Мы ехали вновь в то село, откуда все началось, где я увидел Марину, влюбился без надежды на взаимность, на дальнейшие отношения. И вот сейчас Борис вёз нас сюда, а на меня обрушивались волны воспоминаний, мимолётная встреча с Мариной в церкви, потом в кинотеатре и, наконец, стычка с бандитами, которая закончилась выстрелом деда Степана.

Не стал расспрашивать Марину, почему она решила уйти от мужа, что стало последней каплей? Чувства ко мне, или ей надоели его упрёки и скандалы? Она молчала, только прижималась ко мне, словно пыталась найти во мне единственную защиту от своих невзгод. А я мучился мыслью, что зря решился на это предложение — поехать к Глафире, у которой провёл всего пару дней. Да, она привязалась ко мне, как к сыну. Но притащить в гости незнакомую ей девушку и просить приютить — это с моей стороны в явном виде наглость.

Борис тоже молчал, спокойно крутил руль, и мы неслись по Ленинградке, обгоняя редкие грузовики, пикапы. Легковушек я почти не видел. И за окном темнел лес из почти не различимых деревьев, деревенских домов. Мелькали фонари, бросающие желтоватый отсвет на заснеженную дорогу. И шуршали дворники, разгоняя снежную кашу.

И вот впереди я увидел купола церкви села Загорянское, и дома под двухскатными крышами по обеим сторонам главной улицы.

Когда въехали в село, остановились у церкви, Борис повернулся к нам и спросил:

— Где её дом? Покажешь?

— По улице вниз, с зелёной крышей. Проедем сельпо — это такой выкрашенный голубой краской под двускатной крышей. И Дом культуры, где фильм смотрели. И чуть дальше.

Борис кивнул и вновь завёл мотор, мы подъехали к забору, за которым надрывалась громким раскатистым лаем собака. И когда остановились, я вылез и подошёл к калитке, вглядываясь в освещённые окна, скрытые занавесками. Стукнула дверь, на пороге возникла фигура, закутанная в серую шаль.

Заметив меня, она быстрым шагом направилась к калитке.

— Олежек, ты приехал! Вот уж нежданная радость. Заходи! Заходи, дорогой, — она открыла засов.

— Глафира Петровна, я не один. Можно мне гостей с собой взять? — смущённо пробормотал я, ощущая, как трепещет сердце от бурлящих в голове мыслей.

— Конечно, конечно, пусть входят! Я всем рада.

И только после этого, я помог Марине выбраться из машины. Борис хлопнул дверью и оказался рядом со мной.

Вошли в сени, и я заметил с улыбкой все те же висящие в чулках луковицы, раму велосипеда, косу-литовку. И в избе также жарко натоплено.

— Глафира Петровна, я вам сувенирчики привёз.

Выложил на стол пластиковый пакет с рисунком, и картонную коробку. Глафира смутилась, но пакет раскрыла. Как крылья жар-птицы раскрылся цветастый павлопосадский платок с бахромой, на синем фоне — яркие цветы. Она укуталась, и взглянула в зеркало.

— Какая красота, Олежек, спасибо! Где ж ты достать сумел?

Рассказывать Глафире о посещении 200-й секции ГУМа, где я нашёл целый стеллаж, с этими дефицитными платками — не стал, лишь хитро улыбнулся. Краем глаза заметил выражение лица Марины, кажется, она тоже удивилась, но промолчала.

— Да, вот ещё, — из коробки я вытащил кассетный магнитофон, стойку с кассетами. — Ваши тут любимые София Ротару, Анна Герман. Кассету поставите и слушайте. Не надо с пластинками возиться.

Я вставил одну из кассет, нажал клавишу, полилась мелодия, огласил голос Ротару:

Над землёй летели лебеди

Солнечным днём,

Было им светло и радостно

В небе вдвоём.

И земля казалась ласковой

Им в этот миг…

Вдруг по птицам кто-то выстрелил —

И вырвался крик:

«Что с тобой, моя любимая?»

https://vk.com/audio366177508_456249656_277298260229c43668

Я эту песню «Лебединая верность» помнил только в исполнении самого композитора — Евгения Мартынова, но оказалась Ротару тоже её пела. Когда я переписывал пластинки на кассеты, не слушал. Но Глафира замерла, присела, и словно окаменела. По щеке скатилась слеза, другая. И с досадой я подумал, что зря вообще решил включить эту печальную балладу, которая у меня вызывала раздражение своей тоскливой темой. Только расстроил нашу добрую хозяйку, когда песня закончилась, еле скрывая раздражение, выключил. Но Глафира положила свою руку с длинными сухими, но сохранившими красоту пальцами на мою и, вздохнув, сказала:

— Спасибо большое, утешил ты меня. Так хорошо поёт Софочка. Ну, что же я своих гостей держу в чёрном теле⁈ — воскликнула бодро. — Чайку вам сейчас согрею, со своим травами. Будете? Олежек, ты представь мне своих гостей, — она оглядела нас с улыбкой, и в её глазах я заметил, что она уже все поняла.

— Это Борис, а это — Марина, — сказал я, откашлявшись.

Объяснять, кто это я не стал. Глафира удовлетворилась и этими моими словами, ушла куда-то вглубь избы, и я слышал, как она набирает воды в электрический самовар. Когда он закипел, Глафира выставила на стол три фарфоровых чашки, заварочный расписанный цветами чайник. Заварила какие-то травки и всю комнату заполнила невероятно яркий, пряный аромат трав.

— Как вкусно пахнет, — Марина впервые что-то произнесла, слабо улыбнулась и я ощутил, что напряжение, которое сковывало её, начало оставлять. — Вы сами собираете?

— Да, Мариночка, сама. Я травница в третьем поколении, ещё моя прабабка учила меня собирать растения, сушить их. Вот я продолжаю эту династию.

В глазах девушки вспыхнул такой неподдельной интерес, что я тут же вспомнил о главной цели нашей поездки.

— Глафира Петровна, а как дверь входная, которую я ставил? Все с ней в порядке? — бросил на женщину многозначительный взгляд, и она поняла мою мысль.

Мы вышли в сени и когда она плотно прикрыла дверь, взглянула на меня:

— Ну, Олежек, расскажи, зачем приехал на самом деле?

Я вздохнул, потеребил луковицу в чулке, свисавшим с потолка, не зная, с чего начать.

— Тут такое дело, Глафира Петровна, хотел вас попросить приютить Марину на пару дней.

— На пару? — Глафира понимающе улыбнулась. — Олег, пусть живёт у меня, сколько понадобится. Я эту девушку знаю, часто в нашем храме видела. Молится она у иконы Божьей матери.

— Она очень ребёнка хочет. Но в юности аборт сделала, но вот не получается пока.

— Она замужем? — когда я кивнул, переспросила: — А ребёнка-то она от кого хочет?

Я смутился, отвёл глаза, все-таки сказать напрямую немолодой женщине, что у меня связь с замужней женщиной. Сможет ли она понять? Но она поняла, улыбнулась ласково:

— Хорошо, Олежек, постараюсь я полечить твою девушку. Только уговор — будешь приезжать к ней в те дни, когда я тебе скажу. Понимаешь?

— Понимаю.

— Она от кого сбежала-то? От мужа или отца?

— От мужа. Он её третирует, скандалы устраивает. Издевается.В общем, это долго рассказывать, Глафира Петровна, вот я вам хотел отдать ещё, — вы тащил из внутреннего кармана пиджака конверт с купюрами, что дал цыган. — Возьмите, на еду, на всякое там. Борис будет привозить все, что нужно. И я привезу.

Глафира взяла конверт, взглянула на содержимое.

— Не люблю заранее деньги брать, но возьму сейчас. Спасибо. На благое дело пойдёт, — положила в карман.

Когда вернулись в избу, Глафира сразу обратилась к Марине:

— Ну что ж, Мариночка, располагайся, вещички-то какие есть с собой?

— Есть! Есть! — воскликнул Борис, бросив на меня одобрительный взгляд. — Принесу сейчас.

Выскочив из дома, он буквально через пару минут притащил небольшой чемодан, поставил рядом с ногами Марины.

— Ну, спасибо, Глафира Петровна, мы поедем с Борисом, — сказал я. — Вот тут мой домашний и рабочий телефоны, звоните, как сможете.

Марина привстала, не стесняясь, прижалась ко мне, обвила за шею. Впилась губами в мой рот. Я гладил её по спине, чуть покачивал нежно, как маленького ребёнка. Отпускать меня она не хотела, и я ощущал, как быстро и сильно бьётся её сердечко. И тревога, страх передались мне, так что появилась дрожь в коленях.

Мы вышли с Борисом на крыльцо, он начал надевать перчатки, а я спросил:

— Добросишь меня до дома?

Он глянул на меня, как на идиота и весело ответил:

— Не доброшу, прямо здесь оставлю. Сам выбирайся.

И хохотнул. Хотя в его смехе больше ощущалась горечь, чем издёвка.

— Ну, вроде пока все уладилось, — подытожил он, когда мы сели в машину. — Похоже, реально твоя Глафира — женщина добрая.

Он вздохнул, положил руки на руль, повернул ключ в замке. Развернув машину, мы вновь покатились по главной сельской улице. В салоне повисла тишина, прерываемая лишь шуршаньем шин, урчаньем мотора, это стало угнетать меня.

— Боря, а Мельников знает, что дочь его ушла от Игоря?

— Знает, — он поправил панорамное зеркало, сощурился, словно силился разглядеть что-то у себя внутри. — Но где она жить будет — нет. Я ему не сказал.

— А все же, почему она вдруг решила сейчас? Что произошло? Он её ударил? Я имею в виду, Игорь.

— Не знаю, Олег, не знаю. Наверно, что-то произошло, о чем она говорить не хочет. Но пришла она ко мне заплаканная, хотя и скрыть пыталась. Сказала твёрдо: «отвези меня куда-нибудь».

То, что Борис приехал ко мне, а потом согласился отвезти Марину в Загорянское, подтвердило мою мысль, что парень сам влюблён в дочь своего босса, но благородно пытается помочь, не требуя ничего взамен, рискуя головой.

Мы промчался по почти пустой Ленинградке, обгоняя редкие самосвалы, грузовики с надписями «Продукты», «Молоко», «Почта», свернули на улицу 9-го мая, по краям которой пока ещё не выстроили ряды разномастных, но унылых бетонных коробок, торговых центров. Только монолитная стена зимнего леса, тёмные силуэты деревенских домов. И где-то сквозь нагие деревья мелькала чёрными провалами река Сходня, куда сливали всякую пакость и зимой она редко покрывалась льдом.

Мимо нас с диким рёвом пронёсся мотоциклист и Боря покачал головой:

— Носятся, как угорелые. Да ещё зимой. И не жалко своих жизней?

Я усмехнулся:

— Боря, а я ведь тоже мотогонщик. Люблю погонять, и зимой — самый кайф. Адреналин фонтаном бьёт.

Он резко обернулся ко мне, губы плотно сжаты, глаза сощурены, нижняя челюсть вперёд выдвинулась.

— Ты псих? Ты вообще понимаешь, что погибнуть можешь? — холодно и зло бросил он.

— Могу, а что? Моя жизнь, что хочу, то и делаю.

— Кретин, — буркнул он, повернувшись к рулю. — Себя не жалеешь — Марину пожалей. Она ведь не переживёт, если ты себе шею сломаешь.

С языка чуть не сорвались слова: «Ты меня заменишь», но я промолчал, лишь отвернулся к окну, заметив, что мы уже почти у моего дома. Борис свернул к подъезду, буркнул:

— Приехали.

Я посидел немного, обдумывая, что сказать на прощанье:

— Боря, ты мой телефон домашний запиши на всякий случай.

Вытащив блокнот, я написал телефон и передал ему. Он бросил взгляд, покачал головой:

— Как же ты смог такой крутой номер заиметь? Даже у Кирилла Петровича такого нет. Ну ладно, бывай.

Когда вылез, пару минут постоял, проводив взглядом быстро умчавшуюся «Волгу» и уже собрался идти к подъезду, как с дороги рядом пулей вылетел мотоциклист, резко затормозив, лихо развернулся около меня. Когда он снял шлем, я узнал его.

— Егор? А что делаешь тут? Трассу проверяешь?

— Да грелся просто, — он протянул лопатой руку, сняв толстую перчатку. — Приехал, а тебя дома нет. Ну ждал-ждал, потом чувствую: околеваю от холода. Решил прокатиться.

— А, ну, глуши мотор, пошли чайку выпьем. Ты по делу?

Он кивнул, слез с седла, отряхнул кожаную куртку, и перепрыгнул ко мне на тротуар. Вместе мы дошли до подъезда, и когда я оказался у двери, предупредил:

— У нас лампочку вывернули. Темень, осторожней будь.

— Да ладно, пошли, — он хлопнул меня по плечу. — Видел я уже твою темень.

Как оказалось лампочку уже ввернули, слабую, она отбрасывала тусклый, неживой отсвет на выщербленные ступеньки, висящие рядами на стене почтовые ящики, выкрашенные голубой краской, которая облупилась, обнажив ржавые края. Решил заглянуть в свой — пусто. Наверно, жена вытащили всю корреспонденцию. Самое интересное, лифт работал тоже, и мы шагнули внутрь коробки, провонявшей мочой, с исписанными, исцарапанными матерными словами коричневыми панельными стенами, сожжёнными кнопками. Особенно хулиганы полюбили поджигать кнопку седьмого и девятого этажей — они оплавились почти до основания, оставив лишь маленькие огрызки.

— Ты уже заходил что ли к нам?

— Конечно. Дома только твоя жена была. Сказала, что не знает, куда ты уехал и когда будешь. Но я решил подождать.

— Ага. А если бы я до утра не приехал? — усмехнулся я.

Я вытащил ключи, собираясь открыть дверь. И действительно замок поддался. Из большой комнаты громко доносилась музыка, прерываемый манерным голосом ведущей, Людка видно смотрела какую-то развлекательную передачу.

— Карел Готт надрывается, — сразу понял Егор.

Я прислушался, и действительно услышал этот высокий голос «чешского соловья», который пел по-русски с акцентом:

Пусть где-то молча в ночи бредёт она одна,

Но поверь, если в сердце зазвенит весна —

Вновь любовь вспомнит нас и придёт сюда

Навсегда, навсегда, навсегда.

https://vkvideo.ru/video-197257188_456241415

Вроде бы и пел он хорошо, чёткая дикция, мягкий тембр, доверительная манера, но почему-то вызывало это пение лишь тошноту.

— Терпеть не могу эти слащавые песни, — вырвалось у меня.

— Я — тоже. Но бабы с ума сходят. Моя гёрла тоже кайфует, называет «мёд и пламень». Тьфу!

Мы прошли на кухню, я залез в холодильник, достал котлеты, кастрюльку с гречневой кашей.

— Котлеты будешь?

— Давай. Не откажусь. Голоден, как волк. Щас бы барана сожрал.

Я поставил эмалированный чайник на плиту, сковородку, кинул туда хороший кусок сливочного масла, который зашипев, начал таять, распространяя такой приятный аромат, что сразу подвело живот от голода. Выложил котлеты, гречневой каши. На холодильнике заметил пачку газет.

Бросил на стол, Егор схватил первую, что лежала сверху, свежий выпуск «Правды».

— Ого, дорогому Леониду Ильичу ещё один орден дали.

Показал мне огромную заметку на первой странице: «Вручение товарищу Л. И. Брежневу ордена 'Победа». И само это слово было написано с пробелами, чтобы бросалось в глаза. Сверху статьи — огромная фотка официальных лиц из Политбюро и генсека в центре. Тексты речей «серого кардинала ЦК» — Суслова и самого награждённого Леонида Ильича. Я не удержался от усмешки. Орден этот получили наши великие полководцы, которые реально сделали все для Победы над нацисткой Германией: Жуков, Рокоссовский, Василевский, несчастный не дострелянный Мерецков. Иностранцы: Броз Тито, король Михай. И тут Брежнев, который был лишь полковником, тоже получил этот орден.

https://vkvideo.ru/video-60958526_456267835

— Знаешь анекдот? — почему-то вспомнил я. — «Великая Отечественная. Заседание в Ставке. Обсуждают оперативный план. Вокруг стола маршалы Жуков, Шапошников, Рокоссовский, Василевский. Сталин всех слушает, потом разворачивается, идёт к дверям. Его окликает Жуков: Иосиф Виссарионович, а вы куда? Сталин: Мне надо посоветоваться с полковником Брежневым.»

Егор заржал, согнулся так, что чуть под стол не упал.

— А ещё знаешь, почему Брежневу никогда не присвоят звание генералиссимуса?

— Почему? — Егор понял, что это очередной прикол.

— Потому что Леонид Ильич не сможет это слово выговорить.

Егор вновь хохотнул, потом осёкся, бросил на меня взгляд, в котором промелькнул испуг.

— Да, за такие шутки можно и в солнечный Магадан отъехать.

— Ладно, не колготись. Вот возьми номер моего домашнего телефона, чтоб не приезжать ко мне.

Я взял с холодильника блокнот, написал номер и выложил перед Егором.

— Оу! Тебе телефон дали? Ну, ты счастливчик.

— И Артёму Викторовичу тоже передай.

— А то, как же? Обязательно передам.

Он внимательно посмотрел на бумажку с номером, потом аккуратно сложил и сунул в карман куртки.

— Ну, а сейчас скажи, с чем приехал?

— А! — Егор сразу оживился, вытащил из кармана свёрнутый листок бумаги. — Вот, новая гонка. Это старт, это финиш, дата, время.

— А где сам маршрут? Карта где?

— А карты нет, Туман, — хитро оскалился Егор. — Маршрут сам выбираешь.

Почему-то на ум пришли слова Бориса о том, что Марина не переживёт, если я шею сверну, и решил отказаться. Но следующие слова Егора обескуражили:

— Поедем только ты, да я. Игра по-крупному. Хозяин сказал, ставки офигенные. Даже тот, кто проиграет, получит хорошие мани. А победитель сорвёт куш, который и не снился.

Отказаться от такого я не мог, иначе Егор бы решил, что я струсил. Боюсь проиграть. Я выложил на тарелки котлеты, положил себе гречки. Спросил Егора, чего он хочет гарнир, но он тут же наколол котлету на вилку, откусив кусок, начал мощно двигать челюстями.

— Да ничего не надо, — пробурчал Егор с набитым ртом. — И так хорошо. Только мало.

Я усмехнулся, выложил на сковородку ещё пару котлет и уселся за стол. Взял со стола газеты, и в глаза бросилась карикатура на «агрессивные западные круги», и я удивился, насколько этот рисунок соответствовал сегодняшней ситуации в мире: «Милитаристы Пентагона и НАТО под давлением монополий и представляющих их политических кругов стремятся во что бы то ни стало усилить гонку вооружений». Хотя я покинул год, где эта самая «гонка вооружений» может привести к Третьей мировой, при этом ядерной войне, после которой останется выжженая пустыня, все равно поразился, как все это похоже.

Рядом со статьёй о вручении Брежневу ордена я зацепил строчки о внедрении хозрасчёта, подумал, что все это вылилось в профанацию, фикцию, а могло спасти страну. Чёрт возьми, почему я, зная о том, что произойдёт через всего лет десять, ничего не могу изменить⁈ Будто стою рядом со огромной стеклянной стеной, вижу, что будет и не могу разрушить эту стену и рассказать всем, что сделать.

Да я и сам не знал этого.

Утром я проснулся от звонка будильника, в семь. Быстро позавтракав, поехал в школу. Договорился с директором, что уроки астрономии я все-таки буду вести. Успею перед репетицией. Вчера, после ухода Егора, я успел набросать план урока, вспомнить статьи из книг Сурдина. Надеяться на Тимура бесполезно. Он и физику-то преподаёт, как дундук, а к астрономии я относился слишком нежно, чтобы отдавать в руки такого дилетанта.

Заскочил в учительскую, чтобы забрать классный журнал.

— Олег Николаевич, — обратилась ко мне Ратмира Витольдовна. — После этого урока будет малый педсовет, будут оглашены результаты контрольной по физике.

Что-то в тоне, каким она сказала эту простую фразу, мне не понравилось. Так же я был раздосадован, что не дали проверить работу учеников из 10 «А», хотя это обязательная процедура для таких контрольных. И мрачный, тяжёлый взгляд, который Витольдовна подняла на меня, насторожил. Она словно пыталась пригвоздить меня к полу, обездвижить, чтобы я не мог возразить.

Но я постарался выкинуть все эти намёки из головы и отправился на третий этаж, в кабинет астрономии, прихватив несколько плакатов.

— Сегодня тема урока «Кометы». Кто мне сможет сказать, что это такое? Демидов? Давай!

Со среднего ряда поднялся высокий парень, под школьным пиджаком угадывались хорошо развитые мускулы, он занимался то ли вольной борьбой, то ли самбо, я точно не помнил. Удивительно, что он ещё и увлекался астрономией.

— Кометы — это небесные тела небольшого размера, — начал он бодро. — Состоят они изо льда и каменистых материалов. Движутся кометы по сильно вытянутым орбитам вокруг Солнца. Когда они приближаются к Солнцу, то у них появляется хвост.

— Молодец. Именно так. Для чего нам изучение этих тел? Наука рассматривает кометы как «капсулы времени». Потому что в них сохранилось вещество со времён формирования Солнечной системы. Хотя кометы не обязательно вращаются вокруг Солнца. Иногда к нам залетают и межзвёздные кометы. И изучение их позволяет заглянуть в процессы образования других планетных систем. Так, и кто мне расскажет, из чего кометы состоят? Зимин? Давай.

Я обратил внимание, что Юрка почему-то сидит, как в воду опущенный, уткнулся в учебник, хотя я объяснял вовсе не по нему. Текст там устарел, а я старался дать побольше нового материала. Услышав мой вопрос, парень неохотно поднялся и, словно робот равнодушным тоном проговорил:

— Кометы состоят из трех частей: ядра изо льда, газов и пыли. Голова кометы — газопылевая оболочка образуется при таянии льда под действием солнечного тепла. Может достигать сотен тысяч километров в диаметре. И хвост. Бывает ионный и пылевой.

— Отлично. А какие бывают кометы по траектории движения?

— Короткопериодические кометы с периодом менее 200 лет. Обычно прилетают из Пояса Койпера. И долгопериодические кометы с периодом обращения более 200 лет, прилетают из Облака Оорта.

— Правильно. Садись, Юра

Юрка опустился на стул, уставился в окно. Парень отлично знал тему, но почему-то она его перестала интересовать. Это даже напугало меня.

— К словам Юры я добавлю, что наука сейчас располагает данными о том, что существует ещё один класс комет: межзвёздные. Движутся по незамкнутым гиперболическим орбитам. Их эксцентриситет больше единицы. Значит, они были созданы за пределами Солнечной системы.

Я все-таки рассказал подробно о комете, которая залетела в солнечную систему совсем недавно. Подкинул им идею, что по составу, траектории она очень похожа на межзвёздный корабль. Все это, естественно, было лишь спекуляцией, но я хотел расшевелить фантазию ребят. Они оживились, всерьёз стали обсуждать, что будет, если к нам действительно прилетят пришельцы и как мы сможем найти с ними контакт. Но Юрку эта дискуссия совсем не заинтересовала, он так и сидел, мрачно уставившись в окно.

Когда прозвенел звонок и все потянулись из класса, я ухватил Зимина за рукав и остановил:

— Юра, что случилось? Почему ты такой расстроенный? Дома неприятности?

— Да нет, Олег Николаевич, ничего. Все нормально.

— Что, значит, нормально, если я вижу, что тебе совершенно не интересна тема.

— Интересна. Очень. Просто…

— Давай рассказывай! — потребовал я.

— Да контрольную я по физике провалил, — выпалил он в сердцах, и отвернулся. — Стыдно перед вами. Вот.

— Как провалил? — изумился я. — Ты, да ничего не решил? Не верю!

— Я всё решил, кроме одной задачи. Она сложной оказалось. Я решать её начал, но не успел.

— Восьмая что ли? Ну так, Юра, я тебе скажу. Задача эта даже для меня оказалась сложной. Я с трудом её осилил. А я, понимаешь ли, кандидат физико-математических наук.

— А Колька Тимофеев хвастался, что решил. И болтал, мол, вы своего этого Тумана слушаете, а все в тумане сидите… И поеду на Олимпиаду, а потом в Болгарию и уделаю всех вас. Я по роже хотел ему дать, но он ведь хилый, заморыш. Как его бить-то?

— Подожди, Юра, не части. Тимофеев решил эту задачу? Этого быть не может. Балабол он.

— Не знаю. Я эту задачу потом решил, на других уроках. Но уже поздно.

— А решение у тебя с собой? Покажи.

Юрка бросил небрежно свой потёртый портфель на парту, открыл замки и вытащил обычную ученическую тетрадку в зелёной обложке. Я перелистнул несколько страниц в клеточку, где аккуратным почерком шли формулы, рисунки, и обалдел просто. Юра не просто решил эту задачу, но даже двумя способами, о втором я даже не подозревал.

— Можно я возьму тетрадку? Юра, можно?

— Да берите, — парень махнул рукой так безнадёжно, что у меня сердце сжалось, комок в горле застрял.

Когда вернулся в учительскую, Ратмира Витольдовна уже стояла перед учителями и что-то вещала. Я пробрался к своему месту, положив тетрадку сверху всех учебников. Витольдовна зыркнула на меня глазами, сощурилась и отчеканила:

— Вот, теперь я могу огласить результаты районной контрольной по физике. Из всех учеников 10 «А» и 10 «Б» классов контрольную полностью решил один ученик. Николай Тимофеев.

Я замер, ощущая, что пол покачнулся и я едва не ухнул вниз.

— Ратмира Витольдовна, но это совершенно невозможно! Тимофеев не мог всё решить! Он слабый ученик, по физике у него больше троек, чем четвёрок.

— Коля — очень талантливый мальчик, — Ратмира Витольдовна повернулась ко мне, прожгла взглядом насквозь, так что, кажется, на мне задымилась одежда. — А вы, Олег Николаевич, развели цветник из любимчиков, и у себя под носом не замечаете реально талантливых учеников!

Я опешил от этого обвинения, так что какое-то время сидел молча, потом вскочил с места и подошёл к завучу, бросил фразу прямо ей в лицо, как пощёчину:

— Я хочу видеть результаты контрольных 10 «А» класса! В том числе черновики. Это обязательна процедура в соответствии с методическими указаниями ГОРОНО! Почему я их не увидел?

— Зачем? Их проверил Тимур Русланович и Владлен Тимофеевич. Двойная проверка.

— Но подождите! В 10 «Б» трое учеников тоже решили все задачи.

— Олег Николаевич, — завуч взглянула на меня снисходительно и даже с насмешкой. — Может быть, вы хотите, чтобы я сказала о вашей подтасовке на экзамене? Как вы решили сами эту задачу и передали этим ученикам?

Меня покоробило, что кто-то из класса оказался доносчиком и рассказал завучу о моей помощи, но сдаваться не собирался:

— А я не отказываюсь от этого! Я сделал это, потому что в контрольной была задача повышенной сложности, которую не могли решить ученики 10-го класса. Она даже не для поступающих в вузы, она для последних курсов, даже скорее для аспирантов. Я её решил с трудом. А я — кандидат физико-математических наук. И Тимофеев её решить не мог! Эту задачу нельзя было учитывать!

— Все уже решено! — Витольдовна, собрала бумаги со стола и направилась ко своему столу.

И тут меня осенило — хитрая комбинация нарисовалась передо мной во всей красе, и я бросил в спину завуча:

— Ратмира Витольдовна! Вы хотите, чтобы я о ваших махинациях в ГОРОНО написал жалобу, или сразу в ЦК партии?

Витольдовна резко развернулась, лицо вытянулось, на щеках проступили красные пятна.

— Что вы сказали, Олег Николаевич? Махинации? Как вы смеете⁈ — взвизгнула она, с размаха бросила бумаги, что держала перед собой, на пол.

Я подошёл ближе, взглянул прямо ей в глаза, и она не смогла выдержать, отвела взгляд, задышала тяжело, прерывисто, машинально прижала руку к левой стороне груди.

— Что вы хотите⁈ — глаза её сузились, от пергаментного лица отлила вся кровь.

— Я хочу следующее — на Олимпиаду поедут трое учеников из 10 «Б» класса и Юрий Зимин из 10 «А». Вот решение этой задачи, которое он сделал, — схватил со стола тетрадку, раскрыл и сунул под нос завучу. — Пусть ваш Тимофеев тоже поедет. Но поедут все, кого я назвал. Лично проконтролирую!

— Вы хотите, Олег Николаевич, — она надменно задрала нос, ноздри раздувались, как капюшон кобры. — Чтобы наша школа опозорилась⁈ Вы этого хотите?

— Ратмира Витольдовна, давайте сделаем так. Все ученики, кого я назвал, поедут на районную Олимпиаду. Если они опозорятся, как вы изволили выразиться, я положу на стол директора заявление об уходе.

— Как вы смеете выдвигать мне ультиматум⁈ Руководство школы приняло решение, какое вы имеете право его критиковать? — Витольдовна решила пойти в атаку.

— Потому, что это будет честно, — просто ответил я.

Завуч задохнулась от злости, но, поджав губы, буркнула:

— Хорошо, Олег Николаевич, пусть будет по-вашему. Поедут все, что решил все задачи. И ваши из 10 «Б».

— И Юра Зимин тоже. Он решил. Вот его результат.

