудр, чтобы самому не ввергать себя в такого рода потенциальные неприятности.

И, что особенно неприятно, времени как следует подумать совершенно не имеется. Только один день у него и есть. Ответ нужно дать завтра, и уж точно не сегодня. Слишком поспешный ответ будет означать, что он полностью в курсе этой ситуации. И тогда может возникнуть уже другой вопрос: почему заранее не сообщил об этом генеральному секретарю или его помощнику? Счёл это малозначимым? Значит, не умеет разбираться в приоритетах. Потому что раз генерального секретаря это заинтересовало, то это однозначно не малозначимая вещь.

Одно было хорошо, и он сразу же уловил это своим опытным глазом — то, что формулировка запроса предоставляла большие шансы на то, чтобы соврать, если он так и решит сделать. Но и враньё от вранья отличается. Есть наглое враньё, за которое будут больно бить, если поймают. А есть искусство расплывчатых формулировок, когда какая‑то информация доносится таким образом, чтобы потом к тому, кто её представил, крайне трудно предъявить солидные претензии.

И, как назло, конец недели, да ещё и в декабре — не самое лучшее время для глубоких и серьёзных раздумий. Эх, произошло бы это дней через десять, когда западные страны массово начнут праздновать Рождество и всем там, в том числе и западной разведке, будет не до работы.

Вот тогда даже на его крайне ответственной должности, при которой необходимо постоянно держать под контролем огромные потоки информации, появится время для отдыха или долгих размышлений прямо на работе. Но сейчас его нет: западные спецслужбы с удвоенным рвением пытаются выполнить всё то, что не успели до Рождества, чтобы с чистой совестью уйти потом праздновать, так что работы очень много.

Городня

Внимательно потом и сантехнику осмотрели. Я заранее настаивал на том, чтобы туалеты были высшего качества — исходя из того, что привык видеть в XXI веке в приличных музеях.

Помню, Жуков тогда надо мной ещё подтрунивал:

— Мол, Павел, раз ты так хочешь, чтобы это было похоже на феодальный замок, то можешь сделать так, как было в старину: вывести одну башню в сторону с дыркой в полу, чтобы оттуда одни посетители срали на головы других.

Я сказал, что так далеко к старинным традициям мы всё же двигаться не будем. Ожидал тогда, конечно, что он будет возражать и против медных труб для сантехники. Но нет — как раз этому предложению он обрадовался, восприняв его очень одобрительно.

Правда, Жуков не был бы Жуковым, если бы в этот раз не нашёл снова, чем меня поддеть:

— Павел, если ты говоришь, что тут даже не каждый день экскурсия будет, то зачем тебе по пять писсуаров и по три унитаза в каждом туалете мужском? Может, поставим по паре писсуаров и один унитаз? Что, всё это добро будет зря простаивать?

— А остальные готовые выводы труб под сантехнику куда девать будем? — посмотрел я на него удивленно.

— Так плиткой же ещё не облицовывали. Зальём бетоном — под плиткой видно не будет, что они вообще были. — развел руками Жуков.

— Нет, этот вопрос тоже не обсуждается, — сказал я. — Мы тут планируем время от времени всякие фестивали проводить, на которые будет собираться тьма народу. Нам тут получасовые очереди в санузлы ни к чему. Люди в музей не для того должны приходить, чтобы в очереди в туалет стоять. Да и нам хорошая реклама будет. Уверен, что большинство посетителей, возвращаясь потом к себе в свой город, будет рассказывать в том числе, что тут туалеты получше, чем у них в горкоме.

— Ну да, учитывая, что ты импортную плитку заказал под мрамор, то, конечно, получше, чем в горкоме, — хмыкнул Жуков. — Просто я всё в ум взять не могу. Зачем какие‑то общественные сортиры отделывать плиткой, за которую любая молодая хозяйка жизнь отдаст, чтобы она у неё на кухне была и в туалете?

— Вот пусть потом тоже в том числе посетители и это обсуждают, — сказал я. — Нам в результате дополнительный поток новых посетителей будет. Кто-то приедет только для того, чтобы посмотреть на то, какая в туалете плитка…

Жуков в ответ на это только головой помотал и вздохнул.

— Кстати, Семеныч, — сказал я, вспомнив про витражи, — дай‑ка мне контакты этих мастеров, которые витражи будут делать. Я хочу их со своими знакомыми художниками свести, чтобы они глянули на композиции, что они собираются нам сюда соорудить. Мало ли там у них какие вопросы возникнут по этому поводу, что тем полезно будет послушать.

— Меня только позовите тоже, когда всё это будете организовывать, — неожиданно сказал Мещеряков.

— Зачем это? — удивился Жуков. — Ты что, Юрьевич, так много книг прочитал по феодальным замкам, что уже и в рисунках витражей неплохо разбираешься?

— Нет, конечно, — чуть снисходительно посмотрев на него, сказал Мещеряков. — Просто те ребята, которые витражи придумывают и делают, — они творческие натуры. И художники тоже творческие натуры. Они точно к единому мнению не придут, а может быть, даже и подерутся. Интересно будет посмотреть на всё это.

Я тут же, благо воображение у меня живое, представил, как Михаил Андреевич и Елена Яковлевна сражаются с витражных дел мастерами…

Да ведь точно, похоже, напрямую сводить их не стоит. Творческие люди — очень ранимые и обидчивые. А то и в самом деле ещё какая перепалка серьезная возникнет и у Михаила Андреевича сердце вдруг прихватит. Мне такого не надо: он не в том возрасте, чтобы с кем‑то ругаться.

— И правда, наверное, не надо их вместе сводить. Я просто тогда у этих витражистов возьму их наброски, да и покажу их уже художникам сам. А если те какие‑то исправления предложат, то потом уже выдам их в виде указаний от заказчика. От заказчика витражистам такие инструкции получить будет не так обидно, как от каких-то художников. Заказчик серьёзный, ни в чём, с точки зрения мастеров, особо не разбирается. Но злить его возражениями, чтобы в следующий раз не позвали такую же работу делать, большинство из людей искусства не захочет. Деньги мы всё же приличные за эту работу платим.

— Разумно рассуждаешь. — согласно кивнул Жуков. — Тогда когда перекус устроим, я сразу тебе телефоны витражистов и дам, чтобы не позабыть.

Мы уже были на втором этаже, когда услышали совершенно чётко внизу громкий властный голос:

— А где этот ваш Жуков? А то мне с ним переговорить надо.

— Вот видишь, Семеныч, — не преминул я уколоть Жукова, — а ведь есть ещё и дополнительная выгода от такого рода перекрытий. Заранее узнать можно, когда тебя кто-то ищет. Кстати, кто это там к тебе приехал? Узнал по голосу?

— Да нет, я без понятия, — пожал плечами Жуков. — Да и какая разница — кому я нужен, тот поднимется сюда и тогда все вопросы с ним и решим.

Лестницы у нас были и слева, и справа — на этом я тоже настоял, чтобы людям удобнее было передвигаться. Если бы экономили, конечно, то обошлись бы лестницами только с одной стороны. Но я решил, что если делаем всё по высшим стандартам, то нечего экономить на этом.

Мы сейчас находились прямо по центру второго этажа, так что невозможно было угадать, по какой из лестниц к нам направится сейчас тот, кто ищет прораба. Поэтому просто продолжили осмотр. Жуков прав — пусть тот сам его ищет.

Нашел нас посетитель быстро. Тем более когда мы услышали шум приближающихся шагов слева, то тут же выдвинулись навстречу.

Ту часть второго этажа мы ещё не успели осмотреть как следует, поэтому я с удовольствием увидел кабины лифтов метрах в тридцати от лестницы.

На этом я тоже настоял, учитывая ситуацию, что необходимо обеспечить возможность для людей с ограниченной мобильностью тоже музей наш посетить. И им хорошо, что смогут со всеми экспозициями ознакомиться, а не только по первому этажу покататься в коляске, как в некоторых других провинциальных музеях. И нам тоже хорошо, потому что при таком раскладе посетителей будет заведомо больше. Информация разойдется, что есть такие у нас удобства…

Более того, в туалете — и в мужском, и в женском — одна из кабинок была оборудована исходя из возможности как раз и обслуживать нужды людей на колясках. В общем, все возможные стандарты из XXI века я при проектировании этого музея старался перенимать, так что лет через сорок или пятьдесят, при необходимости модернизации не так уж много чего и менять-то придётся. Да и кроме того… Штукатурки у нас нет, так что она не потрескается, красить стены не будем, значит, краска не облупится. Кирпичам сноса нет, балки и доски пола пропитаны, чтобы не гнили, а пол еще и полакирован будет. И лак будем время от времени обновлять, чтобы доски не стирались.

Человека, что к нам шёл, я сразу же узнал. Это же Аржанов — первый секретарь Конаковского райкома, самый главный здесь человек.

Интересно, почему у него лицо вначале было достаточно злое и требовательное, когда я его увидел? А вот когда он увидел, что Жуков в серьезной компании находится, а не со своими работягами, то оно внезапно как‑то разгладилось. Однозначно он шёл сюда с нашим прорабом ругаться. Ладно, будем разбираться.

Шагнул первым в сторону Аржанова, пожал ему руку со словами:

— Здравствуйте, товарищ Аржанов! А я — Павел Тарасович Ивлев из Москвы. Приезжал вместе с Захаровым, помните, может быть? А это — товарищ Мещеряков. У вас, возможно, есть какие‑то вопросы? Мы с товарищем Мещеряковым с удовольствием на них ответим.

Ну а что — если есть какой‑то конфликт с местной властью, то необходимо его максимально быстро разрешить.

Аржанов, скорее всего, конечно, не самоубийца. Если на нас озлобится по какому‑то поводу, сам ничего лично делать не будет. Но есть же куча способов насолить тому, кому хочешь доставить неприятности. Можно и в ту же самую КПК, к примеру, анонимку закинуть или подговорить кого‑нибудь какую‑то гадость написать, пообещав прикрыть.

Но товарищ Аржанов наотрез отказался признавать, что у него какие‑то претензии были к Жукову, только услышав про Захарова. Уж не знаю, вспомнил ли он наши с Мещеряковым лица, но фамилии Захарова ему точно хватило. Он тут же заявил, что всего лишь приехал ознакомиться, как подшефный москвичам объект строится, чтобы перед товарищем Захаровым стыдно потом не было.

И все — в полный отказ пошёл. Никаких претензий и все тут…

Предложил ему с нами перекусить минут через двадцать, когда мы с осмотром музея закончим. Правда, мы собирались сделать это позже — после того, как все строящиеся объекты рассмотрим, в том числе ресторан и дом для работников. Но ясно, что так долго тянуть с угощением для местного серьёзного человека не стоит.

Но и с этим он тоже не согласился. Сказал, что просто прошёлся по этажам, увидел, как много уже сделано, и рад этому, а сейчас у него очень срочные дела, так что задержаться он никак не может.

Аржанов, попрощавшись с нами, ушел, и Мещеряков тут же вполголоса, помня об особенностях местной акустики, спросил Жукова:

— Ну и что это такое сейчас было?

Ну да, столько лет работы в милиции — тоже сообразил, что тут что‑то нечисто.

Москва, Лубянка

Когда заместитель председателя КГБ разобрался со всеми документами, которые были ему приготовлены на подпись, Губин сделал ему условный знак, который означал, что необходимо поговорить за пределами здания КГБ. Значит, у него есть что‑то важное, но при этом щекотливое, что точно нельзя обсуждать здесь, понял Назаров.

Взглянув на часы, он тут же предложил прогуляться в парке. Тем более у него как раз было ещё минут сорок до следующего посетителя. Ну а если кто внепланово придёт, так просто посидит и подождёт его.

Довольно скоро после того как они отошли от здания, направляясь в парк, он спросил:

— Так что там за срочность такая, Сергей?

— Я вчера встречался с Артёмом Кожемякиным, Виктор Константинович. Информация чрезвычайно интересная по Ивлеву появилась.

— Артем Кожемякин… А, это тот комсомолец, который рвался к нам работать, но не смог по здоровью? И ты попросил его познакомиться с Ивлевым…

— Всё верно, Виктор Константинович, — сказал Губин. — Встретиться второй раз у Артёма пока с ним ещё не получилось. Рассчитывает сделать это на этих выходных. Но мы с ним встретились, потому что он пообещал мне крайне интересную информацию. И я, ознакомившись с ней, согласен с ним, что таковой она и является.

— Ну, давай, излагай, — заинтересованно сказал Назаров.

К его огорчению, после приезда Ивлева с Кубы, нового запроса на наружное наблюдение за ним не поступило. Вот и как тут дальше собирать информацию? А до отъезда Ивлева на Кубу за пару недель наблюдения негусто полезной информации получилось собрать. Интерес представляли только встреча с итальянцем, вполне легально находящимся в Москве, и встреча с подполковником ГРУ. Но вот беда — они оба его соседи…

— Вы же помните содержание той первой беседы Артёма с Ивлевым? О том, что тот всячески настаивал на том, чтобы комсомол — в лице Артёма как члена Бюро ЦК ВЛКСМ — начал активно внедрять две идеи: идею «Бессмертного полка» и поисковых отрядов. Ну, тех, что помогают найти погибших военнослужащих Красной армии.

— Да‑да, помню, конечно, — кивнул Назаров.

— Так вот, Артем тогда отнёсся к этому совершенно наплевательски. Много тут всяких вокруг ЦК ВЛКСМ ходит со своими идеями, мешая Бюро работать. Но вчера к Тяжельникову обратился помощник Леонида Ильича Брежнева Куницын с вопросом: что у нас в СССР есть по этим отрядам? Да‑да, тем самым поисковым отрядам, которые так настойчиво пытался пропихнуть Артёму Ивлев. И Артём говорит, что совершенно чёткий прозвучал акцент на том, что было бы очень хорошо, если бы они у нас уже были. То есть генсек явно заинтересован в создании таких отрядов. Более того, Артём поднял документы, из которых следует, что эта идея принадлежит не только Ивлеву, но и некому Сатчану — комсомольскому руководителю среднего звена из одного из районов Москвы.

— То есть ты хочешь сказать, — не поверил Назаров, — что Ивлев умудрился дойти вплоть до Брежнева с этой своей идеей?

— Совершенно верно, Виктор Константинович, — сказал тот. — Правда, это может быть и случайное совпадение… Но что интересно: на той встрече, которую Артём с Ивлевым назначили на выходных, тот попросил позвать ещё и своего друга Сатчана — того самого… То есть он явно хочет продолжить проталкивать эту идею в ЦК ВЛКСМ.

— Тогда будь любезен встретиться с этим Артёмом как можно быстрее после этой встречи, — задумчиво сказал Назаров. — Потому что если Ивлев продолжит проталкивать эту идею, значит, возможно, он не знает о том, что она уже вызвала интерес у Брежнева. Может, она к генсеку вообще случайно попала. То есть всё это может оказаться просто совпадением…

— Либо дымовой завесой, чтобы запутать Артёма. — неожиданно перебил его Губин, что делал крайне редко. — Потому как если он тогда, в октябре, понял, что Артём не собирается с этим работать и каким‑то образом смог выйти с этой идеей на генерального секретаря, то, возможно, захочет скрыть, что у него появился такой шикарный выход на самый верх. Умные люди о таком не болтают, чтобы не потерять этот самый выход из‑за своей болтливости.

— Умные люди, — покачал головой Назаров. — А мы говорим о парне восемнадцати лет. Получить возможность подавать свои идеи самому Брежневу… Да от такого в этом возрасте парень придет в такой восторг, что будет трындеть об этом налево и направо.

— Но пока что Ивлев ведёт себя как умный молодой человек, — сказал Губин. — Тоже, конечно, понятия не имею, откуда это могло взяться в таком возрасте. Но вполне может быть, что наши прежние подозрения о том, что он на постоянном контакте с ГРУ, тем самым и подтверждаются. Как вариант, с ним кто‑то опытный из ветеранов ГРУ может вполне работать. Да хотя бы тот самый его сосед по дому, на которого мы думали. Если он с ним регулярно советуется, то вот вам и продуманность, нехарактерная для этого молодого возраста. Он просто тщательно выполняет те рекомендации, которые ему даёт опытный профессионал.

— Да, вот бы нам добыть доказательства тесной связи Ивлева с ГРУ… Это по‑прежнему чрезвычайно актуально, — пробормотал Назаров, размышляя. — Это позволит мне сильно ударить по Вавилову, который протежирует Ивлева. Андропов такого Вавилову не простит…

Москва, Лубянка

Майор Румянцев начал уже волноваться. Ни через два часа, ни позже Вавилов его к себе не вызвал, как обещал.

Не случилось ли чего? Мало ли, Андропов вдруг в Ивлеве и его прогнозах разочаровался? Он тут же стал вспоминать, не было ли чего-то такого в последних докладах Ивлева, что председателя КГБ могло разозлить и отвернуть от пацана…

Не рассчитывая на свою память, пересмотрел даже сами доклады и ответы на вопросы, что давал Ивлев. Нет, вроде бы, ничего особенно острого тот не говорил… По крайней мере, не острее, чем обычно…

Но пойти к Вавилову с вопросами, почему тот его к себе не вызывает, конечно, он не решился. Если Андропов к Ивлеву отношение пересмотрел, то Вавилов сейчас должен быть очень расстроен. Румянцев прекрасно отдавал себе отчет, что для Вавилова, как и для него самого, Ивлев — прекрасный способ усилить свои позиции в глазах начальства. И если генерал потерял прекрасную возможность при помощи прогнозов от Ивлева почаще попадать на глаза Андропову, то он может быть не просто расстроен, а и вообще быть в бешенстве. Очень глупо было бы в такой момент к нему прийти со своими наивными вопросами…

Нет, надо ждать и надеяться, что просто Андропов сильно занят чем-то другим, и все будет в порядке…

Городня

Жуков не очень охотно, но все же начал отвечать по существу на заданные вопросы по причине визита местного начальника.

— Да Аржанов этот, когда увидел, как мои работяги вьетнамские аккуратно и красиво работают, без всякой выпивки и срыва сроков, с тех самых пор ко мне и подкатывает, — вздохнул Жуков. — Уговаривает часть бригады кинуть на строительство его дачи. Сначала пятьсот рублей предлагал, потом уже и тысячу. А чего мне с этим местным князьком подрабатывать за ваш счёт, если я ваш заказ принял? Работы, опять же, задерживать ради его дачи? Вот я максимально вежливо в отказ и хожу, а он, видимо, по этому поводу нервничать начал.

Посмотрел бы что ль хоть на то, что уже декабрь и морозы. Подумал о том, что даже если он меня сейчас вдруг уговорит, то что — нам кострами ему землю разогревать, чтобы фундамент для его дачи делать?

Нет, ему, похоже, скорее всего, просто обидно, что у него не получилось меня подкупить…

Переглянулись вместе с Мещеряковым явно с одинаковыми мыслями. Лицо у него такое стало… Было видно, что едва сдерживается, чтобы матами Жукова не покрыть. Мне и самому много что хотелось сказать в адрес прораба. Но у нас всё‑таки безопасностью занимается структура Мещерякова. И хоть он теперь уже в ней не главный, но он здесь как полноправный её представитель. Так что пусть он сейчас Жукову и скажет всё, что думает по этому поводу.

— Семеныч, — сказал Мещеряков, покачав головой, — вот ты совсем сейчас не прав. Главная твоя промашка, что ты нам об этом не сообщил. Я ж так понимаю, что это не вчера началось всё, по твоим словам. А я же у тебя здесь был буквально три недели назад. И в Москве ты всё время наездами, на выходные. Так что возможность сообщить обо всем у тебя была. Такие вещи нам обязательно необходимо говорить. И сразу же, а не чтобы мы вот так случайно все узнавали…

— Но никаких проблем он строительству же не создавал, — удивленно сказал Жуков. — Всё, что договорено было с местными отпускать для строительства — нам в срок и отпускали. Да и кто он по сравнению с тем же товарищем Захаровым? — недоуменно пожал плечами Жуков.

Да тут у нас, похоже, чистые понты, — понял я. — Наш прораб, похоже, очень счастлив, что он с такими серьёзными людьми, как мы, завязался, и пытается самоутвердиться, игнорируя местную власть. Да, так-то он всё правильно говорит, что Аржанов на фоне товарища Захарова вообще не смотрится. И для Жукова какие‑то проблемы побоится создавать, опасаясь, что тот Захарову на него пожалуется. Но это, конечно, сиюминутное мышление, не стратегическое. И мы с Мещеряковым вовсе не готовы поддержать его сведение счетов с местной властью.

— В общем так, — сказал Мещеряков, — на будущее: ежели что‑то подобное возникает, немедленно мне сообщать. Это не менее важно, чем ход строительства по графику. А эту проблему я беру лично под контроль. Мы с ней разберёмся.

Жуков после такого выговора откровенного немножко прежний апломб потерял. Посмирнее стал комментировать все, о чем расспрашивали, больше языком со мной не цеплялся вплоть до конца осмотра здания музея.

Прошлись потом по стройке ресторана и жилого дома. Тут, конечно, пока что только стены возводились. Но видно было, что строится всё добротно, как мы и заказывали: стены толстые, кирпичи ровненько вьетнамцы кладут, швы красивые. Никакой штукатурки тут тоже мной не было запланировано. Никаких нареканий не было и к фундаменту. Толстый, цвет правильный, видно по нему, что цемент не экономили, и трещин никаких не видно.

После этого пошли уже перекусить. Жуков быстро поел и убежал куда‑то, сказав про какие-то срочные дела. Видно, выговор по поводу Аржанова ему не понравился, вот он и не захотел с Мещеряковым водку пить, как в прошлый раз было, когда мы с ним вдвоем приезжали.

Ну зато мы сразу же тему Аржанова и подняли с Мещеряковым тут же, на месте, раз уж вдвоем остались.

— Балбес этот Аржанов, конечно, — покачал головой Мещеряков. — Что же он к прорабу‑то пошёл, который в партийной линии не разбирается? Вот что ему стоило к тебе или ко мне обратиться? Как маленький, прямо…

— Ну, психология такая у некоторых мелких чиновников, — пожал плечами. — Боятся они к слишком серьёзным людям идти, находят кого‑то, с кем пытаются привычными методами работать: надавить или подкупить. Так что в этом плане я как раз и не удивлён.

