«Оставь надежду, грязный пёс смердящий», — гласила надпись на вратах арены Немезиса.

Древняя, старая надпись — она означала смирение, бой до конца, а также отсылку на фразу Данте Алигьери. Ее написал Медей ранним утром, когда решил потратить лишний час на подобранный в Делетерионе костяной посох.

— Ха. Обожаю новый мир — нет никаких следящих камер, а мимы точно не обратят внимание на такую ерунду. Тем более, я написал абсолютную истину: за этой дверью порой творятся ужасы почище лагеря Маутхаузен. А крутую надпись Немезис сделать поленился. Непорядок.

Медей воровато огляделся по сторонам, после чего использовал все искусство шрифтов фотошопа, чтобы, с помощью «Сьон Кведья», воплотить в камне надпись мрачными, хэллоуинскими вензелями из своего сознания. Теперь, когда она отпечаталась в арке над воротами, ее только стамеской и стачивать.

— Ладно. Делу — время, потехе — тоже время, на поиск нужных сайтов под Випиэн! Надо побыстрее разобраться с этой дрянью, чтобы потом поразить пафосом мерзких второкурсников, — наставник крутанул в ладони костяной посох.

В отличие от современных поделок, он оказался лишен всякой вычурности, плюс не имел видимого энергокристалла в навершии. Просто длинная палка с резьбой под ладонь. Артефакт имел уродливый изжелта-белый оттенок клыков какого-нибудь льва или тигра. Грязные звери не чистят зубы и скелет, а страдает эстетика. Очень грустно.

Ах, нет. Когда Медей развернул его другой стороной, то увидел небольшую подпись: «Ктизис». По всей видимости, посох посвящен ушедшей (или сокрытой) малоизвестной богини щедрости, архитектуры, строительства городов и кропотливого собирания мозаики. Что от него ждать — он решительно не понимал, поэтому поспешил начать эксперименты.

— Гинн Алу Сфагиазе, — пафосно провозгласил Медей.

Ничего не произошло.

То есть, совсем ничего. Он почувствовал отток маны, почувствовал сформированное намерение, ток энергии по своему телу, затем в рукоять посоха и дальше вверх, ощутил концентрацию в навершии… чтобы что?

— Почему эта хрень не хочет работать⁈ — он раздраженно потряс бесполезной деревя, бесполезной костяшкой.

— Э, ало, чо за дела. А ну, призови мне дрянь, чтобы стреляла сильнее, чем обыч

Медей осекся. Посох издал тихое, утробное гудение, завибрировал в руке, после чего исторг в пространство целую тучу стандартных железных стрелок — только странной формы веретена, пусть и с привычным металлическим оттенком.

Рой сформированного заклинания пролетел половину длинной арены, после чего стал разлетаться в стороны. От каждой частицы выходили едва заметные, тончайшие нити, что связывали всю лавину снарядов в единое целое.

Медей от удивления и шока раскрыл пасть: вместо того, чтобы протаранить слабым на излете импульсом чучело человека, металлические стрелки вдруг закрутились вокруг манекена, после чего разом на него спикировали. В воздух брызнули опилки с древесной пылью, раздалось протяжное гудение, словно натянутую леску протащили через узкое отверстие катушки. После чего, на месте чучела осталось уродливое, сшитое нечто…

Деревянная мозаика, полностью повторяющая контуры уничтоженной мишени, но исключительно в виде рисунка на полу.

— Ни струя себе фонтан! — изумился наставник и снова посмотрел на инструмент в своей руке, теперь с долей опаски и уважения.

«Ну и странная же хрень. Как это вообще нормально использовать? И для чего такие сложности? Ясно одно: это нихрена не обычный посох — быстрый каст заклинания он не поддерживает. Зато преобразовывает его в какую-то ерунду».

— Окей, попытка номер два. Алу Вард!

На этот раз заклинание воплотилось моментально. На первый взгляд — привычное железное облако, вот только он чувствовал в токе магии странные нотки связи. Медей попробовал мысленно послать заклинание вперед, но не достиг успеха. Впрочем, он и не рассчитывал.

— Алу Вард Трир Фьёльд! — облако утроилось в размерах.

— Алу Вард Гуннр, — он указал в качестве цели другой манекен, теперь уже сделанный из зачарованного на сопротивление физическим атакам дрянного местного железа.

Металлическое облако полетело к цели с куда большей скоростью, нежели стандартное заклинание. Оно врезалось в мишень, обволокло ее. Раздался неприятный лязг, пыль облепила манекен сплошным коконом, протяжный скрежет, железо стало поддаваться, и Медей по наитию скастовал невербальный:

«Алу Вард Сьон»!

Облако медленно исчезло, втянулось внутрь, и перед наставником предстал все тот же манекен, разве что теперь он пестрел царапинами и едва заметными дырками, в которых шевелился железный песок. Заклинание полностью втекло внутрь, после чего осталось там в ожидании нового каста. Примерно то, что он представлял, только работа вышла куда более топорной — повреждения манекена видно невооруженным глазом.

Медей мысленно поздравил себя с новой изученной связкой. «Алу Вард Сьон» оказался довольно прожорлив, зато, в безмолвной форме, позволял представить и воплотить любое действие с железным облаком «Алу Вард». Самое то, когда есть креативная задумка, но не хватает специализированных заклинаний для контроля.

«Хм, и сколько эта тучка-тучка-тучка будет так сидеть внутри? В смысле, с потенциалом колдануть этому же заклинанию новую команду? Около суток, если я правильно понял сигнал от спелла. Ладно. Попробуем сделать еще одну приколюху».

— Алу Вард Гинн!

Манекен взорвался изнутри веером острых железных фрагментов. Осколки разлетелись не хуже любой гранаты: в машинально скастованный «Вард» прилетело сразу три куска и съело разом шестую часть резерва. Мощно! Получилось отличное заклинание для засады, так что Медей остался доволен.

«Нужно только дополнительно кастовать "Сьон», чтобы замаскировать покоцанный объект иллюзией… Или вовсе не заморачиваться с рукотворной маскировкой: подогнал телегу с огромным железным, да хоть деревянным шаром, набил ее «Алу Вард"ом по самую маковку и кинул туда иллюзию сена или еще чего. А потом буря, искра, безумие, гребаный ВЗРЫВ. Зашибись, богоугодная херня».

К сожалению Медея, в его невинные грезы вкралась ошибка. Когда он снова повторил связку и добавил «Гинн Фуни» под конец, то металлический песок и не думал взрываться. Видимо, все эти связующие нити между частицами каким-то образом блокировали пылевой взрыв.

«Ну, не страшно. Надо просто заранее найти подходящую оболочку. Эдакую „осколочную рубашку“. Чтобы урон был за счет поражающих элементов, а не взрывной волны. Потому как просто взорвать изнутри такую балду не получится, нужно отдавать приказ новой формой заклинания. Неудобно, но все еще перспективно».

В следующий раз Медей попытался представить стандартный «Алу Вард», без особенностей посоха. И у него получилось, пусть с некоторым мысленным усилием. Вот оригинальный «Алу Вард» взорвался как надо, хотя и не смог разрушить очередной манекен также основательно, как управляемое облако до этого. Только покорежил и оплавил.

— Угумс. А если сделать «Алу Эльдр», стихию огня? Тот же самый пепел, не вижу отличий с вариантом без посоха… разве что управлять стало проще. И нет ощущения, что щас рванет от любого чиха. Но сам взрыв сделать легко, пепел, как-никак. Это плюс. Но не может проникнуть внутрь неповрежденной, герметичной цели, логично. И неудобно. Хотя-я-я… Если кастануть в живое существо, то может ли эта дрянь затечь через рот? Тогда никакой взрыв не нужен! Только использовать надо не пепел, а какую-нибудь кислоту. Стоит найти подходящее заклинание. Хм, а что насчет «Гинн Фуни Сфагиазе»? О, а вот это интереснее!

Вместо хаотического потока электрических искр, из навершия посоха вырвалась узкая, шокирующе-медленная электрическая нить. Она лениво потянулась к цели, захлестнула шею железного чучела на манер лассо. По всей поверхности манекена поползли струйки электрических искр, которые не причинили мишени никакого видимого вреда. Спустя полсекунды воздействие прекратилось. Однако заклинание все еще оставалось активным, соединяло посох с целью электрической нитью.

Медей не стал разрывать связь, хотя и почувствовал вялый отток энергии. Он решил довериться своей магической интуиции, наитию, по воле которой опустил «электрическую нить» вниз по болванке мишени, к тому месту, где она крепилась к полу. Крепление оказалось сорвано после прошлого взрыва — манекен держался на соплях и мог быть легко опрокинут вниз простым пинком.

Стоило только наставнику довести электрическую дугу мутанта-«Фуни» к месту закрепа и дать команду на активацию… Кажется, это называлось статической адгезией — железную платформу пришпандорило к полу так основательно, что теперь ее проще полностью уничтожить или растворить, чем сдвинуть с места. Весьма интересный эффект, куда там простым искрам его прошлого «Гинн Фуни Сфагиазе».

"Ага, то есть через посох у меня есть сразу три интересных вариантика. Первый — что-то вроде электрического хлыста. Железному манекену это не повредит, а вот что касается более хрупкой плоти… надо будет проверить на Адиманте. Или водонагревателе, фамилиара все-таки жалко. Он полезный. Ежедневные удары по чужой челюсти хорошо убирают стресс и омолаживают кожу лица.

Второй скилл — следствие первого. Если «ухватить» концом нити какой-нибудь предмет, выступ, да хоть за стену зацепить, то между посохом и дальней точкой будет эдакий электрический мост. Тому, кто через него пройдет, будет очень кисло, вне всяких сомнений. Потом проверю, можно будет менять эту фигню или нет. Вдруг, получится сделать целую сетку?

Третье — та самая «адгезия», мощное прилипание. Отличный вариант против бронированной гадости, вроде Аристона. Ну, или аналог суперклея. Главное, не пытаться клеить резину или наставниц Эвелпида. До сих пор кошмары снятся, как с ними пытался флиртовать отродье. А-а-а, испанский стыд, зачем я это вспомнил⁈".

Медей провел еще несколько экспериментов над «Гинн Фуни» и остался крайне доволен результатами. Посох преобразовывал хаотичный поток электронов, упорядочивал его. Вероятно, созданием канала ионизированного воздуха параллельно с мощным, направленным магнитным полем для удержания формы «нити». Таким образом, изначально слабое заклинание в самом низу третьего ранга становилось гибким, опасным инструментом на грани четвертой ступени. Если не аналогом, то альтернативой заклинания молнии, которое отродье не смог освоить.

«Ага, вот только, без усиления невербальной составляющей и моего внутреннего космоса, где я четко представляю себе результат, то есть без менталистики, на нормальную работу спелла можно не рассчитывать. Задолбёшься проговаривать заклинания вслух, отдавать приказы и вертеть посохом. Очень громоздко и неудобно. Впрочем, таков удел слабаков а ля отродье».

После серии экспериментов, Медей понял: его посох изначально не обладал функционалом собственно посоха, не позволял «забиндить» внутрь короткие формы заклинаний. Наоборот, он менял уже существующие: превращал не слишком эффективные, разболтанные заклинания в инструмент контроля, добавлял им гибкости, улучшал функциональные характеристики. То есть до буквы следовал идее богини Ктизис о порядке, конструкции-реконструкции и кропотливой работе.

«И почему такую классную вещь выкинули в гребаный Делетерион»? — недоуменно подумал Медей, — «надо будет осторожно поинтересоваться у Эску-», — он хмуро оборвал поток своих мыслей.

Ссора с ней зудела в его животе мерзенькой, неприятной тревожностью, беспочвенным чувством вины. Воняла слабостью, глупостью и нуждой человека, который так долго чувствовал себя лишенным друзей, приятелей, хоть кого-то неравнодушного к нему, что готов ластиться и липнуть к первому же новому другу.

«Неужели я настолько нуждаюсь в ком-то?» — с отвращением подумал наставник, — "чувствую себя, как пёсик. Нет, как человек с огромным перерывом в отношениях. Когда планка снижается все сильнее и сильнее, пока ты не ловишь себя на мысли, что рассматриваешь в качестве партнеров таких людей, на кого и не глянул бы раньше. Не важно, речь идет о внешней привлекательности или несовпадении взглядов на жизнь.

Впрочем, красные линии есть и у меня. Даже в американском хосписе я бы не стал встречаться с человеком, который не признает последние популярные аниме, вроде «Дандадан» или «Адского Рая», жалким середняком".

— Надо мириться. Но кому делать шаг первому? Точно не мне… ведь не мне же? С другой стороны — она полубог, девушка и супер Саян в одном лице. То есть гордыня вперед нее родилась. Она не будет извиняться, даже если от этого будет зависеть жизнь, да что там жизнь, даже если на кону будет ее развлечение! Это если она вообще чувствует тоску, хотя бы немного, — мрачно подытожил он.

— Значит, придется самому исправлять свое же дерьмо. Никогда так не делал. И начинать не хочу, но… лишать себя кучи положительных эмоций ради болезненной гордости? Оставь прошлое прошлому. Здесь я хотя бы попытаюсь. Эх, но унижаться перед кем-то… Всегда ненавидел извинения! Хм. Разве что сделать так, чтобы прогиб не выглядел капитуляцией. Извиниться, но с подковыркой. Дескать, я тебе не Димон, однако вину признаю. Да, это выход! Окей, подумаю в таком направлении. А не примет — значит, я ей в принципе был не нужен. Тоже результат, если так подумать, — вздохнул он.

Обычно, в такой ситуации Медей рвал с человеком все связи, но уж больно полезными являлись его отношения с Эскулап… а еще он чувствовал, как скучает. Может быть не лично по полубогу (да кому она нужна!), но по возможности побыть немного самим собой, получить совет, пошутить пожестче, рассказать что-нибудь интересное без ухмылок и ужимок своих коллег, привыкших к бесполезному отродью в его шкуре.

— А, нафиг, потом придумаю. Когда переживу первый учебный день. И не убью никого из недорослей на своих уроках. А пока…

Медей решил попрактиковать посох в коронном искусстве отродья.

— Кведья, спрайт! — чертить круг посреди арены оказалось занятием долгим и нудным, зато результат его заинтриговал.

Робкий огонек вырос из пренебрежимо малой точки, достиг размеров комнатной лампочки. Магические светильники на стенах арены вспыхнули, на долю секунды их пламя стало бирюзовым, под цвет призванной сущности. А вот дальше начались расхождения.

Пульсация мистического света ускорилась, замигала в глазах серией коротких вспышек. Затем существо моргнуло особенно ярко, и «лампочка» принялась истончаться, исходить ртутными щупальцами, канатами, затем тросами и вовсе нитями. Забавный пульсар стремительно мутировал: превратился сначала в некий клубок, затем стал обретать намеки на геометрическую структуру, раздался вширь кристаллической решеткой. Плотной, как у металлов, только необычной, сферической структуры.

Спустя несколько секунд, перед Медеем возникла сущность, чей вид совершенно не напоминал призванного спрайта: полая сфера с маленькими темно-синими узлами и бирюзовыми перемычками «кристаллической решетки», внутри которой билось нечто похожее на энергетическое ядро.

Память отродья пасовала перед странным объектом, зато Медей, внезапно, вспомнил похожую иллюстрацию из новеллы. После чего выпучил глаза, похолодел и даже дышать стал через раз.

«Узорчатый падальщик». Низшая тварь стихии экстропии — стабильности, упорядоченности, застоя, агрессивного отрицания изменений. Гэ героиня встретила их в обезлюдевшей, зараженной области древней битвы, конкретно рядом с разрушенным древним храмом. Зато теперь понятно, кому принадлежало то святилище… И почему посох засунули в Делетерион.

«Слава Борису Гребенщикову, падальщик тут один. Поодиночке гребаный „узор“ далеко не так опасен, как их стая».

Приключения Грации в землях Искаженной Добродетели охватывали седьмой том новеллы, ее неслучившийся четвертый курс. Именно там, в чудовищно искривленной области, насмешке над нормальным миром, встречались подобные твари. И пусть «узорчатые падальщики» находились внизу пищевой цепочки, они имели несколько крайне опасных свойств.

Твари насильно стабилизировали, структурировали пространство вокруг себя. Магия в радиусе десятка метров вокруг падальщиков плыла, превращалась в опасную для самого заклинателя гадость.

Если существо дотрагивалось до плоти заклинателя, то духовные каналы внутри этой части тела лопались, перегревались, пытались перекрутиться идеальной геометрической фигурой — правильными многоугольниками или квадратом. С вещами происходило тоже самое, даже природа не могла избежать воздействия: все растения в запрещенной зоне имели исключительно прекрасные, строгие математические формы.

Медей смотрел на призванную погань. Призванная погань висела в воздухе. Воздух трепетал и искажался, как от вогнутой линзы, вокруг неподвижной сферы, а тыльные стороны ладоней призывателя стали противно ныть — организм уже начал ощущать уродливое, противоестественное воздействие существа экстропии.

— А ну, лети отседова! — прошептал он непослушными губами и мысленно указал направление. Потом слегка успокоился, перешел на цензурную версию, выбрал первую попавшуюся на глаза мишень.

Узорчатый охотник послушно поплыл в противоположную от Медея сторону. От полого шара не раздавалось ни единого звука. Только пространство искажалось, шло волнами вокруг бирюзовой «молекулы», да дул внезапный сквозняк, пока «узор» летел себе к выбранной наставником цели.

— Стой! Стой, развейся, дебил!.. — вдруг заорал Медей.

Он резко оборвал связующую нить «Кведья» в сознании, и, одновременно, быстро растер ногой рисунок призыва. Сфера впереди резко остановилась, в лицо наставника вдруг влетел ломкий, неприятный порыв ветра, после чего узорчатый падальщик мигнул и исчез — ушел обратно на свой план.

— Фу-у-у-х, — Медей шлепнулся на задницу.

Песок арены неприятно хрустел под булками, в воздухе пахло чем-то стерильно-медицинским, но совершенно незнакомым. Такой запах могла иметь дистиллированная вода, УФ-излучение или обеззараженный бинт.

Наставник потянулся вытереть холодный пот со лба, поморщился от песчинок на пальцах, что размазались у него над бровями, вытер руки и лицо рукавом простецкого академического хитона.

— Хорошо, что я вовремя сообразил отправить обратно сраную тварь. Если бы она разрушила что-нибудь, то Немезис мог бы учуять стихию экстропии. Она, вроде как, фонит сильнее любой радиации.

Медей и сам чувствовал, что это правда. Даже после жалких десяти-пятнадцати секунд существования узорчатого падальщика, он мог ощутить, как неуловимо изменилось дыхание природной магии в стабильном, сухом воздухе арены Суверена. Да, этот запах уже начал выветриваться, но если бы оказался задет манекен… о, Медею пришлось бы пережить несколько очень неприятных минут! Или не пережить их вовсе.

«А так, дешево отделался. Стоит теперь лишний раз подумать, прежде чем звать в наш мир эту мечту ОКР-щика. Да и вообще, таким посохом во всякое "Кведья» лучше не тыкать. Во избежание. Если такая прелость пришла вместо безобидного спрайта-«нулевки», то видеть элементаля экстропии второго или, тем более, третьего ранга мне не хочется от слова: «ну нахер!». Спасибо, начитался еще в томике приключений гэ героини.

Пусть так и остаются в моем сознании чернильными набросками и цифро-буквенным набором чужих страданий. Без наглядных демонстраций. О великий суп, никогда больше не буду использовать этот посох для призыва!" — воскликнул Медей у себя в сознании.

Затем немножко подумал, покосился на изжелто-белую бяку в своих ладонях, — «ладно, буду. Но один раз! Только проверю, можно ли им призвать нормальную чупакабру, которую я хочу, а не которую мне от щедрот кинет сраный посох».

Оказалось, спрайт воплощается без проблем, если заострить свое внимание именно на соответствии ритуала и призываемой сущности. И то хлеб. Значит, посох может работать нормально и быть замаскирован. Вот только теперь Медею даже не нужно выяснять историю или особенности богини Ктизис, чтобы понимать, какую невыносимую дрянь он утащил из Делетериона.

Совсем не просто так ее стараются не упоминать всуе, не создавать с ней фресок, мозаик, гобеленов, не строить ей ни храмов, ни домашних алтарей. Память отродья не содержала в себе точные причины — идиот знал только атрибуты богини и помнил ее мозаичное изображение — он случайно увидел и прочитал это еще ребенком в безымянных руинах возле родного селения. После чего посчитал эту богиню давно мертвой и благополучно забыл, себе же на пользу. Большинство же магов не догадывалось и о самом факте существования Ктизис. Что, определенно, являлось благом для местных.

Медей вздохнул. Что ж, он успешно разобрался с функционалом посоха — теперь стоило подумать, как спрятать надпись на нем. И стоит ли вообще оставлять у себя проклятый артефакт. Почему-то наставник сомневался, что Немезис, Колхида или даже Алексиас отнесутся с пониманием к риску возникновения «следа Ктизис». Так называлась зона измененных физических и магических констант — аномалия порядка, статичности и аутичного структурирования.

Если верить седьмому тому новеллы, никто, СОВЕРШЕННО НИКТО не захочет появления такой опасной патологии рядом с собой. Потому что жить с измененной кристаллической решеткой, многоугольным черепом или аккуратными венами, на манер кабель-менеджмента у электриков, не сможет и самый могучий из Даймонов.

«Теперь я понял, почему спеллы получаются такие странные. Трахнутый костяной пипидастр просто отравляет всё: даже небо, даже Аллаха, стихией экстропии. Поэтому заклинания и получаются такими сильными, такими оптимизированными! И такими удобными, мощными, куда менее затратными по мане… Ну ёперный театр! Так хочется оставить ништяк себе», — заныл Медей у себя в сознании.

«Хочу-хочу-хочу! Мама, давай это в счет Дня Рождения! И вместо зомби апокалипсиса, ага. Если коллеги догадаются, что именно делает моя новая костяная шняга… Они засунут ее мне точно в самое сокровенное, протолкнут до щелчка на языке, и только потом отправят полученную конструкцию куда-нибудь на длительную консервацию или в корзину для сжигания мусора слэш опасных артефактов слэш безбожно тупых наставников Медеев».

— Надо будет сшить на нее чехольчик. И надпись замазать чем-нибудь, — Медей хмыкнул, когда представил, как будет размахивать посохом в упаковочной пленке с пупырышками или в чехле для гитары.

Разумеется, он моментально принял решение оставить занимательную игрушку себе. Несмотря на опасность появления аномалии уровня Делетериона, моментальную казнь или изгнание за само обладание таким посохом и угрозу от непредсказуемо измененных заклинаний.

«Не, ну а чо? Чехол дает плюс сто к незаметности! В прошлом мире всякое говно, от аниме-катан до гранатометов из сериалов про ментов, проносили в многофункциональном чехле от гитары. Только здесь нужно скрыть гребаный посох нормально, без ненужных смешочков».

Заканчивать вторую жизнь раньше времени, до самой мякотки канона, Медею претило.

— А теперь, последний тест. На самое важное: соответствие посоха высокому званию биты для дорожных разборок.

Он закрыл глаза, как следует размахнулся, ударил в пустоту перед собой. Раз, другой, третий. Посох с гудением разрывал неприятный, застоявшийся воздух арены, заставлял напрягаться слабые мышцы отродья, как-то будоражил и одновременно успокаивал.

«Еще бы долбануть по чему-нибудь, но хрен его знает, какой у костяшки запас прочности. Лучше не»

Он замер, когда дверь на арену внезапно открылась.

Иногда Медей думал, что все вокруг слишком хорошо, чтобы быть правдой. Что коллеги чересчур просто приняли его новую компетенцию, выказывали гораздо меньше презрения, чем могли и даже должны были. Они протягивали руку помощи, когда он ожидал только плевка и не разжимал ладони, закрывался в своем панцире из презрения и скрытой, психотической, безнадежной жалости к себе.

Медея даже наказывали со снисхождением: не раз и навсегда, не безнадежным изгнанием, а всего лишь предупреждением, криком, чем угодно, кроме того, что он заслужил на самом деле. Ну серьезно, кто вообще мог вломиться в Делетерион с риском распространить все проклятое хранилище на половину академии, с риском смертей студентов и наставников, чтобы потом отделаться испугом на дисциплинарной комиссии, вроде как невыполнимым заданием и урезанием зарплаты вдвое-втрое на жалкие пару лет в случае провала?

И новый жилец аварийного дома под названием: «отродье» расслабился, стал принимать чужое отношение, как должное. Терпение, неохотное уважение от наставников, страх, шок, ужас и злобу от первокурсников. Заигрался, почувствовал свою избранность и безнаказанность.

Зря.

Потому что теперь он столкнулся с тем самым чистым, рафинированным презрением, до которого аккуратной умнице Колхиде не дойти за всю свою будущую короткую жизнь. Честным, заслуженным отвращением умников и умниц к бездарному паразиту, что занимает место нормального учителя, обкрадывает каждое новое поколение учеников на недополученные ими знания.

— О, а я то думал, кто посещает живодерню в столь ранний час? Наставник Медей, доброе утро, — вальяжно поприветствовал его долговязый юноша в форменном хитоне Эвелпид.

Медей замер на месте. Сердце забилось в трусливой панике, словно он — всего лишь никчемное отродье, словно его уличили в преступлении, словно опять придется мириться с отвращением в глазах коллег.

Злость на себя позволила решительно взять под контроль рефлексы тела, унять дрожь, повернуться к говорящему с безмятежным, самодовольным выражением, натуральным для прежнего наставника Медея.

— Неужели я застал вас посреди тренировки? Ой-ой, как неловко получилось. А мы-то всем курсом гадали, когда вы успеваете совершенствоваться в магии…

Слова на самой грани вежливости, насмешливое презрение на лице, которое он даже не пытался скрыть. Ненависть в поджатых губах, в морщинках под глазами, в излете густых, некрасивых бровей.

Демарат фамилии Эврипонтид.

Третьекурсник, будущий член «Ящеробойцев» — одной из семи команд гимнастов редкого Лучезарного ранга. Выше него только Пурпурный — на него имели право лишь те команды, где присутствовал хотя бы один даймон. Исчезающе редкое явление для местного гибрида авантюристов и наемников.

Демарат появляется в новелле на третьем курсе гэ героини. Кандидат в пятый ранг, блестящий маг в шаге от присвоения прозвища, член престижной команды

Предатель. Выродок, что переходит на сторону вторжения с самого начала, помогает им изнутри. Жаль, Медей успел позабыть, как и когда он умер. И умер ли в тех томах, что он успел прочитать перед собственной смертью. Главное достижение Демарата — убийство собственного командира Нирея, а также проигрыш одному из соратников Грации. Придурок недооценил врага, позволил тому усилиться прямо в бою, и, закономерно, проиграл.

— Вижу вы нашли себе посох. Однако, бить им по воздуху… Ах, какое необычное использование. Новое слово в магии! — продолжал издеваться этот мудила.

«Слышь, щас станешь короче на голову!», — злобно пропыхтел Медей себе под нос, — «ну, как минимум, на оценку за сочинение! И домашнюю работу специально потеряю!»

Вопреки своим мыслям, желаниям и толкающей под руку ярости, наставник не торопился вступать в конфронтацию, которой явно добивался его оппонент.

Юноша перед ним — один из самых перспективных юных студентов, первый кандидат на элитный, четвертый ранг по выпуску. Сейчас, в начале третьего курса, он официально еще второй, но… по личной магической мощи, этот студент уже сейчас, в долбанных восемнадцать лет, подходит к уровню двадцати восьмилетнего наставника. Насколько мог судить Медей, Демарат способен сдать стандартный экзамен на третий ранг уже сейчас, пусть и не с отличием.

«Ничо, ублюдок, щас ты лично заценишь троп: наставник сильно изменился за лето. Или стал еще более отбитым».

— О-о-о!!! — вдруг вскричал Медей невероятно восторженным голосом алкоголика, которому друг внезапно притаранил аж целую бутылку, — это же мой миленький ученик Демарат! — и Медей состроил самую дебильную, самую самовлюбленную лыбу отродья.

Словно старый основатель культа встретил своего вернейшего последователя и сейчас хочет вспомнить былые деньки.

Бедного студента аж перекосило от отвращения после такой богатой мимики.

— Неужели так хотел повидать меня, приобщиться к мудрости своего наставника, что искал по всему замку? — и он участливо закивал головой, будто бы совершенно не сомневался, что большинство людей будет слезно обивать пороги академии, лишь бы хоть одним глазком взглянуть на такое великое отродье.

— А, я уже видел вашу мудрость, — пышнобровый гандон быстро справился с ударом, попытался говорить со зрелой доброжелательностью, но у него не получилось — чересчур частил и дергал веком, — «Оставь надежду, грязный пес смердящий», — процитировал он выбитую Медеем надпись, — интересно, что скажет наставник Немезис про такую вольную трактовку своих принципов?

Медей замер. Холод осознания неприятностей электрической волной прошелся по позвоночнику, в голове зашумело, зрение заострилось, а в груди образовалась тревожная пустота, которая принялась жадно выедать его изнутри.

«Если этот поц побежит докладывать Немезису про надпись, то меня измордуют, не отходя от кассы. Вот же она, арена. Становись, наставник Медей, в коленно-локтевую. Щас будешь искупать все грехи советской власти».

Мысли Медея заметались со скоростью солнечных зайчиков, заплясали цветовыми пятнами, панической дискотекой во всех уголках его пыльного, заполненного всякой дрянью рассудка.

«Какого Гомера тут происходит⁈ Я же бросал свои кубики точно перед приходом сюда: мне показали успех! Хрен бы я тогда решил оставить эту дебильную надпись, раннее утро или нет! А-а-а, вот же урод! Чтоб тебя гэ героиня опустила на турнире! Нет, чтоб в тебя влюбился Аристон и пел серенады под окном!!! Я бы лично подбросил ему парочку проникновенных песен: „мама, я эге-гей“, „люби меня по-французски“, „золотая чаша, золотая“».

Вслух же он сказал совершенно другое.

— Ах, это определенно не моих рук дело. Ты не поверишь, мой милый, маленький Демарат, какой ужас, какой стыд, какой гнев я испытал, только завидев сие богопротивное творение, — Медея понесло по волнам словесного поноса, и, параллельно, стал появляться план.

Самого же студента корежило самым жутким образом после каждого обращения в духе: «милый», «маленький» или «ученик».

— Но ничего, я обязательно найду преступника и выведу на чистую воду! — мужчина пафосно потряс кулаком в пространство, а потом добавил обыденным тоном, — всего-то стоит узнать, кто еще шлялся рядом в такую рань. И пытался создать себе оправдание, например… — наставник сделал паузу, — придя на тренировку к той же самой арене. Как говорили великие: преступник всегда возвращается на место преступления!

Третьекурсник сначала слушал его речь с ухмылкой, мол, мели Емеля, но на середине подрастерял свой уверенный вид, а затем и вовсе некрасиво выпучил глаза, принялся заикаться, махать руками и трясти головой с видом облезлой дворняги. Впечатление только усиливали редкие, мышиного цвета волосья и благородный орлиный нос потомственного победителя турниров по нардам.

«Ха! Получил, бача-бази местного разлива? Когда вы нас каламбуром, мы вас бурым калом! Если ты — гоблин, то я — убийца гоблинов! Если ты — чмо облезлое, то я — профессор Мориарти, властитель дум и других ретро игр!», — ужас наставника быстро сменился нервным возбуждением, который перетек в высокомерный триумф.

Совершенно иные чувства испытал бедный ученик, чей опасный компромат легко и непринужденно вывернули против него самого.

— Ты-ы-ы! — от избытка чувств он начал плеваться слюной.

Самоконтроль моментально покинул несчастного третьекурсника, который мнил себя хозяином положения, после чего в ход пошли примитивные оскорбления:

— Ты не посмеешь! Жалкое ничтожество, деревянная лохань на месте настоящего наставника, посмешище Академии Эвелпид! Да я с тебя шкуру сдеру, как пастух с дикой козы! — он перешел на визг и размахивания руками, совершенно потерял над собой контроль от внезапного страха, гнева и безмерного удивления — как эта жалкая сявка посмела не только скалить на него зубы, но и успешно вернуть удар!

Прошлый Медей третьекурсников здраво опасался, не лез на рожон. И, уж тем более, не посмел бы дергать тигра за усы в такой откровенно провокационной манере. А еще он вдруг понял, что Демарат не просто презирает его. Нет, больше — откровенно ненавидит. Но за что? Память отродья не спешила давать ответ.

«Ах вот, как ты заговорил!», — гаденько ухмыльнулся один наставник, — "жалкое ничтожество? Деревянная лохань? Пф-ф. Что, не получилось загнать меня в угол? Ха! В эту игру можно играть и вдвоем, а слово наставника имеет в разы больший вес, чем у любого студента! Каким бы ничтожеством наставник не являлся и как бы реально ни был виноват. Круговая порука, битч!

Хотел меня шантажировать, да я сам тебя буду шантажировать. Лох педальный. Разгадывай теперь загадку от Жака Фреско: «кто коварно насрал тебе в штаны?» На размышление дается 40 секунд", — ликовал Медей.

— Аха, какая уродливая непочтительность! О, зависть, бессердечная ты сука, — наставник покачал головой и облобызал своего студента самым сочувственным, самым проникновенным и слегка разочарованным, воистину отеческим взглядом.

Выдал максимум, на который оказалась способна богатая мимика отродья.

— Ничего, я все понимаю, — он подошел студенту, мягко положил руку на его плечо и продолжил, пока тот неверяще пялился в лицо НАСТОЛЬКО прожженной, лицемерной сволочи.

— Я тоже когда-то был молодым! Можешь мне не верить, но я далеко не всегда являлся тем сильным, храбрым, умелым и популярным магом, которому ты сейчас так некрасиво завидуешь. Но ничего! Все будет в порядке. Под чутким руководством, моим и моих коллег, ты, мой миленький, пусть и страшненький, Демарат, обязательно пройдешь экзамены. Главное — верь в себя! А если не можешь, то верь в мою веру в тебя! Я никогда не оставлю тех, кто во мне нуждается!

Вопреки пафосным заявлениям, Медей тихонько-тихонько отошел от своего студента, полностью потерянного в безбрежном море когнитивного диссонанса. На той грани, когда черная, кровожадная ярость соперничает с безграничным удивлением и психика человека находится в хрупком, молчаливом равновесии.

Пятился Медей отнюдь не зря: стоило ему только опустить руку и сделать непринужденный, ни в коем случае не поспешный шаг назад, как аура засранца вспыхнула гневными щупальцами, затопила пространство резкой, безрассудной жаждой крови. Тем более впечатляющей, что лишь немного уступала тем двум магам на тайной городской Арене, которые устроили побоище в Лемносе во время первого визита Медея.

«Эйрисом. Голая мощь уже сейчас переваливает за четыре пальмы. Там и все пять может статься, на одну больше, чем у меня сейчас», — предельно серьезно отметил он, — «драться с ним КРАЙНЕ нежелательно…»

— Нас-с-ставник Медей, — его перекосило в пароксизме гнева, уголки неприятного, большегубого рта разошлись почти до степени гуинплена.

Видно, что сын мелкой аристократической семьи Эврипонтидов практически потерял над собой контроль. Ничего удивительного: один из трех лучших магов своего курса, второй по силе эйрисом, назначен помощником диадоха, аналога старосты, по вопросам дисциплины. То есть, он избивает зарвавшихся студентов, прежде чем до них доберутся учителя и плохо станет всем.

А тут его жестко опускает какой-то выпердыш. Словесно, с высоты своего незаслуженного ранга, и полностью в одни ворота. Тот случай, когда «бьют и плакать не дают». Вот только, теперь этот самый студент решил дословно воплотить пословицу в жизнь.

Медей начал что-то подозревать, когда руки Демарата стали светиться от энергии, прогоняемой по духовному телу. Базовая разминка магов во избежание разрыва чувствительных канальцев при интенсивной магической схватке.

«А-а-а, черт-черт-черт, неужели перестарался⁈ Если этот недоросль пойдет меня убивать, то не спасет ни Бог, ни Дьявол, ни Денис Фонвизин. Только Немезис! Но потом сам вставит мне пистон за срамную надпись. И это если не заметит посох и его принадлежность! Тьфу, твою мать, Богиня Ктизис подери мой язык без костей!».

— Вы так любезны, наста-а-а-вник, — выдавил из себя Демарат через три мощных, эмоциональных шага.

Казалось, он сумел остановиться на грани, взять себя в руки. Даже перестал пугать молекулы в воздухе своим мерзким оскалом. Впечатление портила лишь набухшая на шее вена, белые от бешенства глаза, и рык, в который он сорвался на последнем слове, — Тогда-а-а, не откажите мне в любез-с-с-нос-с-сти, показать с-с-свое мастерс-с-ство! — зашипел он бешеной гадюкой.

— Аха, я только рад поделиться своими знаниями с таким почтительным учеником, но время, время… — по лбу Медея скатилась капля пота, — может, как-нибудь после. Да и сам я порядком потратился во время тренировки… — заюлил наставник и даже сам ощутил презрение к самому себе.

Что уж говорить о Демарате, который снова обрел уверенность и она хорошо подпитала его злобу.

— Я настаиваю! — заорал студент, в два шага подскочил к медной пластине рядом со входом, и, с размаху, опустил свой кулак на светящуюся надпись.

— Вызываю тебя на дуэль! Прямо здесь и сейчас! Отказаться вы уже не мос-с-сжете, — злорадно добавил он, — вашей магии осталось достаточно, чтобы заполнить сосуд второго участника.

Арена медленно пришла в движение. Небольшой купол разом закрыл половину площадки, вспыхнул под потолком цепью угрожающе-красных символов. Похожая цепочка вдруг отразилась на лицах обоих противников, точно огни неоновой вывески, вдруг попавшие на хмурое лицо позднего пассажира. Медей ощутил маленькое касание к своему духовному ядру, после чего он словно «врос» в пол арены. Чувство ничуть не мешало продвижению в пределах немаленького купола, но вызывало стойкое отторжение, стоило хотя бы подумать о внезапном побеге.

Студент прикрыл глаза, улыбнулся и шумно выдохнул, когда и его самого коснулось то ментальное заклинание «врастания». После чего, злость окончательно трансформировалось в нечто более позитивное. Обещание долгой, мучительной боли своему противнику.

А Медей вдруг понял, почему Демарат выдохнул с таким облегчением. Память отродья выдала ему нехитрое знание: он мог отменить поединок как из-за своего статуса наставника, так и просто человека под принуждением! Но три секунды истекли, пока он хлопал глазами, удивленно пялился на ученика и думал, где будет проще пробить купол, поэтому дуэль подтвердилась автоматически.

— А вы не так трусливы и глупы, как я ожидал, наставник Медей, — вдруг сказал ему оппонент и насмешливо поклонился, в полном соответствии с дуэльным кодексом.

Медей небрежно кивнул ему в ответ, но промолчал — все еще раздумывал над ответом, который позволит ему без потерь вырваться из той задницы, в которую завел его собственный язык.

— Я хотел дождаться вашего отказа и рассказать… с доказательствами, конечно же, насколько вы никчемная личность. После этого всем и каждому станет понятно, кто из нас двоих автор надписи. Но небольшой поединок нравится мне еще больше. Как насчет пари, наста-а-а-вник? — насмешливо протянул он.

— Пари? Ты хочешь сделать ставку, мой миленький ученичок? — Медей шутливо погрозил ему пальцем, — как твой наставник, я не могу одобрить азартные игры.

Студент снова заскрипел зубами от ярости, стоило ему только услышать этот елейный голосок и дебильное именование.

"А-а-а, зачем я и дальше продолжаю его злить⁈ В рот мне ноги, он уже подставил меня по самые помидоры наставника Немезиса! Если я просру, то об меня будут вытирать ноги даже мимы! Неужели я еще тупее отродья⁈ По крайней мере, он так люто не подставлялся. Ай, хрен с ним, сгорел сарай, гори и хата! Почему бы благородному дону и не принять ставку на бой. Все равно проигрывать мне нельзя, даже если он догадается про безмолвные заклинания… Нет!

Проигрыш можно обратить себе на пользу. Главное, заболтать этого дебила, а потом ударить в спину! Уж память, с помощью Адиманта, я ему как-нибудь подправлю. Местные работают топорно, однако вырезать последний час Гнилоуст точно сможет. Главное вырубить его и метнуться кабанчиком за фамилиаром. Время пока детское, никто не видит…"

Демарат не стал снова орать. Он быстро справился с собой, после чего продолжил, словно и не прерывал его никакой идиот-наставник:

— Ставка на бой — овеянная славой традиция многих поколений магов. Это знают даже трехлетние дети, — презрительно скривился он, — я предлагаю простой вариант: победитель исполняет желание проигравшего, — провозгласил он последнюю фразу, после чего медная пластина за пределами купола потемнела, зажглась изнутри мистическим светом и отобразила несколько предложений.

Бой:

Медей, наставник, пятый ранг

/против/

Демарат фамилии Эврипонтид, гиподиадох, ученик третьего курса, второй ранг.

Ставка на бой: «Желание» по стандарту номер три. «Без крови, без боли, чужого навета и долгого выполнения роли».

— Можешь выдвинуть свою ставку, но я и так взял по минимуму. Сразу скажу — моим желанием будет рассказ Немезису, кто действительно выбил надпись над его вотчиной. И как ты ИЗДЕВАЛСЯ НАД КАРИЕЙ!!!

Ученик словно обрел второе дыхание. Он аж светился изнутри от переполняющей его радости соперника, что опускает ненавистного врага в грязь, предвкушения скорых страданий Медея и возможности как следует отделать ненавистного, презираемого наставника, который посмел так долго и успешно его оскорблять.

«Я что, реально не могу отказаться от ставки⁈»

Память отродья подтверждала его слова.

«Вот дерьмо! Может, получится его заболтать? Главное не злить еще сильнее…»

— Кто такая Кария? — совершенно искренне спросил он.

Чем снова довел противника до умоисступления.

— Ты-ы-ы, — взревел Демарат, — из за тебя, из-за твоих домогательств, злобы, придирок Карию отстранили от занятий и дали выговор, отобрали половину заработанного, обесценили ее старания! Она плакала, ты, ублюдок! Как ты посмел приставать к собственной ученице, а потом делать вид, что не знаешь ее?!!

Только железный самоконтроль не дал наставнику уродливо выпучить глаза и отклячить челюсть.

«ЧТО⁈ ПРИСТАВАЛ⁈ Домогался, реально? Кажется, кто-то тут выдумывает. Отродье не трогал студенток. В основном, из страха перед другими преподами и их реакцией. Да и память мол-ч-и-т…» — медленно закончил мысль Медей.

А затем потянул за смутную цепочку ассоциаций. Вывел одну, другую, третью… после чего, к своему ужасу, узнал про последнюю любовь наставника Медея.

Кария. Девушка с доброй улыбкой и шикарной копной волос оттенка осенних листьев. Да, тех самых, что медленно гниют под лавками во время бесконечных дождей. Такой, неопределенно-коричневый цвет с намеком на былую рыжину. Выглядело неожиданно симпатично. К тому же, эта девушка оказалась достаточно глупа, чтобы искренне уважать Медея весь свой первый курс. Первую половину, пока не столкнулась с его приставаниями. Ну а много ли еще надо для любви мужчины к фигуристой школьнице? Как минимум, знание уголовного кодекса, но это уже детали. Тем более, по меркам первого мира Медея, она совершеннолетняя.

«Все равно легче не стало», — кисло подумал наставник.

Отродье держал эту тайну так глубоко в своей душе, что даже память об этом отзывалась неохотно, через силу. Ревностно хранила секрет давно ушедшей личности. Однако, стоило Медею докопаться до правды, то тайное стало явным, а на его многострадальное сознание вывалили настоящий контейнер из розовых мечтаний отродья, эротических фантазий на ее тему, реальных приставаний после занятий, «случайных» встреч в коридоре и прочей кринжатины.

Однако Кария не оценила потуги наставника. Неожиданно твердо дала ему от ворот поворот, пригрозила пожаловаться наставнице Пандоре, которая являлась ее педагогом и он, в отместку, принялся изводить ее мелочными придирками…

«А-А-А-А! ГРЕБАНОЕ ТЫ ОТРОДЬЕ! Первый раз, за все время моей жизни в новом мире, мне так хреново от чувства стыда. Надеюсь, душа этого гнидогадойда попала в носок возбужденного подростка и теперь годами терпит его увлечение черно-оранжевым сайтом!»

— Ладно-ладно. Откуда я знал, что наткнусь на жениха Карии? — миролюбиво поднял руки Медей, — и все было совсем не так.

«Все было еще хуже, чем он думает. А-а-а, я же думал, что мудила не трогал студенток! Сколько еще таких эпизодов пылится под замком? Что еще он мог натворить, а потом попытаться забыть так, что уже я ничего не могу вспомнить⁈ Чертово отродье!!!».

— Я не ее жених, — вдруг покраснел Демарат, — она просто подруга детства…

Он рыкнул, помотал головой. Секундное томление сердца после упоминания любимой прошло, вернулась боевая злость, а ненависть к Медею и вовсе усилилась.

— Бой пройдет до первой раны, увечья, потери сознания или сдачи. Меня устроит любой вариант, наставник Медей, — елейно пропищал он, безуспешно пытаясь спародировать самовлюбленные нотки оригинального отродья.

Жалкий дилетант.

— Правила, как для первокурсников, — презрительно усмехнулся он, — здесь не боевой зал Аристона, умирать в наведенном мороке не придется, но… Как вы знаете, наставник Немезис признает только реальную боль! — злорадно выдал он.

«Кажется, я сейчас в полной жопе», — подумал Медей и не успел скрыть полный страха взгляд на своего кровожадного ученика.

— Начинаем после сигнала. Разрешаю вам пользоваться своим посохом, — высокомерно бросил Демарат.

— О, ну тогда ладно, — Медей крутанул древко в потных ладонях с азартом, который на самом деле не испытывал.

Лицо студента неприятно вытянулось. Он ожидал, что наставник оскорбленно откажется, но быстро взял себя в руки.

«Сьон Виндр»! — воскликнул Медей про себя.

— «Стинг»! — стоило лишь прозвучать сигналу, как в сторону Медея с исключительной скоростью устремилось слабое жалящее заклинание.

— Ай! — вскрикнул наставник и едва не выронил посох.