Она не стала почему-то спорить:

— Ладно. Зимин тоже поедет.

Я вышел из учительской, пребывая в расстроенных чувствах. Кто такой Коля Тимофеев? Низкорослый, худенький мальчик, со слабым голосом, который каждый раз, когда его вызывали отвечать к доске, что-то мямлил, едва-едва вылезая в лучшем случае на четвёртку. Задачи решал слабо, звёзд с неба не хватал. Но, может быть, я ошибся, и его отец нанял репетитора, тот мальца подтянул, он стал реально хорошо соображать? Но почему тогда завуч скрыла от меня результаты работ учеников 10 «А»? Почему на контрольную поставила Тимура, а не меня? Значит, явно готовилась подтасовка. И кто такой этот Тимофеев-старший? Партийная шишка, или директор мебельного магазина? Товаровед ГУМа? Главврач ведомственной клиники? Чем он подкупил завуча? Вернее нет! Не завуча! Я даже остановился, когда меня пронзила, словно молния, эта мысль. Это шло с самого верха. Эта странная контрольная, которую провели невпопад. И ради того, чтобы отсеять всех хорошо знающих ребят и провести одного. Но зачем? И какой в этом смысл? Ну дали Кольке Тимофееву победить здесь, но как он сможет решить задачи на районной Олимпиаде? И даже, если ему помогут, и он поедет в Болгарию, там-то никто не будет подтасовывать результаты? Странная история.

Так я думал, пока спускался по лестнице, шёл по коридору мимо огромных панорамных окон, откуда открывался вид на ряды панельных девятиэтажек, заснеженный двор, а слева шёл гардероб, где я опять увидел шнырящих пацанов, которые обрывали вешалки у пальто и курток. Я шуганул их оттуда, но понимал, что это бесполезно. И по карманам они тырят все, что там лежит.

Актовый зал оказался уже открыт, на заднем ряду я заметил нашего военрука, немолодого дядьку, плотного, широкоплечего, несмотря на почтенный возраст, сохранившего отличную военную стать. Мрачное квадратное лицо, седая щёточка усов, грубый шрам, спускающийся от правого глаза к подбородку. Почему-то вспомнилась грамота к 23-му февраля, который отмечался, как день создания Красной армии, но выходным днём не был. Крутилин Афанасий Федорович, прошёл всю войну, вначале рядовым в партизанском отряде, потом командиром. Два ордена Славы. Суровый препод, гоняет пацанов по учебнику НВП, заставляет маршировать, как на плацу, подтягиваться на турникете. Не все выдерживают, пытаются откосить, ссылаясь на слабое здоровье. Ко мне он относился снисходительно: все-таки я не воевал.

Увидев, как я вошёл, Афанасий окликнул меня:

— Олег, ключи и код от подсобки!

— Спасибо.

— Я пошёл, у меня урок. Сам тут за всем следи. Пока нового сторожа не найдут.

Курникова сразу уволили, я видел вывешенный рядом с учительской приказ. Найти нового охранника не удалось. На такую зарплату мало, кто хотел идти. А теперь директор стал относиться к выбору сторожа слишком требовательно.

На сцене я уже увидел часть наших ребят, они загалдели, увидев меня, стали махать мне руками. С радостью заметил Ксению, одетую в джинсы и белую водолазку, что ей очень шло. Взобравшись на сцену, я открыл склад, ребята вытащили аппаратуру. Думал, что это не очень хорошо, постоянно таскать синтезатор туда и обратно. Можно повредить.

Раздражение от разговора с завучем стало угасать, стираться, уходить внутрь, хотя все равно тревожило меня. Терзали сомнения, вдруг я ошибся, зря обвинил людей? Червячок сомнения грыз меня.

Когда ребята окружили меня, я предложил:

— Сейчас сыграем сцену, где Полли объявляет родителям, что она действительно вышла замуж за Мэкхита. Селия Пичем у нас Света Журавлева, Джо Пичем — Аркадий Горбунов, Полли — Ксения Добровольская. Текст все помнят? Если кто забыл, я подскажу. Давайте.

Света вышла вперёд, на край сцены и словно обращалась к зрителям, недовольно проговорила своим низким, глубоким голосом:

«Ты вышла замуж? Отец дарит ей шикарные платья, шляпы, зонтики и перчатки, а когда эта девочка стоит уже не меньше, чем добрая яхта, она летит на помойку, как гнилой огурец. Ты в самом деле вышла замуж?»

Ксения смущённо взглянула на меня:

— Олег Николаевич, тут песня моя.

Я на миг задумался, обратился к Ане, которая сидела в зале на первом ряду:

— Аня! Тут надо сделать щит, на котором будет написано название зонга.

— Да, я помню, Олег Николаевич, — ответила девушка с достоинством. — Но только щитов у нас нет, — добавила с явным упрёком. — У нас ничего нет. Арсений Валерьянович сказал, что нам съездить надо на мебельную фабрику, заказать декорации. А мы так и не съездили.

Я почесал нос, задумался. Действительно надо заказать декорации. Время уходит, эти на фабрике ещё возиться будут, не успеют.

— Аня, хорошо, давай мы с тобой съездим после обеда, часиков в четыре. Закажем все.

Девушка явно обрадовалась, улыбнулась, показав милые ямочки на щёчках, но я тут же заметил, как злой ревностью вспыхнули глаза Ксении. Но я подошёл к ней, мягко взял за руку, чтобы успокоить.

— Ксения, твой выход. «Песенка Полли о любви к Мэкхиту».

Ушёл к синтезатору, перелистнув на нужные ноты, проиграл мелодию. Обернулся к девушке, которая так и осталась на месте, улыбаясь. Ксения начал петь фривольную песенку:

Нам, девушкам бедным, все время твердят:

Берегись, пропадёшь ни за грош.

Невинность у вас драгоценный алмаз,

Потеряешь — назад не вернёшь.

Мужчина — дерзок, мужчина ловок,

Мужчина губит беззащитных дам…

И я подумал, что такой зонг нам точно не дадут исполнить, хотя девушка пела его так замечательно, что я заслушался и пару раз срывал аккорды.

Когда Ксения допела песенку, я вскочил из-за синтезатора, вновь вышел к ребятам.

— Теперь разговор родителей Полли. Света, у тебя отлично получается. Начинай.

«Если уж тебе так хотелось выскочить замуж, то почему тебе нужен непременно конокрад и разбойник с большой дороги?» — важно изрекла Света.

«Если хорошенько подумать,» — мрачно продолжил Аркадий-Пичем. — «То, это замужество полностью разрушит нашу жизнь. Мой дом рухнет, и последняя собака от меня убежит. Я рискую умереть голодной смертью.»

«Ах, Джонатан!», — манерно, но очень правильно, произнесла Света, приложив руку ко лбу. — «Я схожу с ума. Голова кружится. Я не выдержу. Ах! Я сейчас упаду в обморок!»

Нам удалось пройти весь первый акт. Перейти плавно к репетиции второго. Я играл на синтезаторе мелодию, а ребята пели. Конечно, не профессионально, но я видел постановки «Трехгрошовой оперы» в нескольких театрах, и там пели ничуть не лучше. А порой и хуже. И я даже подсказывал ребятам, что нужно отказаться от попыток изобразить из себя оперных певцов.

Перед сценой ареста Мэкхита в борделе я предложил пойти пообедать. И сам уже собрался уйти, но, когда проходил мимо последнего ряда, меня окликнул тот самый мужчина, который представился режиссёром.

— Олег Николаевич, есть разговор, — просто сказал он. — Присядьте, поговорим.

Я подумал, что надо избавиться от этого человека раз и навсегда. Расположившись на следующем ряду, я повернулся к нему, и вопросительно взглянул:

— Что вы хотите, Эдуард Константинович?

— Хочу вам помочь.

— В чем?

Внутри меня начало копиться раздражение. Не терплю, когда со мной разговаривают в таком барском тоне.

— Я немного понаблюдал за вашими репетициями. Неплохо, очень неплохо. У вас хорошая аппаратура, костюмы. Но вот все остальное. Это же любительщина. Самодеятельность. Для красного уголка ЖЭКа. Ведь вы метите гораздо выше.

— У нас не профессионалы играют, а просто ученики моего класса, где я — классный руководитель. И главное здесь — не опытность, а искренность.

— Вы так убеждённо это говорите, — на лице режиссёра появилась такая снисходительная улыбка, словно он говорил с ребёнком, что злило все больше и больше. — У вас нет опыта руководства таким процессом. Это заметно. А я могу вам помочь. И совершенно безвозмездно.

— С чего бы это? Наверно, человек вы занятой, к чему тратить ваше драгоценное время на любительщину? — сарказм я даже не пытался скрыть. — Думаете, поможете нам? И поедете с нами в ГДР?

Он тихо рассмеялся, как, наверно, смеялся бы дьявол, Воланд, соблазняющий невероятными богатствами, чтобы заполучить очередную невинную душу.

— Я выезжаю в другие страны на гастроли каждый год. Для меня это совсем не проблема. Я просто хочу помочь, Олег Николаевич. А вы отталкиваете руку профессионала. И ради чего? Я понимаю. Вам очень хочется владеть вниманием этих детей. Этой красивой девочки. Ксении?

Внутри меня кипела злость, так что чуть-чуть, выплеснется наружу и я вмажу этому надменному индюку по его холеной роже.

— Спасибо, я подумаю, — я с трудом сдержал раздражение. — Поговорю с ребятами, как они к этому отнесутся.

— Хорошо. Вот мой номер телефона, — он подал мне визитку, плотная мелованная бумага с эмблемой театра, ФИО изящной вязью. Не хватало только электронного адреса, но такая штука появится очень нескоро.

— Спасибо, — я повертел кусочек картона в пальцах, демонстративно засунул в карман брюк.

Брутцер встал, чуть склонив голову к плечу, оглядел меня изучающим взглядом. Изрёк:

— Было приятно с вами познакомиться, Олег Николаевич.

— Взаимно, — быстро ответил я.

Он ушёл, а я остался сидеть, пребывая в полном неведении, а что это вообще было? Зачем это всё понадобилось этому барину, который снизошёл до разговора с холопом?

На этот раз я решил пойти в столовую для учителей, чтобы не пугать бедных работников кухни. Когда поднялся на третий этаж, ощутил, что здесь тоже улучшилось. Ещё чище, чем раньше, невероятный аромат еды, ванильной сдобы, жаренного мяса, в окошке раздачи — незнакомая, но симпатичная женщина в белом халате, поварском колпаке. Увидев меня, улыбнулась, хотя все равно заметил, как она боится меня.

— Олег Николаевич, что хотите? Вот есть борщ, омлет, голубцы, запеканки: гречневая с яблоками, творожная, с сыром и грибами. Все вкусное, свежее.

— Да, я вижу, что все вкусно. Пахнет замечательно. Дайте мне, пожалуйста, рассольник, омлет, жаркое из свинины с пюре, два компота.

— Кофе есть, Олег Николаевич. Хотите?

У неё чуть подрагивали пальцы и губы: как же я напугал всех этих работников кухни в прошлый раз! Они боялись меня, будто я — ревизор ОБХСС.

— Да, спасибо. И сметаны.

Она быстро выставила все на изящный поднос с рисунком из ярких роз, положила два кусочка хлеба. Я расплатился и всё унёс на столик, покрытой идеально чистой скатертью.

— Не возражаешь? — рядом оказался Владлен.

— Конечно, садись.

Он расставил с подноса глубокую тарелку с вермишелевым супом, бифштексом с запечёнными овощами, запеканку с кусочками жаренных грибов с сыром, кисель. И тут же начал капать мне на мозги:

— Зря ты накинулся на Витольдовну. Она не виновата. Ей что приказали, то она и сделала.

Промелькнула мысль, если я бы оказался на месте завуча, стал подчиняться этому приказу свыше? Или сразу бы положил заявление об уходе?

Владлен взял вилку, задумчиво протёр салфеткой, начал резать бифштекс на маленькие кусочки, которые полил темно-бордовым соусом. Наколов на вилку, отправил в рот.

— Я уже это понял, Владлен. Ты мне лучше скажи, кто это такой — Тимофеев-старший? Он кто? Товаровед, первый секретарь горкома? Завбазы?

— Олег, ну что ты как маленький? Неужели ты не знаешь? Как ты мог вообще пройти мимо этого? Ты прямо, как с Луны свалился. Он чиновник, влиятельный. Из министерства.

— Образования? Я понял. Он хороший человек, очень любит своего сына. Решил устроить ему праздник. Сделать победителем контрольной. Почему только нельзя было вместе с ним послать и других ребят?

— Олег, как ты не понимаешь? — недовольно протянул Владлен. — Он хотел сделать своего парня победителем. Единственным. На фоне остальных он потерялся бы.

— То есть, надо было устроить это за счёт умных и талантливых, унизить остальных, только ради того, чтобы один пацан ощутил себя победителем. С остальными можно не считаться.

— В чем ты видишь унижение?

— Да потому что Юрка Зимин из 10 «А» был расстроен так, на нем лица не было, понимаешь? Стал считать, что подвёл меня.

— Олег, я тебе одно скажу, — он указал на меня кончиком ножа. — Ты нажил себе серьёзного врага. Нельзя быть все время таким принципиальным. Иногда, знаешь, можно и поступаться принципами, — после этой глубокомысленной тирады, он отправил очередной кусочек запеканки в рот.

— Олег Николаевич, — я вздрогнул от мелодичного девичьего голоска. — Не хотите вот ещё есть бутербродики с икрой и красной рыбкой?

— Нет, спасибо. Я уже столько взял. Очень вкусно.

Девушка слабо улыбнулась и унесла поднос с бутербродами обратно.

— Ну, чего ты не взял-то? — усмехнулся Владлен. — Они тебя обхаживают, будто ты какой-нибудь падишах.

— Я сходил в столовую для учеников и увидел, как плохо там их кормят. После этого эти работники стали бояться меня.

— О, господи! — Владлен закатил глаза. — Ты и там себе врагов нажил. Ну ты просто удивительный человек. Как ты жив-то ещё. И как тебя только в подъезде по башке не приложили чем-нибудь тяжёлым, или ножом не пырнули.

— Владлен, а вот ты, как в этом дерьме пребываешь спокойно?

— Олег, ну если тебе не нравится дерьмо, — в голосе моего собеседника я услышал обиду. — Уходи.

— Да, может быть, брошу всё и уйду к чёртовой матери. Поздняков, бывший завкафедрой физмата, стал ректором МГУ, зовёт меня обратно. Пойду лекции читать студентам, экзамены принимать. Тузовский, без пяти минут академик, берет меня секретарём-референтом. Буду с ним по заграницам кататься. И денег больше и проблем меньше.

— Проблем ты себе на задницу и там найдёшь. Но вот как ты бросишь своих питомцев? Они ж прям боготворят тебя. Уж потерпи годик, доведи свой класс до выпускного, а потом уходи.

Я мог только согласиться в этом с Владленом. Бросить всё и уйти стало бы предательство с моей стороны. Нет, просто я расклеился, устал, навалилось всё, как свинцовая плита. И страх за Марину, он то отступал, то вновь накатывался болезненной волной. Боялся и за Глафиру, которая тоже могла пострадать. Что придумает этот отморозок Игорь, страшно представить. Если из ревности он приказал замуровать свою жену в подвале ресторана?

— Добрый день, Олег Николаевич, Владлен Тимофеевич…

Я вздрогнул, бросил взгляд — рядом улыбалась томной, манящей улыбкой Полина Комиссарова.

— Добрый, — отозвался я, стараясь не смотреть на глубокое декольте, которое она скрывала под коротким пиджаком «болеро», но сейчас расстегнула его, выставив напоказ свои прелести.

Когда она ушла кокетливой, чувственной походкой, создавая завораживающий рисунок, обворожительно качая бёдрами, Владлен проводил её долгим взглядом, потом повернулся ко мне:

— Во, какая краля. На тебя уже глаз положила.

— Слушай, Владлен, может мне рожу себе изуродовать? Шрам какой-нибудь кривой сделать, как у нашего военрука? Надоели все эти бабы до чертей.

— Ну, зачем так круто? — удивился Владлен. — Тебя что вообще женщины не интересуют?

— Интересуют, как любого мужика. Но не в таком количестве. На фига мне все эти взгляды, подмигивания? Не хочу я заводить никаких интрижек. Это все отвлекает. У меня есть женщина, которую я люблю.

— Ну, любишь. Это ведь не жена? — он так хитро сощурился, что мне захотелось запустить в него солонкой.

— У нас с женой нормальные отношения. Мы живём, как соседи по коммуналке. Я не лезу в ее личные дела, она — в мои.

— Разведись, кто мешает?

— А в чем смысл? Мы так и будем продолжать жить в одной квартире. Иначе придётся разменивать на две комнаты в коммуналке.

— Ну, тогда терпи!

После обеда я вернулся в актовый зал, где меня ждали ребята. Я взял текст пьесы, присел на стул рядом с синтезатором, задумался. Как же быть с этой сценой, где Мэкхит идёт к проституткам и одна из них его предаёт? Нет никакой возможности обозначать профессию этих девиц, как жриц свободной любви.

Я спрыгнул со сцены, подошёл к Ане, которая сидела на первом ряду, черкая что-то в альбоме.

— Аня, покажи, пожалуйста, альбом с декорациями.

— Пожалуйста, Олег Николаевич, — она передала мне пухлую книжку.

Полистал и поразился. К каждой сцене в альбоме прорисованы в красках все декорации, а на следующей странице расписано подробно, какие нужно использовать материалы, указаны размеры каждого предмета.

— Ты сама рисовала все?

— Нет. Только эскизы. Рисовал мой брат. Отец помог все размеры проставить. Он у меня чертёжник.

— А брата твоего Аркадий зовут?

Я вспомнил того парня из 10 «А» с длинными патлами, одетого, как свободный художник. Он здорово изображал карикатуры на учителей и на меня тоже. Только Марину Валентайн, учительницу французского, нарисовал в виде прекрасной греческой богини, одетой в белоснежную тунику.

— Да. Аркадий. Вы его знаете? — Аня улыбнулась.

— Видел его рисунки. Замечательный художник. Да, о чем это я? Хотел посмотреть одну вещь…

Пролистал альбом, и нашёл эту сцену с арестом Мэкхита. Оказалось, что мысли у нас с Аней шли в одном направлении. Она сделала эскиз не к борделю, это скорее напоминало уютное маленькое кафе.

— Вам не нравится, Олег Николаевич? — чуть смущённо спросила Аня. — Знаете, я почитала пьесу. Но эту сцену я не знала, как изобразить.

— Нет, ты сделала все правильно. Именно так и будем играть. Ксения! Подойди сюда, пожалуйста.

Девушка легко и элегантно сбежала по ступенькам со сцены, оказалась рядом, чуть запыхавшись.

— Ксения, а вот к этой сцене ты какие костюмы придумала? — я развернул к ней лист альбома Ани.

— Сейчас покажу.

Вытащила из своего шикарного дипломата, отделанного под кожу крокодила, альбом и показала мне. И я не удержался от удивлённого возгласа. Девушка тоже хорошо поняла идею, сделала костюмы под национальные немецкие.

— Что? Не верно? — она смущённо убрала со лба упавший завиток, вгляделась в моё лицо.

— Да нет. Наоборот. Все именно так и задумано.

Поразился. Тут меня понимали с полуслова, будто мысли мои читали, а там, во взрослом мире, я все время шёл вопреки всем, натыкаясь на преграды и увеличивая число собственных врагов.

— Так, отлично, — я захлопнул альбом Ани, протянул ей. — Мне все нравится. Ксения, ты молодец. Самое главное все успеть воплотить в жизнь. Давайте прорепетируем эту сцену. Сейчас у нас Света Журавлева, как госпожа Селия Пичем и одна из девушек, Дженни-Малина, которую Селия Пичем решила подкупить. Кто у нас это играет? — я открыл свою записную книжку.

— Это я! — подала голос с первого ряда девушка.

Вскочила и я увидел стройную смуглую девушку с глазами на пол-лица, шапкой коротко постриженных черных кудрявых волос. Одета в коричневое платье, но без чёрного фартука, зато с роскошным ажурным белым воротничком и манжетами, что делало ее похожей на светскую даму, а не школьницу. Но я совершенно не помнил её имени. Заглянул в свой список, увидел имя — Емельянова Екатерина.

Мягкой кошачьей походкой, чуть вращая бёдрами, подошла ко мне и объяснила с улыбкой, приятным, хрипловатым голосом:

— Катя заболела, а я — ее сестра. Я в десятом классе учусь. Емельянова, но Жанна.

Я вспомнил Катю, они действительно похожи, только у младшей — длинные кудрявые иссиня-черные волосы, она заплетала их в толстую косу, но такие же огромные серо-зелёные глаза, изящный абрис лица — все совпало.

— А когда Катя выздоровеет, она собирается играть, или ты?

— Сказала, что я могу играть.

Мне не очень в это верилось, но совсем не оставалось времени уточнять, реально Катя больна и прислала вместо себя сестру, или Жанна просто решила тайком пробраться на репетицию.

— Хорошо, давай на сцену. Начнём репетировать.

— Олег Николаевич, а можно я спою балладу, а не Света? Я её выучила.

— Хорошо. Давай.

Я вернулся на сцену, сел за синтезатор, наиграл мелодию. Жанна подошла к Свете, и они начали играть интермедию.

«Значит, как только вы увидите Мэкки-Ножа, подойдёте к первому попавшемуся констеблю и скажете ему два слова. За это вы получите десять шиллингов», — отчеканила Света-Пичем

«Да где ж мы увидим Мэка?», — склонив голову к плечу, проговорила Жанна с явной насмешкой. «Его же ищут, чтобы арестовать. Ну, не станет же он с нами развлекаться, когда за ним охотятся?»

«Я знаю, что говорю, Дженни!» — надменно отозвалась Света. «Пусть его ищет весь Лондон. Мэкхит не будет отказываться от своих привычек».

Дженни вышла вперёд к краю сцены и сказала не по тексту пьесы:

«Бедный Мэкхит, мне придётся его сдать, раз он не может отказаться от своих привычек».

Возражать я не стал, лишь покачал головой, и провёл по клавишам синтезатора, заиграл мелодию баллады.

Вот дьявол сам, кому ничто не свято,

Мясник, перед которым все — телята.

Нет силы, что такого уняла бы.

Кто ж на него найдёт управу?

Он хочет иль не хочет — он готов.

Таков уж плоти полновластный зов.

И я поразился невероятным оперным бельканто Жанны: бархатный голос, который заворожил с первых нот сочетанием мягкости и крепкого, будто стального стержня в тембре. Мощь и уязвимость. Она сумела придать этой простенькой балладе огромный спектр эмоциональных переживаний.

Когда закончила петь, бросила на меня вопросительный взгляд, а я пару минут сидел, ошарашенный этим выступлением.

— Жанна, ты в музыкальной школе учишься? У тебя оперный голос, большой диапазон.

— Да, учусь, при консерватории, — она дерзко задрала носик. — Три октавы. А вам нравится?

— Нравится. Но как бы тебе сказать, — я не знал, как объяснить девушке, чтобы не обидеть, что в этой пьесе так шикарно петь совершенно не нужно. — В нашей спектакле надо петь попроще.

— Я понимаю. Я могу и проще петь.

Она вдруг пропела одну из музыкальных фраз лихим, высоким голосом, почти фальцетом, словно в подражании крикливости базарных баб.

— Прекрасно. А в джазовой манере сможешь петь? — заинтересовался я.

— В стиле кого? Эллы Фитцджеральд, Билли Холидей? Или мужчин. Синатры, Бинга Кросби, Дина Мартина?

Девушка очень хотела перетянуть внимание на себя. И ей это удалось. Она владела голосом так профессионально, что на этом фоне уже невозможно было бы слушать остальных. Не услышав моего ответа, она спела куплет мягким, обволакивающим теплотой и нежностью голосом в стиле Петти Пейдж.

How much is that doggie in the window?

The one with the waggly tail

How much is that doggie in the window?

I do hope that doggie’s for sale

https://vk.com/audio9536846_114158875_60f917b8c504fe7c1b

Я не удержался и начал подыгрывать ей на синтезаторе, эту песню я очень любил, слушал сотни раз. И пальцы сами по себе касались клавиш.

Наверно, на моем лице отразилось такое восхищение и удивление, что девушка широко и счастливо улыбнулась.

— Жанна, ты молодец, следующий мюзикл для тебя поставим.

И тут же понял, что ляпнул это совершенно зря, не подумав о том, какую бурю ревности это вызовет, на мне скрестились две пары глаз — Ани и Ксении, которые прожигали меня насквозь взглядами.

— Олег Николаевич! Мы ведь должны с вами на фабрику ехать! — выпалила Аня.

— Да, Аня, сейчас одну сцену проиграем и пойдём, — быстро проговорил я. — Обязательно. Жанна, а ты в этой сцене можешь ещё что-нибудь спеть. Придумай сама. У нас ведь не бордель будет, просто кафе.

Всю сцену я изменил, выбросил реплики проституток, какое белье они носят и как соблазняют. Оставил только гадание Дженни и наш дуэт с ней.

— Так, я вхожу, — стал объяснять свои действия. — Тут будет стоять вешалка, куда я должен повесить шляпу, и стол, за который я сяду. За стойкой одна из девушек будет протирать стаканы. Понятно? Жанна, а ты подойдёшь ко мне и будешь гадать по руке.

— Да, понятно, Олег Николаевич, — проворковала она нежным, манящим голосом, от чего на миг охватило жаром.

«Кофе, как всегда!» — сказал я свою реплику, достал из кармана листок бумаги, прочёл: Именем короля капитану Мэкхиту предъявляется обвинение в троекратном… Не буду из-за какой-то чепухи отказываться от своих привычек', — бросил бумагу на пол.

Дженни принесла мне чашечку, поставила на стол, умильно взглянула. Я сделал вид, что пью кофе.

«Да мне руку, Мэк», — сказала Жанна-Дженни. — «Погадаю тебе, я умею здорово гадать».

Взяла мою руку, нежно провела по ладони, будто распрямляя, от чего мурашки пробежали по коже. Но я сумел сказать свою реплику:

«Богатое наследство? Дальняя дорога? Дженни, скажи только хорошее!»

«Нет! Ни наследства, ни дороги! Сплошной мрак и мало любви. И большое коварство женщины»

«Стоп. Относительно мрака и коварства я хотел бы узнать подробности. Например, имя коварной женщины.»

«Оно начинается на „Д“. Когда зазвонят Вестминстерские колокола, тебе придётся очень плохо!»

Пришлось сильно сократить текст пьесы, выбросить несколько персонажей. Во-первых, мы просто не успевали все это отрепетировать. Во-вторых, я просто боялся, что ребята запутаются. Но сейчас я ощущал, что сделал всё правильно. Получалось более драматично и динамично.

— Так, после разговора Дженни уходит. И затем возвращается. Мы споём дуэтом с ней балладу. Жанна, мне придётся сесть за синтезатор, подойди ко мне.

Она кивнула, кажется ей очень нравилось все происходящее на сцене, и то, что теперь всё внимание приковано к ней. И я уже полностью перестал верить в ее слова, что она заменила заболевшую сестру, а не обманом заставила не прийти на репетицию.

Я начал яростно наигрывать мелодию в темпе танго и Жанна спела в джазовом стиле первую строчку:

Дженни: «Ты помнишь дни — забыть ли эти дни?»

Мэкхит: «Ты помнишь дом — он многим был знаком. Там спали днём, а ночью не смыкали глаз»

Дженни: «Шёл дождь, шёл снег, шло время, а клиент не шёл»

А я подхватил:

«Там мы с тобой учились целый год из нежной страсти извлекать доход.»

Я остановился, снял руки с клавиш. Мой внутренний цензор истошно вопил. Сцену-то мы изменили, но текст баллады — нет. Хотя в этом переводе она казалась не такой развратной, но любому человеку не стоило труда догадаться, что речь идёт о сутенёре и проститутке, которые встретились в борделе.

— Что случилось, Олег Николаевич? — воскликнула Жанна. — Тут ещё несколько куплетов. Вы слова забыли?

— Не забыл, Жанна, просто такой текст петь нельзя. Давай мы с тобой первые строчки споем, а потом просто танго станцуем и все.

— О! Я согласна. Давайте! А вы танцевать танго умеете? — взглянула на меня с хитрецой.

— Умею. Немного.

Не стал рассказывать Жанне, что в музыкальной школе приходилось заниматься танцами, а поскольку я там практически был единственным мальчиком, чего я только не танцевал: вальс, танго, румбу, шимми. Ненавидел вальс, все эти медленные па, которые нужно выполнять только так, а не иначе, ступать в нарисованные на полу следы. А танго я обожал, потому что, после того, как изучил базовые движения, дальше никто не мешал импровизировать под зажигательную музыку.