— Да, нам однозначно конфликты с местными не нужны, — вздохнул Мещеряков. — Так и что по этому поводу будем делать? Что ты предложишь?

И внимательно так на меня смотрит, что мне полностью понятно — сам он моментально, конечно, с его-то богатым жизненным опытом решение нашел. Очередной экзамен для меня устраивает, хочет посмотреть, способен ли я придумать, как красиво этот вопрос разрулить… Ладно, что уж там…

— Ну что делать? Идти навстречу, конечно же, этому Аржанову. Не за счёт нашей стройки, само собой. Но, думаю, что до весны он подождёт, в особенности если ему сказать, что дачу мы ему построим бесплатно. Подарок от нас.

— Согласен, — с довольным видом кивнул Мещеряков, — и думаю, что Захаров согласится, конечно. Но, к сожалению, сейчас мы этого узнать не сможем, не вопрос это для телефонного разговора… Так что с Захаровым нужно предварительно лично переговорить. А то мало ли скажет этого не делать. Может, у него какие‑то свои выходы на этого Аржанова есть, чтобы иначе этот вопрос с ним решить.

— Согласен, — кивнул я.

В любом случае вряд ли мне эту миссию Захаров поручит. Значит, Мещерякову придётся ещё один раз самому сюда съездить, только для того, чтобы с местной властью конфиденциально переговорить.

А так‑то правильно Мещеряков мыслит. Мало ли Захаров там уже обо всём так договорился, что Аржанов и в жизни не помыслит какие‑либо проблемы тайком нам устраивать, несмотря на то, что он с нашим Жуковым не нашел общий язык. Может, Захаров сына того же Аржанова пообещал куда‑нибудь в московский горисполком пристроить или в какое‑нибудь министерство. Мы же об этом понятия не имеем и понятия иметь и не должны. О некоторых вещах слишком много болтать не надо.

Встали из-за стола и сразу и поехали обратно в Москву. Не пришел Жуков прощаться с нами, обиделся, что выговор получил за самоуправство в вопросах, о которых имеет слабое понятие, ну так это его проблемы.

Москва

Как и велел Захаров, Мещеряков немедленно после приезда отправился к нему на доклад. Ивлева с собой тащить не стал — по нему распоряжения не было. Может быть, отдельно с ним хочет встретиться и сопоставить их доклады. Раньше он точно знал, что Захаров ему доверяет, а после того, как вместо него другого главным по безопасности поставили, уверенности в этом поубавилось…

А может быть, не нужно ему быть таким подозрительным только потому, что его задвинули, поставив другого человека на его место? Может, он просто уверен, что Мещеряков передаст ему всё, включая и то, что Ивлев по этому поводу говорил? Не уволил же его, не отправил в отставку полностью, оставил при группировке. Значит, всё же доверяет. Просто не простил тех сделанных ошибок.

Погода была не очень, чтобы в парке гулять, так что беседовали в машине. Мещеряков подробнейшим образом рассказал шефу о том, как они съездили, и об общих впечатлениях от строительства — сугубо положительных. И конечно же, затронул и эпизод с разногласиями между Жуковым и Аржановым.

— Да, жаль, конечно, что нельзя было сразу со мной связаться, нахмурился Захаров, — а предложение вы с Ивлевым по решению этой проблемы выработали вполне себе рабочее. Да, надо будет тебе ещё раз съездить в начале следующей неделе и один на один с Аржановым переговорить. Построят, конечно, наши вьетнамцы ему по весне эту дачу полностью бесплатно и, может быть, даже ещё какой-нибудь подземный этаж дополнительно в подарок сделают…

Москва, квартира Ивлевых

Вернувшись в Москву, увидел, что почтовый ящик почти переполнен. Странно, вчера вроде бы все полностью из него вытащил. Но нет, все верно, засунул в него руку и начал доставать письмо за письмом. Пять писем, и все очень характерные… Пять приглашений на посольские приемы, начиная со следующего понедельника… Японцы, румыны, британцы, норвежцы и финны жаждут увидеть меня с супругой на своих мероприятиях…

Зря, получается, я беспокоиться начал, куда пропали все те дипломаты, с которыми я визитками обменивался… Теперь впору о другом волноваться — справимся ли мы с Галией со всеми этими визитами. Нет, абсолютно правильно я с женой договорился об ограничениях по норме выпивки… Так реально спиться можно… Все эти бутылки такие красивые со спиртным на приемах, и официанты буквально уговаривают тебя попробовать, уверяя, что эти напитки отражают национальный характер страны, устраивающей прием. Могут и целую лекцию прочитать, если неосторожно спросить, чем же именно отражают… А уж фужер вина с подноса тебе за время приема разносящие их официанты предложат раз двадцать, не меньше…

Зайдя в квартиру, сразу же обзвонил все посольства и подтвердил, что приглашение получено, и мы с женой придем. Затем сразу же набрал режиссёра. Тот уже, конечно, был в курсе, что сценарий согласован их чрезмерно упрямым парторгом, и очень искренне по этому поводу радовался, когда со мной говорил.

Я даже подумал, что он чрезмерно доверчиво относится к своим коллегам по комнате. Он же сам говорил, что там у него ещё три человека сидит помимо него. А он мне тут напрямую в их присутствии говорит про парторга, что тот слишком вредный.

Не знаю, может быть он всем остальным режиссёрам тоже уже надоел хуже горькой редьки. Так что они его только в таком тоне и между собой, и с другими людьми обсуждают. Ну или он просто чрезмерно наивен и не понимает, что стукануть на него может даже тот, кто для вида всегда с ним соглашается и тоже парторга поносит последними словами. Делает это сугубо для того, чтобы вот такие лопоухие и наивные не стеснялись при нем представителя партии ругать…

Ну да ладно, не мне его жизни учить. Был бы он моим хорошим другом, наподобие Славки или Мишки, конечно, обязательно бы этим занялся. Хотя кто его знает — может, и станем с ним друзьями. Парень вроде открытый, честный.

Востриков пылал от трудового энтузиазма. Оказалось, что он мне звонил уже несколько раз, а я просто на холодильнике записку не посмотрел. Няня-то с детьми куда-то гулять ушла, во дворе я их не видел. Ну мало ли дом пошли по кругу обходить, чтобы дети лучше научились пешком ходить.

Встретились с Востриковым через сорок минут в той же самой кафешке, где в первый раз встречались. Он себе коктейль взял, а я себе стакан томатного сока.

Вспомнил как‑то вдруг неожиданно, что каждому мужику надо в день минимум стакан томатного сока выпивать — очень полезно для здоровья. И да, сырые помидоры в качестве замены абсолютно не годятся: какие‑то особо полезные нашему мужскому организму вещества именно в томатном соке — переработанных помидорах — и содержатся.

Правда, я лично томатный сок люблю пить слегка подсоленный и на борту самолёта. Тогда у него какой‑то вкус особенно привлекательный получается. Ну ладно, буду заботиться о здоровье с молодых лет, раз шанс появился это сделать.

Прошлись по всему моему сценарию, детализируя при необходимости. Забавно вышло, что режиссёр не нашёл нужным отменять ни один из моих эпизодов и добавлять тоже ничего не стал.

А когда мы с ним минут за сорок закончили этот разбор, сказал задумчиво:

— В принципе, совершенно не зря вас рекомендовали нам по этому фильму и сказали вас дожидаться на заводе. А это правда, кстати, что вы драматург и у вас уже пьеса своя в театре в каком‑то есть? Нам ваше начальство намекнуло на это…

— Да, всё верно, в «Ромэне» в сентябре была премьера. — улыбнулся я.

— В таком случае считаю, что будет совершенно нормально, если обе наши фамилии в титрах фильма будут указаны в качестве сценаристов, — решительно заявил он. — Ваше начальство, конечно, сказало, что они на этом не настаивают. Но мне совесть не позволит поступить иначе, учитывая, что, по большому счёту, у вас сценарий‑то уже и без меня готов.

Я подумал иронично, что совесть вполне позволяет ему к этому сценарию ещё и свою фамилию добавить, помимо моей, хотя, собственно говоря, ничего особо нового он по нему и не предложил во время нашего рассмотрения. Но всё равно был тронут тем, что он не пытается внаглую присвоить себе весь сценарий.

Ну и я, в принципе, не жадный абсолютно. Для меня, честно говоря, это вообще не очень важно. На специалиста в области сценариев документальных фильмов я не претендую — вот чем‑чем, а этим точно не планирую заниматься в будущем.

Но, кстати говоря, может, мне Галию на это сориентировать? Она там уже на студии с Шапляковым примелькалась. Сейчас ещё в новом рекламном ролике снимется. Это у неё уже третья работа будет в этой сфере. Глядишь, ещё несколько вот таких же работ — и она там со всеми уже будет абсолютно знакома. А если притащит тому же Шаплякову приличный сценарий документального фильма, тот вполне будет способен его пробить. И тоже, может быть, её фамилию рядом со своей поставит.

А эти сценарии я могу клепать по три штуки в день, получается, даже не пытаясь ничего воровать из будущего… Главное, что я, посмотрев за свою жизнь сотни документальных и художественных фильмов, принцип их создания как-то случайно освоил… Почти что интуитивно понимаю, что людям захочется смотреть, а что не привлечет их внимания.

Правда, жена заикалась о том, что ей в драматургию захотелось. И да, первичный интерес у супруги появился, когда она услышала по поводу оплаты труда драматургов. Значит, именно это для неё принципиальный вопрос. Сомневаюсь, что режиссерам документальных фильмов также хорошо платят, как драматургам…

Ну всё же, конечно, этот вопрос можно будет поднять с ней, если появится у неё вдруг желание каким‑то новым творческим видом деятельности заняться.

Сказал, конечно, режиссёру, и что у меня уже есть предварительные намётки на некоторых персонажей. В том числе и Загита упомянул, сказав, что это очень фактурный будет актёр, который точно будет выглядеть настоящим героем на плёнке.

Упомянул и про коллекционера раритета, связанного с пожарным трудом. Назвал ему и номер «Труда», в котором найти можно ту статью нашу про его коллекцию, чтобы он себе пока что хоть первичное впечатление о нём и его коллекции составил.

И договорились также, что я созвонюсь со старичком, а потом сообщу ему, когда мы с ним можем вместе втроём встретиться — чтобы режиссёр тоже посмотрел на его коллекцию и выбрал то, что, с его точки зрения, наиболее выгодно впишется в наш фильм.

Япония, Токио

Министр внешней торговли и промышленности Кэйсукэ Хаяси созвал совещание, по итогам которого он должен будет потом сделать доклад наверх — в канцелярию премьер‑министра. Вся собранная на конференции информация уже поступила к аналитикам министерства, и он ожидал, что они готовы уже будут сделать какие‑то выводы.

Когда все собрались, он щелкнул пальцами, и самый старший из аналитиков начал доклад:

— Уважаемый министр, уважаемые коллеги! К сожалению, со всей очевидностью мы не достигли цели этого мероприятия. Не получилось у нас найти ни одного серьёзного учёного в Советском Союзе, из числа тех, что участвовали в этой конференции, которые высказывали бы хоть что‑то отдалённо близкое к тем идеям, что мы получили от Павла Ивлева.

Сложилось впечатление, что либо искомый специалист там отсутствовал по какой‑то причине, что было бы удивительно, поскольку эта конференция очень даже для него профильная, либо это вообще тупиковый путь, и такого человека просто не существует.

— Но а по какой уважительной причине мог отсутствовать такого рода специалист? — сразу же спросил министр.

Он привык, что в Японии для специалиста такого рода престижное мероприятие имело бы только одну уважительную причину для отсутствия — это смерть.

— Для СССР причин может быть много, — сказал второй аналитик, который немножко разбирался в обстановке в Советском Союзе. — Одна из возможных причин: он задействуется в каких‑то серьёзных государственных проектах с грифом «секретно». Его КГБ не подпускает к подобного рода мероприятиям с международными участниками, опасаясь, что тот может случайно в кулуарах разгласить что‑то секретное.

Вторая возможная причина: в отношении него есть подозрения в диссидентских настроениях. В этом случае его тоже могли не допустить к конференции с иностранными участниками.

Но это, если не считать более банальных причин. Он мог, к примеру, сломать ногу или с инсультом попасть в больницу.

— Но вы же просмотрели автобиографии тех специалистов, что работают в Московском государственном университете? — спросил министр.

На этот вопрос тут же отозвался третий аналитик, который, видимо, сугубо по нему и работал:

— Господин министр, к сожалению, нам не удалось найти в штате Московского государственного университета никого, кто высказывал соображения, схожие с теми идеями, что мы видели в той статье в газете «Труд». Такое впечатление, что, если этот специалист существует, то Павел Ивлев познакомился с ним за пределами Московского государственного университета.

— То есть хотите сказать, что в МГУ, таком крупном университете, вообще никто не занимается Японией? — недоумённо спросил министр.

— Почему же, господин министр, занимаются, но это не имеет никакого отношения к футурологии. Есть и специалисты по истории нашей страны, и экономике, и нашу древнюю культуру изучают. И язык японский изучают на филологическом факультете…

— А что по этому поводу говорит наш посол в Москве?

— Ничего не говорит. Он нам молча вот эту фотографию вручил. Сказал, что лично ее сделал, сфотографировал президиум конференции. Вот, пожалуйста, держите фотографию, господин министр! — помощник с поклоном передал фотографию министру.

Кэйсукэ с интересом посмотрел на нее. Большая сцена, на ней много людей сидит рядом с кафедрой для выступлений. Все возрастные, некоторые даже и с седой бородой, и на их фоне резко выделяется один молодой человек. Он, кстати, на фотографии был красным фломастером обведен.

— Это и есть тот Павел Ивлев? — спросил министр.

— Все верно, господин министр! — снова поклонился помощник.

Кэйсукэ принялся вспоминать, что именно про Ивлева говорил и писал посол. А ведь Тору не поддержал их идею о том, что мысли, высказанные Ивлевым, принадлежат не ему, а какому-то профессору МГУ. Не возражал, но и не поддержал… И что он хочет сказать этой фотографией? Ясно что — что сам этот парень для русских настолько важен, что они посадили его в президиум международной конференции…

Получается, что посол очень вежливо, чтобы не оскорбить высокое начальство в Токио, но тем не менее намекает, что Ивлев сам и придумал все то, что говорил на радио и опубликовал в том номере советской газеты про Японию. Но как такое возможно? Где он взял ту же информацию по расходам на зарубежные патенты? А с другой стороны, профессора они не нашли… Может, Тору и прав?

— Напишите запрос послу в СССР Тору Фудзите с просьбой изложить, как он сам видит эту ситуацию, — велел он. — Особо укажите, что нам нужно полное его видение, потому что свои варианты мы уже исчерпали…

Москва, Лубянка

Наконец, председатель КГБ всё же решил, что именно он напишет в ответ помощнику генсека. Да, вариантов у него не особо много — придётся всё же соврать… Но сделать это надо, как он и планировал в таком случае, очень искусно: смешивая правду с полуправдой, что позволит и защитить Ивлева от пристального внимания со стороны Политбюро, и избежать недовольства членов Политбюро, которые могут решить, что он их разыгрывает с этим юным вундеркиндом. Ну и, что очень важно, получится не дать переманить Ивлева никому из конкурентов. А то и без таких вопросов вон, Ивлева уже к Громыко вызывали. А ну как парень тому глянется, когда поймут уровень его профессионализма?

Решил он, и о чём ему нужно написать…

Вызвав секретаршу, он начал ей диктовать:

— Товарищ Куницын, на ваш запрос от 14 декабря сообщаю: Ивлев Павел Тарасович является уроженцем Святославля — города в Брянской области, в котором проживает 19 200 человек. Аттестат о среднем образовании включает помимо отличных и хорошие, а также удовлетворительные оценки. Закончив в шестнадцать лет школу, Ивлев прибыл в Москву и поступил на экономический факультет МГУ. Имеет широкий круг общения, хорошо разбирается в международных отношениях. В связи с этим периодически привлекается к лекциям для личного состава КГБ. Кандидат в члены партии. По месту учёбы характеризуется крайне положительно.

Отвечая по сути вашего вопроса, считаю, что можно высказать предположение, что кубинским спецслужбам удалось выявить то, что Павел Ивлев читает лекции для КГБ по внешней политике, и поэтому они решили использовать его фигуру для того, чтобы ввести в заблуждение западные спецслужбы в надежде, что, выйдя на Ивлева, они выйдут потом и на КГБ, и это защитит автора, являющегося кубинцем по национальности…

Вскоре письмо было готово. Это главное. А отправит он его уже завтра.

Андропов очень довольно улыбнулся. Ловко он придумал вставить про то, что Ивлев читает лекции для офицеров КГБ. Какому бы члену Политбюро, помимо Брежнева, ни попала в руки эта записка, он не испытает ни малейшего желания вводить Ивлева в свое окружение, вообразив, что тот агент КГБ… Ну а как еще его могут позвать работать с офицерами такой секретной организации?

Москва, ВЦСПС

Председатель советских профсоюзов был весьма озадачен, когда ему поручили встретиться с Фиделем Кастро по поводу организации массового отдыха трудящихся на Кубе. Он прекрасно помнил тот свой разговор в ноябре с главным редактором газеты «Труд» Ландером, в котором тот что‑то как раз и пытался по поводу Фиделя Кастро ему навязать. И то, как он завернул тогда Ландера, задав ему совершенно резонный, с его точки зрения, вопрос о том, какое отношение он, как председатель ВЦСПС, имеет вообще к Фиделю Кастро.

А тут… Вон оно как всё повернулось. Выяснилось, что почему‑то имеет.

И с чего вдруг Фидель Кастро решил, что именно члены советских профсоюзов должны обязательно массово поехать на Кубу отдыхать? Это же инвалюта понадобится. Да, не так и много. Куба — не очень богатая страна, мягко говоря. Но всё же… Не так и много у ВЦСПС инвалюты, чтобы массово людей за рубеж отдыхать отправлять…

Взбудораженный этим препятствием, он сумел добиться через Куницына личного разговора с Брежневым. А то пообещает он Фиделю, что ему велено обещать, а потом окажется, что инвалюты не хватает, и его же виноватым сделают. С этого вопроса он и начал свой телефонный разговор с генсеком. Правда, от сердца немного отлегло, когда генсек пообещал ему, что валюты в ближайшие годы у страны будет достаточно для того, чтобы профсоюзам выделить гораздо больше, чем раньше.

Так что, может быть, с этой точки зрения на самом деле всё это и совсем неплохо. Не выскажи Фидель этой инициативы — вся эта валюта дополнительная могла пройти мимо профсоюзов. Что-то на поездки на Кубу выделим. А что-то и для других целей пригодится…

Жизнь — штука непростая. Не так и просто понять, когда всё так неожиданно происходит, должен ли ты радоваться или переживать из‑за этого. К лучшему произошло конкретное изменение или к худшему?

Попытавшись мыслить позитивно, чтобы получше подготовиться к предстоящей встрече с Фиделем, ведь придется много дружелюбно улыбаться и говорить много разных хороших слов, Шелепин вдруг подумал: «А ведь кроме валюты дополнительно есть и еще одно преимущество. Такие вот путёвки, наподобие Кубы, они не так часто и встречаются. И много серьёзных людей, которые хотели бы их получить, остаются без них и вынуждены брать что‑нибудь классом пониже. А теперь получается, если с Кубой всё это дело пойдёт, он сможет удовлетворить весь этот спрос на путёвки высшего класса и получить всю причитающуюся благодарность от тех, кому их раньше не хватало…».

В общем, на встречу с Фиделем Кастро он отправился в намного более хорошем настроении, чем оно было у него тогда, когда его только огорошили этим вопросом.

Москва, квартира Ивлевых

Вернулся домой. Валентина Никаноровна, едва вошел, поздоровалась со мной и поднесла палец к губам — мол, тихо, дети спят. Пока разувался, зазвонил телефон. Взяв трубку, услышал голос Эммы:

— Паша, мне тут звонили от самого министра обороны и сказали, что ты на меня сослался, что я могу написать статью по советским миротворцам. Паша, но я даже не знаю, кто это такие!

— Так понятное дело, что не знаешь, — усмехнулся я, вот же паникерша… — Это всё вот сейчас только впервые случилось. По итогам арабо‑израильской войны Советский Союз отправляет солдат и офицеров на Ближний Восток миротворцами. Будут следить за тем, чтобы мирное население не обижали военные разных армий, что в конфликт вовлечены. Раньше такого никогда и не было, так что нечего удивляться по этому поводу, что ты этого не знаешь.

Услышав это, Эмма тут же успокоилась и перестала паниковать.

— Если нужна какая‑то консультация, то давай, если у тебя есть время, сейчас задавай вопросы — я тебе расскажу, что к чему.

Я вовсе не переживал по поводу того, что моя статья в «Труде» выйдет, может быть, одновременно со статьёй Эммы Либкинд. В конце концов, миротворчество — тема очень серьёзная и имеет множество аспектов.

Я бы и сам свою статью мог написать в совершенно разных ракурсах. Так что тут же подсказал Эмме другой вариант, как она может написать статью по этой теме.

Италия, Больцано

Вот, наконец, и пришло время отправляться на Сицилию! — ликовал Альфредо.

С его точки зрения он уже был готов к тому, чтобы перенимать бразды правления. Тем более с ним отправляли вполне представительный десант, главного технолога и главного инженера.

Тем более, по мнению Альфредо, пора было выезжать, потому что все эти дни после того, как Джино захватил сицилийский завод, он не работал. Альфредо разговаривал неоднократно с дядей по телефону, и тот выражал недоумение по этому поводу. Альфредо, как мог, старался его успокоить, напоминая, что все равно в ближайшее время завод не сможет производить продукцию на продажу, учитывая необходимость внедрения намного более строгих стандартов качества и покупки новых станков, без которых это качество обеспечить не получится. Ну и персонал придется учить многому, потому что вряд ли они сразу обеспечат нужный уровень качества даже на новых станках.