Инстинктивный Вард опоздал, заклинание ужалило его в руку. Концентрация «Сьон Виндр» сбилась от внезапной боли на последнем этапе, бесформенный, почти незаметный комок иллюзии успел влететь в тело противника, но наставник не успел представить нужный эффект. Иллюзия повисла на Демарате упущенным шансом.

— «Стинг»! Стинг"! Стинг"! — студент продолжал метать быстрые, жалящие стрелы, одновременно принялся зайцем петлять перед Медеем-

— «Гинн» [«Гинн Алу Сфагиазе»]!

Огромный рой железных стрелок достал врага лишь на излете. Вспыхнула радужная пленка чужого «Вард», без проблем выдержала попадание четырех или пяти снарядов. Остальные два десятка прошли мимо.

Медей сам сумел увернуться только от одного «жала». Два других ударили по инстинктивному «Вард», заставили отвлечься на щит.

Связь с упущенным «Сьон Виндр» не прервалась, продолжала тянуть ману на поддержание, однако Медей никак не мог вернуть достаточно концентрации, чтобы одновременно держать вокруг себя интуитивный «Вард», уворачиваться от чересчур быстрых для него «Стинг» и детально представить нужное воздействие на чужой разум.

— «Вард» [«Вард Алу»]!

— «Гинн Стинг»!

Они закричали одновременно. Перед Медеем моментально возникла тонкая железная полусфера, в которую тут же вонзилось злое, гудящее копье черно-желтого цвета. Спелл разорвал на части выставленный щит, хлопнул по наставнику сырым остатком энергии. Враг явно не пожалел влить силы в атаку.

Медея отбросило на шаг назад. В ушах поселился противный писк, руки дрожали, пот неприятно жег глаза.

— «Вард» [«Вард Алу Трир»]! — произнес он, и, одновременно, представлял как можно более мощный, дебелый щит.

Новая полусфера вышла более плотной и явно стальной, в отличие от прошлого заклинания из дрянного местного железа, но высосала изрядную долю сил.

«Как он кастует свои спеллы так быстро⁈ Он почти не уступает в скорости моим невербалкам!» — возопил Медей у себя в сознании.

Чересчур возгордившийся, без опыта реальных дуэлей, он позволил себе на мгновение отвлечься своей истерикой, за что и поплатился, не успел перейти в атаку из-под щита.

— «Гинн Стинг Твир Фьёльд»! — Демарат как раз успел выдать новую ступень мощи заклинания.

Жала ударили по щиту Медея с двух разных сторон. Атака заставила кости гудеть от перегрузки, откат отозвался уродливой, ноющей болью в верхней челюсти. Огромный сферический щит чуть не схлопнулся от двух мощных, проникающих атак с противоположных сторон. Не будь он безмолвным, то не смог бы вытянуть дополнительную ману на удержание и мог просто исчезнуть после удара.

— «Гинн Стинг Алу Фастр»! — над плечом студента возникло жидкое, оранжевое ядро, похожее на недоваренный желток.

Шар сиял от наполненной энергии, внутри переливались и плавали магические потоки.

— «Алу» [«Алу Вард»]! — передышкой тут же воспользовался сам Медей.

— «Гинн» [«Алу Вард Гуннр»]! — агрессивное облако железных частиц, дополнительно измененное силой посоха Ктизис, с ревом китайской мотоциклетки рвануло в сторону студента, который как раз заканчивал свою связку.

— «Гинн Стинг Вардхаль „Медей“»! — провозгласил он, и, в ту же секунду, выставил вперед руки, произнес стремительным речитативом:

— «Вард Регул»!

Облако врезалось в щит, заскрежетало по видимой поверхности. Демарат заскрипел зубами от напряжения, Медей выставил посох, в мозгу начало формироваться новое заклинание-

Проникающее копье «Гинн Стинг» едва не оторвало ему руку. Спасли только приобретенные им самим рефлексы — инстинктивный Вард удачно отклонил заклинание проявленным ребром.

— А! — вспышка от собственного незаконченного заклинания ударила по внутренним органам, заставила потерять драгоценное время, мотнуть головой от боли.

«Что за хер-»

Новое воздушное копье вылетело из оранжевого шара над плечом студента, прошелестело по воздуху. Медей едва-едва успел увернуться от него, рыбкой нырнул в твердый, наждачный песок арены.

— «ВАРД» [«Вард Алу»]! — проревел он и завалился на спину, когда очередной «Гинн Стинг» коршуном рухнул прямо в центр его наведенной защиты.

Магические копья из оранжевого шара не несли и трети мощи персонального заклинания Демарата, однако били достаточно часто, чтобы отвлекаться на них, тратить силы и время, тогда как сам студент:

— «Стинг»! «Стинг»! «Стинг»! — Демарат избавился от наведенного облака, и теперь бежал прямо на него, попутно кидая свои быстрые спеллы со скоростью безмолвного каста.

Чужие заклинания теперь летели со всех сторон. Медей больше уворачивался, чем принимал на щит — запас маны стремительно таял, а враг словно не чувствовал потери энергии.

«Зачем он бежит на меня⁈»

Последняя мысль, перед тем, как разбился щит, а противник оказался на расстоянии удара.

Демарат ударил новым «Стинг». Тело Медея вздрогнуло от боли, он едва успел увернуться от новой атаки автономного «Вард-Халь», но оступился, упал на колено прямо рядом с самим Демаратом.

Студент оскалился в глумливой усмешке, вбил кулак в челюсть наставника. Удар вышел смазанным — лишь откинул мразь в сторону. Тот попытался взмахнуть своим странным посохом, но третьекурсник Академии видел сквозь все его жалкие трюки — удар предплечьем попал прямо по основанию посоха, чуть выше пальцев наставника.

Он хотел лишить Медея единственной надежды, чтобы потом размазать, вбить в песок по самые уши, поглумиться теперь уже над ним самим. Также безнаказанно и мерзко, как глумился наставник над невинной Карией.

Получилось — от удара, посох неожиданно легко вылетел из ладони двуличной твари. На слащавой роже мелькнула странная, неуместная для него сосредоточенность вместо паники. Демарат уже не думал об этом — все его мысли крутились вокруг того, как приятно будет ударить по холеному лицу извращенца, сломать челюсть, выбить зубы, свернуть набок этот вечно задранный нос…

Он перестал поддерживать щит, выбросом сырой маны от его отмены развеял очередной жалкий «Вард» мерзкой твари, занёс руку-

БАХ!!!

Удар посохом пришелся прямо в висок. Лишь стандартное усиление не позволило проломить хрупкую височную кость. Проклятый Гекатой урод не усилил атаку внутренней чарой, задействовал только свои хилые мышцы. Недостаточно для опасной травмы, но Демарат отлетел от удара, зрение поплыло, нахлынула тошнота, на глазах против воли выступили слезы

Новый удар пришелся прямо в лоб, Демарат рухнул на колени, зубы щелкнули в челюсти, рот наполнился кровью…

«Я ПОКА НЕ ПРОИГРАЛ!!!»

Хотелось закричать ему, но вырвался только хрип. На одной силе воли, студент поднял рефлекторный «Вард»

— «Гинн Гуннр»!

Направленный воздушный кулак снёс его поспешную, слабую защиту, врезался в тело, протащил по песку. Парень выкашлял накопленную во рту кровь, приподнялся на локтях-

Только чтобы упереться горлом в кончик чужого посоха.

Всё. Этот бой окончен.

— Я проиграл, — горестно прохрипел он.

Тройная сирена возвестила конец схватки, одновременно с его оторванным от сердца признанием.

«Проиграл-проиграл-проиграл», — билось в его голове.

Он смотрел на грязные, облепленные песком ноги Ублюдка в сандалиях, на свисающую фалду хитона, на тощие, лишенные мышц голени. Лежит у ног такого убожества, что за несчастный поворот судьбы… Глупое тело не давало подняться, внутренние чары текли слишком медленно, усиливали слишком слабо, реагировали слишком долго!

«О, великие Боги! О Гермес Трисмегист, о Гелик, за что вы от меня отвернулись? Какое преступление против мира совершил я, чтобы заслужить такую невыразимую подлость⁈».

Суставы скрипели, боль в виске еще туманила разум, однако Демарат упрямо возился на песке, пытался встать самостоятельно, сохранить хотя бы эти жалкие крохи гордости. Вместе с тем, клял себя в мыслях и горько сетовал на судьбу.

У него появился такой редкий, такой удачный шанс отомстить, разрушить жизнь недостойного выродка, избить его телесно и духовно. А он — упустил эту возможность, поддался азарту, сглупил, подставился, как сопливый первокурсник.

Демарат сам не заметил, как горячие, едкие слёзы закапали из его глаз на песок арены. Проиграл. И кому? Жалкому ничтожеству, высокомерной бездарности, воплощению всех низменных страстей, позору Академии Эвелпид.

Он плакал уже навзрыд, утирал бегущие слезы плечом, не стесняясь ни Ублюдка, ни своего жалкого положения. Куда уж хуже-то, после проигрыша бездарной мрази?

Чудовищное, беспросветное разочарование накрыло его погребальными плитами. Понадобилось не меньше двух минут, прежде чем юноша успокоился достаточно, чтобы прекратить выставлять свои страдания напоказ. Хватит, он опозорился достаточно, чтобы не радовать эту смазливую гниду зрелищем дополнительных унижений. Видят Боги, он и так упал куда ниже, чем мог представить.

Демарат медленно поднялся на ноги, осторожно пощупал висок. Кость цела. Лишь наливается огромный синяк во всю скулу, спускается на нижнюю челюсть и тянется до начала затылка. Ничего такого, с чем не справится великая целительница, хотя идти к ней не хотелось до зубовного скрежета. Она же обязательно спросит…

«Мало того, что полубог надо мной посмеется, так я теперь еще и желание должен!» — вспомнил он.

Второй вал отчаяния оказалось подавить не легче, чем первый. Отчаяние и пустую, безрассудную ярость, с которой хотелось броситься на обидчика Карии. И тут, когда он уже достаточно подготовил себя, чтобы выдавить сквозь зубы: «что вы хотели загадать мне, наставник Медей?»… От пыльного, извалянного в песку наставника послышалась гадкая, опасная, провокационная

Такая притягательная фраза:

— Хочешь отыграться?

Медей и не думал прятать усмешку, когда бросал эту наживку прямо в своего оппонента. О, Демарат не мог не понимать, что это ловушка, что он пляшет под свирель врага, но все равно повелся, сходу выкрикнул свое согласие и время новой дуэли — ровно через минуту.

Наставник скованно улыбнулся. Эйфория от тяжелой победы на самой грани перебила даже боль от откатов и нескольких пропущенных «Стинг». Половина мышц в теле ныла и дергалась то там, то тут злой, болезненной судорогой, страх и напряжение еще не успели полностью вывестись из организма — его трусило, остаточная энергия бурлила нервным потоком, тогда как колени уже дрожали, подкашивались от всеобъемлющего облегчения. Стандартный хитон наставника был мокрым от пота, волосы слиплись, посох едва-едва держался в руках даже на удобной резьбе. А в голове сверкало гордой пустотой его воодушевленное победой сознание.

Лишь мелькали на поверхности неоформленные, похожие на всплеск эмоций мысли, вроде: «если бы я не догадался скрыть иллюзией, что он не выбил посох…», или: «настоящая дуэль — полный отвал башки!..», или: «Фух, если бы он заметил, то…», или: «плачь, соси, губой тряси, урод!.. Видал, как я тебя отодрал?»

Впрочем, после удара засранца, челюсть болела достаточно сильно, чтобы не дать наставнику зазвездиться хотя бы на секунду-другую.

«Без Сьон я бы его не сделал даже с невербалками. Не когда он так резко застал меня врасплох»! — капля холодного пота скатилась по виску Медея, — «придется потренировать дуэли. Или я реально сдохну от кого нибудь из студентов. Без концентрации на нескольких заклинаниях одновременно, меня размажет любой противник сильнее стандартного третьекурсника. Да и других ошибок дохрена. Окей, придется разобрать свой бой вместе с Адимантом. До завтрака, если останется время, или перед сном».

— Условия второго боя? — прохрипел Демарат и принялся разминать свое побитое тело прямо перед Медеем.

Несмотря на тухлый запашок подставы, он ничуть не боялся проиграть. Не второй раз точно.

Медей прошептал себе что-то под нос, потом улыбнулся ему своей гаденькой улыбочкой взрослого среди шкодливых, не по уму крикливых карапузов и озвучил предложение:

— Ах, всего лишь бой на текущих условиях, прямо сейчас. Чтобы не ждать полного восстановления и очищения ауры. На нас обоих следы чужой магии, выветриваться это будет не меньше двадцати минут. Может, и целый час. Столько ждать я точно не могу — у меня уроки. А насчет ставки с твоей стороны… сотни оболов будет достаточно, — пренебрежительно махнул он рукой, как будто озвучил мелочь на карманные расходы.

Медею очень хотелось прибавить какую-нибудь издевку и только собственный коварный план удерживал его от вворачивания шуток про «пупсика с детскими ручками», «Великое Превозмогание», «ах, надо было сдержаться чуть-чуть подольше» и прочих намеков на разгромный проигрыш Демарата.

— Сколько⁈ Сто оболов⁈ Насколько низко ты пал, раз собираешься брать с учеников деньги⁈ — воскликнул Демарат, однако быстро подавил новый поток ругани.

Он заскрипел зубами, запыхтел, но, в конце-концов, сдался перед шансом переиграть все заново.

— Хорошо, я согласен на эту сумму. Если я выиграю — ты прощаешь мое желание. Проиграю — отдам сто оболов. Ждать очищения ауры не будем. Текущее состояние — эталон для начала боя, — с ненавистью выдавил студент прямо в лицо своему врагу, — но с ограничением агона! Маг, чей резерв упадет ниже одной десятой, считается проигравшим!

«А, боится, что я воспользуюсь его паршивым состоянием, доведу нас обоих до истощения, а потом изобью дурака палкой? Вообще, прикольный вариант, даже в голову бы не пришло… если б придурок сам не озвучил, и не всплыло потом в памяти отродья, что это — одна из воинских тактик».

— Принимается, — пожал плечами наставник, на этот раз без улыбок.

Надо же внушить ложное чувство уверенности?

Стоило ему сказать эту фразу, как раздался звуковой сигнал и арену накрыл купол, уже знакомый по первой схватке.

— Бой!

— «Гинн» [«Гинн Алу Сфагиазе»]!

— Ва-вард Ре-регул Лё-льос! — рыкнул Демарат, но перед выставленными вперед руками возникла лишь тусклая пленка инстинктивного «Вард».

Измененные экстропией железные стрелки вгрызлись в чужой щит, оттянули на себя все внимание несчастного Демарата, принялись успешно продавливать неэффективный барьер.

Демарат слишком поздно понял, что, вместо стационарного щита, возвел лишь рефлекторный, и то на инстинктах, а не на воле. Его первое заклинание сорвалось из-за козней Медея, что успел бросить направленное заклинание иллюзии еще до предложения отыграться.

Всего лишь «Сьон Виндр Твир». Заклятие удвоения «Твир» имело ряд скрытых свойств. Собственно, поэтому его и использовали даже при наличии более сильного утроения: «Трир» или увеличения в пять, семь, десять раз. «Твир» мог сделать не просто усиление, а раздвоение потоков, как поступил Демарат со своим «Гинн Стинг». Или сам Медей продемонстрировал в схватке с Аристоном на каникулах.

А ещё, «Твир» очень специфично резонировал с «Виндр». Если правильно сосредоточиться (в безмолвном варианте) или добавить дополнительное заклинание: «Мал», то есть «звук», «отголосок», «речь» (вариант заклинания вслух), то следующую фразу цель скажет с удвоением. Похоже на странную шутку, но, если скрыть «Виндр Твир» с помощью «Сьон»…

— «Алу Лёгр Вандр»! — возопил студент, когда, наконец, сумел достаточно сконцентрироваться на прожорливом железном рое наставника.

Резкий, плотный поток воды отбросил остатки чужого заклинания, смыл железные частицы, подарил юноше долгожданное пространство для маневра

— «Гинн» [«Гинн Алу Сфагиазе»]! — издевательски бросил Медей.

Новый железный рой отправился прямо на его противника.

— «Вард Фрам» — панически воскликнул студент.

Воздух перед ним уплотнился, потемнел. Новый щит медленно поплыл вперед, но успел продвинуться меньше, чем на метр, прежде чем пущенное заклинание наставника в клочья разорвало чужой «Вард». Однако и оно само потеряло в силе и скорости, затормозило, чтобы потом врезаться не в беззащитную плоть оппонента, а в очередной инстинктивный «Вард».

«Хороший ход. Ослабил чужую атаку и оставил себе пространство для маневра, выиграл время для постановки стандартного „Вард“», — мельком подумал Медей и снова поднял посох:

— «Гинн Алу Эльдр»! — туча темного пепла неторопливо поплыла к указанной цели.

Призванное облако все еще продолжало грызть чужой щит. Из-за постоянного давления, раненый и ослабленный Демарат никак не мог перестать подпитывать свой инстинктивный «Вард», поставить нормальный стационарный щит и вступить в полноценное сражение. Поэтому он решил поступить по-другому.

Демарат резко перестал заливать ману в свой Вард, железное облако «сожрало» остатки с одной урчащей вспышкой, после чего исчезло, полыхнув остатками сырой маны. Сам студент отскочил в сторону, чтобы-

— «Алу Эльдр Сьон»! — пепел задрожал, его закрутило длинным, вытянутым смерчем, скорость движения резко возросла в несколько раз, а затем…

Заклинание стало быстро проталкиваться, залетать в нос и рот противнику. Точь-в-точь, как до этого стихийное облако заползло в тренировочный манекен.

— Это иллюзия! Я не поведусь на это второй раз, Медей! — закричал юноша, отплевываясь от лезущих в рот потоков пепла.

Одновременно с этими словами, руки Демарата засветились, на ногтях стали медленно формироваться изогнутые, птичьи когти из чистой маны — все на одном контроле.

Прежняя мощь его ауры давно сошла на нет, перестала давить наставника еще в конце первого боя. Теперь же, бедовый ученик чувствовался едва-едва. Он и сам понимал, как близко подошел к одной десятой резерва, условию проигрыша, поэтому и решил сделать ставку на ближний бой.

Он вновь бросился на Медея, как и в первой дуэли. Демарат решил закончить вблизи, закончить дракой с наставником, сделать ставку на магическое усиление, в котором, оказывается, так плох Медей. Последний шанс студента на реванш, после неудачного начала боя.

Он пробежал зигзагом две трети расстояния между ними, прежде чем

— «Гинн» [Гинн Алу Сфагиазе]! — Медей в третий раз отправил во врага рой металлических стрелок, но менее затратных, не испорченных экстропией, и теперь уже сам пытался унять одышку — его резервы также стали показывать дно.

Студент словно ждал этого заклинания — упал на спину, перекатился раз, другой. Все железные стрелы пролетели мимо, только парочка прочертила поверхностные царапины на затылке, еще несколько безобидно рванули хитон. Демарат резво вскочил обратно шагнул еще ближе, почти вплотную

— Ы-ы-ы, кх-кх, не иллюзия, — прохрипел он и резко бросился в сторону.

Ученик заперхал, закашлялся, его повело в сторону,а затем он упал на колени, и его вырвало огромной кучей пепла в перемешку с желудочным соком.

— Хе-хе-хе, — подло захихикал Медей, довольный представленным зрелищем, — а ты еще долго продержался. Но вот тебе основное блюдо!

«Алу Эльдр Сьон»!

Наколдованный пепел никак не хотел полностью покидать тело Демарата. Очень мелкий, въедливый, гигроскопичный, он проникал своей мелкой фракцией во все поры, забил собой все труднодоступные места ротовой полости и носоглотки. Поэтому в желудке, во рту и на языке несчастного студента все еще находилось достаточно первоначального заклинания «Алу Эльдр»…

Чтобы Медей мог воздействовать на него иллюзией, пусть это попутно и вывернуло ему мозги в попытках переделать текстуру и вкус стихийного пепла.

— Ха-ха, жуй слизней! — откровенно издевался наставник.

Демарат снова заперхал, его энергетические когти на ногтях развеялись, он принялся рыть песок скрюченными пальцами и ужасно рыгал, в попытках избавиться от чудовищного вкуса живых улиток во рту.

Для воссоздания такого специфического вкуса, Медей вспомнил бабушкин холодец, кинул туда мерзкие ощущения детства, когда набил рот заплесневелыми желатиновыми мишками, а потом шлифанул все это плотной текстурой моцареллы.

— И многоножек!!! — не стал останавливаться грязный садист.

«Алу Эльдр Сьон»!

— М-м-м-м!!! — Демарат издал утробный, свиноподобный визг, запустил грязные, покрытые песком пальцы себе в рот, принялся остервенело драть язык, царапать небо в попытках избавиться от изуверской пытки.

Медей не стал мешать еще больше вкуса, только добавил неприятный тошнотно-белковый аромат дешевого растительного протеина. Зато щедро плеснул тактильных чувств: повторяемое ощущение мерзкого хруста, с каким некогда сломалось разом три пломбы на его зубах, шевеление от щупалец живого осьминога, которыми его как-то угостил случайный собутыльник из чайна-тауна, мохнатую текстуру твердых персиков с дедовской дачи — и все это одновременно, что достаточно хорошо имитировало кучу многоножек во рту.

— Покх-уэ-щади-а-а-уэ, уэ, — хрипел Демарат.

Он уже оставил все свои попытки сопротивляться, ударить магией в ответ, добраться до наставника, чтобы подавить его кулаками. Вместо этого, ученик бестолково катался по песку, пытался набить им рот, гонять во рту туда-сюда, царапать горло. Кровь щедро текла из глубоких царапин на кадыке и подбородке, песок выблевывался обратно вместе с остатками пепла «Алу Эльдр», низкочастотный визг прерывался только рвотным позывом.

— И вкусный бургер туда, на добивочку!

«Алу Эльдр Сьон»!

— Бу-э-э-э!!!

На бургере он сломался окончательно.

Несчастного студента стало тошнить без перерыва, словно от мощного отравления. Он успел обмочиться и обгадиться, но совершенно не заметил этого. Все его силы уходили лишь на то, чтобы как можно сильнее вывернуть желудок. Слезы текли из его глаз, опускались вниз по щекам, добирались до уголков губ, где смешивались с желудочными соками и последними крупицами заклинательного пепла.

«Ну да, когда подобные мерзости вдруг оказываются жуть какими вкусными, а ко всем ощущением прибавляется лишь нежная, сочная текстура котлетки…»

Наконец, слабая, почти незаметная вспышка возвестила о том, что «Алу Эльдр» полностью вывелся из организма. Вместе с ним исчезли и наведенные чувства, но Демарат слишком долго ощущал ту мерзость, что излил на него Медей в порыве изуверского вдохновения, поэтому мозг продолжал подстегивать страдания студента фантомными чувствами, что казались достаточно реальными для продолжения пытки.

Это длилось почти минуту, прежде чем противник смог вернуть достаточно контроля над своим телом для волны магии, что на мгновение вымыла из сознания ВСЕ телесные ощущения.

Демарат издал последний всхлип, жалостливый и отчаянный, как у маленького ребенка, после чего повалился без сил на изгаженный, грязный песок. А над его сломленной, застывшей в позе эмбриона фигурой, бесчувственный механизм арены издал звук окончания поединка.

Победил наставник Медей.

— Ты чудовище, монстр… — Демарат рыдал, как маленький ребенок, и никак не хотел покидать уютный, гостеприимный песок с родным запахом его собственной блевотины.

«Гм. А я там не переусердствовал?» — забеспокоился Медей.

Слишком поздно для такого рода сожалений.

«Лучше поздно, чем никогда!» — воскликнул он с уверенностью, которой совсем не испытывал.

Пришлось приводить его в чувство. Буквально: поднимать за руку, с оттяжкой хлопать по щекам, помогать снимать обгаженный хитон, толкать под аналог душа с холодной водой в кабинке за основной ареной, заставить облачиться в один из безликих академических хитонов, приготовленных Немезисом как раз для таких случаев.

Только спустя четверть часа дрожащий, сопливый третьекурсник, более-менее пришел в себя.

Сейчас он совершенно не напоминал того сильного, уверенного в себе мага, каким предстал во время первого боя. Просто запуганный юноша, чересчур юный для таких жестоких жизненных уроков.

— Ж-жалкий трус! — дрожал он, но все еще скалил зубы на этого доброго, благородного наставника, — т-ты выиграл нечестно! На-начал раньше отсчета! — под конец он сорвался на визг от того ужаса, что испытывал к прежде презираемому человеку.

И все равно выдвигал ему претензии, оскорблял прямо в лицо, несмотря на весь свой чудовищный страх. Одно слово — подростки. Им только дай побунтовать.

«Вот и делай человеку добро!», — искренне возмутился Медей, — «да я на него столько времени убил, за ручку провел, первичную реабилитацию в одно лицо исполнил. И — на тебе! Вся благодарность — обвинение в жульничестве. Он ведь сам согласился на такие условия! Кто тебе виноват: надо было читать надписи мелким шрифтом и проверять себя на иллюзии. Постоянная бдительность! Якобы невозможность безмолвных чар — не оправдание собственной глупости!»

— Ах, не стоит так говорить. Иначе некоторые… некоторые, не я, конечно, посчитают такие слова за скулеж проигравшей псины, — гадостно ухмыльнулся радостный до (чужой) блевоты Медей.

— Ох, не волнуйся. Разумеется, я никому не скажу, как ты кричал и бесился. Или как рыдал, точно маленькая девочка. Или как звал маму и блевал, дальше чем видел.

— Я НЕ ЗВАЛ МАМУ! — закричал Демарат, а затем всхлипнул и отвернулся, глотая слезы, не в силах вынести один вид лица наставника.

— Ага! Значит, остальное не отрицаешь! — Медей в своем садистском порыве обошел студента, попытался заглянуть ему в лицо, но тот все время отворачивался.

Только плечи начинали дрожать еще сильнее.

— Ну, ничего. Пусть каждый студент узнает, как благородно и мужественно ты дрался в бою против настоящего наставника! Пусть ты проиграл, сам вызов — уже огромное достижение, — продолжал глумиться Медей под впечатлением мощнейшего облегчения.

«Я победил! Я реально победил этого мелкого монстра! Размазал паскудника тонким слоем! Закидал его дрянью! Сделал своей рыдающей сучкой! Ха! Будешь знать, как идти против самого сильного киберспортсмена в палате умирающих от рака в хосписе Гэри!»

— Нет! Не надо. Не, не рассказывай… те. Да как могло такое ни, ничтожество⁈. — Демарат, так и не закончил фразу.

Вместо этого, шлюзы эмоций снова открылись и он пошел на новый виток рыданий, с невнятными оскорблениями, размазыванием соплей и истеричными вопле-всхлипами.

Пришлось ждать еще несколько минут, прежде чем он достаточно пришел в себя для новой порции общения с Медеем.

— Ах, да, можешь не волноваться о долге… — он с улыбкой положил руку на плечо падшего духом студента.

Тот в наивной вере несмело повернул к нему краешек лица, просяще поджал губы, поднял глаза с пола до пояса наставника.

— Вы… Вы не станете брать деньги у студента? Ах, действительно, такому великому наставнику, будущему ментору!.. — он принялся фальшиво восхвалять Медея в расчете на тщеславие отродья.

— Можешь не волноваться о долге, — повторил Медей со смаком, — потому что у тебя есть и другие проблемы. Давай драхмы Эвелпид. Пять драхм я снимаю за пререкание с наставником, по одному за каждый случай. Еще пять — за вопиющий рецидив, ты продолжал пререкаться со мной раз за разом. Тоже самое за оскорбления — еще минус десять. И того — двадцать, — размеренным, скучным голосом говорил наставник.

Только легкие, медовые нотки истинного удовольствия не давали обмануться его монотонным повествованием. Впрочем, Демарату было все равно — он снова схватился за голову, закричал, и, от избытка чувств, вырвал у себя целый клок.

— Но эти двадцать лежат в залоге за отдельную комнату! — вскричал он.

— Это я только начал, — «успокоил» его Медей, — еще минус пять драхм за попытку шантажа. По пять за обе — обвинение в порче имущества наставника Немезиса и в, гм, особом отношении к студентке.

Только приобретенный ужас и слабость полностью опустошенного тела не дали Демарату вцепиться зубами в горло наставника. Только лопнули сосуды в налитых кровью глазах. А Медей, между тем, все продолжал:

— Минус драхма за азартные ставки на деньги. Минус драхма за порчу арены, посмотри, как ты ее загадил! Мне будет стыдно перед наставником Немезисом! Если бы он узнал… не важно! И того — минус тридцать две драхмы. Надо бы снять еще за твое отвратительное поведение, но я — слишком снисходительный наставник. Ах, иногда меня самого пугает такое большое, такое доброе, такое горячее сердце у себя в груди.

Демарат опустил голову вниз, спрятал лицо в ладонях и снова заплакал. В этот раз — тихо и безнадежно.

— Ничего, уверен, ты постараешься скопить еще. А пока попрощайся с привилегиями, хе-хе, — Медей похлопал студента по плечу.

«Ага, на третьем курсе у студентов совершенно другие проблемы, нежели поддержка своего уровня комфорта и баллов. Поэтому и работают на накопление драхм Эвелпид весь второй курс. Ну или, хотя бы, вторую половину».

— Ах, да, насчет моего желания. Оно простое — не жаловаться на меня. Никогда и никому, — ученик только сухо кивнул, не отнимая ладоней от лица.

«Эх, хотелось загадать, чтобы тот сам повинился в надписи: „оставь надежду…“, но тогда желание будет выполнено и хрен его знает, что ещё может порассказать этот мамкин мститель. Лучше полностью устранить угрозу с его стороны».

— Не забудь про сотню оболов, — пропел он и с удовольствием отметил, как снова вздрогнули чужие плечи, — и это, приберись немного. А то как-то даже стыдно перед наставником Немезисом. Время до первого урока у тебя есть. Ты ж третьекурсник. Вот, считай, получил персональный урок. Выполнил задачу на день. Гордись! — ты первый, за все время преподавания, кто добился от меня личных занятий.

Медей гнусно захихикал напоследок и прикрыл за собой дверь Арены Немезиса. Дебелые ворота быстро отсекли шум от громкого, полного горечи вопля студента, в котором, равным образом, сочетались гнев, ужас и горькое разочарование в себе.

Медей как-то прочел у Розанова: «Победа создается не на войне, а в мирное время». Страшный смысл его эпохи, заключенный в простых строках. И сейчас наставник сам заново делал переоценку своих возможностей, погрузился во мглу тяжких раздумий, о том, насколько он сам незаметно стал считать себя бессмертным. И поплатился за это, прошел в дуэли по самому краю. Поэтому следует сделать выводы из своей Пирровой победы сейчас, выявить уязвимые точки и закрыть ту вонючую кучу недостатков, что выявил настоящий бой с сильным, но не САМЫМ сильным студентом Академии. Чтобы в следующий раз его лень и почивание на лаврах не стали причиной смерти или унижения.

Личные покои встретили наставника морем утреннего света. Редкие былинки мистически сверкали в жарком сиянии раннего мая, а на столике уже исходил паром чайник, который ему приготовил Адимант с помощью мимов. Безликие слуги Эвелпид не воспринимали нежить частью замка, но слушали те приказы, что касались мелочей личной жизни одного преподавателя: запросить внеочередную уборку, грелку в постель, дополнительный мягкий коврик на подозрительно удобный стул или поставить греться чайник. Последнее выглядело удивительно к месту.

Медей плечом открыл дверь, прошаркал вперед, с мычанием упал в кресло. Он уставился в пространство невидящим взглядом и сидел так со стариковской неподвижностью добрую четверть часа. Наконец, он вяло зашевелился, плеснул себе кипяточку с каркаде, который здесь использовали вместо нормального чая, заказал мясную тарелку в качестве перекуса. Внутренние часы академии только-только пробили восемь утра и он решил не идти на завтрак. Потом отговорится подготовкой к первому уроку. Так у него будет два свободных часа до начала о занятия.

— Как прошло испытание посоха, мастер? — нетерпеливо просипел Адимант с выражением любопытства в своих жутких, высохших бельмах.

Медей не ответил. Поболтал ложку в чае, привычка из прошлого мира догнала и здесь, после чего вдруг спросил:

— Ты же считаешься моим фамильяром, так?

— Опуская нюансы… да, именно так, великий, — осторожно ответил Гнилоуст.

— Как именно ты бы мог выдать мои секреты? Намеренно или нет.

— Никак, — уверенно ответил тот и Медей не почувствовал по своей духовной связи с нежитью никакой лжи.

Адимант говорил с абсолютной искренностью.

— Я ничего не могу поведать о вас без прямого приказа. Из меня невозможно извлечь воспоминания, мою суть не берет ни приворот, ни ментальное подчинение. Моя душа по договору принадлежит Тартару, поэтому не оставляет след в подлунном мире — последователи Кроноса не смогут применить свой «взгляд в прошлое». С моей стороны ваши секреты в полной безопасности.

— Тогда, пожалуй, расскажу, — со скрытым облегчением ответил Медей, — дело в том, что мой посох оказался посвящен богине Ктизис.

— Ктизис? — Адимант наморщил свой уродливый серый лоб с высохшим трупным пятном, — это… О, великий Парнас! — воскликнул он.

— Ага, заражен стихией экстропии, — Медей с удовольствием отметил страх и алчность на роже своего раба.

— Большая опасность, большие возможности, — чуть ли не пропел Смертоглав, — и что же конкретно делает посох? Нет, это не посох вовсе. Просто мимикрия под него.

— Именно, — кивнул наставник, — но дело не в этом. Неожиданно для себя, я прямо на месте смог испытать его в тренировочном бою. Против студента.

— О! — Адимант показал живейший интерес своей куцей мимикой.

— Слушай…

И Медей рассказал своему фамилиару о полном ходе боя. Разумеется, он опустил много ненужных подробностей: свои успехи в безмолвной магии, реальный страх и напряжение от тяжкого боя, позорные срывы от паники, неумение держать концентрацию.

То, насколько близко он подошел к своему поражению.

— Мне интересно услышать твой анализ. Насколько я могу судить, при жизни ты был опытным магом.

— Больше флотоводцем, с фокусом на заклинаниях поддержки, команд и рассеивания чар, но да. Опыт дуэльных, массовых и иных сражений у меня не уступает самому Алексиасу и Демокриту из числа здешних наставников, — довольно покивал Адимант.

Ему пришлось по вкусу признание своего едкого, не признающего авторитетов мастера.

— Для начала давайте оценим вашего оппонента, — предложил он, — не сомневаюсь, что вы и сами прекрасно понимаете возможности…

— Хватит лести, — вяло махнул рукой наставник, — мое обучение и стиль боя весьма, хм, неортодоксальны. Я только недавно осознал, что плохо понимаю классическую тактику наших королевских магов. Говори так, будто перед тобой ученик. Даже если ты не скажешь мне ничего нового, сам ход твоих мыслей может быть мне полезен.

— Очень взвешенное решение. Преклоняюсь перед вашей мудростью, — обрадовался Адимант.

— Тогда начнем с самого начала дуэли, — деловито продолжил он, — ваш оппонент первым делом бросил «Стинг», слабое проникающее заклинание, попытался сходу сбить возможность быстрого удара…

— И я ответил ему «Сьон», — отозвался Медей, — вернее, бросил его одновременно с чужим «Стинг».

— Да, это очень рискованная тактика. Вы весьма тонко рассчитали момент, когда противник формировал заклинание и оставался уязвим. «Сьон» напрямую в человека не проходит сквозь щит. Любой, даже самый примитивный «Вард» на инстинктах, — пробормотал Адимант.

Он рассуждал больше для себя, не сомневаясь, что Медей знает все эти нюансы, но тот все равно следил за словами фамилиара с неослабевающим вниманием.

— Первый раз вы успели одновременно с чужой атакой. Второй раз — сразу после пробития. Причем, в обоих случаях, ваш оппонент физически не мог применить «Вард», хоть на инстинктах, хоть сознательно. Вторая иллюзия вышла проще и надежнее, по беззащитному. Раз пробитый интуитивный «Вард» можно возвести только через три, пять, а то и десять секунд, в зависимости от мастерства. Разумеется, мы говорим о магах до пятого или граничного ранга. Тот же Немезис Суверен вряд ли тратит больше секунды на повторное возведение.

«Ага. То есть, просто метнуть „Сьон“ в мага не выйдет — он расплещется об интуитивный Вард любого второкурсника. Сначала нужно пробить щит или ударить одновременно с чужой атакой. И засада принципиально ничего не изменит: противник успеет возвести защиту прежде, чем в него влетит заклинание. Требуется сначала разбить чужой щит — например, взрывом скрытого пылевого облака. Короче, стоит поработать над подобной тактикой», — решил Медей и сделал знак продолжать.

— Дальше вы дали сопернику нарастить преимущество. Он принялся закидывать вас скоростными «Стинг», а в ответ получил «Гинн Алу Сфагиазе». Какую форму у вас принимает это заклинание?

— Рой железных стрел. Мелких стрел. Демарат увернулся от большей части, остальное без проблем принял на свой «Вард», — недовольно ответил Медей.

Он уже и сам понял, насколько глупым получилось это решение. Любимое заклинание отродья, «Гинн Алу Сфагиазе», на поверку оказалось довольно слабым и специфичным. Оно плохо подходило для противников с щитами, не пробивало чужую защиту и почти не загружало ее. Разве что закрывало обзор… При том, что от роя стрел довольно легко уворачивается любой одинокий, маневренный противник.

Да, против тварей этот спелл выглядел более эффективным. Может быть, против воинов, как показала смехотворная (по результату для Медея) дуэль с Аристоном, но не против магов. Облако с пылевым взрывом и вовсе годится лишь для засад, чересчур неповоротливое да затратное и по времени, и по мане. Только изменение через экстропию посоха Ктизис сделало оба заклятия хоть немного полезными в серьезной дуэли.

— … А потом, противник принялся усиливать давление, перешел на более мощную пробивающую форму. Разделался с двумя вашими щитами, — безжалостно продолжил Адимант.

— Откуда вообще такая эффективность у жалкого «Стинг»? — недовольно воскликнул Медей и раздраженно нахохлился, — оно ведь ниже Великой Четверки! Почему его вообще используют в дуэли?

— Ах, это стандартная тактика подавления, — разъяснил Гнилоуст, — одна из трех основных стратегий ведения боя. «Стинг» обладает слабым воздействием на тело, зато вызывает резкую боль и непроизвольные сокращения мышц, что почти всегда приводит к обрыву формирования заклятия. К тому же, «Стинг», точнее, его усиленная версия: «Гинн Стинг» отлично пробивает стихийные и однослойные щиты, которыми вы пользовались.

— А как он так быстро кидал заклинания?

— Ах, всего лишь натренировал скорость прохождения маны по каналам. Скорее всего, для конкретного заклинания и его модификаций. У каждого мага своя скорость формирования конструкта. Обычно, третьекурсник должен выдавать полторы секунды на одноступенчатое заклинание, — пояснил Адимант.

— У Демарата, исходя из вашего рассказа, это занимало примерно девять десятых. Достойный результат для выпускника и почти гениальный — для новоиспеченного третьекурсника. Думаю, он очень долго работал над такой скоростью, — протянул Адимант и продолжил уже более воодушевленно:

— Однако вы и сами это знаете, судя по бою. Он кидал заклинания с впечатляющей быстротой, однако ваши собственные ничуть не уступали! — уважительно кивнул Гнилоуст, — хотя и являлись трехступенчатыми. Не замечал за вами такой отточенности…

«Ха! Ну да, я ведь кошмарил фантасии по пути к Делетериону, а не в нем самом».

— Вы поэтому пользовались своими стихийными атаками? Облаком и стрелами. Из-за отработанной скорости формирования?

— Ага, именно поэтому, — ответил Медей с дергающимся глазом.

— В любом случае, не самая эффективная тактика. Хотя для демонстрации студенту — вполне, вполне. Что касается дальнейшего боя, то вы правильно ждали сближения противника: у вас, как у наставника, усиление внутренней чарой должно быть на порядок выше, чем у студента.

У Медея задергался уже второй глаз.

«Какое, нахрен, усиление? В новелле мне не показали никаких подробностей этой сраной способности! Или заклинания. Что это вообще⁈ Просто, по сюжету, гэ героиня и ее присные становились все сильнее физически и автор тупо объяснил это внутренней магией. Гребаный рояль в кустах! А-а-а, почему плохая проработка автора кусает меня за задницу на таком раннем сроке⁈ И память отродья ничего не дает — в его колхозной академии такому учили лишь на продвинутых курсах, куда ленивый выродок и не подумал прийти!!!».

— Как именно происходит усиление? Есть какие-то общепризнанные цифры? — Медей смог справиться, унять тело только из-за усталости.

Он не подался вперед, не воскликнул и не вцепился в Адиманта своими скрюченными от волнения пальцами. Однако чашка дрожала, когда он подносил ее ко рту. Впрочем, отрубленная голова перед ним не заметила таких нюансов, поэтому и ответила все тем же ровным, лекционным тоном:

— Обычно используют или упражнение: «Эолова арфа», или более масштабное, для групп: «священный отряд». Последнее я КРАЙНЕ не рекомендую, — поморщился он, — степень освоения делят на ступени. Этот студент должен быть не выше пика первой — то есть его сила увеличена в два с половиной раза, прочность кожи — вдвое, скорость движения — в полтора раза и скорость реакции — в четверть от естественной. Также некоторые тренируются сокращать, хм, время ожидания между мыслью, командой и самим движением.

«То есть „пинг“ от мозга до тела», — мысленно перевел Медей.

— Есть и другие направления для тренировки, но их берут редко. Сложно, долго, чересчур большая нагрузка — причин хватает, — чему-то усмехнулась нежить.

— Ладно, потом расскажешь про «Эолову арфу» подробнее, — как можно более небрежно отозвался Медей, хотя у самого аж ладошки вспотели от волнения, — сам я тренировал другое искусство: «диванодав».

— О, — заинтересованно кивнул Адимант, но выспрашивать дальше не посмел, поэтому продолжил разбор.

— А потом студент использовал автономное заклинание. Связка «Фастр»-«Вардхаль»… очень интересно. И весьма талантливо, — башка с энтузиазмом подпрыгнула на месте, — чары автономности, а после — самонаведения. И то, и другое — ранний четвертый ранг. А второе еще и двусоставное. То есть и он сам вышел на четвертый. Да еще в таком возрасте! Ах, очень талантливо, как для современного ученика Академии.

— Ну… самое заклинания с низа четвертого ранга ведь могут быть слабее, чем с верха третьего? — вспомнил Медей разглагольствования Фиальта за завтраком, — может, не так уж это и впечатляет?..

— О чем вы говорите, мастер⁈ — возмущенно закричала башка, — дело ведь не в сложности заклинаний, а в их архитектуре! Не забывайте, что вы имели дело с учеником, а не таким же магом, как вы! Сама способность использовать такой ранг заклинаний означает, что он смог изучить настолько сложную структуру и теперь автоматически становится магом четвертого! Сила тут не играет роли. Впрочем, в рамках дуэли вы правы: заклинания начального четвертого ранга будут сложнее, затратнее, и, вероятно, менее эффективны, чем верха третьего. Но это уже дело разных тактик и предпочтений. Хотя, ваш оппонент, скорее всего, просто хотел покрасоваться.

— Да, я и сам так решил, — Медей не сумел скрыть скрежет зубов.

«Четвертый ранг⁈ Какого хрена⁈ То же отродье в принципе никогда не поднималось выше начальных ступеней третьего ранга — и то одним-единственным заклинанием „Сфагиазе“! Чары четвертого ранга, охренеть! Не каждый выпускник так умеет».

— А потом вы применили наведенную ранее иллюзию… — с сомнением отозвался Адимант.

Как будто не мог поверить, что Медей мог сконцентрироваться во время боя на отложенном спелле и выдать сырую, не слишком креативную заготовку. Пришлось, в рамках политики возвращения веры своему мастеру, наложить похожие заклинания изменения вкуса на Адиманта.

Колдовство сразу после затратного боя ударило злым откатом по его истощенному организму, но выражение фамилиара того стоило.

— Мастер, вы истинное чудовище, — хрипел Адимант, — насколько высоким может быть уровень вашей ментальной дисциплины, чтобы каким-то жалким «Сьон» достичь настолько виртуозного контроля⁈

— Видишь, ли… — Медей помедлил, но все же дал парочку туманных намеков, сводящихся к тому, что у него есть способ сделать неповоротливое заклинание более гибким за счет прямого контроля.

— Это не объясняет ваше мастерство, — прогундосила нежить после того, как едва смогла избавиться от вкуса сразу несколькими заклинаниями, одно из которых считалось четвертым рангом.

— Есть несколько заклинаний иллюзии продвинутого ранга. Я лично видел мастера на стороне Оркуса, кто сделал эту ветвь магии своей специализацией. Однако менять ощущения от материи внутри другого волшебника… — он наморщил высохший, мумифицированный лоб, в попытках объяснить свои ощущения примитивным звуко-буквенным набором.

— Мало того, что следует досконально представить сразу несколько разнообразных вкусовых сигналов, так их еще надо правильно смешать, сохранить ощущение, после чего быстро заместить вкус и текстуру материи во рту новой командой. В ЧУЖОМ рту. Даже если это полностью пережитое магом чувство, сделать такое в пылу схватки… вы, одновременно, крайне талантливый, природный менталист и обладатель творческого начала, способный даже низменными способами передать высокие чувства. Преклоняюсь перед вашим мастерством, — и он действительно наклонился вниз, отчего едва не упал лицом в стол.

— Сомневаюсь, что мой оппонент счел эти чувства «высокими», — хмыкнул наставник.

— Не важно, что там думал какой-то напыщенный юнец! — воскликнул Адимант с неожиданной горячностью, — правильно донести до чужого человека чужие чувства так, что он примет их за собственные — вот настоящее мастерство иллюзиониста! А не идиотский морок на местности или материализация оружия, рук, огня или что там еще любят высокоранговые ослы, что бьют тонкой материей, как большой дубиной!

Медей довольно кивал на его горячую, исполненную искреннего уважения речь. Ну хоть кто-то оценил гениальность одного наставника! А то все остальные только и делают, что судят Медея по клятому отродью.