В куче кассет я нашёл запись с музыкой оркестра под руководством Оскара Строка. Я списал ее с миньона, который удосужилась выпустить фирма «Мелодия» в 1973-м году. У композитора была тяжёлая судьба. После войны его музыку объявили легкомысленной, не соответствующей установкам строительства коммунизма. Исполняли, любили, но порой не догадывались, что композитор современный. И лишь в начале 1970-х выпустили сборник с песнями, которые пели Леонид Утёсов, Вадим Трошин, Юрий Гуляев, Шульженко, на второй стороне пять из семи записей — инструментальные. И я решил взять для спектакля одну — «Песню любви». https://vk.com/audio-2001680002_75680002

Жанна очень хорошо поняла, что нужно изобразить. Не старалась двигаться слишком быстро, так что я бы просто отдавил бы ей ноги. Но каждый шаг делала с таким расчётом, чтобы я мог ответить симметрично. Она вела, а я лишь поддерживал её, как в балете. Она — ось, вокруг вращалась Вселенная. Я отзывался едва уловимым импульсом, который передавал через ладони, грудь, соприкасаясь с гибким, стройным телом девушки. И шаги ритмичные, резкие, как удар ножа, я отступаю, она врывается в него, как вспышка пламени. И вот музыка оборвалась, и мы застыли в завершении, тяжело дыша. Жанна бросила на меня оценивающий взгляд, в которой читалось одобрение, и мурашки пробежали по коже. Я прижал ее руку к губам.

И тут услышал громкие аплодисменты. Рядом со сценой, перед первым рядом стоял шофёр директора, Коля, разводя руки в стороны, он с силой сводил вместе, издавая громкие хлопки. А рядом с ним нетерпеливо переминалась с ногу на ногу Аня с альбомом под мышкой. Я как-то не углядел, когда девушка успела убежать. Видно, надоело ей ждать, когда, наконец, переключусь на неё.

Я отпустил Жанну и спрыгнул вниз со сцены.

— Ну чего, Олег Батькович? — сказал Николай. — Собирайся, едем.

— Куда? — не понял я.

— На кудыкину гору, — ухмыльнулся он. — На мебельную фабрику. На Сходню.

— Да, мы собирались туда самим добираться.

— Зачем⁈ Я вас с Аней подброшу. Тут недалеко. И обратно привезу. Арсений Валерьянович приказали. Так что давай — руки в ноги, одевайся и поехали.

Я забрался обратно на сцену, чтобы дать указания.

— Ксения, у меня просьба к тебе, — я взял с синтезатором пьесу, которую сам напечатал на машинке. — Возьмите мой экземпляр и пройдитесь по нему, насколько у вас получится. Это сокращённый вариант. Нам не нужно прямо в точности следовать всем репликами. И вообще пусть будет импровизация, лишь бы в русле всей истории. Сможешь?

В колючем взгляде Ксении ещё бился ревнивый огонёк, но она растаяла, как Снегурочка от любви, когда я взял ее за руку.

— Да, хорошо, Олег Николаевич, — голос Ксении уже звучал так же мягко, как обычно.

— Думаю, часа через два мы с Аней вернёмся и продолжим.

Я вышел на широкое крыльцо школы, вдохнул полной грудью свежий воздух. Февральский день начал сгущаться в сиреневую дымку, запах мокрого снега напомнил, что скоро весна. Нет, ещё холодно, мороз щиплет щеки, но что-то носилось в воздухе, неуловимое ощущение ожидания тепла, весело бегущих по дорогам ручейков, тающих сосулек, яростного солнца, которое золотом плавится в лужах, ярко-зелёных словно покрытых лаком листочков на деревьях.

Я провёл здесь всего две недели, а сколько невероятных событий произошло, будто система, которая забросила сюда, решила выкинуть всю рутину, скуку, оставив лишь невероятные приключения, которые редко кому выпадают, а уж в моей прошлой жизни вообще отсутствовали. Помнил скучные, похожие друг на друга дни, которые медленно и незаметно текли своей чередой. Утром — завтрак, потом занятия, уроки, проверка домашних заданий. А тут, что ни день, или ночь, то скандал с руководством, то посещение секретных распределителей, то роскошный ресторан, где подают мясо из подстреленного высшим руководством кабана. Чудеса. А что будет, когда этот пробный период, который предоставила мне эта компания «Второй шанс», закончится? Я вернусь назад в своё старое тело, и мне придётся заплатить за молодость немаленькую сумму?

За спиной послышались лёгкие шаги. В серо-голубом пальтишке с воротником из крашенного меха кролика, в вязаной голубой шапочке и черных сапожках на невысоком каблуке появилась Аня с портфелем.

— Олег Николаевич, дядя Коля нас во дворе ждёт, — сообщила она.

— Да, пойдём.

Взяла меня под руку, и мы дошли до двора, где наш шофёр очищал большой щёткой снег с капота, с лобового стекла.

— Вот, нападала, зараза, — ворчал он себе под нос.

Снег слетал большими хлопьями, обнажая остов, дизайн которого не менялся десятилетиями. «Газ-24» появился в конце 60-х и с тех пор оставался прежним. Даже в современное время его легко узнаваемый силуэт я различал среди безликих американских, корейских и китайских легковушек. И всегда эта «Волга» в советское время оставалась вожделенной мечтой крупных чиновников, выше только «Чайка», и ЗИМ. Ну или иномарка. Но наблюдая, как бережно Коля очищает лобовое стекло, подумал, что все же Людка права: надо купить тачку. Не «Волгу», конечно, она стоила тысяч семнадцать, а «Жигули», лучше, конечно, в экспортном исполнении, там и движок лучше, и собрана ручным способом и у неё ничего не отваливается. Хотя я тут же представил, что придётся покупать талоны на бензин в гораздо большем количестве, чем для мотоцикла, гоняться за запчастями. Ремонт я надеялся освоить сам. Но как круто самому гонять на машине, а не просить кого-то подбросить.

И тут я обратил внимание, что на лобовом стекле нет дворников. Удивился, почему шофёр их снял. Неужели боялся, что сопрут? Во дворе школы.

— Коля, а дворники где?

— Где-где, в гнезде, — пробурчал Коля. — Сам знаешь где, — бросил косой взгляд на Аню, которая стояла рядом, давая понять, что не хотел говорить матерное слово при девушке.

Забравшись в машину, он вытащил свёрток: металлические спицы с резинками лежали в чистой тряпочке. И Коля аккуратно прикрепил их на место.

Когда мы залезли в салон, Коля включил двигатель, чтобы прогреть, и приятное тепло волнами начало распространяться по салону. Я сбросил шапку, расстегнул полушубок, и Аня тоже сняла свою красиво вывязанную резинкой мохеровую.

— А что, воруют что ли? — все-таки поинтересовался я, вспоминая лихие 90е, когда воровство запчастей с машины стало обыденным делом. Ушлые граждане с помощью двух вантузов даже умудрялись снимать лобовое стекло.

— А то, — отозвался Коля. — Мы тут с Валерьяновичем поехали на совещание, в министерство. Представляешь⁈ — он поднял указательный палец. — Машину поставил на служебную стоянку. Директор ушёл. А я пошёл папиросы себе купить. В здании там такой киоск с шикарными папиросами с сигарным табаком продают. Вернулся. Глядь. Ни дворников. Ни колпаков. Все свистнули. Ух, как директор ругался! Вот с тех пор я от машины-то и не отхожу.

Мы выехали на улицу 9-го мая, проехали мимо моего дома, торцом выходящем на эту улицу. Эту трассу я знал хорошо, она проходила мимо совхозных полей, деревенских домов, ещё не вырубленных садов. И быстро переходила в грунтовку, по которой ехать «Волге» было бы не легко. Но Коля не стал сворачивать на Ленинградку и уверенно вёл машину по узкой извилистой заснеженной дороге. Редкие многоэтажки быстро закончились, сменились на темнеющую стену леса, сквозь которую просвечивала заснеженная пустыня, где я любил ходить на лыжах.

Странное дело, грунтовка, на которой машина постоянно подпрыгивала и качалась вдруг перешла в приличную заасфальтированную дорогу, образовался довольно плотный поток из грузовиков, сзади из кузовов торчали длинные доски с привязанными к ним красными флажками.

— На комбинат повезли, — объяснил шофёр, хотя я и сам это хорошо понимал. — И дорогу вон какую туда сделали шикарную. Новосходненское шоссе.

Конечно, я слышал о мебельной фабрике на Сходне, но всегда считал, что советская мебель — это дрова. Поэтому специально построенная дорога с капитальным покрытием, удивила меня. В голове сразу возникла мысль, что неплохо бы здесь устраивать гонки. Место пустынное, вокруг только деревенские дома, по большей части заброшенные, да совхозные поля. Поток транспорта гораздо меньше, чем на Ленинградке. Да ночью вообще, скорее всего, мёртвое затишье. Красота.

— Да, вижу, что отличное шоссе.

«Волга» стрелой пронеслась по шоссе, свернула на улицу, где по краям потянулись одноэтажные домики, не только деревянные, но и кирпичные, стали попадаться и пятиэтажные панельные коробки. И вдалеке я увидел огромный комплекс из рядов высоких длинных зданий, и гордо возвышающуюся над всем этим великолепием водонапорную башню.

Наконец, мы въехали на территорию фабрики, где за высоким бетонным забором возвышалось пятиэтажное здание.

— Заводская администрация, — сказал шофёр, подъезжая к стоянке, где уже выстроились в ряд несколько «Жигулей», «Волг», и «Раф».

— Не слабо, — не удержался я от возгласа, увидев эту громадину.

Когда вышли из машины и направились к подъезду, прошли мимо доски почёта передовиков производства, поражающей своей монументальностью. Не обычный стенд, за стеклом которого просматривались мутные фото, а массивная, отделанная искусственным мрамором стена, на основании из гранита, под плоским ребристым козырьком. Два ряда по дюжине огромных портретов — мужчин и женщин в парадных костюмах. Чем-то мне это напомнило колумбарий на кладбище. Сверху это пиршество социалистического духа венчали высеченные из камня слова: «Слава труду!».

Если театр начинается с вешалки, то фабрика или завод с проходной. И здесь, на этом комбинате, громадное здание заводской администрации сразу демонстрировало солидность, невероятную важность этого предприятия.

Коля уверенно нас довёл до центрального входа, отделанного плоскими колонами, сверху висел круглый циферблат часов.

— Ну, вот, проходите сами. Ищите этого мастера, а я в машине посижу.

Широкое фойе, слева на стене мозаика из приказов, плакатов по технике безопасности, грамоты, на стенде под стеклом свежий номер «Труда». У самого потолка длинный транспарант с обязательным лозунгом: «Решения XXV съезда КПСС в жизнь!» Справа за длинным канцелярским столом восседала полная вахтерша в синем халате. Черты лица незапоминающиеся, лишь привлекала внимание бородавка с торчащей из неё кустиком черных волос. Женщина строго взглянула на нас из-под очков в тонкой золотистой оправе.

— Куда, товарищи?

— К Петру Яковлевичу Маркелову, — ответил я. — У нас заказ.

— Ваши документы, товарищи.

Когда я выложил паспорт, вахтерша открыла толстый журнал, начала перелистывать, проводить пальцем по строчкам, шевеля губами. И наконец ткнула толстым, искривлённым пальцем в мою фамилию. Тщательно изучила мой паспорт, нашла последнюю фотографию восьмилетней давности. Подняла взгляд на меня, потом на фото. И так несколько раз. У меня начало создаваться впечатление, что мы попали на какой-то сверхсекретный завод, который выпускает как минимум ядерные боеголовки.

— У девушки нет паспорта?

— У меня ещё нет паспорта, — ответила Аня, держа меня под руку. — Я вместе с Олегом Николаевичем, — прижалась ко мне.

Вахтерша ещё раз оглядела нас с ног до головы, сняла трубку черного допотопного аппарата, который стоял рядом с журналом, покрутила диск. Когда в трубке щелкануло, захрипело, важно сказала:

— Тут к Петру Яковлевичу пришли… Олег Туманов и Анна Перфильева. — Ага. Понятно.

Она положил аккуратно трубку на рычаг и взглянула так же высокомерно, будто Апостол, охраняющий врата рая:

— Проходите, товарищи. Выйдите наружу и налево, в цех. Так найдёте мастера.

Она захлопнула свой главбух, и, откинувшись на спинку стула, скрестила пальцы на животе.

Я разочарованно покачал головой, огорчённый тем, что нас здесь даже не встретили. И на кой ляд идти в цех и кого-то искать, когда нам только нужно передать альбом с образцами декораций? Аня, испуганно прижалась ко мне, ободряюще обняв её, мы направились по коридору. Прошли насквозь, и когда вышли наружу, я смог оценить монументальность царства советской мебели во всей красе. За длинными, высотой в трёхэтажный дом, корпусами под плоскими крышами, на огромной территории располагались в несколько рядов одинаково-серые одноэтажные склады, между ними, выпуская клубы черного дыма, сновали грузовики. Одни грузчики в синих спецовках, вытаскивали из кузова доски, тащили на склад. Другие — грузили в фургоны шкафы, диваны, стулья, обвязанные серой бумагой.

В цеху оглушил мерзкий визг циркулярных пил, запах свежераспиленного дерева, промышленного клея, краски, машинного масла, металла. Это чем-то напомнило технические помещения из игры «Портал», когда андроид сбегает из тестовой зоны и перебирается в потайную производственную часть — высокие бетонные стены с широкими окнами в несколько рядов, потолок, который поддерживают колонны квадратного сечения, разделён металлическими панелями с круглыми отверстиями, снизу скользили по направляющим краны с манипуляторами, с потолка, как щупальца доисторического спрута, свисал клубок гофрированных кабелей с большими промышленными магнитами. Потолок пересекали трубы вытяжек. Теснились массивные допотопные станки на чугунных станинах, сбоку высились штабеля панелей. Все грязно-белые шершавые стены увешаны плакатами по технике безопасности, с оборванными уголками, выцветшие. Вряд ли кто-то их вообще когда-нибудь читал. Работники — мужчины в синих спецовках, женщины в синих халатах с платочками на голове,

Несколько сборщиков на вращающейся площадке собирали шкаф. Поставили рядом две стенки, сверху положили верхнюю панель, один из рабочих вложил выдвижной ящик. И вот он безликий, сделанный по ГОСТУ советский шкаф.

— Вы не подскажите, где найти Петра Яковлевича, мастера цеха? — я решил обратиться к одному из сборщиков.

Тот на миг остановился, держа в руках длинную стенку очередного шкафа, поставил на пол и махнул рукой в сторону стены:

— А вон он, у стола. В клетчатой рубашке и брезентовых брюках.

Я проследил взглядом за жестом сборщика и увидел плотного мужчину средних лет, скуластое плохо выбритое лицо, глубоко утопленные маленькие глаза. Он и его собеседник — низкорослый лысоватый мужчина в синем длинном халате о чем-то разговаривали на повышенных тонах, яростно жестикулируя.

Когда мы подошли с Аней, я услышал трёхэтажный мат, на котором изъяснялись оба и бросил взгляд на девушку, но она уже совсем пришла в себя и лишь усмехнулась, услышав нецензурную брань.

Наконец, Маркелов выяснил отношения со своим собеседником и тот, бросив на прощанье злую фразу, развернулся и ушёл.

— Чего надо? — не здороваясь, спросил мужчина.

— У нас заказ, — начал я.

— Когда выполнить?

— Самое позднее к этой пятнице.

Он пробурчал себе что-то под нос, видно выругался, но старался так, чтобы девушка не услышала.

— Вы спятили? Это же на двенадцать персон: три шкафа, два стола, журнальный столик, два дивана, шесть кресел, двенадцать стульев.

— Двенадцать стульев, — перехватил я его фразу. — Это Ильф и Петров, а у нас Брехт.

— Кто? — Маркелов скривился, обернулся к столу, вытащил из ящика большой блокнот, начал перелистывать, потом поднял на меня раздражённый взгляд: — Нет у меня никакого Брехта.

На лице Ани возникла издевательская улыбка, она прикусила губу, чтобы не рассмеяться.

— Брехт — это автор пьесы, которую мы ставим в школе, — объяснил я спокойным тоном, чтобы мастер цеха не услышал там иронии. — К юбилею писателя. С вами договорились, что вы, как шефы нашей 10-й школы города Глушковска, сделаете декорации к спектаклю.

— Тьфу ты, — воскликнул с досадой мужчина. — Так вы не Березкин?

— Я — Туманов Олег Николаевич, классный руководитель. Мы ставим спектакль по Бертольду Брехту «Трехгрошовая опера».

— А-а-а. Да-да-да, вспомнил. Извините, что я не понял сразу. Ну, тогда вам надо не ко мне, а к Валентине. Валентина Наумовна Вишневская, завотделом готовой продукции. Сейчас я вам позову её.

Он махнул кому-то из ближайших сборщиков, худощавый курносый парень с медно-рыжими кудрями, подскочил к нам, услышав пару слов, мгновенно выскочил из цеха. А Маркелов, присев на край стола, сложил руки на груди:

— Так вы, значит, спектакль ставите. Интересно-интересно. У нас тут тоже свой театр есть. Спектакли показывают, и разные артисты приезжают, развлекают. На прошлой неделе Жванецкий приезжал. Я так хохотал, что живот заболел. Любите Жванецкого?

— Да, мне он очень нравится, — ответил я.

— Да, помнишь, на ликеро-водочном заводе? «А теперь послушаем начальника транспортного цеха», — он хохотнул. — Вот же умеет рассмешить.

— Да, умеет, — согласился я.

— А про баржу знаешь?

— Знаю. «Рассказ подрывника», — понял я и повторил текст с паузами, где должны быть матерные слова, подражая говору Жванецкого и жестикулируя: «Идёт баржа… Белая!.. Длинная, как!.. Ромашки!.. Ну просто!.. И тут подрывники суетятся… как… Заложили килограмм по пятьсот тола и тротила…его знает! Провода у них длинные… как… И тут надо было дёрнуть за!.. Ну чтоб… Бть…»

— Во-во! Артист! — Маркелов заржал так, что даже вытащил платок, промокнул уголки глаз. — Маладца, хорошо воспроизвёл. А про Петьку и Василь Иваныча знаешь какой-нибудь анекдот?

— Знаю. Ну вот такой, например, слышал? «Уехал Василь Иваныч в город, звонит Петьке, мол, как дела. Петька отвечает: да все отлично, только бобик сдох. Как сдох? Почему? Да конины обожрался. А где ж столько конины взяли? Да пожар был, на лошади воду возили, загнали, пришлось пристрелить. А пожар-то от чего был? Да, Фурманов курил, окурок бросил, вот штаб занялся. Вот ты все врёшь, Петька, Фурманов же не курит! Да как тут не закуришь, если знамя полка спёрли».

Маркелов слушал внимательно мой монолог, а под конец загоготал, закинув голову назад.

— Говоришь, знамя полка спёрли⁈ Ну маладца!

— А вы, Пётр Яковлевич, все развлекаетесь…

Рядом раздался насмешливый женский голос.

— Ох, извините, Валентина Наумовна, — Маркелов сразу перестал ржать, выпрямился, посуровел лицом. — Вот тут товарищи пришли. Им надо декорация для спектакля. Как его…

— Брехта, — подсказал я, и представился, чуть поклонившись: Олег Николаевич Туманов и Анна Перфильева.

— Да, я помню, — она улыбнулась такой царственной, но в то же время манящей, чувственной улыбкой, что меня дрожь пробрала.

А я мысленно опять выругался, наблюдая, как жадно эта дамочка разглядывает меня. Уже не первой молодости, но следит за собой. Стройная фигура, высокий бюст, из серой шерстяной ткани в ёлочку костюм, под ней шёлковая блузка — не броский, но сшитый явно из дорогой, импортной ткани у личной портнихи. Едва заметный макияж, который многие мужики воспринимают за естественную красоту, что есть чепуха. «Естественной» женщина выглядит только после бани, да и то некоторые умудряются наносить себе тату, подчёркивающую глаза и контур губ.

— Ну я пойду, Валентина Наумовна, — пробормотал Маркелов и мгновенно исчез.

И я его обнаружил уже среди сборщиков, где он что-то горячо им вещал, яростно жестикулируя.

— Так что, Олег Николаевич, вы хотели заказать? Мебельный гарнитур? Шифоньер? Или диван? —спросила Вишневская.

— Вы знаете, Валентина Наумовна, нам нужны декорации для спектакля. Но вот я посмотрел вашу продукцию. Не хочу обижать, но боюсь, ваш комбинат наш заказ не сможет выполнить.

— Почему? — она не обиделась, лишь улыбнулась ещё более обворожительно, и в то же время с иронией.

— Ну, у вас тут поточная продукция, шкафы, стулья, — не стал добавлять: «унылое советское дерьмо, которое в магазинах никто не берет». — А нам надо под старину, резные спинки у стульев, клавесин.

— Вы зря думаете, что мы не сможем. Есть у вас какие-то наброски?

Аня, поджав напряженно губы, побледнела, но передала свой альбом женщине.

— О! Как все хорошо сделано! — воскликнула Вишневская, лишь пролистнув несколько страниц. — И размеры все проставлены. Это просто замечательно. Какая у вас умная ученица. Но мы можем это сделать. Давайте я вам покажу.

Валентина, захватив с вешалки у входа короткую шубку из рыжеватого с золотистым оттенком каракуля, накинула сверху, и мы вышли из корпуса сборочного цеха. Уже стемнело и по всей территория зажглись мощные прожектора, залившие все пространство ослепительно-ярким светом. Но работа не прекращалась ни на минуту. Мы прошли мимо нескольких рядов складов, где суетились грузчики, загружая очередную порцию «советских дров». Мимо, стуча на стыках рельс, по узкоколейке проехала загруженная доверху автоматическая вагонетка. Я рассматривал всю эту суету и удивлялся: огромный комплекс, который выпускал мебель, отечественную, а люди бегали за импортной — болгарскими, югославскими, румынскими гарнитурами. Когда бывал в мебельных магазинах, обходил стороной этих советских уродцев, которые даже в рекламе выглядели уныло.

Валентина довела нас до корпуса, длинного, высотой с трёхэтажный дом, с плоской крышей, но стоящем на отшибе. На входе нас поджидал здоровенный мужик, смахивающий массивной фигурой и длинными руками на гориллу, переодетую в форму охранника. Увидев Вишневскую, он сумел растянуть губастый рот в доброжелательную ухмылку и пропустил нас, не спрашивая документы.

В этом цеху оказалось чище, светлее из-за встроенных в потолок длинных люминесцентных ламп. Дышалось свободнее и приятней, мерно гудели вентиляторы. Рядами выстроились современные станки с экранчиками, рабочие не только в белых халатах, но и в профессиональных респираторах с пластиковыми экранами, защищающих лицо. И в воздухе разливался приятный запах дорогого лака. На крутящемся стенде я обнаружил не до конца собранный корпус изящного, из резного дуба, трёхстворчатого гардероба. Рядом стоял, выкрашенный под тёмное дерево, сервант с витражными стёклами, витыми латунными ручками, диван с изогнутой в виде лиры резной спинкой, мягкие широкие кресла, обитые кожей. И несколько стульев: гнутые ножки, овальные высокие спинки, украшенных резьбой с большим количеством завитков, плавных линий, обивка, вышитая золотыми лилиями.

— Ну как, Олег Николаевич? — спросила Вишневская, проведя нежно рукой по спинке стула. — Стиль Людовика XIV.

— Короля-солнце? Классицизм и барокко, — уточнил я, и удостоился одобрительной улыбки. — Знаете, Валентина Наумовна, я никогда не видел подобной мебели в магазинах.

Хотя, я врал. Конечно, в современное время подобная мебель не была ни дефицитом, ни редкостью. Стоила она, конечно, офигенно дорого, но я, ценивший только удобство и комфорт, относился к такому вычурному дизайну абсолютно равнодушно.

— Разумеется, это же делается по личному заказу, — объяснила она, хотя я понял это сам.

Интересно, для кого конкретно делалась подобная роскошь? Для какого-то партийного номенклатурщика высокого полёта, что получил элитное жилье где-нибудь на Кутузовском проспекте, или она предназначалась для «короля Филиппа», который выполнял заказ владельца большого дома из «кузницы, житницы, здравницы» — солнечной Грузии, богатой фруктами и теми, кто их продавал.

— Я очень впечатлён красотой этой мебели. Но знаете, Валентина Наумовна, наша школа не в состоянии оплатить всю эту роскошь. Да нам и не нужен целый гарнитур. Нужны отдельные предметы мебели, и лучше всего разномастные. Стулья и все остальное по пьесе бандиты притаскивают из разных домов. Крадут. Поэтому они должны быть совершенно разными по стилю, эпохе. Может быть, у вас найдётся какой-то брак. Это ведь декорации, на них будут смотреть издалека, так что идеальных линий не нужно.

— Я понимаю, Олег Николаевич, — она нежно сжала мне предплечье, и в голосе появилась такая заботливость, что мне стало совсем неуютно. — Мы обязательно найдём для вас все, что нужно.

Она вновь взяла альбом Ани, пролистала его более внимательно, потом подняла взгляд на меня и уже серьёзно сказала:

— Думаю, к вечеру завтрашнего дня управимся. Привезём после обеда.

— Это было бы здорово.

— А вот это? Виселица настоящая? — она ткнула пальчиком с розовым лаком в картинку, где на последней странице был изображён эшафот и столб с перекрестьем со свисающей петлёй. — Из чего сделать брус? Из сосны, бука, дуба? Брус должен выдержать вес человека? — спросила она так серьёзно, что на миг я представил себя, болтающимся в петле, и мурашки пробежали по коже, ослабели ноги. — В эшафоте делать люк?

— Нет. Что вы, Валентина Наумовна! Не нужно! Главного героя в пьесе приговорят к смертной казни. Через повешенье. Но простят. Так что виселица только имитация.

— Тогда проблем никаких. Клавесин вы хотите с начинкой или только корпус?

— Только корпус. Он будет выполнять роль стола.И напольные часы тоже без всякого механизма. Школа все оплатит.

— Не стоит. Наш комбинат взял шефство над вашей школой. Мы сделаем вам все бесплатно. Тем более, что здесь действительно нет ничего сложного.

— Вы так хорошо разбираетесь в методике повешенья, — сказал я. — Как будто на своём комбинате, только и делаете эшафоты и виселицы по заказу.

Вишневская улыбнулась, но как-то невесело:

— Я просто люблю читать исторические романы.

После того, как мы обсудили все детали нашего заказа, Валентина пригласила нас поужинать, и место это, куда она привела нас, больше напоминало ресторан средней руки, чем столовую. Деревянные резные столики под старину, диванчики, обшитые бордовой кожей. Ни линии раздачи, ни даже окошка, как в нашей школьной столовой для учителей. На стенах не плакаты о строительстве коммунизма, а репродукции картин, изображающих пейзажи: высокие корабельные сосны, побережье, парусники. Когда вместе с Аней мы расположились на одном из диванчиков, к нам подошла официантка в коротком темно-синем приталенном платье, кружевном переднике и закреплённой в волосах маленькой косынки. Выложила передо мной меню. И я поразился разнообразию блюд, несколько видов супов: молочный, гороховый, окрошка, томатный. Но, к сожалению, борща, я не увидел, пришлось заказать куриный бульон с клёцками. Зато обнаружился шашлык из баранины, отбивная, голубцы, омлет, грибы, фаршированные сыром. Конечно, от шашлыка я не отказался. Аня так растерялась, увидев это роскошное пиршество, что заказала лишь овощной салат и компот. Пришлось уговорить её взять голубцы и язык в сметане. На столе вместо хлеба в пластиковых корзинках, на блюдах лежали бутерброды с красной икрой, рыбой, шпротами.

Мне принесли в маленькой фарфоровой чашечке эспрессо, невероятно ароматный и терпкий. И теперь я наслаждался его вкусом, беседуя с новой знакомой.

— Но в исторических романах о Франции, — возразил я. — Насколько помню казнили или мечом, топором, или колесовали. Вешали в основном в Англии.

— Я вижу, вы тоже хорошо осведомлены о разных видах казни, — улыбнулась Вишневская.

— Ну, я тоже читал исторические романы и документальную прозу.

— А сейчас не читаете?

— Времени нет. Надо к урокам готовиться. И я не только учитель, но и классный руководитель. Вот сейчас мюзикл по «Трехгрошовой опере» ставим.

— Когда я сказала о виселице, вы даже побледнели, Олег Николаевич, вы что играете главную роль? Мэкки-ножа?

— Да, пришлось.

— Вы ещё и поёте? Вы учитель пения?

— Нет, я учитель физики и астрономии. А петь в этой «опере нищих» особенно хорошо не нужно, — объяснил я.

— Олег Николаевич очень хорошо поёт, — вмешалась Аня. — Играет на разных инструментах. И танцует. Вот.

— Аня, да ладно тебе хвалить меня, — слова девушки заставили меня смутиться, загорелись кончики ушей.

— Сколько у вас талантов. Вы просто мастер на все руки, — в голосе Валентины я почему-то услышал не восхищение, а печаль, что удивило меня. — А я совсем не понимала физику. Не любила её. Таких, как я, наверно, вы презираете?

— Нет, зачем? Если ученик не хочет учить физику, пусть не учит. Заставлять не буду. Просто постараюсь увлечь. Как и астрономией. Я астрофизик по образованию.

— Астрофизик? А что это за наука?

— Она изучает звезды, созвездия, квазары с помощью физических приборов, спектрометров, радиотелескопов. Когда я был пацаном, удалось попасть в Пулковскую обсерваторию и там я увидел небо, живое звёздное небо. И это определило мой путь.

— Квазары? А что это такое?

— Это черные дыры, которые поглотили столько материи, то бишь сожрали столько звёзд, планет, может быть, целые галактики, что объелись и начали извергать яркие джеты — лучи этой материи. Они могут простираться на сотни тысяч световых лет.

По выражению лица, я увидел, она не поняла моего объяснения:

— И что вам даёт это знание? Есть квазары или нет, как это влияет на вашу жизнь?