Дядя, правда, все эти нюансы не очень понимал, для него чемодан был всего лишь чемоданом. Не разваливается в руках сразу после покупки, ну и ладно. Будучи достаточно состоятельным человеком по сицилийским меркам, избалованным он точно не был, и продукцией элитных предприятий не пользовался. А уж когда Альфредо ему сообщил, что вся продукция, что сейчас лежит на складах предприятия, будет уничтожена, он и вовсе разнервничался. Пришлось Альфредо просить Тарека набрать Джино и объяснить, как уже сам сможет, почему это необходимо.

Ливанец как-то смог убедить его дядю, что необходимо проявить терпение. Сказал потом ему, что рассказал дяде, что вначале нужно решить все юридические вопросы с переоформлением аренды завода на «Роза Россу», и вопросы обеспечения безопасности самого Альфредо, на случай, если Коста решит сделать что-то нехорошее. Последнее Альфредо очень не понравилось, но Тарек заверил его, что охранять его будут как мэра крупного города, так что ему не о чем волноваться.

И действительно, вскоре Тарек уже знакомил его с телохранителями, что будут в три смены заботиться о нем. Сильные, ловкие и проворные парни, они произвели на него серьезное впечатление. У них и пистолеты при себе были. Глядя на них, он действительно почувствовал себя в безопасности.

Правда, нашёл Альфредо неожиданно для себя и ложку дёгтя в происшедших с ним переменах. А именно, в своих грядущих отношениях с девушками. Если он будет директором крупного завода, известным и богатым на территории региона человеком, то у него с этими самыми девушками могут возникнуть серьёзные проблемы.

Одно дело — охотиться за юбками, когда ты простой студент пусть и серьёзного Московского университета. Да и то, если честно, проблемы-то всё равно периодически возникали. Из-за самой серьёзной из них он даже рассматривал вопрос о том, чтобы бросить учёбу и вовсе уехать из Москвы.

Кто же сказал, что теперь, когда он будет известным в своём регионе человеком с кучей денег и высоким социальным статусом, с девушками общаться будет полегче? Тем более это же не Москва, это же Сицилия.

Тут если тебе повезло затащить красавицу в постель, то это ещё далеко не факт, что тебе повезло. Хороший вариант, если потом придут её родственники по мужской линии и разрешат вам пожениться. А ведь есть ещё и плохой вариант. Это когда ты их просто не устроишь в качестве мужа этой красавицы, и тогда за нанесённое семье оскорбление можно и заряд крупной дроби в живот получить из лупары. Умирать будешь долго и очень мучительно.

«Да, что-то по этому поводу я не всё продумал», — подумал Альфредо. Правда, погоревав пару минут из-за этого, он снова вдохновился. «А ведь есть же иностранки. Особенно летом полно же туристов приезжает на море отдохнуть. Буду тогда, значит, крутить с иностранками».

Правда, тут же снова приуныл: «А кто сказал, что иностранки окажутся менее ориентированными на брак, чем местные? Мало ли какую подставу организуют после первой же ночи, начнут кричать, что я их изнасиловал, и угрожать в полицию пожаловаться, прекрасно зная, что директор завода не может позволить настолько испортить себе репутацию, даже если в судах и отобьётся».

В общем, появилась у Альфредо всё же проблема, которая несколько умерила его энтузиазм по поводу будущего директорства на Сицилии. «Неужели придётся просто выбрать какую-то красивую девушку из приличной семьи и жениться на ней? Кто его знает, может, и придётся», — впервые серьёзно подумал на эту тему он.

Когда он когда-то уезжал с Сицилии на учебу в ГДР, дядя, конечно, как и отец, велели ему вначале как следует нагуляться, тем более раз уж он всё равно не на Сицилии, где могут быть тяжёлые последствия, а во всяких зарубежных странах находится, где к этому гораздо легче относятся.

Так что теперь у Альфредо на повестке дня встал вопрос: «А достаточно ли я уже нагулялся?» Перед глазами невольно всплыла семья Павла Ивлева, без которого всё это директорство не могло бы вообще возникнуть на горизонте: Галия — красавица и умница, и двое парней-близнецов…

Разве Ивлева можно назвать несчастливым человеком из-за того, что он каждые несколько недель не меняет одну девушку на другую, и прежняя девушка не угрожает ему, что испортит его репутацию, если он не женится на ней? Нет, что-то во всей этой семейной жизни, несомненно, есть…

А тут ещё Альфредо вспомнил о своей маме, которая, в отличие от папы и дядюшки, вовсе не советовала ему гулять, а уже периодически заводила разговоры о том, что пора бы ему жениться и порадовать свою мать внуками.

«Старший-то брат до сих пор не женат… Мол, вся надежда на него. Ну да, разве брат, не имея работы, сможет найти себе приличную девушку, на которой стоит жениться?»

А ведь у меня в связи с новой высокой должностью отпадает и тот вопрос, который меня сильно раньше волновал, — внезапно осознал Альфредо. Я ж боялся, что, женившись, и тем более, когда дети появятся, придётся влачить нищенское существование.

Правда, Альфредо еще не знал о том, какую зарплату ему Тарек положит. Этот вопрос они не обсуждали, сам директор предприятия его не поднимал. А Альфредо считал преждевременным заводить речь о своей зарплате, когда у него ещё нет полной уверенности, что его точно возьмут на эту позицию директора филиала.

Посчитал такой разговор с его стороны неосторожностью, но в любом случае ясно, что это будет очень хорошая зарплата, скорее всего, не хуже, чем та, которая есть, к примеру, у комиссара полиции или у директора филиала местного банка в Катании.

Да, зарплата точно должна быть очень привлекательной, учитывая, опять же, как этот завод вообще появился в империи Эль-Хажж и то, что его дядя будет заниматься его защитой от других группировок. Значит, если он будет хорошим директором, нищета ни ему, ни жене, ни его детям ближайшие годы так точно не грозит.

А если он умудрится стать прекрасным директором и начнёт реализовывать какие-то планы и проекты, то, как говорил Ивлев, начнёт что-то получать и с этого дополнительно.

И тогда речь уже идёт не о том, чтобы не оказаться бедным, а о том, как быстро он станет богатым.

«Ладно, — решил он, — подумаю над этим ещё более детально. Хотя откладывать эти размышления надолго все же не стоит. Наверняка, едва мать узнает, кем я буду работать, то тут же начнёт мне за руку соседских девиц притаскивать на выданье, едва я заеду к ней в гости. К тому времени нужно уже определиться, нужна ли мне сейчас жена».

Москва, квартира Ивлевых

Галия пришла с работы какая‑то уставшая. Я, вешая ее пальто на крючок, спросил:

— Что такая замученная? Случилось что?

— Ой, да опять в десять утра отправили на выставку очередную. Четыре часа на ней ноги отбивала. И знаешь, бывает же часто, что потом и домой могут сразу с выставки отпустить, понимая, что это дополнительная серьёзная нагрузка. А сегодня не повезло. Сегодня наш председатель совещание устроил в 15:30. Морозова на него пошла, а я дожидалась, когда она вернётся. Мало ли какие срочные указания.

Она пришла с совещания, и выяснилось, что там всего лишь вопросы по идеологии рассматривали. В одной из московских организаций очень грубо обошлись с ветераном войны. Вот по этому поводу и разослали требование срочно провести мероприятие, на котором разъяснить сотрудникам московских организаций о необходимости вежливого отношения к ветеранам.

— Не понимаю вообще, каким мы тут боком, — возмущалась Галия. — Ветераны сами к нам никогда не приходят, учитывая специфику нашей организации. Работает, правда, несколько ветеранов в самой организации. У нас, естественно, им всемерный почёт и уважение. Кому же вообще в голову придёт грубить им? Они, кстати, все и на неплохих должностях, так что себе ещё дороже выйдет, если начнёшь с ними непочтительно разговаривать.

Жена сняла сапоги, поздоровалась с няней, вязавшей, потому что дети спали, а потом продолжила душу изливать:

— Ой, так ещё и выставка такая ерундовая оказалась. Французы свои книжки привезли, да еще и на французском. Там разве что на обложки красивые посмотреть можно было. Ну так полчаса я и смотрела, а дальше уже откровенно скучала. Да мне ещё и сказали, что были у них ещё всякие красивые плакатики, что они бесплатно раздавали, но выставка‑то вчера открылась — они все сразу и раздали за полчаса. В общем, полная скукота, а не день.

Решил поднять жене настроение и повёл её в свой кабинет. А там я на столе своем разложил все пять приглашений в посольство.

— Вот смотри, дорогая, как мы будем проводить вечера на следующей неделе, — сказал я, показав на них.

— Ой, это то, что я думаю? — тут же радостно захлопала в ладоши супруга. — И что? Их тут целых пять штук, что ли?

— Да, всё верно. Приглашения в посольство на вечерние приёмы, в том числе в четыре новых посольства, на которых мы раньше не были.

— А какое из тех, что мы были?

— Японцы, — ответил я.

Впрочем, дальше полностью ожившая и весёлая Галия уже сама внимательно изучила каждое приглашение, сразу же высказывая предположения о том, как весело мы проведём там время, и надежду на то, что, может быть, удастся познакомиться с каким‑нибудь новым знаменитым актёром.

— Я, кстати говоря, автограф Миронова уже показала Морозовой на работе, — похвасталась она. — Эффект был сногсшибательный. — И жена мечтательно закатила глаза. — Морозова так мне завидовала, хотя и по‑доброму, конечно, — поспешно добавила она.

В субботу рано утром, побегав с Тузиком, позанимался немного с гантелями и принял душ. После чего разбудил Галию, немало удивлённую этим, потому что, конечно же, было ещё очень рано по меркам субботы, а поспать она в выходные любила.

— Просыпайся, соня! А то проспишь все!

— Что такое, Паша? — удивилась она. — Зачем мне вставать? Дети проснулись?

— Дети ещё спят. Но через полчаса уже приедет Валентина Никаноровна. Надо бы тебе уже потихоньку начать собираться.

— А зачем приедет Валентина Никаноровна в выходной день? — удивилась жена.

— Потому что у меня для тебя сегодня обширная программа. И она займёт часа четыре. Перед тем, как мы поедем с Сатчанами к нашему новому знакомому.

Улыбнувшись, начал пояснять жене.

— В начале мы отправимся на стрельбище. Я договорился: сможешь заниматься по субботам вместе со мной. Причём стрелять можно сколько влезет.

Жена так обрадовалась, что тут же вихрем слетела с постели. Хорошую ей новость сообщил. Она хоть и помалкивала, но я понимал, что неизбежно она однажды поднимет вопрос о том, что ей бы тоже как‑нибудь пострелять снова из снайперской винтовки. Так что решил действовать превентивно. И сейчас понял, что вовсе не ошибся.

Правда, тут же радость сменилась озабоченной гримаской:

— Паша, но это же снег! В чём я там стрелять‑то буду, лёжа? В своей новой шубе?

Шуба, конечно, уже давно не новая, с точки зрения того, когда она у нас появилась. Но Галия её очень бережёт и каждый день не надевает, так что по степени износа — да, она практически как новая…

— Не волнуйся, я всё уже приобрёл. — Повёл жену в свой кабинет, где припрятал всё, что для неё купил. Достал и всё показал.

Особенно ей понравились перчатки с отстёгивающимися пальчиками. Хотя, конечно, рассмотрев, насколько криво всё пришито, жена нахмурилась.

— Ладно, если не устраивает, потом сама всё красиво перешьёшь. А пока что, я думаю, инструктору будет всё равно. Главное, чтобы ты пальцы себе не обморозила, — сказал я.

— А у тебя такие же есть? — спросила меня супруга.

— Да, конечно. Я по их образцу твои делал.

— Значит, на твоих тоже всё перешью, когда своими займусь, — сдвинув брови, сурово припечатала Галия.

Ну что же, я абсолютно не был против. Если жена хочет наводить красоту, то это её право.

— Так, ну ты сказал, что сначала мы поедем на стрельбище. А что ещё у нас сегодня в программе? — припомнила жена.

Я, конечно, хотел бы устроить ещё один сюрприз после стрельбища — достав лыжи и ещё раз обрадовав жену. Но, увы, лыжи в багажник, чтобы их там спрятать от жены, решительно, конечно же, не влезали. Поэтому пришлось их под углом уложить вместе с палками на пространстве переднего и заднего сидений.

Так что решил сразу и про них рассказать:

— Стрельбище моё, если ты помнишь, находится на территории Лосиноостровского заповедника. Так что едва мы выйдем с территории военной части, можно тут же и на лыжах будет покататься. Уверен, что они тебе понравятся — в Германии сделали.

Ну всё, теперь Галия была вообще предельно счастлива.

Ну а что, правильно — надо чередовать все эти посольские приёмы вот с такими вот мероприятиями для души…

Выехать сразу со двора не получилось: Галия тут же, увидев лыжи, восторженно заохала. Потребовала от меня их достать из машины и начала внимательнейшим образом изучать. Она никуда не торопилась и восхищалась довольно громко, так что вскоре рядом с нами собралось пару стариков — не из нашего дома. Но они с утра из‑за бессонницы в субботу прогуливались. Я их часто встречал раньше, когда с Тузиком гулял.

Ну, ясно, что сейчас практически каждый мужчина неплохо разбирается в лыжах. И люди далеко не так стеснительны, как в XXI веке. Так что они со знанием дела присоединились к Галие. Тоже внимательно изучили наши лыжи. Сказали, какие мы счастливчики, что у нас получилось такие достать.

Ну и, собственно говоря, беседовали бы с нами ещё следующие часа полтора. Если б я не извинился, сказав, что нам нужно срочно выезжать на стрельбище.

— Как, и жена с вами стрелять будет? — удивился один из пенсионеров.

— Да, совершенно верно, — подтвердил я.

— Какие же вы молодцы, — похвалил он нас.

Ну, чувствую, теперь по утрам бегать будет гораздо сложнее. Эти двое точно будут пытаться меня остановить и за жизнь побеседовать, считая уже своим другом. Как говорится, за всё надо платить.

Конечно, когда приехали на стрельбище, жена, одетая во всё это припасённое мной обмундирование, выглядела немного комично. И, понимая это, была напряжена.

Но затем я познакомил её с Догеевым, который в эту субботу дежурил. Он тут же заявил ей, что очарован такой чудесной девушкой, наметанным взглядом различив, что под ватной одёжкой скрывается настоящая красавица. Жена сразу посветлела лицом и немного расслабилась после этого.

И дальше мы спокойно пару часиков постреляли.

Когда закончили, Догеев сказал тихонько, чтобы Галия не услышала:

— Её, конечно, ещё учить и учить…

На что я ему напомнил, что она всего меньше недели‑то и прозанималась ещё стрельбой. Так что закономерно, что серьёзных успехов пока на горизонте не наблюдается.

Он пообещал, конечно, ею заняться, но уже через субботу. В следующую субботу он дежурить не будет. Правда, Догеев пообещал, что его товарищу, который на следующей неделе будет, о нас расскажет и всячески положительно отрекомендует.

Ну и намекнул, конечно, что надо бы того как‑то дополнительно заинтересовать, чтобы сразу наладить отношения.

Я подтвердил, что намёк понял:

— Какая‑нибудь бутылка поприличнее у меня для офицера точно найдётся.

Выехав с территории военной части, остановили машину у обочины в сотне метров, надели лыжи и тут же пошли по свежему насту. Через полкилометра наткнулись на свежую лыжню. Не мы одни в парке на лыжах катаемся, само собой.

Пошли дальше по ней, чтобы проверить лыжи по всем возможным сегодня вариантам. Сразу понял, что лыжи, конечно, мне достались замечательные. По сравнению с тем старьём, что у меня было в Святославле, как говорится, небо и земля.

Ну и серьёзное ноу‑хау по нашим временам. Попробуй прямо сейчас в СССР найти отечественные лыжи, где дерево было бы в пластик закатано, чтобы скользило гораздо лучше. Не знаю. Вряд ли в ближайшие годы что‑то такое производить начнут.

Кстати говоря, подумав об этом, замер на месте: «А почему бы эту идею Захарову не предложить? Точно, надо показать ему мои лыжи немецкие и предложить посодействовать модернизации как минимум одного из наших лыжных предприятий. Можно, кстати, и под себя его тоже забрать. Лыжи, покрытые пластиком, да ещё должного качества, сделанные на лучших импортных станках, что Захаров сумеет для нас раздобыть, будут пользоваться сумасшедшим спросом у населения. А у Захарова и стимул появится, чтоб всему этому содействовать».

Да, похоже, это прекрасная идея.

Лосиноостровский заповедник

Больше часа на лыжах катались, пока Галия из‑за того, что непривычные мышцы работают, слабо тренированные, не начала изнемогать. У меня тоже, кстати, мышцы начало прихватывать. Но я помалкивал. Что, я раньше жены, что ли, сдамся?

Вернулись к машине. Почистив лыжи и сложив их в салон, умиротворённо сели в машину и поехали домой.

— Да, утро у нас сегодня просто замечательное, — радостно произнесла Галия, приятно расслабившаяся на своём сиденье.

— Отдохнём несколько часиков, и в гости уже надо будет выдвигаться на шашлык, — сказал я.

— Да, отдохнуть будет неплохо, — согласилась тут же Галия. — Здорово, кстати, что договорился, что и Римма там тоже будет. Мы тогда, девочки, втроём будем общаться. Расспрошу Римму заодно о её новостях. Недавно, конечно, общались, но она просто удивительно много информации собирает обо всём, что происходит. Ей всегда есть о чём рассказать.

— Вот, учись этому у неё, — посоветовал я. — Очень важно своевременно знать обо всём важном, что происходит вокруг. В разговоре с Риммой восхитись этим её умением и спроси, как она это делает. Наверняка она будет в полном восторге, что её похвалили, и, может быть, что‑то интересное тебе расскажет из своего опыта, как этого можно добиться.

— Ага, сделаю, — сказала Галия. — А то действительно мне, если Морозова что‑то не расскажет, то я ничего и не знаю, что в нашей организации происходит. Это прям какой‑то настоящий талант у нее — новости собирать.

— Так это и есть талант, — подтвердил я. — Мало кто так умеет. Большинство людей просто стесняются со всеми общаться. Выбирают пару людей, с которыми им приятно поговорить, и если они такие же как они, не очень общительные, то многое упускают из того, что прямо вокруг них происходит.

Приехали домой. Валентина Никаноровна тут же начала Галию расспрашивать, как ей понравился сделанный мной сюрприз. Ну а я пока отправился в кабинет поработать. Надо уже добить полностью ту статью, для которой я цитату от министра обороны получал. В понедельник сразу её отдам в «Труд». Укажу Вере на особые обстоятельства в виде цитаты члена Политбюро. Я думаю, во вторник она уже и выйдет. Надо не забыть, кстати, набрать адъютанта сразу, как Вера подтвердит число, когда статья выйдет. Такого рода люди любят, когда их предупреждают заранее.

Москва

Тору Фудзита, посол в СССР, получив запрос из Токио от помощника министра внешней промышленности и технологий, облегчённо выдохнул. Он знал, что всё равно немножко рискует, посылая даже эту фотографию, где специально обвёл сидящего в президиуме Павла Ивлева красным фломастером.

Захоти министр на него обидеться — в принципе, это тоже могло бы стать хорошим предлогом для этого. Ведь всё же он подвергает сомнению его точку зрения. Но нет, повезло, видимо, что поиски этого несуществующего профессора уже изрядно утомили самого министра, и теперь он готов рассматривать другие версии. Это явственно было заметно в послании от его помощника. Министр через него обращался с просьбой изложить его соображения по поводу феномена Павла Ивлева, особенно прося не стесняться и полностью изложить свое видение этой ситуации…

Ну что же, эти формулировки означали, что теперь у него есть карт‑бланш на отражение собственной позиции. А своё представление об Ивлеве у него уже сложилось.

Посол пришел к выводу, что нет никакого профессора, стоявшего за ним, который снабжает его какими‑то эксклюзивными сведениями и чрезвычайно интересными размышлениями о будущей динамике отдельных стран. Вполне может быть, что у этого парня много знакомых, что позволяет ему собирать большое количество интересной информации. Но перерабатывает её и осмысливает он явно самостоятельно.

Тору как раз недавно пересматривал все опубликованные статьи Ивлева, а потом ещё и несколько записанных радиопередач прослушал. Стиль один и тот же. И, что самое интересное, радиопередачи звучали так, словно Ивлев не читает с бумажки, а просто что‑то рассказывает.

Посол за свою дипломатическую карьеру прослушал огромное количество пресс‑конференций и прекрасно разбирался в оттенках голоса, которые звучат, когда читают с текста или когда рассказывают что‑то самостоятельно.

И два разговора с Ивлевым, что у него состоялись на различных посольских мероприятиях — как в стенах родного посольства, так и в посольстве Швейцарии, — утвердили его в этой мысли. Ивлев способен без всяких бумажных подсказок долго и интересно рассуждать, предлагая часто собеседнику совершенно неожиданные выводы.

Это — готовый аналитик высокого уровня, что, конечно, совершенно неожиданно для возраста Ивлева. Но посол предпочитал быть реалистом. То, что Ивлев внешне не выглядит аналитиком, вовсе не означает, что он не может им являться.

Но прямо сейчас он свои соображения в Токио отсылать не будет. Это будет все же выглядеть не очень прилично — словно умный посол сидел и помалкивал, пока большие чины в Токио совершали одну ошибку за другой, а едва спросили его мнение, тут же обосновал, в чём именно они ошибаются.

Поступив так, он заставит выглядеть тупыми токийских больших боссов. Естественно, им никак это не сможет понравиться.

Сейчас‑то его, конечно, за это простят, если его точка зрения окажется адекватной и более применимой к делу, чем их. Но со временем это ему обязательно припомнят.

Поэтому он подождёт очередного приёма, который его посольство скоро организует, в надежде, что Ивлев появится на нём. И снова с ним побеседует. И только после этого представит свои соображения министру, причём изложит свои соображения так, словно именно это последнее мероприятие и подтолкнуло его к сделанным им выводам. И тогда он не будет выглядеть всезнайкой, который был прав, когда они в Токио ошибались.