— Вы — творец. А они — так, горшечники. Вы — благословлены самой музой. Они — лепят свои заготовки, словно еще одно атакующее заклинание. Нынешняя школа иллюзий — слабый, ненужный довесок для засадных тактик. Поэтому не вздумайте принижать себя, наставник Медей. То, что творите вы — невообразимо сложнее стандартных практик, пусть и формально ниже по рангу! Особенно, если использовать проводником БОГОМ ПРОКЛЯТЫЙ «СЬОН»!!! — под конец вскричал он, — как это вообще возможно⁈

Медей, открыв рот, слушал поток ИСКРЕННИХ восхвалений от своего фамилиара. В итоге, он так расчувствовался и засмущался, что молча прописал говорливой башке в челюсть, после чего смущенно отвернулся и пробормотал нечто неопределенно-благодарное.

«Неужели я действительно создал нечто настолько поразительное? Пусть и в очень узкой области? Причем, использовал для этого самое никчемное заклинание. А если я найду спелл иллюзий поудобнее? Мир содрогнется, хе-хе-хе!», — невольно подумал он и почувствовал прилив злого, раскатистого энтузиазма.

Больше, чем когда-либо прежде. Даже больше, чем после своего первого знакомства с настоящей магией нового мира.

«Тогда мне, тем более, следует и дальше двигаться в этом направлении. Канон или нет, плевать. Творить заклинания слишком весело. А если ты чувствуешь себя спецом, раздвигаешь границы невозможного, одной волей своего разума навязываешь другим собственное видение… О, Энрико, мой любимый поставщик. Кажется, я нашел для себя идеальный рецепт счастья! Куда там твоим таблеточкам и гербариям!»

Несмотря на восхваления Адиманта, сам Медей довольно быстро унял радость от похвалы, вернулся с небес на землю. После чего пришел к неутешительным выводам по поводу проведенного боя. Впрочем, а смысл обманывать себя, гордиться победой, где исход решился одним удачным озарением? Он постоянно отвлекался, дал перехватить инициативу Демарату с самого начала, истерил.

При том, что главное оружие Медея — безмолвный каст, он постоянно сбивал этот самый каст назойливыми мыслями. Оказался не готов к скоростным противникам — те, что тренировали именно время прочтения и «пинг», как назвал его сам Медей — время между сигналом системе и ее выполнением.

Благо, у него самого не имелось проблем с «пингом», благодаря безмолвному прочтению, которое позволяло просто «кликнуть» на иконку. Но для этого нужна серьезная ментальная дисциплина. Зато Демарат бросил свои силы на отработку быстрого подавления противника и достиг в этом серьезного успеха. Насколько помнил отродье, свои дуэли третьекурсник выигрывал в восьми случаях из десяти.

Сам Медей не смог реализовать потенциал безмолвных чар, бестолково метался по арене, легко попадал под вражеские заклинания. Тот же Аристон, наверняка, мог увернуться от подавляющего большинства «Стингов». Собственно, поэтому его и не применяют против маневренных целей.

«А ведь это мелкое, „лоховское“ заклинание ниже Великой Четверки Гинн-Алу-Вард-Кведья! Так что, отродье, мешала тебе лишь собственная лень, тупость и никчемность, а не магические параметры тела или неудобная стихия. Вон, Фиальт вообще получил пятый ранг на одном мастерстве „Гинн“. А ты сидел, яйца высиживал, урод!» — Медей привычно облил помоями бывшего владельца тела.

Очень удобно, когда на свете есть или был человек, на которого можно скинуть ответственность за все свои проблемы или неудачи. И Медей никогда не упускал повода пнуть мертвого осла.

«Плюс, я быстро выдохся, чисто физически не вывез скоротечный бой. А ведь он длился, от силы, минуты три, а то и меньше. А еще, я плохо контролировал собственный „Вард“. Чисто интуитивный спелл у меня развит только на фоне первокурсников. Абидна. Еще — не смог сконцентрироваться на нескольких целях одновременно. Тоже смешно, если учитывать мои успехи в менталочке. Короче, куда ни кинь — везде обосрался. Вывез на одной удаче. И посохе».

Да, пришлось признать: без посоха он бы много не навоевал. Мало того, что удалось выставить безмолвные заклятия спеллами на быстрый каст, так еще и измененные заклинания обладали большей силой, скоростью, живучестью и подобием автономии. Без этого Медей мог проиграть свой бой даже с умело выставленной иллюзией.

"Мне постоянно говорят о крутой менталке, но, походу, реально стоит сначала добить это направление до нормального результата, а уже потом тренировать все остальное. Ну, хотя бы, поставить ее в приоритет. Раз уж это мое самое главное, чуть ли не единственное преимущество. И устойчивость к ментальным атакам, и внутренний мир, и безмолвные чары — все это одна-единственная дисциплина: менталистика. Ну, или как там ее обзывают местные?

С другой стороны, неожиданно хорошо показали себя иллюзии. То есть те направления магии, которые нивелируют подавляющее преимущество в силах. Но один «Сьон» — чересчур мало для любой тактики. Так, а что там еще есть из такого же мерзенького, где я смогу по полной раскрыть свои темненькие талантики? Ага!"

— Научи меня заклинанию проклятий, Адимант, — мягко сказал Медей.

— Иллюзии, затем проклятия. Вы решили стать самым жутким противником любого мага, мастер? — скрипуче рассмеялся Гнилоуст.

— Да. Звучит, как очень интересная цель, — оскалился тот.

— Тогда приступим. Остался час до вашего урока. Вполне хватит, чтобы рассказать вам, что действительно представляют собой проклятия…

В аудиторию Медей вошел со звонком. Тем удивительнее было видеть открытое пренебрежение со стороны второкурсников. Студенты не обращали на него внимания. Шесть человек из девятнадцати вообще отсутствовали!

«Ничего, исправим. А пока они идут, придумаю им гадость понеприятнее. Но без перегибов, к сожалению. Если они взбунтуются и пойдут в отказ, то пострадают остатки моей репутации. И не важно, что потом Немезис устроит глупым недорослям ад на земле. Ничего, так даже лучше. А то выработают сразу толерантность ко всякой жести, и как мне тогда веселиться, в смысле, и чему мне их тогда учить остаток года?».

Медей улыбнулся своим мыслям и хлопнул учебником по столу. В классе тут же стало тихо и взгляды учеников скрестились на фигуре мужчины.

Как-то Медей читал воспоминания одного немецкого генерала. Тот писал: «Мы, конечно, знали, что нас ожидает распутица, — нам приходилось читать о ней в книгах.» Тогда Медей с ухмылкой представил злого, как собака, усача, в блестящих эполетах и, почему-то, в кайзеровском козырьке, который бредет по колено в говне с пистолетом над головой и покрикивает на бедных солдатиков вокруг, что тащат полевую кухню стилем картины: «Бурлаки на Волге». А рядом трагически тонет в яме на асфальте немецкий «Тигр», и лишь одинокое дуло еще торчит укором советским коммунальщикам.

Сейчас он сам чувствовал себя в роли того самого генерала. Потому что ни книга, ни отстраненный опыт воспоминаний отродья не передавал тот уровень пренебрежения, которым его одаривал абсолютно каждый ученик в этом классе.

Они ни во что его не ставили, чего не стеснялись демонстрировать. Разговаривали между собой, отворачивались, занимались другими делами за партой. Только оставили фиговый листок приличий — студенты слушали его команды, даже выполняли их, но на отвали и быстрей-быстрей. Причем он лично чувствовал, как уходит чужое терпение песком сквозь пальцы. Два задания подряд не выполнил бы никто.

Хлопок ладони на мгновение прервал расслабленный гомон второкурсников, после чего на нем скрестились пренебрежительные, удивленные, а то и просто ненавидящие взгляды студентов.

— А теперь, мои миленькие ученички, проведем перекличку, — улыбнулся он и состряпал высокомерно-непонимающий вид, который делал отродье в ответ на всякое нарушение дисциплины, что не переходило совсем уж бесстыдных границ.

«Ученички» неохотно повернулись к нему лицом, но шепот не прекратили, только снизили его интенсивность. На свое имя отвечали вяло, на отстань, после чего тут же поворачивались спиной и принимались болтать с товарищами на соседних партах.

«Какие наглые твари! Скулл шутинга на вас нет», — раздраженно подумал он, — "Интересно, почему еще никто из учителей во всем мире ни разу не сошел с ума достаточно, чтобы взять в руки дубинку или пистолет и пойти учить детей, как Родину любить? Типа, все равно не поможет?

Нет, просто такие гаденыши, что довели учителя до ручки, все равно сбегают с уроков, так что это заранее бессмысленно. Придет в пустой класс и от расстройства расстреляет фикус. А тот и так побитый плевками «цветов жизни», он давно ищет смерти. Тьфу, а я чисто физически эту толпу не заломаю. Даже по одному. Эх, распустил их отродье, распустил…"

— А теперь… — повысил голос Медей, когда перекличка закончилась и шум в классе опять вышел на проектную мощность, — я представлю вам своего миленького фамилиара. Ребята, поздоровайтесь с Адимантом Сфарагосом!

И он грохнул на учительский стол голову Гнилоуста. Тот, оправдывая прозвище, широко улыбнулся замершим студентам во всю свою голливудскую улыбку. Только потекла мерзкая, зловонная жижа из под натянутой нитью губы.

— Это же агонит!!!

— Адимант? Адимант Клятвопреступник!

— Я думал, гонят перваки…

— Наставник Медей сошел с ума.

— А-а-а, он тоже станет головой и будет вечным наставником. Пф-ф, бедные поколения после нас.

— Фу-у-у!!! — хором завизжали девушки.

— Вы хоть понимаете, с какой неизбывной мерзостью образовали связь? — без следа улыбки спросил его набыченный диадох второго курса.

Медей удивленно захлопал глазами и тут же нацепил на лицо улыбку номер двадцать восемь: «невинное недоумение». В таком образе он походил на жизнерадостного карапуза, который ходит за воспитательницей и спрашивает, почему его мама ночью чмокает под папиным одеялом и пыхтит за стенкой.

Юноша от его слов скривился так, словно ему внезапно поставили свечку, а потом подожгли торчащий фитиль.

— Вы сошли с ума, наставник, — твердо произнес он под одобрительный гул остальных, — я пошел рассказывать об этом вопиющем безрассудстве наставнице

— Они знают, — бросил Медей парфянскую стрелу и аж зажмурился от ошарашенной физиономии вечно серьезного парня.

— К-кто знает? — он начал заикаться от чудовищного подозрения.

— Мои любимые коллеги, конечно! — воскликнул наставник голосом восторженного подростка, — и наша милая Колхида, и дружелюбная Пенелопа, и мой хороший, добрый, замечательный друг, наставник Немезис. Он лично благословил меня на…

— Вы бредите! — прервал его второкурсник и аж отступил на шаг.

Сумасшедших местные боялись и капельку уважали, однако Медей в новом амплуа вызвал у них смешанные чувства. В основном, отойти подальше и крикнуть с безопасного расстояния: «что ты творишь, придурок⁈»

— Ты забыл, Леонид? Перваши говорили об агоранте, которого притащил наставник Медей на Второе Испытание, — хмуро бросила одна из девушек, после чего вперила в него ненавидящий взгляд.

«А-а-а, так вот ты какая, неразделенная любовь отродья. Здравствуй, Кария».

Она обладала некой природной грацией. Притягательной харизмой, что превращала совсем не ослепительную внешность милой, но заурядной девушки в нечто манящее. Статичные воспоминания предшественника не передавали всей живости мимики, блеска в глазах, целеустремленности природного лидера, прядок каштановых волос, что придавали ей совершенно очаровательный вид.

В прошлой жизни Медей встречал женщин, абсолютно невзрачных на фотографии, но вживую разящих наповал своим природным магнетизмом. Кария была как раз из этой категории. И она определенно ОЧЕНЬ нравилась отродью. Потому что от одного взгляда на девушку Медей почувствовал характерную реакцию: застучало сердце, подогнулись колени, вспотели ладони, пересохли губы и слегка зашумело в голове.

«Ой, ой, ну-ка прекрати, тупое тело! Нахрен такое наследство! Я не буду исполнять духовное завещание отродья склонить к интиму восемнадцатилетнюю нимфетку или подгадить ей же за провал этой всратой миссии».

— Так это правда⁈ Вы действительно провели целое Испытание?!! — воскликнул один из сидящих на галерке.

— Ну конечно! — с облегчением повернулся к нему Медей, радуясь возможности отвлечься от личика низкорослой сердцеедки, — когда стало ясно, что нужно менять Второе Испытание, Немезис Суверен кинул клич, — наставник гордо выпятил грудь, поставил ногу на возвышение преподавательского стола, вытянул вперед руку.

— Он искал самого лучшего, самого ответственного, самого смелого и бескорыстного. Ваш любимый наставник привлек его взгляд. О, не мне судить, насколько я хорошо выполнил свое предназначение, — он скромно шаркнул ножкой, — но сам Великий Алексиас назвал это критическим успехом.

— Ах, вы были просто великолепны мастер! — тут же воскликнул Адимант со своего места и изобразил аплодисменты.

За неимением рук, он чпокал языком за щекой, что звучало настолько вульгарно и смущающе-стыдно, что Медей аж сбился с мысли.

Остальные тоже резко подавились словами. А потом разом раскрыли рот для очередного ненужного мнения. Но, как только неудержимое желание высказаться стало назревать гнойной пробкой в миндалинах студентов, дверь открылась и в зал вальяжно прошла шестерка опоздавших.

— Прости-и-те, наставник Медей, — издевательски растягивая слова сказала самая мелкая и блондинистая из них, с лицом, усыпанным веснушками и чертами прирожденной стервы, — мы были та-а-к заняты очень важным делом, что не успели.

Трое человек захихикали и помахали Медею рукой, как будто он был своим в доску корешем из приближенной к шестеркам иерархии. Двое остальных даже не удостоили его объяснением, просто молча направились к своим местам.

«СТОЯТЬ!» — голос Адиманта отразился в головах всех присутствующих эхом головной боли и отвратительным писком ментальной атаки.

Ментальный удар обрушился на них так внезапно и бескомпромиссно, что сходу пробил все их невеликие щиты. Чужой гнев забурлил в восприятии студентов, вкатился в их разум шипастым железным шаром. Настроение тут же упало, краски мира в глазах выцвели и поблекли, тени удлинились и стали жить своей жизнью. Казалось, потемнел сам лекционный зал, словно погода за окном из солнечного безветрия превратилась в укрытый тяжелыми тучами шторм.

Все ученики дружно скривились, часть вскрикнула, некоторые и вовсе ударились лбом о парту и прижали руки к вискам. Белокурая любительница тянуть слова подпрыгнула на месте, прижала ладони к ушам и заполошно огляделась. Сам Медей не почувствовал никакого дискомфорта, только понимание, что именно сделал его фамилиар.

«КАК ВЫ СМЕЕТЕ ПРОЯВЛЯТЬ ТАКОЕ НЕУВАЖЕНИЕ К МОЕМУ МАСТЕРУ!!!» — он бил растерянных, дезориентированных учеников словами, точно тараном, погрузил в пучину тревоги, гвоздил страхом, отнимал силы, истончал чужую волю.

Теперь в темном, тяжелом зале, каким его сделало отравленное Адимантом восприятие учеников, не раздавалось ни одного лишнего слова.

«А что, так можно было⁈ Блин, я и не подумал приказать Главогнили унять гаденышей», — Медей досадливо поморщился.

Он настолько привык к своей приобретенной гениальности в ментальных науках, что и забыл, насколько редким являются его умения. Умения, нивелирующие психические удары фантасий, агорантов и других типов нежити с упором на разум и душу.

Учитывая, что талант менталиста оценили все коллеги, то ученики, и вовсе, выглядели почти беззащитными перед мощью старого мага, достаточно талантливого и извращенного, чтобы продолжить жизнь без изменений в личности даже таким уродливым способом.

Разумеется, с нынешними способностями и ограничениями, Адиманту хватит и двух-трех учеников для гарантированного упокоения. Только кто ж им позволит, раз заспиртованная башка официально сертифицирована в качестве фамилиара наставника штатной фарш-машиной Академии? Ну, не совсем так, но разницы ученики не почувствуют. Главное, не перегибать палку. И быстренько перебить впечатление чем-нибудь другим, а то реально пойдут жаловаться на огульное охаивание со стороны наставника.

Медей глумливо оскалился, после чего произнес:

— Я жду извинений за опоздание. Иначе мой миленький фамилиар будет дан вам в качестве нового задания. На отработку устойчивости перед психическими атаками.

Шестерка опоздунов отчетливо побледнела.

— И ты так просто оставишь это, Леонид⁈ — вдруг злобно крикнула блондинистая гадюка своему старосте-диадоху.

— Фамилиар утвержден самим наставником Немезисом, — ученик недовольно поджал губы и покосился на Гнилоуста с отчетливой неприязнью, — однако я обязательно оспорю его решения после.

— Что там еще за фамилиар та…кой, — глаза стервозины некрасиво выпучились, а среди пятерки остальных раздались потрясенные охи.

До этого фигура самого Медея загораживала стол, но он любезно посторонился, чтобы открыть весь вид на разгневанную морду его нового любимчика.

— Это же агорант! Богопротивная мерзость! Его надо уничтожить! ВЫ НЕНОРМАЛЬНЫЙ!!! — вдруг заорал один из штрафников.

Остальные бросились его унимать, но тоже косили шалыми глазами на нежить в кабинете. Однако больше вслух никто не кричал. Даже мелкая стерва проглотила язык после лицезрения отрубленной и высушенной головы. А потом шестеренки в ее голове щелкнули, и она вдруг решила сменить тактику.

— Мы п-просим у вас прощения, наставник Медей. Мы изо всех сил старались не опоздать~

Девушка выдала фразу с умилительной неловкостью, опустила голову, состряпала рожицу с глазами на мокром месте и начала неловко гнуть друг о друга указательные пальчики — ну прямо кающаяся лисичка, даром что светленькая.

«Ладно, плюс балл тебе за актерские способности. Но ты все равно будешь страдать», — однако в реале Медей лишь благосклонно ей покивал.

— А если не извинимся, то что, опять натравите на нас свою мерзопакостную нежить? — с вызовом произнес тот самый опоздун, что орал: «ненормальный».

Остальная пятерка поспешила подзатыльниками заткнуть чужой фонтан. Но уже диадох Леонид ухватился за эту возможность и начал переводить стрелки на своего наставника.

— Способности таких опасных тварей не должны применяться к ученикам! Тем более, он начал без команды! Вы вообще способны его контролировать, наставник Медей⁈ — принялся наступать на него староста класса.

«Ах, вот как ты заговорил, ублюдок!» — теперь Медей разозлился по-настоящему, — «что за класс готтентотской морали⁈ Если вы срываете урок и доставляете проблемы — то все нормально. Если я начинаю разбираться с этим и привожу к дисциплине — я уродский урод, на которого надо жаловаться гребаному Суверену. А то стон идет по всей стране — детей обидели! Ей Богу, как будто снова в своем мире оказался. Нет, даже на своей родине. В Америке и в голову не придет так дуть детям в жопу, как в России».

— Не волнуйтесь, детишки, я держу его в руках, — он с удовольствием отметил раздражение от своей манеры речи и покровительственного тона.

Затем наставник подошел к голове, схватил за длинные седые патлы, подбросил в воздух и с оттяжкой прописал ему кулаком в челюсть.

— Н-на! Это тебе за инициативу.

— Сшпфасибфо, мафстер, — прошепелявила радостная нежить и благодарно выпустила изо рта гнилостный пузырь прямо на столешницу первой парты, куда приземлилась после удара.

— Глоп, глоп, — ученик за ней впечатлился настолько, что едва сдержал приступы рвоты, а, глядя на него, подобной гимнастикой занялось еще несколько студентов.

Остальные просто смотрели на него с выпученными глазами, и, периодически издавали разные странные звуки, вроде «А, а!..» или «впфптпф». Без впечатлений не ушел никто.

— Как видите, я никому не позволю безнаказанно жамкать разумы моих миленьких ученичков, — его слова словно прорвали плотину и класс накрыл вал перешептываний.

Чрезвычайно тихие, но яростные обсуждения создавали какой-то тихий, свистящий гул, точно плеск волн или низкочастотный шум по типу коричневых звуков. Ничего не разобрать, но очень любопытно.

«Адимант, транслируй мне, что они там говорят».

— Да хватит нас уже так называть, придурок! Почему он такой жеманный?

— Он реально его ударил! УДАРИЛ!

— И даже не сдох, паяц.

— А-а-а, как же это было отвратительно!

— Походу, не врет, что сделал фамилиаром.

— У меня чуть сердце не выскочило.

— Да как это вообще возможно⁈

— Так безнаказанно… он же нас теперь со свету сживет!

— Псих ненормальный.

— Мужеложец, — тихо шептали студенты.

«Э, а вот последнее обидно. Я вообще не по этой части, не даром же отказался от тренировки в стиле: „священного отряда“. Блин, может еще поприставать к Карии? Чисто, чтоб слухи развеять. Не, опять какой-нибудь рыцарь в сияющих доспехах вызовет меня на дуэль. А я не ветряная мельница — максимум, вентилятор с особой субстанцией. Могу и проиграть очередному Дон Кихоту. Нафиг-нафиг».

— Не волнуйтесь, я всегда защищу вас от своего фамилиара! — пафосно закончил Медей и скорчил улыбку номер двенадцать: «горделивая ответственность».

Выражения лиц, что разом обратились на наставника, можно было разделить на две категории. Первая отражала нечто в стиле: «лол, ты серьезно? Вот от НЕГО⁈». Вторая же легко могла поверить в его контроль после подобной демонстрации, но волновалась по другому поводу: «а от тебя теперь кто защитит, отморозок ты болтливый⁈».

— Кхм-кхм. А теперь поговорим о вашем наказании, — Медей немного подождал, пока новые реалии окончательно осядут в головах студентов, а потом повернулся к «штрафникам», — так нагло игнорировать заветы Академии Эвелпид, — Медей покачал головой и кокетливо погрозил им пальцем.

На удивление, в этот раз он ничуть не преувеличил: опоздание считалось серьезным проступком, а уж такое демонстративное неповиновение… даже у доброго дедушки Демокрита они жрали бы землю, а Киркея заваливала редких наглецов чудовищным объемом домашки. Что уж говорить об отце русской демократии Немезисе, самом добром демоне Зу или девочке-комфортик Колхиде.

— Хмф, — блондинка обиженно надула губы, скрестила руки на маленькой груди и отвернулась, как бы говоря: «я согласна, что заслужила наказания, но ты гадкий гад, мог простить за такую красоту и неотразимость. Тоже мне, наставник».

Остальные пренебрежительно хмыкнули, но глаза подозрительно забегали от фигуры наставника в незнакомом, явно дорогом и стильном хитоне до его ручного фамилиара, который вытер рот тетрадкой ученика, шумно сморкнул соплю куда-то вверх, после чего одним прыжком на остатках шеи преодолел больше трех метров и шлепнулся обратно на учительский стол.

— Наказание… определят ваши соученики! — Медей вскинул руки картинным жестом конферансье и указал ладонью на сидящих студентов, — вы будете озвучивать варианты наказаний для каждого опоздавшего по очереди.

«Штрафники» презрительно заулыбались. Как же, будут их товарищи подыгрывать какому-то лоху в его бессмысленном судилище. Даже враги опоздавшей шестерки не станут вписываться в этот блудняк. Предложат, для вида, написать фразу: «я не должен опаздывать» или: «стоять пять минут в углу» и все.

«Вот, примерно так они и думают. Понимаю. Мгм, пришло время слегка оживить сцену».

— Я жду вариантов, — напомнил Медей и уточнил, — за самое неприятное и смешное наказание, в приличных рамках, молодые люди, я дам умнику две, три или четыре драхмы, в зависимости от проявленного остроумия. У вас есть шесть попыток, дерзайте.

Вообще, для учителей выдавалось тридцать драхм на триместр, по десять на месяц. Траты свыше нужно объяснять… Или пополнить у штрафников. Половина академии, половина наставнику, снявшему баллы. Но студент может оспорить после, как и любую другую несправедливость. Теоретически.

Наказание в три драхмы и ниже уходит академии, что снимает вариант корыстных придирок. Только за серьезные проступки. За чересчур большое снятие могут и коллеги попугать. И вообще, Медей обнаружил, что в этом мире, оказывается, есть понятие о чести. Не синоним морали и совести, во что она, в большинстве своем, выродилась в его прошлом мире, а реальное, из семнадцатого тире девятнадцатого века. Когда офицер положил солдат зазря, а ему и говорят: «что ж вы солдатиков не бережете?» Он берет и стреляется. Потому что позор смывается кровью.

«Ну, так было в континентальных армиях. Россия, Германия, Австро-Венгрия. Про англичан речи не идет: обмани ближнего, обосри нижнего на всех уровнях иерархии. Про Азию, со своими приколами, в то время синоним бессмысленной жестокости — тем более. А здесь сохранилось, надо же».

Поэтому наставники, кроме глупого и подлого чисто по натуре отродья, тряслись над своей репутацией, относились к ней, как к части собственной магии или тела.

«Впрочем, в семье не без урода. Всегда будут гады, позорящие сословие», — с ухмылкой подумал он.

Заявление Медея вызвало нешуточное оживление. Возможность срубить, минимум, две, а то и все четыре драхмы на какой-то фигне явно подняло настроение присутствующим. Диадох попытался успокоить класс, но запрещать прямо не мог из-за Медея рядом, а общие слова урезонить самых азартных так и не смогли.

— Итак, первое наказание придумываем для Софии, — он жестом предложил блондинке выйти на середину класса.

Та подошла, громко топая ногами, и обвела аудиторию яростным взглядом.

«Только попробуйте, суки! Землю жрать потом будете», — говорило ее невинное, детское личико.

Впрочем, одна девушка из задних рядов совершенно не испугалась свирепой моськи.

— Табличку ей на шею до конца дня: «я воняю тухлой рыбой»! — с усмешкой предложила она.

«Ага, явно „заклятая подружка“. Другая так бить по достоинству бы не стала».

Видимо, за этим предложением стояла какая-то история, потому что половина учеников не смогла скрыть усмешек, а часть и вовсе заржала, спрятав свою реакцию за кашлем.

— Метку ей на лоб: «она дерзит учителям»!

— Заменить голос на мужской до конца недели!

— О-о-о! — хором выдохнули довольные креативным предложением ученики.

Сама девушка некрасиво отклячила челюсть, побледнела и стала переводить паникующий взгляд с одного одноклассника на другого. Но вместо жалости, страха перед собой или отвращения к наставнику увидела только зашкаливающий энтузиазм. Да, нечасто ученикам дают возможность выбрать чужое наказание. Вот их и понесло. Тут же посыпался ворох уточнений от вошедших в раж студиозусов.

— На голос наставника Аристона!

— Нет, на голос нищего калеки у ворот!

— Какого-нибудь макрона!

— На наставника Немезиса!

— На ментора Алексиаса!

— На демона Зу!

— О-о-о! — хором протянули впечатленные ученики.

— Какой еще демон Зу, вы, заплеванные Богами безумцы! Что вы творите, зачем идете на поводу у него⁈ — София сорвалась на визг, но ее никто не слушал.

В итоге, Медею ничего не оставалось, кроме как утвердить этот концентрат мозгового штурма в качестве наказания. Благо, метка наставника Академии вполне справлялась с такими примитивными морфами, стоило только произнести фразу: «назначено наказание» и озвучить условия. Правда, этим механизмом замка старались не пользоваться, так как снять его или перенаправить не представлялось возможным даже ментору.

— Итак, два обола автору идеи. Потому что продумал не до конца. И еще один тому, кто предложил демона Зу, — ученики встретили его слова восторженным гулом.

Пусть каждый из них терпеть не мог самого наставника, его затея оказалась гипнотически интересной, а награда — на удивление справедливой, без попыток взять свои слова обратно. Поэтому остальная пятерка опоздунов испуганно хрипела, глядя на радостный оскал своих любимых одноклассников.

В итоге, София получила наказание на сутки. Красная, с дрожащими от унижения губами, она глотала слезы и злобно пялилась на автора идеи. Тот поймал ее взгляд, вздрогнул и отвернулся, уже сам не рад, что пошел у азарта на поводу.

«Да-а, кому-то будет больно. И нестерпимо стыдно хе-хе».

Таким же образом прошли наказания остальных пяти «штрафников». Каждый получил неприятное, но не переходящее грань наказание для себя. При этом КРАЙНЕ опускающее его в глазах одноклассников.

«Ну, как только слухи распространятся, дисциплина на моих уроках точно должна подняться. Эх, жаль драхм, но дело верное».

— А теперь, мои дорогие ученички, мы с вами проведем маленькую контрольную работу. Срез знаний за прошлый год.

— ЧТО⁈ — хором воскликнули юноши и девушки самым возмущенным тоном.

«Ну да, отродье-то их нихрена не учил. А я пришел и требую знаний. С другой стороны, темы-то мудила озвучивал. И лепетал нечто близко к теме. Можно было и самим узнать».

— То есть вызывать эйдолонов вы тоже не умеете? — вздохнул Медей и посмотрел на них, как на неразумного ребенка с измазанным в грязи ртом.

— Нет! — с вызовом закричали одни.

— ДА! — перекрикивали их вторые.

— Тогда с эйдолонов и начнем, — подытожил наставник.

— Вы нам не показывали!!! — хором возмутились они.

— Адимант.

— Проблемы илотов гоплита не волнуют, — язвительно проскрипела мерзость услышанной от самого Медея фразой.

— Да вы сами не умеете! — набралась глупости блондинистая опозданка, чтобы щедро поделиться ею с окружающими.

Однако собственный голос: утробный, шелестящий, с резкими металлическими оттенками привел ее в такой ужас, что она мгновенно залилась слезами и потеряла интерес к происходящему.

«Серьезно, ты пережила наказание, тебе сношала мозги страшная нежить, а потом ты берешь и открываешь свой громкий рот, который и привел тебя к нынешней ситуации. Еще и забыла, что, до конца суток, язык твой — враг твой», — хмыкнул про себя наставник.

«Блин. Но, так-то, она права. Отродье знает сам ритуал, но всегда был чересчур труслив, чтобы попробовать. А, ладно, призову после. У меня тут есть еще один потенциальный обладатель эйдолона».

«Мастер. Не стоит вам показывать собственное отражение души и амбиций», — предупредил его голос Сфарагоса.

— А ты сам-то сможешь? — тихо спросил его Медей когда дал пять минут на подготовку тем, кто это умел.

— Конечно! Если вы немного поделитесь магической энергией… — неожиданно робко для нежити выдал Адимант.

— Ладно. Если получится хорошая демонстрация — снова дам тебе в челюсть, — милостиво разрешил Медей.

— О, вы не будете разочарованы! — с каким-то злорадством провозгласил Адимант.

Медей бы напрягся, но гаденькая усмешка предназначалась ученикам, а не ему, так что он лишь махнул рукой.

— Хорошо. Тут некоторые сомневаются в моих умениях… Поэтому показываю один раз… Адимант, прошу!

— СТОЙ!!! — заорал диадох Леонид, но было уже поздно.

Гнилоуст уже призвал своего эйдолона.

Что такое эйдолон? Соулмейт, духовный двойник, воплощение нескольких черт мага. Сплав внутренней сути личности, доминирующей эмоции характера и стихийного сродства. Зеркало души отражает человеческую суть и воплощает ее в тварном мире из солнечных лучей, тени, дыма и зеркал.

Ритуал призыва: ладони сложены перед грудью в молитвенном жесте, глаза закрыты, маг произносит мысленно: «Кведья, эйдолон минн», и активирует «якорь», чей образ или физическая форма будут держать воплощение души в мире заклинателя. Затем глаза открываются, а руки резко разводят в стороны, как будто распахиваешь перед собой оконные створки.

Адимант не имел больше рук, что давно сожраны живыми проклятиями Делетериона, но это ничуть не сказалось на его возможностях вызова. Он потянул ману у Медея — деликатно, почти смущенно, и тот разрешил одной седьмой части своего резерва перейти по связи фамилиар-хозяин.

— СТОЙ!!! — заорал диадох Леонид.

Он вскочил с места, вскинул руки перед собой, рот открылся, чтобы выдать речитатив заклинания…

— УО-О-УО!

Тварь соткалась из теней в углах кабинета, из мрака закрытых шкафов, из пыли, что годами оседала на поверхностях вперемешку с остаточной маной. Светлый балахон из солнечных зайчиков трепетал, точно на ветру, показывал тьму на месте лица внутри. Руки сочились чернильным мраком, пальцы гудели темно-фиолетовыми, дымчатыми когтями из злого, холодного сквозняка подземелий.

— «Гинн Алу Не»! — из ладоней старосты вырвалась волна искажений, устремилась в центр четырехметровой фигуры.

Заклинание развеивания засвистело неприятным, промышленным скрежетом, когда столкнулось с иной материей. Центр твари дрогнул, прогнулся, контур эйдолона стал бледнеть, однако длинные, сегментированные руки вдруг поднялись, когти вонзились в сферу искажения, что уже успела потерять часть своей мощи. Свист вырос до скрежета, сильно прибавил в громкости… А потом резко пропал.

Заклинание старосты исчерпало свой лимит и бесследно рассеялось тонкой паутинкой остаточной маны.

— УО-О-УО!

Существо воздело руки к потолку, тени внутри сияющего плаща сгустились, а затем на класс обрушилось мощное, всеобъемлющее воздействие. Исчез страх, сомнения, безразличие или отрешенность. Только гнилое, гадливое чувство подсердечной ненависти к миру, психопатическое желание жить во зло и подталкивать других к собственному состоянию. Не ментальная атака, но нечто более тонкое, более серьезное.

— Это Экспрессия! Экспрессия злого типа! Держитесь!

Парочка студентов с задних рядов уже успела забормотать заклинания, глаза невидяще пялились в пространство — пустые, нерассуждающие, чистая потребность излить наведенные чувства, что нашли в душе подозрительно живой отклик. Их товарищи живо поставили щиты. Другие — бросились атаковать эйдолон нежити, но заклинания срывались, плескали в руках безобидным фонтаном радужных всполохов.

Какая-то девица смогла на одной своей злобе лупануть по эйдолону хитрозакрученной бомбой. Заклинание из огненного кольца с гранитным центром влетело под капюшон воплощения, оглушительный взрыв ударил по ушам Медея, который только и успел открыть рот для защиты барабанных перепонок и выставить перед собой Вард Регул.

Вокруг ближайших учеников проявились плотные пленки инстинктивных щитов — веер больших, острых, прокаленных осколков забарабанил по аудитории, оставил выщербины в стенах, влетел с громким треском в слюдяное окно и расколол на нем длинную трещину. Тварь не пострадала никак. Стихийные атаки просто не могли нанести урон нематериальному воплощению.

— Что вы творите, олухи⁈ — рассмеялся наставник, коротко и зло.

Чужие чувства пытались вторгнуться в его усталую душу, вытащить со дна всю ту мерзкую муть, что оседала там после каждой ошибки, потери, приступа бессильной ненависти… он собрал это пыльное разочарование, гнилую зависть и безысходность прошлого, шарахнул им обратно так, что эйдолон отшатнулся от его фигуры, потерял к наставнику всякий интерес, поплыл к ученикам.

Те все никак не могли скооперироваться. Часть боролась исключительно в своем внутреннем мире, точнее, его зачатках. Часть — чересчур спешила и заклинания срывались посреди фразы, другие — успокаивали и защищались от парочки поддавшихся воздействию. Только диадох и трое учеников вокруг него поставили общественное перед личным — просто терпели уколы темных эмоций, пока сами медленно плели очередное «изгнание» или «очищение», но делали это безбожно медленно.

«Сьон Кведья»! — Медей покачал головой и кликнул по иконке в безбрежной пустоте внутреннего космоса.

Простой трюк — инверсия цветов. Его иллюзия поменяла местами оттенки эйдолона. Черная тьма стала белой, сияющий желтый плащ — холодным голубым, а темно-фиолетовые когти — ярко желтыми.

Стоило ему только указать посохом в спину твари и произнести маскировочное: «Сьон», как произошла инверсия, что раскрасила эйдолона в веселенькие оттенки клоунады. Воплощение ненадолго зависло, по фигуре прошла рябь, точно от помех в телевизоре, после чего она распалась безобидной радугой. Разноцветная дуга повисела в воздухе живым напоминанием, а потом растворилась, исчезла в пространстве без следа меньше, чем за секунду.

Сзади злобно закричал Адимант, по которому ударил эмоциональный откат призванного монстра.

— М-да. Век живи — все равно дураком помрешь, — Медей покачал головой с видом разочарованным и слегка недоуменным, как бы говоря: «как вообще можно было ТАК сесть в лужу перед таким задохликом?».

Четверо студентов во главе со старостой послали ему обжигающие взгляды, а большая часть остальных просто растеклась по партам от невероятного облегчения — больше никаких наведенных эмоций, гнусного негатива, темных желаний. Как же хорошо просто быть самим собой!

— Этот вызов эйдолона был очень опасен, наставник! — гневно закричал на него Леонид.

— Разве что для детишек, — Медей демонстративно поковырял мизинцем в ухе, после чего вытер его об столешницу первой парты.

Ее владелец казался слишком поглощен умиротворением после исчезновения твари, чтобы возмущаться, зато большая часть других студентов показательно скривилась.

— Что за взгляды, мои миленькие ученички? Откуда я знал, что вы такие нежные пупсики?

У девушки со злыми глазами, что кинула осколочную бомбу в сраное приведение, лицо перекосило от ярости. Она почти успела подняться, прежде чем ее подруга зашептала нечто успокаивающее и посадила злюку обратно.

— Да кто вообще мог справиться с таким чудовищем⁈ — раздался резкий, стрекочущий бас с металлическими нотками.

София вскочила с места, чтобы выразить свое возмущение, но после фразы, произнесенной таким брутально-насекомьим голосом снова шлепнулась задницей на место и зашлась в жутких, протяжных рыданиях демона.

Одноклассники вокруг нее побагровели, принялись кусать рукава хитонов, но потом весь класс погрузился в дружный, слегка отдающий истерикой хохот. Студенты буквально усыкались от смеха, что провоцировало блондинку плакать еще жалостливее и вызывало новый взрыв хохота.

Не смеялся только Леонид со своим приятелем. Они хмуро переглядывались и недовольно кивали головой. Сейчас, когда первый приступ священного гнева прошел, они стали думать, и, к своей досаде и неприятному удивлению, поняли… что наставник Медей оказался прав. Существовало множество способов разделаться с таким неприятным противником. Тип «Экспрессии» в принципе плохо подходил для прямого противостояния. Как раз из-за слабости ко множеству разных вещей.

— Ну что, видели свою скорость реакции? — Медей скорбно оттянул губу вниз, — где вал заклинаний изгнания? Где сплоченность будущих соратников? Где заклинания ограничения и защиты? Вы провалили тест: не на изгнание монстра — на слабость. Страх, гнев, даже высокомерие или гордость — оружие, но лишь пока вы держите их под контролем. Простое, совершенно не ментальное воздействие дезориентировало настолько, что две трети вообще не смогли творить заклинания! Кажется, кто-то халтурил на уроках, — он шутливо погрозил им пальцем.

Ученики выглядели униженными, красными от стыда и злости. К их чести, никто не стал орать про то, почему вообще такое ничтожество читает им мораль. Понимали, насколько облажались. Особенно диадох — он опустил голову и стиснул зубы. Знал, собака, что если назвался лидером класса — изволь соответствовать.

— Я рассчитываю, что вы расскажете о сегодняшнем уроке и собственной слабости своему педагогу. Пусть подберет вам тренировку или слова напутствия, ха-ха, — Медей искренне улыбнулся на тяжкий вздох основной массы учеников.

«Так, а кто там педагогирует Леонида? Ага, Киркея. Блин, хотел ведь потроллить еще и препода. А, ладно, хоть повод поговорить с ней дал. Подойду с точки зрения беспокойства, вот и пусть потом плачет, что его ангел носится с ним как с ребенком, а не восхищается мужскими достоинствами».

— Ну а теперь, — Медей хлопнул в ладоши, — когда мы все так замечательно размялись, у вас есть время подумать, как бы вы сами, с учетом своего арсенала, могли бы развеять эту хре, этого эйдолона. А чтобы лучше думалось, вопрос будет включен в нашу маленькую контрольную работу.

Ученики ответили возмущенными воплями. Злюку опять успокаивала подружка, София вскидывала кулак, открывала рот, затем ее накрывало осознания и она, с дрожащими губами, затыкала свой фонтан. Остальные были не столь красноречивы, но даже наставнику стало неуютно под перекошенными рожами личинок магов. Дескать, мы столько всего пережили, а ты после этого еще и контрошу⁈

«Ничо-ничо, я еще заставлю, мгм, то есть научу вас родину любить. И контрольные. И мои уроки. И вообще, „этот стон у нас песней зовется“. Вот и будете попёрдывать на подпевках, если не научитесь хоть чему-нибудь», — хихикал про себя наставник.

Почему он вообще так боялся преподавания? Веселая же фигня! За один урок он получил больше позитива, чем за последние три года своей прошлой жизни. Главное, иметь в союзниках агрессивную голову, что будет товарить недорослей ментальными ударами. А еще, учебная методика: «посохом по хребтине» здесь всецело одобрена Министерством Образования!

«Блин, надеюсь они забудут нажаловаться на мою добрую и стеснительную нежить… С другой стороны, тогда можно придумать другую стремную хрень для наказания. А когда они нажалуются и на нее… начнется великая битва щита и меча. Как мы знаем из истории — „меч“ побеждает почти всегда».

Пока ученики громко возмущались, Медей раздумывал, стоит ли самому провести ритуал вызова эйдолона? Инициация отличалась от того простого заклинания, что использовал Адимант. Нужен ритуал, несколько дешевых, но замороченных ингредиентов… а еще, что-то может пойти не так. С другой стороны, обрести надежного защитника… или аза-за-защитника, если попадется какой-нибудь трикстер, дорогого стоит. С третьей — эйдолоны, как покемоны, растут вместе с магической силой хозяина. Почти у всех студентов они пока слабые и мало полезные, поэтому маги их редко используют. Тело отродье от студенческого если и ушло, то в обратном направлении, так что большой пользы от такой твари можно не ждать. К тому же, боевых эйдолонов гораздо меньше, чем всех остальных.

«Ладно, буду думать дальше, вызывать или нет».

Наконец, ученики вдруг доперли, что сами отнимают свое же время на контрошу, и пошли более конструктивные попытки сорвать урок.

— Да вы сами хоть знаете, как можно развеять эйдолона? — презрительно хмыкнула та самая злючка, что бросила в бесплотную хрень гранитной гранатой.

На нее удивленно посмотрел даже диадох, ибо именно наставник Медей и развоплотил тварь.

— Да ему агорант подыграл! — не унималась фигуристая гадость.

Остальные ученики разом воспряли и присоединились к хору в корыстных целях снять вопрос контрольной с повестки.

— Вот после того, как сдадите работы — расскажу о парочке способов, — солнечно улыбнулся наставник.

За его спиной еще более солнечно оскалился Адимант. После чего студенты с кислыми хлебальниками покорно ссутулились за партами.

— А если вы до сих пор считаете Экспрессию сложной или опасной, то в следующий раз придется призвать Диаволоса. Не волнуйтесь, я обязательно найду среди моих миленьких коллег и, мгм, других интересных личностей, человека с таким типом эйдолона.

Кто-то из студентов бессовестно хрюкнул, остальные разом побледнели. То, что ума (вернее, его отсутствия) у самовлюбленного идиота хватит для призыва такого кромешного ужаса, теперь не сомневался абсолютно никто. Это раньше наставник старался не напрягаться. Теперь, когда его вел какой-то хтонический, наведенный злыми Богами энтузиазм, он стал еще более невыносим, чем прежний.

И никто, совсем никто не был рад внезапным изменениям. Старый ленивый придурок Медей хотя бы не пытался их угробить почем зря.

— У кого из наставников есть Диаволос?

— Ставлю на Немезиса Суверена.

— Да мы тогда точно сдохнем!!! И этот- тоже.

— Да не может быть так плохо…

— Заткнись, шерсть! Диаволосы воплощаются уже твердыми! Льют кровь, как воду! Там иногда такие твари вырастают, что немейскими львами закусывают!

— Ну у нас ведь не Даймоны в наставниках…

— Тебе и гремлина хватит.

— Пф-ф, аха-ха! А-а-а, гремлина!..

— Рот закрой! Да я тебя на дуэли песок жрать заставлю!

— Ты только гремлина в бою не вызывай!

Пока ученики обсуждали его и его заявления, Медей взял заранее приготовленную стопку свитков с вопросами, на манер тех, что использовала Колхида для теста первого Испытания. Затем провел над ними посохом:

«Сьон Кведья»!

Аккурат под пятым вопросом возник номер шесть: «перечислите как можно больше возможных способов борьбы с разными типами эйдолонов, включая, но не ограничиваясь, Экспрессией».

И все же, чем больше Медей пользовался «Сьон Кведья», тем сильнее это сочетание приводило его в восторг. Связка позволяла сначала представить, а потом воплотить изменения в предмете, которые оставались перманентными, словно сделаны своими руками. Чернильный текст на пергаменте, выбитая надпись на каменной арке, изменение цвета, формы, конструкции. Все это оказывалось доступно с помощью всего лишь двухступенчатого заклинания.

Да имелись и минусы: Медей должен был четко понимать, каким образом достичь нужных изменений, изображение конечного результата не терпело и малейших сомнений или неточностей, а само заклинание выходило довольно затратным. Но сама возможность одной фразой просто приводить вещь к нужной тебе форме окупает любые затраты.

Медей раздал бланки с вопросами, затем взял свою нежить за волосы, закрутил их одной толстой косой, путем раскручивания головы, как пропеллер, а после торжественно подвесил Адиманта на крюк для масляной лампы посередине помещения, где в его прошлом мире вешали люстры. Получилось внушительно — бдительная голова цепко следила за студентами, дабы никто не посмел списать.

А то, что сукровица из остатков шеи мерно капала на уголок парты, после чего забавно разбрызгивалась на вещи бледных, с прозеленью, студентов вокруг — так это ничего, это дюже полезно. Медей даже помнил термин из прошлой жизни: «полезный стресс». То есть стресс, ограниченный временем. Как и контрольная. Вот, сколько он добра навалил юным дарованиям! Осталось лишь не получить под жопу в темном коридоре в качестве ответной любезности.

На наваливание доброты неверяще пялились все студенты, а некоторые и вовсе переводили взгляд с Гнилоуста на Медея, как будто ждали, что агорант не выдержит таких лютых издевательств и проклянет своего мастера не сходя с места.