— Ну как сказать, Валентина Наумовна…

— Давайте просто Валентина, — она положила свою руку на мою, сжала. — Иначе я ощущаю себя такой старой…

— Хорошо, Валентина. Так вот. Может быть, человечество — единственная разумная раса во Вселенной. Для чего нас создали? Чтобы мы познали Вселенную, хотя бы часть её. Любопытство — одна из наших важных черт.

— Какой вы романтик. А мой муж такой скучный человек.

— Ну, вы наверно, его за что-то любили, если вышли замуж?

— Любила. Он казался мне таким прагматичным, реалистом. Не фантазёром, он чётко знал, чего хочет и шёл к этой цели.

— Это прекрасно.

— Ничего прекрасного, — холодно обронила она. — Я просто поняла со временем, что его цель — выделиться из всех. Он делает все только ради престижа, ради того, чтобы его заметили. Он должен иметь все самое модное, лучшее, чтобы похвастаться этим перед другими. Он решил купить не просто «Волгу», а какую-то особую, с улучшенным двигателем. Очень долго её добивался. А потом узнал, что у его приятеля есть иностранная машина. И теперь он ночами не спит, думает, как её достать.

Подумал, что сам бы не отказался от «Волги Газ-2424» с движком от «Чайки», усиленной подвеской, гидроусилителем руля. Такие действительно делали для чекистов, для слежки за иностранцами. Но достать такую машину без блата на самом высшем уровне немыслимо. Иномарка — это мечта любого советского автолюбителя. Но рассказывать об этом Валентине я не стал. Не хотел портить о себе впечатление. Она, видно, решила, что я идеал, и являются полностью противоположностью её мужу.

— А какая у вас цель? — решил перевести разговор на другую тему.

— А я… Я выращиваю цветы, розы. Хочу вывести новый сорт. Глупо, да?

— Нет, почему? Прекрасная цель. Но очень сложная. Мне нравятся живые цветы.

Этот разговор затягивал, мог продолжаться долго, но я взглянул на часы и мысленно выругался. Ребята там меня ждут, а мы прохлаждаемся в заводском ресторане для особо важных персон.

— Извините, Валентина, нам надо ехать. Благодаря за вкусный обед. Сколько с нас? — я достал портмоне, вытащил четвертак.

— Ну, что вы, Олег Николаевич, это все для гостей, — улыбнулась женщина.

Но я выложил купюру на стол, подошёл к ней. Она привстала, подала руку с длинными пальцами, на безымянном — толстый ободок обручального кольца из красного золота, и рядом совсем тонкого с блестящими камешками. Не стал пожимать, а прикоснулся губами. Когда выпрямился, увидел ею ошеломлённый и в то же время странно-огорчённый взгляд, будто она страдала из-за того, что потеряла нечто важное.

— Олег Николаевич! — она задержала меня за рукав, нервно схватив мой четвертак со стола, всунула в карман моего пиджака. — Обещайте, что покажите ваш спектакль в нашем ДК. Мы же ваши шефы, плюс наши декорации, это будет нам, как реклама. Пригласим гостей. Важных. Из горкома.

— Ну, если ваше руководство согласиться, мы обязательно покажем. Главное сейчас довести до премьеры.

Мы ушли с Аней, и долго казалось, что ощущаю между лопаток зуд от взгляда этой женщины.

Коля дрых в машине, запрокинув голову на спинку кресла, из уголка рта свисала струйка слюны, а рядом с окном на заснеженном тротуаре скопилась горка бычков от папирос, но видно из дешёвых. И в салоне стоял устойчивое, тошнотворное амбре, от которого я с непривычки закашлялся.

Когда я открыл дверь, помог Ане забраться на заднее сидение и сел рядом, наш водила проснулся, потянулся так, что хрустнули позвонки и поинтересовался:

— А? Ну как все заказали?

— Да. Обещали все сделать.

— А эта женщина, Валентина, в вас влюбилась, — с детской непосредственностью выпалила Аня.

Коля обернулся на нас, взгляд стал каким-то масленым, на лице расплылась похотливая и в то же время завистливая ухмылка.

— Аня, не говори глупостей.

— Почему глупостей? Это сразу было видно. В вас все влюбляются.

— Меня это совсем не радует.

— Почему? — протянула она. — Это же так здорово!

— Потому что я не могу всем ответить взаимностью. И не хочу, чтобы из-за меня страдали.

— А мы не страдаем! — она схватила меня за руку, прижалась. — Мы все очень счастливы.

— Коля, поехали, — продолжать этот разговор не хотелось.

Колян хмыкнул, причмокнул губами, но повернулся и повернул ключ в замке зажигания. Мотор заурчал, прошла вибрация по салону. И пару минут мы уже неслись по улице, обгоняя грузовики с прицепами, пыхтящие автобусы, пока полупустые — рабочий день ещё не закончился. Зажглись уличные фонари, подсветив призрачно-голубоватым светом заснеженную дорогу, тротуары, по которым шли мутно-чернеющие прохожие.

Выехали опять на Новосходненское шоссе, теперь выглядевшее как туннель, пробитый в скальной породе: густая лесная поросль сливалась с сине-чёрным беззвёздным небом.

Аня задремала, опустив голову, меня радовало, что она молчит, а не пытается рассказать нашему водиле, как мы ходили в секретный цех комбината и видели там элитную мебель. Или о том, как в меня влюбляются женщины.

Когда мы подъезжали к первым домам на улице 9-го мая, я предложил:

— Коля, давай ты Аню домой отвезёшь, а я сам на автобусе доберусь?

— Нет, Олег Николаевич, я хочу с вами, я вернусь в школу! — стала горячо возражать Аня.

— Да, я сейчас вернусь в школу, и всех по домам разгоню. Зачем тебе-то ехать?

— Я хочу рассказать, как мы ездили на комбинат. Ведь интересно же.

— Ты это и потом можешь рассказать.

— Я теперь вам не нужна, — она надула губки. — В спектакле не участвую. Теперь хотите избавиться от меня.

— Аня, да не избавиться. А просто, чтобы ты домой отправилась, отдохнула. Устала ведь?

— Нет! — упрямо возразила. — Поеду с вами!

— Хорошо. Только при одном условии. Ты будешь молчать обо всем, что видела на комбинате. В об этой Валентине Наумовне, столовой и цехе, где была та роскошная мебель. Согласна?

Аня сразу скуксилась, бросила на меня расстроенный взгляд, но кивнула, отвернулась к окну. Видно, я испортил её всю малину. Я не мог быть уверен, что она сдержит своё обещание. Но приказать молчать я ей не мог. Не в моих это было силах.

Я замолчал, и мы в полной тишине промчались по улице, свернули на Парковую и въехали во двор. Я помог Ане выбраться из машины, и она с удовольствием восприняла мою помощь. И отправились в школу. Шумная ватага разновозрастных учеников едва не сбила нас с ног, выбегая из дверей школы, размахивая портфелями, словно дикие звери, сломавшие клетки и вырвавшиеся на свободу.

В актовом зале шла репетиция — услышал это издалека. И не под руководством Ксении. Я узнал этот хорошо поставленный, профессиональный голос, чеканящий слова. Мужской голос.

Остановившись на пороге зала, понаблюдал за происходящим на сцене. В окружении ребят я увидел Брутцера. Он сдержанно жестикулировал, давая указания. Буря, которая поднялась в моей душе, рвалась наружу, мне захотелось вскочить на сцену, схватить режиссёра за шиворот и выкинуть вон из зала, но тут же постарался погасить своё страстное желание. Наверняка, этот мудак сказал моим питомцам, что это я предложил продолжить репетицию под руководством профессионала.

— А, Олег Николаевич вернулись! — Брутцер развернулся и широко, торжествуя победу, улыбнулся.

Я направился к сцене, запрыгнул, оказавшись рядом. Колотилось сердце, отзываясь болью в груди и висках. Стало трудно дышать, перехватило дыхание, но я старался изо всех сдержаться.

— А мы вот прошли уже все сцены, кроме ваших. Может начать теперь и с вами репетицию. Не возражаете? — он протянул мне руку, которую я без удовольствия пожал. — Вы довольно неплохо сократили текст пьесы. Ну и для некоторых зонгов не хватило фонограммы. Но Гена нам помог, наиграл на гитаре нужные мелодии.

— Я не успел всю музыку записать к зонгам, — еле сдерживая раздражение, объяснил я. — После репетиции продолжу записывать.

— А как у вас с декорациями? Заказали? — к нам подошла Ксения, сразу переключившись на меня.

— Да! Да! Так здорово все получилось! — воскликнула Аня. — Нас так хорошо встретили. Все обещали сделать!

Аня уже открыла рот, и я чувствовал, из неё рвётся желание рассказать дальше, как меня охмуряла дама из отдела готовой продукции, как мы ужинали в шикарной столовой, но увидев мой злой взгляд, она осеклась, смущённо улыбнулась.

Я прошёлся по сцене, развернувшись на каблуках, дошёл до окна, сложив руки на груди, оглядел всю компанию. Возникла та театральная пауза, которую Джулия Ламберт из романа Моэма «Театр» всегда советовала тянуть настолько долго, насколько это возможно. Но сделать это мне не удалось.

— Олег Николаевич! — подал голос Брутцер, сделал пару шагов и оказался напротив меня. — У меня есть предложение. Давайте мы сократим ещё текст пьесы. И соединим два ареста Мэкхита в один. Как вам это предложение?

Мне хотелось отказаться наотрез, наорать на режиссёра так, чтобы он обиделся и ушёл. Но я не мог этого сделать. Предложение Брутцера было очень логичным. Я и сам хотел это сделать. Только не успел.

— Да, я думаю, это верное решение, — холодно согласился я. — Эти два ареста хороши на профессиональной сцене, у нас в самодеятельности надо сделать покороче.

— Это будет острее, динамичней и трагичней, — продолжил Брутцер, ему очень хотелось, чтобы последнее слово оставалось за ним. — Давайте попробуем, — он вытащил из кармана свёрнутый трубочкой текст пьесы. — Начнём со сцены ареста Мэкхита. Вы помните, Олег Николаевич, как это происходило?

— Я помню весь текст пьесы, у меня феноменальная память. Я запоминаю любой текст с первого раза.

— Отлично. Тогда все по местам, — он хлопнул в ладоши. — Света Журавлева — Селия Пичем, полицейские — Тёма Фролов и Вова Глебов. Жанна, прошу вас к Олегу Николаевичу подойти.

Я поразился, насколько хорошо Брутцер за эти пару часов выучил, кто кого играет. И как расставить всех на сцене. Ревность зло куснула меня в сердце. Но я подчинился. Не выгонять же теперь этого урода, только, потому что он пробрался в нашу постановку тайком. Но может быть так, я смогу выяснить, ради чего он все это затеял?

Жанна подошла ко мне, нежно улыбнувшись, положила мне руки на плечи.

— Сделайте несколько движений, — дал указания Брутцер.

От его слов я весь передёрнулся, но послушно мы сделали пару шагов. И я тут же уткнулся в грудь Витьки Тихонова, игравшего роль Смита, он с хитрой улыбочкой помахал перед моим носом двумя кольцами, скреплёнными цепочкой — имитацией наручников.

«Неужели до сих пор не сделали второго выхода из этого свинарника?» — произнёс я свою реплику, вложив в эти слова всю злость к Брутцеру. И бросился бежать в сторону скамейки, за которой меня поджидала Света Журавлева в роли Селии Пичем. И остановился.

— Тут у нас будет часть стены с окном, через которое мне придётся прыгать.

— Да, я помню, Олег Николаевич! — воскликнула Аня. — Я это включила в декорации!

Я остановился около Светы и двух парней, которые стояли за её спиной, изображавших констеблей

«Добрый день, сударыня!» — произнёс я свою реплику, как можно вежливей.

Света-Селия Пичем с невероятной издёвкой в голосе ответила: «Ах, дорогой наш господин Мэкхит! Мой муж утверждает, что многие герои мировой истории спотыкались на этом пороге! Вам придётся расстаться с вашей очаровательной партнёршей. Эй, констебли, отведите-ка этого господина на его новую квартиру».

— Ну, что ж, неплохо, неплохо, — подёргав себя за подбородок, задумчиво обронил Брутцер. — Теперь надо продумать сцену в тюрьме. Какие реплики выбросить.

— Всё очень просто, — я взял с синтезатора свой экземпляр пьесы. — Выбрасываем все, что касается разговора Пичема и Брауна о демонстрации нищих. Оставляем только прощание Люси и Полли с Мэкхитом в тюрьме.

— Да-да, я понимаю. Но знаете, Олег Николаевич, о чем я ещё подумал. Может быть нам отрезать финал?

— Как это отрезать? В каком смысле? — не понял я.

— Убрать королевского вестника. И помилование Мэкхита. Всё это лишено логики, на мой взгляд. Будет лучше, если Мэкхита действительно повесят.

Меня прошиб озноб, и мурашки пробежали по спине, по икрам.

— Это как понимать?

— Мы сделаем так, — Брутцер, подперев подбородок рукой, прошёлся по сцене, остановился в центре. — Мэкхита отведут на эшафот. Потом занавес закроется. Забьют барабаны. Потом будет стук, как бы открылся люк, куда сбрасывают тело повешенного. Затем занавес откроется и Мэкхит будет лежать в гробу. К нему в чёрных платьях подойдут Люси и Полли, его вдовы, будут его притворно оплакивать. Затем они встанут, возьмутся за руки и споют весёлую песенку.

Я уставился на Брутцера с отвисшей челюстью.

— Я не собираюсь лежать в гробу! — воскликнул я. — И вообще не понимаю, зачем эти изменения?

— Потому что мы покажем, что зло должно быть наказано. Бандит получил по заслугам за все свои преступления. А чем вас не устраивает гроб? Это же просто спектакль, шоу. Или вы суеверны, как актёр? Но откуда в вас это? Вы же учитель физики! Ни в какую чертовщину верить не должны.

— Да какая разница верю я или нет! Мне это неприятно! Вот и все. И потом гроб мы не заказывали, как декорацию.

— Да, господи, сделать это плёвое дело, — махнул рукой Брутцер. — Сколотить ящик, покрасить чёрной краской. Внутрь положить какую-то ткань, плоскую подушку.

— Да не хочу я умирать! — разозлился я.

— Олег Николаевич, но вы так молоды. Куда вам умирать? Что вас так пугает?

Действительно, что? Не мог же я сказать, что внутри моего молодого тела живёт немощный старик, который страшно боится смерти. Перед мысленным взором вдруг вспыхнули картинки с фойе компании «Второй шанс», которая перенесла моё сознание сюда, капсула времени, где хранится моё старое тело.

Что-то захлестнуло шею, словно верёвочная петля виселицы начала душить, как анаконда, давить на кадык, дыхание перехватило, в глазах стало медленно темнеть, как бывает, когда перед началом спектакля гасят свет в зрительном зале. Сверкнули молниями ярко-белые вспышки, заиграли всеми цветами спектра. И последним, что я услышал, отчаянный крик Ксении: «Олег Николаевич! Что с вами⁈»

Кромешная тьма, только яркие вспышки в глазах. Но потом зрение прояснилось, дымка растаяла, начал различать стены вокруг. Хотя что толку? Кроме того, что они явно сделаны из грубого серого камня, ничего не смог узреть. И тут перед глазами распух и взорвался огромный шар, ослепив меня на мгновение. А когда глаза привыкли, понял, что стою в круге света, в зале без окон и дверей, с высоким сводчатым потолком.

За длинным столом, покрытым тёмно-зелёным сукном восседало три человекообразных фигуры в балахонах, головы закрыты капюшонами. Впрочем, под капюшонами могла быть пустота, как с «безголовыми монахами» из сериала «Доктор Кто».

— Туманов, Олег Николаевич, 1945-го года рождения, — услышал я голос, гулким эхом, отражавшимся от стен, — Клиент компании «Второй шанс». Сознание из 2025 года перенесено в 1978-й.

— Это вопрос или констатация факта? — поинтересовался я с насмешкой. — К чему этот маскарад? Что вы вырядились, как средневековые судии?

— Мы не вырядились, — ответил голос второго «судьи». — Это ваше сознание породило такую фантазию.

— Прекрасно. Ну хорошо. И что дальше? Вы эти как их? Комиссары Времени? В прошлый раз была одна штука. Теперь целых три?

— Мы хотим сообщить, что компания «Второй шанс» ликвидирована.

— А тела куда делись? Вы их уничтожили?

Почему-то я совершенно не испытывал страха, лишь раздражение, что меня вырвали с репетиции.

— Пока они конфискованы, и снабжаются всем необходимым для поддержания жизнедеятельности. Всех клиентов компании мы ставим перед выбором: или вы возвращаетесь в свои тела и в своё время. Или остаётесь в том времени, куда вас перенесли технологии этой компании.

— А что мне грозит, если я останусь в своём прошлом? Мне здесь комфортно. Зачем возвращаться в старое тело?

— Ткань пространства-времени старается избавиться от чужеродного объекта. Такого, как вы. Вы — вирус, болезнь, которую нужно вылечить. Пребывание в вашем прошлом будет кратковременным. Если вы погибнете, когда ваше старое тело будет уже уничтожено, вы исчезнете навсегда.

— Интересно. А вот сознание, которое было в этом теле, оно куда делось?

— Оно подавлено вашим сознанием. Оно спит.

— Значит, если я погибну, то это будет смертью двух человек? Правильно? Вас не смущает, что вы станете палачами двух невинных людей?

— Нас ничего не смущает. Ткань пространства-времени нам не подвластна, она выполняет свои функции так, как считает нужным.

— Надо же, пространство, которое само знает, что делать. А вы-то ему зачем?

— Не отвлекайтесь, Туманов, — теперь голос подал третий «судья», и, кажется, он звучал, как женский, почему-то напомнивший карканье этой вороны Ратмиры Витольдовны. — Вам даётся выбор: вернуться в старое тело, или остаться на очень короткое время в прошлом в вашей молодости.

— Я должен прямо сейчас решить, или вы дадите мне отсрочку?

— Зачем вам отсрочка? — прогремел глава этих ряженных. — Решайте сейчас.

— Не знаю. Не могу решить.

«Решайте! Решайте сейчас!» — повторили они хором.

Но голоса стали угасать, становиться все тише, тише, пока не затихли совсем. И тьма расползлась рванными лохмотьями, сквозь неё, словно на фотобумаге в кювете с проявителем, проступили очертания сцены, синтезатора, и людей вокруг меня.

Ксения стояла рядом на коленях с платком, от которого мерзко пахло нашатырём. Я чихнул и попытался встать. Девушка сразу протянула руку, на которую я машинально опёрся. Поначалу тело не слушалось, словно ватное, лишённое нервов, по которым мозг отправлял сигналы. Через пару секунд я уже пришёл в себя, отряхнул штаны от пыли.

— Все нормально. Душно здесь, — попытался объяснить, почему грохнулся в обморок, как барышня на балу из-за тесного корсета.

Лицо Брутцера поначалу ничего не выражало, будто у андроида выключили все эмоции. Но через мгновение сменилось на растерянность, и даже страх — обычные человеческие чувства.

— Олег Николаевич, я не думал, что на вас так повлияет моё предложение, — голос у него дрожал. — На этом давайте закончим репетиции…

— Я в норме, — спокойно сказал я. — Репетиции надо продолжить. Времени мало. Арест сыграли. Теперь сцена в тюрьме. Кто у нас играет? Смит — Витя Тихонов, Люси — Люда Еремеева, и Полли, — я бросил взгляд на Ксению, которая была так бледна и напугана, что казалось, сама грохнется в обморок. — Ксения Добровольская.

Я огляделся, подумав, где лучше поставить клетку, чтобы все можно было увидеть из зала.

— Ребята, поставьте две скамейки под прямым углом. Условная камера. Потом заменим на решётку. Так, а где у нас Люда? Что-то я её не вижу. Она что на репетиции не ходит?

Все почему-то начали отводить глаза и мяться, словно боялись открыть правду.

— Ну, говорил ведь — кто будет отлынивать от репетиций, выгоню к чёртовой матери!

— Олег Николаевич! — громко выкрикнула Аня, выбежала на сцену. — Давайте я буду Люси играть?

Аня — худенькая девочка в мешковатой одежде не производила впечатление красотки, а Люси должна была быть именно такой.

— Аня, надо тебе текст учить тогда, — я вяло попытался возразить.

— А я весь текст выучила, пока эскизы делала. Я всю пьесу читала много-много раз. Ну возьмите меня, пожалуйста, — она умоляюще сложила руки, взглянула с такой надеждой на меня, что отказаться от помощи девушки я уже не мог.

— Хорошо, давай.

Я схватил стул и установил за скамейками, поставленными под прямым углом. Сел, сложив руки на груди, постарался придать лицу выражение насмешки. Подошёл Витька Тихонов, который играл тюремщика и именем Смит. В руках у него звенела цепь с двумя металлическими кольцами.

— Витя, мы играем второй арест Мэкхита. Он уже закован в кандалы. Так что наручники тут уже не нужны. Текст помнишь?

— Ага.

— Ну давай, — я бросил взгляд на Брутцера, который не вмешивался и не пытался дать указания, лишь пристально наблюдал. — Твой разговор с констеблем. Тема, иди сюда.

Артём Фролов, который играл констебля, высокий, коротко стриженный парень с квадратным лицом, оказался рядом, состроив хмурую тупую рожу. Вместе с Виктором они стали обсуждать тот интересный факт, что весь народ вместо того, чтобы смотреть на коронацию, хлынет сюда, чтобы полюбоваться на казнь знаменитого бандита.

«Эй, Смит, сколько времени?», — подал я свою реплику, будто стараясь прервать неприятный мне диалог.

«Ты что ослеп? Вон часы. Четыре минуты шестого», — отозвался Виктор-Смит с презрительной миной.

«Слушай, Смит, у меня есть предложение к тебе», — сказал я театральным шёпотом. — «Нет, я не хочу тебя подкупить. Если бы хотел, то подкупил бы. Но для этого тебя нужно обеспечить на всю жизнь. Так? О какой сумме ты мечтаешь?»

«Тысячи фунтов мне бы хватило» — ответил Смит.

«Это хорошие деньги. Но я подумаю, могу ли я их достать.»

«Для этого надо быть очень богатым.»

«Конечно! Ах, господа, куда теперь мне деться? Могу ли я такой быть жизни рад? Я истину одну усвоил с детства: 'Лишь тот живёт приятно, кто богат!»

Я подскочил к синтезатору, нашёл кассету с мелодией, и когда она полилась из кассетника, вышел на край сцены и спел:

Твердят, что на земле всего прекрасней

Жизнь мудреца, что пустота в желудке

И холод в доме — это предрассудки.

Оставьте про себя такие басни!

Кто хочет жизнью тешиться простой,

Пусть тешится. Увольте лишь меня.

Нигде, нигде на свете даже дня

Нельзя прожить на пище на такой.

Одной свободе разве будешь рад?

Лишь тот живёт приятно, кто богат.

После этого решил вернуться в импровизированную тюрьму, но Брутцер загородил мне дорогу.

— Что, Эдуард Константинович? Плохо я спел? Что у вас такое недовольное лицо? Я — непрофессиональный певец, пою, как умею.

— Я разве сказал, что вы плохо поёте? — он удивлённо воззрился на меня после этой бурной тирады. — Голос у вас певческий, и владеете им на приличном уровне. Я просто хотел сказать о самой музыке.

— А что не так с музыкой? Я её по клавиру записал. Вон у меня книжка лежит. Купил в книжном магазине.

Я врал, конечно, купил я этот роскошный альбом в отделе 200-й секции ГУМа. И предназначен он был явно иностранцам, поскольку половина текстов была на немецком.

— В книжном говорите? — у него удивлённо взлетела вверх бровь.

Он подошёл к синтезатору, взял клавир, полистал и положил обратно.

— Олег Николаевич, в книжном, обычном, вы такое купить бы не могли. Это же издательство «Эдицион», напечатано в Лейпциге, мелованная бумага, суперобложка, отличная печать. Вам кто-то из ГДР это привёз?

— Ну какое на хрен это имеет значение? — я опять начал злиться. — Скажите, что не так⁈ Хорошо, я приобрёл эту книгу в 200-й секции ГУМа. Мне дали пропуск, чтобы купить все для спектакля.

— Это совсем другое дело. Эта секция сделана для иностранцев. Музыка очень смахивает на джазовую. Исполняли вы ее прямо в манере какого-нибудь Бинга Кросби.

— Фрэнка Синатры скорее.

— У! Это ещё хуже!

— Да чем⁈ — руки чесались задушить режиссёра.

— Тем, что это джазовая музыка, популярная, буржуазная, прославляющая капиталистические ценности. Пустая и легкомысленная.

Хотелось напомнить режиссёру, что эту самую буржуазную музыку создали вначале чернокожие американцы, бывшие рабы, самая угнетённая нация в Штатах. Но я не стал этого говорить.

— Так мы и критикуем капиталистические ценности в этом шоу! — едва сдерживая раздражение, сквозь зубы процедил я. — Это пьеса-фарс, сарказм, издевательство над буржуазными ценностями!

— Вы поёте с таким удовольствием, прямо смакуете мысль, как хорошо быть богатым.

— А Мэкхит должен петь её с осуждением что ли? Брутцер, я вообще перестал вас понимать. Мэкхит — отрицательный персонаж, мерзавец, убийца, грабитель, двоеженец. Он олицетворяет гнилое нутро буржуазного общества, которое снисходительно к таким подонкам.

Создалось ощущение, что Брутцера приставили к нам, чтобы не допустить антисоветчину. Может быть, он вовсе не режиссёр, а «товарищ в штатском»?

— Кстати, на премьере должен присутствовать немецкий специалист. Пусть он оценит, насколько я прославляю буржуазную жизнь.

— Хорошо, Олег Николаевич, — Брутцер не стал больше возражать, только на лице отразилась досада и исчезла. — Продолжим. Сейчас нужно отыграть сцену с Люси и Полли. Вы согласны?

Я кивнул, и режиссёр сделал жест, чтобы девочки подошли к импровизированной клетке и начали свой диалог с Мэкхитом.

Первой подошла Аня и сразу набросилась на меня с упрёками:

«Ты — последний негодяй! Как ты можешь смотреть мне в глаза. После всего, что было между нами! Ты думаешь, до меня не дошла история с Полли Пичем! Так бы и выцарапала тебе глаза!»

Глаза девушки горели, она кричала, размахивала руками и мне показалось, что это даже чересчур, но прерывать я ее не стал. Лишь когда она сделала паузу, я сумел вставить свою реплику:

«Люси, дорогая, неужели у тебя нет сердца? Видя своего мужа в беде. Неужели ты будешь ревновать меня к какой-то Полли?»

Аня-Люси выпалила: «Разве ты на ней не женился, чудовище?»

«Женился на Полли! Вот так новости! Я бываю у них в доме. Я болтаю с ней. Иногда я ее в некотором роде чмокну разок-другой. И теперь этой дурочке понадобилось раззвонить, что я на ней женился. Милая Люси, я готов на все, чтобы только успокоить тебя. Если ты думаешь, что брак со мной успокоит тебя…»

Я сделал жест Ксении, чтобы она подошла и сказала свою реплику. Оказавшись за спиной Ани, Ксения, умильно взглянув на меня, произнесла:

«Где же мой муж? Ах, Мэк, вот ты где. Почему же ты не сбежал? Как обещал мне? О, Мэк, как я страдаю. Ведь я — твоя жена!».

Аня обернулась и внезапно вцепилась Ксении в горло, вскрикнув: «Ах ты, стерва! Как ты смеешь называть себя женой!»

Они начали притворно драться, хотя в какой-то миг мне показалось, что делают они это слишком усердно. Наконец, Ксении удалось высвободиться, она отпрыгнула чуть в сторону и крикнула мне:

«Что это значит, Мэк? Кто эта женщина⁈ Скажи ей, что это я — твоя жена!!»

Аня-Люси упёрла руки в боки и заорала: «Ты подлец! Значит, у тебя две жены, чудовище? Признавайся, мерзавец!»

Получалось совсем не по пьесе, но очень натурально.

«Если бы вы не шумели так громко, я бы всё объяснил», — произнёс я свою реплику, хотя тут же в голове прокрутилась мысль: «Каким же образом я мог бы объяснить, что я — двоеженец?»

— Девочки, вы — молодцы, — сказал я. — Теперь вам надо дуэтом спеть. Аня, ты сможешь спеть с Ксенией?

— Конечно, — хмыкнула она. — Запросто.

— Я вам сейчас подыграю на синтезаторе.

Я выскочил из-за своей импровизированной тюремной камеры. Схватив шляпу, которую бросил там, присел за синтезатор и начал наяривать по клавишам, включив его в режим рояля, что мне больше всего нравилось, словно тапёр в кинотеатре немого кино.

Первый куплет начала петь Аня, я боялся больше всего, что девушка, чей голос я никогда не слышал, не справится. Она не попадала в ноты, пела визгливо и противно, но я ощущал, что делает она это специально.

Выходи, красавица из Сохо,

Дай полюбоваться мне тобою!

Увидать бы, наконец, неплохо

Ту, что всех затмила красотою.

Ксения ответила ей одной строчкой: «Да, я лучше всех! Я лучше всех!»

На что Аня театрально расхохоталась, и кривляясь пропела:

«Я готова поручиться, что никто на такую не польстится!»

И последний куплет они спели вместе, но вразнобой, что получилось совсем хорошо:

Нет, Мэкки — мой. Мы неразлучны с Мэкки.

Со мной одной любовь его навеки.