Тору удовлетворённо кивнул своим мыслям. «Да, именно так он и поступит».

Москва, квартира Балашовых

Ахмад и Аполлинария пришли в гости к Балашовым.

Аполлинария, конечно, несколько волновалась: всё же к заместителям министров они раньше в гости никогда приглашены не были. Но Ахмад её успокоил, напомнив о том, что они совсем недавно были на приёме в посольстве ГДР, где, собственно, они с Балашовым случайно и столкнулись и тот его и приметил.

Так что, по сути, это у них не первое такое мероприятие, где они вдвоём с очень серьёзными людьми в одном помещении находятся. А тут вообще всё очень просто — не важное мероприятие в посольстве, а семейный ужин.

Именно Ахмад настоял на том, чтобы Аполлинария обязательно надела ту шубку, которую ей сын подарил. Сам Ахмад в шубах не разбирался, но ему было любопытно, насколько качественное изделие было подарено пасынком своей матери.

Нет, он прекрасно понимал, что Пашка абсолютно не жмот. Это и так понятно было. Но Балашов-то долгое время проработал в «Союзпушнине». Так что Ахмаду было интересно посмотреть на реакцию разбирающегося в мехах человека. Да и в любом случае к заместителю министра в гости надо в меховой шубе свою жену привозить. Уже и не важно, где он там прежде работал, пока не стал твоим начальником. Выглядеть-то надо солидно, раз он теперь работает помощником у такого человека. Встречают ведь по одежке…

Хорошо хоть, что Паша всегда выручает — вот и с платьями помог матери. Ахмад уже, кстати, занес Галие деньги за них. Достаточно того, что помог найти очень хорошую портниху, которая Поле очень сильно понравилась, а деньги и у него самого есть, чтобы расплатиться за новые наряды жены. Помог и с подарками, что они принесут в гости Балашову. Не каждый способен в Москве подарить такое даже из серьёзных людей.

Хозяин квартиры лично открыл дверь и тут же предложил Аполлинарии помощь в том, чтобы разоблачиться.

Ахмад, конечно, тут же представил их с женой друг другу:

— Вас лучше так и звать — Аполлинария? Или можно Полей? — спросил замминистра.

— Можно Полей, конечно, — улыбнулась жена, ведя себя при этом, к удовлетворению Ахмада, совершенно естественно, словно у нее каждый день замминистры скинутые с плеч шубы подхватывают.

— Позвольте мне удовлетворить мой профессиональный интерес, — сказал заместитель министра, когда снял шубу и отошёл с ней поближе к лампе в коридоре.

Немного повертев шубу в руках, он вынес свой вердикт:

— Какой великолепный мех! Поздравляю, у нас такого же качества изделия на экспорт идут. Самое лучшее отправляем, как вы сами понимаете, инвалюта стране нужна. Только не забывайте о том, что это меховое изделие, и его нужно обязательно держать в холоде, чтобы ворс дольше сохранился.

Услышав это, Ахмад был полностью удовлетворён. Получается, что Пашка действительно сделал матери очень щедрый подарок. Правда, его долги перед пасынком только что существенно выросли, раз уж такой эксперт в мехах, как Балашов, очень положительно оценил шубу Поли.

Но, с другой стороны, он человек благодарный, так что если что понадобится Паше, то обязательно это сделает. Одна только беда — тот практически никогда ни о чём и не просит, кроме каких‑то мелких пустяков. Но кто его знает, как жизнь в дальнейшем сложится.

Ну ладно, сейчас Ахмад в любом случае не хотел себе портить настроение размышлениями на эту тему.

Подарки, которые вручил Ахмад после того, как они сняли зимнюю одежду и разулись, чтобы пройти внутрь, Балашов тоже изучил с большим вниманием, как и положено хорошему хозяину.

Достав бутылку с ромом, которую посоветовал вручить Паша, он внимательнейшим образом изучил её этикетку, после чего сказал:

— Как интересно! Я очень много где путешествовал, много всякого рома видел, но вот такой мне ни разу не попадался.

— Неудивительно, — тут же, гордо подняв голову, сказала Аполлинария. — Вряд ли вы меха на Кубу продавали, учитывая их климат. Мой сын туда ездил недавно, а потом ему недавно кубинский посол ящик такого рома подарил. Сказал, что такое пьёт только высшее политическое руководство Кубы, так что продаже оно просто-напросто не подлежит.

Тему своего пасынка Ахмад раньше в разговоре с Балашовым ни разу не поднимал. Поэтому было приятно услышать, что Балашов тут же сказал:

— Тогда, конечно, понятно, почему мне не знаком этот сорт кубинского рома. Давайте пройдём за стол и обязательно потом вернёмся к теме вашего сына, Поля. Хочу услышать побольше о нём. Наверняка вы очень им гордитесь.

Поля просияла, показав мелкие, жемчужного цвета зубки…

Да, — подумал Ахмад, — это настоящий фурор. Они явно сумели произвести впечатление на его нового начальника.

Подмосковье, дача Кожемякиных

Когда мы приехали на дачу Кожемякиных, увидели, что машина Сатчанов припаркована рядом с машиной хозяев. Получается, что они раньше нас приехали?

— А мы не опоздали? — встревоженно спросила Галия с заднего сиденья, где сидела с нашими детьми.

— Нет, милая, ни в коем случае, — сказал я. — Всё в порядке. Это Сатчаны почему‑то раньше приехали. Мало ли, просто время не рассчитали. Да и в конце концов пять минут разницы, когда едешь на дачу на отдых, большого значения не имеют. Не прием же у министра…

Когда зашли внутрь с детьми на руках, нас горячо поприветствовали как хозяева, так и Сатчаны, которые уже были в домашних тапках, — мы свои с собой привезли, так что тоже начали переобуваться.

Скромный кирпичный домик, невзрачный снаружи, изнутри был отделан по высшему разряду: мраморный камин в небольшой, но уютной гостиной, импортные обои на стенах, дубовая доска на стенах и потолке, дубовый паркет. В общем, денег сюда было вложено достаточно много.

У меня, конечно, был особый интерес к оценке внутреннего интерьера. Причём не с точки зрения богатства Артёма Кожемякина. Ясно, что если он сын заместителя министра и достаточно серьёзный чиновник в ВЛКСМ, то дача у него будет отделана очень хорошо.

Нет, меня сейчас больше волновало, как мне собственную дачу по весне отделывать. Всякие варианты с обоями — пусть даже если удастся какие‑то красивые импортные раздобыть — я, конечно же, серьёзно не рассматривал. Дом большую часть времени зимой будет без отопления, обои тут же отвалятся из-за сырости. Так что я тоже склонялся к мысли о деревянной отделке внутренних помещений.

Правда, вот совсем не был уверен с паркетом — не будет ли с ним проблем из‑за сырости. Но здесь он выглядел достаточно хорошо. Впрочем, я же понятия не имею, что с этой дачей в будни творится. Вполне может быть, что Артём нанял кого‑то, кто постоянно топит дом, чтобы с этим дорогим паркетом ничего плохого не происходило, когда хозяев нет на месте.

Поставил себе задачу и об этом тоже расспросить хозяев.

Тем более предмет интереса вполне понятен. И человек, который что‑то уже построил, обычно с удовольствием объясняет нюансы тому, кто только собирается строить. Тем более если высоко оценить качество того строения, что у него возведено. А с меня не убудет отпустить пару комплиментов. Тем более что действительно выглядит всё очень красиво.

У Артёма с Ириной была дочка лет пяти, Лада. Повезло, что её очень заинтересовали наши малыши. И то, что игрушки у них были совсем для маленьких, её вовсе не смутило.

Дети вчетвером быстро устроились на ковре у камина и начали изучать друг друга. Первое время, правда, только пятилетняя дочь хозяев, чувствуя себя дома уверенно, играла с привезёнными игрушками. Но затем лёд был сломан, и дети начали общаться более непринуждённо.

Я презентовал Артёму бутылку рома. Внимательно её рассмотрев, он удовлетворённо кивнул и спросил:

— Так что, ром будем пить сегодня или водку, которую товарищ Сатчан привёз?

— Я буду только бокал красного вина, — сказал я хозяину. — Я же за рулём, иначе безответственно.

Сатчан, покосившись на меня, видимо, тоже не захотел выглядеть безответственным, потому что сказал:

— Мне тогда тоже красного вина.

Нас всех тут же пригласили за стол. Выяснилось, что шашлычок Артём уже приготовил сам.

Да, знаю, что некоторые так практикуют, когда зовут людей в гости на дачу. Но для меня это, конечно, непривычно. Я предпочитаю, если уж приехал на дачу, участвовать в готовке шашлыка.

Во‑первых, можно присмотреть, чтобы хозяева его случайно не спалили — что случается сплошь и рядом, — а угольки есть потом как‑то не очень приятно. А во‑вторых, у тебя полная гарантия, что ты получишь потом шашлык с пылу, с жару, самый что ни на есть вкусный.

Конечно, на завтра с голодухи и разогретый шашлык будет неплох. Но тогда в чём смысл ехать на дачу и жарить шашлыки, чтобы не получить свежайший шампур прямо с огня?

А так, конечно, шашлык уже был остывший. И то, что его приготовили, к примеру, полчаса назад, уже не имело особого значения.

На столе, кроме шашлыка, было ещё два салата и немного разносолов. Грибочки маринованные — попробовав один, я сразу же узнал вкус: у нас такие же недавно были на столе, польский маринад. Нарезанные солёные огурчики, квашеная капуста с клюквой и тмином, зелёные замаринованные помидорчики — я такие особенно люблю, если сделаны правильно. Попробовав, убедился в том, что с ними полный порядок. Восхитительная закуска.

Салаты мне при таких домашних разносолах не сильно и интересны. Но дамы, наоборот, налегали в основном на них, оживленно обсуждая ингредиенты. Сначала прислушивался немного к рассуждениям о том, как освежает «мимозу» свежий огурчик, но потом мысленно махнул рукой, переключившись на непринужденную беседу с мужиками.

Выпив свой бокал вина, налёг на боржоми. Впрочем, как, к моему удовольствию, и Галия.

Никаких дел поначалу не обсуждали — только легкий, непринужденный разговор.

Встав через час из-за стола, разбились на две компании. Женщины с детьми остались у камина. А нас Артем повёл в спальню. Я так понял, что в домике всего две комнаты, помимо санузла. В спальне был сложенный диван и небольшая застеленная детская кроватка.

Также здесь был старый дубовый письменный стол, вокруг которого мы втроём с бокалами красного вина и расположились на стульях.

Я обратил внимание, что Артём смотрит на меня как‑то совершенно иначе, чем раньше. И опять же иначе, чем на Сатчана. Словно моя значимость для него резко повысилась.

«С чего бы вдруг, интересно? Или мне это только кажется?»

Минут пять поговорили за жизнь и про внешнюю политику. Ну, собственно говоря, как и положено при встрече трёх малознакомых мужчин, занимающихся интеллектуальным трудом.

А затем, опять же неожиданно для меня, Артём проявил очень горячий интерес к идее как поисковых отрядов, так и «Бессмертного полка».

Сатчан тут же ожил и благодарно посмотрел на меня. Понял, видимо, что это не просто знакомство с комсомольским функционером. А я и в самом деле хотел, чтобы тот оживил те инициативы, которые мы вкинули под именем Сатчана. Много я ему должен, да и симпатичен он мне в целом, так что нужно сделать все, чтобы наша дружба не погибла из-за того, что Захаров меня повысил и постоянно хвалит, а его карьера как-то немного застопорилась.

Следующие полтора часа пролетели для нас совершенно незаметно. Мы с жаром обсуждали обе инициативы по очереди. Когда заканчивался запас интересных идей и аргументов по одной из них, то тут же переключались на вторую.

В силу законов человеческой психики минут пятнадцать спустя вдруг у нас всплывали новые интересные мысли и аргументы в адрес первой концепции. И мы тут же возвращались к ней, чтобы ничего не забыть. Достали также блокноты и карандаши, помечая себе основные моменты по ходу рассуждений.

Но потом нас нашли заскучавшие девушки, впереди которых шла Ирина.

— Мужчины, может быть, потанцуем? — предложила она.

В принципе, с моей точки зрения, мы всё уже более чем обсудили. Тем более ещё когда подавали документы в ВЛКСМ, мной там тоже была тщательная проработка сделана. Так что те идеи, которые мы эти полтора часа обсуждали, они были всего лишь в развитие по мелким нюансам. И ничего принципиально не меняли.

Детей перетащили на ковёр в спальне. Дверь туда открыли, чтобы из гостиной их хорошо было видно. Повозмущавшись минуту, что в их игры вмешались, те снова вернулись к весёлому времяпровождению.

Ирина включила какую‑то дорогую аудиосистему, которую я раньше не приметил. Подойдя ближе, рассмотрел название: аудиоцентр «Филипс». Заиграли «Битлы» — не та музыка, которую приветствует советская власть в данный момент.

Увидел, что и Артём посмотрел на жену осуждающе. Но та, видимо, уже прилично приналегла на выпивку — что было видно по её раскрасневшимся щекам и блеску в глазах, — и тут же, не желая замечать недовольство мужа, схватила его за руку и потащила танцевать.

Мы с Сатчаном подошли к своим женщинам и тоже включились в танец.

Минут через десять Артём всё же попросил жену поставить что‑нибудь другое, отечественное. Она, вроде бы согласившись, пошла к аудиоцентру. Но неожиданно для всех, в том числе и для её мужа, врубила «Дип Пёрпл».

Артём нахмурился, но ссориться с женой на наших глазах не захотел. Так что дальше, пока эта пластинка не закончила играть, уже жену не призывал ничего менять.

Но затем сам подошёл к аудиосистеме и поставил пластинку с новыми песнями советской эстрады. Ну, новыми, конечно, для этого времени. Для меня лично это были очень старые песни советской эстрады. Но тем не менее танцевать под них вполне было можно. «Увезу тебя я в тундру» и много что еще прозвучало…

Утомившись от танцев, снова посидели за столом. А затем уже жена Сатчана на часы начала поглядывать.

Начали прощаться. Тут как раз и дети в первый раз подрались. Что означало, что они совсем уже преодолели любую робость в отношениях и перешли к выяснению того, кто имеет большие права в этой компании.

Честно говоря, ожидал этой драки гораздо раньше. Может быть, помогло то, что кроме моих пацанов тут были ещё две девочки. Они всё же обычно помягче, чем парни.

Собрались, попрощались с хозяевами, попрощались с Сатчанами и поехали. Сатчаны — впереди, мы — за ними.

Хотел ещё Сатчану бутылку того самого рома, что от кубинского посла мне перепал, передать, но не получилось. Артём нас, как положено хорошему хозяину, сопровождал очень плотно, вплоть до самого отъезда. Не тормозить же Сатчана на трассе, чтобы вручить ему бутылку рома. Встретимся ещё — тогда и передам.

— Ну как тебе новые знакомые? — спросил я жену.

— Ну, Артём этот вроде ничего, — сказала Галия, подумав несколько секунд, и замолчала.

— А Ирина… — я понял, что жена хочет, чтобы я её спросил.

— А вот Ирина какая‑то странная, — тут же оживлённо начала она высказывать свою точку зрения. — Реально странная. Такое впечатление, что она всё время целенаправленно дразнит своего мужа, я бы даже сказала, провоцирует.

— Может, считает его слишком скучным и хочет хоть так получить от него какие‑то яркие эмоции? — предположил я.

— Но он как‑то не выглядит особо скучным, — пожала плечами Галия. — Такой же молодой, целеустремлённый, деловитый, как ты или Сатчан. Чего ей неймётся, понять не могу, честно говоря. А ещё она детей не любит…

— А это ты как поняла? — удивлённо спросил я.

— Да по итогу она вообще внимания ни на наших детей, ни на свою дочку не обращала. Напилась вина очень быстро, и давай веселиться, как считает нужным. Мы с Риммой нет‑нет да посматривали на детей. Мало ли там что, маленькие всё же. А то, что дочка Ирины постарше — вообще ничего не означает. В этом возрасте дети ещё дурные, вполне могла бы взять что‑нибудь тяжёлое да со всей дури дать по голове одному из наших детей. Так что тут глаз да глаз нужен. А этой вот всё равно вообще. Когда мы пришли, она ещё сделала вид, что наши дети ей интересны, но так, я бы сказала, для галочки посюсюкала пару секунд. А потом всё как отрезало.

— Так что, получается, стать у вас с ней подругами вряд ли получится, — не спросил, а скорее констатировал я.

— С ней вряд ли получится, — согласно закивала Галия. — А вот с Риммой я хотела бы точно почаще общаться. Она очень интересная. Слушай, Паша, может, в следующую субботу на лыжи их позовём вместе покататься? Мы сначала постреляем, а потом встретимся прямо там, около военной части. Места мы там немножко уже изучили. Вчетвером веселее будет кататься, чем вдвоём. Нет, ты не подумай, что я хочу сказать, что невесело было. Было очень весело…

— Да ладно, я и не думал обижаться, — рассмеялся я. — Совершенно естественно, что тебе хочется общаться с девушками своего возраста. Это как бы нормально для человека. Всё же с Морозовой у вас разница в поколение — наверняка разные темы для общения. А Римма всего лет на шесть‑семь тебя старше, правильно?

— Ну да, наверное, примерно так, — согласилась Галия.

— Здорово. Позвоним тогда сразу, как приедем.

— Хорошо. Я не предлагала, пока с тобой не посоветовалась.

— Да могла и предложить. Я бы точно не возражал, — пожал я плечами. — Действительно, надо чаще общаться с Сатчанами.

Дети тут же заснули, как мы их в машину уложили. Так что переговаривались мы с женой без стеснения.

Слава богу, прошёл у них уже период, когда их подташнивало при поездке в машине. Теперь все эти покачивания на ухабах их только успокаивают, как будто их в люльке качают. Спят крепче, чем если просто в квартире бы спали. Глядишь, и получится пристроить хоть одного из парней в космонавты… Хотя, о чем я… Угробит Горбачев СССР, и можно забыть о прежних успехах в космосе…

Подмосковье, дача Кожемякиных

Артём, проводив гостей, со вздохом развернулся к жене. Что‑то она совсем сегодня накидалась, — неодобрительно подумал он. — Похоже, сейчас с ней вообще бессмысленно что‑то обсуждать. И хочется высказать своё недовольство тем, как она себя вела, и ясно, что сейчас она абсолютно его не воспримет всерьёз. А то и вообще пьяную ссору ему устроит.

Эх, а ведь говорил ей, говорил, что всё должно пройти в этот раз абсолютно безукоризненно. С чего она вообще этих «Битлов» поставила? Как будто газет не читает и не знает, что комсомол выступает против «Битлов» из‑за их примитивных текстов, в которых полностью отсутствует внимание к классовой борьбе и актуальным проблемам современной молодёжи. Танцевать, конечно, под эту музыку достаточно удобно, почему бы и нет? Но не при таких же гостях, которые, как выяснилось, могут свою идею вплоть до Брежнева пропихнуть! И что за вожжа под хвост попала ей с этими «Битлами»!..

Также он обратил внимание, что обе гостьи — и Галия, и Римма — чуть‑чуть только вина пригубили. Ну, Римма, может быть, больше выпила — несколько бокалов. А Галия вообще, такое впечатление, только слегка к этому вину притронулась. Он точно это знал, потому что Ирина его больше бутылки вина за раз выпить не могла, даже в таком игривом настроении. А вина было всего две бутылки на столе. Пару бокалов при нём еще Сатчан этот пил, бокал Ивлев выпил так, что на Галию с Риммой осталось не так и много. Как-то его жена невыгодно выглядела на фоне практически трезвых жён его гостей. А ведь они же тоже наверняка это отметили.

При этом по официальному статусу он намного выше их. А с жёнами своими, получается, его гости лучше ладят. Девчонки достаточно молодые и не за рулём, и практически ничего не пили в субботу на даче под шашлык. Где ж такое видано?

Ну ладно, вечер всё же прошёл хоть и не идеально, но достаточно неплохо. Он окончательно убедился, что обе эти инициативы принадлежат лично Ивлеву и Сатчану. Может быть, даже больше Ивлеву, чем Сатчану, несмотря на то, что Сатчан везде фигурирует. Потому что, когда обсуждали, Ивлев гораздо более дельные комментарии давал, чем Сатчан. Тот был больше хорош по совсем мелким деталям, по оргвопросам — как всё это организовать, какое письмо куда отправить и тому подобное. А Ивлев объяснял всё самое важное: как люди это воспримут, в том числе в разных возрастных категориях, и какое влияние это окажет на советскую идеологию.

Отлично, он всё это обязательно использует, чтобы с Тяжельниковым по этому поводу пересечься. Может быть, уже и в понедельник.

Всё равно именно ему, с несчастным, влетевшим под раздачу Александром Брынькиным, как он и рассчитывал, Тяжельников поручил этим заниматься.

Ну а сейчас надо собираться и ехать в город. Губин очень просил с ним немедленно связаться как можно быстрее после этой встречи…

Москва, квартира Ивлевых

Как приехали домой, хотел набрать Сатчана. Но когда пошёл к телефону, тот сам позвонил. «Интересно, это Сатчан меня опередил, — подумал я, — или кто‑то ещё другой меня решил потревожить в субботу?»

Таки это Сатчан всё же оказался.

— Паша, привет ещё раз, — сказал он возбуждённым голосом. — Ну, слушай… Я, честно говоря, приятно шокирован этим знакомством. Спасибо, что свёл меня с этим Артёмом. Впервые, можно сказать, я почувствовал горячий, неподдельный интерес к нашим с тобой темам со стороны какого‑то чиновника из Бюро ЦК ВЛКСМ. Всё общение, что раньше было на это уровне — вежливо, конечно, разговаривали, но без малейшего интереса в глазах. Так что я только и рассчитывал, что Захаров, может быть, продавит эти вопросы. Но он что‑то то ли забыл об этом, то ли у него приоритеты сменились…

— Кстати да, мог просто забыть, — согласился я, — так давай теперь ему и напомним вместе.