— Да что, Геката вас забери, вы такое творите? — ошарашено пробормотал Леонид, пока его приятель пялился круглыми глазами на уникальное представление жестокой, крайне опасной нежити в качестве не то осветительного прибора, не то декора, не то бдительного ока наставника.

— Аха, так зал выглядит намного симпатичней, не правда ли? — Медей мило улыбнулся старосте, — а теперь можете приступать. До конца урока как раз осталось около часа.

Уроки в замке длились, как правило, не меньше двух часов и не больше четырех. Отродье всегда ставил минимум, Немезис — максимум, но никто не мешал провести и сдвоенные, если это позволяло расписание. Мнение самих студентов в расчет не принималось. Чугунная задница — одна из главных добродетелей Академии Эвелпид!

Медей, на всякий случай, проверил свои вопросы. Вдруг, он задал что-то действительно сложное? Так они ведь и спросить потом могут! А он мямлить будет. Нехорошо…

Первый вопрос гласил: «какие геометрические фигуры и в какой последовательности применяются для призыва низших сущностей?».

«Ну, это фигня, это и отродье показывало несколько раз. Потом он радостно умывал руки, и заставлял отличников демонстрировать призывы вместо него. Хитрый ублюдок… и скучный. Гораздо интереснее призвать дрянь позабористее и заставить студентиков с ней бороться. Гм. Так и запишем».

Медей открыл маленькую тетрадочку в дорогом переплете и с удовольствием записал на четвертый номер: « призвать гадкую гадость для демонстрации. А в качестве урока — заставить изгнать самостоятельно».

На первых трех уже красовались: «спровоцировать массовую дуэль и наказать всех прослушиванием виршей Аристона».

«Направить Павсания на урок Немезиса и подсмотреть Оком Бури, что он разнесет на этот раз».

«Скормить Алексиасу инфу, что студенты считают его скотоложцем. Подпитывать слухи с помощью иллюзий. Скормить ту же инфу дриаде Доркас», — наставник довольно покивал и спрятал блокнот.

«Стоило и эйдолона оставить на откуп студентам, но… он был какой-то не веселый. Плюс, хмурый львенок Лео и его кириешки почти успели метнуть гигантское „изгнание“. От такого даже Адимант крякнет-плюнет. А так, я просто украл победу из-под их носа. Не твоя, вот ты и бесишься, гадкий эгоист. Ну, ничо. В следующий раз, призову мерзость по-креативнее».

Медей продолжил чтение вопросов. Второй звучал, как: «перечислите не менее трех ошибок, что могут стоить призывателю жизни».

"Пф-ф, да я хоть десять назову. Нарисуешь неверную фигуру — паразитные потери увеличатся на три порядка. Слабака с резервом ниже двух пальм просто выпьет досуха.

Поставишь защитный контур не там, где нужно — демон сразу сожрет подношение, преисполнится, может даже пробить защиту призывателя, если хлипкая и ставилась на пределе.

Заключишь тупой контракт — демон, как тот джин из анекдотов, выполнит буквально такую невыразимую чернуху, что охренеешь от жизни. Да еще и ману на дополнительные траты с тебя же стрясет".

Третий вопрос: «какой демон первого ранга может помочь при получении серьезных ранений? Когда и как его лучше призвать: до, в момент, или после боя».

Четвертый вопрос: «перечислите не менее трех стихийных сущностей первого или второго ранга. Назовите их сильные и слабые стороны».

Пятый вопрос: «Есть два стула. На какой сам сядешь, на какой демона посадишь? Опишите тип демона, для которого характерен такой набор инвентаря и ритуал его вызова».

Ладно, последний он добавил чисто по приколу. Хотя такой демон есть. Вообще, по программе надо бы спросить о нестандартных применениях «Кведья», которые не для вызова сущностей, но… там поганцы сами могли забросать Медея каверзными вопросами. «Сьон Кведья» он демонстрировать не хотел, а другие еще не успел потестить. Они все равно годятся больше для учеников, хотя знать их стоит каждому магу.

Пока студенты скрипели мозгами и гусиными перьями, а также, от нервов, пытались пролить чернильницы-непроливайки, сам он задумался над одним неприятным вопросом, что зудел в нем с самого пира, где отошел на второй план перед невыразимой жутью выступления водонагревателя.

«Просто… я узнал. Я понял, прочитал знаки. Один из нас, тех, кто стоял на подмостках в Гласном Чертоге, умрет до конца года»

Демокрит не врал. В его слепых глазах отражалось нечто невыразимое. Но как такое возможно? Первым погибшим наставником в новелле была Киркея, и то лишь в конце второго курса гэ героини!

«Может, тут специально путают? Не наставников, а „тех, кто стоял на подмостках“. Мож, там невидимка стоял? Или это намек на эректильную дисфункцию какого-нибудь Аристона. Подумать только, его надеждам сбросить листву осталось жить до конца года… плак-плак, нам будет не хватать твоих возбужденных воплей, милый друг. Но если серьезно, следует приглядеться к окружению Киркеи. Плевать на остальных, но умереть первой я ей не дам. Чисто, ради сохранения рельс канона…»

Медей вздохнул и вспомнил ее милое, одухотворенное личико, с которым она всегда рассказывала об успехах своих учеников. Как всегда, первыми умирают те, кого больше всех жалко.

«Ладно, хватит хандрить. С моим Оком Бури, не разглядеть угрозу сможет только слепой. Теперь я каждый день буду тщательно проверять ее ванну во время купаний и покои во время переодевания. Враг не пройдет!» — потряс кулаком Медей в приступе энтузиазма.

«Да, кстати, пора бы и переподчинить себе ту страшную куклу у себя в шкафу. Не-е, потом как-нибудь. Что вообще с ней может случиться? Лежит, есть не просит…» — решил он и благополучно отложил дело в дальний ящик.

Студенты закончили писать работу после его хлопка и целых трех повторений подряд. Хмурые, грустные, надутые, они бросали листки, как гранаты в фашистов, после чего отрывистой походкой выходили из кабинета даже без ритуальных: «прощайте, наставник Медей!».

— Ну и ладно. На это тоже пожалуюсь Киркеи. Растет какое-то быдло…

Последним из зала выходил сам наставник. Стоило ему только запереть аудиторию и повернуться лицом к уродливому плакату напротив двери, как

— МЕДЕЙ, ДРУГ МОЙ! — заорал Аристон аж с другой стороны коридора.

Медей непроизвольно дернулся и чуть не влетел в стену. Возбужденный водонагреватель его пугал. В первую очередь, своей полной непредсказуемостью.

— Так пошли же скорее, мой отмеченный талантом соратник! Сам Аполлон плачет от счастья, глядя на наш дуэт!!! — Аристон не оставил ни шанса совершить поворот над Атлантикой.

— Ага, от радости, что не присутствует рядом…

Тренер взял его под локоток, а затем настойчиво потянул в сторону учительской, лишь сухо кивнул студентам вокруг. Ученики в коридоре ничего говорить не стали — только проводили наставников недоуменными взглядами, в кои примешивалась толика злорадства.

— Да, сейчас этот гад получит! — прошептал один из опоздунов и щелкнул пальцами — свист, вспышка, у парня рядом задрался хитон и его товарищи хором прыснули — опоздун получил наказание издавать выбросы маны каждую четверть часа, из-за чего быстро подвергся социальному остракизму.

— Да Гелик его знает, «список кораблей» сегодня какой-то радостный. Я вообще ни разу не видела, чтобы он улыбался, — нахмурилась другая студентка.

— Выглядит жутко.

— Ему душу взболтали, как наставнику Медею!

— О, Гелик, спаси и сохрани! Если наставник Немезис тоже будет шутить над нами, я переплыву море и останусь жить среди варваров!

Медей только скривился от дурацких разговоров студентов. Только один факт грел ему душу — следующее занятие у них будет «Полития», куда включали все знания о мире, экономику, политику, социологию, софистику и другой винегрет. Вести его будет Демокрит в той же самой аудитории. А снять оттуда люстру-Адиманта он как-то подзабыл. Одна надежда — слепой наставник не заметит, или сделает вид, что не заметил, агоранта под потолком. Готовьтесь, гаденыши, ко второму раунду!

«Я властелин своей судьбы / Я капитан своей души! Верно, Хенли? Так почему властелина и капитана тащит на буксире какой-то там водонагреватель? Он почти якорь в поэтической иерархии!»

— О, смотри же, Медей, Гелик в самом зените, наблюдает за нашими великими делами. Разве не хочется тебе показать свои достоинства под таким благосклонным взором?

«укуси меня Херасков, этот бытовой прибор стал говорить высокой прозой! Что-то назревает! А сбежать нет никакой возможности. А ну-ка, если… эй, ты мне сейчас локоть в другую сторону вывершень. Лысый вошел в раж! Да это конвой какой-то! „И в «воронок» меня из зала уводили“, ага…» — Медей понуро перебирал ногами.

Ради интереса, он их поджал под себя, но водонагреватель вообще не заметил разницы: так и продолжал нести бред про великую силу искусства и признание талантов, что уже начало откровенно пугать. Меньше всего, после изматывающего утреннего конфликта и двухчасового урока, ему хотелось слушать арию из Преисподней в исполнении мускулистого чертилы.

Наконец, пытка неведением завершилась. Аристон радостно ворвался в учительскую и проревел прямо с порога собравшимся:

— Я нашел нам злодея!

«Э, э, э, чё за дела?» — мгновенно вспотел Медей, что шел следом, — «я не злодей, я никчемный комичный персонаж второго плана, ало! Разные вещи, ребята, разные!!! Блин, чувствую себя, как в том анекдоте про должника. Когда его кинули в автозак с наказом вывезти в лес и как следует осрамить. А пока он возмущался, кинули к нему соседа — закопать в том лесу заживо. И первый такой через решетку водителю: брат, братан, братишка, мне только нутро помассировать, не перепутай!».

— Действительно, наставник Медей идеально подходит под эту роль, — скучным голосом провозгласила рыжая зануда и прищурилась на него из-под чашки с чаем.

Рядом стояло блюдечко с лепешками и Медей мстительно зажевал самую общипанную. Колхида надулась и сверкнула глазами, а Пенелопа рядом едва слышно хмыкнула.

— Ах, все мы успели отметить его выдающийся талант к лицедейству! — блондинка сопроводила слова царственным кивком.

«А вот это уже наглость», — он успел успокоится, пока жевал всухомятку и дергал глазом, — «в местном обществе к актерам относятся… ну, не как к подонкам общества, у нас не средневековье и не Азия, но все равно неоднозначно. Выступить в благородной пьесе еще можно, а вот веселить публику за бабло — западло».

— Среди прочих других, хо-хо. Наставник Медей каждый раз раскрывается с новой стороны, — мило улыбнулся старичок Демокрит.

— Как бы все эти стороны запихнуть обратно… — еле слышно пробормотала Колхида.

— Гордись, наставник, — Павсаний бесшумно подошел сзади и хлопнул его по плечу, — тебя выбрали на главную роль.

Медей аж подпрыгнул на месте. За время жизни в Америке он приобрел стойкое отвращение к таким вот подкрадулям.

«Слышь, Попсаний!..»

— Ну, почти на главную, — неловко рассмеялся наставник Фиальт, — почему-то никто из учеников не любит играть роль Ахиллеса или Полифонта. Особенно последнего.

— Это который вероломно убивает брата и его сыновей, а потом скармливает их собакам? — он наморщил лоб, но все-таки откопал в памяти отродья персонажа из местных трагедий.

— И заключает их суть в сожравших трупы псов, после чего получает ненасытную тварь — Кербера, которому скармливает все души умирающих в феме Мессении жителей, — педантично уточнил демон Зу.

В его чуждом, металлическом голосе голоса Медею послышалась мечтательная нотка.

— Ага, он самый, — легко уточнил Павсаний, — обычно мы кидали жребий, но…

— Меня позвали консультантом, — продолжил объяснения злодейский злодей, что подписал его на дурацкий школьный спектакль, — и я не мог не порекомендовать лучший вариант на эту роль! Мы будем выступать вместе — мое видение и твой гений в одной чаше искусства! — он так расчувствовался, что пустил робкую слезу и приобнял Медея за плечи.

Плечи заскрипели от предельной нагрузки.

Медей вздохнул, затем покосился на бывшего собутыльника с целью определить, насколько вообще возможен вариант откосить. Невозможен. Аристон светился довольством. Скорее всего, раньше его от любой самодеятельности отгоняли палкой, а теперь он набрался смелости, впитал лучи славы, обеспеченные Медеем, и обратил оружие против хозяина.

«Стоило сачковать все торжественные линейки и дурацкие субботники в институте, чтобы потом отрабатывать повинность в гребаном фэнтези мире! Ладно, спасибо хоть траву грести не заставили. Трехгранной лопатой, ага».

— Раз все решено, то прошу вас вернуться в зал для выступлений. Наставница Киркея уже должна была собрать учеников и выбрать с ними пьесу.

— Так вы же уже решили, что ставить…

Все наставники, кроме Салабона Фиальта, дружно закатили глаза.

— Что вы как неразумный отрок? Все решили без них, как нам удобнее. А Киркея сможет убедить в своей точке зрения даже злобного агоранта… гм, — она неодобрительно покосилась на Медея, — даже Великолепную Идалию, если поставит себе такую цель.

— Действительно. Ах, такая прекрасная роль, я вам так благодарен, наставник Аристон, — Медей усилием вызвал на лице улыбку номер шесть, «слезливая восторженность», — однако подготовка к урокам отнимает столько времени, что я… — с придыханием продолжил он

— Будете освобождены от патронажа общества изучения иномировых сущностей, — мстительно продолжила Колхида, — все равно, с выпуском третьекурсников, в нем больше никто не состоит. А новые студенты вряд ли захотят идти в общество под вашим началом. Видите, сколько свободного времени у вас нашлось?

— О, как удачно все складывается, да, Медей, да, ну да же, да?

— Да, — севшим голосом ответствовал разбитый в пух и прах наставник.

Рыжая пакость успела приспособиться к его новой тактике и теперь сначала подождала, пока он сам не закопает себя стилем: «ах, хотелось бы, но дела-дела», а потом пустила парфянскую стрелу.

«Ну все, прелость, жди сегодня в кровать демона, насылающего чесотку. Пока проснешься — вся будешь, как лишайный кот: с царапками и проплешинами», — угрюмо подумал он.

Соответствующая тварь в бестиарии алалаха и вправду имелась. Осталась сущая мелочь: когда Колхида докопается до причин — найти железное алиби, что наставник призывов тут не причем.

«Ладно, придумаю что-нибудь менее очевидное. О, а вот и хорошая идейка появилась. У нее же как раз завтра урок у второкурсников…»

Аристон снова взял своего усталого друга под локоть и потащил обратно. Картина: «дама с собачкой», дубль два, вызвала веселые хмыканья остальных.

— Ждем вашего гениального выступления, — Павсаний помахал им ручкой на прощание.

Его локоть, которым наставник опирался на столешницу, подозрительно затрещал, а потом с оглушительным грохотом раскололся напополам. Внезапная вспышка магии сорвала в безудержный полет свитки, листки и папирусные огрызки со всех соседних столов, разбросала мелочевку, взлохматила и так нечесаные пряди Колхиды, попутно привнесла в них щедрую темную полоску из опрокинутых чернильниц.

— ПАВСАНИЙ!!! — дружно заорали на него две фурии, после чего Аристон поспешно захлопнул за собой дверь.

БУМ!

Что-то врезалось в деревянное полотно изнутри, раздались крики о помощи, но Медей с Аристоном, не сговариваясь, молча пошли вперед.

Зал для выступлений не слишком отличался от той комнаты, где их с Аристоном песочили коллеги за пьяный загул в местный Чернобыль. Просторнее раза в три, кресла в пяти рядах перевалили за две сотни, но все равно витала уютная, камерная обстановка. Плотные фиолетовые шторы, запах свежей стружки, нотки красок и волнительный гомон студентов, что окружили Киркею, как цыплята курицу-наседку.

Медей невольно застыл на пороге, его лицо потемнело от одной давней, невыразительной сцены. Сущая мелочь — выступление дочери его старшего брата. Его самого привели туда родители незадолго до их смерти — последняя попытка сохранить связь с семьей.

Девочка неуклюже пела в составе хора таких же долговязых бутузов в самом начале пубертата. А потом стеснительно мялась, отворачивала лицо и косилась на одноклассников, когда брат с любовью и гордостью прижимал ее к себе.

Безыскусная бытовая зарисовка в то мгновение ударила ему под дых сильнее любого коллектора. Он не подошел к ним, как сделали родители — слишком чужой на этом празднике жизни. Всегда чужой, с детства до самой смерти и немного за ней.

Нет, он не завидовал брату. Не ему, не им, не семье конкретно. Может быть, самому течению жизни. Другой реальности, где вещи и друзья не ломались с одинаковой скоростью, не уходили в никуда, и не нашлось никого, кто бы мог вытащить будущего Медея из его деструктивного цикла. Кто бы искренне обнял, прижал к себе. Показал, что он еще кому-то нужен. Просто так, в смысле личности, а не денег в долг или по формальному родству. Старики умирают не от старости — а от одиночества и отсутствия смысла. В таком ключе его болезнь — всего лишь неизбежная данность.

«Поэтому люди и заводят собак — чтобы не остаться один на один с космической бездной бесцельного существования. Как писал один француз: „Если к сорока годам комната человека не наполняется детскими голосами, то она наполняется кошмарами“».

Он вздохнул, покачал головой и содрал с лица выражение угрюмой меланхолии, как сдирают подсохшую корку с болячки — резко, с импульсом боли и брезгливым удовлетворением. В конце-концов, он — вечно улыбчивый наставник Медей, а не умирающий в хосписе Гэри никчемный иностранец. Он молод, здоров. Главное — он чувствует биение жизни, радость от существования, от познания магии, от интересных сцен вокруг и от эмоций окружающих. Можно ли желать большего?

— О, наставник Медей, наставник Аристон! — Киркея помахала им рукой, почти незаметная на фоне возвышающихся, как скалы, студентов.

Маленькое тельце подпрыгивало от энтузиазма, глаза лучились солнечными зайчиками. Она стояла спиной к окну и сияющий, яркий ореол подсвечивал контуры ее фигуры, превращал аккуратную прическу в жидкое золото. Ученики вокруг улыбались и спорили, махали руками…

Пока не заметили прибытие их пары. К счастью, сам Аристон не обратил внимание на заминку приятеля, а Медей полностью скрылся за его спиной, так что никто не распознал его выражение лица, пока он не привел себя в привычный вид.

— Приветствуем наставника Аристона. Приветствуем наставника Медея! — первокурсники выкрикнули с энтузиазмом и вразнобой, глаза опасливо косят на мускулистые стати тренера, третьекурсники — заезженно и с ленцой, зато слитно.

«Вот оно, преимущество палочной дисциплины. Меня они так не приветствуют. М-да, недоработка. Следует побыть надзирателем, нет, укротителем, да что ж такое, воспитателем. И вбить в них почтительность. Ба, какие мои годы. Успеется».

Как гласила память отродья, пьесу ставили аккурат в день, когда праздновали Таргелии, великий местный праздник, схожий по значению с православной Пасхой или тем великим днём, когда сербы заняли Жепу.

«То есть, сама постановка будет примерно через полтора месяца, в самом начале июля».

— Мы как раз успели выбрать подходящую пьесу, и раздать роли, и… — Киркея мягко ввела их в курс дела, пока остальные студенты вздрагивали от фигуры Аристона и настороженно хмыкали при виде Медея.

Впрочем, большинству это быстро надоело, поэтому студенты разбрелись тремя все время дрейфующими группками. Четыре третьекурсника и вовсе лишь мазнули по Медею равнодушными взглядами, поздоровались с легкой настороженностью да вернулись к обсуждению ролей — с самодовольством говорили первокурсникам, как ходить, как поворачиваться.

Последних набралось аж семь человек. Благо, ни проблемного Никитоса, ни гэ героини с ее пристяжью не случилось. Из его подведомственного архетипа тут находились лишь харизматичная деревенщина Гектор да дриада Доркас.

Киркея быстро показала свои таланты — неловкость от присутствия двух не самых приятных наставников еще не успела отравить их маленькое общество, а наставница уже умело нарезала дела, распространила атмосферу суетливой деловитости на все вокруг, вернула приятный энтузиазм общего дела.

Медей сам не заметил, как принялся переписывать реплики своей роли с потрепанной книжки в личную тетрадь. Попутно он вносил правки, дополнения и в целом думал, где тут может выйти затык на сцене. Первая же проблема нарисовалась с ролью вдовы убитого правителя, Меропы. Как показать правильно сцену, где она прячет сына в чужом государстве? В прошлых выступлениях просто убирали ребенка под произвольные декорации, это выглядело смешно и царапало восприятие зрителей, но у Медея появилась идея получше. Однако, стоило ему обратиться к ближайшему третьекурснику с предложением…

— Изменить? Зачем? О, новое видение, разумеется. Пфф, все знают ваши таланты, так что давайте обойдемся без нововведений, — презрительно бросил он прямо в лицо обескураженному наставнику.

«Значит, Демарат никому не сказал ни слова. Какой милый пупсик. Со следующим я так сдерживаться не буду!» — раздраженный таким явным пренебрежением, он на мгновение забыл, что и сам не поддавался гиподиадоху ни единой секунды.

Однако его визави не повезло: их диалог случайно услышал водонагреватель.

— Да как ты смеешь так обращаться к наставнику! — борода Аристона гневно встопорщилась, глаза налились кровью, пальцы заскрипели, плотно сжатые в кулаки.

Студент не ожидал такого эмоционального взрыва. Он побелел как простынь, когда над ним нависло два метра чистого гнева и обещания сгноить на тренировках.

— МОЖЕТ ТЫ И МНЕ СКАЖЕШЬ ПРО ТАЛАНТ В ЛИЦО⁈

Если что и ненавидел Аристон сильнее, чем слабость или некомпетентность — так это насмешки над чужими усилиями, над данным Богами даром, над степенью одаренности. Потому что сам чуть не стал их жертвой. Ведь в момент своего судьбоносного разговора с Медеем, он почти отказался от своей мечты. Просто плыл по течению, чах и хирел от безрадостных будней.

Именно этот странный, неприятный, саркастичный, да что уж там, забавный, талантливый и дико интересный наставник вытащил Аристона из болота повседневности, в которое он так неотвратимо погружался. Медей вдруг ворвался в его жизнь, показал себя с другой стороны и в настоящем бою, и на дуэли. Растоптал, словно слабое, безвредное пламя представления о нем, опроверг все злые слухи, вдоволь посмеялся и над ними, и над теми, кто в них безоглядно верит.

А потом вдруг взял и поддержал там, где Аристон никогда не слышал ни единого доброго слова.

Сам наставник по оружию обнаружил, что Медей напоминает слои в луке. Он выпячивал на поверхность самую толстую внешнюю шкуру боязливого, самодовольного ничтожества, ставил под ней любителя злых, издевательских шуток, еще ниже находилась неожиданная лиричность и необыкновенный ум. А способность сопереживать и готовность помочь другим тот прятал на самое дно своей многогранной личности.

Прятал, чтобы достать в самый нужный момент. Аристон никогда не забудет то склизкое, гнилостное ощущение ужаса Делетериона. Понимание, что он больше не вернется назад. Он вернулся. И только благодаря наставнику Медею, которого так настойчиво, так самозабвенно презирал еще каких-то пару месяцев назад.

Он не поблагодарил его и не извинился. Такие порывы давно стали ему, гордому, закосневшему, чересчур неловкому воину неприподъемными. Но чувство щемящей, стыдливой из-за прошлой неправоты благодарности гудело в его сердце протяжным сигналом к атаке. За все. За спасение в Делетерионе, за интересные разговоры, за признание его таланта, сколь бы странным или мелким он не был. За попытки помочь, неважно, насколько искренние и чистые. За дружбу с ним, ставшую такой неожиданно важной.

Аристон не любил мыслить глубоко, раскладывать сущее перед ним на составляющие элементы, чем любили баловаться философы, врачи и любители сложной магии. Для него новая дружба выглядела просто и цельно: он нашел в Медее духовного наставника, интересного собеседника и мудрого не по годам коллегу, пополам с братом по поэзии. Хлипким, ершистым братом, который не признает слабость никогда и ни перед кем. Удивительный маг, что выворачивает невыполнимые задания в сущую ерунду и превращает затхлый порядок вещей в сплошную загадку Богов.

Аристон и сам не понял, когда стал с нетерпением ждать каждый день. Одно он знал точно: толчком к его лучшей жизни стал именно он, Медей. Поэтому он поможет ему в великом и в малом, вынесет на себе, как вынес наставник на своей костлявой стати из Делетериона его собственное тело.

— П-простите, наставник Аристон, то есть, наставник Медей, я не хотел… — студент продолжал лепетать нечто покаянно-бессмысленное, но Медей лишь махнул рукой.

Его куда больше занимало другое. Например, поведение тренера. К удивлению Медея, нападки на него Аристон стал воспринимать чуть ли не как на самого себя. Грех таким не воспользоваться.

— Ты считаешь себя вправе смотреть свысока на наставников? А⁈ — водонагреватель продолжал нависать над несчастным студиозусом.

Тот посылал целые алярмы взглядом наставнице Киркее, но на девочку-припевочку напала избирательная слепота. Грубость и проблемы с дисциплиной — одна из немногих тем, которые учительница не могла спустить на тормозах. Она сама наказывала за это студентов, пусть ее сердечко и обливалось от этого кровью, так что мысль мешать остальным в таком благородном занятии просто не приходила к ней в голову.

— Так его, так! — горячим шепотом подзуживал Медей своего неожиданно удобного приятеля, — пусть боится! И скажи ему, пусть извинится в стихах.

— О! — радостно осклабился Аристон и с удовольствием повторил фразу Медея.

Через пять минут, когда он вдоволь поиздевался над наглецом чужими руками, Медей все же изложил выцепленному студенту свое видение. На интересное обсуждение прилетела наставница Киркея, с удивлением и радостью одобрила его инициативу и работа закипела дальше. Однако теперь у одного наставника появился замечательный бонус.

— Наставник Медей, я не уверен…

— Аристон, меня обижают!

— Кто⁈

— Э-э-э⁈

— Наставник Медей, вы вообще понимаете…

— Аристон, настало твое время!

— Кто опять посмел⁈.

После третьего раза желающих с ним спорить не нашлось — все стали вежливые-вежливые, а лицо в разговоре у каждого студента лосниться, будто смазанное маслом.

— О, Медей ты так подружился с Аристоном, — хихикнула Киркея во время перерыва.

— Он — единственный, кто понимает мой талант, — гордо подбоченился водонагреватель.

Остальных людей от этой сцены явственно перекосило. И даже Киркея с трудом скрыла дрожь.

— Мы все понимаем, что это за талант, — угрюмо буркнула Доркас.

Как представительница дриад, она обладала более развитым слухом и утонченным музыкальным вкусом. Какофония Аристона била по ней еще сильнее, чем по остальным студентам или преподавателям.

Вот только, во время ее реплики шум в зале слегка затих, что и позволило несчастному тренеру услышать ее злые, недостойные ученицы слова.

— Вот! Вот я об этом! Бремя славы — тяжелая ноша, — грустно вздохнул он.

А дриаду передернуло всем телом, когда Аристон взглядом дал ей понять — нагрузка на тренировках будет увеличена вдвое.

К сожалению, реплика из зала прорвала плотину: водонагреватель теперь ходил за Медеем по пятам, долго ныл и жаловался, что его стали избегать.

— Ну, ну, не расстраивайтесь так, наставник. Женщины вообще склонны говорить мужчинам гадости и ранить своими словами очень глубоко. Например, мне одна, в разгар ссоры, сказала, что я никогда не смогу стать трехметровым, улучшенным лично Императором космическим суперсолдатом. Я долго плакал, но боль помогла мне стать сильнее…

— Это было очень жестоко, наставник Медей, — Киркея спрятала лицо ладошкой и тихонько хихикнула, пока остальные дуболомы некрасиво пялились на его благородный профиль.

Наверняка, завидовали такой тонкой, чуткой душевной организации. От тех воспоминаний Медей чуть сам не пустил слезу. Благо, его любимый поставщик Энрико в тот раз быстро пришел на помощь и за остаток вечера Медей заново обрел веру в чудеса.

А также опыт дичайшего абстинентного синдрома, помноженного на отравление синтетической дрянью.

— Ах, вы такая чуткая натура, милая Киркея. Каждый раз восхищаюсь такими талантами! — несмотря на привычные ужимки, он сказал это совершенно искренне.

И девушка это почувствовала.

— В-вы преувеличиваете, — она ярко улыбнулась, принялась смущенно накручивать локон на палец.

— Записывай рецепт: чтобы стать сильнее, надо оскорбить наставника Медея, — с глумливой ухмылкой прошептал Фаэтон толстому Пану, — лучше какой-нибудь запредельной тупостью.

— Иногда вообще непонятно, на что люди обижаются, — продолжал Медей.

Он и сам поймал волну и теперь вываливал уже собственное возмущение.

— Мне вот как-то похвастался один из друзей Энрико. Сказал: «моему сыну сегодня исполнилось тридцать дней». И хлобысть — стопку.

— А вы…

— Я сказал: «Помянем»… Так он чуть с кулаками не накинулся, вот ведь неадекват!

— Как вы вообще дожили до своего возраста⁈ — выпучила глаза чересчур говорливая дриада.

— Молитвами моих любимых ученичков, не иначе, — осклабился наставник.

— По ходу, он ходит под крылом Неназываемой.

— И что за странное имя у его приятеля?

— Он общается с макронами?

— Фу!

— Или с лапифами.

— Или с кентаврами!

— Ага, нажгут вместе благовоний, а потом сидят, окуренные-окуренные, прорицают движение муравьев по мясу на тризне.

«Он даже не догадывается, насколько прав…» — покачал головой Медей.

— Так, — хлопнула в ладоши Киркея, — а теперь давайте разобьемся на группы и попробуем отрепетировать несколько сцен.

Она начала ставить студентов в пары. Разумеется, тут же возникли разногласия.

— Хе, почему я должен работать с этой послушной овцой⁈ — скривился один из первокурсников.

— О чем ты говоришь, юный Фаэтон! Нельзя так относиться к собственным товарищам! Тем более, юный Гектор сам, на одном таланте и трудолюбии освоил доселе невиданную магию — заклинание «Гнид»! — воодушевленно подняла пальчик Киркея.

Выглядело это настолько мило, что стушевался даже чсв-шный обморок

Так, стоп. МАГИЯ ГНИД⁈

«Чтоб меня с председателем Мао прошипперили, почему я сам не придумал такое крутое заклинание⁈ Да это лучше, чем "Фак»! Гм, может быть не в прямом смысле, но в плане крутого заклинания — без вариантов!

О-о-о, неужели я нашел своего любимого ученика? Будущего последователя? Того, кому передам все свои умения, все свои секретные знания и навыки! Как найти теплотрассу по звездам и выгнать на мороз ее обитателей, сколько стоит продать Родину, в каком лунном кратере до сих пор прячется Гитлер, сколько минут варить суп из собаки, чтобы умерли блохи. Как тайно майнить биткоин в логове нарколыг, как сделать поджигу вместо табуретки на уроке труда и расколотить выстрелом окно, как виртуозно ездить по обочине, чтобы тебя не считали любителем массажа простаты…"

Медей улыбнулся своему ученику, открыто и радостно. Красивая улыбка осветила зал, точно солнечный луч, подняла настроение всем, кроме учеников, вызвала удивление и оторопь на лицах коллег.

Гектор уставился на наставника Медея, шумно сглотнул и сделал шаг назад.

И чем больше Медей проявлял интереса к студенту, тем сильнее тот начинал потеть и заикаться. Даже Аристон удивленно косился в его сторону. Благо, хотя бы Киркея поняла все правильно и только подмигнула Медею. Она прекрасно знала то волнующее чувство, когда нашел родственную душу среди нового поколения.

— Итак, расскажи мне, мой юный друг, что делает магия «Гнид». Уж я-то должен быть в курсе! — он приобнял его за плечи, потащил к закулисью с тем же пылом, что часом ранее Аристон применил к нему самому.

Только необходимость дальнейшей репетиции спасла несчастного ученика от допроса с пристрастием.

— Я так рада, что ты нашел для себя новый интерес! — Киркея подошла после завершения занятия, когда ученики стали расходиться на обед, взяла его ладони в свои.

Медей вздрогнул. Слишком мягко, слишком дружелюбно. Слишком внезапно и смущающе, непривычно.

Женские прикосновения в больнице всегда отдавали грубостью и отвращением. Иногда он ловил себя на том, что специально ведет себя хуже, отвратительнее, чем мог бы. Чем должен был. Вплоть до чувства вины и неприязни к самому себе. Но он так хотел, так тянулся к эмоциям окружающих, что доводил их раз за разом. Только бы избавиться от проклятого, накрахмаленного равнодушия. Только бы его дернули сильнее, встряхнули его безвольное, умирающее, не способное двигаться тело так, чтобы он почувствовал теплоту женского прикосновения.

А теперь он может получить его просто так. Та же искренность, но со знаком плюс. И он смешался, не сразу смог понять, что с этим делать. А когда нашелся с остроумным, отвращающим от себя ответом, то его собеседница лишь подарила ему очередную улыбку, помахала рукой на прощание и покинула зал.

— А неплохо все прошло, а? — Аристон радостно скалился, чуть ли не вилял хвостом, если бы имел его, — пошли, обсудим сие действо за чашей покрепче. Что скажешь, друг мой?

Несмотря на вальяжный, бескомпромиссный энтузиазм, тренер боялся отказа. А Медею вдруг стало смешно от его поведения. И настроение чуть-чуть поднялось.

— Ладно, пойдем выпьем кофе, — тем более, ему тоже хотелось обсудить спектакль и сегодняшнюю репетицию, как раз поможет избавиться от мыслей о Киркее.

— Только кофе?

Смущенная бородатая рожа вместо жалости вызывала только рвотный позыв. Этот гамадрил ещё и жесты использовал идиотские — тыкал смущенно указательные пальцы подушечками друг в друга. Хината Хьюга сильно изменилась за лето… Ау, что за манеры стыдливой девочки? Не дам я тебе бухла! Ладно, зато кофе заварю такой, чтоб аж просраться после него не стыдно.

Конечно же, на следующее утро было стыдно им обоим. Кофе оказался чересчур крепким.

Давным-давно, в пять с половиной лет, отец назвал ее особенной. «Ты родилась под изменчивыми звездами Бога Путей. Ветра Зефира шептали матери благую весть, пока она носила тебя под сердцем. Дочь моя, все дороги открыты твоей судьбе!».

Более ранние воспоминания давно стерлись из ее памяти, но это чувство переполняющей, искристой радости она пронесла через все свое детство и юность. В их семье девочкам не уделяли много времени. Все ресурсы уходили будущим кузнецам славы семьи Павсикакид. Их старый воинский род верой и правдой служил королевству Сагеней, исправно поставлял новых бойцов в ряды королевской армии. Но не только их. Суровые воины, гордые маги, софисты, изобретатели. Род стар и покрыт славой. Но слава не дарит детям улыбок. Гордые сыны и дочери Павсикакидов воспитывали отпрысков в строгости, более присущей городу-государству на Севере, а не любящим родителям.

Никта рано начала говорить. Рано начала шить, рано помогать в управлении поместьем, рано — создавать мелкие амулеты из когтей и рогов монстров, рано пошла в гимнасий, рано начала изучать магический дар, рано…

Рано поняла, что лишь успехи могут вызвать скупую улыбку на лице отца. Одобрение дядей и старших братьев, избавить от хлестких пощечин матери. Сестры завидовали ей, строили козни, боролись за одобрение своих родителей, младшие братья требовали внимания, но скрашивали своими играми ее скучную жизнь в семейном гнезде. Потом уходили и они. Один за другим — в армию, в академию, в астиномию, а она оставалась.

Новый поиск людей, с кем можно поговорить, с кем не нужно держать лицо. Кто понимает ее надежды и чаяния, имеет разум и волю, столь редкие в сонной мороси городка у границы. Кто хочет себе другого будущего в месте, где только и разговоров, что о стычках, отбитых волнах монстров да редких вестях из столицы.

Ей повезло дважды. Первый раз, когда старший брат продавил у матери решение обучаться в гимнасии, вместе с избранными из городской знати и талантливыми гражданами. Из четырех десятков ее года там училось всего шесть девочек — они гораздо больше заботились о влиянии на противоположный пол, чем о драгоценных знаниях, что Никта впитывала, как умирающий от жажды — фиал с вином.

Только собственные успехи, амбиции, жажда вырваться из мелкого провинциального городка, вотчины трех родов, позволили продавить решение поступить в Академию Эвелпид.

Второй ее удачей стало знакомство с Парисом и Лидией, братом и сестрой, детьми побратима отца, полемарха из соседней моры Аргидики. Именно Парис украдкой давал читать ей свитки древних поэм и современной ботаники, описания стран за морем и бестиарии родной моры Кефис. Все то, что так не одобряла мать…

Иногда они сидели втроем на берегу и сладко замирали от страха, каждый раз, когда на другой стороне, едва видимой в утренней дымке, проступают черты Легендарного Зверя. Где-то там, за рекой, бились против вала очередных монстров их родные и близкие. Чтобы сезонная миграция зверей, испорченный монстр или варварский рейд не перевалили через водораздел и не затопили в безудержном насилии крестьянские хозяйства.

На том самом месте они дали клятву — стать великими. Магами, ли, воинами, создателями могущественных телесм или оружия из мифов. Кем угодно, лишь бы не утонуть в болотной ряске их ничем не примечательного города-крепости.

— А потом мы вернемся героями. И окончательно захватим земли по ту сторону, очистим их от порождений Тартара, от грязных варваров, от скверны прошлых сражений! — Парис среди них всегда отличался горячностью и добрым нравом.

От будущих свершений у него стискивало горло и он подолгу мог натужно хрипеть и задыхаться. Он сипел, с силой втискивал воздух в предательские легкие, а потом улыбка снова начинала играть на его лице и он лишь улыбался в ответ на беспокойство Никты и собственной сестры.

Сильный, тренированный телом, но слабый здоровьем, с его легочной болезнью он не мог пойти обучаться воинскому искусству. Сильный духом, но робкий в речах — он не мог рассчитывать на работу в астиномии хранителем порядка. Однако ему достался острый ум, не уступающий самой Никте. В этом он не никаких ограничений.

Поэтому Парис грезил магией. И заразил своим ожиданием чудес и свершений двух мечтательниц.

О, сколько же сил ушло у них, чтобы втайне найти себе наставника по магии. Сколько злоключений пережили наивные дети, прежде чем инвалид-ветеран по просьбе одного из друзей Париса по гимнасию согласился обучить их основам.

И как велико оказалось разочарование Лидии! Она не имела таланта.

После этого они отдалились. Никта и Парис продолжали попытки открыть свой дар, составить первое плетение магических нитей внутри, а Лидия…

Лидия сдала их родителям.

Никта до сих пор помнит ту горечь и боль, ту бессильную ярость, с которой вспоминала лицо подруги, когда собственная мать рвала книги из тайника, таскала за волосы и грозила выдать замуж за богатого старика.

Никта преодолела и это последнее препятствие. Они ушли из собственного Тартара, в который превратилась их жизнь, словно герои старых мифов, словно гимнасты Ясона, словно Орфей и Эвридика. Ушли не оглянувшись, потому что слишком боялись, что потом не смогут двигаться вперед.

Кое-как скопленные пятьдесят оболов, скупые наставления пьющего наставника и дальний родственник матери, что согласился добросить их до Лемноса за помощь в пути. Вот и все, чем обладала их пара мечтателей.

Ах, нет. Оставалась их вера в лучшее и магический дар в тренированном теле. Да еще благословение отца горело данным украдкой поцелуем на ее лбу.

Она не оглянулась назад. Но все равно скучала. Этот богатый, тихий, знакомый до каждого порожка дом, одновременно любимый и ненавистный, стоял за ее спиной сухим, пыльным обещанием. По-детски наивным и крепким детской же нерушимой клятвой.

Они въехали в Лемнос с таким видом, словно являлись его хозяевами. Радость озаряла ее лицо, освещала дорогу лучше любого солнца. Великий город поразил их своими неприступными стенами, густого белого цвета свежих сливок и башнями чудесного светло-голубого оттенка пенной морской волны, которую они видели только по фрескам в маленьком храме Аполлона Феария.

Родственник матери помог найти недорогое жилье, довел до астиномии, где юным соискателям выдали специальный знак на хитон, а также подробно рассказали, как и когда будут проводиться Испытания в Академию. Один из молодых авантюристов даже поделился небольшим секретом.

«Есть один свиток…»

— Но, по правилам агора!..

— Третье Испытание всегда идет по правилам гопломахии. Просто вооружение агора. Там как раз запрещено все остальное, как ты помнишь. Да-да. Вот именно! Ты правильно поняла, он разрешен. Но только он. Ладно, можете угостить меня в благодарность, прекрасная дева.

Они угостили. И пошли искать свиток для покупки. Никто из них не хотел упускать и малейший шанс приблизить свою цель. В крайнем случае, просто не используют свитки, если их запретят наставники.

К своему стыду, идея получить больше денег с помощью игрового зала целиком принадлежала Никте. Более осторожный, скорее даже опасливый Парис попытался отговорить свою подругу, но безуспешно. У них еще оставалось почти тридцать оболов, а два свитка никак не могли стоить меньше десяти каждый. Хватало впритык и не оставалось на другие мелкие нужды. Так почему бы и не увеличить количество монет наиболее простым путем?

«Драконы Тифона» подходило как нельзя лучше: кому, как не им, наследникам воинских родов, чьи основатели уходили мифическими фигурами вглубь веков, побеждать в военной игре? Она знала все о тактике, о боевых связках, об убийствах людей и монстров — эти темы очень любили обсуждать за столом отец, его друзья, дяди и братья.

А потом они встретили ЕГО.

Наставник Медей, на их неискушенный взгляд, совершенно не выглядел на то чудовище, монстра, тварь из Тартара, клятвопреступника и демона, которым на самом деле являлся. Невероятно умелое сокрытие, что обмануло даже такую проницательную деву, как Никта.

Приятный, исполненный сдержанного достоинства облик, умело скрытая аура мага, легкая полуулыбка на губах, контроль за жестами и выражением лица. Сперва она вовсе не признала в нем волшебника — обычный гражданин, может быть выходец из мелкого рода на общественных или торговых началах. На такого можно и нужно слегка надавить, раз уж он так часто просиживает в местном отдохновительном зале, что без особых трудностей победил их в одиночку.

Все изменилось, как только Никта потребовала вернуть деньги.

Тон его души набрал вибрацию, дал ощутить само присутствие ауры мага, но никоим образом не выставить оценку, сколь угодно приблизительную. Улыбка на лице углубилась, за тонкими чертами проступил намек на злое, расчетливое веселье. О, она хорошо знала это выражение лица — так смотрела мать на провинившихся слуг, когда выдумывала им наказание, что унижало и причиняло боль, но ни на дактиль не переступало черту жестокости.

Дальнейший диалог она вспоминала сотни, тысячи раз. Точно это было вчера. И всякий раз, когда этот унизительный эпизод всплывал в ее памяти, Никта злилась, скрипела зубами, как в тот самый, первый раз.

Как этот безродный вообще посмел разговаривать с ней в таком тоне⁈ Намекать, что она нищенка, побирушка, что им пора в Аид! Жалкий болван, что не сможет разглядеть судьбоносный талант, даже если тот машет руками у него под носом!

Она понимала, что поддается гневу. Что ее оценка неверна. Что маг пятого ранга достоин всяческих почестей только по факту высокого звания. Но как можно спокойно думать об этом неисправимом мерзавце⁈

Второй раз вышел еще хуже, чем первый. Его сальные, мерзкие комментарии потеряли всякий намек на пристойность. Вышли за грань самую тяжкую, когда убивают несмотря на последствия. Потому что иначе нельзя, иначе — будут вещи хуже чем смерть: позор! Позор на весь ее славный род. Но…

Наставник Медей чувствовал границу еще лучше, чем мать. Грубые, почти прямые намеки на легкомыслие(!!!) не содержали ни единой фразы, за которую действительно полагалась дуэль или общественное порицание. Просто советы наставника, по-воински грубые и прямолинейные, ошибочные, но без выраженного намерения оскорбить.

Впрочем, Никта понимала: бессовестный мужлан просто поражен ее красотой. В первый раз он не позволял себе такого. Наверняка, злобный, похотливый ублюдок так часто вспоминал ее в своих мечтах, что, когда вновь встретил в живую, то не смог удержаться. Вот и делает такие намеки. И это наставник! Каким мерзким он может быть, раз пристает к собственной ученице! Будущей, но неважно!

Гнилой выродок не пытался плести тонкие кружева — он рубил словами ее гордость, точно ветки в костер. О, в искусстве мерзких намеков, что тянули на тяжелые, несмываемые оскорбления, но совершенно не являлись ими, этот наставник достиг поистине Геркулесовых столпов коварства, изощренности и злой воли.

Но самый болезненный удар он все равно оставил напоследок.

«Будущие ученики? Ах, вы все равно не поступите», — гремел в голове его скучающий, равнодушный голос.

Нет, он не прав! Не может быть прав. Отец говорил: ей открыты все пути, все дороги и направления, что превратная судьба высыпет перед ней щедрыми дарами Блаженных островов.

И все же, после второй встречи с ним, Никта и Парис больше не могли смотреть на далекую громаду замка Эвелпид с той же влюбленной уверенностью, что горела в них до встречи с ядовитой змеей Медеем.

Им больше не хватало денег даже на один свиток, поэтому молодые люди потратили остаток на аренду площадки в астиномии, после чего тренировались там целыми днями. В магии, в атлетике, пусть даже Парис постоянно задыхался, в знаниях и риторике, попытками задать друг другу наиболее каверзные вопросы. Все, лишь бы повысить свои шансы и вернуть ту уверенность, что путеводной звездой вела их в Академию.

Именно там она успела пересечься со своей внучатой кузиной, которая перешла на второй курс Академии. Оказалось, этот Медей не наставник, а недоразумение! Как маг он — пустышка! Ха, она так и знала! Более того, он и к Карии приставал, кобель! Никта ахнула. Медей оказывал ее родственнице навязчивые знаки внимания, а когда она грубо его отшила — стал придираться и всячески портить ей жизнь! Какой кошмар! Как низко и отвратительно! Недостойно не то, что высокого звания наставника, но даже простого гражданина!