И не сошла с ума я,

И всякого дерьма я

Бояться не желаю —

Смешно!

Закончив петь, обе посмотрели на меня, и каждая ждала моего одобрения. А я, не зная, какую из девушек похвалить больше, чтобы не обидеть другую, лишь показал им большой палец. Они обе расплылись в радостной улыбке, словно я их одарил мешком золота.

— Так, теперь Люси уходит. Остаётся Полли, — сказал я.

— Почему, Олег Николаевич? — с лица Ани сразу сползла радостная улыбка, она обиженно заморгала. — Я же должна вас… то есть Мэкхита спасти?

— Нет, Аня. Мы решили вот с Эдуардом сократить пьесу и соединить два ареста Мэкхита в один.

— Ну, ладно, — протянула Аня, надув губки.

Она сошла со сцены и села на первом ряду, поглядывая исподлобья, кусая губы.

— Ксения, ты поняла, что нужно сыграть второй арест Мэкхита, когда он просит денег?

— Да-да, я поняла, Олег Николаевич, — быстро произнесла она.

Я сделал вид, что схватился за прутья решётки, выкрикнув: «Полли!»

Ксения оказалась рядом, произнесла таким нежным, мягким тоном, что у меня ёкнуло что-то внутри: «Да, дорогой, Мэкки, я здесь, твоя Полли»

«Полли, слушай! Ты можешь вытащить меня отсюда? Я тут договорился с тюремщиком. Мне нужна тысяча фунтов.»

«Тысяча фунтов? Какие пустяки. Как только откроется банк, я возьму со счета эту сумму»

«Какой банк? Мне нужны наличные и сейчас!»

«О дорогой Мэк, я сделала все, как ты сказал. Все деньги, которые получила от твоих людей, положила на банковский счёт. Банк откроется в десять. И ты получишь тысячу фунтов»

«Банк отроется в десять часов⁈» — я постарался вложить в эту фразу все оттенки отчаянья. — «Но к тому времени я буду мёртв!».

«Ну, я не знаю, Мэк», — Ксения театрально пожала плечами. «Знаешь, я могу поговорить с кем-нибудь. Может быть, с самой королевой. Прости.»

Я увидел, что Брутцер что-то сказал Витьке Тихонову, и показал жестами. Тот кивнул и оказавшись, рядом с Ксенией, обнял ее и увёл в сторону.

Повернувшись ко мне, спросил:

— «Ну как, нашёл тысячу фунтов?», — когда я печально покачал головой, добавил грубо: «Ну, тогда пошли».

Понурив голову, я сделал вид, что выхожу из тюремной камеры. Приблизившись к краю сцены, я выдал монолог Мэкхита:

«Дамы и господа! Вы видите, перед собой погибающего представителя сословия мелких кустарей, что взламывали честным ломом убогие кассы лавчонок. А теперь их поглощают олигархи, за которыми стоят крупные банки. Что такое фомка по сравнению с акцией? Что такое налёт на банк по сравнению с основанием банка-монополиста? Что такое убийство человека по сравнению с использованием его в своих интересах? Я прощаюсь с вами, сограждане. Благодарю вас за то, что вы пришли.»

Я поклонился, по потом подошёл к синтезатору, чтобы подыграть себе в предсмертной балладе:

Прощайте, люди, я сейчас умру,

И это вас, я знаю, не печалит.

Хотя, конечно, правде и добру

С моей кончиной вряд ли полегчает.

Без крови не прожить людскому стаду,

Без казни вам не выдержать и дня.

Вчера я вас — сегодня вы меня.

И мой помост подобен пьедесталу:

Вот — человек! (Не по своей вине.)

Прощаю вам. А вы простите мне.

Когда закончил, снял руки с клавиатуры и повернулся, то увидел у всех такие печальные лица, даже у ребят, будто я реально пел перед собственной смертью. У Ксении глаза выглядели заплаканными, мокрыми, она отвернулась, приложила платочек к глазам. Но меня больше интересовало мнение режиссёра:

— Ну как, Эдуард Константинович? Не сильно джазово получилось?

— Даже не знаю, что сказать… — покачал он головой. — Слов нет. Это превосходно. Так трагично. Вы прирождённый артист. Я бы вас в свой театр взял, на главные роли.

— Спасибо, конечно. Мне моей физики хватает, — я усмехнулся, не поверив в лесть режиссёра. — И астрономии.

— Ну, что последнюю сцену с казнью будем репетировать?

— Нет, давайте уж завтра. Привезут декорации. И уже с настоящим эшафотом и виселицей сделаем.

— Ну хорошо. Раз вы так решили, — протянул он, не став спорить. — Я думал завтра провести целиком генеральную репетицию, со всеми сценами.

— Для этого мне нужно записать всю фонограмму, и особенно к тем зонгам, к которым я не успел сделать.

— И все-таки, Олег Николаевич, тот финал, что я придумал, подошёл бы лучше.

— Я подумаю. Хотя… Знаете, может быть, сделать так, как вы предложили, но с одной поправкой.

— С какой? — он явно заинтересовался.

— Пусть будет так: оплакивать Мэкхита придут Люси, Полли и Дженни. Они будут притворно рыдать. А потом я восстану из гроба, и мы все вместе споем балладу Мэкки-ножа, и я станцую с каждой.

Брутцер замер, видно, переваривая услышанное, представляя то, что я придумал буквально пару секунд назад.

— Станцуете? — он почесал нос, покачал головой. — Наверно, будет хорошо. Только сможете ли вы?

— Сможем.

Я встал в центре сцены и объявил:

— Так, на сегодня репетиция окончена. Все по домам!

Когда все шумно переговариваясь, обмениваясь впечатлением, ушли. Я закрыл актовый зал на двойной засов. Вернулся на сцену, сев к синтезатору, поставил ноты и задумался. Может быть, стоит часок поспать? Только сейчас я понял, как устал, и держался только на эмоциональном подъёме, подстёгивая себя азартом.

Но вспомнив, что у меня нет с собой будильника, решил все-таки записать пару зонгов, боялся, что если я сейчас лягу на диван и выключу свет, то провалюсь в сон до утра. Просмотрел список тех зонгов, для которых уже записал минусовки, их оказалось лишь половина. Поэтому я начал записывать фонограмму для остальных. Нацепив наушники, отключившись от всего остального мира, прослушивал, вновь переписывал. Переключал в разные режима инструментов, но все равно лучше всего оказалось оставить рояль, скрипку и саксофон. К сожалению, в этой иностранной штуке не оказалось баяна, или аккордеона.

Я записал несколько вариантов «Баллады Мэкки-ножа», мне очень нравилось исполнение Синатры, но оно точно звучало, как джазовый стандарт. Его даже использовали в мультфильме «Красная шапочка на новый лад», где Волк в исполнении Джигарханяна поёт песню именно под этот ритмический, навязчивый рисунок.

Но после пикировки с Брутцером, я решил как-то изменить эту мелодию. Менял темп, ритм, но все равно получался джаз. В итоге я плюнул. Оставил тот вариант, который мне самому понравился больше всего. И начал записывать дальше.

И едва не упал со стула, когда ощутил, как кто-то положил мне руки на плечи. Сорвав с головы наушники, резко развернулся.

— Ксения⁈ Ты что тут делаешь?

Девушка в одной розовой комбинации, сквозь кружева которой просвечивал крошечный треугольник трусиков и налитые яблоки высокой по-девичьи упругой груди, стояла передо мной, улыбалась манящей, чувственной улыбкой. Я не успел вскочить, она быстро устроилась у меня на коленях, приникла, обвив руками за шею, начала обжигать поцелуями. И вся моя грешная сущность мгновенно ответила на её призыв, голову заполнил сладостный туман.

Понадобились собрать все силы в единый кулак, чтобы оторвать её гибкое, сильное тело от себя.

— Ксения, ты с ума сошла! — задыхаясь, процедил я, сквозь зубы. — Немедленно одевайся!

— Олег Николаевич, я не могу, — игриво возразила она, вновь сжала в объятьях, горячо шепнув мне в ухо: — Нам обоим это нужно…

В дверь громко заколотили. Девушка вздрогнула, соскочила с моих колен, прижав руки к груди, задрожала, будто только сейчас поняла, что делает.

Я отскочил в сторону и прошипел:

— Одевайся быстро! Ксения! Иначе мне конец!

Я спрыгнул со сцены и, не спеша, направился к двери. На секунду остановился, причесал пятерней волосы, осмотрел себя, насколько мог, особенно ту часть на брюках, которая могла выдать меня. Застегнул ворот рубашки и медленно отвёл засов.

На пороге с лицом судьи, выносящим смертный приговор, стояла Ратмира Витольдовна. Оглядев меня с ног до головы, холодно спросила:

— Вы один, Олег Николаевич?

— Нет. Не один. Мы с Ксенией Добровольской записывали фонограмму, — объяснил я, как можно спокойней.

Ситуация была, конечно, двусмысленная и опасная, но скрывать, что Ксения здесь, никакого смысла не было. Все равно, по лицу старой грымзы я видел её страстное желание меня закопать. Наверняка, до неё дошли слухи, что директор решил выпроводить её на пенсию, а поставить меня. И теперь она искала любую зацепку меня уничтожить.

— Ратмира Витольдовна! Что случилось?

Я машинально обернулся на голос. На сцене стояла Ксения, уже полностью одетая в водолазку, расклешённую коричневую юбку ниже колен. Густые волнистые волосы собраны сзади в аккуратный пучок. Она успела даже надеть шерстяные колготки.

Стуча каблучками сапожек, она легко сбежала по ступенькам со сцены и направилась к нам. Остановилась рядом со мной, вздёрнув надменно головку.

Завуч перевела колючий взгляд с меня на девушку, потом вернулась ко мне.

— Олег Николаевич, звонила мать Ксении. Искала дочь.

— Я понял, Ратмира Витольдовна. Мы уже закончили. Я провожу Ксению до дома. Ксения! Сходи в учительскую, позвони матери, скажи ей, чтобы она не волновалась. И подходи к выходу.

Расспрашивать завуча, как она сама оказалась в два часа ночи в школе, не стал. Она могла ответить, что засиделась допоздна. Или рассказать, что ей позвонила Новикова в поисках дочери. И Витольдовна примчалась выяснить, не находится ли Ксения в моих объятьях. И, по сути, я должен был ей благодарен, что только она смогла удержать меня на краю бездны.

Я закрыл окна ставнями-щитами, потом запер на кодовой замой актовый зал, надеясь, что вернусь и мне уже никто не помешает дописать фонограмму. Но потом подумал, что скорее всего, вылечу из школы с треском.

Ксения стояла у дверей, кусая губы и теребя кожаные перчатки с меховой опушкой, то снимала их, то опять натягивала.

— Мама сильно ругалась? — спросил я.

— Да. Сказала, что жалобу напишет на вас в ГОРОНО. Олег Николаевич, простите!

— Я бы на ее месте также сделал бы. На соблазнителя своей дочери, а может быть просто морду набил, — сказал я будто бы не девушке, а самому себе.

— Олег Николаевич! Я объясню ей, что ничего не было!

— Хватит, Ксения. Скорее всего, это наш последний разговор. Завтра мне придётся писать заявление об уходе.

— Нееет! — она буквально застонала после этих слов, сложив руки в молитвенный жест.

Я молча вытащил ключи, открыл дверь и, взяв девушку за рукав, потянул к выходу. Мы спустились с крыльца и направились по улице к высоткам. Я думал о том, что в современное время я бы вызвал такси. Но сейчас, даже, если удастся дозвониться до таксопарка, самое меньше, они смогут прислать машину к утру. А доставить девушку встревоженной её отсутствие матери нужно, как можно скорее.

Сквозь марево танцующих снежинок пробивался свет уличных фонарей, которые выстроились в ряд вдоль тротуара, сюда нанесло целые сугробы. Не все они горели, или свет был тусклым. Тихо и медленно большими хлопьями падал снег, устилая все мягким ковром. Мы молчали, но я ощущал, как Ксения переживает.

И тут я услышал, как громко хрустит снег под ногами, и тихий гомон голосов. В два часа ночи это звучало угрожающе. Машинально обернулся. Нас нагоняла ватага парней, первым шёл мужик, сильно отличающийся от остальных. Маленького роста, плотный, даже толстый, он катился на коротких ножках впереди всех, как колобок. Остальные, что шли за его спиной, смахивали на похожих друг на друга роботов, рослые, широкоплечие, в полушубках, на голове — шапки-ушанки. Они прошли под уличным фонарём, и я мельком увидел их лица, тоже чем-то схожие, небритые, скуластые, выступающие надбровные дуги бросали тени и скрывали глаза. Я плотнее прижал Ксению к себе и шепнул: «Как только крикну — „беги!“, беги обратно в школу, вот ключи. Откроешь», — я сунул ей в карман связку ключей от школы и актового зала. Я сделал дубликаты, чтобы не искать сторожа.

Парни приблизились, окружили нас. Лица их не выражали ничего хорошего. Медленно и демонстративно вытащили оружие. Один парень, высокий, как каланча, сутулый, похлопывал куском арматуры о ладонь, другой пониже ростом, но шире в плечах жестом фокусника вытащил кастет, демонстративно вытянув руку вперёд, насадил на свои длинные, но корявые пальцы. Третий, чуть поддавшись вперёд, стоял, широко расставив ноги, засунув руку в карман, выудил оттуда сверкнувшее лезвие. И лишь у толстяка в руках ничего не было.

— Чего надо, ребята? — спросил я спокойно. — Заблудились? Дорогу показать?

Ксения сильно ослабляла мою позицию, не будь девушки рядом, я просто вытащил бы дубинку и врезал бы толстяку. Главное, вывести из строя командира, тогда остальные растеряются. Но сейчас угроза нависла над моей спутницей, хотя внутренним чутьём ощущал, их цель — я.

Толстяк махнул головой, и один из парней грубо схватил Ксению за руку, подтащил к себе. Остальные начали надвигаться на меня плотной толпой, поигрывая своим оружием.

Я отскочил в сторону, вытащил из кармана дубинку. Но вместо того, чтобы долбануть по толстяку. В прыжке оказался рядом с парнем, что держал Ксению, со всех сил врезал ему по черепушке. Он ойкнул, схватившись за голову осёл на снег, рядом расплылись тёмные пятна крови, хлынувшие из носа.

— Ксения, беги! Быстрее!

Ксения бросилась бежать. Один из парней ринулся следом, но я размахнулся и бросил дубинку. Она закрутилась, как бумеранг и врезалась в спину мерзавцу, тот не удержался на ногах, поскользнулся, свалился вперёд, проехав на животе, широко расставив руки и ноги, распластался, как раздавленная лягушка. Перевернувшись, он присел, тряся головой, словно пытался вытряхнуть что-то из ушей.

А я остался совсем с голыми руками, беззащитный.

— Тоже убежишь? — сквозь зубы обронил толстяк гулким сиплым басом.

— Зачем? Мне ж интересно, зачем я вам понадобился.

— Поговорить, — нагло пробасил главарь, маленькие глазки на его одутловатом лице с выступающим круглым подбородком с ямкой, стали ещё меньше.

— Ребята, вас же вон целых четверо, поговорите друг с другом.

— Нет, ты посмотри, как он нам зубы заговаривает, — отозвался парень, в которого я бросил дубинку.

Он уже встал на ноги, отряхнувшись, подошёл к нам. И тот отморозок, который получил дубинкой по башке, вернулся. Удар по толстой шапке-ушанке, немного оглушил его, но вывести из строя не мог. Один из них, чуть отступи мне за спину, железным захватом сдавил горло.

— Ребята, а кто вас послал? Конкретно?

— А сам не знаешь? — насмешливо сиплым голосом отозвался оставшийся парень, что охранял главаря.

— Нет, — я театрально покачал головой. — Врагов у меня много. Хочется узнать, кто конкретно жаждет моей крови.

— Ты, Тимофеев, насолил сильно. А вот кому мы тебе говорить не будем. Сам догадаешься.

«Колобок» оговорился, вместо моей фамилии произнёс имя заказчика, и я не стал его поправлять. Лишь понял, что нанял этих бандюков тот самый папаша пацана, которого он с такой силой двигал на Олимпиаду в Болгарию.

— Постараюсь, — отозвался я спокойно.

Ощутил, что клещи, сжимавшие мне горло, ослабли, я чуть присел, шире расставил ноги Схватившись за рукава, вложив все силы, перекинул парня через себя. Швырнул прямо в толстяка. Тот не успел отойти, свалился на задницу. Парень с куском арматуры бросился на меня, но я легко отпрыгнул назад. Незаметное движение, схватив за металлический прут, дёрнул, и вывернул вверх с такой силой, что хрустнули тонкие кости запястья, парень вскрикнул, пошатнулся и я врезал ему по башке его же оружием.

Оставшиеся заорали, зажали меня с двух стороны в клещи. Один попытался врезать кастетом, но я уклонился. Второй метил в лицо, я вскинул голову, и нож прочертил рану на левой щеке, но мороз ослабил боль. А адреналин, хлынувший в кровь потоком, обдал жаром.

В уличной драке бесполезны приёмы карате, самбо, кунг-фу. Здесь надо не упускать из вида нападавших, стараться уклоняться от атак, бить сильно и точно, не размахивая беспорядочно руками и ногами.

Замах кастетом, но я присел, и просто оттолкнул парня. Повернулся к тому, что пытался пырнуть меня в лицо ножом. Развернувшись всем корпусом, вложил все силы в удар ногой сбоку. Противник мой не удержался, свалился вниз. В прыжке я оказался рядом и обрушил сапог по руке с ножом. Но снег смягчил удар.

И тут же ощутил, как кто-то схватил меня за ноги, дёрнул назад, и я сам оказался в снегу. Перевернуться на спину успел, но встать — нет. Парень с кастетом с каким-то жутким озверевшим лицом бросился на меня сверху, прижав одной рукой горло, начал наносить удары, от которых я едва успел увернуться. Один задел скулу, другой — скользнул по подбородку, содрав кожу.

Но я умудрился чуть отстранить его, согнув в колене правую ногу, перекатиться назад, перебросив противника. Вскочил на ноги, отпрыгнул в сторону, едва не пропустив атаку парня с ножом, тот просвистел буквально в сантиметре от моей шеи.

— Быстро кончайте его! — я услышал рёв толстяка. — Эта шмара могла ментяр вызвать!

Главарь не вступал в бой, и это радовало меня. Двое против одного не так страшно. Третий парень со сломанным запястьем, отошёл в сторону. Чуть согнувшись, наблюдал драку, придерживая одну руку другой.

Они плечом к плечу надвинулись на меня, но я упал назад, приподнявшись на руках, шваркнул ногами того, что был с ножом. Он шмякнулся на задницу и видно не очень удачно, я услышал его вскрик и матерную брань. Нож выпал из его руки, зарылся в снег, и отморозок ринулся его искать.

А тем временем, оставшись один на один с братком, вооружённым кастетом, я отступал назад, старательно уклоняясь от беспорядочных атак противника. И тут ощутил, что спиной уткнулся в какую-то стенку. Быстро обернулся и понял, что это мусорный контейнер. Бах, рука с кастетом ударила по крыше. А я подпрыгнул и оказался сверху.

И мне крупно повезло. Я увидел торчащий из щели алюминиевую крышку бака. Вытащил и со всей силы приложил парня по башке. В пылу драки шапка с него слетела, поэтому удар оглушил его, он зашатался. А я, спрыгнув вниз, оказался рядом и врезал бандюгану по физиономии с такой силой, что тот не удержался на ногах, отлетел в сторону. А я подскочил и каблуком вмазал по руке с кастетом. Враг охнул, согнулся от боли. А я без всякого стеснения, с размаха врезал ему ногой в подбородок. Негодяй расслабленно упал на спину и затих.

Оставшийся бандюк с ножом, уже нашёл своё оружие и бросился на меня, как разъярённый бык на тореадора, чуть опустив башку, но я успел перехватить его за плечи и приложил о стену контейнера. Страшный грохот, будто я ударил не черепушкой о металл, а как минимум здоровенной кувалдой. Отбросил в сторону обмякшее тело.

Хватая морозный воздух ртом, стараясь успокоить разбушевавшиеся сердце, я опёрся на контейнер и заметил, как к нам бегут, придерживая шапки, парни в серых шинелях, перевязанных портупеями. А поодаль стоит жёлто-синий милицейский «бобик», сбоку — красно-белый «рафик» скорой. Когда они приехали, я не слышал. Видно, на этот раз сирену включать не стали.

Ко мне подбежал статный парень в шинели, и я узнал его. Он оглядел место побоища и хмыкнул одобрительно:

— Ну, Туманов, ты все время себе на задницу ищешь неприятности, — похлопал меня по плечу и добавил: — Иди вон в скорую, там тебе морду заштопают.

Рядом с «бобиком» я увидел Ксению. Она стояла, прижав руки к груди, и взгляд, который она бросила на меня, выражал какой-то невероятный ужас и смятение.

— Боже, Олег Николаевич! — воскликнула она, когда я подошёл. — Они вас ранили? Сильно? Извините, я сразу их вызвала от сторожа, но только сейчас подъехали.

— Ксения, не оправдывайся, все в порядке. Ключи мне отдай.

Она сунула быстро руку в карман и выложила мне на ладонь связку. Опустив её в карман, я прошёл к скорой, где рядом стояла немолодая женщина в белом халате, с накинутой сверху телогрейки с тёмной опушкой. Увидев меня, лишь покачала головой. А я запрыгнул внутрь, присел на каталку, и молодая стройная женщина в белом халате, вытащив тампон, окунула его во флакон из тёмного стекла с белой наклейкой, где чернела размашистая надпись: «Перекись водорода, 3%», начала деловито смывать кровь с моего лица.

— Не больно? — спросила участливо.

А я лишь покачал отрицательно головой. Больше всего хотелось прилечь на носилки, закрыть глаза и провалиться в сон.

— Надо зашить рану, — сказала врач. — Иначе у вас шрам останется. Люда, сделай скобки пока.

— Не надо. Только пластырь налепите какой-нибудь. И дайте чего-нибудь обезболивающего.

Только сейчас я ощутил, как у меня болят руки с содранной кожей, ноги, спина и, главное, голова, которое пришлось хуже всего.

Сквозь окошко в салоне я видел, как менты протащили бандюков к «бобику».

И в проёме нарисовался старший лейтенант Воронин. Спросил:

— Ну как он? Живой?

— Живой, живой, сейчас мы его в норму приведём, — сообщила врач.

— Он у нас герой, — сообщил старлей. — Один против четверых. Всех раскидал. Без нас управился.

— Старлей, можно тебя попросить об одолжении?

— Проси чего хочешь, — он расплылся в улыбке.

— Отвезите девушку домой. Она тут недалеко живёт, в кирпичной шестнадцатиэтажке. Мать её волнуется.

— Да ты не переживай, Туманов, — он весело махнул рукой. — Отвезём твою девушку домой в лучшем виде. И тебя доставим.

— Меня не надо. Я в школу вернусь. Мне надо там кое-что доделать.

— Да ты чего? — светлые брови Воронина взлетели вверх, как птичьи крылья. — После такой драки? Тебе домой надо, и пару деньков отдохнуть.

— Не могу я отдыхать, мне надо фонограмму для спектакля дописать. Срочно. Потом буду отдыхать.

— А что за спектакль?

— «Трехгрошовая опера» Брехта.

— А девушка твоя играет там?

— Она не девушка мне. Ученица моего класса. Мы школьный спектакль ставим. У Ксении — главная женская роль.

— Ух ты! — восхитился старлей, явно заинтересовавшись. — А премьера когда? Пригласишь?

— Если успеем, то в эту пятницу. Вход свободный. Для всех.

— Ну ладно, мучить тебя не буду. Мы поехали. Врач, подлатайте его получше.

Он приложил руку в воинском приветствии к своей шапке с гербом и ушёл, глубоко увязая в снегу. Зафырчал «бобик», загудел мотор ровно и натужно, завизжали шины, и звук затих вдали.

— Спасибо, доктор! Какую-нибудь таблетку дайте мне, чтобы боль снять.

— Может все-таки в больницу вас отвезём? — взглянула на меня с такой жалостью и сочувствием, словно я лежал на смертном одре. — Надо сделать диагностику, может быть есть сильные ранения, ушибы. Нельзя так относиться к своему здоровью.

Медсестра подала мне стакан с водой и на маленькой тарелочке рыхлую белую таблетку. Я заглотил её, поморщившись от её горького, кислого вкуса. Аспирин.

Когда «рафик» скорой уехал, я побрёл месить снег обратно в школу. Но тут вспомнил о своей дубинке. Конечно, менты могли её захватить, как вещдок, но я так надеялся, что мне повезёт вернуть моё оружие. Прошёлся туда-сюда по тому месту, где бежала Ксения и бандюк за ней. Снег ещё не полностью скрыл следы маленьких изящных остроносых подошв, по которым прошлись оттиски огромных мужских сапог. Но обыскав всё вокруг, я так и не смог обнаружить своё оружие, которое так часто выручало меня. Пытаясь справиться с досадой, что заполнила душу, решил, что попрошу ещё одну у Бориса, наверняка у парня имеется их несколько.

В туалете школы я приник к зеркалу, изучая свою физиономию. На скуле расплывалось красно-багровое пятно, грозившее переродиться в огромный страшный синяк, на подбородке краснели ссадины, на левой щеке большой пластырь. Усмехнулся от мысли, что для бандита Мэкхита это будет прекрасным натуральным гримом.

Вернувшись в актовый зал, я бросил полушубок на диван, и вновь сел за синтезатор. Попытался размять пальцы, но едва не вскрикнул от боли. Аспирин, который мне дали в скорой, совершенно не подействовал. Руки ныли, гудели, плохо слушались, пальцы норовили промахнуться мимо клавиш. Но, стиснув зубы, вновь начал наигрывать мотивы.

Только, когда закончил переписывать последнюю кассету с двадцатым зонгом, позволил себе потянуться, расслабиться. Дотащившись до выключателя, щёлкнул. Все погрузилось в непроглядную тьму, но на ощупь вернулся к дивану у сцены. Закрывшись полушубком, закрыл глаза. И мгновенно провалился в сон, словно в глубокий колодец.

Очнулся я от того, что кто-то шебуршился ключом в замке. И вспомнил, что забыл закрыть двойной засов. Отругав себя за опрометчивость и лень, перебрался на сцену, спрятавшись за занавесом, уткнувшись носом в его пыльную поверхность. Если это опять бандюки, то сил на них у меня уже не осталось.

Дверь, скрипнув, отворилась. Щёлкнул выключатель, и зал залили потоки света из люстр. И, к своему изумлению, я увидел Ратмиру Витольдовну и полного лысоватого мужика в пальто нараспашку. В руках он мял шапку-пирожок. Завуч захлопнула дверь, задвинув засов, присела на одно из кресел. Меня это жутко заинтересовало. Схватив со стола кассетник, я очень тихо спустился по ступенькам, ужом пробрался между рядами, спрятался за одним из кресел.

— Здесь нас никто не потревожит, — произнесла завуч.

Я мягко вжал клавишу записи, заинтригованный этой тайной встречей. Что за мужик пришёл к завучу, с которым она не могла поговорить в учительской, столовой или просто в коридоре?

— Здесь точно никого нет? — произнёс мужчина.

— Нет. Туманов ушёл вместе с Ксенией. Провожать.

— Ясно. А вы обманули меня, Ратмира Витольдовна. Не сделали того, что от вас требовалось. Не сделали.

— Анатолий Леонидович! Я сделала все, что вы просили! Ваш мальчик — единственный решил все задачи! Он один должен был поехать на Олимпиаду! Но вы понимаете, этот Туманов…

— Да, почему, чёрт возьми, вы не можете справиться с каким-то учителем! Кто он такой этот ваш Туманов? Почему вы не могли его послать куда подальше?

Витольдовна замялась, повисла пауза, лиц их я не видел, но она видно пыталась подобрать слова.

— Не понимаю, что произошло с ним. Был обычный учитель, средний, звёзд с неба не хватал, ничем не выдающийся, ничем не выделялся. Потом я назначила его классным руководителем и его будто подменили. Он так рьяно стал завоёвывать внимание учеников и своего класса, и других, где он ведёт свой предмет, что я просто диву даюсь.

Этой старой грымзе, конечно, в голову не пришло бы, что в теле этого самого «среднего учителя» оказалось моё сознание. Впрочем, чем же моё сознание отличалось от того, что было раньше?

— Да шут с ним, что он там завоёвывал, — с презрением через губу, обронил собеседник. — Почему вы ему рот-то не могли заткнуть?

— Он пригрозил, что напишет жалобу в ГОРОНО или даже в ЦК!

— Ну что за идиот? И что? Он же никто и звать никак.

— Да нет, Анатолий Леонидович, — с сожалением протянула завуч. — Он развил такую бурную деятельность, что приобрёл себе покровителя в обкоме партии.

— Покровителя? Это кого?

— Мельникова, второго секретаря.

— Я знаю, кто такой Мельников, — отчеканил мужчина. — Слышал, с его дочкой какие-то проблемы. То ли она сбежала, то ли исчезла. Ну не суть. Главное! Что главное? Да! Почему вы, завуч с вашей репутацией, с вашим опытом не можете справиться с каким-то учителем?

— А что я могу сделать?

— Что? Да элементарно. Он мужчина, охоч до женщин, и до девочек тоже, раз в школу подался. Ну какой нормальный мужчина пойдёт в школу? Найдите учениц, которые не довольны тем, какие оценки этот прощелыга им ставит. Пусть они напишут заявление, что он их соблазнял, приставал. Ну что мне вас учить, Ратмира Витольдовна? Ведь это в ваших же интересах! Вы сами жаловались, что он вас подсиживает. Метит на ваше место.