— Ну а что, надо напомнить! — горячо поддержал Сатчан. — Тем более раз действительно кто‑то определённо хочет этим заниматься — в лице этого Артёма — то, может быть, как раз сейчас и нужно попросить Захарова тоже поддержать эти две инициативы. Думаю, шансы тогда резко увеличатся, что хоть что‑то будет сделано.

Представь, если дело сдвинется с места… Как раз сейчас самое время заняться по всему Союзу организацией поисковых отрядов, чтобы были готовы приступать к поискам к весеннему периоду, как снег сойдёт и земля прогреется. Так и «Бессмертный полк» же тоже к девятому мая готовить надо. Это же месяцы понадобятся, чтобы на местах со всеми все детали уточнить и согласовать!

В общем, Сатчан был полон энтузиазма. Слушая его, я немного успокоился. Никакого больше негатива в свой адрес я не чувствовал. Если была какая‑то зависть вообще, а мне это не показалось, после того, как Захаров меня приподнял над ним, то сейчас она уже точно куда‑то бесследно пропала.

Сатчан всё же прирождённый карьерист. Участие в нашей группировке для него важно лишь чтобы денег было вдосталь в семье. А так ему неудержимо хочется карабкаться как можно выше по вертикали в официальной системе власти…

Хотя и с точки зрения здравого смысла и особенностей участия в нашей группировке это тоже имеет смысл: чем выше ты взберёшься в официальной иерархии, тем меньше шансов, что у тебя какие‑то серьёзные проблемы могут быть.

Если наша теневая деятельность вдруг вскроется, но ты к тому времени взлетишь высоко, то даже если весь ОБХСС будет с томагавками бегать, возбуждённый масштабами нашей теневой деятельности, тебе лично ничего уже не будет. Ну, может быть, строгий выговор влепят, переведут на другую должность, или из Москвы отправят куда‑нибудь в провинцию. Вот, собственно говоря, и все возможные кары в такого рода ситуации.

Так что для него есть прямой смысл стараться взлететь как можно выше. Это же ещё и фактор самозащиты.

Но всё же, конечно, меня продолжало тревожить то, что на меня косо другие участники группировки посматривали тогда в бане. И, кстати говоря, ни один ещё не позвонил с просьбой поделиться нюансами правильного ведения теневой деятельности с должной отчётностью. Чего они тянут‑то? Хотел бы я знать…

И вдруг я сообразил, наконец, почему мне никто не звонит из наших кураторов по поводу помощи без всяких последствий до 1 января. Видимо, ни один из них всё‑таки не поверил в эту помощь без последствий.

Ну а что… Люди, прошедшие через огонь, воду и медные трубы, учитывая, сколько лет они уже этим серым предпринимательством занимаются, не в силах видимо, оказались поверить в мою искренность. Что я действительно просто приду по их зову до первого января и не расскажу потом Захарову о том, какой у них там бардак пришлось разгребать. А я ведь действительно собирался так и сделать, обещал же.

Побоялись, видимо, к себе звать, пока там ещё конь у них не валялся. Ведь они же на самом деле люди умные и прекрасно знают, что именно нужно делать на их предприятиях. Много раз на заседаниях объяснял, как надо делать. Просто как‑то, видимо, серьёзно к этим требованиям в полной мере не отнеслись. Типа и так если все работает, зачем горбатиться и пацана молодого слушать и предложения его внедрять?

Но, видя решительный настрой Захарова, поняли, что волынить им больше с этим делом не получится.

И чтобы никаких проблем после моих визитов на их предприятие не получить, решили сначала всё внедрить, что я уже больше года вовсю пропагандировал. Там же всё не так и сложно‑то на самом деле.

Вот, видимо, никто мне не звонит сейчас, потому что они гоняют в хвост и гриву своих директоров, главбухов и главных инженеров, чтобы те экстренно всё в образцовый порядок приводили. А уже после этого ко мне обратятся, чтобы я им визиты нанёс и лично удостоверился, что у них всё практически в идеальном порядке.

Тогда мне нечего Захарову будет говорить обвинительное в их адрес, даже если вдруг захочется…

В воскресенье хотели поехать с самого утра в деревню, бабушек проведать, в баньке попариться. Но с утра как встали, увидели, что за окном начался снежный ураган настоящий. Стало понятно, что придётся без этой поездки обойтись. Так что остались в Москве.

Часов в девять утра Мещеряков позвонил. Я это совершенно спокойно воспринял: не те у нас дела, чтобы чинно только по будням работать. Предложил без лишних слов встретиться. Договорились, что минут через сорок он подъедет ко мне — и переговорим.

Приехал, он сунул мне сразу сложенную вдвое бумажку под нос:

— Захаров велел передать. Там все условия оплаты дополнительной работы главного бухгалтера и главного инженера, которые будут вместе с тобой натаскивать специалистов других предприятий. Там, кстати, и твои условия тоже есть. Если что, то в бумажку я не заглядывал. Да и вообще меня свои доходы больше интересуют, — хохотнул он.

— Спасибо, Юрьевич, — сказал я, и Мещеряков тут же уехал. Спешку можно понять: подкинул ему Захаров работёнку на выходные, он её выполнил и спешит домой, чтобы теперь хоть частью воскресенья насладиться оставшейся.

Проводив взглядом его машину, спрятался от метели в подъезд и тут же открыл бумажку. Кстати говоря, листок был вырван из школьной тетрадки в клеточку. Там не очень много было, но по существу — то, что мне нужно: буква «П», видимо я, Павел — 800 ₽, буква «Б», видимо, бухгалтер — 500 ₽, и буква «И», видимо, главный инженер — тоже 500 ₽. И в конце знак умножения и цифры — 12.

«Всё понятно: ежемесячные ставки за дополнительную работу», — подумал я.

Ну, в принципе, думаю, что очень неплохо. Для меня, конечно, большой разницы не будет. А вот для главного инженера и бухгалтера — это достаточно многообещающие цифры выйдут. Хотел сразу и набрать моих кандидатов на ревизорские вакансии, как вдруг к нам Ахмад с мамой и малышом зашли. Очень вчерашним походом в гости к новому начальнику Ахмада довольные.

— Спасибо, Паша, прекрасный подарок, Балашов оценил! — сказал Ахмад радостно.

— Это он и про шубу, и про бутылку рома лично от посла Кубы, — хихикнула довольно мама, — замминистра расхваливал очень и то, и другое.

— Ну да, он же в Союзпушнине не последним человеком раньше был, — поддержал ее Ахмад. — Очень мех хвалил. Мол, мы такого качества только за рубеж поставляем!

Галия тоже обрадовалась, шубы то у них с моей мамой практически одинаковы. И если такой специалист мамину шубу похвалил, значит и у нее с шубой все в полном порядке!

Посидели у нас с часик, пока ребенок капризничать не начал. А тут как раз и снежная буря во дворе улеглась, и мы решили пойти на улицу.

С детьми на лыжах покатались. Ну как покатались? Вышли на улицу с детьми. Один с ними играет, другой на лыжах по дворам рассекает. И так по очереди. Ну а что делать, если дети совсем маленькие? Зато парни получили огромное удовольствие от возни в снегу. С их небольшим ростом они по пояс в него проваливались. Правда, Тузику ещё тяжелее приходилось. Впрочем, никто из них троих не жаловался. Главное, что весело.

Занес детей и лыжи домой и пошел вызванивать главбуха и главного инженера по очереди. Ясно, что их домашние телефоны у меня были. Договорился о встрече втроем в одном из кафе. И примерно за час мы этот вопрос и решили. Хоть и не сразу.

Нет, я им, конечно, описал то, что мы с Захаровым согласовали. И предложенные Захаровым условия показались, видно было по их реакции, очень заманчивыми для обоих.

Но было, конечно же, непросто. Первая реакция обоих, и Маркина, и Ершовой — боязнь и неуверенность в своих силах. Мол, как я буду учить других работать правильно, если меня никто не обучал, как людей учить? А может, у меня таланта нет?

В итоге я уверил их, что считаю их вполне компетентными. Мол, не зря же столько времени уже наблюдаю с удовольствием за их отличной работой. И уверен, в том числе, и в их педагогических талантах.

Очень важным фактором для обоих было то, что я заверил их: директора будут с полным пониманием относиться к их внезапным отлучкам. И никаких претензий гарантированно предъявлять никогда не будут. Мол, об этом я с ними обязательно договорюсь.

Конечно, какие мысли при этом мелькали в их головах, мне было полностью понятно. Поскольку никак они перед своими директорами отчитываться не будут, ни в какой форме, то те проверить не смогут, по какой причине они отсутствовали. А значит, помимо поездок по нашим делам, они смогут вполне себе спокойненько и по своим собственным делам рассекать в рабочее время.

Кто из тех, кто каждый будний день вынужденно работает по достаточно сложному графику, не мечтает о том, чтоб хоть на пару часов по своему желанию вырваться с работы?

Хотя и деньги, конечно, вряд ли лишними будут…

Я понятия не имел, сколько каждый из них зарабатывает с нами. Этими выплатами я лично никогда не занимался — как и расчётами по их поводу. Это уже Захаров через кого‑то другого всё проводил. Но видно было, что пятьсот рублей в месяц для обоих — очень солидные дополнительные деньги.

Фух, теперь у меня есть помощники по новой работе…

Вернувшись домой, сел сразу набросать Захарову два предложения — по пластиковым лыжам и по одноразовым шприцам. Однажды все равно пересечемся, а я так понял, что ему от меня новые идеи для Гришина постоянно нужны.

Москва, МГИМО

Сопоткин созвонился с ректором МГИМО и в оговорённое с ним время утром в понедельник прибыл на приём.

Ректор был очень любезен с ним. Они оба прекрасно понимали, что на самом деле, конечно, Сопоткин, как помощник члена Политбюро, гораздо более влиятелен, чем ректор, пусть даже такого престижного учреждения, как МГИМО. Но официально ректор считался более высокой должностью. Именно поэтому Сопоткин к нему и лично приехал, а не вызвал к себе.

— Василий Витольдович, — сказал Сопоткин, — у меня достаточно простое поручение от министра. Он хотел бы, чтобы МГИМО организовало совместное научное мероприятие с МГУ. И на него обязательно пригласили одного из студентов МГУ. Мы хотели бы его изучить получше.

— Но позвольте, — ответил удивленно ректор, — у нас уже как раз недавно была достигнута договорённость о проведении совместного мероприятия МГУ — МГИМО, И даже чуть более высокого статуса: там ещё будет Берлинский университет участвовать. И, кстати говоря, как раз это будет по студенческой линии. Если хотите, я могу вызвать проректора по науке, чтобы нам различные детали этого мероприятия осветил.

— Ну что же, давайте, — согласился заинтересованный Сопоткин.

Вызванный проректор примчался буквально через три минуты, да ещё и с нужными бумагами в руках. Это было быстро даже по меркам МИД. И Сопоткин не преминул отметить, что у ректора очень хорошо поставлена управляемость внутренними процессами.

Министра, кстати, этот факт тоже наверняка заинтересует, когда он будет расспрашивать об итогах этого визита. Не то чтобы у министра были какие‑то претензии в адрес ректора, но такой уж был человек Громыко: раз МИД нёс определённую ответственность за деятельность этой организации, значит, он хотел, чтобы там всё было организовано по высшему разряду, и всякого беспорядка не потерпел бы.

Пока что получалось всё так, что его доклад министру в этом отношении будет сугубо положительным. Хотя, правда, его визит ещё и не закончен.

— Вот, пожалуйста, — сказал проректор, тут же выкладывая на стол бумаги, — тут вкратце все достигнутые договорённости по поводу этой международной студенческой конференции. Мы ещё немножко думаем по поводу нашего собственного оргсостава, но из МГУ свой уже представили.

Сопоткин с интересом изучал бумаги, в том числе и для того, чтобы посмотреть, как это всё делается. Потому как если не пригодится эта конференция, то надо будет новую организовывать, и у него хоть какое‑то представление уже будет о том, как это принято в университетах.

Самому ему ещё никогда не ставил министр задачу организовать международную студенческую конференцию, так что нужно заранее вникнуть в детали.

К своему огромному удивлению, он вдруг увидел среди оргкомитета фамилию того самого Павла Ивлева.

Да он что, как затычка в бочке? — удивился Сопоткин и поднял брови. — Куда ни ткни — везде Ивлев!

Но затем он обратил внимание на дату конференции — март 1974 года.

— Нет, вы знаете, март — это слишком долго, — покачал он головой. — Нам бы что пораньше, на начало января, не позже.

— Но обычно мы даже студенческие конференции за несколько недель не организуем, — начал было возражать проректор.

Впрочем, ректор тут же со всем этим недовольством с его стороны покончил, сказав:

— Семён Ермолович, это не обсуждается. Надо в начале января — значит, в начале января мы эту конференцию и организуем, давайте определимся с названием, и надо созваниваться уже с МГУ.

Быстро придумали название конференции — «Международные отношения на рубеже середины семидесятых годов». Звучало, конечно, максимально пафосно и непонятно. Но Сопоткин рассудил, что, в принципе, предложенный проректором по науке вариант звучит идеально. Всё, что захотят спросить специалисты, которых отправят задавать вопросы Ивлеву, они по такой теме без проблем смогут спросить, не вызывая чьего‑либо удивления.

Москва, квартира Ивлевых

Собрался уже выезжать, чтобы съездить в «Труд», отдать свою статью по миротворцам, когда зазвонил телефон. Снял трубку — оказалось, что это Эмма Эдуардовна, да ещё какая‑то взволнованная.

— Паша, к тебе срочное дело есть, — озабоченным голосом сказала она. — Оказывается, у нас с МГИМО ещё одна конференция состоится вскоре, и нужно, чтобы ты обязательно принял в ней участие. А это уже начало января.

— Эмма Эдуардовна, там точно ничего не перепутали? У нас же есть конференция с МГИМО в марте, там, где ещё и немцы будут участвовать…

— Нет, Паша, какое тут напутали. Вполне может быть, правда, что мы сами виноваты, затеяв эту конференцию с МГИМО и немцами одновременно. Наверное, в руководстве МГИМО решили, что такие совместные конференции — дело хорошее. Вот мне проректор по науке сказал, что они очень настаивают, чтобы провести ещё одну конференцию уже в этом январе. Ну так что, выручишь нас?

— А тема‑то хоть какая? — удивлённо спросил я. — Я же, как бы, всё же по экономике в МГУ учусь. Не совсем понимаю, почему меня надо сразу впихивать в первую же попавшуюся конференцию по линии МГИМО.

— Ну так она же студенческая. Ты у нас лучший студент, Паша, — настойчиво сказала Эмма Эдуардовна. — Даже проректор по науке, и тот, когда мне позвонил, сказал, чтобы именно ты принимал обязательно участие. Остальные уже там — постольку‑поскольку. С других факультетов тоже можно людей набрать, а с нашего нужен именно ты. Видишь, как тебя теперь и в ректорате тоже хорошо знают. Не зря ты тогда не стал устраивать никаких скандалов, когда там захотели себе лавры присвоить по поводу организации этой конференции с Токийским университетом… А тема для конференции следующая: «Международные отношения на рубеже середины семидесятых годов».

— А, ну по такой теме я, конечно, смогу выступить, — успокоился я. — Тут с чем хочешь можно приходить, я так понимаю, в том числе и по экономике.

— Да, Паша, всё равно же я уверена, что ты выберешь очень хорошую тему. Как обычно, — Эмма Эдуардовна успокоилась, когда я выразил своё согласие с участием. Но на всякий случай решила, видимо, ещё одним комплиментом закрепить мою добрую волю.

— И, кстати говоря, конференция с японцами прошла очень хорошо. Все были очень довольны. Тем более, как мне проректор по науке сказал, всё было полностью японцами оплачено за счёт японского посольства, в том числе и шикарный буфет в конце. На нем, конечно, была только администрация университета и непосредственно те, кто доклады делал. Но там было всё очень достойно японцами организовано. У всех осталось прекраснейшее впечатление от этого финального мероприятия конференции.

Понял по этим словам Эммы Эдуардовны, что она себя немножко виноватой чувствует, что меня на тот фуршет не позвали. Ещё бы — если б не тот мой разговор с послом, то этой конференции вообще бы не было, как и фуршета, на котором, я так понимаю, университетские чиновники прекрасно надрались вместе с японцами.

«Ну да ладно, как будто мне вечером сходить некуда», — иронично подумал я, положив трубку. Пометил себе сразу в блокнот, что нужно по этой конференции в ближайшее время доклад какой‑то написать и представить Эмме Эдуардовне.

Что‑то меня эта конференция как‑то удивляла. С чего вдруг так внезапно, да еще на начало января? Сессия же… Сколько я помню объявлений про конференции, которые читал регулярно в главном холле — что для экономистов, что для физиков, что для химиков. В общем, в целом, совершенно неважно о специальности обучающихся… Такое впечатление, что минимум за четыре — пять месяцев обычно организуют, а тут вдруг буквально три недели. Очень странно, конечно.

О, — тут же оживился я. Надо же Витю Макарова на неё позвать тоже. Сейчас, конечно, звонить ему бесполезно, он уже на занятия давно уехал. А вот после обеда набрать нужно обязательно.

Просматривая записи дел на неделю перед выездом, вспомнил, что я же с Иваном еще не связался! Рабочий телефон отделения Ивана у меня был записан ещё в том блокноте, с которым я не расставался со времён Святославля. У меня там много страничек. Ещё на лет пять его точно хватит, чтобы все новые телефоны туда записывать.

Из дома звонить не стал, учитывая прослушку. Съездил на переговорный пункт. Набрал его отделение, попросил позвать Ивана к телефону. Учитывая, что межгород, не стали даже пытать, кто и откуда, сразу его позвали. Через пару минут я с ним уже начал разговаривать. Спросил про жену, спросил про ребёнка. Всё у них было хорошо. А потом настоятельно попросил его приехать ко мне в Москву в гости на денёк — важные дела обсудить.

Иван понял меня с полуслова. Договорились, что он обсудит с начальством, когда сможет отгул взять, и приедет. И что он даст на мой адрес телеграмму с информацией, когда прибудет в Москву.

Договорились, что я его на вокзале встречу.

Ну да, не к себе же домой его везти, чтобы в комитете интересовались, с какой такой целью ко мне милиционер из Святославля приезжал, учитывая, что тот разговор, что я с ним планирую иметь, мы точно в моей квартире вести не будем. Придется о других делах разговаривать.

Вряд ли они поверят в нашу дружбу, учитывая, что до этого мы практически с ним не связывались. У кого есть весь учёт всех моих телефонных разговоров, так это у КГБ. Они, небось, помнят и о том, о чём я уже давно сам забыл.

Москва

С того же переговорного пункта позвонил и коллекционеру имеющих отношение к пожарным предметов. Надо же побыстрее со всем, что для фильма нужно подготовить, разобраться. Когда я сказал ему конкретно, чем мы будем заниматься и какую роль он может сыграть в этом фильме, в ответ ни слова не раздалось. Я аж даже забеспокоился искренне — не упал ли он там в обморок от счастья?

Встревоженно переспросил:

— Так что вы скажете, Борис Иванович?

— Павел Тарасович! — ожил Васильев. — Спасибо вам большое! Это же фактически у меня ещё одна мечта реализуется, получается. В газете я уже при вашей помощи побывал. Знаете, кстати, сколько мне моих знакомых после этого перезвонило, о которых я уже лет пятнадцать — двадцать не слышал? А теперь моя коллекция ещё одной цели послужит — высокому искусству кино. Миллионы людей смогут увидеть те экспонаты, которые я половину своей жизни так тщательно собирал. Это же полный восторг!

Договорились, короче, через полтора часа с ним встретиться.

Набрал режиссёра — тот полностью согласился со временем, предложенным для встречи. Отлично!

Но вначале я в редакцию «Труда» поехал. Как раз все рассчитал, чтобы успеть до встречи с режиссером и коллекционером.

Вера прониклась цитатой министра обороны, и дочитав статью, а также доев одну из привезенных мной ей сдоб, заверила меня с апломбом, что я могу звонить в Министерство обороны и обещать им, что статья завтра уже выйдет. Предложила это сделать, пока она к Силину по этому поводу сбегает. Но я все же сказал, что предпочту дождаться одобрения ее руководства. Это с моим-то жизненным опытом рассчитывать, что все всегда будет идти, как по маслу?

Шлепнув меня по плечу рукой за проявленное недоверие, Вера вихрем умчалась, оставив меня в своем кабинете. Правда, не забыла выдать два мешка с моими письмами. Эх, а я еще комсоргу два мешка с радио не отвез… Забегался и забыл напрочь… Ну что же, сразу после встречи с режиссером и Васильевым и отвезу…

Вера примчалась через десять минут, и сказала сразу с порога:

— Завтра статья выйдет! Эх, ты, не поверил мне!

— Ладно, виноват, виноват, — смеясь, поднял я руки ладонями к ней.

Сразу из ее кабинета набрал адъютанта министра обороны, который очень благосклонно в ответ на услышанное сказал, что министр будет очень доволен такой оперативностью. Вера внимательно слушала наш разговор.

— Ну вот, хоть кто-то сегодня будет доволен! — сказал я ей, когда положил трубку, и она рассмеялась.

Собрался уже уходить, когда Вера вдруг насторожилась, прислушиваясь к включенному на минимальный звук радио, и вдруг врубила его на полную катушку со словами:

— Паша! Это же твоя очередная передача! Надо же, какое приятное совпадение!

«Вашу маму тут и там передают!» — вспомнил я знаменитую цитату из Простоквашино. Прислушался. Да, слова мои, а вот свой голос и не узнать. Привычный эффект.

Послушав из вежливости сам себя пару минут, чтобы Вера не обиделась, ей почему-то очень важно было и слушать мое выступление, и смотреть при этом на живого меня, все же откланялся, сказав, что иначе на встречу опоздаю. Подумал при этом, как же так, почему такая хорошая женщина без мужика пропадает? Кольца-то обручального на руке нет!

Может, мне ее с Гришей познакомить? Поженятся, поселится у нас в доме. Буду ей свои статьи для «Труда» прямо во второй подъезд на третий этаж таскать. Всяко удобней, чем в «Труд» мотаться три раза в месяц… А сдобу для нее Галия может печь…

Только, боюсь, Гриша сразу раскусит мой мотив их поженить. Он же из ГРУ, если я не ошибаюсь.