Вот только, все равно что-то царапало восприятие, не давало ей чересчур возгордиться. Слабак или нет, ничтожество или нет, в риторике ее личный враг оставался на уровне наставника, причем не прилагая никаких особых усилий. А ведь кузина кляла его, в том числе, за косноязычность… Неужели он зачем-то притворялся на уроке? Или она сама настолько не любит эту сволочь, настолько привыкла к его мерзкому поведению, что ее восприятие исказилось и подруга физически не может сказать в его сторону ничего, похожего на доброе слово?

Никта запуталась еще больше.

Тем не менее, даже после слов родственницы, третьей встречи с Медеем она боялась, как огня. Боялась и ждала, когда долгими вечерами думала, представляла, мечтала, как поставит нахала на место, как раздавит его словесно, а затем вызовет на площадку и вытрет обиженным Богами придурком пол арены.

Она придумывала новые слова, новые оскорбления, намеки на его некомпетентность, неумение, отсутствие части, и… и даже на, на м-мужское бессилие! Она возражала в ответ на придуманные возражения, пыталась вести разговор с позиции простой ученицы, что выговаривает мужлану-наставнику прописные истины.

Ах, как хорошо Никта справлялась в своем воображении. И как плохо — в действительности.

Когда она увидела Злодея на Первом Испытании, то все ее существо пронзил ужас пополам с предвкушением. Сейчас, сейчас она покажет ему с рождения данную благосклонность Богов. Докажет, что все не напрасно, что она достойна войти под своды великих залов Академии Эвелпид. Что он — просто пыль под ее сандалиями. Они с Парисом будут стоять сверху, а жалкий Медей будет ползать у них в ногах.

Этот змей сменил тактику — теперь он как будто и вовсе не замечал ее, только осклабился в толпу дежурной улыбкой да продолжил украдкой пялиться на смазливую девицу с чудесными лазурными волосами. Неужели этой несчастной деве тоже нашлось место в его гнусных планах⁈

— Эйрисом, две пальмы, два дактиля, — слова строгой наставницы пролились на ее уши прекрасной амброзией.

Да, Боги не оставили ее! Такой огромный потенциал! Да, дважды и трижды да!

Ублюдок ударил ее в момент триумфа. Два простых жеста — и она с вершины Парнаса погружается в бездны отчаяния. Он — наставник Второго Испытания. И он только что показал ей, что ни за что не останется в рамках простого наблюдателя. Более очевидным стал бы только громкий крик вслух.

Парис, о, ее милый Парис, лучший, единственный друг, брат во всем, кроме имени, пытался успокоить ее. Говорил, что другие наставники не допустят произвола. Что Испытание — едино для всех. Что они вместе преодолеют все трудности. Да, они преодолели.

И этот враг рода человеческого даже не попытался как-то дополнительно усложнить им жизнь. Оставил их вместе, хотя всех остальных соискателей разбил на группы незнакомцев. Неужели он действительно чувствует к ней, перед ней хотя бы вину?

Нет. Чудовищная реальность ударила по ней сильнее любой материнской пощечины. День Второго Испытания остался самым жутким, самым кошмарным днем во всей ее жизни. Самой темной страницей. Никта до сих пор иногда просыпалась среди ночи от ощущения чужого взгляда, от чувства беспомощности жертвы, по чьим окровавленным следам идет неубиваемый хищник. И это после милосердной длани Эскулап, когда полубог убрала весь ужас и липкое отчаяние, после прохождения настоящего Тартара с издевательским названием: «лабиринт лягушек». Они точно не прохлаждались, как тот Дионис в пьесе!!!

Остальные ученики целиком и полностью разделяли ее страх и гнев на наставника. Тем удивительнее, тем неприятнее оказалось найти людей, что ИСКРЕННЕ пытались защитить уродливого, извращенного монстра с самым черным сердцем со времен проклятого Оркуса.

Наставник Медей щедрый? Помог⁈ Вот этой простофиле с лицом корнеплода и замашками вольноотпущенника? Да как у нее вообще повернулся язык сказать хоть что-то хорошее о мерзком, похотливом воплощении подлости и коварства!

Именно после Второго Испытания Никта узнала, что даже в Академии Эвелпид существует тьма. Существует вольготно, с вящей безнаказанностью творит, что хочет. Слова Карии не имели ничего общего с действительностью. Этот монстр не может быть тем самым слабаком, про которого кузина рассказывала с пренебрежительным отвращением.

Третье Испытание заставило ее покрыться холодным потом, и вовсе не из за его сложности. Своего соперника она одолела без особых проблем, но… Тот самый свиток, который они с Парисом хотели купить. Именно из-за него ИСКЛЮЧИЛИ, выгнали с Испытаний Архилоха.

Она чувствовала себя так, словно разминулась со смертью. И на ум вновь пришел тартаров выродок. Однако потом, после того, как достаточно успокоилась и слезы перестали сочиться из глаз, Никта нашла в себе силы, нет, распробовала то удовольствие, то злорадство, которое испытала по отношению к наставнику. Ведь он сам, своей же рукой обеспечил им поступление. Отдай он деньги сразу, без оскорблений и насмешек, они бы провалились. Он бы оказался прав.

Тогда Никта впервые задумалась о том, не может ли наставник Медей читать знаки Богов?

И все-таки Гад оказался неправ! Никта поступила. Никта и Парис ПОСТУПИЛИ в Академию! Боги щедры к ней, судьба ведет ее за руку, несмотря на все трудности и перипетии. О, как она радовалась своему поступлению, новым знакомствам, явленной мощи души. И тому, что педагогом ее архетипа назначили не Ублюдка.

И не наставника Аристона. Конец торжественного пира был просто чудовищен. Она больше никогда не сможет относиться к пиитам с тем же радостным трепетом, что и во времена ее детства. Наверняка, Главный Гад и здесь приложил руку к пыточному выступлению наставника по подготовке.

Следующий вечер посвящения лишь добавил ей вопросов. Среди второкурсников она узнала подругу из гимнасия, что иногда скрашивала ее серые будни перед тем, как Никта встретила Париса. Та с удовольствием ответила на все вопросы касательно бесчестной твари на месте наставника. Однако и она сказала, что Медей — всего лишь самовлюбленное, похотливое ничтожество. Как и все другие второ- и третьекурсники, к которым она обращалась.

Но…

Это слабо вязалось с его проведением Второго Испытания. Впрочем, какая разница? Она уже устала постоянно пытаться разгадать тайну самого ненавистного, самого отвратительного наставника Академии Эвелпид. Следовало закрыть эту страницу собственной жизни. Никта твердо решила — она отомстит наставнику Медею. А потом станет двигаться дальше, выкинет из головы урода, который недостоин и десятой доли времени, проведенного в размышлениях о нем.

И вот, слово за слово, и она уже сидит в ойкосе подруги, с улыбчивым Парисом, даже парочка третьекурсников составили им компанию, дали ценные советы. А затем разговор перешел на Медея.

— Да брось ты, он всего лишь ничтожество, — махнула рукой София, — хотя да в этом году он какой-то не такой. Ублюдок потерял все берега! Получил в фамилиары богопротивную тварь и решил, что крепче звездного духа. Ну ничего, на следующем же занятии я…

— А сколько учеников погибло за год? — Парис попытался увести разговор в сторону, и, одновременно, задал самый волнующий первокурсников вопрос.

— У нас в прошлом году погиб только один, — зябко передернула плечами Кария, — еще один потерял ногу, он ушел сам. Из двадцати одного. Это считается хорошим годом…

Такая болтовня продолжалась еще четверть часа, но потом разговор все равно вернулся к наставнику Медею. Ничего удивительного, что Никта оказалась отнюдь не единственной, кто горел желанием отомстить этой сволочи.

— Мы должны отомстить! И у меня даже готов план!

Ее инициативу поддержали все, но вот пойти с ней решилось только трое, не считая самого Париса.

— Ты хочешь отомстить? Я помогу тебе! Ты же поможешь им, Демарат? — захлопала глазами Кария.

Вопреки обыкновению, на лице юноши, вместо щенячьего выражения радостной готовности выполнить любую просьбу любимой, поселилось тяжелое, мрачное выражение. Люди удивленно на него посмотрели.

— Не надо вам к нему лезть. Не знаю, что случилось с Медеем за весну… но теперь это чудовище хуже любого тирана в Тартаре. Тронете его — и он погрузит вас в пучину страданий, выжмет досуха. Вы будете молить о смерти и согласитесь на что угодно, лишь бы эти мучения, наконец, закончились, — глухо закончил он и отвернулся.

А затем вытер лицо рукавом хитона, но так и не смог сдержать судорожный всхлип, который попытался замаскировать под тяжкий вздох.

Что с ним случилось⁈

— Кажется, он устроил ему персональное Второе Испытание, — грустно сказала Кария, она подошла, обняла парня за плечи и с легкой, расчетливой нежностью погладила по щеке.

Старшие ученики лишь недоуменно пожали плечами, а вот шестерых сидящих первокурсников разом передернуло.

«Чудовище, монстр, животное, проклятый демон, мужеложец», — самые милые и благозвучные эпитеты, прозвучавшие из уст впечатленных учеников.

— Он и персональное проводит⁈ — они схватились за голову.

Слова Демарата поколебали уверенность остальных, но Никта убедила заговорщиков следовать за ней. Пусть этот день запомнят, как день великой победы над наставником Медеем!

Они все же отправились к нему в покои. Кария не смогла пойти с ними, но вызвалась найти группу, что отвлечет наставника Медея, а также выдала им знаки, что помогут избежать барьера Академии на личных покоях наставника.

Благодаря смекалке Париса и умению второкурсника Александра, им удалось без проблем войти в кабинет. Вот только они не ожидали, что фамилиар-агорант, которого Ублюдок повсюду таскает с собой, останется внутри.

— Он спит? — тихо прошептала София.

— Вроде да. Давайте лучше поищем разные свидетельства о темных делишках этого ублюдка.

— И оставим свой подарочек, — злобно хихикнула Никта.

— Смотрите, это же легендарный артефакт, «Око Грайи»! — вскричал последний член их маленького отряда, — он исчез вместе с побегом Главного Советника несколько дней назад! Весь город только об этом и говорил! Не нашли ни тела, ни… — парень осекся.

Он забылся, стал говорить во весь голос, иногда переходя на крик. И этим разбудил мерзкую нежить.

Никта почти не поняла, что произошло во время боя с Адимантом. Она первая увидела его широко распахнутые глаза, саданула самым мощным заклинанием из своего арсенала — «Кипп», вбухала разом четверть резерва, чтобы свалиться с криком боли от спазма духовных нитей.

Над ее головой раздавался грохот, треск, череда ярких вспышек. Один раз психическая атака едва не отправила ее в беспамятство, но потом все разом закончилось.

— Отличный удар, юная дева, — Александр морщился и поправлял порванный хитон, но все равно улыбался, — ты отлично его ошеломила. Все, можешь не искать глазами. Я запечатал отродье. Защита академии хорошо сдерживает эту тварь, минут сорок у нас точно есть.

Рядом неуверенно заулыбались остальные участники экспедиции. И никто из них не заметил, как во время боя из шкафа выпала небольшая, соломенная кукла, а ее золотые цепи опали.

Никта повернулась ровно в тот момент, когда на уродливом, едва различимом лице с потекшими чернилами отразилась поистине Зевсова ухмылка.

— Я вами очень, ОЧЕНЬ недоволен!

В кои-то веки Медей и правда был зол. Его уютная, замечательная квартира, личные покои наставника, разгромлена, разбита тупыми варварами, грязными вандалами, порочными малолетками, четверкой солнечных детей! Из тех, кто ни умный, ни красивый, ни добрый, ни, хотя бы, вежливый.

— Почему он называет нас «детьми солнца» в качестве оскорбления? — тихо прошептал третьекурсник Александр Парису.

— Потому что он головой стукнутый, оплаканный Богами безумец, — зашипела София.

Они сидели на обугленном коврике, пока он нависал над ними фигурой возмездия, осененный бахромой солнечных лучей из панорамного окна за спиной. Гадкие спиногрызы тупили в пол свои злые, бесстыжие глаза погромщиков чужих комнат, медвежатников, идейных геростратов и безыдейных гитлеров…

— Простите, мастер! Я не сумел защитить ваше имущество, — Адимант покаянно опустил свою сушеную голову.

Медей не обратил на него никакого внимания. Он поморщился, затем сделал длинный, свистящий вдох сквозь плотно сжатые зубы. Когда он прыгал в воплощенный внутренний мир демона, то не успел толком рассмотреть причиненный ущерб, поэтому сейчас комната выглядела на порядок ужаснее.

Половина мебели — разбита, сломана, обожжена. Часть запасенных еще отродьем реагентов и другого хлам-, и других полезных вещей — уничтожена, разбросана по комнате вихрем пыли, обломков, разлитых жидкостей. Кровать сломана, испачкана кровью, оккупирована бессознательным Никитосом-

Стоп, жидкостей⁈

Он бросился к шкафу, грубо оттолкнул Париса ногой, распахнул створки…

ФУ-У-УХ. Эти последователи эковандалов в картинных галереях никак не тронули его прелесть: две оставшиеся амфоры с крепленым вином. Не то, чтобы Медей так остро в нем нуждался — у отродья не имелось ни малейшей зависимости, но, чисто психологически, состояние искристого, разухабистого парения вызывало в нем исключительно приятные чувства. Почему бы благородному дону и не побаловать себя хотя бы раз в неделю? Главное, не доводить приступы радости до перманентного запоя. Второго похода в Делетерион ему не простят.

При виде целых амфор, плечи наставника расслабленно опустились, рука радостно похлопала по дверце шкафа, как похлопывают по шее верную собаку, после чего он все тем же маршрутом протопал обратно через студентов и принял свой суровый, возвышенный вид. А именно, выражение номер два: «грозные бровки».

«Ну нет в арсенале отродья ничего запугивающего, что я могу с этим поделать⁈ Благо, солнце бьет им в глаза и светит мне в спину, так что нормально смотреть на меня они не могут».

Медей вздохнул. С момента его триумфального появления прошло не больше минуты. Чертово измерение демона стало стремительно исчезать сразу после полного исчерпания сил твари — пришлось в темпе вальса подхватывать тело Никты подмышку и пинками загонять остальных студиозусов в вихрь обратного прохода. Разумеется, почти всегда победа над демоном в его измерении заканчивалась безобидным выпадением обратно, однако полагаться на это с Хозяином Злаков наставник не желал.

Карманное измерение свернулось, они вышли наружу, в его кабинет. Медей поднял Никту за талию, как мешок с картошкой, и пренебрежительно кинул бессознательное тело на кровать. «Тело» беспокойно завозилось и всхрапнуло от падения, но в себя не пришло.

Затем наставник взглядом указал на коврик подавленным подросткам, а следом подошел к золотым цепям и заново обмотал ими тварь. Закидывать демона обратно в шкаф ему показалось опрометчивым (опять ведь про него забуду, ёшкин кот!), поэтому он небрежно бросил спеленутого Хозяина Злаков на исчерченный пятнами гари, скособоченный кофейный столик.

— Ну, теперь дошли руки и до вас, мои миленькие ученички… Нет, не просто ученички. Ученики. Ученичищ-ща! — Медей глуповато-восторженно выпучил глаза, потряс кулаком, одарил их насквозь фальшивой, но чрезвычайно широкой улыбкой фаната, — УЧЕНИ, мнэ, ну вы поняли. Гениальные гении, властители дум, попиратели вселенной всеми частями тела, в основном седалищными. Четыре отважных гимнаста, нет, чемпиона агоры, почти даймона решили объединить свои сердца и разум, чтобы… чтобы что?

Улыбка на лице пропала так резко, словно перед ними не живое человеческое лицо, а маска столичного театра. Вся троица вздрогнула и боязливо втянула голову в плечи.

Они не выглядели победителями или героями.

Заплаканное лицо Софии периодически дергалось, губы дрожали, она словно не понимала, не хотела понимать, что это происходит именно с ней, что она так легко, так буднично разминулась со смертью. Что до полного, абсолютного конца ей оставались считанные минуты.

Парис то и дело бросал взгляды на бессознательное тело подруги. Его самого до сих пор била дрожь, а пальцы раз за разом нащупывали горло, словно он сомневался в его наличии. Парис замечал этот отчаянный, бессознательный жест, одергивал себя, но через несколько секунд снова тянулся к кадыку.

После первых же слов наставника он покаянно опустил голову так и сидел — потерянным, опрокинутым птенцом. Только его беспокойство о подруге, явное, незамутненное, пробивалось сквозь ужас и апатию, показывало стальной стержень в этом еще по-детски мягком теле. Забота помогала ему успокоиться, прийти в себя и двигаться дальше. Помогла бы, не гвозди их наставник словами в этот самый момент.

Александр перенес их злоключения проще всего. Студент, что дожил до третьего курса их благословенной академии, волей-неволей приучался преодолевать трудности. Особенно те, которые он ставил перед собой сам. Поэтому студент скорее злился, что дал втянуть себя в такую сомнительную авантюру, а также уныло раздумывал, какое конкретно наказание придумает вроде как никчемный и отходчивый Медей. После небрежной демонстрации силы, СРАВНИМОЙ с остальными наставниками (пусть он совершенно не постиг ее природы), Александр окончательно перестал понимать человека перед ним.

— Итак, зачем вы сюда забрались? Чтобы героически преодолеть дверь в мои покои? Чтобы с беспримерной храбростью сразить мой стул, кровать и шкафы с вещами? Подраться с фамилиаром, жестко ограниченным магией Академии на непричинение вреда ученикам? Ах, нет, это все так, первые подвиги на пути к главному злодею. Насколько же вы жаждали славы, что решили разбудить демона четвертого ранга⁈

Последнюю фразу он прошипел им прямо в лицо, склонился так, чтобы все они могли видеть белки его глаз, легкую щетину и узкую, холодную ухмылку.

Как ни странно, это встряхнуло их, вывело из ступора и наведенной апатии, вернуло разум в «здесь и сейчас».

— Позвольте угадать. Это произошло из-за чрезмерной учебы? Проиграли в азартные игры? Снизошло благословение небожителей? Ах нет, слишком сложно. Думаю, ваши гениальные мысли, как мозг Аксентия, приносятся ветром со стороны Каспийского моря. По-другому я никак не могу понять, почему такая инициатива вообще имела место.

Он резко выпрямился, отвернул взгляд от их лиц, то бледнеющих, то краснеющих после сказанных слов, заложил руки за спины и принялся прохаживаться перед ними. Сами студенты боялись сказать хоть слово, чересчур погруженные в себя и собственную неудачу, чтобы защищаться словами или принести извинения.

— Итак, давайте послушаем, что за блестящая идея вас осенила? Вы посчитали мой кабинет мешком с подарками, что радостно ждут таких храбрых вас? Решили забороть гадкую нежить? Мгм, решили отомстить, верно? — он подошел к Парису, мило улыбнулся ему, после чего гаркнул:

— Отвечай!

— Н-нет, наставник! — голос юноши дал петуха, — м-мы не могли терпеть агоранта!

"Ля ты врун. И ведь пацан до сих пор в диком стрессе, сам по себе честный, врать не любит и не умеет, а ишь ты-подишь ты, какие таланты вдруг раскрылись под давлением. Моментально сориентировался, подавил порыв признаться, перевел стрелки на мой же собственный вариант.

М-да, увлекся. Уж насколько я мало знаю о допросах, но самому предлагать ответы на вопрос — верх идиотизма. Ай, чай не пленного фашиста пытаю — и так понятно, нахрена они сюда полезли всей святой эрмандадой обиженных и угнетенных. Разве что третьяк из их компашки выбивается, но, может, они его чем-то, хе, или кем-то соблазнили. Скажу эту версию Никитосу, когда он очнется. Хотя намекать на то, что девственность не гарантирует невинности, будет уже чересчур. За это меня самого прикопают Колхида с Пенелопой".

— Мгм, так ненавидели моего бедного Адичку, что аж кушать не могли, да? И поэтому вы решили, что будет удобно уничтожить его в моем собственном кабинете, — улыбаемся и машем, Медей, улыбаемся и машем.

Пока руки сами тянутся подвесить их за ноги с самого верхнего этажа Пустой Башни, перед входом в Делетерион. Мое удобное креслице! Моя кроватка! Мой милый алхимический столик!

— А ведь «ученики пробрались в кабинет наставника, чтобы убить его фамилиара» звучит хуже, чем «ученики пробрались в кабинет наставника, чтобы отомстить какой-нибудь безобидной гадостью», — радостно сообщил им Медей, — ах, еще бы ваши разумы, такие глубокие, такие сложные, наполненные смыслом по самую маковку, как ночной горшок всякой всячиной, догадались не трогать запечатанного демона…

— Мы не специально, — вскинулся Александр, — это получилось случайно-

— Нечаянно! — София выпалила одновременно с третьекурсником.

— О, ну тогда ладно. Можете идти. Ну, ну, чего застыли? Вы ж не специально, — Медей состроил невинное выражение лица, поощрительно улыбнулся им самой доброй своей улыбкой, после чего помахал ручкой.

Студенты дружно вылупились на его пышущую дружелюбием физиономию, но почему-то не сдвинулись с места. Только Париса с Софией стало трясти немножко сильнее.

— Ну что же вы? Идите-идите. Все в порядке. Ах, как же хорошо, что вы вовремя сказали — это вышло нечаянно. Ведь за нечаянно

— БЬЮТ ОТЧАЯННО!!! — с удовольствием проревел Медей им в лица.

Глаза Софии закатились и она едва не отправилась в страну грез к Никитосу, однако один дополнительный год опыта в Академии все же не дал ей так просто покинуть ряды кающихся грешников. Зато Парису рядом явно стало еще хуже. Он позеленел и стал дышать ртом. Бедный парень в эти минуты получил годичную долю стресса.

— Ну ладно, решили отомстить. Бывает. Пробрались внутрь, чтобы кинуть в кровать порошок для чесотки или, там, краской все измазать. Очень умно и элегантно, не буду спорить. Десятилетние дети восхищенно аплодируют. Но вам, озаренным лучами собственного гения, не показалось, что драка в чужих комнатах — как-то чересчур? Нет? Не показалось? Ах, вы, наверное, думали, что наставник Немезис подарит за погром учительских покоев банку варенья и корзину печенья. Спешу вас огорчить — не подарит. Поэтому, даже в случае успеха, праздновать свою невообразимую глупость вы бы стали в Комнате Раздумий.

Парис только недоуменно моргнул, София напряглась, а вот Александр… О, его зеленоватое, потное лицо с печатью ужаса и обреченности вместо тысячи слов и коробки Рафаэлло говорило о практическом опыте.

Медей удовлетворенно подмигнул испуганному третьекурснику. Да, Комната Раздумий академии Эвелпид издавна служила цели поддержания дисциплины и нагоняла ужас даже на законченных смутьянов.

Достаточно небольшое, квадратов тридцать, помещение делилось на Светлую и Темную сторону. Светлая выделялась огромным солнечным пятном. Такая себе дорожка от солнечного луча, на которой любят лежать домашние кошки, только по всей половине комнаты. Темная представляла собой просто теневую сторону, ничего особенного… на первый взгляд. Вот только, и темная, и светлая сторона несли в себе отличный потенциал для испытания студента.

Безжизненный, едкий от своей сухости воздух светлой не давал нормально дышать. Злой солнцепек обещал солнечный удар уже через пять минут нахождения, кожа высыхала и трескалась за жалкую четверть часа. Чтобы поддерживать минимально комфортное существование, приходилось знать кучу специфических заклинаний, быть мастером внутренней магии или постоянно держать Вард. Особым образом, так как обычный полностью выпивал все силы за полтора-два, максимум три часа.

Темная сторона встречала неудачника жутким, высасывающим силы холодом. Никакого серьезного минуса, температура не падала ниже нуля, однако специфика условий делала нахождение там еще хуже, чем при трескучем якутском морозе. Дыхание звенело в воздухе хрустящими льдинками, каждый вдох болезненно морозил носоглотку, кожа быстро немела, без растираний или специального заклинания наступало обморожение, а пол казался до того скользким и холодным, что любой шаг мог окончится падением, а любое касание, хоть в одежде, хоть без, отдавалось болезненным морозным ожогом.

Обычно, студентов закрывали туда на пять, восемь или двенадцать часов. Совсем уж тяжелых случаев в последние семь-восемь десятков лет не случалось, а все остальное вполне лечилось в школьном терапевтирионе. Хотя особенно злостные студенты порой страдали от последствий многие месяцы. Еще бы: некоторые пробовали метаться между сторонами, что всегда заканчивалось очень плохо.

Медей уже открыл рот, чтобы продолжить давить на студентов, но в этот момент на его кровати завозилась Никта. Она дернулась, издала жалобный стон, тяжело открыла глаза, перевернулась и выпрямилась на кровати. Девушка поморщилась от яркого дневного света, прерывисто вздохнула, схватилась за голову-

— Ну что, готова к отчислению? — ехидно спросил Медей у Никитоса, пока она медленно водила своим осоловелым взглядом между ним и тройкой бутузов.

— Что? — моргнула она, а потом на нее снизошло ОСОЗНАНИЕ того, где она находится и как она попала.

— Н-нет, я не… — залепетала она под его прищуренными глазами и холодной, злой усмешкой первых дней попадания в новеллу.

— Встать! — резко бросил он.

Ее тело вскочило на пол, словно подброшенное пружиной. Ученицу повело в сторону, однако она смогла в последний момент восстановить равновесие.

Медей ткнул пальцем в троицу штрафников и она молча, с испуганным, ошалевшим видом присоединилась к ним на коврике.

«Отлично, „зебра“ не качает права. В кои-то веки. Всего лишь потребовалось сбить остатки воинственного настроя, пока она не вдупляет обстановку, нагнать быстрого страха и сломить волю к сопротивлению ее и так глупого, а теперь еще и медленного, после обморока, сознания», — довольно покивал себе Медей.

— Ах, ты так много пропустила, дорогой мой Никитос…

Девушка дернула головой, точно норовистая лошадь, но один-единственный взгляд на наставника остудил ее достаточно, чтобы боязливо втянуть голову в плечи.

«Эх, никогда не надоест дразнить ее тупой кличкой. Надо и остальным моим студентикам придумать свои милые, уютные прозвища. Ну, как-нибудь потом».

— Мы как раз обсуждали, насколько гнилой, мерзкий, бесстыдный поступок… по мнению наставника Немезиса и наставницы Колхиды, разумеется, вы сотворили.

Медей намеренно преподнес это так, словно они знают о случившимся, тем самым вырвал из Никты полузадушенный вопль. Она подняла на него испуганное, потное от страха лицо. Губы дрожали, в глазах стояли слезы, руки сжались в кулак — из-под стиснутых пальцев сочилась кровь.

— Н-нет, только не они… — выдавила она, пока первые робкие дорожки не потекли по ее щекам.

— Ой, да ладно тебе, неужели ты не рассчитывала их впечатлить? — притворно удивился Медей, — не волнуйся, тебе это полностью удалось! — он сверкнул улыбкой, — такого случая я не помню за все пять лет моего стажа наставничества.

Медей одобрительно похлопал ее по плечу рукой. Девушка застыла, капли слез все еще сочились из ее глаз, но она не впала в истерику, как рассчитывал наставник. Нет, у нее осталось достаточно самообладания, чтобы перевести процесс вовнутрь, а пока строить аристократическую мину. Медей буквально видел в ее глазах, как она кричит и плачет внутри, но снаружи ее лицо оставалось маской.

«Какая интересная выдержка», — с ноткой разочарования подумал он и обернулся к остальным студентам.

Пока он чихвостил обморочную зебру, эти гнидогадойды слегка вздохнули и принялись обмениваться взглядами. К сожалению, даже в таком тяжелом состоянии она не стала извиняться, пусть и отводила глаза, краснела от злости после каждого сравнения с ворами, убийцами и бесчестными некромантами, кои даже Адиманта заставят побледнеть от ужаса, а также дрожала перед намеками на отчисление. Крепкий орешек.

— Да-а, вижу, вы ничуть не раскаиваетесь. Ни одного слова извинений, ни одной попытки искупить содеянное. Ах, почему-то я совсем не удивлен. Но знаете, что самое преступное во всем этом эпическом провале? Не ваша вопиющая некомпетентность. Даже не чудовищное нарушение правил Академии. Нет. Это то, что вы не смогли ответить за свои поступки. Не пошли до конца, сдались на вшивом демоне. Только Александр все еще пытался с ним бороться. Остальные лишь отмахивались заклинаниями и выискивали способ смыться оттуда, как псины после удара палкой. И за это вы достойны любого наказания.

Он сделал паузу. Дал каждому слову впитаться в их суть, ударить по самому болезненному месту мага — чувству гордости, чувству элитаризма.

А вот теперь их снова проняло, не хуже чем в первые минуты, когда юные ученики испуганно жались друг к другу, после того, как смерть помахала им рукой прямо перед лицом.

— Итак, сначала я назначу наказание за порчу кабинета. В конце-концов, если вас отчислят, то где мне брать драхмы, чтобы награждать достойных студентов?

Никта разрыдалась.

Она начала всхлипывать сразу после того, как присоединилась к компании на коврике, но теперь слезы разочарования, слезы гнева на себя, тоски, рухнувших надежд потекли сквозь всю ее волю и самолюбие, посыпались жемчужными каплями на пятна гари. Парис рядом с ней прикусил щеку так, что сквозь сомкнутые губы потекла струйка крови, но подавил крик. Лишь придвинулся ближе к подруге, сжал ее ладонь в своей.

А потом этот стойкий оловянный солдатик окончательно превысил лимит расстройства и стресса: Париса вырвало на пол.

— А-А-А, мой любимый коврик! Что ты делаешь, чертов-

— Б-буэ!

— А-А-А!!! И ты туда же, полосатая гадость!

Из-за запаха вырвало и Никту. То, что они все еще держались за руки, придавало картине сюрреалистический вид

«Мерзкие сволочи! Вот уж кто точно не доживет до пенсии. Как Сид и Нэнси, Сид и Нэнси…» — пришлось вызвать мимов для уборки, а также дать воды внезапным блевунам.

Правда, девушка больше глотала слезы, чем воду, икала и разбрызгивала воду в кружке трясущимися руками. Остальные двое переживали свой катарсис и почти не обращали внимания на обстановку.

Александр устало прикрыл глаза и слегка поморщился от тошнотворного запаха. Тяжелое разочарование в себе накрыло его плотным коконом. Накатило тяжкое, расфокусированное безразличие. И только София не сдалась под напором паники и вины — она ожгла Медея яростным, ненавидящим взглядом, стиснула зубы, но не стала произносить рвущихся изнутри оскорблений. Она тоже плакала, но не навзрыд, как Никта, а от бессилия, невозможности отомстить человеку перед ней прямо сейчас.

— Минус пять драхм с каждого. Минус три дополнительно с Александра, как зачинщика-третьекурсника. Минус одна дополнительно с Софии, как со второкурсницы. Также вам предписывается оплатить причиненный ущерб. Сумма будет разделена между всеми участниками. А мебель у меня стояла дорогая, — злорадно просветил их Медей.

— Зачем нам платить, если нас отчислят? — угрюмо спросил Александр после плотного, тягучего молчания.

— Значит, заплатят родители, — пожал плечами Медей, — эй, есть ведь и вторая часть наказания. Как насчет послушать-

— Вы не пригласите сюда наставницу Колхиду, — вдруг сказал Парис ломким, напряженным голосом человека, который сам не верит в собственную храбрость.

— Что? — Медей моргнул.

«Э, что за дела? С тошнотой весь страх ушел? Я дал ему живой воды? Или, раз девочка взяла за руку, то сам черт не брат?».

— Вы не пригласите сюда никого из других наставников, — громче повторил Парис.

Его голос в конце дал петуха, но исступленное отчаяние мало помалу уступало место лихорадочной работе мысли.

— Ого?.. — Медея позабавила эта безобидная попытка щеночка оттяпать ему ногу.

Наставник мог бы прикрикнуть на него и подавить, но — эй! — он здесь ради веселья. Нужно дать другим шанс сотворить очередную глупость.

— Я узнал амфоры. Это метакса! Ее продают только в таких сосудах! Она… она запрещена в Королевстве Сагеней!

— Ох, кажется меня вычислили, — сказал Медей полным сарказма голосом, откинулся назад и приложил ладонь ко лбу, пародируя обморок. Никта в очередной раз сменила цвет с бледности до легкой красноты от стыда и злости, но лишь крепче сжала руку Париса.

— Метакса… вы что, храните сверхкрепленое вино в шкафу⁈ — удивление Александра прошло даже сквозь его эмоциональное выгорание.

— Ха. Я и не знал, что наставник Медей — запойный пьяница. Даже Аристон Тавромах не настолько погряз в этом пороке! — с пыльной, обреченной злостью выдавил он.

В отличие от первокурсников, более опытный студент понимал, насколько это мелкий проступок. А сам Медей недоуменно чесал затылок.

«Запрещено? Тут что, блин, сухой закон? И какого Диониса все, кроме меня, отродья и гэ героини, знают о том, что водонагреватель синячит по-черному⁈ Что за подстава! Ау, новелла, могла и сообщить такие подробности. Что дальше? Колхида торчит на семенах Левзеи с клумбы? Пенелопа трогает детишек за всякое и всякое разное своим большим черным посохом? Алексиас реально скотоложец? А я ведь ещё даже надпись в женском туалете сделать не успел…»

— И, и что у вас делает Око Грайи⁈ — Парис ткнул дрожащим пальцем в молочно-белый шар, что лежал на краю столешницы, рядом с безутешным Адимантом, — Александр узнал его, это не простой шар для астрологии!

«Ге. Так вот о чем вы шептались, пока я курощал своего братана Никитоса! Вот урод, как этот Санёк догадался? Ага, ещё один попаданец! Я вычислил тебя! Александр. Звучит, как имя прямиком из российских пердей-»

— Да кто угодно поймет что это не просто гадательный шар!!! — заорал третьекурсник.

Парень удивительно верно интерпретировал взгляд наставника.

— И все же ты знаешь, как выглядело «Око Грайи». Похищенное кем-то «Око Грайи», — уточнил Медей ироничным голосом.

«Оправдывайся-оправдывайся, я вижу твою суть, попаданец. Надо вывести его на чистую воду».

— Он сошел с ума…

— Вы не ответили на вопрос, наставник! От-откуда у вас оно? — у Софии прорезался голосок, хотя паники в нем хватало сразу на всю четверку, она все же сумела выдавить из себя нужные слова.

— Ах, да валялось в грязи. Смотрю, блестит что-то. Ну я и подобрал, вымыл в речке… — начал Медей с выражением лица номер одиннадцать: святая простота, пока сам усиленно потел и подбирал отмазки.

В отличие от вина, это реально залет. Вино у него просто заберут, а «Око»… начнется расследование, туда-сюда. Куча ненужной мороки, придется показывать воспоминания и артефакт отберут.

— Валялось в грязи?.. — недоверчиво прошептала Никта себе под нос, — что за чушь…

— Но ведь этим «Оком» вы могли п-подглядывать за нами⁈ — предположение привело Софию в ужас и восторг одновременно.

Она словно не верила, что сказала это, но сдавать назад уже не собиралась.

— Пфф, вы думаете это единственное «Око»? Таких поделок существует больше двух десятков только моей ступени. Да, хороший артефакт, но далеко не уникальный. Разница между рангами Ока, эм, оков, тьфу, глаз Грайи в мощности и тонкой настройке. К тому же, оно бесполезно в Академии, если не вписано в защиту. Что не позволят сделать даже ментору. Не волнуйтесь, никто не узнает ваши грязные секретики.

Вот только заговорщики в новелле, а здесь и сам Медей, беззастенчиво пользовались «Оком». Почему? Потому что это не одна из пары дюжин реплик, все равно дорогих и ценных телесм, которые действительно существовали, а оригинальный артефакт. Разумеется, говорить им это Медей не собирался.

— Все? Все вопросы о моем сомнительном облике отпали? Может, кто-то еще хочет высказаться. Эх, правильно говорят, перед смертью не надышишься. Что угодно, лишь бы оттянуть свой приговор как можно дольше, — хмыкнул наставник.

«Но вообще, какие, все-таки, проницательные спиногрызы! Порази меня капитал-шоу Поле Чудес, сколько ещё грязных тайн они откроют? Может, мне еще и посох спрятать, от греха подальше?»

— Это что, МЕШОК с кофе⁈ Их выдают только особым лекарям под расписку! — воскликнул Александр, который все это время украдкой изучал содержимое распахнутого шкафа.

«Да ёперный театр!!! Что за звериный оскал капитализма мне демонстрируют эти паршивые овцы⁈ Ничего нельзя спрятать — везде залезут, все посмотрят. Хоть бери и используй способ отставного военного из Форреста Гампа, что пронес часы сослуживца в своем сердце и слегка пониже. Но я так не могу — там карман ограничен размерами. Да и на постоянной основе им пользоваться неудобно».

— Какие вы любопытные. У меня есть способ лечения от излишнего косоглазия в кабинете наставника. Я недавно как раз начал разучивать одно интересное проклятие… — поиграл бровями Медей.

— Вот и расскажите о нем наставнику Немезису! — выпалила София со слезами отчаяния на глазах.

Ах ты дрянь!

«Блин, почему они все время приплетают сюда фарш-машину? Гм, и вокруг меня постоянно то Немезис, то Аристон. Вроде мир фэнтезийный, а я все равно окружен бытовыми приборами. Как бы их коротнуть поперед канона? Или сдать на детали местным радиолюбителям».

— О, дева София, у вас так изменился голос. Я почему-то думал, что он будет более низким, — выражения лица номер три, «покровительственное недоумение».

Дева София засопела так яростно, что из ее носа вылетела сопля.

— Не отвлекайтесь от темы!

Чертовы дети отошли так быстро, что уже не поддаются запугиванию. А что если…

— Хорошо, вижу вы крепкие орешки. Ах, никакого раскаяния, никакого чувства вины. Дерзость… звенящая дерзость. И пошлость тоже, — он бросил взгляд на Никту.

Никто не отреагировал на подначку. Студенты, затаив дыхание, ждали продолжения фразы.

— Мгм, в таком случае у меня просто опускаются руки. Ждите здесь, пока я не позову ментора Алексиаса. К чему заранее гонять моих коллег, если можно сразу обратиться по адресу? — улыбнулся он.

И тем самым допустил в своих расчетах грубейшую ошибку. Нельзя загонять в угол слишком сильно — пойдет ответная реакция. И она не заставила себя ждать.

София отошла от оторопи. В ней словно бы проснулось второе дыхание. Та самая потребность действия, воля к спасению, что так часто выручает неопытных магов в самых безвыходных ситуациях.

Медей воочию увидел силу духа юных волшебников. Страх пропал из глаз Софии, загнанное выражение ушло с ее лица, на смену пришла бесшабашная, адреналиновая удаль. То самое чувство, когда сам черт не брат и море по колено. «Помирать, так с музыкой!», вот что он читал на ее слегка безумном, отчаянном личике. Подобный образ мыслей: отличный, тщательно пестуемый способ решения постоянных кризисов в жестоком мире магов. То, что буквально заложено в генах.

— А еще мы можем сказать, что наставник Медей заставил ученицу потерять сознание и завалил ее себе в кровать, — мерзко ухмыльнулась София, — мы ничего не видели, но пятна крови… И это будет абсолютной правдой! Могу даже поклясться или приложить руку к Свитку Присяги.

Александр с Парисом дружно выпучились на свою сообщницу, словно она сама только что изъявила желание прыгнуть в кровать наставника. Однако сильнее всего оказалась реакция самой Никты. Девушка и так находилась вся на нервах, а теперь котелок окончательно сорвало и она зашлась в яростном, самозабвенном крике сразу на всех, где совершенно нельзя было разобрать ни единого слова, пока сам Медей стоял и обтекал от такой формулировки.

«Ах ты наглое, порочное существо! Ты посмотри, какая беспардонная потаскуха! Да у нас тут целое комбо попаданцев! Ни за что не поверю, что милые и невинные местные подростки способны выдать такой запредельный уровень цинизма», — мысленно ужаснулся Медей, — «и какой интересный, совершенно точно подсмотренный у меня удар. Такие обвинения решаются всего лишь просмотром воспоминаний, причем самой жертвы, но если она запустит слух… М-да, бедный Никитос. Он станет главной жертвой. Но и мне достанется. Хе, вот ведь пошлая дрянь!».

— И я только сейчас подумала… вы пялились на меня через «Око»!!! — взвизгнула София.

— Да кому ты нужна!

— То есть вы пялились на других через око!

— А-а-а, я ведь уже объяснил, что это невозможно в Академии! — раздраженно воскликнул Медей.

Эти детишки становились все менее веселыми.

Тут слово взял слегка приободрившийся Александр. Он перечислил все грехи наставника Медея, заверил, что они вполне способны держать язык за зубами, даже готовы принести клятву неразглашения, после чего склонил голову и смиренно ПОПРОСИЛ смягчить их наказание. Остальные склонились также быстро и без понуканий, даже две норовистые кобылы. Возможность того, что все закончится, окрылила их так сильно, что подгибались колени.

«А он хорош. Стань они требовать что-то с позиции силы, я бы их добил. А теперь… ну, я и не планировал наказывать придурков слишком сильно. Это вызовет подозрения. Тем более, наказать их мне самому не дадут: нельзя по уставу академии, из-за эмоциональной вовлеченности. Все же забрались они именно ко мне в кабинет. А раз я не могу их наказать лично, то и хрен с ним. Выберу самого веселого наказателя и будет с них. Драхмы-то я уже снял. Да и здорового стресса им прибавил столько, что жить будут, как Мафусаил».

— Хорошо, я закрою глаза на ваши глупые игры с демоном и не буду извещать коллег…

«Вот ведь хитрые уроды. Почти загнали меня в угол. Да, все увиденное ими — это мелочевка, но, в совокупности, Немезис точно даст мне какое-нибудь неприятное наказание. И уж точно он отберет все мои приколюхи».

— Но наказание вы получите. У Великолепной Идалии. Подойдете к ней завтра в шесть вечера. Формулировка: «вторжение в покои наставника». И драхмы я уже снял. Стоимость за мебель, так и быть можете не платить.

— Мы согласны!!! Спасибо наставник!!! — они дружно разрыдались от облегчения, сползли на пол одной сопливой, всхлипывающей грудой.

— Спасибо, спасибо, спасибо… — повторяли они не то Медею, не то друг другу, не то вообще всем, городу и миру за то, что им не пришлось покидать Академию.

«Ха! Это еще они не знают, кто такая Идалия. Будет забавно понаблюдать за их лицами. Но да, легко отделались, идиоты».

Облегчение каждого расплывалось на лице, точно подсолнечное масло по сковородке. А искренняя благодарность и вовсе заставила Медея недоуменно моргнуть.

— Вы кое-что забыли. Извинения, — надавил он голосом, — я жду, жалкие воры и мошенники, — в этот момент Медей заставил себя не улыбаться.

— Простите меня!..

— … Нас!..

— … Меня!..

Извинилась даже Никта. Впрочем, после затапливающего облегчения она действовала на автопилоте, почти не понимала, что происходит вокруг. Только Парис более-менее сохранял ясность рассудка. Он же и поднимал девушек, когда они из-за слабости не удержались на ногах и рухнули после извинений на пол. Вышло очень эпично, как покорные азиатские извинения, Медею понравилось.

«Ах, теперь я понимаю, что в них находит самый добрый глава одной грозной республики. Отродье бы тоже одобрил. Гм, какое внезапное сходство…».

Они кое-как выползли за дверь и хлопнули ею, после чего Медей облегченно сполз по стенке.

«Блин, что я сделал не так? Почему я пошел за шерстью, а вернулся стриженым? Как будто Петр Верховенский пришел к Кириллову, а потом жидко облажался: и идею предсмертной записки не впарил, и курицу у самоубийцы не сожрал. Эх, ладно, мотать нервы им было забавно. К тому же, они показали одну мою критическую уязвимость».

— А теперь вернемся к тебе, Адимант, — Медей по-отечески улыбнулся своему фамилиару.

Тот вздрогнул и попытался откатиться назад.

— А я же говорил, — хмуро произнёс Демарат, стоило только униженным, обессиленным, плачущим от облегчения и запоздалого страха заговорщикам войти обратно в свое «логово».

— Теперь я верю каждому твоему слову, — со вздохом признался Александр и зло посмотрел на полосатую дуру.

Весь его романтический флер и желание приударить за красивой младшекурсницей истончился ещё по пути обратно. Но не только он переосмысливал свои поступки.

Первый раз в жизни Парис задумался о том, что некоторые дурные мысли подруги следует буквально выколачивать из ее головы, а не доставать бесполезными нравоучениями. София же просто рухнула без сознания на кровать и изо всех сил взмолилась Богам о помощи забыть этот день. И тот срам, который она выпалила наставнику Медею прямо в лицо.

В итоге, каждый из четверки думал о Никте, но никто, включая ее саму — в положительном ключе.

Светлое, безоблачное утро охватывало замок тем прознительным сиянием, которое только исходит от безграничной, глянцевой синевы небес поздней весны. Ни одного облачка не осталось между темным, коренастым замком и восходящим к зениту пылающим светилом — даже мрачные коридоры Эвелпид стояли, залитые светом, исчерченные солнечными лучами, благоухающие разнотравьем от легкого ветерка. Впрочем, от стен Академии все равно веяло сухостью и прохладным, освежающим безразличием. Древние своды приняли на себя весь удар жаркого майского солнца, оградили своих обитателей от жужжащей, суетливой жары преддверия лета.

Медей успел полюбить эти стены: толстые, приземистые, неровные, нет, не просто неровные — кривые и ноздреватые, точно слепленные ребенком из куска глины или мокрого песка. Они придавали суровому виду замка некий сериальный, уютный шарм книг Вальтера Скотта или щемящей, ностальгической атмосферы компьютерных игр. Тканые гобелены-плакаты, портретные галереи, а также ковровая дорожка на основном маршруте облагораживали эту суровую неприхотливость, добавляли замку Эвелпид камерный, домашний вид.

В ярких красках майского утра академия сверкала музейным уютом, казалась мягкой, почти безопасной… Если только забыть о пробирающем нутро ощущении Тайны и Магии — жестокие загадки, укромные места, тихие омуты незримой угрозы, опасные секреты, аура познания и обещание жестоких испытаний — точно прекрасные скульптуры изо льда с острыми сколами. Ты тянешь к ним руку в надежде урвать для себя частичку мастерства, но совершенно не замечаешь крови между пальцами. И чем дольше ты ходишь вокруг, тем больше ран покрывает душу и тело…

— Слышал, про деву Эскулап? — узнал Медей голос одного из третьекурсников, когда открыл дверь своих апартаментов — он как раз возвращался из ванных комнат, но решил слегка задержаться и послушать любопытный разговор учеников.