Вновь повисла тишина, и чуть задыхаясь, завуч ответила:

— А если это вскроется? Его так поддерживает директор.

— Ну снимем директора. Хотя нет. Лучше переведём его в другую школу, на повышение. А ваш Туманов не просто вылетит из школы, попадёт в тюрьму. А с такими, как он там не церемонятся. Живым он оттуда не выйдет.

— Ну значит, договорились? — Тимофеев шумно поднялся, а я вжался в проход между рядами, боясь, что он заметит меня.

— Да, Анатолий Леонидович, я постараюсь сделать, что вы предложили. Но вы обещаете, что взамен… — голос завуча звучал так жалко и заискивающе, что я даже передёрнулся от отвращения.

— Ратмира Витольдовна, я со своей стороны сделаю все, что нужно, — высокомерно отчеканил Тимофеев. — Если Туманов исчезнет из школы, то со своей стороны я добьюсь, чтобы именно вам перешло знамя лучшей школы города, и в приказе будет отмечена большая роль лично вас, Ратмира Витольдовна. Будьте здоровы!

Подождал, когда затихнут шаги, вновь повернётся ключ в замке и только после этого забрался на кресло рядом. Тупо смотрел на кассетник и меня трясло от омерзения и злости. Никак не мог понять, откуда в этом Тимофееве столько мстительности и подлости? Ведь его малец поедет на Олимпиаду, и там ему наверняка обеспечат победу. Почему этот папаша не может никак успокоиться, и готов расправиться с учителем, который помешал осуществить его махинации полностью? Толкает завуча на преступление, пользуясь ее слабостью, желанием остаться в школе. Составляет гнусный план мести руками другого человека. Бесило не только это шоу невероятной подлости, но и моё бессилие помешать этому.

Включил перемотку и прослушал запись. Японская техника не подвела. Каждое слово звучало чётко и ясно. Вытащив кассету, повертел ее в руках и задумался. Что же сделать? Дать прослушать Витольдовне? Или подождать, когда она попытается нанести удар? И только после этого разоблачить мерзкие козни?

Нет, надо успокоиться и двигаться дальше. Машинально бросил взгляд на часы, и ужаснулся. Да черт возьми, уже восемь утра! Надо успеть съездить домой, принять душ, сменить белье, переодеться. Схватив полушубок, я быстро накинул его, приоткрыв дверь, осторожно выглянул. По коридору уже брели первые ученики младших классов, зевая, они тащили свои портфели, набитые учебниками так, будто это тяжкий груз. К моей радости, у входа ещё не возник «цербер» — дежурный учитель. Так что выскользнуть удалось совершенно незамеченным.

Морозный воздух взбодрил, влился освежающей волной в лёгкие. Уже рассвело, погасли уличные фонари, небо, затянутое грязно-белым полотном, скрывало солнце. И, казалось, дома, улицы закрывает мутно-белый свод. Я прошёл мимо того места, где произошла кровавая битва с бандюками, но снег скрыл все следы. Около мусорного контейнера заметил двух женщин, они громко обсуждали что-то, и когда я подошёл ближе, понял, что одна из них, полная немолодая бабёнка в сером пальто, бурно жестикулируя, рассказывала, как она наблюдала из окна битву двух банд, в которой участвовало как минимум человек двадцать. Я приподнял воротник полушубка, чтобы они не видели мою побитую физиономию. И уже собирался ускорить шаг, как заметил в руке у рассказчицы предмет, от вида которого у меня сердце подскочило, забилось быстро-быстро где-то на уровне горла. Тётка крутила его в руках, размахивала, тыкала в место побоища, словно указкой.

Я задержался рядом и как можно строже спросил:

— Дама, вы эту штуку здесь нашли? Тогда надо в милицию отнести. Это вещдок.

— А? — она удивлённо обернулась на меня. — Да. Но это же палка просто.

— Это не палка. Смотрите.

Пользуясь растерянностью женщины, я вытащил из ее рук дубинку. И быстро сложил все три звена. И пока обе тётки, раскрыв рты, удивлённо разглядывали меня, сунул в карман.

Это сильно подняло мне настроение, и я добрался до остановки автобуса, уже в предвкушении чего-то очень хорошего. Автобус, грязно-жёлтый «ЛиаЗ» прибыл минуты через две, и я легко взбежал по ступенькам, бросил в щель мутного желтоватого пластика кассы пятак, открутив билет, устроился около окна. В салоне было жарко натоплено, меня разморило, и я задремал.

— Смотри-ка алкаш уже с утра набрался, — чей-то резкий мужской голос заставил меня вздрогнуть.

Прямо на меня устремил пристальный брезгливый взгляд полный мужик, чем-то смахивающий на Моргунова-Бывалого из фильма «Операция 'Ы». В сером-голубом двубортном пальто с воротником из каракуля, шапке-ушанке, на рукаве — красная повязка дружинника, округлое полное лицо, щёточка усов.

— Это вы мне? — переспросил я.

— Тебе-тебе.

— С чего вы взяли, что я — алкаш? — настроение у меня сразу начало портиться.

— А рожу тебе где исполосовали? По пьянке небось, — он брезгливо выпятил полные губы.

— Почему вы мне тыкаете? И какое ваше дело, где мне исполосовали лицо?

— Потому что я — вот, — он выставил вперёд руку с повязкой. — Дружинник я.

— Сегодня ночью около школы номер десять бандиты напали на мужчину и девушку. Вы где в этот момент были?

— Это не моя территория, — надменно буркнул он, сузив зло глаза.

— А ваша территория здесь, в автобусе, оскорблять незнакомых людей?

— Ты у меня ещё поговори, хамло, быстро в милиции окажешься.

— То есть вы меня оскорбили, назвав алкашом, хотя я вообще не употребляю спиртное. Тыкаете, хотя мы с вами вообще не знакомы. А хамло я, а не вы. Это интересно.

Я ощущал, что мужик — «энергетический вампир», специально раздражает, чтобы вытянуть всю энергию, опустошить нападками, и руки зачесались дать ему в морду.

— Ну что вы к молодому человеку привязались? — обратилась мягко и доброжелательно мелодичным голосом женщина, которая сидела за мной.

— А я не привязался, гражданочка. Я слежу за порядком, — важно ответил «Бывалый».

Я не стал больше спорить, просто встал и прошёл к выходу. И в голове закрутилась мысль, что нужно купить машину. Достать денег, занять, попытаться включить связи Людки. И, погруженный в эти интересные размышления, я добрался до подъезда.

Думал, что жена ещё спит, но, когда открыл своим ключом замок, и оказался в прихожей, увидел её в проёме двери, она стояла, запахнувшись в ярко-синий халат с золотым шитьём и с бигуди на голове, прикрытыми сеточкой.

— Явился — не запылился, и опять с побитой рожей. Тебе уж все обзвонились. Я записала в блокнот. Будешь мне за работу секретарши доплачивать, — она расплылась в беззлобной улыбке, и, развернувшись, ушла в комнату.

Я взял блокнот, прочёл список: Сибирцев, Егор, Тузовский, Мельников, Борис. Рядом аккуратным почерком жены были выписаны телефоны. В какое время они все звонили я не увидел, решил все-таки принять душ, позавтракать и только потом перезвонить. Сейчас я совсем не находил сил для этого.

В ванне уселся на деревянную доску, которую сам смастерил, покрасил, чтобы не портилась от воды. Поливая себя водой из душа, все время возвращался мыслями к разговору Тимофеева и Витольдовны. После услышанного хотелось смыть с себя всю эту грязь, гадость, которая, кажется, забрызгала и меня с ног до головы. Тёр мочалкой кожу, поливался из душа, и не мог успокоиться. Наконец, взял себя в руки, вылез из ванны, взглянул в зеркало. Под пластырем обнаружилась небольшая царапина, и я с сожалением подумал, что омерзительно-уродливого шрама из неё не получится. Заживёт, и опять будет обычная смазливая рожа, привлекающая внимание женщин всех возрастов.

— Ну что, гулёна, завтракать будешь? — жена поджидала меня в коридоре, а из кухни тянуло невероятно вкусным ароматом еды, свежесваренного кофе. — Давай одевайся и садись есть.

Решил переодеться после завтрака, уселся за стол в халате. Жена выложила передо мной гору блинчиков, выставила банку с вареньем.

— Ну как, вкусно? — встала у окна, сложив руки на груди.

— Очень. Сама готовила, или в кулинарии купила?

— В кулинарии. Но хорошей. Так что ешь давай. А ты, я смотрю, полезные связи заимел.

— Да, есть такое дело, — согласился я, отправляя в рот кусочек нежного ноздреватого теста, политого черносмородинным вареньем, зажмурился, наслаждаясь вкусом.

— А где ты познакомился с Мельниковым?

— Я ему одну услугу оказал, теперь он у меня в долгу. Это он ордер на телефон мне сделал. Полезный человек. А ты что-то попросить хочешь?

— Да мне-то ничего и не нужно. Ты сам давай у него попроси. Скажем, пусть он тебя рекомендует в члены партии. Сразу карьеру сделаешь. Не будешь прозябать в своей паршивой школе.

— А ты уже опоздала, Людочка дорогая. Я уже кандидат в члены партии. Вот. И школа-то моя не такая уж и паршивая. Директор обещал сделать меня завучем. Так что расту я, дорогая жена. Не по дням, а по часам.

Рассказывать жене о происках старой дамы, которая уже готовит мне могилу, чтобы закопать поглубже, не стал.

— Ну что могу сказать, молодец, — протянула жена, хотя вместо одобрения я ощутил в ее голосе зависть.

С удовольствием прикончив всю горку блинов, я помыл посуду. Решил сразу надеть костюм Мэкхита, раз уж Брутцер собрался проводить генеральную репетицию. И в костюме гангстера, который сшила Ксения, уселся на табуретку перед телефоном, висящим на стене над столиком, где в гордом одиночестве лежал лишь блокнот и ручка в золотистом корпусе — жена убрала все свои коробочки, баночки и флакончики в ящик.

Первым я позвонил Сибирцеву, все-таки майор милиции. Ждать пришлось недолго, в трубке щёлкнуло и я услышал его официальный голос, который отчеканил:

— Майор милиции Сибирцев слушает.

Узнав, что звоню я, голос сразу сменился на доброжелательный, весёлый, даже ироничный.

— Пляши, Туманов. Во вторник будет, наконец, награждение в Президиуме Верховного совета. За тобой машину пришлют. В десять часов.

Жутко не удобно было терять целый день на дурацкое награждение, но ничего сделать я с этим не мог.

— Слушай, майор, можно я тебе один вопрос задам?

— Чего темнишь, Туманов? О чем вопрос?

— Убийства девушек продолжаются? Знаю, что тайна следствия…

— Тайна. Следствия. Но тебе по дружбе скажу. Продолжаются.

— Ясно.

Ответ Сибирцева огорчил, значит, Ксения по-прежнему в опасности. И тут Сибирцев вдруг поинтересовался:

— Тут мне Воронин сказал, что у тебя спектакль намечается. Премьера. Пригласишь?

— Конечно. Приходи. Но это так, самодеятельность ведь.

Почему-то стало неуютно, что Сибирцев станет оценивать мои способности актёра.

— Ничего. Я понимаю. Мы придём.

Когда дозвонился до Егора, тот лишь напомнил, что наша с ним гонка в субботу в полночь. Значит, мне кровь из носу, надо составить маршрут, как можно быстрее. Борис сообщил, что нужно в воскресенье приехать к Марине, об этом сказала Глафира, когда он у неё был. Червячок ревности куснул меня, когда я узнал, что Боря ездил сам по себе в Загорянское. Но постарался погасить недовольство. Позвонил Мельникову, узнав, что это я, он коротко спросил:

— Олег, вы знаете, где сейчас Марина?

— Знаю, Кирилл Петрович, — честно ответил я.

Но Мельников почему-то не стал расспрашивать, где она прячется, лишь задал ещё один вопрос, выдающий его беспокойство, но и доверие ко мне:

— Она в безопасности?

— Да.

— Берегите ее. С Игорем я разберусь.

И в трубке послышались короткие гудки. Какое-то время я не мог прийти в себя от этого короткого, странного разговора. Не видел лица Мельникова, не мог полностью оценить его чувств. Через треск телефона мог уловить лишь печаль собеседника.

И последним я набрал номер Тузовского, со страхом, боязнью, что он скажет: «Увы, Олег, ничего не вышло…»

— Доброе утро, Олег! — бодрый и весёлый тон Тузовского немного рассеял мои страхи. — Как ваши дела? Звонил вам вчера вечером, но вы были в школе. Что так сильно загружены?

— Готовлю школьный спектакль к сдаче. Ставим пьесу Брехта. Я там и главную роль играю, и как бы режиссёром выступаю.

— Понятно-понятно. А я звоню вам сказать, что все нормально. Все документы для выезда подготовлены. Только вам придётся теперь пройти комиссию в горкоме. Ну сами понимаете, будут вопросы задавать. Какие конкретно это я вам пришлю курьера. И уговор, выучите все ответы и отвечайте чётко, без всяких шуточек, как будто на серьёзном экзамене. На самом серьёзном экзамене в вашей жизни! Если вас там завернут, то, скорее всего, уже никогда за границу выехать вы не сможете. Понимаете это?

— Конечно, понимаю.

Хорошо, что Тузовский не увидел, как я скривился, проходить эту унизительную комиссию мне не приходилось в советское время. Но много слышал о ней, о разного рода казусах, которые случались там. И даже смешных моментах, которые происходили с теми, кто ездил слишком часто, и члены этой дурацкой комиссии уже не знали, что спросить.

Положив трубку на рычаг в очередной раз, я поднял глаза и увидел Людку, которая наблюдала за мной.

— Со всеми переговорил? Не забудь, что сегодня тебе ехать к Петру Михайловичу, очень он тебя хочет увидеть. Сказал, что может решить твой вопрос, что ты невыездной.

— Я думаю, Люда, что я скоро буду выездным. Ректора Грачева попёрли с должности, арестовали за взятки и махинации со сметами на ремонт здания. А новый ректор переписал мою характеристику.

У жены вверх взлетела выщипанная дугой бровь, широко открылись глаза, она какое-то время стояла, и на лице светилась гримаса растерянности. И потом лишь выпалила:

— А чего ты так вырядился?

— Это театральный костюм. Я спектакль в школе ставлю. Играю главную роль.

— Ну ты прямо на все руки мастер. И жнец, и швец и на дуде игрец. Молодец, растёшь. Ладно, хорошего дня.

Она развернулась и ушла в свои покои. А я остался возле зеркала, разглядывая собственную физиономию, размышлял, ехать ли на мотоцикле или на автобусе. Вспомнив мерзкого мужика, который обозвал меня алкашом, все же решил пойти в гараж.

Когда прошёл внутрь, вспыхнула ярко лампочка, на миг заставив зажмуриться, залив светом стройный, строгий силуэт под чехлом, сердце сжалось, свело спазмом низ живота от мысли, что я хочу променять моего дорогого «железного коня» на четырёхколёсную тачку. Сбросив клеёнку, провёл рукой по хромированным деталям, бензобаку, шинам. И мотоцикл словно отозвался на мою ласку, и я ощутил его душу, которая скорбела, что его хотят предать. Проверил уровень масла, долил, заполнил бензобак.

Со скрипом и скрежетом поднялись вверх секционные ворота, и я вывел своего «коня» наружу. И на миг представил, что запрыгну в седло, и унесусь отсюда далеко-далеко, в свою бурную юность, вдохну полной грудью воздух свободы, умчусь от всех проблем, от бандитов, от женщин, которые влюбляются в меня, от мерзких мстительных людишек. И ничто не будет сдерживать, мешать. В каждом мужчине живёт мальчишка, вне зависимости от возраста, ему скучно в школе, и хочется вместо уроков колесить на велике по улицам, дворам, разгоняя стаи голубей, въезжать в лужи, поднимая фонтаны брызг. И я ощущал себя таким пацаном, хотя окончил школу с золотой медалью, защитил красный диплом в универе и написал кандидатскую, из которой мог бы сделать докторскую.

Стоп. А ведь действительно мне стоит заняться докторской, издать монографии, может быть даже статьи за бугром. И в голове закрутили фантазии о том, как я стану учёным мирового уровня. А вернуться в свою юность я уже не смогу. Компания «Второй шанс» уничтожена. Хотя у меня никто не смог отнять моей жажды полёта.

Я мчался по проспекту так, словно летел в звездолёте, обгоняя пыхтящие грязно-оранжевые «Икарусы», пикапы, самосвалы. И радостно билось сердце, ощущая эту свободу. Ветер бил в лицо, не охлаждал, а наоборот обжигал жаром, горячил кровь.

Оставив мотоцикл во дворах, я поднялся по лестнице. И тут же наткнулся на дежурного учителя — Полину Комиссарову, на этот раз оделась она скромно, без претензий и демонстрации роскошного бюста. Скромный тёмно-синий костюм, явно сшитый по фигуре в хорошем ателье: приталенный пиджак, юбка ниже колен с небольшим разрезом сбоку. Увидев меня, немного смутилась, но тут же нашлась, улыбнулась по-деловому, как любому учителю.

— Доброе утро, Олег Николаевич, вы опять опоздали, — сказала шутливо, без осуждения.

— Да, Полина Григорьевна, представляете проспал, извините. Больше не повторится.

Протянула мне руку, к которой я прикоснулся губами. Когда поднял голову, услышал то, что мне совсем испортило настроение.

— Арсений Валерьянович хотел вас видеть.

Спрашивать, зачем я понадобился директору, не стал. Отдав свой полушубок техничке, направился быстрым шагом по коридору, мимо раздевалки для учеников, где уже висели пальто, полушубки, куртки. У дверей кабинета замешкался, бросил взгляд на секретаршу, которая задумчиво изучала какой-то документ, собираясь печатать на «Ятрани», но убийственного грохота клавиш, я пока не слышал.

— Арсений Валерьянович у себя? — поинтересовался я.

— Да, — ответила женщина, подравнивая пачку бумаги. — Он вас ждёт.

Директор стоял у окна, будто изучал, насколько за ночь изменился двор, голые деревья, покрытые шапками снега. Услышав моё приветствие, обернулся, показал на кресло.

— Ну, как у вас со спектаклем? — задал он первый вопрос вполне доброжелательно.

— Все в порядке, вот сегодня будем генеральную репетицию проводить. Декорации обещали сегодня после обеда привезти. Фонограмму я записал. Так, что почти все готово.

— Прекрасно-прекрасно. Тут такое дело, Олег Николаевич… — протянул он, заставив меня напрячься и замереть. — Сегодня день Советской армии. Придётся вам на пару часиков освободить актовый зал. А потом сможете продолжить. Ну вы понимаете, нам надо провести праздничное мероприятие. Вас тоже будем поздравлять, — он вытащил из пачки, что лежала на столе, толстый цветной картон. — Вы же у нас бывший десантник.

Взглянув на текст грамоты, вдруг вспомнил анекдот об актрисе Яблочковой, которая играла ещё при царях:

— Спасибо. Раньше вот кидали подачки — дом подарят, лошадь, и все это я потратил впустую. А это на века.

— Премия тоже будет, — директор усмехнулся, понял, что я имел в виду. — На лошадь, конечно, не хватит. Но на пару подков точно. И ещё. Ратмира Витольдовна сообщила, что вы зачем-то ночью оставались вдвоём с Ксенией Добровольской.

Я вздрогнул от мысли, что старая перечница все-таки донесла директору о моем уединении с Ксенией, но как можно спокойней объяснил:

— Мы с Ксенией фонограмму записывали, потом я ее проводил до дома.

— Звонила мать Ксении, благодарила вас за то, что спасли её дочь. Что у вас произошло?

— На нас хулиганы напали, пришлось милицию вызвать. Но Ксении ничего не угрожало. Ольга Сергеевна зря волновалась.

Почувствовал двойное облегчение: директор не стал обвинять меня в соблазнении Ксении, а Новикова, узнав, о нападении на нас, перестала считать меня развратником.

— Да, я вижу, вы сильно пострадали. Может быть, вам стоит больничный взять?

— Нет, у меня всё в порядке. Пара синяков, это так.

— Ну и хорошо.

Я уже собрался уходить, направился к двери и тут вспомнил о словах Сибирцева, развернулся и обратился к директору:

— Арсений Валерьянович, хотел отпроситься на вторник. Будет награждение медалью «За отличную службу по охране общественного порядка» в Президиуме Верховного совета.

— Вот как? — директор бросил на меня взгляд, в котором я уловил восхищение и зависть. — Конечно, конечно. Олег Николаевич. Рад за вас.

Я вышел из кабинета директора в прекрасном расположении духа, насвистывая мотивчик из «Баллады Мэкки-ножа», спустился с лестницы вприпрыжку, и направился к актовому залу. И едва не сбил с ног завуча. Она стояла в коридоре, между ученической раздевалкой и панорамными окнами, как комендант женского общежития, как швейцар на входе в роскошный ресторан, как пограничник Карацупа, который, как писали, не выпустил из страны триста человек, и убил почти двести шпионов.

— Что это за странный костюм на вас, Олег Николаевич? — не здороваясь, холодно отчеканила Ратмира Витольдовна, смерив меня с ног до головы, словно сканером.

— Это театральный костюм, Ратмира Витольдовна, — объяснил я, с трудом удерживая норовившее ускользнуть хорошее настроение. — Мы сейчас должны пройти весь спектакль от начала и до конца.

— Меня это не интересует. В два часа — праздничное мероприятие. Будьте любезны там присутствовать и переодеться в приличный костюм. Будут представители ГОРОНО и Министерства образования.

Я чуть не ляпнул: «Из Министерства образования ваш незабвенный друг Тимофеев, который хочет оклеветать меня вашими руками?», но лишь чуть поклонившись, ответил:

— К мероприятию переоденусь. Разрешите идти, Ратмира Витольдовна?

— Идите, — она вскинула на меня колючий взгляд, и тут же отвела.

Обогнув старую даму, вышел к актовому залу и поразился — меня ожидала толпа из учеников, занятых в спектакле, зрителей — учителей, сбежавших с уроков ребят. Они зашумели, заорали, приветствуя меня, выпрыгивая, замахали мне рукой. Когда подошёл, все хором наперебой заорали: «Добрый день! Доброе утро! Здравствуйте, Олег Николаевич!» Стараясь скрыть смущение под улыбкой, я подошёл к двери, достал связку ключей и тут обнаружил Брутцера, который стоял рядом с кучей коробок.

— Это чего? — спросил я.

— Это прожектора, театральные софиты. Они нужны для этой пьесы, а вы про них забыли, похоже, — ответил Брутцер, тонкие губы тронула улыбка.

Кольнула досада, у меня действительно вылетело из головы, что нужны прожектора, а заказать сейчас такие штуки совершенно немыслимо.

— Школа оплатит аренду, — начал я.

— Да ладно вам, Олег Николаевич. Школа. Оплатит. Я ж от души помочь хочу. Давайте дверь открывайте. Чего время попусту терять.

В актовом зале вновь встретил запах старого дерева, пыльного бархата, впитавшийся в стены запах тысяч тел. Нахлынули воспоминания о том, как меня пыталась соблазнить Ксения, и как я едва не поддался искушению. Затем накрыла с головой мысль о том, как здесь Витольдовна договаривалась с мстительным подонком Тимофеевым зарыть меня, отправить в тюрьме. Я ничего не сказал об этом директору, не стал намекать Витольдовне. Что-то удерживало меня от этого.

Я оглядел столпившихся около меня ребят, отметив, что Ксения выглядит сегодня ещё обворожительней и сексуальней.

— Ну, давайте репетировать!

И тут сердце у меня ёкнуло. В зал медленно прошёл Звонарёв, одетый в простой костюм, обычный, школьный, из хорошей шерстяной ткани, сидевший на нем явно лучше, чем на других учениках, но все равно без всякого изыска. Поздоровался и уселся на первый ряд, где должны были сидеть только актёры. Выгнать его я не мог и не стал даже говорить, чтобы он пересел.

Я взбежал по ступенькам на сцену, проверил синтезатор, вытащил из подсобки магнитофон, усилитель, акустику. Генка и Артём помогли мне все расставить. Втащили коробки с прожекторами. Но я остановился посреди сцены, не зная, как их закрепить наверху. И когда Брутцер подошёл ко мне, я недовольно спросил:

— Как бы нам прожектора присобачить? Их же с потолка надо спускать?

Режиссёр взглянул наверх, потом перевёл взгляд на меня:

— Можно на стойки поставить.

— Хорошее предложение. Только где стойки взять?

Брутцер лишь усмехнулся и сделал жест двум парням, которых привёл с собой. Они тут же вытащили длинный ящик из выкрашенной в темно-синий цвет фанеры, открыли и я увидел длинные трубки-звенья из тёмного металла, из которых рабочие соорудили стойки. Прикрепили на них прожектора.

— Ну как? — удовлетворённо спросил Брутцер, он просто наслаждался своим умением решать все проблемы.

— Ладно. Давайте начнём репетицию. Гена — твой выход. «Баллада уличного певца».

Бессонов, уже переоделся в свой костюм гангстера, Ксения сшила для него похожий на тот, что она сделала для меня, но похуже. Генка выскочил на сцену, схватил гитару, запел «Балладу Мэкки-ножа»:

У акулы — зубы-клинья,

Все торчат, как напоказ,

А у Мэкки — нож, и только,

Да и тот укрыт от глаз.

Медленно раскрылся занавес, по сцене прогуливалось несколько ребят, и среди них Джонатан Пичем — Артём Горбунов со своей женой Селией, которую играла Света Журавлева. Я тем временем набросил кожаный плащ, шляпу «федору». Оказавшись на сцене, прошёлся наискосок и вышел к Генке. Тот, увидев меня, замер, изображая испуг, и убежал за занавес. А я усмехнулся, словно танцуя развернулся и оказался перед микрофоном. Надвинув шляпу на глаза, чуть сутулясь, начал исполнять эту балладу хрипловатым низким голосом, в том же ритме, с той же интонацией, как пел ее Фрэнк Синатра. Но по-немецки. Необыкновенное ощущение, которое заводило меня, приводило в состояние эйфории.

Und der Haifisch, der hat Zähne,

Und die trägt er im Gesicht.

Und Macheath, der hat ein Messer,

Doch das Messer sieht man nicht.

Закончив петь, таким же танцевальным движением, словно вращая невидимую партнёршу, прошёлся по сцене, проскользнул через толпу, наводя ужас, и исчез из зоны видимости. Сбежав по ступенькам вниз, я сел рядом с Брутцером. Наблюдая, как теперь Артём Горбунов — Пичем разыгрывает сцену с Филчем, который заявился к «королю нищих», чтобы получить официальное разрешение просить милостыню.

— Вы по-немецки пели эту балладу? — тихо спросил меня Брутцер.

— Да. У меня текст на немецком есть всех баллад с переводом. А что? Плохо получилось?

— Нет. Наоборот. У вас прекрасное произношение, насколько я могу судить. Вы бывали в Берлине?

На миг я растерялся, не зная, что ответить. Конечно, несколько раз я ездил в Германию, правда, в то время, когда Берлин стал уже единым городом, после объединения западной и восточной части страны.

— Я сдавал минимум по немецкому языку, — наконец, нашёлся я. — Для защиты кандидатской.

— Ну так это минимум, технический. А у вас разговорный.

— Вы считаете меня шпионом? — с улыбкой я взглянул на Брутцера. — Таким Штирлицем наоборот?

— Да ладно вам шутить, — проворчал Брутцер. — Получилось неплохо. Только…

— Опять джазово? — продолжил я. — Но эта баллада стала джазовым стандартом. Иначе петь её нельзя.

— Вы все время меня в штыки воспринимаете, Олег. Я же помочь хочу.

— Не понимаю ваших мотивов. Зачем вам всё это нужно?

— Ну скажем так. Я сейчас в творческом тупике, ищу свежие идеи.

— Не убедительно. Слишком много усилий. Думаю, что в городе в нескольких школах ставят спектакли по Брехту. Почему вы к нам пришли?

— Вы правы, ставят. Но «Трехгрошовую оперу» разрешили только вам.

Действительно эту пьесу Брехта почему-то игнорировали. Только через пару лет Валентину Плучеку, режиссёру театра Сатиры, разрешат поставить «Трехгрошовую оперу» с Андреем Мироновым, хотя критика очень холодно встретит спектакль. Знал я о постановке в театре имени Ленсовета с Боярским, уже в середине 80-х, когда цензура начнёт ослабевать.

— А вы сами хотели сделать мюзикл? — задал я вопрос Брутцеру, на который сам мог ответить.

— Да, — он взглянул на меня, и я увидел в его глазах такую грусть, что все сразу понял. — Восемь лет добивался! Но мне отказали. Пришлось поставить «Добрый человек из Сезуана». Но разве Таганку переплюнешь? — он безнадёжно махнул рукой. — А почему вы взяли именно эту пьесу Брехта? Не «Жизнь Галилея», ни «Добрый человек из Сезуана»?

— Нравится «Баллада Мэкки-ножа» в исполнении Синатры, вот я решил, что было бы неплохо целиком пьесу поставить. И вообще, я люблю немецкую культуру — Моцарт, Бетховен, Лист, Ремарк.

— Это странно. Любить немцев.

— Почему?