Встретились с Востриковым у подъезда и вместе зашли к коллекционеру. Васильев принарядился в костюм старенький, но чистый, и галстук даже надел по такому случаю. Познакомил их с режиссером.

Ну а дальше он повёл нас свою коллекцию осматривать. Я, конечно, уже по второму разу шёл ее осматривать — а куда деваться?

Правда, с удивлением заметил, что это стоит того. Коллекция явно резко выросла с прошлого раза. Ну либо Васильев мне не все экспонаты показывал в первый раз. Шлемов так на три штуки больше стало однозначно. И один из них вообще по красоте не уступал тому, что в прошлый раз мне больше всего понравился. Терзаемым любопытством, спросил коллекционера, почему он в прошлый раз мне не показал ряд из тех экспонатов, что сейчас мне очень даже понравились.

— Так у меня их раньше не было, Павел Тарасович, — ответил тот, радостно улыбаясь. — Ко мне же теперь, после того, как ваша статья вышла, массово люди пошли, и бывшие пожарные, и члены их семей в том числе! Несут и несут экспонаты для моей коллекции!!!

Москва, ЦК ВЛКСМ

Своего коллегу Брынькина, идя на приём к Тяжельникову, Артём с собой звать не стал. Тот всё равно зашуганный и забитый сейчас, очень уж остро переживает из‑за своего провала в глазах руководства.

Одно дело — просто с каким‑то вопросом слегка облажаться. А другое дело — подставить свою организацию в глазах помощника генерального секретаря. Это уже не просто провал, это провал невероятного размаха. После такого из Бюро можно, как пробка, вылететь. И на дальнейшую карьеру в комсомоле точно уже не стоит рассчитывать.

Тем более что Тяжельников — человек очень серьёзный. Не терпит он грубых промахов у своих подчинённых. Комсомол в своих руках крепко держит, с генеральным секретарём отношения наладил на очень серьёзном уровне. И для него очень важна эта уже установившаяся положительная репутация в глазах генсека.

— Ну что у тебя, Артём? — спросил Тяжельников, когда тот зашёл к нему в кабинет. — Секретарь сказала, у тебя какое‑то срочное дело ко мне есть?

— Да, Евгений Михайлович, я как раз по этому делу, что заинтересовало генерального секретаря, по поисковым отрядам. Помните, мы с Брынькиным называли фамилии людей, что подавали эту инициативу вместе с другой много месяцев назад? Так вот, я их нашел, и даже оперативно организовал встречу с ними в эту субботу.

Тяжельников посмотрел на него с интересом и одобрительно кивнул.

— Ценю такую инициативность и оперативность, — сказал он. — И как прошла эта встреча? Есть какие‑то положительные итоги?

— Скажу, Евгений Михайлович, что, в принципе, теперь эта инициатива полностью готова к запуску. Оба, и Сатчан, который указан основным автором, и Ивлев, который статью намного раньше на эту тему в «Труде» делал, очень хорошо в ней разбираются. Так что долго сидели, и все проработал с ними до мельчайших деталей. Как погода позволит, мы можем немедленно приступать во всесоюзных масштабах к этой инициативе. Так что вы можете смело отчитаться генеральному секретарю, что комсомол полностью готов чтить память павших героев. А можно же и сказать, что мы уже этим и раньше, до этого поручения, занимались. И как раз весной с этой инициативой хотели стартовать.

Тяжельников лишь молча улыбнулся в ответ на это предложение. Артем понял, что, возможно, тот так уже и сделал, просто не хочет ему об этом говорить. Понятное дело, в принципе. Не его уровень, чтобы в вопросы отношений Тяжельникова с Кремлем глубоко влезать.

— В общем, если нужно, готов изложить все основные моменты прямо сейчас, — сказал Артем.

— Ну ладно, давай тогда перейдём к деталям этого весеннего запуска. — одобрительно кивнул ему начальник.

Спустя полчаса Артём вышел из кабинета Тяжельникова уставший, но очень довольный собой. Выложился он за эти полчаса, конечно, очень сильно. Но был уверен, что сумел произвести положительное впечатление на своего начальника.

Ну а что касается его коллеги, Брынькина, который ходил теперь с потерянным видом, то его Артёму было абсолютно не жалко. Кто ему мешал созвониться после выговора от начальства с теми же самыми Ивлевым и Сатчаном, встретиться с ними и тоже прийти к Тяжельникову вот с такой проработанной программой, которая, он был абсолютно в этом уверен, очень сильно понравилась начальнику по итогу? Но нет, он предпочел ничего не делать, просто надеясь, что все обойдется, и Тяжельников сменит гнев на милость… Да, теоретически он мог его выручить, прихватив сегодня с собой, и сказав первому секретарю, что это была общая идея, но к чему? Артем был уверен, что тот этого не оценит, и в случае проблем уже у него точно на выручку не придет. Так что и черт с ним.

Москва, ЦК ВЛКСМ

Отпустив Артёма, Тяжельников вдруг понял, что конкретно не давало ему покоя последние дни, когда он впервые ознакомился с этой инициативой, по поисковым отрядам. Павел Ивлев… Так а ведь ему же знакомо это имя! Это же тот самый журналист, с которым он в Берлине познакомился. И тот по его поручению статью публиковал в «Труде»!

Тяжельников был очень доволен тем, что сумел это вспомнить, учитывая, что общаться ему приходилось по работе просто с неимоверным количеством людей. А вспомнить про знакомство с этим Ивлевым было очень необходимо. Про Ивлева теперь вообще надо много информации собрать бы, как и про Сатчана этого. Очень уж его беспокоил тот факт, что бумага, которая бесполезно провалялась много месяцев у него в организации, всё же каким‑то образом, получается, попала лично в руки Брежневу.

«Не так и много людей способно это сделать. И вот гадай теперь — этот Ивлев или Сатчан смогли это организовать? Или просто они не только в комсомол отдали эту идею, но ещё кому‑то серьёзному? И именно тот серьёзный человек её Брежневу и пропихнул?»

Путаницы добавляло ещё и то, что помощник генсека почему‑то упомянул ещё и про Фиделя Кастро. Да, как сегодня Артем предложил сделать, Тяжельников уже и сам догадался сделать. Подал Куницину все именно в таком виде — мол, идея таких поисковых отрядов уже у них в ЦК ВЛКСМ тщательно с осени прорабатывается, и весной готовы приступать к ее реализации. Куницын сказал, что он очень доволен тем, что по весне инициативу сразу же можно будет развернуть по всему Союзу в силу той подготовки, что уже провел комсомол, и что он так генсеку и доложит. И сказал еще, что Фидель Кастро будет очень этим доволен, потому что в этой инициативе примут ещё участие и сотни кубинских студентов.

«Какое вообще отношение Фидель Кастро и кубинские студенты имеют к этой инициативе?» — не мог понять Тяжельников.

Это, к сожалению, помощник сам не объяснил. А он, учитывая, как хорошо, вопреки его ожиданиям, складывался этот разговор, предпочёл не проявлять в нём никакой лишней инициативы.

Это старое, надёжное правило бюрократии: если всё идёт хорошо в разговоре с серьезным человеком — помалкивай. Потому что ляпнешь что‑нибудь невпопад — и можешь испортить всё впечатление о себе. Не зря говорят, что молчание — золото.

Энергично захватывать инициативу в разговоре имеет смысл только в том случае, если терять уже нечего. И надо, напротив, пытаться во что бы то ни стало всё же убедить собеседника, что с тобой стоит иметь дело.

Москва

После встречи с режиссером и коллекционером отправился к Гусеву. Бутылка элитного рома и четыре мешка писем сами к нему не попадут…

Ром и один мешок потащил первым. Ром, конечно, в непрозрачном пакете. Увидев себя в холле в зеркале, усмехнулся. Странная картина, конечно. Парень в дорогом костюме и кожаных туфлях тащит в одной руке красивый импортный пакет явно с каким-то дефицитом внутри, а в другой — набитый чем-то мешок из-под сахара… Да уж, общая картина сногсшибательная… А куда деваться?

— Анатолий Степанович, — поздоровался я, зайдя внутрь, — очень рад, что вы на месте. Хотел поблагодарить вас за вашу помощь в момент моего пребывания на Кубе. Это ром специального выпуска, его только кубинская верхушка пьет, ну и вот письма тут накопились на радио и в газете…

Гусев пакет с бутылкой взял с удовольствием. Достал бутылку из пакета, и тщательно рассмотрев, спрятал за шкаф. А потом, глянув на мешок, спросил подозрительно:

— Всего один? Разве твои статьи и передачи перестали быть популярными, Ивлев? Это же сколько месяцев прошло с тех пор, как ты почту свою к нам завозил в последний раз…

— Э, нет, — помотал я головой, опуская мешок на пол, — все в порядке с моей популярностью. В багажнике еще три лежат. В руки все не влезло просто. Схожу сейчас, если вы никуда не уходите.

— Ну так другое дело, — усмехнулся Гусев. — Подожди, я ребят позову, пусть они все притащат. Нечего в таком хорошем костюме грязные мешки таскать. Тем более ты у нас серьезная фигура уже, на радио выступаешь… Внимание Громыко вон даже привлек, хотя лучше, конечно, в будущем вот так внимание все же к себе членов Политбюро не привлекать…

— Спасибо, — сказал я. — Постараюсь не привлекать вообще.

Гусев сделал звонок, через минуту прибежали два худеньких паренька, и мы с ними отправились за оставшимися мешками с почтой. Я все же один из них сам тоже донес, втроем мы уже не так странно смотрелись. Идут три комсомольца, да, в руках у каждого по мешку из-под сахара, но вид сосредоточенный, значит, важным общественным поручением явно заняты. Макулатуру, может, тащат… Сейчас много кто макулатуру и собирает, и сдает.

Гусев дав им ключ, велел занести все четыре мешка, включая тот, что я раньше приволок, в кабинет, в котором девушки с письмами работали. Пообщались с ним минут пять всего потом, потому что его куда-то вызвали, и ему бежать нужно было. Повезло мне, получается, приехал бы на четверть часа позже, и долго бы его ждал…

До перемены оставалось всего минут десять, так что я у аудитории дождался, когда практическое занятие закончится, чтобы со своими сокурсниками пообщаться. Вышли все после звонка, и мне обрадовались. Много рук пожал, а несколько девушек и щечку мне для поцелуя подставили, к явной зависти парней.

— И вот чего вы так? — громко спросил девчонок Валерка Егозин, который меня в целом недолюбливал, как я подозревал. — И на занятиях Ивлева нет, и вон он с каким загаром с отдыха приехал, и вы его еще и целуете? Он же давно про вас забыл!

— Завидуй молча, Валерка, — фыркнула одна из девчонок, Верка Кострина, — а тебе кто мешает на месяц исчезнуть и потом с загаром вернуться? Ой, я забыла, ректор про тебя и не знает, чтобы тебя с занятий отпустить… Ты на неделю уйдешь, не то что на месяц, тебя тут же и отчислят. А вот про Ивлева ректор знает. Он радио слушает и газеты читает. Думаешь, ему не видней, кого с занятий отпускать?

Посмеялись все дружно над Валеркой, так что он тут же, покраснев как помидор, молча и исчез.

Пошел с нашими парнями в столовую. Сели за столик, пообщались на перемене. Вроде все у всех хорошо. Костян рассказал, что Славка хорошо вписался в стройотряд, работы не боится, руки не кривые. Ираклий рассказал, что родители его через неделю приедут в гости, гостинцы привезут. Он всех угостит, конечно. Погрустили все вместе, что Макарова в нашей маленькой компании в столовой больше нет. Ну а потом, конечно, все на следующую пару побежали, ну а я в спецхран поехал. Нужно много материалов собирать, чтобы доклады Межуеву писать.

После спецхрана прибыл домой. Дети спали, Валентина Никаноровна, отложив в сторону вязание, пошла мне еду разогревать. Прикинув, что занятия у Витьки должны уже закончиться, набрал домашний телефон Макарова.

Трубку взяла опять его мама. Впрочем, к этому я уже привык. Учитывая, что недавно был у них в гостях на даче, представился, и она очень обрадовалась. Так что немножко поговорили, прежде чем она Витю позвала к телефону.

— Ну как жизнь, студент? — спросил я Витю.

Голос у того, когда он ответил мне, был как бы и радостный, но одновременно и явно замученный.

— Тяжело, Паша, если честно, с этим китайским, — со вздохом сказал друг. — Ох и тяжело! Днём занимаюсь в университете, вечером — с репетиторами. И пока ещё и близко не видно, чтобы я остальных студентов догнал. Хорошо хоть зачёт сдавать за первый семестр не нужно будет, поскольку один из моих репетиторов как раз его и принимать будет. Он мне сказал уже, что, учитывая уникальность моей ситуации, зачёт автоматом у меня примет. И экзамен ему тоже нужно будет сдавать после второго семестра. Но он сказал, что если я не буду стараться, то нечего и рассчитывать на положительную оценку.

— Да уж, непросто всё, — посочувствовал я другу. — Слушай, раз так у тебя там всё сложно, и ты всё время занят… Уже и не уверен, что по правильному поводу тебе звоню.

— Так а что за повод‑то? — тут же оживился Макаров.

— Да там в начале января будут организовывать совместную студенческую конференцию МГУ и МГИМО. И мне Гаврилина звонила фактически ультимативно, велев в ней поучаствовать. Так что я там точно буду. И, насколько я понял, на вашей площадке будут проводить конференцию. Так что решил, что, возможно, ты тоже заинтересуешься в ней поучаствовать?

— Не, Паша, с докладом точно не буду выступать, — очень категорично сказал Витёк. — Но если ты там будешь доклад делать, то приду, конечно, послушаю, поддержу при необходимости.

— Да не, ты уже смотри сам тогда. Я просто подумал, что тебе для характеристики выступление пригодилось бы. А с другой стороны, зачем тебе это, если ты уже есть в оргсоставе мартовской международной конференции с немцами? По идее, этого для характеристики вполне будет достаточно. Ладно, давай тогда сражайся там с китайским языком. Искренне желаю тебе победы над ним. И чтобы всё было хорошо!

Обменялись ещё несколькими фразами.

Положив трубку, покачал головой: «Да, не сладко Витьке там приходится. Что он второй язык попроще не взял‑то, интересно? Учитывая, что английский он за рубежом учил, то есть он у него практически без акцента, и разговаривает на нем без проблем, легко бы сейчас было, если бы взял какой‑нибудь болгарский, на котором интуитивно, зная русский, многое уже понимаешь. Жил бы себе сейчас припеваючи. Ну ладно, какие‑то у него основания, видимо, были для этого выбора, раз он его сделал».

Москва, квартира Мартина и Альфредо

Мартин так и не решился позвонить Павлу и как‑то так напроситься в гости вместе с Луизой, чтобы Павел им отказал. Всё как‑то смелости не хватало это сделать. Да и совесть мучила: Павел столько для него сделал, а он будет дурить его или вообще вчистую обманывать — нехорошо. Его совесть решительно восставала против такого шага.

Но Луиза всё наседала и наседала. Раза три уже подходила к нему и с нетерпением спрашивала, когда же они пойдут в гости к Павлу.

В первый раз Мартин сказал, что забыл позвонить. Во второй раз сказал, что дважды звонил, но там было занято, а потом перезвонить уже забыл. В третий сказал, что Ивлев уехал куда‑то на три дня.

Он уже прекрасно понял, что Луиза не отстанет. И, скорее всего, если он ещё раз даст ей отказ, то она уже сама к Ивлеву отправится. И оба варианта, по которым она это может сделать, одинаково ему не нравились. И тот вариант, что она в Ивлева влюбилась и попытается отбить его от жены. И тот вариант, что она работает на Штази и просто будет искать любой повод встретиться с Павлом, чтобы предоставить германской разведке какую‑либо информацию о нём.

При этом Мартин начал отчетливо осознавать, что его былая любовь к Луизе куда-то стремительно испаряется, буквально на глазах… А ведь не так и давно, до этих подозрений, он ее почти что боготворил… Теперь же, после всех этих его размышлений о ее мотивах, он уже просто хотел хоть что-то сделать, чтобы его друг Ивлев в любом случае не попался на ее крючок.

Так что пришлось собрать волю в кулак, и отправиться всё же к Паше в гости.

Москва, квартира Ивлевых

В дверь позвонили нехарактерно для наших близких родственников и друзей. Нет, долго палец на кнопке не держали, видимо, зная, что у нас дети, и три раза подряд не звонили, как некоторые любят. Но проделано всё это было достаточно неуклюже, так что явно за порогом стоял кто‑то из тех, кто не так часто у нас и бывает.

Для меня даже представляло определённый интерес, когда вот такой звонок был, каждый раз гадать, кого именно я увижу, когда открою дверь. Гриша, может, пришел? Забавно было бы, учитывая, что я как раз недавно про Веру и него думал, как возможную пару. Или, может, Николай с верхнего этажа? Что‑то давно уже не виделись, в особенности с капитаном.

Но когда открыл дверь, на пороге оказался Мартин.

Галия, пришедшая буквально полчаса назад домой, выскочив из гостиной посмотреть, кто к нам пришёл, тут же радостно его тоже поприветствовала. Очень вежливо поздоровавшись с ней в ответ, Мартин сказал:

— Паша, а ты как, с Тузиком уже гулял сегодня? Может, прогуляемся? Погода хорошая.

С Тузиком я уже гулял, но намёк я понял.

Ясно стало, что Мартин со мной что‑то наедине хочет обсудить. Когда он с таким же таинственным видом пришел в прошлый раз, у него были проблемы с комсоргом этого его немецкого комсомола в МГУ. Но теперь он сам комсорг, а тот неудачник, как пробка из бутылки шампанского, вылетел из Советского Союза.

Даже интересно стало: какие у тихого, спокойного, дисциплинированного Мартина могут быть проблемы в этот раз? Был бы это Альфредо, так ясно что могло бы быть — небось, очередная фальшивая или настоящая беременность у подружки… Вряд ли так будет с Мартином.

Я быстро оделся, ну а Тузику вообще много времени собираться не нужно, он на лёгкой ноге путешествует. Усмехнулся, когда его в дверь в подъезд выпускал, вспомнив про все эти попонки для собак, которые будут так популярны лет через пятьдесят. Подумал даже, может, приколоться? Сшить такую же попонку на Тузика да и выйти с ним на улицу погулять в светлое время?

Ну разве что совсем скучно будет. Зато потом можно посмеиваться, слушая, как весь подъезд будет это явление Тузика народу в пальто обсуждать…

Нет, всё же решил, что сейчас мне не настолько скучно. Но если однажды решу это затеять, то надо сразу же ему и ботиночки пошить тоже — тогда это точно будет полный шок у народа.

Москва

Правда, увидев печальное лицо Мартина, который ждал меня снаружи квартиры, тут же постарался шутливое выражение со своего лица убрать. У немца нашего обычно всё же либо грустное, меланхолическое настроение, либо он ходит со спокойным выражением лица. Увидеть его смеющимся можно достаточно редко.

Ну и мало ли что у него там настолько серьёзное произошло, что моя улыбка по поводу одежки для Тузика вообще ему покажется кощунственной?

Молча спустились вниз и пошли по улице вслед за Тузиком. Он уже прекрасно понимает, что означают прогулки, когда я не один, а мы с каким-нибудь мужиком идем и разговариваем. Знает, что сейчас за главного и может осуществить свою мечту, проведя меня мимо всех важных мест, которые ему необходимо пометить, показывая, кто эту территорию держит. И я со своим спутником буду безропотно идти вслед за ним, пока он обход делает и метки оставляет.

Нет, Тузик всё же умная собака, этого у него не отнять.

Нарушить тишину решил я, зная, что Мартин — парень достаточно стеснительный. Этак если я сам его не подтолкну к откровенному разговору, может оказаться, что мы молча с Тузиком погуляем и просто вернёмся домой. И что — ждать потом, когда он снова с таким же видом снова на пороге возникнет?

— Что‑то плохое случилось, дружище? — участливо спросил я, посмотрев на него. Шли мы с ним по тропинке бок о бок. Свежий снежок недавно совсем выпал, густой, сантиметров десять нападало, тропинку успели в нём протоптать, но раскатать ещё не успели, так что под ноги смотреть было необязательно.

— Да вот даже, Паша, не знаю, как тебе и сказать. С Луизой у меня определённые проблемы.

— А что такое случилось? — сочувственно спросил я.

А сам, конечно, немножко расстроился. Блин, недавно же у него с Эльзой, после того как он её на лето оставил в Москве, а сам уехал в Германию, всё разладилось. Он очень сильно тогда переживал. Я уж надеялся, что он нашёл себе поприличнее девушку, эту самую Луизу, раз такой счастливый с ней ходил, и хоть с ней у него всё будет хорошо. Получается, что опять нет.

— В общем, Паша, она очень сильно настаивает на том, чтобы я ее в гости к вам привёл. — вздохнув, сказал немец.

— Так а в чём же проблема вообще? — удивился я. — Она же, помнится, тогда какую‑то свою статью хотела мне показать. Может, просто ещё так её и не написала и всё ещё нуждается в моих правках, а я же обещал… Так что давай, приходите, конечно, будем вам рады. В воскресенье как раз и можно, а то остальные все вечера заняты.

— Нет, Паш, дело в том, что я не хотел бы, чтобы мы с Луизой у вас появлялись дома, — запинаясь, сказал Мартин, отчаянно кося взглядом, словно не желая смотреть мне в лицо. — Появились у меня определённые подозрения в её адрес. Мне кажется, она в тебя, как Регинка Быстрова, влюбилась. Ну или такие же планы строит. Так что ничем хорошим такие наши походы ни для тебя, ни для меня точно не закончатся.

Удивился я, конечно. Не, ну будь я похож на Алена Делона в этой жизни, может быть, особого удивления с моей стороны бы и не было. Но я ж только сейчас, выходя за Мартином из прихожей, кинул взгляд в трюмо. Там был тот же самый пацан с простоватым лицом и слегка лопоухий. По‑прежнему Ален Делон к такой внешности и близко отношения никакого не имел.