Благо, студенты чесали языками аккурат перед поворотом. Небольшое усиление слуха — и их голоса становятся вполне различимы.

— Ага, бедная Хтонофила. Она ведь пришла еще до комендантского часа! Целительница точно не успела лечь почивать! Так зачем награждать ее «куриной слепотой» из-за такой мелочи⁈ Хтона шла обратно два часа по стеночке и на ощупь, чуть не переломала все кости на лестнице!

— Это еще ладно! Не забудь про Евгения!

— А что с ним?

— Ты не в курсе? Наш жеребец из глубинки не успел вовремя отвести глаза. А может, не собирался отводить глаза вовсе, кто его знает. Он, конечно, то еще животное, но закреплять магией два железных шара к нему на грудь просто за то, что пялился чуть пристальнее обычного — перебор! Он весь вчерашний день не ходил, а полз, хуже муравья с соломинкой!

— Пф-ф, аха-ха-ха, так вот почему он так раскорячился. Да я чуть со смеху не сдох, когда первый раз увидел! Я думал, его прокляли! Ну, или Боги навели помутнение на разум за святотатство, я бы не удивился. А так, иду себе по коридору мимо мастерских, глядь — ползет на четвереньках с откляченной задницей, по полу носом возит. У меня так брат заставлял так ползать опоенных срамных девок. А потом седлал их скатертью, лупил под зад ногой и орал: «вези меня, возница»!

— То есть это ты пнул его⁈ Да как ты мог, Александр! Он ведь хромал на утренних упражнениях!

— Что? Хватит выставлять меня злодеем! Все так делали. Может, я слегка перестарался с силой… Но некоторые девки вообще на шею к нему садились, попирали дурака ногами, а потом позировали с мерзкими ухмылками для быстрых рисунков. Ну, те девки, которых он отверг. Или домогался. Разница невелика. А придурок Филат рад стараться — все зарисовал, в подробностях.

— Эх, хотел бы я, чтобы на меня так села София или Клитемнестра… У него случайно этих рисунков не осталось?

— Не осталось, все поразобрали. А потом злой Евгений орал, что вызовет его на дуэль и отделает, как следует… Так ты тоже хотел купить? Боги, какой же ты изврат. Найди уже себе веселую вдову в Лемносе или гимнастку из тех, кто подурнее. Я слышал, они там не слишком блюдут девичью честь. Особенно, если слабые и ленивые — когда в нормальную команду войти без такой, хех, гимнастики не хватает ни навыков, ни ранга.

— Ага, потом от такой любительницы подвигов у меня будет течь из всех срамных мест разом. У этих бесстыдниц все приключения, походы в подземелья и защита граждан начинаются и заканчиваются задними комнатами в астиномии. Пока не выгонят за разврат. Почти уверен, что после такой девки придется идти со срамной проблемой к полубогу. Знаешь, что Великая сделает со мной после лечения, если ей придется врачевать такую гадость? Или самим лечением…

— Не знаю и знать не хочу. Обычно она не такая злая, но после каникул превратилась в какую-то Богиню Мщения. Нет, в эринию, что пьют кровь несчастных путников. Хотя новички говорят, на Втором Испытании вообще выглядела, как Богиня Милосердия.

— О, Гелик. Она ведь никогда на них не появлялась! Хотя и не лютовала так никогда. Даже после того, как сломался тот диск два года назад. Может, ее перваши и доконали чем-то? Или тот Неизвестный, что превратил Аристона и Медея в богопротивных отродий, теперь добрался и до нее. Защити меня Гермес Эрмий, неужели эта потусторонняя тварь так сильна? — патетический голос исчез за поворотом.

«Не слишком, но я стараюсь».

Медей хмыкнул и аккуратно прикрыл свою дверь, возле которой так неосторожно беседовало двое учеников. Он направился в центр комнаты, встал на свой несчастный, поруганный студентами коврик напротив окна, после чего ненадолго задумался.

С одной стороны, грела мысль, что не он один переживал их разрыв. И развивалась в подленькое желание поморозить полубога еще немного. С другой, ему уже не терпелось поделиться своими злоключениями с маленькой врачевательницей, понаслаждаться миленьким личиком, искренней приязнью, без пренебрежения или опаски, ее вниманием, а также приятным разговором. Казалось, с момента попадания в тело отродья прошло всего-ничего, но он уже успел привыкнуть к языкастой чертовке, что пренебрегала авторитетами почти на уровне самого Медея, искренне полюбила его рассказы, при этом имела свое, уникальное чувство юмора, достоинство и взгляд на мир.

«Пора начинать операцию: "примирение с Эскулап»«, — решил он, — "тем более, все приготовления уже завершены».

Он плюхнулся на кресло, еще раз перепроверил свой подробный план, особо уделил время самому сложному и изощренному пункту. Тот проходил совсем уж на тоненького, но отвечал всем запросам Медея. Он не хотел прогибаться под оппай-лолю, месугаки или какие там у нее теги во всяких 18+ работах, униженно извиняться или каким-либо другим способом подрывать свою независимость.

Иллюзорную, стоило признать, но гордость великого попаданца, настоящего героя, павшего на фронте по борьбе со здоровым образом жизни и здравым смыслом, верного союзника любых зависимостей и созависимостей, восставала против нормальных человеческих отношений с компромиссами и прямым выражением чувств.

Нет, идти нужно окольными путями, никогда не показывать слабость, никогда не демонстрировать привязанность. Чтобы вокруг все рыдало и горело, даже если это ты сам.

— Isn’t it lovely, all alone~ — грустно напел он.

И так всегда. Странные импульсы, нежелание иногда промолчать и чересчур болезненная гордость стоили ему многих поруганных отношений. Почти всегда — именно… по его… вине….

«По моей вине?..»

Медей вдруг застыл. Он не знал, не видел, не понимал всей ситуации в целом, не задумывался или не хотел задумываться. Просто шел вперед, двигался к очередному позору или подлости неровной походкой, с кривой усмешкой и тяжелой одышкой, топил тревогу в новых знакомствах и старых зависимостях. Но никогда не хотел, не мог, не имел потребности оглянуться. Почему же он делает это сейчас? Почему ему вообще пришло в голову попытаться исправить что-то, что он, как обычно, сломал? И почему не пришло — в том, другом, настоящем, реальном мире? Может ли быть, что он сам виновен в прошлой жизни? Что дело не в обстоятельствах и не в отсутствии перспектив? Что он своими же руками-

Heart made of glass, my mind of stone~

Tear me to pieces, skin to bone~

Медей оборвал поток деструктивных мыслей навязчивой песней, вывел строки медленно и тоскливо неожиданно чувственным голосом отродья, чтобы потерять нить прошлого суждения. Затем он машинально перепроверил план, убрал обратно все записи, кроме одного небольшого свитка, который сунул в карман.

Медей хрустнул шеей, выпрямился, обвел печальным, слезливым взглядом свой свит хоум. Пускай часть мебели ему полностью заменили мимы во время ужина, но алхимический стол так и лежал грудой досок, которые пришлось убрать, количество подозрительно удобных кресел сократилось до двух, а подраный, обгорелый ковер остался молчаливым укором собственной слабости. По сути, ленивые слуги починили только его кровать и кофейный столик.

— Hello, welcome home~

Он душераздирающе вздохнул и со скрипом поднялся на ноги с кресла.

"Эх, мой маленький рай. Ты должен был остаться бананом-кокосом, а стал каким-то островом Эпштейна. Куча мелких постыдных секретов в руках идиотов да оскверненное жилище. Может, стоило заставить глупых бутузов дать мне клятву молчания? Да нет, больше вреда, чем пользы. К тому же… любые, даже самые неравноценные клятвы суть обоюдное соглашение. Спасибо, новелла, за эту фобию.

Хотя от выплат за разрушенное место я отказался зря. Теперь идти искать новый алхимический стол с креслом. Или клянчить у, у кого, кстати? Ах да, Тартарос. Наш завхоз тире прапорщик тире студенческий надсмотрщик. Все время забываю об этом персонаже. Он слишком скучный".

По крайней мере, мимы навели порядок и чистоту, пока Медей сидел на ужине, стараясь не выдать нервозность и раздражение своим любопытным коллегам и не пялиться на ученические столы, где отсутствовала четверка изуверов. Впрочем, второкурсники подняли такой гвалт, что никакие преподавательские взгляды не казались подозрительными. А сам вчерашний ужин прошел почти без происшествий. Почти, потому что Немезис коршуном нависал над Медеем.

Пришлось ОЧЕНЬ убедительно говорить что он знать не знает, слыхом не слыхивал ни о каких моральных уродах, Богами проклятых выродках, отродьях рода человеческого, что оставили срамную надпись. А ещё, новый жилец отродья совершенно точно не знает ни одного заклинания работы по камню.

Последнее убедило помощника Алексиаса сильнее всего, хотя Медей потом все равно ходил и трясся лишний час перед сном. Ему, на ночь глядя, вдруг пришла мысль, что другие наставники вполне могут попытаться помочь наставнику Немезису в его крестовом походе против злобного древнегреческого граффитиста. После напридуманных подлостей, никакими другими делами Медей больше заниматься не мог, поэтому просто лег спать пораньше.

К счастью, несмотря на всю свою мощь, как магии, так и интеллекта, Суверен оказался органически неспособен эффективно искать подобных Медею сумасшедших баламутов. Его холодный разум выдавал критическую ошибку в попытках понять логику преступника, отчего сознание закольцовывалось и он часами зависал перед проклятой надписью, гипнотизировал выбитые над входом слова жутким взглядом, словно пытался проверить, может ли камень вернуть себе былую невинность чисто от ужаса перед самим Немезисом. А еще запугал студентов до икоты, что сам Медей записал себе в жирный плюс.

Впрочем, Медею хватило времени после ужина, чтобы заняться некоторыми своими изысканиями. Весь остаток среды он просидел над формулами проклятия и своим планом «Покорения Эскулап». Первый, разумеется, отнимал куда больше времени.

Обычно, даже полностью готовые к «рывку» студенты тратят не меньше месяца на третий или четвертый ранг, прежде чем им удастся нащупать правильный путь. И еще от трех до целого года — до первого результата. Но это местный интуитивный способ, с недоразвитой математикой и общим мнением про «интуицию» и «гениальность», которые требуются для развития в первую очередь. Разумеется, Медей не станет их разубеждать. Боже, храни тригонометрию! Какой Боже? Ну, этот. Какой-нибудь!

На завтрак наставник Медей прибыл одним из первых.

Кроме него, за столом присутствовал только демон Зу, что бессмысленно пялился на стол первокурсников всеми шестью парами глаз и смачно хрустел сельдереем. Бедные засранцы потели и дергались под его приглядом, но даже так одна девица успела плеснуть что-то в кубок Елены, а гэ героиня неловко хихикала рядом с Фаэтоном. Парень распушил перья перед девушкой, но не забывал насыщать свою ненасытную утробу дурацкими оливками. Он закидывал их, как попкорн в кинотеатре и чавкал на весь пиршественный зал.

«Ненавижу оливки», — решил Медей и забрал миску прямо из-под носа Фаэтона с невинной ухмылочкой, чтобы вывалить содержимое в тарелку демона Зу.

Студент обиженно хрюкнул, но спорить не решился, зато Грация облегченно вздохнула и улучила момент слегка отодвинуться от назойливого юноши.

— Я могу считать это подношением? — вкрадчиво проскрипел огромный демонюга.

— Ах, я всего лишь посредник. Тот юноша, Фаэтон, выглядел слишком стеснительным, чтобы выразить свое почтение, и я сделал это за него.

«Стеснительный» Фаэтон хрюкнул второй раз, теперь от ужаса, и уставился на преподавательский стол так, словно там ему готовили ночь расстрела. Медей бы и не против устроить студенту «весь в черемухе овраг», чисто из интереса, но весь кайф обломала вошедшая в зал Колхида.

— Наставник Медей, — прошипела она сквозь свои ржавые патлы, точно старый советский утюг, — вы не будете заключать невербальные контракты учеников с существами иных планов! В нашей Академии хватает фантасий и без такой практики! — с этими словами она зачерпнула горсть оливок из тарелки Зу и широким жестом выбросила их через левое плечо.

Демон спорить не стал, лишь проводил подношение тоскливым взглядом, поджал рога на голове и продолжил хрустеть сельдереем.

Хлоп!

Фиальт шествовал меж студенческих рядов с огромной, совершенно не утренней улыбкой, обменивался приветствиями, тряс зелеными локонами, подмигивал, махал рукой и вообще не смотрел себе под ноги. Ничего удивительного, что очередной широкий шаг зацепил целую горсть оливок, раздавил ее, нога поехала дальше, после чего неудачливый наставник, неожиданно для себя, сел на полный шпагат.

Крак! — наступившую тишину прерывали только звуки давленных оливок из-под железной преподавательской задницы и покряхтывания не настолько гибкого от природы наставника.

Благо, он успел задавить не только еду, но и порыв ощупать руками пострадавшее место перед всей академией.

— А-а-а! Кто бросается едой на пол⁈ — Фиальт вскочил, красный как рак, обвел студентов перед ним заполошным взглядом и заревел скорее обиженным, чем разозленным тоном.

— Это был наставник Медей! — Колхида слегка порозовела, но это совершенно не сказалось на твердости голоса, коим она изрекла настолько чудовищную ложь.

— Это был ученик Фаэтон! — Медей не стал спорить или возмущаться, вместо этого моментально перевел стрелки.

Сказывался опыт многочисленных дискуссий и приводов в полицию.

Фаэтон хрюкнул, подавился вином из кубка, выпучил глаза, затем вскочил в гневном запале, открыл рот, поднял палец, чтобы продолжить прославленное в веках искусство стрелочничества, но встретился глазами с демоном Зу… После чего также молча закрыл рот, опустил палец и угрюмо плюхнулся обратно на скамью. Ему не хватило смелости — круг обвинений прервался на самом бесправном участнике.

— Минус одна драхма, — раздраженно бросил в него Салабон и похромал к столу.

— За что-о-о⁈ — все же раздался крик души несчастного юноши.

— Было бы за что, вообще бы убили, — не мог не поделиться мудростью наставник Медей.

Колхида неожиданно хмыкнула, но поспешила скрыть это за кашлем, демон Зу с энтузиазмом кивнул, Фиальт улыбнулся ему со странным выражением лица, а вот Грация отчетливо захихикала, однако тут же смешалась и напустила на себя невинный вид. Несчастный, несправедливо наказанный Фаэтон надул губы и с обидой на ясном челе отвернулся от такой коварной насмешницы. Чем еще сильнее поднял ее настроение.

Ее, а также всех остальных учеников, что с неослабевающим вниманием следили за перипетиями школьной драмы. Хотя свою порцию странных взглядов и шепотков Медей заработал.

— А ты что пялишься, неудачник? — сорвался Фаэтон на Гекторе.

Ученик вздрогнул, боязливо улыбнулся, но в этот момент в зал вошла новая четверка наставников. Немезис прошествовал к столу с целеустремленностью Терминатора, сел в кресло и обвел зал своим тяжелым, немигающим взглядом. Все моментально заткнулись и в этой похоронной тишине за стол сели Киркея, Пенелопа и сам ментор Алексиас.

— Почему на полу лежат давленые оливки? — с недоумением спросил он.

Фиальт и Колхида покраснели, после чего принялись сбивчиво и сумбурно объяснять историю, а Фаэтон услышал вопрос и хрюкнул в третий раз.

— Опять наставник Медей, — устало произнесла Пенелопа, — неужели вы задались целью не дать нам ни одного спокойного дня?

— Мгм, раз ученики уже прибыли в академию, то спокойных дней не стоит ждать в любом случае, — ответствовал он с самодовольной ухмылкой.

— Ха-ха, демонически верно, Медей, прямо снял с языка! — Алексиас своим громогласным голосом быстро вернул за стол непринужденную атмосферу.

— Кстати, вы уже приготовили достойное угощение для своего архетипа, Медей? Напомню, их нужно удивить, — Колхида сделала акцент на последнем слове, — чем нибудь съедобным, — снова выделила она, — и не забудьте про наполнение праздника. Идея состоит в том, чтобы сблизить учеников, а не заставить их маяться скукой.

— О да, я их так удивлю, что до новых веников не забудут. Не волнуйтесь, прекрасная Колхида, — он послал ей обожающий взгляд, от которого девушку передернуло, — они и сблизятся, и просру, м-нэ, и скучать не будут.

— Я уже хочу на это посмотреть. И не хочу одновременно, — шепотом поделился Фиальт с Демокритом, тот лишь согласно хохокнул.

«Когда старик успел сесть за стол?».

— Это тех веников, которыми лупят глупых отроков в вашей родной академии? — заговорщицки подмигнул ему Алексиас.

— Эхе, вы очень проницательны, ментор, — подобострастно улыбнулся Медей.

— Да, я такой, — довольно покивал тот.

— Может, эта, не надо, доводить до греха? — осторожно предложил Аристон.

«Да когда они, блин, успевают прийти? Ало, что за сплинтер целы тут спускаются с потолка на завтрак⁈»

— Мгм, не волнуйтесь так, наставник Аристон, я все продумал. Будет ученикам праздник, как они хотят.

К его удивлению, водонагреватель отговорками не удовлетворился и начал пытать приятеля на предмет конкретных сведений. Кажется, он просто не смог унять любопытство, а компанию ему составили Пенелопа с Демокритом. Когда Медей сумел кое-как от них отбояриться, то, к его замешательству, разговор за столом успел перейти на учеников.

— Не хочу хвастаться, — сказал Фиальт с самодовольной рожей, — но мои эйрисомы выше всяких похвал. Я успел провести только один урок, но уже вижу гениальность некоторых. Особенно хотелось бы выделить Кейса великой фамилии и двух юных дев: Аталанту и Никту.

Медей чуть не подавился вином из кубка.

«Чего-о-о⁈ Эта полосатая Дерпи с косоглазием на правила и злобой бешеного хомяка претендует на гениальность⁈ Да единственная гениальность в ней — это объемы маны! И то, подозреваю, что лишняя пальма появилась от лишней хромосомы. Пускай, злить ее просто охрененно смешно, но даже для меня это не повод хвастаться! Похоже, что инцидент с оливками раздавил не только бесполезные придатки Салабона, но и полушария его мозга. А вот нечего, гм, складывать яйца в одну корзину».

— У-кхм, ваши дети безусловно талантливы, однако и среди моих пикносомов есть много достойных представителей, — Колхида азартно погрузилась в спор о том, чье кун-фу круче и чьи ученики мастистее.

— А что насчет вас, наставник Медей? Кого бы вы выставили на соревнование архетипов? — в запале обратился к нему Фиальт.

«Ха-а-а⁈ Какое еще, зеленый ты чертила, соревнование? До каких Монбланов идиотизма вы успели дойти, пока я доедал вареное яйцо⁈ Не было в новелле никакого соревнования архетипов! Да я даже себя не готов выставить, не то, что глупых сопляков. Хотя-я-я, гэ героиня порвет любого, как тузик грелку. Раздавит своими роялями, а потом горько поплачет на могилке соперников».

— Аха, среди моего архетипа так много талантов, что я как-то теряюсь, дорогие коллеги. Вот, например, Елена Дионида… — Медей с удовольствием наблюдал, как сразу оба азартных наставника резко поскучнели, прикинулись глухими, отвернули головы и моментально оставили всякие попытки втянуть его в свой дурацкий спор.

«Кажется, у меня появилась любимая ученица», — довольно подумал он.

Вот только упускать нить разговора оказалось большой ошибкой.

— Итак, решено! — громогласно взревел Алексиас, — на праздник Великой Матери мы устраиваем официальное соревнование между архетипами одного года!

«Как это решено? Кем еще решено? Каким образом вы вообще пришли к такой идиотской мысли⁈»

— Это трудновыполнимо. Придется сдвигать расписание и увеличить нагрузку ради оптимизации распределения… — забубнил Немезис, но его старый товарищ по оружию вошел в раж.

— Наставник Медей, до среды, то есть до праздника первой недели, вам предстоит выбрать чемпиона из своего архетипа! — Алексиас уже не слушал доводы разума, а «разум» слишком быстро сдался.

— Я сделаю все возможное, фюре, ментор, — он попытался улыбнуться по заветам Петра Великого, лихо и придурковато, но получился какой-то сквидвард.

Зато Колхида с Пенелопой смотрели на его кислую физиономию и не нарадовались.

«Ничего-ничего, рыжая гадость, завтра, на крайняк, в понедельник, ты познаешь истинную боль. Готовь свою Коноху к осмотру, я тебе так Наруты поправлю, будешь потом шхериться по темным углам и панчекрякать на полусогнутых».

— Как прекрасно, что тебе дали новую возможность, Медей. Только не забывай про свое участие в нашей постановке, — мило улыбнулась Киркея.

«Тьфу! Совсем из головы вылетело. Теперь идти, репетировать на выходных».

К счастью для Медея, больше дурных инициатив от других наставников не появлялось. Значит, пришла пора объявить оную самому.

— Наставник Аристон. Пришло время отдать мне свой долг, — пафосно заявил Медей после завтрака, когда поймал водонагревателя на полпути к выходу.

— Долг?.. Ах, да, долг, — тренер душераздирающе вздохнул, посмотрел на товарища жалобными глазами.

Выглядело так, словно он на полпути к лечению запора, но дорогу занесло. И это еще Медей даже не рассказал свой план. Ну, вкратце. Что нужно знать исполнителю. Так что наставник взял бытовой прибор за локоток, культурненько отвел в сторонку, после чего и вывалил на него поток информации.

— Что? Ты уверен? Это безумно даже для меня!

— Смотри на перспективу, мой друг, смотри на перспективу. Я ведь и о тебе забочусь, смекаешь? — Медей поиграл бровями.

— Ты прав, — медленно, словно не веря своим ушам, сказал ему водонагреватель, — клянусь Геликом и Аполлоном, ты прав!!!

«Еще бы! Главное, не спрашивать — в чем. Это же форменное самоубийство, сколько ни пытайся искать позитив и дышать маткой! Да у нас так препод по оружию сменится! Ну и, собственно, хрен с ним. Предъявить мне не предъявят, а там посмотрим».

Это будет не быстро. Я должен подготовиться, — воодушевленно пробасил Аристон, — у меня еще есть общая подготовка и урок у-

— Тише-тише. Можешь не торопиться так, друг мой, у меня самого сегодня занятие у второкурсников, заполнение формуляров и другая ерундистика. Давай встретимся в семь вечера у моих покоев. Как раз успеем до девяти.

«Ну, формально успеем, а по факту все равно, в случае провала, пойдем на орехи полным составом. Ой любо, братцы, любо, любо братцы жить / В замке Эвелпиде не приходится тужить».

— Идет, — кивнул водонагреватель и сосредоточенно закосолапил вон из зала.

Медей ушел следом, игнорируя подозрительные, полные жгучего любопытства взгляды остальных наставников.

«Блин, я опять забыл приручить Хозяина Злаков. А, пофиг, завтра смотаюсь в Пурпурный Пантеон. Что такого может случиться за один день?»

«Кошки, когда им угрожает огонь, рано или поздно прыгают в воду». Значит ли это, что Медей глупее кошки, раз до сих пор не поставил защиту в своих комнатах? Или все дело в инстинктах? Проклятые пушистики заполучили гигантский расовый бонус и выживут даже в жерле вулкана, найдут там миллиметровый выступ, а потом вскарабкаются обратно, тогда как люди своим инстинктом самосохранения напоминают голубей.

Хэй, злая четырехногая зверюга в три раза больше по весу, как насчет сесть ей на спину и помчаться с максимально доступной скоростью? Звучит весело! Вершина горы с трупами неудачников по обеим сторонам? Плачу любые деньги, только дайте туда забраться! Добрый дядя дает мне конфеты? Ну, они точно вкуснее родительских, пойду за ним! И чем это отличается от глупых птиц в вентиляции или голубей, которых пьяные дураки приманивают семечками, чтобы потом отвесить им горькую правду жизни мыском ботинка?

«Нет, ну с такой точки зрения и я, и отродье просто сверхинтеллектуалы. Подумаешь, не озаботился защитой своих покоев! А кто озаботился? Пусть любой препод, кто сразу же поставил барьеры на свое гнездышко, бросит в Адиманта камень!».

— Итак, что ты можешь сказать в свое оправдание? — Медей хмуро уставился на своего фамилиара.

— Оправдание чего, великий? — бальзамированная башка усиленно потела, бегала глазами и вообще не слишком понимала, чего от нее хотят.

— Твоего провала защиты моего места отдохновения! — раздраженно выдохнул Медей и обвинительно ткнул в него пальцем.

— Прошло уже два дня, мастер! Я думал, вы решили не наказывать меня…

«Блин, и правда два дня. Эх, а в памяти тот день так ярок! До сих пор, как будто это было вчера… а было поза-позавчера! Двойная разница, почти миллениум! Люди столько не живут. По крайней мере, в клятой новелле».

К оправданию Медея, его полностью захватили тяжелые будни преподавателя. Взяли за жабры мощными, тренированными пальцами главного щипача Академии — Колхиды.

Четверг и пятница прошли без особых приключений. В кои-то веки у Медея банально не осталось времени ни на какие веселые вещи, особенно в пятницу. Впрочем, четверг отметился забавным случаем на завтраке, примирением с Эскулап и еще одним уроком у второкурсников. Медей целиком потратил его на разбор контрольной и не стал чересчур давить на студентов. Никаких действительно интересных моментов, хотя отпускать завуалированные оскорбления с восхищенным лицом и тыкать гордецов в «зияющие высоты» на месте их знаний оказалось довольно приятно. Отродье-отродьем, но учить-то надо! Попаданец в тело вашего прежнего наставника потом спросит.

Пятница и вовсе прошла мимо сознания. Стыдно сказать, но он не думал, что у учителей, даже отродья, есть довольно серьезный объем работ. Основная нагрузка Медея, обучение студентов первого курса, должна наступить со следующей недели, когда они адаптируются и освоят азы магии достаточно, чтобы ходить на его уроки, однако хватало и других обязанностей.

Раз в неделю он должен совершать ночной обход в паре с одним из наставников, писать свои заключения об общем уровне курса, пока только второго, а также указывать небольшую характеристику каждого ученика в дисциплине: «Зов и обращение с существами за гранью», составить запрос о предоставлении необходимых расходников и реагентов, аренде специальных комнат и многое другое. Также, Медей должен принимать отчеты мимов о незаконном вызове демонов или других сущностей руками студентов, сортировать эти маловразумительные потоки образов, делать из них письменный отчет и подавать на стол Немезису.

Последнее оказалось той еще головной болью. Наставник потратил больше шести часов только на толкование психоделической каши разумов и изложении краткой выжимки на пергамент, а ведь еще пришлось вычислять конкретных безобразников по потокам энергии, отчетам о нарушении комендантского часа или границ ойкоса. Бузотеры баловались незаконными призывами, считали себя выше правил Академии.

И Медей даже преуспел в их поимке! Правда, тройка старшекурсников это категорически не приветствовала. Зато Немезис удовлетворенно кивнул и слегка оттаял, отбросил свои подозрения Медея в авторстве надписи: «…грязный пес смердящий». О чем он думал, когда занимался такой фигней? Ах да, о привнесении толики юмора в ту мрачную юдоль скорби и страданий. Тогда ладно, тогда оправдан.

В принципе, если брать общее количество затраченных часов, то эти дела съедали не так уж много его личного времени, но минус один день в неделю уходил только так. Минус два, когда Академия выйдет на «расчетную мощность». Все еще достаточно, чтобы бить баклуши вторую половину дня два-три раза в неделю. Все-таки благородные наставники Академии это не какие-то там бесправные учителя его несчастной родины и любых других стран прошлого мира. Работать круглыми сутками не станет даже Немезис или Колхида, хотя бы из чувства собственного достоинства.

— Ну. Я жду ответа, — недовольно процедил Медей, начал притоптывать ногой.

— Мне нет оправданий, господин. Я провалил свою миссию по защите ваших покоев. Дал возможность глупым юнцам раскрыть часть важных секретов. Смиренно прошу назначить мне наказание, но не отказываться от связи фамилиара или заключать меня цепью Аристида…

— Ладно-ладно, я не буду убирать тебя обратно в пыльный шкаф, как соломенного демонюгу, — Медей покровительственно похлопал Адиманта по загривку, — хорошо, что ты понимаешь, как накосячил. Пустил внутрь каких-то там учеников. Позор, нет, вот такенное ПОЗОРИЩЕ!

Адимант принял вид побитого щенка, завозился, а затем оба их взгляда как-то незаметно скрестились на кукле, что до сих пор лежала на кофейном столике, сплошь укутанная в золотые цепи Аристида.

— Вы все еще не считаете нужным уделить этому монстру толику своего времени?.. — осторожно спросил его Главогниль.

«Тьфу! То одно, то другое. Замотался и забыл. А-а-а, как же не хочется переться в Пурпурный Пантеон только из-за этого черта нестриженного. Эх, ладно, возьму его с собой на, хм, на экскурсию. Не помню, как Фиальт обозвал свое культурное мероприятие. Пройдемся с Салабоном по замковой территории, покажем первакам, где тут что, объясним всякие приколюхи, тыкнем мордами в опасные места. Приключение часа на два максимум. Ну на три. А на обратном пути как раз привяжу к себе Хозяина Злаков».

— Наказание я придумаю позже. А пока ты поможешь мне поставить нормальную защиту на комнату… ты же умеешь ставить защиту?

— Смотря что вы понимаете под термином: «защита», но да, я знаком с основами.

— Гм. А что ты вообще умеешь? Надо было спросить тебя раньше, но уж как есть.

Адимант приосанился, горделиво выпятил подбородок и принялся отвечать.

— Самое главное, в чем меня считали если не лучшим, то одним из них — это флот и все, что с ним связано. Я умею, м-м-м, умел, чувствовать морские течения, отдавать команды кораблям напрямую, ограниченно управлять зачарованной древесиной, из которой сделаны их корпуса, и даже проращивать ее, призывать попутный ветер и разгонять тучи, мысленно указывать цель эпибатам, морским пехотинцам…

— Я понял-понял. Можешь не перечислять все, что связано с морем.

Адимант слегка замялся, но кивнул, пожевал стянутыми нитью губами, а затем продолжил.

— Также я довольно силен в стихийной магии и бою с трезубцем, но эти умения, боюсь, ушли безвозвратно, — он выглядел искренне расстроенным, — зато остались другие навыки, пусть не столь отточенные, но все равно значимые: проклятия, обнаружение существ и ловушек, магическое зрение, психокинез. Меня называли худшим противником королевства после Оркуса, Диомеда и команды Любимцев Ареса.

— Короче, особенно помочь ты мне не можешь, — подытожил Медей.

Адимант только глаза выпучил на такое подведение итогов, протестующе квакнул и принялся горячо возражать. А затем, как-то незаметно, их спор перетек в практику.

— Это самый простой барьер защиты: «Отала-Хейм», пик третьего ранга. Ну, «простой» по сравнению с остальными.

Медей внимательно наблюдал, как Адимант прыгает по комнате из угла в угол, сыплет изо рта зачарованный пепел (последние запасы, гад, извел) по периметру комнаты, подолгу остается на каждой из четырех сторон. В первом же углу мумифицированный маг долго вглядывался в пространство, пыхтел, водил носом, мигал глазами лучше любого семафора — они вспыхивали по очереди красным, синим и фиолетовым, затем начал осторожно двигать языком.

Выглядело очень гнусно и неприглядно, а также до нелепости смешно, как будто голова пытается облизать себе брови, но никак не сориентируется в пространстве. Смешно, пока Медей не вгляделся и не заметил тонкие, едва видимые линии, струны природной магии. Прямо как те, что он использовал во время зачарования руны «Бентаз» на ладони, для мгновенного выхватывания свинцовой пули.

— «Нордр Хеллир» [Север скрывает], — под конец произнес Адимант, когда смог подправить потоки таким образом, что они слегка отклонились к углу, как будто их что-то притягивало.

Точно таким же образом он поступил и с остальными тремя точками в разных сторонах комнаты Медея.

— «Аустр Вакр» [Восток бдит].

— «Судр Лёгр» [Юг отражает].

— «Вестр Хельгар» [Запад освящает].

Под конец он вышел на середину комнаты… нет, на средоточие этих золотистых линий, снова произнес заклинание: «Отала-Хейм» и резко соединил несколько куцых пучков со всех ранее «обработанных сторон», создал из них некую кольцевую магистраль из тонких магических ниточек.

Медей с сомнением покачал головой, попробовал пальцем эту «канатную дорогу», но плоть прошла сквозь струны без малейшего сопротивления.

— Я справился, мастер! — довольно пропыхтела нежить, — но теперь я пуст. Кроме основного заклинания третьего ранга, приходится использовать ритуальные второго ранга для каждой вершины отдельно. Зато теперь ваши покои под надежной защитой!

— У тебя ушло почти три часа! Я пропустил завтрак, — сказал ему Медей капризным голосом, — и ждать так долго капец как скучно. Блин, почему нельзя было сделать быстрее? Хорошо-хорошо, не дуйся ты так, лучше скажи, что делает этот твой барьер?

— Не барьер, — потряс головой агорант, — это больше ритуал или даже благословение. Повезло, что сегодня один из дней Малого Равноденствия, когда Луна и Нибиру соединяют свои орбиты в петлю. Иначе я бы не смог объединить течения природной магии.

Он пустился в маловразумительные объяснения того, что есть суть «течения природной магии» и в чем их отличия от лей-линий, но прервал себя быстрее, чем Медей успел кастануть по нему «Гинн Фуни Сфагиазе».

— «Отала-Хейм» создает некую пародию на место силы, нет, на заколдованное или порченное место. Оно отталкивает существ с намерением навредить, не дает сосредоточиться именно на этой территории. Сильных, или волевых, или серьезно мотивированных это не оттолкнет, но ученики с проказами точно пройдут мимо. Также ослабляет направленные заклинания, как бы распределяет их мощность по всей территории. Если молния способна взорвать вам дверь, то под защитой: «Отала-Хейм» она лишь нагреет все поверхности до температуры остывшего чая, — Адимант слегка замялся, но потом продолжил:

— Однако, сильное заклинание или специальное заклятие-взломщик сможет перегрузить и развеять это благословение. Также, его нужно обновлять раз в полгода-год, лучше на полноценное Равноденствие, когда время дня и ночи становится равновесным. Если, хм, инциденты случаются не слишком часто, то защита накапливает энергию от излишков вашей магии, некоторого спектра природной энергии, а также самой магии замка. Чем больше накопит, тем сильнее защита, но многого не ждите. Хотя столетние «Отала-Хейм» могли закрыть даже групповой ритуальный удар нескольких даймонов!

— Звучит неплохо. Когда я смогу сам выучить это заклинание? И работать со струнами? Короче, овладеть магией защиты? — спросил Медей с горящими глазами.

— Боюсь, мастер, искусство зачарования природных потоков чересчур сложная дисциплина, чтобы освоить ее сходу, — осторожно ответствовал Гнилоуст, — как минимум, вам нужно получить магическое зрение, чувство струн или специальное заклинание, чтобы тем или иным образом ощущать незримое.

— И как это быстро получить?

— Без внетелесного опыта… — Адимант попытался пожать плечами, но смог только подергать мышцами на обрывках шеи, — секреты великих фамилий, ритуалы, откровения после гаданий. Есть способы, но они тяжелы, кровавы или неподъемны по цене.

— Ага, — Медей попытался убрать из голоса весь скептицизм, особенно когда перед его зрением то и дело мелькали «потоки природной энергии», стоило только сосредоточить на них взгляд, — внетелесный опыт, значит.

— А еще необходимо умение хотя бы немного влиять на струны, — голос Гнилоуста обрел покровительственные нотки, которые тот тщательно скрывал, — этого можно добиться разными способами, однако такой эфемерный, тонкий навык очень тяжело дается даже сильным, опытным магам пятого и выше ран-

— Ха, например, вот так? «Кведья: курсор».

Медей призвал своим лично придуманным заклинанием компьютерный курсор того же золотистого цвета, что и струны в комнате, после чего принялся небрежно исправлять ошибки Адиманта. А они имелись, и в достаточном количестве.

Разумеется, его фамилиар смог успешно провести ритуал, вот только его метод «искривления» потоков магии оставлял желать лучшего: струны дрожали неравномерно, выгибались с разным углом наклона, сила натяжения и мерцание тоже варьировались. На то, чтобы полностью оптимизировать систему ушло минут пятнадцать: почти в десять раз быстрее, чем занял весь ритуал и впятеро — от того времени, что сам Адимант потратил на «калибровку» потоков природной энергии.

— НЕВЕРОЯТНО!!! — Адимант пыхтел, Адимант хрипел, Адимант разевал рот, несмотря на раны от суровой нити, Адимант восторженно хрюкал и мекал, недоверчиво качал головой, пока Медей производил настройку…

— Что это за великое заклинание⁈ Я никогда не слышал о таком раньше! Нет, подождите, как вы научились видеть магическим зрением, мастер⁈ Это очень редкое умение! Неужели вы тоже смогли отделить душу от тела, а потом вернуться обратно⁈ Нет, это невозможно. Значит, тот ритуал… тоже маловероятно. О, каким глупцом я себя чувствую! Какое живое, какое восхитительное ощущение!!!

Спустя еще пять минут Адимант кое-как заткнул фонтан своих восхищений и перешел к конструктивному диалогу. В конце-концов, Медею самому нетерпелось узнать, что же он конкретно замострячил в попытках оптимизировать нудный рутинный процесс закольцовывания струн.

— Придумали сами? В таком возрасте⁈ ЭТО ПРОСТО ГЕНИАЛЬНО-О-О!!!

— Да заткнись ты уже, задолбал орать! «Гинн Фуни»! — россыпь электрических искр заставила нежить завизжать от неожиданной боли и повалиться затылком на кофейный столик.

Соломенная кукла лязгнула, одна из цепей слегка потускнела от попадания случайной искры, но ничего особенного не произошло.

Пару минут Гнилоуст ждал, пока прекратятся нервные тики по всему его сокращенному телу, после чего продолжил более приземленным тоном:

— Ваше заклинание, эм, чисто формально, может считаться всего лишь вторым рангом, но… чтобы воплотить такую странную, противоречивую концепцию… нет, подумать только, иллюзорная стрелка, сотканная из той же самой природной энергии, которая не направляет, но подцепляет, как крючком и двигает, словно бык — ярмо… до сих пор не могу понять, как это работает. Почему она цепляет⁈ Как так легко двигает⁈

— Ах, просто представь, что струны лежат на плоскости. А стрелка — словно перо художника. Тогда понять проще, — посоветовал самодовольный Медей.

— П-плоскости, мастер? Но вокруг реальный мир. Как можно уместить его на лист пергамента? — продолжал недоумевать Адимант, — это же не рисунок и не чертеж общества мерзких пифагорейцев, — он скривился и дернул головой от одного их упоминания.

«Блин, какой же ты тугой. У меня не хватит терпения объяснять тебе принцип координатной оси в трех плоскостях и концепцию операционной системы одновременно. Это не говоря уже про, а, пофиг, не важно».

— Давай дальше. Твое мнение. Ты говорил про второй ранг.

— Да, второй, — слегка заторможенно выдал Гнилоуст, но потом встряхнулся, — пустая формальность, я давно говорил, что судить заклинания исключительно по сплетению, не важно, простите. Я хотел сказать, даже если найдется маг-философ, способный понять вашу концепцию, применение этого заклинания бесполезно без магического зрения или его альтернативы. К тому же, для УПРАВЛЕНИЯ этой вашей стрелкой, а не просто призыва, нужен хотя бы четвертый ранг менталистики, умение создавать внутренний мир. По моим ощущениям, мастер, вы в этой дисциплине занимаете твердый пятый ранг.

— О?

— К сожалению, я знаком лишь с заклинаниями и техниками до третьего ранга включительно.

— Потом расскажешь. Вдруг найду что-нибудь интересное. Одна и та же практика может быть исполнена совершенно по-разному и этим представлять интерес.

— Преклоняюсь перед вашей мудростью, — он попытался поклониться, но Медей махнул рукой.

По правде сказать, теперь его скорее смущало раболепство собственного фамилиара. Да, в первый раз, окей-окей, в первые несколько сотен раз такая собачья преданность и такая бесстыдная лесть грели его холодное сердечко, замызганное придонным существованием последних лет. Однако сейчас он ощущал только неловкость и смутное недовольство. Если его личный поставщик комплиментов настолько крут в прошлой жизни, то его показательное унижение… неправильно. Раздражает. Ведь, косвенно, он принижает себя, свою ценность. А значит, и ценность своего суперкрутого хозяина.

Медей довольно покивал, когда смог оформить смутные ощущения в предельно конкретную логику.

— Что касается применения заклинания: «Кведья-Кур Сор», то оно просто невероятно! Любые области, от проклятий и ритуалов, до стационарных защит, призывов стихий, ловушек… О, ГДЕ ВЫ БЫЛИ, МОЙ МАСТЕР, ПЯТЬДЕСЯТ ЛЕТ НАЗАД, — завыл Гнилоуст.

«Тьфу, опять-двадцать пять».

— «Гинн Фуни»!

— П-простите…

— Как ты думаешь, я смогу поставить с помощью «курсора» нормальную защиту? Даже если у меня нет нужных знаний?

— О, несомненно. С таким заклинанием большая часть ритуалов и астрологические расчеты вам просто не нужны. А они составляют львиную долю сложности. Так что вы вполне способны овладеть некоторыми сложными заклинаниями и поставить дополнительную защиту. Разумеется, от наставников она никак не защитит, но с местными лоботрясами вы сможете делать все, что угодно вашему магическому гению.

— Отлично! Думаю я смогу сделать забавную полосу препятствий, — Медей остановил поток мыслей, затем с сомнением оглядел кабинет, — но не здесь. Определенно не здесь. Видит Фадеев, я не вынесу второго «разгрома». А он и так плохо пишет, к чему удваивать риски? — Медей похмыкал собственной шутке, потом глянул на клепсидру и охнул.

— А-а-а, я же опаздываю!

— Но до запланированного похода еще больше часа, мастер, — недоуменно сказал ему агорант.

— Да кого волнует этот Фиальт, голова-трава! Опоздаю — так не страшно. Засранцы подождут, не переломятся. Я по другому поводу! Идалия назначила наказание тем четырем злобным насморкам ровно на одиннадцать двадцать семь! Не смотри на меня, я не знаю, почему она так любит неправильные числа, в новелле, гм, за все время работы я ни разу не слышал объяснения от коллег.

— Могу ли я присоединиться к вам в вашем бдении, господин?

— Да, подваливай. Щас посмотрим, как она влезет в голову к этим косипорам. Им уж точно не помешает немного старого-доброго осознания последствий.

Они успели как раз вовремя. Медей несколько минут блуждал зрением по коридорам, пока не вспомнил, где находится сычевальня древней статуи, нашел знакомые фигуры, а затем принялся наблюдать через сферу, как четыре ученика подходят к покоям Идалии.

Дальнее крыло находилось в отдалении от основных замковых маршрутов. Уютный тупик располагался на уровне входов в подземелье, имел впечатляющий размер жилплощади, а также свою, уникальную архитектуру.

Никакого постоянства, никакой прочной, утопленной в вечности формы, что подспудно ожидаешь от обиталища высеченного в камне существа. Медей вздрогнул, когда последовал своим дальним взором за студентами и четко увидел границу. Кривые и приземистые замковые стены резко уступили, плавно переходили, резко менялись на…

Медей раздраженно потер глаза и перестал всматриваться. Взгляд соскальзывал с текучих, изменчивых форм, точно в невероятно, нечеловечески плавной анимации. Мрамор пульсировал, жилки меняли цвета, перетекали одно в другое. Все казалось эфемерным, зыбким до степени нереальности: статуи меняли лица, позы, становились шпилями, морфировали в доспехи, начинали казаться живыми людьми, силуэтами, оставались пятнами на стенах, а сами стены казались далеким ярким пятном, чтобы оказаться солнечным бликом или стеклянной галереей.

Ученики чувствовали себя еще хуже Медея. Они все шли и шли, закрывали глаза, кричали, скрипели зубами, дважды промахнулись мимо входа — единственной постоянной вещи. Просто стандартная дверь Академии. Не будь ее, путь в обиталище живой статуи стал бы непреодолимым.

Сама Идалия цепляла взгляд ничуть не меньше своей чудесной, заколдованной территории.

Трехметровая статуя совершенно не выглядела громоздкой или гротескной: она казалась живым, дышащим существом. Но именно существом, не человеком, иной, кремниевой или азото-фосфорной формой жизни. Краска на ней идеально, чересчур идеально повторяла цвет человеческой кожи, стандартный для местных легкий кофейный оттенок. Но этим отталкивала, нет, вызывала секундную оторопь. Будто взгляд не мог полностью охватить ни одну часть ее тела, понять, где живая плоть, а где камень. Ее волосы сверкали обсидиановыми кудрями, глаза с сероватым белком казались жидкой ртутью, зрачки тускло мерцали полированной медью. И все же она не выглядела человеком.

Медей на пару с Адимантом издал хриплый вздох, студенты и вовсе попятились от нее, не ответили на приветствие, лишь заторможенно поклонились со зримой дрожью в коленях.

Это слегка привело Медея в себя, перезагрузило рассудок.

«Ха, подумаешь, Идалия, я видел существ и покруче. Например, Терминатор. Или аниматоры из Сочи, которые вымогают деньги у прохожих в костюмах ослов и жирафов. И вообще, в США, вон, разработали и отработали Джорджа Дройда, аж целого киборга с двигателем на фентаниле, которому не нужно дышать, но нужно лутать. Что перед ним какая-то тысячелетняя статуя?»

— Дева Идалия, ученик Александр прибыл для исполнения наказания.

— Ученик Парис…

— Ученица София…

— Ученица Никта…

— Формулировка: вторглись в покои наставника и…

— Да-да, я помню, вы были у меня в четверг, милые дети, — губы неестественным образом изогнулись, воплотились в плотном камне веером мелких, почти незаметных глазу морщинок, натяжением мимических мышц, легким движением бровей.