— С окончания войны чуть больше трех десятилетий прошло. Столько жертв.

— Нельзя же ненавидеть всю нацию из-за каких-то ублюдков? И потом. Гитлер казнил 17 тысяч антифашистов на гильотине.

— А сколько эти самые немцы убили русских? — возразил Брутцер. — И потом я вижу, вы и к американцам симпатию испытываете. Вот Синатру любите.

— Синатра — итальянец.

— Да это ещё хуже! — горячо воскликнул Брутцер. — Он связан с итальянской мафией! С бандитами! Они его продвигали!

— Это клевета. Все певцы, что пели в 40-х в ночных клубах, были связаны с мафией. Потому что бандиты владели этими ночными клубами. Знает, Эдуард, оклеветать человека легко, а вот вернуть ему доброе имя очень и очень сложно.

— Какие у вас обширные сведения обо всем, — покачал головой Брутцер. — Смотрите, Олег Николаевич, такие разговоры до добра не доведут.

— Ну вы же к Брехту относитесь хорошо.

— Это другое дело! Брехт — антифашист, уехал из Германии, когда пришёл Гитлер. А «Трехгрошовая опера» — пьеса очень интересная.

— Но вот теперь будете сорежиссёром нашего спектакля.

— Олег, это смешно. Тут нет моих идей. Это все ваше, ваши идеи, ваши мысли.

— А вы бы иначе все решили?

— Не знаю. В любом случае моё влияние минимально.

Я бросил взгляд на сцену: эпизод, где Пичем обучает нового нищего просить милостыню, подходил к концу, и я с интересом понаблюдал, как пять манекенов из пьесы превратились в живые фигуры, одетые в живописные лохмотья, которые придумала Ксения. Когда Артём-Пичем подходил вместе с Филчем к каждому, силуэт оживал, изображая одну из ипостасей нищенства. Первый персонаж — калека с деревянной ногой и культей вместо руки. Он весело улыбался и вращался на своей деревянной ноге, как волчок. Второй в поношенной военной форме трясся, будто от эпилепсии. Третий стоял, как статуя, задрав закрытые глаза к небу. Но как только Филч подошёл к нему, слепец ожил и шагнул вперёд, трясся перед собой большой панамой, которой обычно украшают огородное чучело.

— Ну как вам? — спросил я Брутцера.

— Что именно?

— Ну идея с ожившими манекенами?

— Это вы придумали? Серьёзно? А я почему-то решил, что так и было задумано в пьесе. Хорошо, очень хорошо, — он бросил на меня одобрительный взгляд. — Мне нравится. Но это лишь доказывает, что это ваш спектакль, Олег.

Настало время песни Джонатана и Селии Пичем. Где-то внутри возникла дрожь. Помнил, что Артём совсем не смог спеть. Но тут из-за занавеса вышел Генка и стал сам исполнять эту балладу.

Когда он закончил, я вспомнил, что сейчас самая важная сцена свадьбы Мэкхита и Полли Пичем. Ожгло сожаление, что мы не можем сыграть ее в декорациях, их ещё не успели привезти.

— Олег Николаевич!

Я вздрогнул, повернул голову и к своему неудовольствию увидел второго завуча.

— Что случилось, Таисия Геннадьевна? — всеми силами я пытался подавить досаду, что она прервала нас. — Простите, мы тут репетируем.

— Олег Николаевич! Пришла машина. Вы нужны.

— Какая машина? Кому я понадобился?

— Что-то привезли для вас с мебельного комбината. Говорят, вы заказывали.

Я вскочил с места, замахал руками:

— Ребята, перерыв!

— Куда вы, Олег Николаевич? — Ксения, уже одетая в великолепное розово-бежевое платье невесты, отделанное кружевами, оказалась рядом с недовольной гримасой на лице.

— Ксения! Похоже привезли декорации! Будем играть по-настоящему!

Лицо девушки осветила радостная улыбка, она подпрыгнула и тоненько завизжала, прижав руки в белых ажурных перчатках к лицу.

Я не стал надевать полушубок, так и выбежал на крыльцо, увидев большой фургон синего цвета. Задыхаясь от нетерпения, кинулся к нему. Открылась дверь с другой стороны от водителя. Послышались лёгкие шаги по металлическим ступенькам, и передо мной возникла Валентина в манто из серебристой норки, из-под шапочки из такого же красивого и дорогого меха выбивались жёстко завитые кудри.

— Добрый день, Олег Николаевич, вот решила привезти вам сама.

Она протянула мне руку, сняв белую лайковую перчатку, и я галантно прикоснулся губами к нежной, горячей коже. Когда оторвался и взглянул в лицо женщины, удивился, насколько радостно они блестят.

— Чудесно выглядите, Валентина Нау…

Она приложила палец к моим губам, прервав на полуслове.

— Мы же договорились, Олег Николаевич. Только Валентина. Не хочу чувствовать себя солидной и старой. Пойдёмте скорее в помещение, иначе вы замёрзните.

С лязгом и громким стонущим скрипом распахнулись двери фургона, из него выскочили мужики в грубых брезентовых штанах и телогрейках. Стали вытаскивать мебель.

— Несите в актовый зал, — строго скомандовала Валентина. — И аккуратней! Черт возьми, Афанасий! — прикрикнула она грубо. — Это же все хрупкое! Не сломайте!

Когда вместе с Валентиной прошли по ступенькам, и оказались в фойе, я махнул в сторону открытой двери:

— Заносите туда, в актовый зал, на сцену.

Валентина строго следила, чтобы вещи переносили аккуратно, а мрачные небритые мужики слушались ее окриков, как солдаты суровых приказов командира полка.

— Вы останетесь на репетицию? — спросил я.

— Нет, Олег Николаевич, много дел. А если пригласите на премьеру, обязательно приду. И не одна.

Она почему-то величала меня постоянно «Олег Николаевич», хотя я был моложе, и сама просила называть себя без отчества, будто моим собственным отчеством отдаляла от себя, возводила преграду между нами. Или может быть, ей нравилось это сочетание?

— С мужем?

— Нет, — она как-то грустно, одними глазами усмехнулась. — Приду с нашими работниками, они хотели увидеть ваш спектакль.

— Премьера завтра в семь вечера, после уроков. Будем очень рады вас видеть.

— Спасибо! Ну вот все уже занесли, вам надо инвентаризацию сделать и расписаться. Бюрократия.

Она вытащила из сумочки свёрнутую трубочкой бумагу. И я прошёл в зал.

На сцене я увидел выставленную мебель. На большом диване в стиле барокко, с гнутыми ножками, со спинкой в виде лиры, развалился Артём, забросив ноги на ажурный подлокотник. Остальные парни расселись в роскошные кресла, будто джентльмены в английском клубе. Рядом стояли в изящном резном корпусе напольные часы, за стеклянной дверцей свисал длинный маятник.

— Олег Николаевич! А давайте мы следующую пьесу о мушкетёрах поставим! Дюма. Смотрите какая мебель королевская! — с горящими радостью глазами воскликнул Артём, похлопал ладонью о вышитую золотыми лилиями обивку дивана.

— Артём, куда торопишься? Надо этот спектакль вначале показать, а потом уже думать о другом. И слезайте с мебели. Оттащите в угол пока. Вон туда на площадку. Только аккуратно!

Но слова Артёма навели меня на мысль, что было бы здорово поставить мюзикл. Фильм Юнгвальда-Хилькевича выйдет только через полтора года. Надо только достать клавир и тексты песен. Помнится, этот мюзикл где-то ставили в театре вначале. Хотя я и так помнил тексты и музыку наизусть. Но если мы поставим этот мюзикл, а потом выйдет фильм, возникнут вопросы, откуда мы взяли текст и ноты.

Я развернул список, напечатанный на машинке, пришёлся по всем предметам, что привезли, отмечая галочкой. Все оказалось на месте. Кроме эшафота и виселицы. Спустился обратно к Валентине, которая, расстегнув свою элегантную шубку, из-под которой выглядывала ярко-синяя ткань костюма, устроилась на одном из кресел, наблюдая за мною.

— Тут я не нашёл эшафота и виселицы, — начал я.

— А это в ящике, надо собрать. Это места много занимало, мы сделали из отдельных деталей, — объяснила она и тут же крикнула: «Афанасий!», и, когда рядом возник плотный широкоплечий мужик, но уже с довольно большим животом, выпирающим из клетчатой рубахи, приказала: — Скажи ребятам, чтобы собрали ящик номер семь, установили брус с верёвочной петлёй.

— Будет сделано, Валентина Наумовна, — Афанасий чуть поклонился и тут же зычным голосом, гулким эхом, отражавшимся от стен, начал командовать.

Грузчики-сборщики, что отдыхали на креслах, тут же вскочили, побежали гуськом на сцену и я услышал, как жужжит шуруповёрт, стучат молотки, скрипят доски, сбиваемые в постамент для казни.

Когда Афанасий вновь оказался рядом с нами и отрапортовал, что работа сделана, Валентина повернула ко мне голову и произнесла:

— Можете опробовать, Олег Николаевич.

Мне совсем не хотелось проверять это мрачное сооружение, но раз уж я поднял этот вопрос, пришлось взбежать на сцену, чтобы замереть рядом с эшафотом, из которого вверх уходил, словно колонна, выкрашенный чёрной краской брус с перпендикулярно установленной доской, на конце которой мерно покачивалась петля из толстой крученной верёвки. Я вскочил на платформу, попрыгал, толстые доски чуть скрипели, но не прогибались под ногами: явно сколочены на совесть. Рядом с позорным столбом притулилась табуретка, тоже черного цвета. Я подставил её под петлю, залез — «ярмо смерти» стало раскачиваться прямо перед моим носом, накатив на меня тошнотворную волну.

— Артём! Подойди сюда! Давай, надень мне петлю на шею.

— Зачем, Олег Николаевич? — кажется, парню это действо тоже не очень нравилось.

— Проверить хочу высоту.

Артём залез на эшафот, осторожно, словно это была ядовитая змея, взял верёвку и надел мне на шею. Остался рядом, будто боялся, что я сброшу табуретку и повешусь. Но я снял сам эту мерзость и спрыгнул вниз. Подошёл к краю сцену, уселся перед Валентиной и показал большой палец:

— Круто всё! Я в полном восторге!

Мебель действительно поражало воображение. Диван с гнутыми ножками, спинкой в виде лиры, обшитый светлой тканью, с вышитыми лилиями, несколько стульев и кресел в стиле разных веков, клавесин, королевская кровать с резными спинками. И даже корпус органа из покрашенных под старинное золото досок, в который хорошо поместился синтезатор.

— Распишитесь, пожалуйста, — сказала она, поднявшись с явным сожалением. — И мы поедем обратно.

Я спрыгнул вниз, взяв женщину за локоток, проводил до машины. Помог забраться на сидение. Сжал в руках ею маленькую ручку без перчатки. Она не сразу вытащила её из моих рук, но потом выпалила:

— О, Олег Николаевич! Я же хотела вам маленький сувенир подарить.

— Это в честь чего?

— Ну как же, сегодня же день Советской армии. Мужской праздник. Вы служили?

— Да, в ВДВ. Десантник.

— О, как здорово. Но я не знала, поэтому только вот это вам нашла.

Вытащила из сумки маленькую коробочку, передала мне, склонив голову вбок, внимательно стала наблюдать. Там оказалась шкатулка из карельской берёзы, изящно украшенная резьбой. Когда открыл, на белом танцполе маленький пианист во фраке заиграл на рояле трогательную мелодию «Манчестер-Ливерпуль», популярную музыку из прогноза погоды. И сердце сжалось тоской и болью, когда вспомнил о Марине Валентайн, почему-то это чувство так и жило в моей душе.

— Спасибо, — у меня дрогнул голос. — Я тронут.

— Вы можете хранить в ней самое ценное, что есть у вас.

Я положил шкатулку в коробку, и захлопнул дверь пикапа. Заурчал мотор, зафырчал, машина отъехала в сторону, развернулась и уехала.

Проводив взглядом, я отправился обратно в школу. Наконец-то мы могли начать репетицию с настоящими декорациями.

— Так-так, ребята, — я пару раз хлопнул в ладоши. — Все, кто занят в свадьбе Мэкхита на сцену. Мебель пока убрали. Поставьте только щиты, как стены. Так, я — Мэкхит, Полли — Ксения Добровольская. А где Ксения?

Оглядел весь зал и похолодел, ноги ослабли. Звонарёва я тоже нигде не увидел. Он исчез, испарился, пока разгружали мебель. Я выскочил из зала, лихорадочно осмотрелся. Неужели Звонарев её утащил? Куда бежать, где их искать?

И тут я услышал, как женский голосок напевает весёлый мотивчик. Бросился туда и увидел, как на меня в своём шикарном свадебном наряде, идёт Ксения. Кинулся к ней, видимо, с таким перекошенным лицом, что она остановилась, как вкопанная, глаза широко раскрылись.

— Где ты была? — выпалил я, ощущая, как спадает напряжение, заменяясь лихорадочной слабостью.

— Что вы на меня кричите? — возмутилась Ксения.

— Извини, я испугался, что ты исчезла. И Звонарёв исчез.

— Вы на Михаила наговариваете, — холодно отозвалась девушка. — Он себя прилично ведёт.

Я попытался взять ее за руку, но она вырвала её и, сузив глаза, предупредила:

— Не дотрагивайтесь до меня.

Я замер, не понимая, почему у девушки так резко изменилось настроение. Выпрямившись, она прошла к актовому залу. А я шёл за ней, мучаясь мыслью, за что она так разозлилась на меня?

Мы начали репетировать сцену свадьбы, ребята притащили мебель, мы обменивались репликами. Только Ксения по-прежнему дулась на меня, и причину эту я не понимал. После того, как девушка спела свою песенку «Пиратка Дженни», на сцену вышел новый персонаж — шеф полиции Пантера-Браун, которого играл Роман Мартынов.

Маттиас-Петя Коршунов воскликнул испуганно:

— Шериф!

И все остальные ребята, которые изображали бандитов, мгновенно исчезли. Медленно и степенно вышел сам Пантера-Браун, плотный, широкоплечий парень, который занимался самбо, и мог похвастаться крутыми бицепсами, проступавшими сквозь черную рубашку.

Но я изобразил на лице широкую улыбку, подошёл к нему и воскликнул:

«Привет, Джекки!» — и мы стукнули друг о дружку наши ладони, затем я продолжил: «Чертовски рад, что ты не забываешь своего друга и пришёл к нему на свадьбу. Вот моя супруга, урождённая Пичем. Ребята, выходите! Тут все свои!»

Пацаны, что изображали бандитов, спокойно вышли из-за занавеса, пройдя мимо шефа полиции, по-дружески хлопали его по плечам, спине, словно он тоже их друг.

Я обратился к Роме с бодрым монологом: «Вот, господа, и моя дорогая супруга, перед вами человек, которого королевская воля возвысила над простыми людьми. И это не помешало ему остаться моим другом. Ну что, Джекки, помнишь ли ты, как мы служили в Индии? Давай-ка споем солдатскую песню!»

Я сел за импровизированный орган, включив синтезатор в режим духовых и ударных, и заиграл бравурный марш, отбивая темп ногой. Ромка подошёл ко мне, вместе с ним мы запели «Солдатскую песню». Вначале я первую строчку, затем Рома мне подпевал.

И Джон завербован, и Джимми взят,

И Джорджи в сержантском званье.

Но армия не спросит: «Кто ты, солдат?»

У армии есть заданье.

https://yandex.ru/video/preview/5199983921923775493

Получилось здорово. У Ромы голос был слабоват, петь он бы не смог ни при каких условиях, он лишь произносил свою строчку речитативом. А большего и не требовалось.

— Олег Николаевич! — высокий резкий голос, бивший по ушам звуком, как циркулярная пила, заставил меня передёрнуться. Я встал из-за органа и вышел на край сцены, чтобы совершенно предсказуемо узреть завуча, которая стояла в проходе между рядами и сверлила меня взглядом.

— Да, Ратмира Витольдовна! Что случилось?

— Кончайте свой балаган! — приказала она. — И убирайте все это барахло со сцены! Мы должны подготовить актовый зал к праздничному концерту!

Витольдовна прервала наше прекрасное шоу на самом интересном месте и мне жутко хотелось спрыгнуть со сцены и свернуть тонкую морщинистую шею старой ведьмы. Чтобы избавиться от этого страстного желания, сжал кулаки и челюсти до хруста зубов.

— Хорошо, Ратмира Витольдовна. Сейчас всё освободим.

Она развернулась и, вздёрнув высокомерно седую голову, медленно и степенно вышла из зала.

Я сидел в зале и с неудовольствием слушал, как один из учеников на сцене терзал баян, выводя фальшиво мелодию, в которой смутно угадывалась «Бьётся в тесной печурке огонь».

После ухода завуча мы убрали всю мебель в ящики, сложили рядом со сценой. Оставили только орган с синтезатором внутри. Он прятался за занавесом, и я подумал, что его можно оставить, как украшение.

Зал заполнился публикой: учителя, ученики, уборщицы, поварихи, родители учеников, которые должны были выступать, в первую очередь мамаши, все разодетые по-праздничному. Женщины с огромным начёсом на голове или с жёстко завитыми пивом и сахаром кудрями, в белых блузках, деловых костюмах, украшенных дешёвой бижутерией. На первых рядах устроилась администрация — директор, оба завуча. А я решил уйти от гнева Витольдовны подальше. Пересел на самый последний ряд у окна.

Под бой барабанов пионерский отряд внёс знамя, которое установили на сцене под транспарантом с надписью: «Слава Вооружённым Силам СССР!», развесили по стенам плакаты со стилизованными танкистами и лётчиками: «Советской армии — слава!», «С днём Советской армии!», «Слава защитникам родины!»

Я не принимал участия в подготовке концерта, хотя вполне мог бы, тот же Генка Бессонов спел бы какую-нибудь военную песню, аккомпанируя себе на гитаре, которую он так нежно полюбил, и, кажется, инструмент стал отвечать ему взаимностью: парень неплохо поднял свой уровень мастерства.

Мне пришлось съездить домой, переодеться в цивильный костюм и водолазку, уж больно не хотелось выслушивать вопли Витольдовны по поводу моего облика. В последнее время она стала обращаться со мной ещё грубее, чем раньше. Видно, ощутила силу, которая возникла за её спиной, и ей стало плевать на моего «покровителя» — Мельникова, второго секретаря обкома.

План концерта ничем не отличался от таких же, как проводился во всех школах. Стихи о войне, произносимые с особым пафосом, сменялись на песни, а те на танцы. Публика, привыкшая ко всему этому официозу, скучала. Активно слушали лишь родители тех учеников, которые выступали на сцене. Некоторые мамаши, забыв о том, что рядом зрители, шёпотом подсказывали своим отпрыскам слова. Но к забывчивости и всяким накладкам и ошибкам публика относилась весьма снисходительно, с пониманием.

Краем глаза я наблюдал за Ксенией, которая сидела рядом с Генкой Бессоновым и Аней Перфильевой. Аня что-то горячо шёпотом рассказывала, Ксения слушала, но почему-то по её глазам я видел, что её злит то, что рассказывает подруга.

После того, как ансамбль из девочек и мальчиков, одетых в гимнастёрки, сплясал нечто, похожее на русскую чечетку, начались награждения. Директор вышел на сцену, выложил пачку грамот. Первой наградили, естественно, нашего ветерана — Крутилина, военрука. Потом одну из уборщиц, ещё вполне бодро выглядевшую тётку, разодетую в старомодный тёмный костюм и блузку с жабо. Оказалось, что она прошла всю войну, была лётчицей, которую сбили где-то над полями Белоруссии, и она попала в партизанский отряд. Затем вернулась в авиацию. Потом пошли поздравления тем, кто просто прошёл армию. Директор назвал мою фамилию, и я заметил, как в зале оживились. Я взбежал на сцену, директор прочитал мне поздравление, вручил грамоту, которую я уже видел. И тихо предложил: «Олег Николаевич, исполните нам что-нибудь на свой вкус». Мне совершенно не хотелось выступать перед всем этим кагалом. Я не репетировал, не вспоминал военных песен. Но отказать директору не мог.

И когда официальная часть с поздравлениями закончилась, директор объявил:

— А сейчас перед вами выступит Олег Николаевич Туманов, художественный руководитель нашего самодеятельного театра, на премьеру его спектакля всех ждём завтра в 7 вечера.

Ободряюще улыбнувшись, Громов ушёл со сцены, оставив меня один на один с синтезатором в корпусе органа. И когда сел за него, порадовался, что меня не будет видно за занавесом, а я не увижу реакции зрителей. Но тут же заскрипели по струнам обе половины занавеса, обнажив сцену.

Я прокрутил в голове военные песни, которые знал, а их оказалось немало. И решил спеть такие, которые здесь никто и никогда бы не спел. Включив синтезатор в режим рояля, решил исполнить «Майский вальс».

Весна сорок пятого года…

Как ждал тебя синий Дунай!

Народам Европы свободу

Принёс жаркий солнечный май!

На площади Вены спасённой

Собрался народ стар и млад.

На старой, израненной в битвах гармони

Вальс русский играл наш солдат.

https://music.yandex.ru/track/95386895

Закончив петь, снял руки с клавиатуры, встал и поклонился, как настоящий пианист. И меня встретили довольно бодрыми аплодисментами. И я уж собрался уйти со сцены, но директор мне сделал знак, мол, продолжайте. Хотел исполнить песню Окуджавы «Бери шинель, пошли домой», но подумал, что она слишком известная, отметилась в фильмах, лучше-ка я спою свою любимую песню Высоцкого «О погибшем лётчике», надеясь, что мало, кто её знает. И в душе радовался, что мне никто не запрещает спеть, не требует «залитовать», не отказывает из-за неправильного содержания:

Я кругом и навечно виноват перед теми,

С кем сегодня встречаться я почёл бы за честь.

И хотя мы живыми до конца долетели,

Жжёт нас память и мучает совесть. У кого? — у кого она есть.

Кто-то скупо и чётко отсчитал нам часы

Нашей жизни, короткой, как бетон полосы.

И на ней — кто разбился, кто — взлетел навсегда…

Ну, а я — приземлился, вот какая беда.

https://music.yandex.ru/track/20792067

Но я ошибся, судя по реакции, публика прекрасно знала, чья песня. Они хлопали так, будто перед ними выступал сам Владимир Семёнович. Хотя разве мог я его перепеть?

И решил закончить печальной песней, от которой даже у меня наворачиваются слезы на глаза.

Мне кажется порою, что солдаты,

С кровавых не пришедшие полей,

Не в землю нашу полегли когда-то,

А превратились в белых журавлей.

https://music.yandex.ru/track/138813099

И когда закончил, то в зале повисла тягостная тишина, прерываемая лишь тихими всхлипами. Встал, подошёл к краю сцены, поклонился, приложив правую руку к груди. Зал вдруг разразился такими бурными аплодисментами, что меня бросило в жар. И тут я обратил внимание на Ксению, чьё лицо выражало ужас, смятение, она быстро-быстро моргала, и боялась взглянуть на меня.

Когда сбежал со ступенек и присел на своё место, ко мне наклонился рядом сидящий мужик в мешковатом темно-синем костюме.

— Слушай, Николаич, ты оказывается так здорово поешь. Не знал. Учился где?

— В музыкальной школе два года, — сухо и бездумно объяснил я.

— Молодец, молодец! — он похлопал меня по колену.

Потом начался второй акт концерта: отдельные сценки на тему Великой Отечественной. Первой показали о Зиновии Колобанове, под командованием которого пять тяжёлых танков КВ-1 подбили аж сорок три штуки немецких.

На сцену вынесли стол, за которым уселось трое пацанов в гимнастёрках. К ним вышел парень в военной форме, но не в пилотке, как остальные, а в офицерской фуражке. И с пафосом произнёс реплику:

Колобанов: «Вольно, садитесь, ребята! Значит так! Нам дан приказ остановить танковую колонну, которая движется на Красногвардейск.»

1-й парень, изображавший танкиста: «А сколько там танков?»

Колобанов: «По данным разведки, около 43»

2-й парень: «Ого! А когда прибудет подкрепление?»

Колобанов: «Подкрепления не будет. Нам нужно справляться своими силами.»

3-й парень: «По-моему, это самоубийство. Пятью танками сорок три не остановить.»

Потом Колобанов с умным видом начал разглядывать карту на столе, объяснять, как можно засесть в засаде, чтобы остановить немецкие танки.

«Свой танк я поставлю вот сюда, окопаемся и замаскируемся. Дорога отлично простреливается. Если подбить первую и последнюю машину, немцам некуда будет деваться. Их можно будет уничтожить.»

Пацаны зашумели, но в конце концов парень, изображавший Колобанова, воскликнул: «Тогда за дело!»

Просмотрев эту сцену, я едва заметно усмехнулся. Естественно, во время войны было создано немало мифов для поддержки морального духа бойцов. Но сорок три танка? В немецких документах ничего об этом бое не оказалось. Но мифы сильнее документов.

Затем стол убрали, занавес закрылся, и зазвучал из динамиков, закреплённых на стенах, что давало какой-то странный моно-стереоэффект, женский голос:

«Однажды, разбирая старые письма, я наткнулась на маленький пожелтевший конверт, адресованный моей бабушке. Это было письмо моего деда с фронта, прочитав которое я поняла, сколько в нем тепла, любви и надежды! Надежды на светлое завтра после войны.»

Занавес со скрипом разошёлся на две половины, и на сцене уже стояла скамейка, где сидел мальчик и девочка в обычной одежде. Пацан держал в руках большую холщевую сумку, из которой торчали обычные почтовые конверты с марками и гашением.

«Ребята! Иди сюда быстрее, посмотри, что я нашёл!» — воскликнул он.

Девочка откликнулась: «Ну и что там у тебя?»

«Вот, смотрите!» — приподнял сумку с письмами.

Они начали вытаскивать конверты, рассуждать с пафосом, что это военные письма, которые не дошли до адресата, читали выдержки. Публика в зале явно заскучала, слышались едва заметные зевки, а кто-то откровенно спал, опустив голову. Ребята играли искренне, но явно плохо понимая, о чем вообще речь идёт в этой сценке. Военные письма не посылали в конвертах, для этого их не могли напечатать в таком количестве. Просто писали на листочках из тетрадок, а потом складывали треугольником, подписывали адрес.

Мужик, что похвалил меня за пение, откровенно дрых, пытаясь несколько раз положить голову мне на плечо, и похрапывал.

Когда все действо закончилось, директор поднялся, громко поблагодарил всех участников. Повернувшись к залу, повторил благодарность. Все оживились, начали подниматься, выходить в проход, потянулись к выходу.

Зал опустел, и я решил, что мы уже можем вновь начать репетировать. Ко мне медленно подошёл Брутцер, присел рядом и с ноткой осуждения обронил:

— Да, Олег Николаевич, в вас умер прекрасный артист.

— Зато родился хороший учёный. Надеюсь, — парировал я быстро. — Давайте делом займёмся.

Я открыл свой блокнот, просмотрел записи. На очереди стояла сцена, где Мэкхит, то есть я, прощается с Полли. Взобравшись на сцену, я помог ребятам установить королевскую кровать с резными спинками под красное дерево. Не хватало только балдахина и вполне бы это сошло для какого-нибудь фильма средней руки об аристократах. Я разлёгся на кровати, ожидая, когда рядом окажется Ксения-Полли и начнёт произносить свой монолог.

Но время шло, Ксения не появлялась. В сильном раздражении я вскочил, подошёл к краю сцены, и понял, что девушка опять исчезла. Я спрыгнул вниз и, стараясь не злиться, спросил Аню:

— Куда Ксения ушла?

— Она к завучу пошла, — пробормотала Аня, отвернулась, словно выдала мне самую страшную тайну.

— Зачем⁈ — так громко выкрикнул я, что бедная девочка вздрогнула, вжав голову в плечи.

— Н-не знаю, — чуть заикаясь, почти прошептала Аня.

У меня задёргалось веко нервным тиком, повлажнели пальцы. Понять не мог, что случилось с Ксенией, почему она так странно ведёт себя? У девушек каждый месяц бывают такие дни, когда они могут стать не адекватными. Но ё-моё! Только не сейчас, когда нам надо пройти всю пьесу до конца!

Я выскочил в коридор, почти бегом ринулся к лестнице, перепрыгивая две ступеньки, взлетел наверх, к учительской и когда подошёл ближе, услышал обрывок разговора.

— Ратмира Витольдовна! Пожалуйста! Отдайте заявление! Я передумала! — голос Ксении звучал так жалобно, словно она умоляла.

— Деточка, я не могу тебе отдать. Ты написала добровольно. Сама решила, — с металлом в голосе ответила Витольдовна.

— Но я прошу!

— Не проси! Дело сделано! — отрезала завуч, дверь со скрипом распахнулась, едва не вмазав меня в стену.

Не заметив меня, старая грымза прошла, высокомерно подняв голову, и, кажется, в глазах за старомодными очками я увидел торжество.

Вслед за ней вышла, словно побитая собака, Ксения, понурив голову, плечи вздрагивали от всхлипываний. Пройдя пару шагов, прижала руки к лицу, убежала в дамский туалет. Совершенно обескураженный, я вернулся в актовый зал.

Расположился рядом с Аней, посмотрел таким взглядом, что девушка побелела, как мел.

— Аня, что за заявление написала Ксения? Ты знаешь об этом?

— Н-нет, н-не знаю, Олег Николаевич, — девушка отвела взгляд, так что я прекрасно понял, она врёт.