И опять же я прекрасно помнил, что Регина Быстрова меня вовсе не за мою внешность оценила. Просто банально, буднично и цинично искала того, кто её обеспечивать будет за секс. Вот так, совсем по-взрослому. Съехать, наверное, хотела от родителей. И другого варианта, как найти богатого любовника, который для неё квартиру снимет, ей в её странную головушку даже и не пришло. Страшно даже подумать, что там у ее родителей за отношения в семье, что в тихую эпоху застоя у нее такие вот мысли созрели, нетипичные для подавляющей части молодых девушек.

Ну а Луиза? С чего вдруг немке, красотке, да ещё и из Берлина, которая заведомо приехала в СССР чисто на учёбу и совершенно однозначно, чтобы делать карьеру, после учебы вернётся обратно на родину, вдруг в меня так влюбляться? Или просто даже с такой вот, как у Быстровой, прагматичной цели меня рассматривать? Именно меня выбрать, а не гораздо более перспективного в её целях Мартина? Он же на курс её старше учится — парень симпатичный, ответственный, дисциплинированный. Да и комсорг, опять же! При деньгах, в стройотряде же нашем вовсю работает. Ну и в ту же самую Германию тоже вернётся. Такого, с точки зрения ориентированной на карьеру немки, надо хватать и держать двумя руками. А не пытаться крутить шашни с местным русским…

Очень странные дела, честно говоря.

Ну ладно, буду разбираться потом. Надо пока что Мартина по этому поводу успокоить.

— Мартин, давай так договоримся. Луиза эта твоя для меня абсолютно никто. Если ты ревнуешь как парень — что я прекрасно понимаю, — то ну её вообще, эту Луизу. Я к ней теперь и близко не подойду из уважения к тебе.

— Я просто опасаюсь, что она сама тебе звонить будет и в гости напрашиваться, — уныло сказал Мартин, по‑прежнему не смотря мне в глаза.

— Ой, да пусть звонит, — махнул я рукой. — Скажу, что очень занят, дел по горло. На крайняк — вообще скажу просто, что жена ревнивая, не любит, когда ко мне холостые девушки ходят. В общем, не буду я с ней нигде и никаким образом встречаться. Даже на улице, если подойдёт — что‑нибудь придумаю, чтобы быстро отшить. Я женат, никакие девушки кроме жены мне не нужны, ты же наверняка это уже по ситуации с Региной Быстровой понял, верно? Так тебе спокойнее будет?

— Да, спасибо, Паша, ты настоящий друг, — уныло пробубнил Мартин, по‑прежнему не смотря мне в глаза.

И вот тут я насторожился. Вёл он себя совершенно нехарактерно для влюблённого парня, которому хороший друг сказал, что неважно, что его девушка в него влюбилась, он к ней и близко не подойдёт. Тут должны были быть эмоции облегчения, если уж не просто чистая незамутненная радость. Неужели ему так стыдно за то, что он обратился ко мне с таким вопросом? А с чего стыдно‑то вообще?

Да, вначале должно было быть немножечко стыдно по поводу этого обращения. Но дальше он уже должен был о другом думать, радоваться, что я не претендую на его девушку. Горячо меня благодарить. Чувство облегчения должно было быть хорошо заметно на всём его честном немецком лице.

А тут и близко таких эмоций не наблюдается. Тут, мать его, какое‑то двойное дно явно присутствует…

Перевёл разговор тут же на другую тему — на то, как у Мартина с учёбой всё обстоит, думая, что, может быть, Мартин сегодня немножко тугодум. Мало ли, магнитные бури на Солнце сейчас бушуют, и очередная порция плазмы недавно до Земли долетела и сейчас ему мозг помимо девушек делает. Или просто он не выспался из-за этих тяжёлых размышлений по поводу очередной девушки, собирающейся уйти к другому.

В общем, захотел дать ему времени достаточно для того, чтобы он всё же продемонстрировал нормальные эмоции, которые от него можно было бы ожидать в такой вот ситуации…

Но нет, он просто немножко успокоился, испытывая явное облегчение, что я перевел разговор на другую тему. Обстоятельно и деловито рассказал, как именно у них учёба проходит в МГУ на его курсе. Вот вообще он сейчас не выглядел хоть мало‑мальски влюблённым в Луизу. А что же тогда пришел по ее поводу, если она ему по боку?

Вернулись с ним к дому, попрощались у подъезда. Он сказал, что в магазин еще сходит за консервами, ну а мы с Тузиком уже нагулялись. Я сел очередной доклад для Межуева доделывать, но всё никак не мог забыть про это чрезвычайно странное поведение Мартина сегодня.

Пока наконец меня не осенило, когда я вспомнил про тётю Мартина из Штази, и про свои давние уже размышления, что раз Мартин заменил комсорга, который работал на Штази, то, скорее всего, по нормальной ведомственной инерции он теперь тоже работает на Штази…

«А не может ли быть так, — подумал я, — что Штази как‑то давит на Мартина по поводу меня? Может, заставляет его в компании с этой Луизой ко мне в гости ходить и что‑то обо мне выяснять?»

Я как бы заметно достаточно промелькнул по небосклону ГДР. Был в гостях у первого секретаря горкома Берлина Вилли Петермана. Был наверняка замечен сотрудниками Штази в компании достаточно высокопоставленных советских чиновников — того же самого Тяжельникова, к примеру. Могли они моей персоной заинтересоваться? Конечно же, могли.

Ну ладно, предположим, что Штази давит на Мартина, чтобы он со мной общаться приходил. А Луиза тут причём вообще? Для чего он всю эту историю придумал о том, что Луиза якобы в меня влюблена? Чтобы с ней в гости ко мне не приходить?

Ну так тогда Штази может потребовать от него, чтобы он один ко мне в гости пришёл, зная прекрасно, что я Мартину всегда рад. Что у нас очень даже дружеские отношения сложились…

Логично, что же сказать…

И вот тут до меня дошло: может быть, дело вовсе не в Мартине, а в этой самой Луизе?

Конечно! И ведь Мартин как раз вспомнил про Регину Быстрову! Он, конечно, понятия не имеет, что Быстрова сейчас, скорее всего, на КГБ уже работает. Но для меня‑то это уже как бы практически не секрет.

Луиза, которая ведёт себя как Регина Быстрова… Регина Быстрова работает на КГБ. Ассоциации так и завертелись у меня в голове.

Так, может быть, Луиза тогда работает на Штази, не на КГБ же? Конечно! И вот тогда что‑то уже становится понятным.

Мартин же реально мой хороший друг с моей точки зрения. И я уверен, что он и сам так считает в отношении меня. За свою долгую жизнь я познакомился с кучей народу. Как‑то уже научился немножечко отличать тот типаж, который характерен для Мартина.

Молчаливый, серьезный, надежный… Хороший друг на всю жизнь — не коварный, не подлый, не очень сильно ориентированный на деньги или какие‑то карьерные преимущества. Такие люди, как он, просто предпочитают жить с достоинством и самоуважением.

Ну и дела… Короче, вполне возможно, что вот таким вот корявым способом Мартин пытался меня предупредить, чтобы я не связывался с Луизой вовсе не потому, что она в меня якобы влюблена, а потому что она на Штази работает… И не я ей нужен, а то, что я могу знать важное для этой разведки… Дружественной, конечно, для СССР, но все же разведки.

Фух, если все так и есть… И что мне тогда делать?

В принципе, наверное, я мог бы проверить, так ли всё это, просто обратившись к Румянцеву при очередной встрече. Вот только сам я инициировать эту встречу, конечно же, не хотел.

Я и так был безумно счастлив, что из КГБ ко мне пока не звонят и не обращаются с предложением прочитать очередную лекцию. Тем более что те очевидные темы, по которым я что‑то мог интересное сказать, с моей точки зрения, я уже в большей степени исчерпал. А они же от меня требуют, чтобы я им новые темы называл. Что им теперь такое прочитать хорошо известное мне, но новое для КГБ? По маркетингу и почему он нужен в советской плановой экономике? Нужен, конечно, но чёрта с два он приживётся у нас, учитывая особенности советской экономики. В самом названии этой дисциплины не случайно слово «рынок» как ключевое присутствует…

Нет, всё же твердо решил, что к Румянцеву соваться сразу вот так не стоит с таким вопросом. Подумал даже, что, может, ему и вовсе неинтересно это будет, учитывая, что Штази — глубоко дружественная для СССР спецслужба.

Потом, правда, хмыкнув, подумал, что всё же, наверное, будет интересно. Потому что всё же это территория Советского Союза, и даже глубоко дружественная спецслужба наверняка не должна здесь такими вещами заниматься.

Так‑так-так… И что же мне делать теперь?

Улыбнулся, вспомнив про Мещерякова, у которого куча молодёжи, которую обучать грамотно следить нужно. Может, пусть пошлет кого-нибудь за немкой этой последить?

Правда, тут же вспомнил, что Мещеряков теперь — второй номер, а с его новым начальником я вообще не знаком, чтобы с такими необычными просьбами к нему обращаться. Правда, думаю, если с Мещеряковым по этому поводу удастся договориться, он, скорее всего, и с ним это согласует.

Да, пожалуй, есть смысл мне обратиться к нему по этому поводу, а вовсе не к Румянцеву…

Москва, прием в индийском посольстве

Вначале японский посол в СССР думал, что британский посол подошёл к нему на этом приёме сугубо ради досужих разговоров. Почему бы двум послам не поболтать о том, о сём?

Обсудили проблемы западных экономик на фоне стремительного экономического роста Японии, с чем британский посол японского посла и поздравил. Слышать это было, конечно, приятно.

Поговорили потом об искусстве, в том числе о новых постановках в московских театрах. Послы постоянно посещают новые постановки. Помимо тяги к театральному искусству, которым славится Советский Союз, это ещё и прекрасная возможность завести новые связи среди театралов, часть из которых напрямую относится к элите Советского Союза.

Но затем, словно бы между прочим, британский посол задал один-единственный вопрос, после которого японский посол понял, что весь этот подход к нему был совершенно не случаен и просто к досужим разговорам не имеет никакого отношения. Британец пришёл к нему за информацией.

А спросил он его по поводу того, не знает ли он что‑нибудь о молодом советском журналисте Павле Ивлеве? Мол, ему сообщили, что его видели на недавнем приёме, организованном японским посольством. И видели, конечно же, долго разговаривающим именно с ним, прекрасно понял посол, поэтому соврать о том, что он не помнит о таком, никак не получится.

Мысли табуном лошадей понеслись в голове посла…

Если бы не тот неприлично длинный разговор, то соврать, что не помнит такого, можно было бы достаточно легко. И нужно было бы, потому что наводить британцев на след Павла Ивлева Тору откровенно не хотелось.

Да, он, как посол, конечно же, одобряет списки приглашённых на прием. Но все прекрасно понимают, что составляют их его сотрудники. Естественно, что большинство послов не в состоянии упомнить всех из сотен людей, которые приглашены на очередной приём.

Правда, есть и такие, с прекрасной памятью, что всех помнят. Но не обязательно, конечно, это афишируют.

Конечно, — подумал Тору, — если бы я знал тогда, насколько интересен этот молодой человек для нас самих, я бы его не подставил таким длинным разговором. Вот к чему мне, если британцы им заинтересуются? Если они поверят в его прогнозы, как поверил я, то гораздо более серьёзно отнесутся и к его прогнозу по поводу блестящих перспектив Японии.

А к чему британцам такой мощный конкурент на горизонте? Могут и гадить начать по этому поводу. Они сами производят множество машин и различной электроники, конкурируя с японскими производителями.

Так‑то сейчас особых проблем с британцами нету, как, впрочем, и с США, и с другими странами Западной Европы, помимо Британии. Но чисто по достаточно простой причине: все ждут, что стремительный японский рост как начался, так вскоре и закончится сам по себе. Более того, они уверены в этом.

Обычный расизм, кстати. Белые господа не верят, что узкоглазые япошки способны по‑настоящему с ними конкурировать. Ну и тем более — во Второй мировой войне они всё же одержали победу над Японией, что тоже, конечно, заставляет их недооценивать японские возможности.

Тут же посол с огорчением вспомнил о том, как сделал ещё и вторую промашку: долго беседовал с Ивлевым еще и на швейцарском приёме.

Ну да, ему нужно было убедиться в том, что этот парень сам прекрасно соображает. А вовсе не транслирует мысли какого‑то неведомого профессора, которого вдруг начали искать большие боссы из Токио.

Но тем не менее обе ошибки уже сделаны, и сейчас ему надо что‑то отвечать послу. Что бы такое придумать, что оправдало бы его интерес к этому молодому человеку?

И тут в голову ему пришла блестящая мысль. Ивлев же рассказал ему, что он ещё и драматургией балуется. И в театре «Ромэн» поставлена его пьеса. Он же ему еще обещал, что обязательно посмотрит ее и потом обсудит с ним.

Просияв от пришедшей в голову мысли, Тору, тут же блеснув зубами в улыбке, заговорил, тем более что пауза уже неприлично затянулась:

— Вспомнил! Павел Ивлев — это же молодой блестящий советский драматург! Вы сказали журналист, вот я сразу и не сообразил. Да, он действительно по моему персональному приглашению посещал прием в нашем посольстве. Вы уже ходили на его пьесу в театре «Ромэн»?

— О‑о, простите, — растерялся британский посол, — но я не знал, что он драматург. Значит, говорите, у него есть пьеса в театре «Ромэн»?

— Да, Джон, совершенно верно. Она очень даже неплоха для такого молодого автора. Именно посмотрев её, я и заинтересовался Павлом Ивлевым и велел своим сотрудникам пригласить его в посольство на приём, — начал сочинять посол на ходу. Искренне жалея при этом, что пока ещё не нашёл время, чтобы сходить на эту постановку. В этом случае врать британцу было бы сейчас гораздо легче. Но ладно, это же цыганский театр. Значит, кое‑что можно на ходу придумать.

— Если вы любите творчество «джипси», как вы в Британии называете цыган, то вы обязательно должны посмотреть. Там много танцев, много песен. Это яркое, красочное представление в лучших традициях этого театра. Правда, не все будут довольны тем, что медведя на сцене всё же не будет.

Всё же некоторые другие постановки театра «Ромэн» Тору до этого посещал и медведя на сцене никогда не видел. Значит, будет логично думать, что и в пьесе Ивлева медведя тоже нет. Ну а если все же он там есть, то британцу потом, если он скажет об этом, можно высказать предположение, что возможно, в тот день, когда он посещал представление, зверь просто болел. Вот его и не вывели на сцену.

Потому как медведь все же мог там оказаться… Посол знал, что цыгане у русских тесно связываются в предрассудках о них с медведями, которых они дрессировали раньше, зарабатывая уличными представлениями. Пока в СССР не заставили бродячих ранее цыган осесть и заняться обычным трудом.

— Кстати говоря, Джон, я бы с удовольствием ещё раз сходил на эту постановку. Если желаете, можем сделать это совместно, — продолжил посол, изображая из себя яркого фаната театрального искусства, которым он на самом деле отнюдь не являлся. Но такого рода фанатов с горящими глазами очень легко копировать. И многие их опасаются. Есть с чего — натиск этих фанатов иногда может быть невыносим…

— Ну почему бы и нет, — ожидаемо ответил британский посол.

Конечно, Тору знал, что ответить отрицательно на такое предложение такому уважаемому человеку в статусе посла просто‑напросто невозможно. Он по умолчанию считается частью культурной элиты Британии, а культурная элита активно посещает театры.

— Отлично, — сказал с деланным энтузиазмом японский посол, — тогда доверим нашим помощникам покупку билетов и решение вопроса, в какой именно день мы оба вместе сможем сходить ещё раз на эту постановку! Хорошо?

— Да, конечно, Тору, — сказал британский посол и под первым же предлогом поспешно попрощался.

При этом он, конечно, старался держать маску невозмутимости. Но Тору прекрасно видел, что он сыграл блестяще и его явно удалось сбить с толку.

«Ну что же, надо велеть своему помощнику купить два билета в согласованную с помощником британского посла дату, но не раньше, чем через неделю. А за эту неделю ему самому нужно сходить на эту постановку. Чтобы потом, во время совместного просмотра, со знанием дела комментировать послу какие‑то якобы любимые моменты», — подумал Тору.

Москва

Набрав Мещерякова из телефона-автомата, спросил, можно ли с ним встретиться. Он, как обычно, ничего против не имел. Правда, я заранее его предупредил, что дело у меня в большей степени личное, но его это нисколько не смутило.

Встретились с ним через час в моей машине у его дома.

— Ну что там, Паша, у тебя? — спросил Мещеряков сразу же как пожал мне руку.

— Не хочу показаться вам сумасшедшим, Андрей Юрьевич… Но есть у меня подозрение, что ко мне Штази своего человека приставить пытается. Девушку молодую, что у нас учится в Москве. Немку.

— Штази⁈ — изумлённо выпятился на меня Мещеряков, видимо, ожидавший чего угодно, но точно не этого. — Это же вроде спецслужба ГДР?

— Ну да, она самая, — согласно кивнул я. — И нет, я не сошёл с ума. Думаю, вы достаточно хорошо меня знаете, чтобы быть в курсе об этом.

— Да, Паша, я точно знаю, что ты не сумасшедший, — согласно кивнул Мещеряков. — Ты один из самых хладнокровных людей, которые мне известны в жизни. Даже немножко боязно по этому поводу становится, когда я вспоминаю, что ты снайперской стрельбой увлекаешься вовсю.

— Ну вы знаете, Андрей Юрьевич, это уже перебор, — возмутился я.

Мещеряков рассмеялся.

— Ага, подловил тебя. Купился! Ну ладно, расскажи мне, с чего ты вдруг вообразил вообще, что немцам до тебя дело есть.

— Я ж когда в Берлин летом ездил, то по поручению Захарова заходил к местному первому секретарю горкома Вилли Петерману. Вот отсюда мог и прорасти их первый интерес ко мне. Ну и опять же, я в Кремле работаю, на радио мелькаю, в газете «Труд» статьи печатаю. Так что корни для такого интереса определённые иметься всё‑таки могут, согласитесь.

— Ну, могут теоретически, — сказал Мещеряков, неуверенно качая головой, — но ты же советский гражданин, а Штази — это социалистическая ГДР… Да и почему ты вообще решил, что эта девица из Штази?

— Ну, скажем так, мне достаточно неуклюже об этом намекнули, что она из Штази. Не прямо сказали, но я смог догадаться, что к чему, — сказал я. — Не буду говорить кто именно намекнул, по определенным причинам, но за эту подсказку я этому человеку чрезвычайно признателен. Ну а к вам — стандартная просьба: последить за этой девушкой. Куда ходит, с кем общается — всё, как обычно, недельку‑другую. Вам же всё равно тренировать ваших архаровцев надо, правильно? Ну и я заплатить, конечно, могу, поскольку это с нашими делами никак не связано.

— Да платить не надо, любые твои проблемы автоматически связаны с нашими делами, — махнул рукой Мещеряков. — Думаю, с новым главой службы безопасности я вопрос этот также согласую. Походим, конечно, за шпионкой этой твоей. Давай, говори, что за девка там в Мату Хари решила поиграть…

Описал, как Луиза выглядит, рассказал, где она учится.

Москва

Мещеряков, после разговора с Ивлевым, тут же подойдя к ближайшему городскому телефону, набрал своего нового начальника и попросил о срочной встрече, сказав, что произошло кое‑что гораздо больше по его профилю, поэтому нужен его совет и даже приказ.

Конечно же, подумал он, когда новый шеф немедленно согласился, что это по его профилю. Мещеряков уже прекрасно понял, что человек, который провёл столько времени за границей, не мог работать нигде, кроме Главного разведывательного управления Советского Союза.

Ясно, что занимался он либо разведкой, либо контрразведкой. Если Ивлев заявляет о наличии шпионки, пусть и из дружественного государства, то кто он такой — обычный бывший мент, чтобы разбираться с таким сложным делом? Тут как раз такой спец из ГРУ и нужен.

Встретились через час на улице. Ну да, конечно, такие щекотливые вопросы в доме точно не стоит обсуждать.

Погода, к счастью, была не очень холодная — всего минус десять. Было бы холоднее, может быть, и в машине бы всё это обсуждали. А так решили пройтись по скверу возле дома Леонида.

— Ну что там такого срочного, Юрьевич? — спросил Бочкин.

Мещерякову показалось даже, что несколько снисходительно. Но, с другой стороны, он ещё недостаточно хорошо изучил шефа, поэтому, может быть, просто на него наговаривает.

Бывает, что человек считает искренне, что он держится просто отчуждённо, а со стороны люди уверены, что он высокомерен. Был у Мещерякова один знакомый как‑то, который очень искренне удивился, когда его обозвали высокомерным типом. Тогда‑то и выяснилось, что о высокомерии речь абсолютно и не шла…

— Помните того самого вундеркинда, который у нас показал себя очень на многое способным? Павла Ивлева.

— Ну конечно, как тут забыть, — улыбнулся Леонид.

— Так вот, он уверяет, что ГДР-овская Штази подослала к нему шпионку — то ли чтобы соблазнить его, то ли чтобы раскрутить его на какую‑то информацию.

Мещеряков редко видел, чтобы так разительно и быстро менялось лицо человека. Неизвестно, было ли это высокомерие или отчуждённость, но прямо сейчас, едва он это сказал, он увидел перед собой настоящего хищника. Только что ноздри возбуждённо не раздувались, а так — практически один в один волк, взявший след какой‑нибудь косули. Ну точно, как он и думал, новый шеф из ГРУ… Вон как соскучился по привычной работе, получается…

— А что, этот ваш Ивлев разбирается в шпионках? — спросил он.

— Вот чего не могу знать, того не могу знать, Леонид, — с сожалением пожал плечами Мещеряков. — Но вот послушай, какие у него обоснования.

И он изложил всё, что рассказал ему Павел: что его, мол, кто-то предупредил о том, что эта девушка, очень сильный интерес к нему проявляющая, может являться агентом Штази.

— Ну что же, это очень интересно, — задумчиво произнёс Леонид. — Значит, говоришь, он попросил последить за этой дамочкой?