Зрелище казалось жутким в своей выверенной неестественности. Медей аж залип на такую метаморфозу и пропустил несколько фраз главной защитницы Академии. Впрочем, не он один. Четыре студента также завороженно наблюдали за ее лицом.

— Дева Идалия… — София забылась, обратилась к статуе фамильярно, не как к наставнику.

— Не называйте меня девой! — резко ответила она мягким, слегка шелестящим голосом профессиональной ведущей.

— Не будем терять время. Стойте здесь, — она махнула рукой и целая стена позади нее сделалась безликой, приняла вид… полотна для проектора.

По крайней мере, так это интерпретировал Медей, который помнил о ее способностях из новеллы.

— А теперь… Ты, — пальчик с ногтем из малахита указал на Париса, — как ты оцениваешь свои шансы на выживание во время боя с демоном?

— Откуда вы?.. — Парис вздрогнул, сделал шаг назад.

— Мое заклинание показывает линии судьбы, что не свершилась. Возможности, вероятности, последствия других решений. Это и будет вашим наказанием.

— Вы… вы видите будущее и хотите показать его нам⁈ — воскликнула Никта.

— Я не могу видеть будущее, — равнодушно ответствовала Идалия, — уж точно не могу его показать. Только возможное течение того, что произошло, — и с этими словами она запустила свое заклинание.

На «экране» тут же появились силуэты, линии, знакомая обстановка кабинета, соломенная кукла. К счастью, Медей знал, куда смотреть. Он мог понять, что означают эти силуэты и перекрестья линий, даже не чувствуя магических потоков, не находясь там лично. Пусть новелла и не передавала всего сюрреализма картинки, но он довольно быстро разобрался в обстановке, в действиях остальных и шепотом объяснил Адиманту, куда надо смотреть. В показанном студиозусам неслучившимся будущем Медей не успел прийти вовремя, защитить четверку от Хозяина Злаков.

— Мы бы умерли.

Они увидели это в плывущих миражах над ней, в токе магии, в росчерках нитей судьбы.

— Мы бы умерли, — Никта позеленела от запоздалого страха, — Клянусь Геликом, клянусь Гермесом Хтонием, мы бы УМЕРЛ-

— Заткнись, дура! Не поминай всуе это имя! — зарычал на нее Александр, злой, как киник и его будка.

— О, вы бы определенно умерли, — статуя издала хихиканье, но ее лицо оставалось полностью неподвижным.

Только белела натянутая ранее улыбка, которую она и не думала прятать. Идалия выглядела абсолютно нейтральной, но Медей видел, как веселят ее чужие страдания. Вот уж действительно, свобода воли — это когда ты можешь поступить хорошо, а поступаешь как сука.

— Однако другие вероятности еще интереснее. Хотите взглянуть?

Они отправились в покои Медея. Кария не смогла пойти с ними, но вызвалась найти группу, отвлечет наставника Медея, а также выдала им знаки, что помогут избежать барьера Академии на личных покоях наставника.

Благодаря смекалке Париса и умениям третьекурсника Александра, им удалось без проблем войти в кабинет. Вот только они не ожидали, что фамилиар-агорант, которого Ублюдок повсюду таскает с собой, останется внутри.

— Он спит? — тихо прошептала София.

— Вроде да. Давайте лучше поищем разные свидетельства о темных делишках этого ублюдка.

— И оставим свой подарочек, — злобно хихикнула Никта.

Хихикнула и неловко махнула рукой.

Одно-единственное движение, сущая мелочь, мелкая случайность — она не дала Александру увидеть сферу на кровати наставника. Не последовало удивленных возгласов, не проснулся бдительный Адимант. Не произошло короткого, яростного боя, в ходе которого освободился проклятый демон.

Они освободили его сами. Случайно, когда София бесцеремонно полезла в шкаф, стала звякать бутылями, мстительно ухмыляться… она совершенно не заметила, как ее ладонь опустилась на соломенную куклу.

Пальцы девушки рефлекторно сжались, она почувствовала цепочку, дернула на себя — маленький сосуд большого зла по инерции влетел ей прямо в живот. Цепь осталась висеть на ее пальцах, а демон внутри нашел путь к чужому сердцу.

— Смотрите, это же легендарный артефакт, «Око Грайи»! Он исчез вместе с побегом Главного Советника несколько дней назад! Весь город только об этом и говорил! Не нашли ни тела, ни… — парень осекся.

Он забылся, стал говорить во весь голос, иногда переходя на крик. И этим разбудил мерзкую нежить.

Никта почти не поняла, что произошло во время боя с Адимантом. Она первая увидела его широко распахнутые глаза, саданула самым мощным заклинанием из своего арсенала — «Кипп», вбухала разом четверть резерва, чтобы свалиться с криком боли от спазма духовных нитей.

Над ее головой раздавался грохот, треск, череда ярких вспышек. Один раз психическая атака едва не отправила ее в беспамятство, но потом все разом закончилось.

— Отличный удар, юная дева, — Александр морщился и поправлял порванный хитон, но все равно улыбался, — ты неплохо его ошеломила. Все, можешь не искать глазами. Вон он висит. Я запечатал отродье. Защита академии хорошо сдерживает эту тварь, минут сорок у нас точно есть.

Она улыбнулась ему, поднялась на ноги…

— Парис! Мы… Парис?

Ее лучший друг застыл в странной позе: рука об руку, щека к щеке с Софией. На мгновение Никта подумала, что юноша и девушка слились в поцелуе, густо покраснела, открыла рот для смущенной тирады-

А затем они повернулись к ней. Мягкие, умиротворенные лица не вязались с погасшими, оловянными глазами, точно потухший очаг, точно черные окна брошенного дома.

«Запомни, дочь. Так выглядят одержимые, заколдованные или очарованные заклинанием люди».

Она открыла рот для крика, она вскинула руку… Парочка рванула к ней. Беззвучно, бесшумно, не касаясь ногами чадящего дымом ковра. Они ударили ее так сильно, что тело девушки с грохотом врезалось в стену, шея хрустнула, по ногам потекла теплая жидкость, мышцы обожгло огнем, в ушах запищало от психической атаки… А потом она поняла, что больше не чувствует своего тела.

Александру повезло еще меньше, чем Никте. Он успел лишь обернуться на грохот — лицо вытянуто в идиотском удивлении, обе руки заняты Оком Грайи. Парис и София прыгнули на него, оплели всеми конечностями, а затем… засунули в рот соломенный пучок, выдранный из куклы. Несколько секунд конвульсий — и трое одержимых держатся за руки.

Нет, уже четверо. Александр спрятал в подмышку подчиненного агоранта. Тот сопротивлялся дольше всего: временами оба юноши казались почти живыми, они просыпались, начинали кричать и дергаться. Однако бывший наварх все еще оставался скованным, а София удачно удачно метнула ему в рот какую-то склянку из личных запасов наставника. Втроем они еле-еле забороли ослабленную, неподвижную, спеленутую заклинанием, почти безопасную нежить, что не могла в полную силу атаковать учеников Академии, даже если они находились под чужим контролем.

А затем вышли в коридор.

Тело Никты постепенно сдалось, перестало цепляться за жизнь. И в то же время настоящая Никта с ужасом смотрела на чудовищную бойню, что устроила выпущенная ими тварь.

Сначала они подчинили одного из двух первокурсников. Идиоты до самого последнего момента не заподозрили подвоха: Фаэтон с издевкой кричал что-то Гектору, изображение не передавало звука, но то, как сжимался высокий блондин, его горькая улыбка лучше любых слов говорили о содержании разговора. И один, и второй так увлеклись своей «беседой», что совершенно не заметили угрозы.

Фаэтон упал первым. Мощный психический удар заставил его шататься, а затем масса тел погребла его под собой, чтобы накормить очередным пучком соломы. Зато Гектор…

— «Гинн Гнид»!!! — заверещал он, выставил вперед руки.

Так мог выглядеть шорох, если бы в мире существовали воплощения звуков. Странная волна грязно-серых колебаний ударила по Александру. Его кожа, точно под заклинанием ускоренного времени, начала краснеть, затем шелушиться, пошла кровь, кожа начала отслаиваться с правой ладони и предплечья, куда прошла атака… А затем завихрения резко замедлились, прекратили свою разрушительную атаку, будто стекли обратно и ударили в направлении заклинателя.

Гектор закричал. Нет, заорал от боли, от невыносимых страданий. Эффект пущенного обратно заклятия оказался гораздо разрушительнее, чем в оригинале. Кожа отслаивалась целыми пластами, мясо под ним темнело и сыпалось, кровь с шипением испарялась, кости трещали. Несчастный юноша прожил достаточно, чтобы сойти с ума от чудовищной боли, а уродливый монстр, в которого превратилась четверка учеников, просто прошел мимо. Как прошел мимо умирающего тела самой Никты.

«Он уже выучил „Гинн“? Так быстро⁈» — возникла в мозгу неуместная мысль.

Нет, на диво уместная, спасительная мысль. Она и понимание, что сцена перед ними уже не случится — вот и все, что удержало разум Никты от падения в пучину отчаяния и вины.

Они двинулись дальше. Один третьекурсник успел закрыться щитом. Другой сбежал. Однако даже так за жалкие пять минут тройка превратилась в семерку. Пока они не набрели на наставника Фиальта.

Он понял все сразу, с первого же взгляда. Смешливый, несерьезный балагур с отталкивающим цветом волос встретил их лицом к лицу, когда вышел из кабинета. Никта ожидала увидеть, как орава одержимых поглотит и самого Фиальта, однако…

— «Гинн»! — отрывисто произнес он.

Гул от его заклинания сотряс стены. Казалось, она почти услышала инфернальный визг, с которым чудовищно структурированный поток энергии врезался в толпу порабощенных тел… чтобы стечь безобидным магическим импульсом.

Магия наставника Фиальта еще не успела втянуться в ближайшие тела, не успела поглотиться демоном, как он отпрыгнул в глубь своего класса, выставил между собой и ордой околдованных учеников неизвестный Никте щит на голом контроле. А затем медленно повторил, со злостью и скорбью:

— «Гинн»!

Руки отведены назад, кончики пальцев смотрят вниз. Странная, неэффективная, бесполезная стойка — каждый знает, что фокус должен быть направлен точно на-

Волны направленного импульса, самой основы атакующей магии ударили в пол под его ногами. Мощь и контроль этой атаки оказались настолько высокими, что выбили целый шквал каменных осколков самых разных форм и размеров.

В этот же момент существо ударило психической атакой. Наставник упал на колено, лицо разгладилось, однако его руки, казалось, жили своей собственной жизнью.

— «Гинн»!

В последний момент каменная волна получила новый импульс. Разогнанные до скорости пули из пращи, нет, до скорости высшего заклинания молнии, они вломились в плотный строй порабощенных тел. Десять из одиннадцати учеников моментально превратились в ломкие, рваные куски мяса, кровавый душ оросил стену позади, осколки костей застучали по приземистым стенам Академии, оставили царапины и выбоины, порвали в клочья несколько гобеленов.

— «Гинн»!

Новое заклинание пошло странным кругом, вытянулось силовыми спиралями, закружилось, ударило волнами со всех сторон, соскоблило со стен кровавые ошметки и бросило в последнее тело под контролем демона. По горькой иронии, им оказалась София. Ее ударило волной крови, протащило несколько метров, однако она все еще подавала признаки жизни, когда наставник подошел к ней.

Он топнул ногой, раздавил остатки соломенной фигурки перед ним. А затем:

— «Гинн Дрипа Льос», — первое составное заклинание за всю недолгую схватку.

Никта не слышала ни звука. Заклинания появлялись из ртов черными надписями, диалоги возникали облачками над силуэтами, звуки обозначались словами-подражаниями в каллиграфии ломаных линий, большинство и вовсе оставалось за сценой. Однако она была готова поклясться любыми Богами, что уничтоженное существо издало крик. А следом за криком, из-под соломенных ошметков выплыла бесформенная тень, чтобы моментально развалиться на тысячи безвредных фрагментов.

Фиальт не смотрел на изгнание потусторонней сущности: он уже склонился над ученицей, бесцеремонно открыл ей рот, запустил руку прямо в горло и вытащил оттуда соломенный пучок. София вздохнула, открыла глаза и ее вырвало. Она оказалась единственной выжившей из всех захваченных демоном учеников.

В воздушном, ажурном зале Идалии воцарилась тишина. Землистая, она отдавала полынной горечью и тяжеловесным, масляным ужасом. Никта почти чувствовала этот запах. Запах смерти, запах уничтоженных Фиальтом учеников, запах демона — мускусный, с кислинкой щавеля и нотками луговых трав, как в его личном измерении.

— О великий Гелик, о Аполлон вседержитель, о Гермес лучезарный!.. — София захлебывалась слезами.

Осознание произошедшего, осознание своей чудовищной ошибки придавило ее сильнее, чем три дня назад, во время злых, колких речей наставника Медея. В конце-концов, в тот раз никто не погиб, в тот раз они боролись, не дотрагивались до куклы, пытались исправить свою ошибку.

В тот раз София не была причиной смерти стольких людей.

Никта просто стояла в оцепенении, как и двое других ее товарищей. Сердце отказывалось осознать только что увиденное. Рассудок кричал, что это ошибка, что такого не могло произойти. Что наставник Медей спас их в настоящей жизни. Но она все стояла, опустив руки и голову, молча и неподвижно. Стояла и не могла понять, как одна невинная, пусть даже злая, да хоть бы и преступная попытка мести могла обернуться такой катастрофой.

— Ну как? Это ведь явно интереснее, чем просто опоздание наставника Медея? Тогда просто погибло трое из вас. Теперь же… М-м-м, жертв определенно больше, — раздался в зале щебечущий голос Идалии.

Никта не помнила, что случилось в следующую минуту. Наверное, она кричала на наставницу, на это бесчувственное, уродливое воплощение жестокости. Наверное, она плакала вместе с Софией в обнимку, пока Александр и Парис молча прижимались друг к другу и раскачивались из стороны в сторону. Наверное, она… просила прощения у своих несостоявшихся жертв. И прощала сама: Софию, Александра, Париса.

Спустя еще несколько минут они пришли в себя достаточно, чтобы принять происходящее, чтобы не зацикливаться на неслучившимся будущем.

— Мы не должны нести ответственность за эти видения, — сказал им все еще бледный Парис, — они не имеют никакой ценности!

— Ты бредишь, — София бросила это с робкой надеждой, а остальные и вовсе воззрились на него с нетерпеливым, жадным ожиданием, почти потребностью.

— Просто представьте, сколько разных вариантов одних и тех же событий могло случиться в любой, в ЛЮБОЙ день нашего прошлого. Никта, сколько раз мы могли погибнуть, когда каждое утро шли посидеть на реку? А Третье Испытание? Каждый из нас мог умереть на нем! Думаю, наставница Идалия могла бы легко показать собственную смерть всем нам. Я и не говорю про сам замок. Наставница Колхида как раз вела у нас во вторник «основы выживания в Академии Эвелпид». Мы можем в любой день, любой час, любую минуту получить стигму под ноги, столкнуться с фантасией или случайным монстром в заброшенном крыле или старом кабинете, попытаться пересвистеть флейту в Липком Коридоре…

— Да-да, мы поняли, мой сердечный друг, не нужно перечислять и так знакомые опасности, — Александр хлопнул его по плечу, — клянусь Гермесом Эрмием, ты тысячу раз прав! — он улыбнулся, впервые за все время пребывания у Идалии, — глупо обвинять нас в том, что мы могли сделать, но не сделали. Или бояться не наступившей смерти.

— Я не наставница, так что не называй меня так, — вклинилась статуя.

Ученики дружно ее проигнорировали.

— Однако видеть эти смерти все равно тяжело, — со вздохом сказала Никта, но ее плечи тоже расслабились после выводов лучшего друга.

— Да, особенно, когда в дело вступает наставник… Я слышал, что наставник Фиальт — специалист по магии: «Гинн», но всегда думал, что это такое издевательство, — Александр первым нарушил молчание, после долгих, неловких минут взаимных извинений, выводов Париса и приятной, отдохновительной тишины.

— Как вообще можно настолько отточить это… искусство? — с сомнением выдохнула София, — потоки маны, структурированные до такой степени, просто нечто! Он буквально избил всех окружающей средой. Страшно представить, как он может сражаться вне заколдованных, почти нерушимых стен Академии.

— Мы должны больше тренироваться. Я думал, что достаточно овладел магией «Гинн»… — покачал головой Александр.

— И это все, что вас сейчас волнует в нем⁈ — закричал Парис, но быстро осекся, начал задыхаться и сполз на пол.

Только своевременные усилия Никты позволили справиться без срочного забега в терапевтирион.

— Ты прекрасно понимаешь, что не только. Просто…

— Да, простите, я…

— Как и все мы, — сказала София с нехарактерной для нее грустной отрешенностью.

— Он так легко убил всех нас, — вдруг сказал Парис, — так просто. Нет, не просто. Ему было тяжело. Он скорбел о нас. Но не колебался ни мгновения.

— Я больше никогда не смогу смотреть на наставника Фиальта по прежнему, — с тяжелым сердцем признал Александр, — а ведь он был моим любимым учителем. Теперь нет.

Они тяжко вздохнули и вытерли остатки слез.

— Ну что, готовы посмотреть следующую сцену, дети? — Идалия задорно подмигнула.

— Будет еще одна? — тоскливо протянула Никта.

— Четыре. За каждого из участников. Две вы уже посмотрели. Осталось две, — с радушной улыбкой объявила Идалия.

— Мы готовы, Великолепная.

— М-м-м, теперь по титулу. Как приятно. Ну что ж, прошу.

В этот раз именно Парис оказался тем, кто не позволил Александру вовремя разбудить Адиманта. Он просто заметил его реакцию и приложил ладонь ко рту, оборвал его случайный вскрик. А вместо Софии в шкаф полезла Никта, пока двое юношей чуть ли не обнюхивали Око Грайи, а София рылась в записях наставника Медея.

Дальнейший путь не слишком отличался от второго видения. В этот раз погиб Александр, а сам демон не рискнул трогать Адиманта без магических запасов третьекурсника и просто ушел. Зато они двинулись по другому коридору, где наткнулись на Карию и ее группу поддержки. Та первая обняла Софию, затем другая девушка обняла саму Карию…

Их стало девять, прежде чем толпа порабощенных тел вышла на наставника. В этот раз, околдованным ученикам не повезло пересечься с наставницей Киркеей. Она не сразу поняла, кто перед ней, но успела возвести странный кубический щит, дополнила его мерцающим светом, от которой группа одержимых развернулась и бросилась бежать неуклюжей гурьбой, все еще держась за руки.

Киркея без труда отрезала им путь, но демон не собирался сдаваться так просто. Он гвоздил психокинезом, выпивал для этого магию из заклинаний, обращал некоторые против хозяйки. Однако жестокий, изломленный свет наставницы причинял ему боль, не давал полностью выпить магию из ее заклинаний, обратить против мягкой, улыбчивой наставницы. В этот раз она не улыбалась, не пыталась быть деликатной, не журила их своим переливчатым, цветочным голоском.

Резкие связки несли все меньше силы и все больше контроля. Свет стал призываться из-за иных Граней, он отражался от маленьких, мимолетных зеркал, он сочился сквозь слюдяные окна коридора, он заполнял пространство, он обволакивал и не отпускал. И тогда демон стал слать учеников в самоубийственные атаки, отпустил поводок ровно настолько, чтобы они могли кинуть заклинание, но не понять — в кого. Как будто они все еще продолжают бой с демоном. Как будто они еще не проиграли свое будущее, свою суть, свое тело и душу.

Киркея справилась. Выжгла, уничтожила само существование твари, а не просто отправила обратно за Кромку. Вот только половина из порабощенных учеников не смогла пережить ее шквал ослепительных, вязких лучей, протуберанцев, разноцветного дыма и мимолетных касаний незримого. Четыре выживших из девяти, среди них — София и Парис.

В этот раз четверка учеников не чувствовала того опустошения, удивления или скорби, как в прошлый раз. Все то же самое, только другие лица. Они стали привыкать к бойне, что крутилась на мраморном экране древней Идалии.

— Ты опять выжила, София! — Никта смогла найти в себе силы для бледной улыбки.

— Кажется, меня любят Боги, — всхлипнула она и попыталась улыбнуться в ответ.

К счастью, Идалия не стала сразу бросать их в четвертое видение. Она дала им четверть часа. Более чем достаточно, чтобы прийти в себя и даже обсудить очень красочную, очень необычную… жутковатую и чуждую магию наставницы Киркеи.

— Ну что, ты теперь вычеркнешь и ее из списка любимых наставников? — поддел Александра Парис, отчего удостоился удивленных взглядов.

— Ха! Нет. Может, буду уважать еще сильнее, чем до этого. В отличие от Фиальта… от наставника Фиальта, она действительно сделала все, чтобы спасти как можно больше учеников. Даже если это грозило ей потерей себя. Помнишь, когда демон полностью выпил то заклинание?

— Да, это был опасный момент. И далеко не единственный. Она вообще разбиралась с демоном гораздо дольше, чем Фиальт… наставник Фиальт.

— Или ее силы просто хуже подходили для борьбы с тварями из-за Кромки.

— С конкретной тварью. Судя по ее арсеналу, она часто сталкивалась с демонами в принципе.

— Скорее с нежитью. Или с гениями. Или с фантасиями. В общем, ее атаки хорошо работали против нематериальных тел, но способность этой соломенной куклы впитывать чужую магию — просто нечто.

— Ну что ж, остался последний этап, — просветила их Идалия и махнула рукой.

Гигантский мраморный холст снова загорелся, стал показывать ученикам надоевшую до оскомины картину проникновения в личные покои наставника Медея. Все то же порабощение, только теперь попался демону сам Александр. Он сопротивлялся, в отличие от Софии, даже на секунду сбросил контроль, но в этот момент проснулся Адимант и демон все же смог поработить каждого из них.

Четверка студентов и одна отдельная голова вышли из покоев наставника, двинулись быстрым шагом вниз по лестнице, по последнему неизведанному маршруту. На нем почти не оказалось учеников: за десять минут удалось поработить только Елену Диониду — она сидела в какой-то скрытой нише и плакала над одним из своих учебников, когда демон почуял живое тело, кое-как нащупал вход и протиснул внутрь Париса с Софией.

А затем пятеро студентов наткнулись на наставника Медея.

— О, какое трогательное единение… — начал он с привычной им гнилой ухмылочкой, а затем улыбка резко пропала с его лица, когда он заметил в подмышке Александра своего фамилиара.

— Адимант? Что вы с ним сделали, сукины дети⁈

Он так сильно отличался от других наставников, что Никта сперва не поверила своим глазам. Такой расхлябанный, такой несерьезный, такой… не закаленный бедствиями, не воин и не боевой маг. Как будто он один из тех странствующих погодников, что отец приглашал к ним поместье, а потом долго плевался от их угодливых улыбочек и жалоб на одиноких монстров, от которых способна отбиться и парочка крестьян.

Демон не стал отвечать. Поток тел побежал на наставника одновременно с психическим ударом. Презрительная гримаса уже начала появляться на лице Никты, когда-

Наставник резко дернул рукой, огромный поток сине-белых искр «Гинн Фуни», нет, не просто «Гинн Фуни», что-то еще, врезался в толпу. Люди и так бежали медленно, заторможенно, словно боролись с демоном в своем разуме, словно… словно соломенный монстр сам пропустил сильный удар психокинезом. Толпа людей резко остановилась, их тела выгнуло от боли, от дергающихся, непослушных мышц, ноги стали неловко запинаться, они повалились один на другого, в коридоре образовалась куча-мала, пока сам наставник…

Он резко дернул рукой — свинцовая пуля ударила по сцепленным рукам. Что? Откуда он ее взял? Почему его заклинания безмолвны? Или это шутка Идалии? Но…

Вопросы все множились и множились. Наставник без труда выдерживал психокинез демона. Более того, он атаковал в ответ, судя по тому, как неловко двигались порабощенные им ученики. Медей избегал бить насмерть — он метал свинцовые пули по рукам, пытался расцепить единый разум, лишить демона последователей. Он сумел отделить трех из пяти и теперь Никта, София и Елена лежали чуть поодаль. Они стонали плывущими красными надписями — контроль соломенной куклы оказался потерян.

По оставшейся паре наставник попытался бить более сильными связками, но демон смог выпить очередное заклятие «Фуни», проигнорировал иллюзии, развеял какое-то железное облако с ужасающей поспешностью…

Он добил демона спустя пару минут. Просто продолжал наносить ему психические удары и метать свои свинцовые пули. Под конец, когда ему удалось отделить Париса и выбить странной связкой «Гинн» Адиманта, он сам дотронулся до соломенной куклы, после чего-

Александр упал лицом вниз, а Медей, как ни в чем не бывало, сжал куклу в кулак и сунул за отворот хитона.

— А-а-а, blin, надеюсь, меня не сильно накажут. Ну yoperniy театр, какого хрена они вообще забрали мои вещи и что тут делает Адимант⁈ Ау, novella, почему я не помню таких поворотов⁈

Наставник продолжал ругаться, как насильно поднятый с кровати простолюдин, ныть и вслух размышлять, что ему делать с толпой бессознательных учеников. Он выглядел жалким, мелочным, суетливым. Слабым той внутренней слабостью, что остается в изнеженном или недостаточно волевом человеке, если на его долю не выпало серьезных жизненных испытаний или он не смог достойно с ними справиться.

И все же, только наставник Медей смог спасти ВСЕХ учеников. Более того, именно это он и поставил своей целью с самого начал. Не через внутреннюю жертву и полную ответственность, понимание своих действий, как сделала Киркея, а с некой божественной очевидностью, как будто он физически не мог поступить иначе, как будто только так и мог сделать любой наставник.

И от этого у нее на глаза наворачивались слезы. Теплые, благодарные слезы к самому ненавистному ей человеку.

Они ушли из покоев Идалии, тихие и ошеломленные, со множеством чувств, знаний и тяжких дум, которые стоило переварить, обсудить в общем кругу. Решить, как теперь жить дальше.

— Ах, если вы вдруг захотите посмотреть вероятности просто так, без наказания, то мои двери всегда открыты для страждущих, — сказала им статуя напоследок.

— Да кто вообще захочет еще раз побывать в этом овеянном Эридой месте! — не выдержала Никта.

— Ты будешь удивлена, моя милая… хрупкая девочка. У меня редко бывает много гостей. Но не бывает вовсе — еще реже.

В плохие моменты Медею нравилось наблюдать, как опускаются на дно другие люди. Медленно и торжественно, когда вода сглаживает бестолковые импульсы, а мягкий песочек внизу окутывает уютным мелкодисперсным облачком очередное тело. К дьяволу резкие падения, ломаные линии графиков из грязи в князи и из князи в труп у коновязи. Слишком быстро, чтобы качественно разогнать скуку. Нет глубины, нет драмы, нет вовлеченности. Только жареные до изжоги факты глянцевых журналов, безликие и скучные.

Он предпочитал нечто более приземленное: потухший взгляд соседки — муж опять сел в тюрьму и требует последние деньги за свой залог, клиенты Энрико — валяются в ногах, готовые на все ради мутного сублимата счастливой жизни, серое от недосыпа лицо молодого продавца — не может устроиться по специальности, едва-едва выплачивает кредит за свою учебу, живет в подсобке магазина, молится, чтобы хозяин об этом не узнал. Узнает или нет? Какая интрига! И как весело намекать на это наводящими вопросами.

Серая жизнь чужих людей, точно родные безликие многоэтажки, давала возможность остановиться, приглушить чувство разочарования и вины за свою прошедшую жизнь, такую непричесанную, такую грязную и тривиальную, как мелкая лужа в трещине на асфальте.

Однако ему не нравились чересчур быстрые или внезапные концовки. Поножовщина, перестрелки, расправы бандитов над несчастным должником не вызывали у него особенной радости или интереса. Трах-бах, минус один персонаж массовки. Много грязи из ничего — дон Педро убивает Геро, потом этот «Бог любви» вытирает кровь и вроде бы никакой разницы. «Был Леонид, нет Леонида».

Остается лишь мерзкое чувство, словно пришел на фильм, а тебе показали только финальную сцену да выгнали на улицу. И в чем здесь удовольствие, в чем сакральный смысл? Жизнь из некой ценности превращалась в стоимость клининга, а то и вовсе пары мусорных пакетов. Нет уж, лучше смотреть на более приземленную драму. Или требовать качественной подачи — кровавая Арена Лемноса давала тысячу очков вперед любому глупому спорту, уродливым разборкам или кухонным убивцам.

Этим ему и понравилась новелла: несмотря на кровавый угар, автор достаточно вовлекала своих читателей, чтобы каждая смерть отдавалась чем-то личным, интимным, а не просто фэнтезийной хроникой. Она укрывала тебя горько-сладкой драмой, показывала лучшие и худшие моменты людей. Она играла чистую мелодию: «Из нового света» Дворжака, пока остальные бездарные новеллисты ограничивались свистульками мыльных опер, тестостероновым экшеном гангста-репа или кривыми, жеванными-пережеванными каверами: «Щемит в душе тоска».

Вот почему Медей совсем не радовался, не злорадствовал, не смеялся, когда наблюдал на огромном, болезненно четком экране Идалии гибель студентов. Раз за разом, вариант за вариантом. Это стало его наказанием в той же степени, что и четверки глупых подростков. Пылких, освежающе-бесхитростных, эдаких «благородных дикарей» Руссо. Таких забавных в своей искренности. А они смотрели, как простая шутка, досадная мелочь, обычный детский проступок, обращается прелюдией к смерти невинных людей.

Трагедия превратилась в знание, в наглядное пособие об ответственности за свои поступки. Живое воплощение поговорки: «каждое действие имеет последствие». Оно имеет, правда. Но нужно ли знать об этом так болезненно-четко? Какой глупый, безысходный сценарий. Точно читаешь Мамлеева или Масодова. Спасибо, что не «человека-говно» Сорокина.

В кои-то веки в душе Медея зашевелилось нечто, похожее на сочувствие. Он наблюдал, как они погибали. Первый, второй, третий. Четвертый. Каждый раз им попадался кто-то новый, включая, вот уж неожиданность, его самого.

Медей не знал, смеяться ему или плакать во время последнего «сеанса» Идалии. В произошедшей реальности он победил демона в момент его драки со студентами, когда тот оказался отвлечен и уязвим, вдобавок расходовал силы на поддержание внутреннего мира. В видении, тот Медей не демонстрировал ничего сверхъестественного: устойчивость к ментальным атакам, трюк с бросками пуль через безмолвный «Гинн» и… и все. Остальной арсенал, специфичный и слабый, вовсе не мог сработать на демоне с настолько неудобной способностью. Благо, сам Медей об этом знал и не «кормил тролля».

К его удивлению, свинцовых пуль с менталистикой вполне хватило для чистой победы. Ну, и неожиданно удачного использования безмолвного «Гинн Фуни Сфагиазе». Скорее всего, от внезапного стресса он просто забыл про способность демона выпивать чужую магию или обращать ее вспять. А получилось неожиданно удачно. Не ударь демон говеной, безыскусной менталистикой, которую Медей быстро насовал ему обратно… пришлось бы тяжко. Да и без учета его грубых ошибок в бою… Медей тупил, Медей не догадался сразу, кто перед ним, хотя это конкретно его специальность, не заподозрил неладное до конца, показал отвратительную скорость реакции, готовность к драке и физическую подготовку. Фиальт с Киркеей выглядели в десятки раз круче.

И все же, именно он выдал наилучший результат среди тройки наставников. Какая ирония.

«Интересно, почему Идалия не показала им мою неприглядную сторону?» — задумался он, — "наверняка ведь нашлась целая куча вариантов, где я убегал, пропускал очевидные для других наставников удары или творил другую постыдную дичь. Идалия соблюдает те же правила, что и Эскулап? Не позорит наставников перед учениками? Гм, вполне возможно.

Нет, ну какая же крутая у нее способность. И какая жуткая одновременно. Надо будет заглянуть к ней на огонек. Как-нибудь потом. На морковкино заговенье, ага. Эх, помню, еще при чтении новеллы не понимал, почему из всех учеников только единицы, вроде Гэ героини, покупают время Идалии за символическую плату. Одна драхма на посещение — это ведь супердешево для такой магии. А сейчас я и сам не горю желанием к ней идти. Кажется, наставники могут посещать ее по последним средам каждого месяца. В любое время, если посетитель докажет срочность. Не, ну нафиг, пойду только если совсем припрет. Мне слишком дорога моя психика, чтобы добровольно пялиться на свой труп раз за разом".

Медей смотрел через Око Грайи, как четверка глупых, упрямых юнцов уныло бредет обратно из покоев Идалии. Смотрел и думал: «не поторопился ли я с наказанием?».

Реакция Адиманта рядом только оттенила эмоции наставника. Нежить ни единой секунды не жалела наглых вторженцев. Голова вопила, голова отказывалась верить, что уступила в борьбе, сколь угодно неравной, какому-то там демону, даже не высшему, не разумному, а просто разожранному на крестьянских харчах полурастению. Причем проиграл не один раз, а целых два из показанных четырех. Впрочем, он более-менее утешился блестящим результатом своего хозяина.

— Мастер, вы справились лучше каждого из ваших коллег!

«Чисто из-за своего везения», — Медей не знал, что думать по этому поводу.

Гордиться — глупо. Радоваться, что не спалил свою слабость перед четверкой придурков? Неплохо, но теперь уже Идалия могла узнать не предназначенные для ее личности подробности. Впрочем, статуя наверняка и так хорошо понимала невысокую планку сил одного никчемного наставника.

Дальнейшее он обдумывал уже на бегу. До часа дня оставались считанные минуты, а выслушивать СПРАВЕДЛИВЫЕ упреки Фиальта ему не хотелось. Гораздо приятнее пенять на такие промахи окружающим. Или довести их опозданием до белого каления, но тогда наставник просто начнет «экскурсию» без него.

— … А вот и наставник Медей, — зеленоволосый учитель радостно замахал ему рукой с энтузиазмом шестилетнего карапуза, — как раз вовремя!

Остальные казались не столь обрадованными — их лица моментально скисли, а глаза принялись рыскать в поисках засушенной головы его миленького фамилиара.

— Ах, я бы не смог заставить ждать своих миленьких ученичков ни секунды дольше, — жеманно улыбнулся Медей.

Одна из учениц с жестокими глазами голодной волчицы аж задрожала от отвращения к его ужимкам.

«Пф-ф, не нравится мой уникальный амплуа — уходи из Академии в лупанарий!» — хмыкнул он про себя и слегка расправил плечи: шутка немного подняла хмурое настроение.

Они вышли на открытое пространство, во внутренний двор академии, и Медей почувствовал, как разглаживается его напряженное лицо, как случайная улыбка смягчает его черты и жмурятся глаза от лучей весеннего солнца.

Медей осмотрелся. Так получилось, что он редко позволял себе прогуляться на улице. Извечная суета жителя постиндустриального мира давала о себе знать: он постоянно суетился, вовлекал себя и остальных в бесконечный водоворот всякой шелухи, неотложных дел, изучения магии и других вещей. А ведь в прошлом он мечтал о близости к природе. Ну, еще о шести кубиках пресса, тетради смерти, полноценной жизни, здоровых отношениях…

По крайней мере, здесь природа являлась обыденностью, а не привилегией стиснутых цивилизацией городов, закованных в бетон и цифры продуктивности.

Рядом тихо вздыхали студенты, а Фиальт уловил общее настроение, прекратил болтовню ни о чем, дал им насладиться моментом покоя. Оказалось, ученикам это нужно ничуть не меньше, чем самому Медею. Они выглядели усталыми, измотанными, загнанными лошадками, что вдруг почувствовали, как снимается с их плеч человеческий груз.

Стандартная политика Академии — всю первую неделю новоиспеченные студенты должны впахивать на занятиях. Постоянная подготовка у Аристона, где он наглядно показывал, насколько здоровое тело требуется для здорового духа, чередовалась с монотонной работой над чувствительностью магоканалов, чтобы каждый из учеников смог почувствовать свой дар и манипулировать им. Осознанно, а не как некоторые ученики с зазубренными заклятиями — их поставили взрослые конкретными упражнениями или они добились сами, бродя в потемках собственных проб и ошибок. Второе случалось с пренебрежимой редкостью.

Таким образом, настоящая учеба, в том числе теория, начиналась, когда большинство юных волшебников могло хотя бы прикоснуться, увидеть внутренним зрением свою духовно-энергетическую систему. Без этого минимума начинать учить кого-то магии имело мало смысла.

Медей повернулся, когда почувствовал на себе взгляды нескольких учеников. Его братан Никитос покраснел и быстро отвел глаза, злой на себя и на весь мир, погрязший в стыде, чувстве вины. Впрочем, Медей видел на ее лице упрямый блеск — тот самый, что позволял магам извлечь урок из своих ошибок, а не закрыться окончательно и позволить себе проиграть жестокому миру.

Парис казался более смиренным, почти благодарным. Он незаметно поклонился наставнику, но проигнорировал его удивленно поднятые брови, отвернулся со вздохом и смутной радостью от светлого дня. Гэ героиня, напротив, смотрела на Медея с задумчивым прищуром, от которого бежали мурашки и нервно дергались пальцы.

Она сверкала своей харизматичной, гипнотически-яркой улыбкой, размахивала ей, как Аристон своим топором, сражала без разбора всех вокруг: дриаду Доркас, деву Мимозу, застенчивого Гектора и высокомерного Фаэтона. Только спасенная в кафе: «трактир» Авлида могла сопротивляться ее чарам, преобразовать природный магнетизм в бескомпромиссное соперничество. Даже Елена из семьи Зевсовых последователей следила за Грацией краем глаза. Следила с тоской, завистью и тихим смирением. Она всегда стояла поодаль, в одиночестве и неприязненном отчуждении остальных. Впрочем, сад вокруг слегка подбодрил и ее.

Пребывание на свежем воздухе вдохнуло в учеников новые силы. Дети понемногу отходили от изматывающей учебы, от вонючих бальзамов Демокрита, что позволяли быстро закрепить результат, от постоянного давления Пенелопы — она сжимала их души чистой, неструктурированной магией, прямым развитием ауры мага, чтобы они смогли полнее ощутить собственное естество. Сопротивляться ее воздействию. И, сопротивляясь, изучать свою суть.

Подростки принялись галдеть, разбредаться по саду, заглядывать в укромные уголки, прохаживаться мимо ажурных беседок, пялиться на статуи, на центральный фонтан, что скрывал в себе священный камень-байтил. Один из нескольких узлов многоступенчатой защиты академии.

— … По правую сторону вы можете видеть вход в Заповедную рощу, — разорялся Фиальт, — именно там Академия выращивает большинство необходимых трав. Вы познакомитесь с ними во втором полугодии, когда наставница Диана начнет вести у вас «Таинства Деметры». По левую сторону расположен вход в Пурпурный Пантеон. Там находятся малые алтари Богов… ну, вы видели это, когда сдавали экзамен, ха-ха, — мягко улыбнулся он и продолжил:

— Прямо перед вами находится фонтан Основателя. Во имя искупления прошлой вины, он сияет солнечным блеском самого Гелика. Красные лучи восхода растворены в его эфемерных струях. Он придает силы, смывает усталость, убирает сомнения и дарит желание жить. Говорят, сама колесница Бога Зари доставила пламя, чтобы питать эти священные стены. Ни одна нежить, ни один стихиаль Хаоса или Хтона, ни один адепт Кромки не сможет войти в эти стены.

Все ученики, не сговариваясь, посмотрели на наставника Медея.

— Ах, я всего лишь человек. Скромный наставник этой великой Академии Эвелпид. Конечно же, я могу находится под лучами истинной Зари, — Медей улыбнулся как можно слаще, чтобы у гадких завистников слиплось во всех местах, которыми они показывают столь возмутительные намеки.

Ну и что, что он вселенец в чужое тело, непонятная хрень как раз из-за Кромки, отвратительный попаданец или кто он там по классическому описанию? Гелик врать не будет! Прошел? Прошел! Отвалите!

— Человек не смог бы возвести тот богопротивный лабиринт! — взвился над кипарисами звонкий голосок девы Мимозы.

— И подчинить богомерзкую нежить!

— Она убила его… а он выжил! Кто это, если не демон⁈ — раздался тихий, но хорошо различимый шепот в напряженной тишине.

«Это всего лишь иллюзия, ало! Стал бы я лично спускаться в ту дырень, чтобы пугать… гм. Вобще-то стал бы, но не в первый раз точно. Неважно. И хватит, блин, распускать слухи, что я на самом деле мерзкий эврином, пожирающий трупы в своей комнате! И все слышу, Фаэтон, придурок! Это даже не имеет смысла! Я бы тогда первым съел Адиманта, а потом догнался бы теми бандитами в переулке. Фу, что за непочтительные сопляки».

— А я так радовался, когда услышал, что он умер…

— Эх, жаль, не сработало…

— Может, если бросить прямо в фонтан?..

— Или со стены!

— А может просто…

— Так! — Фиальт подозрительно дергал лицом, как будто кусал щеку в попытках сдержать смех, — каждый наставник прошел суровые испытания и тщательную проверку перед тем, как получить свое место! — он попытался сурово нахмурить брови и прищурить глаза, но получилось, как будто он глумливо пародирует азиатский разрез глаз.

Гребаный расист!

— Наставник Медей не является ни демоном, ни монстром, ни адептом Глубин или культистом запрещенных искусств! Поэтому прекратите считать его корнем зла!

— Но у Ме, у наставника Медея агорант в фамилиарах! Целый Адимант Сфарагос! — живо возразил ему какой-то жирдяй.

Не то Пан, не то Пропан. Медей не мог сказать точно: он никогда не читал состав газа в зажигалках. Пожалуй, он еще чиркнет спичкой в эту чересчур болтливую колонию изобутана.

— Э-хм, подобный выбор может показаться скандальным, но в правилах Академии ничего не сказано на этот счет, — жизнерадостный наставник забавно вильнул взглядом, — наставник Медей не нарушает ни законы королевства Сагеней, ни внутренний устав Эвелпид, — развел руками Фиальт.

Кажется, его искренне забавляла эта ситуация и те вонючие взгляды, которыми одаривали коллегу остальные ученики.

— Однако даже наставник Медей не сможет принести сюда своего фамилиара. Нежить отвергает это место, — с улыбкой пояснил Салабон, — а пройти мимо внутреннего двора невозможно, это нарушает принцип последовательной защиты.

— Тогда где же вы нашли эту жуткую голову, наставник, если не могли принести агоранта внутрь? Или вы… смогли найти лазейку? — Медей обернулся.

Дева Аталанта смотрела на него своими хищными, выцветшими глазами взрослой женщины. Ему не нравилось выражение нежного девичьего личика с отчужденно-суровой маской неприязни: она выглядела инквизитором перед бастионом ереси, сенешалем Каркассона перед Монсегюром, воплощенной Артемидой, чьи стрелы уже нацелились в его бренное тело.

«Еще одна антифанатка нежити. Чем им всем так неугодил мой бедный, скромный, невероятно обаятельный мистер Гнилоуст? Этой деве следовало взять с него пример и зашить суровой нитью свой громкий рот».

После вопроса ученицы над садом Эвелпид повисла тишина. Ученики резко навострили уши, стали осторожно подходить ближе. А Фиальт, наоборот, вздрогнул, принялся размахивать руками за спиной Аталанты, всячески показывать коллеге, что ему ни в коем случае нельзя отвечать на вопрос ученицы. Чем только распалил любопытство всех остальных.

Студенты вокруг и думать забыли про свою созерцательную расслабленность. Головы повернулись к Медею, уши оттопырились, взгляды скрестились на наставнике. Каждый из них и сам задавался этим вопросом, на который не смог ответить никто из третьекурсников. Одна из самых интересных тем для разговора.

По Академии, особенно среди более старших учеников, ходили самые нелепые, самые чудовищные и невероятные слухи насчет обстоятельств знакомства ничтожества Медея и превращенного в нежить старого врага королевства. Настолько жареную тему смог перебить только внезапный антиталант Аристона к поэзии, но лишь на пару дней. Даже вести о боях на границах с Арахозией, обнаружение культа Злоязыких или новое явление затонувших стен Гелики не могло соперничать с этой жареной темой.

Как, как он добился верности одиозного флотоводца? Как покорил разумную нежить? Почему от Адиманта осталась лишь голова? Где были в это время все остальные наставники? Почему позволили оставить опасного врага в руках бездаря, самодура, самовлюбленного осла? Какая страшная, ужасная тайна скрывается за этим противоестественным союзом: предательство, заговор против королевства, поиск сокровищ Утонувшего Флота, обратный договор слуги, тайная интрига короля или одного из министров?

Эти и другие вопросы роились в их головах, вызывали удивление и пересуды даже в самом Лемносе, куда уже начинали просачиваться слухи. Только жрецы Некромантейона могли позволить себе нечто подобное, но никто из них никогда не пошел бы на такой риск. Только если бы удалось повесить, вдобавок ко всем обетам, долг жизни. Но кто в здравом уме кинется спасать опасную нежить — мертвую ипостась мерзкого клятвопреступника?

Даже остальной преподавательский состав до сих пор смотрел косо на своего коллегу. И лишь непререкаемый авторитет Немезиса Суверена оградил наставника от неприятных вопросов, попыток избавиться от такого сомнительного фамилиара или вовсе вызова на дуэль. Коллеги посчитали это личным приказом Алексиаса или умонеохватной уверенностью в необходимости такого союза самого Немезиса. Почему тот решил оставить агоранта в руках самого никчемного наставника — не знал даже сам Медей.

— Мгм, так вы хотите знать, как мы познакомились? Где впервые ковался наш небесный союз? Как я нашел такого очаровательного спутника?.. — Медей сделал многозначительную паузу.

Он наслаждался этим напряженным вниманием, вибрацией в воздухе, ощущением нервозной торжественности, раскрытия сокровенной тайны…

— ДА-А!!! — вскричали самые нервные, пока остальные притоптывали ногами, облизывали пересохшие губы или дергали рукава тоги в попытках скрыть свое нетерпение.

— НЕТ! — Фиальт, но на него ЗАШИКАЛИ (!!!), от чего молодой наставник выпучил глаза.

— Ах, конечно же я нашел его… В своем сердечке 💓!

Он изобразил «сердечко» средними и указательными пальцами в лучших традициях девочек из тиктока, сделал губы уточкой и показал его толпе учеников. Судя по инстинктивному отвращению в глазах всех без исключения учениц, этот символ здесь если не использовался точно также, как и в его прошлом мире, то казался до тошноты очевидным.

А потом до учеников дошел смысл фразы.