— Да. Было уже такое, что он просил следить за кем‑то. И ты знаешь, Леонид, это точно не оказалось напрасным шагом с нашей стороны.

Мещеряков тут же рассказал о той ситуации, которая у них когда‑то с группировкой Володина возникла. И том разгроме, который они ей устроили.

— Значит, к мнительности он не расположен, — сосредоточенно кивнул начальник.

— Ивлев? К мнительности? — рассмеялся Мещеряков. — Более хладнокровного человека я, наверное, не видел, несмотря на его юный возраст. Я думаю, если метеорит упадёт и пол‑Москвы будет в руинах лежать, вот тогда, может быть, Ивлев и задёргается. А так… Ты же сам видел на нашем мероприятии в «Полёте», как после хвалебного выступления Захарова все на него волком стали смотреть. И что, его хоть капельку смутило это? Нет. Встал и спокойно себе выступил, красиво. Резко поправил для себя ситуацию после этих похвал шефа. Так что да, Ивлев не будет дёргаться по пустякам, зато все серьезные ситуации отслеживает. Это у меня твёрдое такое представление сложилось.

— Ну а как с точки зрения слежки, Юрьич? Наши бойцы не подведут? Не спугнут эту дамочку? — спросил его начальник.

— Ну тут, Евстафьич, тебе надо самому на них в деле посмотреть, — развёл руками Мещеряков. — Что сам умел, то им смог передать. Но сам я слежкой в милиции, когда работал, почти не занимался. Быстро вырос, на другие дела бросили.

— Вот, кстати, да, и прекрасный повод — посмотреть на них в деле, — согласно кивнул Леонид. — Ну что же, давай проработаем план. Нужно проследить — так проследим. Эх, жаль, что в государственные структуры никак нельзя обращаться. Есть у нас, понимаешь, специалисты, которые за пару часов пробили бы всё по этой дамочке. Если что, тут же её обратно в Берлин бы и выперли.

— Ну да, глупо было бы с нашей стороны внимание КГБ к Ивлеву привлекать, — согласился с ним Мещеряков, довольный тем, что Леонид сам поднял эту щекотливую тему.

Ну и тем, что новый начальник правильно понимает расставленные приоритеты. Организация прежде всего, нечего за старые представления цепляться.

— А с другой стороны, — покачал головой Леонид, — и нет большого смысла привлекать серьёзные структуры к этому делу. Потому что, если действительно эта девчонка на Штази работает, никто же не будет арестовывать агента дружественной разведки. По попе нашлёпают, максимум, и в Берлин её вышлют обратно, да выскажут возмущённо всё на самом высшем уровне немецким разведчикам. Тут может быть только один интересный случай — если она из ГДР, но на самом деле на разведку ФРГ работает. Но если мы что‑то вот такое выясним, то тут уже не знаю, что и делать. Придётся уже по этому поводу с шефом советоваться. Непосредственно западную шпионку на свободе оставлять не хотелось бы… Много вреда стране может принести.

Мещеряков хотел уже было сказать: «Да какое дело западногерманской разведке может быть до Ивлева?», но тут же сообразил, что ему ответит Леонид: «А какое дело гдр-овской разведке есть до Ивлева? Потому как если одной разведке дело есть, то почему не предположить, что и у другой интерес может объявиться?»

— Значит, Захарову сейчас не будем сообщать? — спросил Мещеряков.

— Да нет, сообщу, конечно, при ближайшей встрече, — сказал Леонид. — Но экстренную встречу ради такого точно устраивать не стоит. Рассмотрю вместе с другими вопросами. Шеф же вряд ли запретит нам за этой девчонкой последить, правильно?

— Да нет, конечно, не запретит, — согласно кивнул Мещеряков. — В этом плане он мне всегда большую волю давал.

Бельгия, Брюссель

Диана снова вернулась в привычный мир показов и рекламы — словно не уезжала никуда в Японию и на Кубу. Но, слава богу, она чувствовала себя очень хорошо отдохнувшей.

И онсэны в Японии, и кубинский пляж, да и удивительным делом — кубинское стрельбище — вдохнули в неё море энергии. Она буквально чувствовала себя посвежевшей, отдохнувшей и очень радовалась тому, что грамотно загорала на территории Кубы, не спалив свою нежную кожу, но приобретя достаточно модный оттенок лёгкого загара.

Они отработали с Марией в Лондоне, после чего тут же переместились в Брюссель.

Одна только вещь беспокоила Диану: Мария по‑прежнему вела себя достаточно странно, как и при той первой встрече в Больцано после приезда из Японии. Ещё недавно это была достаточно лёгкая в общении женщина, бывшая постоянно в прекрасном настроении, шутившая, подбадривавшая её, внушая ей оптимизм, даже если что‑то шло не так с точки зрения самой Дианы.

А сейчас вдруг роли резко поменялись: Мария раскисла так, что самой Диане приходилось то и дело её подбадривать.

Влюбилась она, что ли? Но что тогда молчит, как партизан? — раздражённо думала Диана. — Ну и если даже влюбилась, ну встреться ты с мужиком, да решите вы всё между собой. Есть у него какие‑то чувства к тебе — так идите дальше. Явно же не может быть тут какого‑то стеснения, учитывая, что Марии уже тридцать пять лет так точно. Поздновато стесняться как подростку…

Ещё один странный момент: Мария вдруг начала очень сильно интересоваться тем, чем занималась Диана в Советском Союзе.

Она начала расспрашивать её про город, где она жила, про мать, про отца, других каких‑то родственников, друзей. Интересовалась, как она проводит время с семьёй, что у неё с учёбой и так далее.

А ведь при одной из первых встреч, когда узнала, что она из Советского Союза приехала, то максимум пару вопросов тогда ей задала. Да и всё на этом. Видно было, что ей не очень‑то и важно, откуда на самом деле Диана.

Ну, ещё Диана вспомнила, было тогда ещё несколько вопросов и по Ливану тоже у нее. Впрочем, они быстро закончились, когда Мария поняла, что по Ливану Диана не сильно большой специалист. Выяснилось, что Мария, как это ни удивительно, уже больше по нему что‑то знает, пообщавшись с Тареком и Фирдаусом, чем сама Диана.

В общем, странно всё это было очень. Но больше всего Диане это не нравилось потому, что это было ещё и непрофессионально. Мария вдруг вылетела из своей привычной роли мудрого и умного наставника. Да ещё и саму Диану постоянно расхолаживала своим поведением.

А ведь они тут с ней не какой‑нибудь ерундой занимаются. Они закладывают будущее империи Эль‑Хажж, в которой Диана теперь не просто жена одного из ключевых членов семьи, а ещё и крупный акционер.

В конце концов Диана, не выдержав, строго поговорила с Марией и воззвала к её почти утраченному профессионализму.

И вроде бы как это помогло. Мария тут же собралась, признала, что как‑то она расклеилась к концу года, заявила, что, наверное, надо тоже отдохнуть, как Диана. Спросила даже, как ей понравилось на Кубе и стоит ли ей тоже туда съездить на отдых.

И после этого разговора с ней стало работать почти как раньше. Она явно взяла себя в руки. Испугалась, наверное, что Диана на неё Тареку пожалуется или Фирдаусу.

Но всё же это было почти как раньше, а не так же. Прежней концентрации, нацеленности на успех и напористости у Марии уже не было. И, что хуже всего, она так и не призналась, что же её так отвлекает от дела.

Если это и потом, после каникул, будет продолжаться, когда мы вернёмся к турне, — решила Диана, — переговорю всё‑таки с Тареком. Похоже, нам понадобится кто‑то на замену. А то отвлекаться на всякую ерунду я и сама прекрасно умею. Мне нужен кто-то, кто будет помогать держать концентрацию на бизнесе. Пахать надо как лошадь, в особенности с учётом моей длительной кубинской и японской отлучки. Чем она, интересно, в моё отсутствие занималась, что настолько утратила концентрацию? — с негодованием думала Диана.

Также она время от времени думала о том, что скажет майору Артамоновой, когда приедет после рождества в Москву.

Диана сильно опасалась, что Артамонова будет её крепко ругать за то, что она, сразу как узнала о том, что за ней бегают французские спецслужбы, немедленно не сообщила ей об этом.

Но затем она вспомнила слова Пашки, сказанные уже очень давно, о том, что прежде всего важна её безопасность, а не чьи‑то там хотелки в Москве. И успокоилась: с этой точки зрения всё правильно она делает.

Если французы за ней следили и после того, как она уехала из Франции, то точно должны знать, что в Москву она не заезжала.

Они, наверное, и ждали бы, в принципе, от заподозренной французской спецслужбой русской разведчицы, что она тут же поедет в Москву советоваться со своим куратором. Ну логично же, что не сразу. Выждет, может быть, дней пять или неделю, чтобы это не выглядело слишком сильно подозрительно. Но потом же поедет, правильно?

А она, получается, скоро уже больше месяца как узнала о том, что ее французская спецслужба пасет, а в Москву ни разу так и не поехала.

Разве с точки зрения французов это не будет выглядеть так, словно никакая она не разведчица, а обычная девушка‑эмигрантка, которая уже давно забыла про Москву? И для неё сейчас гораздо важнее бизнес‑интересы её мужа, которому она так охотно помогает раскручивать семейную компанию.

Так что, если Артамоновой вдруг захочется в чём‑то её упрекнуть, Диана заранее была готова к тому, чтобы при необходимости отшить её. Пока она за рубежом, она и только она заботится о своей безопасности так, как считает разумным. Ну и тем более — что ей полезного сказала бы Артамонова, если бы она прикатила сразу после Парижа в Москву?

Диана сильно сомневалась, что сможет услышать от неё вообще что‑то полезное по этому делу. Велит остаться навсегда в Москве, не ездить больше в эту Европу, не рисковать? Диана очень надеялась, что такой совет она не услышит, потому что в любом случае не готова ему последовать.

Ну а что та ещё может толкового сказать?

Лондон, штаб-квартира МИ‑6

Начальник отдела СССР Роберт Баннер изучал свежие отчеты, поступившие из Москвы из резидентуры. Много там чего было. Но его внимание привлекло сообщение от резидента, что ему на глаза попался некий журналист Павел Ивлев. Тот указал, что этим молодым человеком активно интересуется и ЦРУ. Также было указано, что с ЦРУ достигнута договорённость о совместной разработке.

Указывалось, в том числе, что этот Ивлев побывал недавно на Кубе, и взял интервью у Фиделя Кастро, которое затем было опубликовано в газете «Труд». Про эту газету Баннер, конечно же, знал — большая и влиятельная. А Фидель Кастро всегда был в поле интереса всей МИ-6, потому как информация по нему очень интересовала друзей из Вашингтона.

Дел у начальника отдела было много, все же СССР очень серьезная страна, главный геополитический противник всего Запада. Но Баннер медлил, не пролистывая отчет дальше.

Павел Ивлев… Где же ему раньше попадались это имя и фамилия? А он был уверен, что попадались. Но вроде бы не в документах. Да, точно — кто‑то ему называл это имя и фамилию. Да не так и давно…

И тут он вспомнил брифинг по борьбе с ИРА, который проводился три дня назад. На нём был доклад о том, что у ИРА в Северной Ирландии появилась новая листовка, обличающая англичан во всех бедах ирландского народа. Причем достаточно неплохо написанная.

Также докладывали о том, что удалось выявить первоисточник, откуда был взят материал для подготовки этой листовки ирландскими террористами. Оказалось, что это советский альманах «Спутник», издающийся на английском языке.

Как он попал в руки ирландских террористов — кто его знает. Но оттуда взяли статью, написанную советским журналистом Павлом Ивлевым. И, слегка её переработав, превратили в пропагандистскую листовку, направленную против британского правительства.

«Так‑так‑так», — побарабанил пальцами по столу офицер. — «Может ли это просто быть совпадением?»

Он, конечно, был специалистом по Советскому Союзу, но не филологом, так что точно не знал, сколько именно Павлов Ивлевых в нём находится. Имя и фамилия короткие, так что может быть много таких. Хотя у русских всё же длина фамилии не обязательно означает, что фамилия не очень редкая. Взять хотя бы «Васильев». На три буквы в фамилии больше, чем у Ивлева, а людей с такой фамилией в СССР огромное количество.

Значит, нужно посылать резиденту в Москве подробный запрос со всеми деталями этой листовки и статьи в альманахе, чтобы он выяснил, принадлежит ли она перу именно этого Павла Ивлева. Если это так, то нужно, чтобы он выяснил, каким образом эта статья попала в этот советский альманах «Спутник» на английском языке. Как именно они их туда отбирают?

Несомненно, что к этому прикладывает руку и КГБ. Но вот насколько отчётливо торчат его уши оттуда?

И самый интересный вопрос: может ли быть так, что этот материал первоначально задумывался в рамках тесных отношений между ИРА и КГБ именно как агитационный материал против Британии? А в этом альманахе был опубликован сугубо для того, чтобы запутать следы?

Хотя в этом случае, конечно, логично ожидать, что имя и фамилия в статье в этом альманахе будут фальшивыми… Ну вот это тоже как раз и надо будет выяснить. В этом случае, конечно, этот Павел Ивлев, разработку которого резидент начал в Москве, не будет иметь никакого отношения к этой статье и к этой ирландской листовке. И надо будет не забыть уточнить тогда у резидента, в чем именно смысл его разработки? Потому как Лондон хотел от своей резидентуры в Москве много чего. Очень интересовали агенты в военной среде, научной, в политических кругах. С диссидентами, опять же, плотно работать нужно было. В чем тогда смысл разрабатывать вместе с ЦРУ какого-то советского журналиста?

Москва

Хорошо, что приёмы в посольствах стартуют со вторника и будут все пять дней подряд по вечерам. Хорошо, потому что это означает, что сегодня, в понедельник, я попадаю наконец на самбо. Сразу туда и поехал после встречи с Мещеряковым.

Спарринговали, как обычно, с Сатчаном, обсуждая заодно текущие дела. Напомнил другу о подарках для детей из детдома. Сатчан обрадовался и сказал:

— Точно, а я что‑то забегался, и у меня совсем из головы вылетело. Молодец, что напомнил, а то нехорошо получилось бы, что в один год помогаем, а в другой пропадаем. Я с Бортко переговорю по этому поводу обязательно.

— Ну и хорошо. — довольно кивнул я. — Тогда я наберу завтра директора детдома и уточню у неё, что в этом году нужно. Годится ли всё, как в прошлом году, по тому же списку, или какие‑то другие потребности появились. Решил, кстати, в этом году ещё и студентов своих подключить с факультета. А знаешь, почему? — спросил я Сатчана.

— Почему? — охотно спросил тот.

— Потому что я решил расширить помощь с одного детдома на несколько. Пришло в голову, что, в принципе, этот‑то детдом не бедствует, ЗиЛ очень серьёзное предприятие. Так что решил поискать другие детдома, где снабжение похуже и часть помощи туда кинуть.

— А ведь верно, Паша, — согласился Сатчан. — Тогда да, каждая копейка в дело пойдёт. Сколько, конечно, там твои студенты подкинут — немного совсем, но уже что‑то.

— Ну не совсем и немного, — сказал я. — Там, тем более, у нас есть одна девчонка выпендрёжная, которая в самом начале нашей учебы неправильно себя поставила. Обидела тех, кто на курсе сейчас в заправилах ходит. Так она, желая исправить с людьми отношения, в этом году папу своего раскрутила на очень серьёзную помощь. Там, по предварительным подсчётам, под тысячу рублей только от неё в результате подарков будет.

— Ого! — сказал Сатчан. — Вот тебе и студенты!

Вернувшись домой, нашел в ящике телеграмму от Ивана. В ней было указано, что он прибудет утром в среду.

Едва поднялся домой, как зазвонил телефон. Глянул на часы — уже девять вечера. Ну, посмотрим, кто там звонит в такое время.

Голос был с очень характерным акцентом, так что я сразу же и узнал, кто звонит. Это же подручный Фирдауса из торгпредства ливанского. Как его там… Ихсан!

Очень надеюсь, у него не какая‑нибудь очень специфическая тема от Фирдауса, которую он начнёт тут же по телефону со мной обсуждать…

— Господин Ивлев, — сказал он, — Это Ихсан. Извините за поздний звонок, но тут вам от семьи Эль-Хажж подарок пришёл. Хотел узнать, когда вам будет удобно, чтобы я его привёз? Если вдруг удобно прямо сейчас, то я могу быть у вас в пределах получаса.

Ну, может быть, и в самом деле подарок. А может быть, это всего лишь предлог, чтобы не по телефону что‑то сказать важное от имени Фирдауса или Тарека. Или вопрос задать, на который мне нужно ответить… Так что, конечно, отказываться я не стал, и немедленно согласился, сказав, что лично встречу его у подъезда.

Тузик, конечно, всегда был рад прогуляться, так что минут через двадцать вышли с ним на улицу, чтобы он успел свои дела сделать до приезда ливанца.

Ихсан приехал на «Волге» Фирдауса. Логично, в принципе. Если тот сам ей не пользуется, кто‑то же должен…

— Господин Ивлев, — оглянулся вокруг ливанец, потом сказал, понизив голос, — господин Тарек Эль-Хажж сказал, что внутри коробки очень особый подарок. Но по телефону так ничего и не объяснил, намекнул только, чтоб вы никому его точно не дарили. Мол, его сын Фирдаус когда приедет, всё вам объяснит.

И протягивает мне такую небольшую коробочку — сантиметров сорок на сорок, правильный куб.

Хорошо, что он хоть в последний момент сказал, что она тяжёлая. А то выглядела коробка очень несолидно. Мог бы уронить эту коробку на землю, поскольку не ожидал, что весит она так, словно внутри небольшая гиря. «Гантелю, что ли, Фирдаус прислал?» — удивлённо подумал я.

Поняв, что никакой другой информации у ливанца для меня нет, поблагодарил его, попрощался, и пошёл к себе домой.

«Интересно, что там такое тяжёлое в этой небольшой коробке?»

Галие, конечно, тоже уже было очень интересно, что же там нам в подарок прислали из Италии. Аккуратно снял крышку, увидел, что коробка заполнена плотно спрессованной стружкой, в том числе и сверху. Убрал сантиметра три стружки, чтобы добраться до содержимого.

Выглядела вещица сверху как телефонная трубка желтого цвета. Но сейчас телефонные трубки ещё отдельно от аппаратов никто никому не присылает. Значит, скорее всего, под ней сам телефонный аппарат имеется. А может быть, и ещё что‑то, потому что ящик слишком тяжёлый для телефона. Не может же столько телефон весить, их же обычно из пластмассы делают. Ну сколько он весит? Грамм триста, четыреста? Ну, полкило, наверное, максимум, если пластмасса толстая.

Для начала я поднял трубку и тут же поразился тому, насколько она тяжелая. Да она одна весит больше, чем весь наш телефон, который сейчас стоит в коридоре. Интересно, но ничего не понятно.

Выгреб аккуратно остальную стружку и обнаружил, что в ящике только телефонный аппарат имеется, и больше абсолютно ничего нет.

Пожав плечами, поднял телефонный аппарат, уже понимая, что он тоже будет очень тяжёлый, как и трубка. Возникло такое впечатление, что весом он килограмма два так. Ну и по дизайну, конечно, и по внешнему виду резко в лучшую сторону отличается от нашего обычного советского телефона, что у нас стоит на тумбочке.

Явно не из пластмассы сделан — из какого‑то толстого металла. Краска такая задорная, желтая. «Нержавейку, что ли, использовали? Тогда явно из очень толстого листа клепали. Непростая работа, видимо. Или чугун? По весу так прямо чугун», — подумал я, зная, как тяжело работать с нержавейкой.

— Ого, какой красивый телефон! А какой тяжёлый! — уважительно изучая аппарат, сказала Галия.

— Да, интересная штуковина, — задумчиво почесав затылок, сказал я. — Что‑то видать сильно дизайнерское. Зная Эль‑Хажжей, аппарат, купленный в обычном магазине, они бы нам никогда в жизни в подарок не прислали. Может, в загнивающем капитализме уже нормально, когда есть специальный мастер по телефонным аппаратам, который их по отдельным заявкам клиентов делает. И нам с тобой досталась вот такая вот эксклюзивная вещь. Ну давай хоть проверим, он к нашей советской телефонной сети вообще подходит?

Подключили вместо нашего телефона, проверили. Ни черта он не работал.

Уже было расстроились, когда я, внимательно изучив его, обнаружил в самом основании небольшой тумблер, почти незаметный. Щёлкнул его — и вот, пожалуйста, тут же раздался длинный гудок.

Ради эксперимента тут же Костю Брагина набрал. Так что‑то мало общаемся, а тут и повод есть.

Когда тот снял трубку, объяснил ему, что мы новый телефон в подарок получили, и проверяем, как он работает.

Объяснение, которое кого угодно способно удовлетворить из близких друзей. Может, кому‑то даже и приятно будет, что позвонили именно ему в таком случае.

Поболтали, конечно, заодно о жизни. Никаких особых новостей у них не было.

— Ну что, оставим новенький аппарат или лучше старый обратно присоединить? — спросил я жену.

Та подошла, сняла трубку, поддержала её у уха, потом покачала недовольно головой:

— Нет, Паша, может быть, тебе как мужчине трубку такую тяжёлую держать долго возле уха и нормально. Но у меня же рука заболит через несколько минут…

— Ну да, несколькими минутами ни один твой разговор отнюдь не ограничивается, — хмыкнул понятливо.

Поставил обратно наш старый телефон, а этот в шкаф спрятал. Появилась, правда, мысль разобрать его, чтоб попытаться понять, на что именно там Фирдаус намекал через своего помощника. Может, там внутри какая-то записка от него лежит… Но нет, тогда бы Ихсан точно не сказал, что надо его дождаться, чтобы переговорить по поводу этого подарка, а намекнул бы воспользоваться отверткой.

Ладно, забавно, конечно, все это было, но надо делами заниматься, работа не ждёт. Покачав головой по поводу этого неожиданного и не очень нужного подарка, вернулся в свой кабинет.

Всем, кто был со мной, следя за приключениями Паши, большое спасибо! Следующая книга серии – здесь: https://author.today/work/527191