— А-А-А-А-А!!! — Никта в ярости пнула бортик фонтана — вспышка отбросила ее прямиком в одинокую пальму и перезрелый финик расплескался забродившим соком прямо на ее бедовой голове.

— АХ ТЫ *бу-бу-бу*, ПРОСТО НАСТОЯЩИЙ ПИ *бу-бу-бу*!!! — Кейса великой фамилии Гераклид держало сразу двое и еще один пытался заткнуть ему рот, пока он в исступленной злобе расшвыривал в стороны всех доброхотов.

— ТЬФУ!

— КАК Я МОГ НА ЭТО ПОВЕСТИСЬ⁈

— ДА ВО ИМЯ УДА ДИОНИСА!..

Но преобладали более простые возгласы типа:

— А-А-А-А-А-А!!!

Некоторые ученики, впрочем, удержались от крики, но их реакция оказалась не менее красноречивой.

Аталанта отклячила челюсть, ее холодный снайперский прищур обернулся совиными глазами охотника, который стрелял в рычащего волка, а попал в задницу грибника. Авлида истерически расхохоталась, дева Мимоза возмущенно хрюкнула, густо покраснела и затравленно огляделась, Парис ударил по лицу ладонью в узнаваемом жесте, Доркас Дриопа сжала в костедробильных объятиях ближайшее дерево и от возмущения пыхтела ежом.

Гэ героиня то и дело открывала и закрывала рот, дергала головой, плевалась и стискивала кулачки. На ее лице отвращение странно перемешивалось с простецким: «ААААААА», какой-то оторопью неверия и злыми слезами бессилия формата: «что ж ты такая сволочь!!!». Рядом с ней Фаэтон издавал шипящие звуки опоссума, затем его магия вспыхнула огнем в ладонях-

БАМ!

Фиальт незамедлительно вырубил его щедрым ударом кулака, на что остальные почти не обратили внимания, занятые переживанием своей личной вспышки ярости.

Из двух десятков учеников, только Гектор продемонстрировал чудеса владения собой. Он лишь неловко рассмеялся в ответ на перфоманс наставника и принялся смущенно чесать затылок, с круглыми глазами оглядываясь вокруг. Судя по всему, исступленные вопли окружающих удивили и напугали его больше, чем глумливый ответ Медея.

«А ведь он совсем не удивился моему жесту. Хм, еще и магия Гнид. Может, Гектор и сам — попаданец?», — хмыкнул про себя наставник, — "не, ну а что? Не могу же я быть одним-единственным? Столько всякого говна понаписали: количество попаданцев во всех когда-либо существовавших странах должно расти быстрее, чем в России — население бородатых рабочих пчелок из замотанных в тряпку стран Азии.

А так хрен его знает, может, мой первый мир тоже погряз во всяких трансмиграторах из Вархаммера или Черной Псины. На самом деле, я уверен в этом. Моя жизнь имеет кучу примеров!", — Медей действительно мог вспомнить сразу несколько подозрительных случаев.

Например, за пару месяцев до его смерти, Медей встретил в коридоре больнички странного малыша: ребёнок с соской в зубах подъехал к нему в игрушечной машинке и пробибикал клаксоном «гангста парадайз». Он тогда быстро сориентировался, сказал ему: «Ah, I see you’re a man of culture as well».

Малыш расплакался, наверняка от счастья узнавания, а мамаша заорала пожарной сиреной. Глупые медсестры увезли Медея обратно в палату, а ведь он так хотел поговорить с братом-перерожденцем! Ну, будущим братом-перерожденцем. Он ж ведь тогда не знал, что попадет в гребаную новеллу…

Наконец, взгляды присутствующих обрели осмысленность, после чего, как по команде, повернулись к зеленоволосому наставнику. Те остатки доверия к миру, которые все еще теплились в их глазах, просили, требовали, умоляли наставника сгладить впечатление, разорвать чудовищное глумление Медея, сказать им хоть что-то!..

Фиальт разрывался между возмущенным воплем, облегченным смехом и возгласами формата: «что ты несешь, придурок⁈». Однако необходимость сохранять тайну сыграла с ним злую шутку. А низкие навыки красноречия окончательно закрыли ловушку.

— Эм… да, все так и было.

— А-А-А-А-А!!!

К небесам вознеслись новые вопли ярости.

Медей всегда думал, что мир сложнее, чем представляется окружающим. Он считал так с самого раннего возраста, с самых смутных воспоминаний. Как-то раз, еще маленьким ребенком, он услышал песню со строкой: «и кто-то не такой родной / мне бросит в чашку рафинад…». Он не знал значения слова: «рафинад» и думал, что это яд, вроде цианистого калия. Так, простые строки о разлуке казались ему исполненными коварства и обречённости. Впрочем, песня песней, но это хмурое мировоззрение всегда оправдывалось на протяжении всей его жизни.

— КИПП! — заверещала Мимоза.

Медей резко отскочил в сторону. Мимо его головы пролетела сучковатая палка, чтобы исчезнуть в высокой траве. Монстр, против которого и предназначался сей выпад, удовлетворенно захрюкал и полез вперед, к рыжей девушке с брезгливо-капризной физиономией.

— Какой неудачный промах, дева Мимоза, — крикнул ей наставник и весело пнул пилофера, чтобы слегка сократить расстояние между преступлением и наказанием.

«Гинн» — мысленно щелкнул он по рунам в космосе внутреннего мира.

Никто не может безнаказанно кидаться ветками в Великого и Ужасного Медея!

— Не-ет, не надо, только не опять! — она развернулась и побежала еще когда он только занес ногу, под издевательский хохот Фаэтона и толстого Пана.

— Блех! — монстр влетел ей прямо между лопаток бесформенной, войлочной кучей.

Рыжая гадость исторгнула полузадушенный вопль отрыгивающей кошки, споткнулась, ее нога проскользила на каком-то лопухе, и девушка покатилась по душистому разнотравью вихрем острых локтей, разбитых коленей и грязных словечек.

Наставник только головой покачал. Сперва он сомневался в идее Фиальта проверить учеников спонтанной практикой, но уже через пятнадцать минут кардинально изменил свое мнение. Наблюдать, как студенты курощают слабых, безобидных, но невероятно раздражающих монстров оказалось довольно весело.

Этих существ называли пилоферами из-за их странной, вытянутой башки, похожей на местную шапку из войлока или «пидорку» из его прошлой жизни. Мелкие, от силы метр, они выглядели некой помесью карликов с крабами, имели отдаленное сходство с людьми… если человека растянуть вширь, дать дополнительный сустав возле плеча и бедра, полностью убрать шею, а голову заменить тем самым пилосом из мшистой войлочной шерсти с милыми глазами-бусинами. Уродцы имели свое особенное обаяние, как мопсы или зубастики из старого фильма, любили объедать всю растительность, не брезговали мертвечиной. От хищников они защищались с помощью мощных, мускулистых рук, которыми толкали и валяли врагов до тех пор, пока несчастный, замызганный волк или кипарисовый кот не уползут обратно с языком на плече от усталости.

Сперва Медей и не думал, что они выйдут за территорию замка. Фиальт успел провести небольшую лекцию о защите Академии, рассказал, кому принадлежат некоторые павильоны во внутреннем дворе, показал дуэльную площадку. Студенты думали, что сейчас им дадут, наконец, проверить силы против друг друга, а потом отпустят обратно, однако Салабон решил иначе.

Они всей толпой вышли за ворота, пересекли вздорный, шаловливый ручей, что всегда плескал в лицо брызги каждому путнику, и поднялись на Летний Холм. Ручей огибал его, чтобы потом влиться в Лернейское озеро, где третьекурсники любили оттачивать свое магическое искусство и мастерство выживания. Группа Фиальта встала на крайнем левом отроге, разделенном каменистой грядой с двумя третями остального пространства. Наставник махнул рукой на небольшие ворота, что виднелись между двух гигантских валунов и неожиданно строгим, даже жестоким голосом предостерег учеников от попыток выйти из огороженной зоны.

«Гм, а ведь в прошлый раз мы с Аристоном поднимались с противоположной стороны. А здесь, по сути, тупик. Хех, умно. Даже если подростки с шилом в заднице самовольно отправятся в приключения, то попадут на сравнительно безопасный участок. Вход из внутреннего двора на правую сторону Холма так просто не найдешь. А найдешь — наверняка нужна сигнатура наставника или его разрешение. В прошлый раз как-то не обратил внимания: больше пялился на чересчур красочную хрень вокруг. Так. А ведь в новелле, на безопасном участке Холма, хоть и тусовались самые разные твари, но вот пилоферы там не появлялись. А эти войлочные колпаки — одни из самых безобидных из здешнего паноптикума. Вопрос: почему? Или — почему сейчас? Интересно, как Фиальт так подгадал время?».

Медей спросил, после чего получил исчерпывающий ответ. Оказалось, наставник Павсаний еще в четверг нашел одну из ватаг мигрирующих пилоферов в платановом доле, что на другой стороне Лернейского озера. Вычислить, когда эти вредители откочуют к Летнему Холму, не составляло труда. Благо, в этом году пилоферов оказалось сравнительно мало — уничтожать мускулистую саранчу силами учителей не требовалось. Поэтому наставник Павсаний попросил Фиальта совместить приятное с полезным, ученики получили задание уничтожить или прогнать всех вредителей, а Медей, как обычно, вносил приятную перчинку в сие достойное мероприятие.

— «Гинн»! Почему он не падает⁈ «Гинн»! — рядом пыхтела Арна Бендида.

Пилофер только качался, как Папай на суше, и целеустремленно хрюкал по направлению к девице.

Сама благордная леди уже успела вовсю изваляться в траве и влажной, невероятно плодородной почве вокруг Академии… которая по своим свойствам напоминала вязкую глину. Даже Медей ощущал на своих ногах какие-то говноступы вместо сандалий. Фиальт, неизвестным науке образом, оставался все тем же свежим и чистеньким, словно весенняя травка. Та самая, откуда он наверняка черпал свой неисчерпаемый позитив.

— Вам не хватает концентрации, дева Бендида. Весь магический всплеск рассеивается уже на втором метре, — сказал ей довольный Медей, затем подошел ближе и-

— СОСРЕДОТОЧЬСЯ!!!

— А-а-а! — ее заклинание вспыхнуло в руках, но, вместо того, чтобы развеяться болезненным откатом, вдруг собралось в твердый поток и хлопнуло в ближайшую образину.

Пуф!

Войлочная голова расплескалась по округе обрывками мха, хлопьями коричневой сажи и вязкой смолой. Пахнуло тополиным пухом ядреной концентрации, девушка побледнела, затем победно вскинула руку, оглянулась на наставника с сияющей улыбкой…

— О, и правда сосредоточилась. Надо же!

— Наставник Медей! — она раскраснелась от злости, гнев пополам с триумфом, затем не выдержала, звонко рассмеялась, прикрыла лицо рукой-

— Э?

Уже другой мускулистый крабокарлик подполз к ней боком, защелкал трехпалой культей, обхватил колени девушки и бросил ее вбок.

— … мерзкий ты кусок мха-а-а. а. а. а, — Бендида покатилась вниз и остановилась, только когда влетела в плечом в лодыжку гэ героини.

Та даже бровью не повела. Быстро взяла подругу за локотки, поставила на ноги, придирчиво осмотрела, но мудро не стала пытаться отряхивать грязевой ком имени Арны.

— Хватит уже флиртовать с наставником! — надулась Грация и быстро огляделась по сторонам, чтобы очередной гадкий мутант не подкрался к ним во время разговора, — лучше помоги нам с Доркас.

— Я не флиртовала! — воскликнула Арна, затем покраснела и бросила быстрый взгляд на фигуру Медея.

Тот изобразил избирательную глухоту и небрежно увернулся от короткого рывка очередного пилофера.

«Хм, кого там еще нужно мотивировать летающими Тирионами?».

Он моргнул и уставился на дриаду ветви Дриопа. Та как раз обхватила бедрами сопротивляющегося карлика, скрестила ноги и принялась азартно откручивать ему голову, точно крышку от бабушкиных солений. Рядом выстроилось сразу четыре башки с остекленевшими глазами-пуговками.

— Уф, какая жестокая убийца! Где защитники природы, когда они так нужны?

Фиальт зашелся в приступе смеха, который безуспешно пытался скрыть кашлем. Дриада раздраженно хрустнула чужой шеей и закатила глаза так глубоко, что могла бы рассмотреть свой внутренний мир.

— Это просто вредители! Они только топчут, жрут и ломают все на своем пути! Академии их зачистка пойдет только на пользу! — она с ловкостью гимнастки вскочила на ноги из-под падающего тела и запальчиво ткнула в наставника пальцем.

— Ах, я говорил моей прекрасной коллеге Колхиде тоже самое, но мы все же набрали очередных учеников в Эвелпид, — он сокрушенно покачал головой.

Рядом наставник Фиальт уже не мог издавать никаких звуков, кроме судорожных тявканий. Он опустился на колени и бил по траве кулаком, пока его плечи содрогались в непрерывном спазме.

— НАСТАВНИК ФИАЛЬТ! — раздраженно вскричали все присутствующие.

Насчет Медея никто не строил иллюзий, но видеть, как их жизнерадостный, МИЛЫЙ наставник смеется над ужасными шутками противного самодура и гадкого гада оказалось очень неприятно.

— Это было обидно, наставник Медей, — раздался сзади тихий голос, — вы правда так о нас думаете?

Он оглянулся и прищурил глаза, когда блики от красных волос попали ему на зрачок.

— О, дева Оборзения. Вижу, вы исключительно преуспели в вашей маленькой практике, — возле нее действительно валялось почти два десятка тел, — награждаю вас и вашего напарника одной драхмой за труды. Каждому.

— Меня зовут Ифигения! Авлида Ифигения. Что такое обозре, оборзе… постойте, драхма? Правда? — чумазое личико с капельками пота расплылось в неуверенной, милой улыбке.

Рядом моргнул ее ситуативный союзник Гектор. Вдвоем они составили довольно эффективную пару: Авлида подбегала к пилоферу вплотную, с ловкостью дриады уворачивалась от его рывка и потом била «Гинн» в упор, отбрасывала заклинанием прямо в объятия Гектора. Тот быстро клал руки на дезориентированного карлокраба и «сдувал» ему голову своей фирменной, своим фирменным «Гнид».

— Спасибо, наставник, — как можно более скупо поблагодарил он.

— Ну что ты, как не родной, — Медей панибратски приобнял вздрогнувшего Гектора, — ты же наша восходящая звездочка. Настоящая опора Академии! Повелитель «Гнид»! Ну, оно и не удивительно, с такой-то интересной магией. Интересной, в основном, названием, но сам факт!

— Эм, да… — Гектора передернуло от красноречивых взглядов остальных студентов, — спасибо за высокую оценку.

— Не стоит-не стоит. Ну, продолжай, — он похлопал его по спине, — а я пока пойду искать, кому еще может потребоваться протянуть честную, благородную руку помощи. Или поделиться мудрым советом. Ну же, не стесняйтесь!

Но все почему-то стеснялись.

Наставник отошел в сторону, чтобы не мешать студентам, и обратил внимание на остальных участников их маленькой победоносной практики. Как дела шли у основного массива студентов? Ну… если бы Медея попросили привезти образец прекрасного чернозема для Выставки Достижений Народного Хозяйства, то он бы просто прихватил подмышку одну из этих грязевых плюх.

Часть учеников справлялась плохо или очень плохо. Мимозу поочередно валяли в траве сразу несколько пилоферов, превращали в милый весенний грязевик с носом-морковкой от частых падений, смуглый подросток с крутейшим именем Мегабаз призывал на головы монстров звезды и кары небесные, но получал какие-то рыхлые батоны, которыми пилоферы получали по голове, но лишь довольно ухали. Никта разбрасывалась заклинанием «Кипп». Она, как и все остальные, пользовалась жезлом, что любезно предоставила Академия, но это ничуть не помогало — ее дружок Парис то и дело откидывал от полосатой лошади хрюкающих мутантов, когда она чересчур увлекалась и забывала смотреть по сторонам.

Ксантипп одним своим видом просился на постер фильма: «у холмов есть глаза». Глаза и рот с заячьей губой. Все остальное скрыто за маскировочным камуфляжем амальгамы из здешней почвы и продуктов жизнедеятельности пилоферов. Да, хрюкающие негодники питались отнюдь не воздухом. Да и на выходе оставляли после себя нечто материальнее радуги. Впрочем, юноша довольно эффективно навострился отгонять от себя древнегреческих тоддлеров.

— «Свел»! — заклинание озноба Ксантиппа действовало куда сильнее, чем должно было.

Карлики замедлялись, карлики недовольно хрюкали, а некоторые вовсе теряли сознание, если он попадал им в голову.

«Хм, родовой навык?» — подумал Медей, тихо подкрался к новому пилоферу и пинком отправил его в Никту, чтобы прорвать чересчур эффективную оборону Париса.

Помимо стандартных талантов, предрасположенностей и уникальных стихий, у каждого мага имелась некая особенность, иногда родовая, иногда личная. Дар, что выделял мага среди себе подобных. Местные называли его искрой Прометея или просто искрой.

Медей уже смог выделить потенциальную «искру» у некоторых студентов, особенно когда наблюдал за ними во время Второго Испытания. Некое подобие концентрации или фокусировки на цели у Арны Бендиды, гиперинтуиция Мимозы, «Свел» Ксантиппа. Впрочем, вряд ли последний имел дар только в одном заклинании. Просто пока мог проявлять только через «Свел».

У самого отродья такая способность имелась, но выглядела на редкость бесполезной, поэтому даже сам Медей не стал ее тестировать, отложил в дальний ящик. Впрочем, теперь он слегка пересмотрел приоритеты. После освоения заклинания проклятия стоит попробовать себя и в этом направлении.

— Прохлаждаемся⁈ Работайте, благородные мужи! Солнце еще не село!

«Гинн»!

Очередной пинок отправил пилофера прямиком в Кейса, что вальяжно отвешивал монстрам вокруг него ленивые удары не то телекинезом, не то воздухом или сотворением.

Бам!

— Ах ты обплеваный демонами!..

Бам!

Фаэтон успел потушить свое пламя, поэтому неопознанный летающий объект смог без особых проблем вцепиться в него после удачной посадки.

— Да во имя… КТО КИДАЕТСЯ МОНСТРАМИ⁈

Пальцы ткнули в Медея, и Фаэтон моментально стушевался. Не в последнюю очередь благодаря карлику, что хрюкал ему в живот и отводил кулаки для праведного возмездия.

— «Тейн», — спокойно произнесла поодаль от огневика дева Аталанта.

Серая, исходящая туманом призрачная стрела материализовалась в ее ладони. Она хладнокровно наложила ее на тетиву, натянула рук и выстрелила в одного из пилоферов. Монстр бебекнул, сложился пополам, покатился вниз. Живой — стрела исчезла в момент столкновения и не успела проникнуть внутрь.

Рядом стонали и поднимались на ноги другие бедолаги, по которым ученица вела подавляющий огонь. Аталанта лишь неприязненно цыкнула — больше из-за недовольства своей слабой способностью, чем от факта выживания врага.

— «Тейн»! — она подняла короткий лук и вновь призвала проекцию стрелы.

Медей пнул крабокарла и в эту перезрелую злюку, но та небрежно увернулась и даже не удостоила наставника взглядом. Она казалась резкой, издерганной воспитательницей посреди возбужденных карапузов и постоянно кривилась от несерьезности их практики. На нее налипло порядком грязи, но Аталанта ни разу не упала — просто комья летели со всех сторон.

«Интригующе. Кажется, у нас появился еще один интересненький персонаж».

Аталанту плохо раскрыли в новелле. Она всегда держалась наособицу, не заводила ни дружеских, ни враждебных отношений, ровно относилась к наставникам и все время сидела на занятиях со скучающей миной. Она пережила падение Эвелпид, но не стала помогать гэ героине или другим силам сопротивления. Просто исчезла со страниц романа. Автор оригинала оставила несколько многообещающих намеков насчет девушки, но Медей так и не успел прочитать продолжение. Он умер за несколько дней до начала продаж нового тома.

«Надо будет подглядеть за ней, кхм, нет, я не подглядываю за ученицами, надо будет подсмотреть, да что ж такое, понаблюдать за ее поведением. Где-нибудь, за пределами душевой. И личных покоев. Но это не точно», — хмыкнул он.

Тем временем, студенты начали потихоньку реабилитироваться. Больше не осталось удобных груш для применения силы пилоферов. Не осталось истуканов, что нерешительно застыли, трусов, чересчур взволнованных или перевозбужденных. Редкие заклинания почти перестали срываться, студенты стали действовать сообща, гвоздить монстров всеми подручными предметами.

Часть учеников подхватили идею Мимозы, принялись использовать окружение: один прицельно метал камень или кое-как заостренную ветку, другой ускорял снаряд через «Кипп» или «Гинн». Промахи все еще составляли девять десятых, летели куда угодно, кроме целей, но Фиальт быстро просек фишку и отклонял опасные снаряды в сторону от случайных студентов.

Надежды на ученический «Вард» никто не питал — некоторые не могли использовать даже самую простую версию, а те, кто мог, быстро терялись перед натиском монстров: пилоферы или пробивали щит, как будто он создавался из бумаги, или тот вовсе разваливался еще на стадии концентрации. Нормально держать «Вард» мог только Кейс Гераклид, Грация, частично Аталанта, и, время от времени, Мегабаз.

Хлоп!

— Время вышло, заканчиваем! — по всему лугу раздался веселый голос наставника Фиальта.

— Заканчиваем! Я сказал, заканчиваем! Прекрасные девы, благородные мужи! Нет, стойте, там дальше логово… если он проснется раньше зимы… А-а-а! Наставник Медей, помогите мне оттащить…

В последние минуты, ученики вошли в раж. Только они насобачились бить монстров, как те стали массово отступать обратно. Вид убегающих пилоферов пробудил в студентах охотничьи инстинкты, после чего они принялись с гиканьем преследовать их, кидать в спину заклинания, камни и ругательства, а также спорить друг с другом на тему, кто больше прибил. Крики наставника Фиальта терялись среди общего гама, словно слова вопиющего в пустыне. Что ж, Медей ведь обещал протянуть руку помощи любому просящему.

«Гинн Фуни Сфагиазе», — наставник широко развел руки, хекнул, резко сомкнул ладони — такой контроль пополам с вложением большой силы дался тяжело даже с безмолвным прочтением.

Зато результат определенно оправдал все его усилия и ноющие после отката зубы.

Гудящий поток искр накрыл добрую половину луга, ударил приливной волной по бегущим студентам и карликам, ужалил каждого, невзирая на видовую принадлежность. Площадной охват гарантировал отсутствие травм, однако вложенная мощь все еще придавала очень неприятные ощущения точечного разряда.

Пилоферы завопили и рухнули все разом. Головы взорвались смолисто-травянистыми ошметками, дым курился от их чувствительных к электричеству тел. Две трети учеников закричали в один голос с монстрами — разряды ужалили их, встряхнули. Первые искры сломали остатки «Вард» уставших учеников, следующие накатили злыми, гудящими насекомыми. Вдоль позвоночника прошлась горячая, иссушающая боль, волосы встали дыбом, искры заклинания вызвали мышечный спазм, отчего студенты повалились на луг неопрятной грудой и еще несколько секунд возились в траве жуками-навозниками.

Немногие счастливчики, что не попали под массовую атаку, круглыми глазами смотрели на Медея, а некоторые, как гэ героиня, и вовсе сделали шаг назад.

— Наставник Фиальт ведь сказал вам заканчивать, — ясным, бархатным баритоном произнес Медей в наступившей тишине.

— Простите, наставник Фиальт.

— Простите.

— Этого больше не повторится.

Студенты продолжали бормотать слова извинений, пока поднимались на ноги. Никто, в том числе не задетые заклинанием подростки, не хотел смотреть на наставника Медея. Их кураж и злое веселье сменились неприятным холодком.

В этот момент каждый вдруг вспомнил про «лабиринт лягушек». И в этот момент никому не хотелось еще дальше злить его создателя. Впрочем, их опасливой тишины не хватило даже на пару минут.

— Что за заклинание произнес наставник? — раздался тихий шепот любимого заучки Колхиды.

— Это явно «Фуни», но продвинутый, — ответили ему.

— Четырехстопный, не меньше!

— Как он его излил на такой площади?..

— Уф, на меня будто голодный демон посмотрел. Не зря Адимант Сфарагос так…

Они добрались до внутреннего двора веселой гурьбой, ползучими грязевыми кучами, радостными, возбужденными стогами глиноговна, после чего принялись чиститься и отряхиваться возле площадки перед выходом. К каждому ученику подлетело по два мима, но очищение все равно занимало время.

— А пока вы приводите себя в порядок, я сообщу результаты, — сказал им Фиальт, пока Медей вытирал об мима свои говноступы.

— Самым успешным учеником нашей практики признается Кейс великой фамилии Гераклид. Ни один пилофер не проник сквозь его щит! А он сам, лично, победил девять монстров. Ученик Кейс награждается тремя драхмами!

Кейс горделиво приосанился.

— На втором месте дева Грация — она тоже отлично держала «Вард», не позволила коснуться себя ни одному пилоферу, а также успешно убила целых шесть! Ученица Грация награждается двумя драхмами.

— Также я бы хотел выделить еще нескольких учеников. Самые эффективные охотники: юный Гектор и дева Ифигения. Вас уже наградил драхмой наставник Медей. Самый неутомимый воин: юный Мегабаз. Награждается одной драхмой. Самая хладнокровная воительница: дева Аталанта. Прекрасная демонстрация заклинания: «Тейн» и умелое использование тактики. Награждается одной драхмой. Самый сильный контроль: юный Ксантипп. Он остановил заклинанием «Свел» больше двух десятков пилоферов! Награждается одной драхмой.

Ученики тут же забыли и об усталости, и о вони, и о налипшей грязи. Начались восторги, стоны, недовольные выкрики, обсуждения…

— Наставник Медей, я никого не забыл? — уточнил у него Фиальт.

— Ах, кое-кого все же забыли, — мило улыбнулся ему Медей, — одна драхма Елене Диониде. Прекрасно исполненное заклинание: «Тейн», как и у Аталанты, отличное сокрытие.

И наставник, и Аталанта, недовольно скривились, однако спорить не стал ни один, ни другая. Зато Елена изо всех сил прикусила губу, чтобы не выдать счастливой улыбки, даже понимая, чем ей грозит подобное внимание.

— А теперь я объявляю вам конец практики! Можете расходиться по ойкосам. Но не забудьте прийти на вечернюю тренировку у наставника Аристона, — Фиальт добродушно рассмеялся стонам людей вокруг.

— Ну что ж, спасибо за компанию, наставник Медей. Первая охота наших учеников прошла еще интереснее, чем я ожидал.

— Действительно. Спасибо, что пригласили, наставник Фиальт.

Салабон просиял, затем они коротко кивнули друг другу и разошлись в разные стороны большого замка. Фиальт отправился помочь с чем-то наставнице Колхиде, тогда как Медей направил свои стопы прямиком к обиталищу Эскулап. Помимо желания увидеть и поговорить с полубогом, ему требовалась если не помощь, то критика или дружеский совет одного своего многообещающего проекта.

— «Если ты чужак, то и веди себя, как чужак». Ха! Клянусь всеми двадцатью пятью городами Сибариды, эти дельфийские изречения составлялись для детей или богобоязненных кретинов, — Мужчина бросил свинцовую табличку образно в дорожные сумы и с кряхтением потянулся.

Рядом торопливо засуетилось несколько рабов. Один неловко изогнулся на полу роскошной повозки и принялся обмахивать его широким веером, другой пытался удержать кувшин с вином от тряски, третий, вернее, третья, с угодливой улыбкой массировала ему ступни — ошейник юной прелестницы сверкал крупным сердоликом в солнечных лучах, а колокольчики на щиколотках и запястьях мелодично дребезжали зачарованным звоном. Широкие окна с дорогим розовым кварцем пропускали все тепло последнего дня весны, освещали картину кричащей, вызывающей роскоши, свет заставлял щуриться исполненные рвения глаза рабыни. Ее полуголое тело никак не давало принять удобную позу несчастному опахальщику, отчего тот извивался как змея, чем вызвал фырканье своего господина.

Кроме рабов, телега вмещала в себя несколько сокровищ, обширный гардероб, а также кувшины с вином, корзины с чарами хранения и прочую мелочевку. На козлах сидел воин третьего ранга, еще двое отсыпалось в задней части, а вокруг скакало или ехало в других повозках по меньшей мере четыре десятка вышколенных слуг.

На краю горизонта уже показались знаменитые башни Лемноса, столь же красивые, сколь и неприступные. Ну, по версии жителей города. Как дела обстояли на самом деле, узнать не довелось никому. Вторжение Оркуса так и не дошло до самого города — он лишь сжег и проклял предместья на западе. Теперь земля там отвергает всякую жизнь, торговый тракт пришел в упадок, а львиная доля гимнастов города или пытается исследовать ту дыру в подземелья, что образовалась после ухода мятежного полубога, или сдерживает порождения Тартара, что постоянно вырываются оттуда на волю.

Милинд небрежно протянул подорожную четверке стражей у ворот, пока двое рабов яростно, но беззвучно боролись у его ног за возможность подать господину первый кубок вина из новой амфоры. Он снисходительно кивнул в ответ на раздраженную вежливость лемносских охранников и их глубокие, вынужденные поклоны, но оборвал капитана караула, когда тот хотел рассказать ему о правилах пребывания в городе.

— Я уже был здесь, любезный. Из всех правил вашего, ах, славного города я нашел приятным лишь самое незыблемое: держать мою персону в священной неприкосновенности. Глаза всематери Реи Кибелы на вашей клятве, — он надменно оскалил зубы, — а теперь отойди в сторону и не мешай мне благословлять Лемнос своим присутствием.

Милинд считался официальным представителем Эмпория, совета олигархов Сибариды, величайшего из трех столпов силы его города. Да, архонт и его магистраты могли многое, а без гетерии аристократов их бы уже порвали на части, но именно Эмпорий являлся направляющим голосом их тройственного хора.

Поэтому дипломат такой силы мог позволить себе и более серьезные проступки, чем мелкое хамство перед родовитым воином. Откровенно говоря, даже начни он рубить рабов, метеков и прочих смердов на улице, никто не скажет ему ни слова, лишь выставят счет от имени Лемноса. Убийство граждан оправдать будет сложнее, но и в этом случае проблема закончится гневной дипломатической нотой или вовсе будет улажена в узком кругу.

— Все ради мира и процветания наших замечательных государств, — он довольно прищурился и откинулся на подушки, когда повозка вновь ускорила свой ход.

— Куда именно я решил прибыть? — лениво спросил Милинд у рабыни.

— В таверну: «Элизий странников», — произнесла та с простодушной радостью на лице и разве что хвостом не виляла, услужливая до степени охотничьей собаки.

За поясом легкомысленно одетой девицы скрывалась восковая табличка с таким количеством рассчитанных, не конфликтующих с собой зачарований, что на нее одну можно было прожить в Лемносе безбедную жизнь. И это не считая стилуса. Впрочем, рабыня и не помышляла о побеге, всецело преданная своему господину. При всей своей удобной верности она оказалась, вдобавок, на диво дотошна, въедлива и исполнительна. Не слишком умна, но «грамматику» такое и не нужно. Главное для ее должности — это следить за расписанием дня господина, записывать его удачные слова и фразы, вести деловую переписку и вовремя исполнять распоряжения.

— В таверну… — кисло протянул мужчина.

В прошлый раз он останавливался у себя в поместьях. К сожалению, сейчас такой жест вызовет исключительно негатив. Не нужно лишний раз вызывать подозрения. Не после того прискорбного случая в приграничном городе, когда из отдаленного особняка иноземного купца (разумеется, не сибарита, наоборот, прямого конкурента их города!) полезли крайне опасные (и крайне редкие) арахниды.

Должно быть, безумец создал обширное подземелье под особняком и годами выращивал там полиморфную расу разумных пауков-людоедов, снабжая их едой и скрывая от местных магов, защитников порядка астиномес, гимнастов и прочей излишне любопытной публики. А до этого завез целый выводок из своей страны.

Теперь армия королевства Сагеней осаждает свой собственный город, купеческая гильдия Кротона получила разрыв торговых соглашений, а Сибарида, в порыве искреннего сочувствия, собрала силами неравнодушных граждан почти тонну звездного железа, что способно наносить исключительно тяжелые раны любым полиморфным расам безо всяких очарований и воинских навыков.

Осталось только привезти груз в один из крупных городов Сагенея. Столица далеко, Фивы еще дальше, остается Лемнос. Он как раз под боком. Собственно, именно переговоры насчет передачи партии звездного железа, а также некоторые другие сопутствующие сделки, и должен будет вести Милинд. Дело не быстрое, но и город армия так просто не возьмет. С такой опасной заразой могут провозиться и пять, и семь лет. И больше, если уже другие доброхоты подкинут проблем из-за рубежа. Нет, если бы местный король отправил хотя бы пятую часть войска, задействовал флот, перекрыл порт, отправил еще парочку Даймонов и собрал ополчение той фемы — город могли полностью зачистить и за пару-тройку недель, но такого подарка своим соседям королевство не сделает ни за что. Все равно в том городе больше некого спасать, вот и не торопятся. На свою же беду.

— Эх, хорошо прошла интрига, струна к струне на Эоловой арфе. И самый неудобный порт закрыли, и груз пропихнули. А уж что в нем будет, звездное железо или его конечный продукт в виде автоматонов… М-м-м, ничто не сравнится с чувством, когда тыкаешь дурака носом в его ничтожество, а тот смиренно просит у тебя добавки. Правда, теперь приходится раз в полгода открывать поместье проверяющей команде. И не останавливаться там самому, во избежание слухов. Ах, злодейка-судьба, какие жестокие испытания ты преподносишь мне раз за разом, раз за разом! — патетически воскликнул Милинд в своей повозке, больше напоминавшей роскошный дом на колесах, чем средство передвижения.

— Господин, мы скоро прибываем в «Элизий странников», — предупредил его воин с облучка повозки через систему слуховых труб, — слуги уже начали подготавливать покои к вашему приезду. Извольте подождать четверть часа: я распоряжусь распаковать ваши вещи и накрыть на стол.

— Действуй, — Милинд небрежно махнул рукой, пусть и знал, что телохранитель его не видит. Что поделать — привычка.

«Элизий странников» едва-едва отвечал критериям самого захудалого постоялого двора Сибариды, но остальные таверны казались еще большей дырой. Тут, хотя бы, хозяин знал свое место, не испытывал дурацкой гордости вольного гражданина и всячески стелился перед высоким гостем.

Спустя два часа, после обильных яств, небольшой оргии и приятной истомы от физических упражнений с копьем, Милинд пришел в достаточно спокойное расположение духа, чтобы без лишних понуканий и жалоб Богам начать выполнять небольшую просьбу своего родственника. Родственника, занимающего пост главы службы «Офтальма», сети осведомителей, диверсантов, пиратов, провокаторов, бандитов и других работников незримых торговых войн.

Тот попросил проверить некоторых нерадивых агентов, закрепить связи с первыми лицами города, подкупить парочку мелких людей на ключевых постах, скормить местной аристократии несколько слухов, появиться там и сям, принять сведения, встретиться с несколькими важными людьми города и прочие забавные вещи, что замечательно скрашивали досуг, будоражили вечным ощущением прикосновения к тайне, радовали возможностью стать судьей чужих судеб, а также служили во благо его вечной родины.

Разумеется, большую часть все равно будут выполнять его слуги и доверенные лица, причем иногда через подставных фигур второго и третьего порядка, однако что-то он может (или захочет) сделать только лично. А сейчас предстояло разобраться с текущей обстановкой в городе.

Пока Милинд отдыхал с дороги, его слуги уже успели осторожно поднять местную сеть осведомителей, хотя бы дать им сигнал, а также наведаться в четыре ключевые точки сброса посланий, важных сведений или предостережений. Такие послания представляли собой… горшки. Да, просто горшки с каким-нибудь дешевым барахлом для отвода глаз. Они стояли в специальных нишах на городских складах, чтобы их случайно не перепутали с другими такими же товарами и ждали своего часа.

Однако стоило такому вот горшку попасть в правильные руки, как его содержимое извлекалось или вовсе выбрасывалось, а сам он осторожно разбивался по линии уже готовых трещин. Именно на этих сколах запечатывались важные послания, долговые расписки, сведения о последних действиях «Офтальмы» в городе. Правда, продраться через шифр иногда оказывалось долгим, нудным и скучным делом, поэтому Милинд с удовольствием поручал его специальному слуге.

— … Полгода назад от почечных колик погиб второй заместитель главы астиномии: «Благородный пирит». Ранее нам удалось оказать ему две услуги и он должен был вернуть их двумя равноценными делами или сделать копию городского архива. К сожалению, местный глава «Длинных рук Мойры» вовремя увидел опасность. На тот момент, это была самая большая фигура из «сочувствующих», — слуга сделал выразительную паузу, после чего продолжил чтение своим поставленным голосом.

— Однако месяц назад удалось найти общий язык с главой гильдии макронов. С его посильной помощью вышли на семнадцатые, двадцать первые, а иногда даже восьмые и девятые лица других гильдий *зачитывает длинный список*, также, через него появился канал для связи с культом «Всеблагих вестников Гермеса». Сам глава согласился на переезд. Его договор надлежит официально закрепить печатью и отправить в магистрат Сибариды…

— Он собрался переехать в наш город⁈ — удивленно воскликнул Милинд.

Неужели глава действительно настолько тупой?

— Нет, на Кипр, — невозмутимо ответил слуга.

— А, в пиратское гнездо. Ну да, хороший выбор. До Сибариды он бы не добрался ни за что и никогда, а сделать его царьком в глуши среди десятков подобных — почему бы и нет? Ладно, он довольно мудр. В чем его проблема.

— Заместитель гильдии. Он уже сорвал несколько перспективных вербовок, а его управление голубями не ограничивается ни боевой направленностью, ни доставкой. Он вывел очень опасных, универсальных существ и теперь пытается оградить Лемнос чуть ли не в одиночку.

— Я посмотрю, что с ним можно будет сделать. Если дела обстоят так, как ты говоришь… он умрет в течение следующих семи-восьми месяцев. Может быть года. А теперь расскажи мне про самое интересное: откуда в этом чистеньком, безопасненьком городе вдруг возник проклятый культ: «Вестников»?

Пока слуга сверялся с записями, раскладывал их и переписывал на бумагу, чтобы наиболее полным образом ввести господина в курс дела, тот баловался составлением списка персон по их важности. На самом деле, тремя списками. Первый — от кого надо избавиться или подчинить себе. По прямому распоряжению старшего родственника, исходя из обстановки в городе или просто на всякий случай. Второй — от кого следует держаться подальше. Самые опасные люди города, кого надо в ходе главной части плана уничтожить, изолировать или удалить из Лемноса заблаговременно. И третий — интересные люди, некие случайные цифры, что могут поменять расклад.

— Хм. Академия Эвелпид… — задумчиво протянул Милинд, но в этот момент к нему привели интереснейшего гостя.

Он выглядел обыденно. Просто очередной гражданин, нет, метек с улицы. Знак на хитоне определял его принадлежность к гильдии водоносов, маленький медный значок у отворота говорил о резерве в одной из команд гимнасия. Мужчина почтительно преклонил колени и коснулся лбом свежевымытых досок комнаты.

— Твое имя.

— Перископ, господин.

— Твое настоящее имя.

— Прошу извинить мою непочтительность. Меня зовут Перископ и никак иначе.

— А если хорошенько подумать? — он даже не пытался сделать угрозу более правдоподобной.

Достаточно и того, как напрягался и потел человек перед ним. Он не мог ослушаться приказа, но не мог и сказать ничего другого.

Откровенно говоря, Мелинд забавлялся таким образом каждый раз, когда встречал очередного агента Эмпория. Каждый из них оставлял прежнее имя и назывался Перископом, общим названием таких агентов, что служили глазами и ушами совета олигархов по всей Ойкумене.

Впрочем, за сотни однообразных диалогов случались осечки. Один назвался выдуманным именем, которое самовольно себе присвоил. Другой вспомнил настоящее из далекого детства. Третий не сдержался и показал признаки отвращения, когда назвался безликим именем их службы. Четвертый искренне считал, что его «мирное» имя для жителей вокруг являлось настоящим и неизменным. Имелись и пятый, и шестой, но не более. В такие моменты осечек, олигарх переставал жалеть о дорогих благовониях, вызывающих приступы откровения, что жег на всех своих встречах.

Разумеется, он убивал все эти глупые ошибки в то же мгновение, но безо всякой радости или, наоборот, недовольства. Отклонения от эталона составляли менее пяти человек на сотню. Это ли не доказательство успеха подобной службы?

Гениальная задумка их первого архонта, Телиса. Служба Перископов начиналась не в самом городе, но среди чужеземцев. Там купцы постепенно добывали себе известность, получали доверие, собственность, заключали договора с бедными родами и покупали землю под их покровительством. Потом на этой земле строили школы ремесленников или слуг, которые шли им свиту… и где ветераны Сибариды взращивали чужеземных детей в фанатичной верности их городу и покровителю службы — богу изменчивости Протею.

Самые верные и внушаемые становились Перископами. Самые глупые — мелкими слугами при гражданах Сибариды или рабами. Самые умные и амбициозные работали исследователями, каждый в своей узкой деятельности. Изучали колебания цен на определенные товары в определенной местности, вычисляли боевую готовность города, нома или отдельной деревни, их потенциал роста или падения, источник богатства. Потом их выводы, цифры и другие данные ложились на стол магистрата, сверялись друг с другом, проверялись на степень достоверности, сводились в более общие отчеты, которые шли наверх и процедура повторялась снова и снова, пока самая важная часть не доходила до совета, архонта и гетерии аристократов города.

Впрочем, Перископы все равно представляли даже большую ценность, чем исследователи. Именно они умело травили колодцы, совершали диверсии, вызывали демонов в присутственных местах, подкупали или шантажировали низшие и средние слои, подбивали чернь на бунты, манипулировали ценами на провизию или оружие, в узких пределах, но хватало и такого. Просто удивительно, сколько всего можно сделать с помощью фанатично преданных тебе местных жителей, что не ценят свои привязанности и «мирную» личность, а сами готовы в любой момент пожертвовать жизнью и даже душой.

Впрочем, у Сибариды хватало талантливых агентов и без Перископов. Просто они значительно облегчали первичное проникновение и ускоряли разработку. Кажется простым на словах, но на деле это совсем не так. О, совершенно не стоит считать людей королевства Сагеней беззубыми овечками. Уже через месяц-другой десяток агентов Сибариды найдут с перерезанным горлом, часть подкупленных или влезших в долги сменит должность на более скучную и безопасную, золото будут постоянно красть, а рабыня для утех может оказаться со смертельной или очень неприятной болезнью на своих мягких устах. И верхних, и нижних. О, сколько детей их славного города погорело на столь безыскусной ловушке.

Но это не важно. Пока Милинд играет по правилам, пока оставляет на поверхности тривиальные интересы купца чужой державы, а не глубокую подготовку к вторжению или дестабилизации региона, то ему ничего не сделают. Главное держать в тайне одно, отдать без сожаления другое и играть в направлении совершенно не нужного третьего. Пустая трата огромных ресурсов, но что поделать. Сагеней традиционно известен своими предсказателями, изгонителями и определителями истин. Приходится работать на грани, искать поддержку у местных, а потом направлять их так, чтобы они сами считали это своей инициативой.

Милинд поморщился, покачал головой и велел заново пересказать последнюю минуту доклада.

— Говоришь, не смог добыть «Око Грайи»?

— …

— Я понял. Выясни, у кого оно находится. Что-то еще? Гильдия плотников? Да, я распоряжусь. Дальше. Городской терапевтирион ЧТО⁈ Продает ингредиенты Эскулап, в том числе кофе? Хм, не заметил следов? Может не они? Выясни! Если получила по своим каналам? Обруби их. Нельзя давать гениальному полубогу делать зелья на его основе. Она их будет лить десятками, как суп в затрапезной таверне! Нам не нужны безопасные стимуляторы для магов в разгар боевых действий. Одно это может склонить чашу весов, если сагенейцы выдержат первый натиск. М-м? Астиномия: «Вихрь Звезд Мудрецов»? Да, завершай вербовку. Нужные суммы я тебе выделю.

Разговор продолжался до поздней ночи, пока часть слуг вокруг изображала бурную попойку, другая приводила веселых девиц, катила бочки с вином и не препятствовала собираться вокруг разодетой в кричащие наряды копии Милинда любителям гуляний, городским модникам и прочим прожигателям жизни.

«Двойник подлинный и безо всякой магии», — Милинд с довольной улыбкой прислушивался к громким звукам загула, — «просто очень похожий человек. Ха! Даже я был удивлен. Нет, все же наш глава „Офтальмы“ не зря в золоте купается. А бдительные сагенейцы пусть хоть Богов о проверке молят, хоть заклинания бросают, всю сотню из раздела заклятий истин разом. Нельзя найти то, чего нет. А я пока в тишине и спокойствии закончу с самым интересным».

— Новые слухи? О ком?

— Это не самые важные сведения…

— О, давай, мне же интересно!

— В последнее время вокруг донесений из академии постоянно витает имя наставника Медея (…)

— О, даже так? Ладно, я понял. Действительно, интересный персонаж. Собери о нем все, что только сможешь найти. Используй наш источник в Академии.

«А мне осталось лишь проверить ключевые точки давнего плана Совета».

Он улыбнулся. Шесть лет. Шесть лет они готовили свой ответ надменным Даймонам и кругу магов Сагеней. А подготавливали почву для возможных действий шесть раз по шесть. Эмпорий и люди архонта закончат на исходе восьмого и тогда вся ойкумена узнает, как действительно надлежит тратить деньги! Сибарида всегда меняет кровь на золото — в этот раз курс будет запредельно выгодным. А пока…

Он с удовольствием вспомнил остекленевшие глаза той охотничьей группы гимнастов, что случайно встретилась ему в лесу. Среди них имелся маг с провидческим даром, так что Милинд с удовольствием помог своему плану через личных слуг. Трупы сохранили среди остальных вещей — они еще послужат плану после того, как с ними поработает жрец Некромантейона или культист с даром скульптора плоти.

Милинд довольно рассмеялся, отпустил перископа и спустился вниз, чтобы заменить своего двойника и продолжить разгульное празднество. В этот день он казался счастлив, как никогда.

Началась активная часть плана.