Но настаивать я не стал, заметив, как Аня дрожит, не зная, куда деть руки. Просто забрался на сцену и стал ждать возвращения Ксении. Она появилась в дверях, и даже отсюда я видел, что она плакала, распух носик, покраснели глаза. Но она выпрямилась и спокойно прошла к сцене. Вбежала по ступенькам. И тут же соврала:

— Извините, Олег Николаевич, я была в дамской комнате.

— Хорошо. Давайте репетировать, — разоблачать девушку я не стал, расспрашивать тоже. Но эта аура тайны, перепады настроения начали потихоньку бесить.

Я вновь улёгся на кровать, ощущая приятный холодок и мягкость матраса, который положили на упругие ламели основания, и стал ждать, когда, наконец, Ксения соизволит произнести реплику.

Она взошла на сцену и проговорила свою реплику:

«Мэк, я была у Брауна, там был мой отец. Они хотят тебя арестовать. Отец грозил всякими ужасами. Браун хотел тебя защитить, но сдался. Он сказал, что тебе нужно сбежать. Надо собирать вещи!» — Ксения с таким чувством, так проникновенно сказала это, что сердце у меня оттаяло и я перестал сердиться.

— «Глупости, Полли, иди лучше ко мне. И мы с тобой займёмся делом гораздо приятней, чем собиранием вещей», — раскрыв объятья, улыбнулся.

— «Нет!» — совершенно не по пьесе, Ксения приложила ладони к лицу, всхлипнула. — «Нет! Только не сейчас! Я так боюсь! Они только говорили о виселице!»

— «Полли, мне не нравится, когда ты капризничаешь. В полиции нет на меня никакого досье. Ничего нет!»

— «Вчера может быть и не было, а сейчас хоть отбавляй. Я принесла обвинительное заключение. Это такой длинный-предлинный список, что не запомнишь.»

Она начала перечислять преступления Мэкхита, будто бы это были обвинения лично мне, и голос девушки дрожал. То ли она так вошла в роль, то ли почему-то переживала за меня. Уронив длинный свиток на пол, бросилась ко мне на шею, прижалась, и я ощутил, как по-настоящему сильно бьётся, стучит её сердце. И её страх начал передаваться мне, заполнять душу, заставляя спазмом перекрутить желудок.

«Ну что ж. Если мне реально надо сматываться, моё дело я поручаю тебе, дорогая», — я мягко отстранил девушку, заметив, как повлажнели её пушистые ресницы. Она не переигрывала, просто переживала. Но из-за чего?

Я начал деловито объяснять Полли, как она теперь будет руководить бандитами, и важно и громко объявил: «Чистую прибыль будешь по-прежнемупереводить банкирскому дому в Манчестере. Я вообще собираюсь переключиться на банкирскую деятельность. Это безопасней и прибыльней».

И мысленно я усмехнулся — бандит, грабивший банки, решил стать бизнесменом: как это знакомо. Чёрт возьми, эта пьеса удивительным образом предсказывала ровно то, что произойдёт в 90х годах. Когда бандюки будут вывозить из банков деньги грузовиками.

«Прощай, солнышко!» — сказал я нежно и ободряюще. «Следи за собой и, пожалуйста, не забывай ежедневно наводить красоту, так, словно я здесь!»

«Мэк! Обещай мне, что не взглянешь ни на одну женщину больше!» — Ксения выпалила это так горячо, словно её реально сжигала ревность.

«Да, кроме тебя меня никто-никто не интересует! Я люблю только тебя одну!»

Показалось, что от этих слов в глазах Ксении мелькнул настоящий ужас. Всхлипнув, тяжело вздохнула, будто я не признавался ей в любви, а стоял с петлёй на шее. Мне захотелось бросить всю репетицию к чёртовой матери, схватить девушку за плечи, потрясти, как грушу и узнать, из-за чего она так переживает. Что могло случиться?

Мы прошли все сцены одну за другой. Брутцер пару раз вмешался, и его советы уже не раздражали меня. Кажется, я свыкся с мыслью, что надо с режиссёром поделиться кусочком его мечты.

И вот наступил тот миг, когда мы должны были отыграть сцену с казнью. Закованный в кандалы, под командованием тюремщика Смита, который так и не получил свои тысячу фунтов, я направился к выкрашенной черной краской платформе, где возвышалась виселица. Поднялся по ступенькам, и спел прощальную песню Мэкхита, но не подыгрывая себе на синтезаторе, а под минусовку. Потом залез на табуретку, и Смит надел мне на шею петлю.

Аркаша в роли господина Пичема вышел на авансцену и торжествующе (как мы договаривались) произнёс: «Почтеннейшая публика! Итак, Мэкхита наконец должны казнить. Так уж устроен божий мир.»

И занавес медленно схлопнулся, проиграл бой барабанов. А пацаны уже притащили сколоченный на уроке труда длинный ящик. Его даже обили материей, напоминающий креп. Я слез с табуретки и улёгся на мягкий матрасик — видно кто-то стащил из дома детский. Сложил руки на груди, закрыл глаза.

Скрип раздвигаемых половин занавеса возвестил финальную сцену. Когда должны подойти Дженни, Люси и Полли, чтобы оплакивать казнённого Мэкхита. И я услышал их лёгкие шаги, они подошли, тенью закрыли свет. И я услышал их всхлипыванья, надеясь, что это не продлится долго.

И вдруг наступила тишина, странный глухой стук. Я не выдержал, открыл глаза. Вначале подумал, что Ксения придумала импровизацию с обмороком. Она лежала ничком, на боку. Но я понял по растерянным лицам Ани и Жанны, что все пошло как-то не так. Я выскочил из ящика, бросился к ней. Начал тормошить, тихонько бить по абсолютно белым щекам.

— Нашатырный спирт принесите!

Эта суета напомнила, как я сам грохнулся в обморок на сцене, когда Брутцер предложил Мэкхита казнить по-настоящему.

Брутцер с перекошенным в изумлении лицом, оказался рядом, присел на корточки. Растерянно переводя взгляд то на меня, то на девушку, чьё тело обвисло у меня на руках.

— Что произошло, не понимаю, — пробормотал он. — Извините, Олег, не думал, что такое впечатление произведёт.

Прибежала Аня с бутылочкой нашатыря. Я вытащил платок, плеснул половину флакона на ткань, помахал перед лицом Ксении. Она чуть дёрнулась, медленно открыла глаза. Увидев меня, вдруг присела и закрыла лицо руками, плечи у неё затряслись. Я взял её на руки, снёс вниз, усадил на кресло.

— Ксения, ты себя чувствуешь плохо? Ты не сможешь завтра сыграть? Я тогда скажу директору.

— Смогу, Олег Николаевич, — глухо, но почти твёрдо ответила она.

— Ладно. На сегодня закончим. Продолжим завтра утром. Пройдём финал и самые сложные сцены.

Я бросил взгляд на часы, надо ехать к Глебу, нельзя пропустить и на этот раз.

— Аня, Гена, сможете проводить Ксению домой? Мне надо уехать.

— Конечно, конечно, Олег Николаевич, не волнуйтесь, все сделаем, — закивала головой Аня. — Гена, принеси пальто Ксюши.

Я проводил их, когда они вышли из дверей школы и пошли по улице, уже освещённой вспыхнувшим мертвенно-белым светом уличных фонарей.

С тяжёлым сердцем я вернулся домой на автобусе. Успел только переодеться, поужинать, как пришла машина, которая должна была увезти меня в «дом на ножках», где ожидал Глеб. Всю дорогу, пока мы ехали по Ленинградке, пытался понять, из-за чего так переживает Ксения, и почему она не может мне ничего сказать. Заявление? О чем оно, почему Витольдовна была в таком прекрасном настроении и с таким удовольствием унижала девушку?

На следующий день я приехал в школу в прекрасном расположении духа. Открыл актовый зал, бросив свой полушубок на кресло последнего ряда, вскочил на сцену, вдыхая приятный аромат дерева, мебельного лака. Подготавливал себя к предстоящей премьере. После того, как вернулся от Костецкого, я позвонил Ольге Новиковой, и она уверила меня, что с Ксенией все в порядке.

С Петром Михайловичем мы очень интересно поговорили о будущем вычислительной техники. Я постарался его убедить, что нам необходимо закупать не только сами вычислительные комплексы, но и специальные станки для производства микросхем, изучить и модернизировать их, как можно быстрее. Я видел по его взгляду, насколько он удивлён моей эрудицией. Хотя я выдал всего процентов десять всей информации, что знал. Попытался рассказать, как лучше соединить все это в сеть. Я не был уверен, что общая сеть, о которой мечтал академик Глушков, спасёт страну от развала. Прекрасно понимая, что вычислительные мощности позволят ещё больше мухлевать. Но я так был одержим этими мыслями, что рисовал свои фантазии так, будто они уже воплотились в жизнь.

Я спустился в зрительный зал, уселся на кресле и прикрыл глаза.

— Олег Николаевич! — открыв глаза, я увидел стоящую рядом Таисию Геннадьевну. — Вас ждут в кабинете директора.

Второй завуч на удивление выглядела не просто серьёзной, лицо суровое, жёсткое. Раньше никогда не видел её такой. Я закрыл зал прошёл к кабинету директора. Секретарь его, тоже как-то странно, и с брезгливостью смерила меня. Не спрашивая разрешения, распахнул дверь и поразился.

За длинным столом, примыкающим к столу директора, восседала, как королева Ратмира Витольдовна, смотрела на меня с таким превосходством, словно я — нашкодивший ученик.

— Садитесь, Олег Николаевич, — не здороваясь, предложил директор.

Когда я отодвинул тяжёлое кожаное кресло и присел, вопросительно взглянув на Громова, тот объяснил мрачным тоном:

— Ратмира Витольдовна должна сделать заявление.

Он сцепил пальцы рук вместе и мрачно уставился в одну точку.

— Значит так, Олег Николаевич, — начала завуч. — Вот у меня тут заявление от Ксении Добровольской о том, что вы хотели её изнасиловать…

— Что⁈ — я подскочил на месте, подавшись вперёд. — Изнасиловать? Что вы черт возьми, несёте, Ратмира Витольдовна! Что за бред? Ксения не могла такое написать.

И тут меня словно током ударило — стало совершенно ясно, почему девушка так странно себя вела вчера. Она переживала, что оклеветала меня, расстроилась.

— Вот! — завуч потрясла перед моим носом листком бумаги. — Видите, почерк Ксении? Она написала это собственной рукой. Знаете, что именно? Она описала, как после репетиции вы задержали ее насильно. Закрыли актовый зал, начали приставать. И только моё появление спасло её от насилия и позора.

Эта мерзкая старая тварь все-таки нашла повод избавиться от меня. Руками ученицы, которая была влюблена в меня. Запись сговора Витольдовны и Тимофеева стала совершенно бесполезна. Я безвольно откинулся на спинку кресла, понимая, что все летит к чертям собачьим.

— И это ещё не все! — мстительно отчеканила завуч. — У меня тут ещё несколько заявлений от девочек, которых вы пытались совратить. Это, я вам скажу, просто ни в какие ворота.

— Пусть эти девочки придут и сами все расскажут.

— Зачем? Это будет дополнительной моральной травмой для них. Достаточно того, что они все описали. Это далось им нелегко. Некоторым ученицам по десять-двенадцать лет. Вы понимаете, что это значит? Одно дело ваша попытка изнасиловать девушку, совершеннолетнюю. Другое дело совращение малолетних.

— Десять-двенадцать лет? А ничего, что я преподаю физику в старших классах? Где ученицам не меньше четырнадцати лет?

— Какая разница, где вы что преподаёте? — Витольдовна чуть смутилась, глаза забегали, на щеках выступили пунцовые пятна — поняла, что перестаралась.

— И что вы хотите от меня, Ратмира Витольдовна? Покаяния или заявление об уходе? Я напишу.

— Прежде чем вы напишите заявление об уходе, вы должны сами описать обо всех ваших мерзких делишках.

— И вот это я делать не буду, — твёрдо сказал я.

— Тогда мы передадим все материалы на вас в милицию.

— Если вы собрались дать этим всем заявлениям ход, то зачем вам моё признание? Вы же прекрасно знаете, что я этого не делал. Зачем мне себя оговаривать?

— Делали! — завуч приподнялась, схватив пачку бумаг и торжествующе потрясла перед моим носом. — И вот доказательства!

— Это все липа, Ратмира Витольдовна. Никого я не насиловал, не совращал, поэтому я ничего писать не буду, — повторил я, и обратился к директору, который сидел за своим столом с совершенно каменным лицом: — Арсений Валерьянович, я напишу заявление. И могу быть свободен?

Директор помолчал, перевёл взгляд с торжествующего лица старой грымзы на меня, сглотнул комок в горле и произнёс:

— Да.

Я отодвинул со скрипом кресло. Вытащив из кармана связку ключей от актового зала и подсобки, аккуратно выложил на полированную поверхность стола. Когда вышел из кабинета, на мгновение остановился у двери, прижался к холодной ребристой поверхности, ощущая, как на глаза навернулись слезы. Вы выстраиваете роскошный дворец, высокое стройное здание, поражающее масштабом и элегантностью. И на ваших глазах оно начинает рушиться, развалиться на безобразные обломки.

Я вернулся в актовый зал, оделся и, взяв свой портфель, направился к выходу. И тут же столкнулся с Генкой Бессоновым, который радостно меня приветствовал.

— Гена, я ухожу.

— Надолго, Олег Николаевич? А я тут такую штуку придумал. Это отпад просто. Такую песенку хочу вставить.

— Будешь вставлять без меня. Я ухожу совсем. Из школы. Передай всем привет.

И прошёл мимо остолбеневшего с выкаченными глазами парня, вышел на крыльцо. Меня бил озноб, так что я поднял воротник и поплёлся на остановку автобуса. Если Витольдовна передаст всю эту липу в милицию, то весь мой мир схлопнется до камеры, откуда я смогу смотреть на небо лишь через решётку. Если же все же остановится лишь на том, что меня выгонят из школы, я ещё могу вернуться в университет, читать лекции. Хотя из кандидатов в партию, меня, конечно, попрут. С Тузовским я поехать не смогу. Останусь мотогонщиком. Тут никакая милиция меня не остановит. Может это и к лучшему.

В салоне автобуса было зябко, из кабины водителя тянуло горьким дымом дешёвых папирос, что лишь усиливало отвратительное настроение. Бездумно я разглядывал под бледным февральским солнцем кирпичные дома, редкие легковушки, грузовики. И прощался с этим миром: ткань пространства-времени все-таки выкинула меня из этой реальности.

Я вернулся домой, переоделся в домашнее. Присел за стол, выдвинув ящик, увидел там несколько кассет — сделал копии с той, на которую записал разговор завуча и Тимофеева. Но какой теперь в этом смысл? Если меня предала собственная ученица? Почему она это сделала? Я улёгся на диван, ощущая, как предательски щиплет глаза, скатилась слеза, попав в ухо. Я перевернулся на бок, скрючившись в позе эмбриона.

Громкий стук в дверь заставил меня присесть. Зашла жена, бросив на меня взгляд, поинтересовалась:

— Ты чего такой хмурый? И почему не в школе?

— У меня выходной сегодня.

— Тебя к телефону! Уж обзвонились. Из милиции.

Это удивило меня. Если решили арестовать, прислали бы наряд, а тут…

Я взял трубку и услышал голос Сибирцева:

— Олег, тут такое дело… Твоя ученица пришла… Ксения Добровольская. Хочет, чтобы ты сюда приехал.

— Пусть за ней мать приезжает. Позвоните ей, — я решил сразу продиктовать номер телефона, но майор перебил меня.

— Она тебя хочет увидеть. Ну чего тебе в лом что ли приехать? Девушка переживает. Давай, руки в ноги и дуй к нам.

Странная манера арестовывать человека, вызывая каким-то дурацким способом в отделение.

— Хорошо, я приеду.

Вернулся к столу, и сунул в карман кассету с записью сговора Витольдовны с Тимофеевым. Может быть, в милиции поверят мне, а не этой мерзкой кляче, услышав разговор? Хотя. Вроде бы суд не принимал во внимание магнитофонную запись? Или принимал?

Я вновь оделся, как-то по-стариковски спустился по лестнице, без обычной лёгкости, словно предательство Ксении отняло у меня громадный кусок жизни.

Перед зданием отделения милиции остановился, сердце нехорошо ухнуло вниз, застучало с перебоями, стало трудно дышать. Хотя раньше я заходил сюда без всякого страха. Двухэтажное панельное здание, над нависающем над входом козырьком надпись синей краской: «Милиция», рядом милицейский мотоцикл с коляской, два «бобика» и «рафик» для выезда бригады. Но сейчас моё буйное воображение рисовало пугающую картину: войду, и на руках у меня защёлкнутся наручники. Но потом плюнул и поднялся по ступенькам.

Тесное помещение, освещённое яркими лампами мертвенного-белого цвета с синеватым оттенком, встретило противным запахом дешёвого табака, краски, бумаги. Хрипами селекторной связи, стуком клавиш механической пишущей машинки, доносящихся из-за стены с окошком с надписью «Дежурная часть». Над ним большими буквами виднелась странная надпись: «Деятельность милиции основывается на строжайшем соблюдении социалистической законности». И рядом более мелкими — Постановление ЦК КПСС, как будто для соблюдения законности нужно было выпускать партийный документ. Истёртый линолеум, по стенам инструкции, напечатанные типографским способом и на машинке, стенд «Их разыскивает милиция» с жуткими рожами, которые становились ещё отвратительней после размножения на ротапринте. По стенам — стулья, на которых изнывал от скуки сутулый худой мужчина в чёрном пальто и лохматой шапке-ушанке и парень с длинными немытыми патлами, в куртке, зелёных лыжных штанах. Направо уходил коридор, откуда просматривались выкрашенные ядовитой зелёной краской двери с зарешеченными окошками. И на одном из стульев я увидел Ксению, которая сидела, скрючившись в позе воробушка. Я присел рядом. Она вздрогнула и развернулась ко мне.

— Олег Николаевич, я не хотела… — рыдающим голосом произнесла. — Она обманула меня!

— Ксения, зачем ты вообще это сделала? — тихо спросил я. — Ну ты понимаешь теперь, что натворила? Меня же в тюрьму посадят.

— Неееет! — из груди девушки вырвался крик, будто стон. — Она сказала, что будет только выговор.

— А сюда ты зачем пришла?

— Я хотела заявление своё забрать. Она сказала, что передала.

— Ксения, если дело уже возбудили, твоё заявление забрать нельзя.

— Э, Олег, — рядом я увидел Воронина, одетого в идеально выглаженный китель защитного цвета с тремя звёздочками на погонах, такого же цвета брюках, о стрелки которых можно было порезаться, и отлично начищенные до блеска ботинки. — О чем вообще разговор? Ты хоть объясни.

Я встал, схватив парня за рука, отвёл в сторону и тихо спросил:

— Старлей, не в службу, а в дружбу, принимали какие-то заявления на меня?

— Ничего не принимали. Девушка пришла, рыдает, говорит, что чего-то забрать хочет. А мы даже не знаем, о чем она. Вот тебя вызвали. Так ты объясни, в чем проблема-то?

— Это точно?

— Да точно! — Воронин явно стал сердиться.

— Ладно, мы тогда с Ксенией пойдём? Не возражаешь?

— Да нет, конечно. На премьеру-то позовёшь?

Я пожал плечами, что я мог ответить парню? Что все мои усилия пошли прахом?

Я вывел Ксению на улицу, подождал, пока она перестанет громко хлюпать носом, взяв ее за руки, вновь задал тот же вопрос:

— Ксения, зачем ты написала это дурацкое заявление? Ты можешь объяснить по-человечески?

— Я-я-я хотела отомстить.

— Отомстить? Мне? За что?

— За то, что вы ухаживали за этой женщиной, которая с мебельного комбината приехала.

Я прикрыл глаза, стараясь сдержать бурю эмоций, кипящую лаву, готовую выплеснуться наружу и сжечь все вокруг. Девчушка приревновала меня к случайной знакомой и решила отомстить.

— Ксения, у меня просто слов нет. Я не знаю, что сказать. Ты сломала мне жизнь, только потому что я с какой-то женщиной был вежлив. И все! Вежлив! Ты понимаешь, что ты сделала?

Она вдруг опять закрыла лицо руками, затряслись плечи, из-под пальцев просочились струйки слез. Невыносимая жалость сжала сердце, кольнула больно.

— Ладно, поедем в школу. Разберёмся с этой грымзой. Перестань реветь! — грозно приказал я. — Слезами горю не поможешь! Поняла?

Девушка вздрогнула, отняла ладони от лица, и быстро-быстро закивала. Вытащив платок, вытерла слезы. Из сумочки достала золотистую пудреницу в виде раковины, дрожащей рукой припудрила носик.

Нам пришлось вернуться на автобусную остановку, долго ждать «трёшки», Ксения опять начала дрожать, и я прижал её к себе, она прильнула ко мне и затихла. Наконец, мы прошли через школьный двор, мимо заснеженного футбольного поля, поднялись по лестнице.

Я помог Ксении снять шубку, повесил ее в раздевалке, там же рядом повесил свой полушубок, поскольку ощущал, что уже не работаю в этой школе.

Мы подходили уже к учительской, когда я услышал громкий голос Ратмиры Витольдовны:

— Итак, подводим итоги нашего педсовета. Классное руководство 9 «Б» передаётся в руки Арсения Валерьяновича. Тимур Русланович будет пока вести уроки физики и в старших классах. Астрономию мы отменяем совсем, предмет абсолютной лишний, бесполезная трата времени. Весь этот балаган Туманова ликвидируем.

Эта мерзкая ведьма уже торжествовала победу, рубила на куски труп убитого ею медведя. Я решительно распахнул дверь. Витольдовна стояла перед учителями, сидевшими за столами в позе примерных учеников. За ее спиной за своим столом сидел директор с каменным лицом, слушал, как разоряется Витольдовна. Мой стол пустовал, на нем сиротливо лежал учебник астрономии.

— Как вы смеете врываться в учительскую! — взвизгнула завуч, увидев нас с Ксенией. — Немедленно покиньте помещение! Туманов, вы здесь уже не работаете!

— Ратмира Витольдовна! Отдайте Ксении её заявление. Она призналась, что оговорила меня.

Ксения промолчала, лишь прижалась ко мне, вцепившись в мою руку.

— Как вы смеете у меня что-то требовать⁈ Я дала этим заявлениям ход, передала в милицию!

— Вы лжёте, Ратмира Витольдовна! Мы только что из милиции. Ничего там нет.

Глаза завуча сузились, она буравила меня глазами, переводила взгляд то на меня, то на мою спутницу.

— Это ничего не значит! Добровольская сама написала это заявление. И я должна все равно передать всё в милицию.

— Если вы не отдадите, Ратмира Витольдовна, я буду вынужден принять меры.

— Что? Меры⁈ Какие ещё меры? — завуч зло рассмеялась, показав вставные зубы с синеватым оттенком у корней. — Пожалуетесь своему покровителю в обком? Когда Кирилл Петрович узнает, что вы — насильник и растлитель малолетних, он забудет ваше имя навсегда!

— Значит, не хотите добром отдать? Это был ваш выбор, Ратмира Витольдовна, — произнёс я с искренним сожалением.

Я огляделся, и нашёл на обеденном столике то, что было нужно — магнитолу «Vef-Sigma-260», которую где-то умудрился достать Владлен, чуть ли не прототип. Она даже в магазины ещё не поступала. Иногда мы слушали радио, крутили кассеты с музыкой. Взяв со стола плоский ящик с серебристой панелью, прикрывающей динамики, я вставил кассету, перенёс на стол, за которым сидела Полина Комиссарова, она вела протокол. Нажал клавишу перемотки, а затем вдавил «Плей», подняв рычажок громкости звука на максимум. Сердце подскочило куда-то в горло, застучало так, что стало трудно дышать. Вдруг я перепутал кассеты, или перезапись не получилась? Но я зря волновался, не так хорошо, как на японском кассетнике, но все-таки громко и узнаваемо воспроизвёлся кусок разговора:

'— Почему вы, завуч с вашей репутацией, с вашим опытом не можете справиться с каким-то учителем?

— А что я могу сделать?

— Что? Да элементарно. Он мужчина, охоч до женщин, и до девочек тоже, раз в школу подался. Ну какой нормальный мужчина пойдёт в школу? Найдите учениц, которые не довольны тем, какие оценки этот прощелыга им ставит. Пусть они напишут заявление, что он их соблазнял, приставал. Ну что мне вас учить, Ратмира Витольдовна? Ведь это в ваших же интересах! Вы сами жаловались, что он вас подсиживает. Метит на ваше место.

— А если это вскроется? Его так поддерживает директор.

— Ну снимем директора. Хотя нет. Лучше переведём его в другую школу, на повышение. А ваш Туманов не просто вылетит из школы, попадёт в тюрьму. А с такими, как он там не церемонятся. Живым он оттуда не выйдет.'

Все словно окаменели, взгляды устремились на Витольдовну. У старенького учителя истории отвисла челюсть. У немки и англичанки синхронно округлились глаза. Полина Комиссарова усмехнулась, бросив на меня одобрительный взгляд. Владлен лишь склонился над столом, стараясь скрыть улыбку. А завуч предсказуемо схватилась одной рукой за сердце, другой оперлась о стол. Посерела так, что казалось вся кровь отлила от её лица.

— Откуда… Откуда вы взяли эту запись? — гортанным сиплым голосом спросила.

— А я, Ратмира Витольдовна был тогда в актовом зале, — спокойно и безжалостно объяснил я. — После записи решил остаться переночевать. Отвёл Ксению домой… Ну то есть не я, а милиция её отвезла после драки с бандитами. А потом я вернулся. Вы пришли с Тимофеевым в актовый зал, а я, удивлённый этим тайным визитом, решил ваш разговор записать. У меня как раз под рукой был кассетник.

Витольдовна вся передёрнулась, закатились глаза, подкосились ноги, она рухнула на пол, но Владлен успел вскочить с места, подхватив тело завуча, отнёс на кожаный диван, положив прямо на пачки бумаг.

Я бросил взгляд на директора, он не спеша поднял трубку телефона, стоящего на его столе, набрал короткий номер. Когда услышал щелчок соединения, назвал адрес школы и сказал: «Женщина без сознания, подозрение на инсульт».

Вышел из-за стола, вытащил из кармана связку ключей и передал мне.

— Продолжайте репетиции, Олег Николаевич. Приказ о вашем назначении моим заместителем я подпишу сегодня. Хотя… — он махнул рукой. — ГОРОНО вряд ли вас утвердит, но с недельку походите завучем. Но почему же вы, Олег Николаевич, сразу не дали прослушать эту запись? — добавил с мягким укором.

— Я хотел дать ей шанс. Но когда Ксения написала это заявление, я решил, что эта запись уже ничего не изменит.

— Шанс, — протянул Громов, бросив взгляд на лежащую на кожаном диване Витольдовну, сквозь полуоткрытые глаза были видны только белки, пальцы нервно двигались, словно она перебирала что-то, голова безвольно свисала. И никто из учителей не подошёл к женщине, не попытался помочь. Все сидели так, будто никакой драмы тут не разыгралось.

Директор подошёл к столу завуча, взяв папку, раскрыл ее, пролистал. Вытащив оттуда несколько листов бумаги, передал мне. Я отдал заявление Ксении девушки, и она с невероятной злостью, демонстративно разорвала на мелкие кусочки, сунула в карман. А я просмотрел другие бумаги. Детским почерком, но по-взрослому были описаны ужасы, которым я подвергал якобы детей.

— Уничтожьте это, Олег Николаевич, — сказал директор. — Надеюсь, этот неприятный инцидент можно считать исчерпанным. Готовьтесь к премьере. Скоро прибудет немецкий представитель. Надо не ударить в грязь лицом.

Мы вышли с Ксенией из учительской, молча спустились по лестнице, и только, когда подходили к актовому залу, девушка спросила меня:

— Она умрёт?

— Скорее всего, — ответил я, ощущая противную тяжесть в сердце, я стал, по сути, убийцей, прекрасно знал, как подействует эта запись на старую женщину.

— Так ей и надо, ведьме старой! — выпалила Ксения.

Я только покачал головой:

— Не надо так, Ксения.

— Вы ее жалеете, Олег Николаевич? Она хотела вас погубить! Вытурить из школы! Отправить в тюрьму! Вы бы также на ее месте поступили?

— Нет, Ксения, я бы так никогда не поступил. Но все равно мне её жаль. Она цеплялась за это место мёртвой хваткой. Не хотела никому его отдавать.

Когда подошли к актовому залу, я увидел, что дверь открыта, а оттуда слышен хорошо поставленный голос профессионала — Брутцер, как ни в чем ни бывало вёл репетицию. Интересно, кого он собирался поставить на моё место?

Увидев нас, режиссёр прервался, спокойно вышел к нам на встречу:

— Добрый день, Олег. Как вы себя чувствуете, Ксения? Сможете играть?

— Конечно, смогу, — очень спокойно, с достоинством ответила девушка.

— Ну тогда ждём вас на сцене. Сейчас пройдём финал.

— Слушай, Эдуард, — я отвёл его в сторону. — Давай вернёмся к обычному финалу. Но без королевского вестника? Пусть я там в гробу буду лежать. Но без танцев-шманцев.

— Ну хорошо, — Брутцер на мгновение задумался. — Вернём все. В том числе и вестника. Кто у нас его играл-то?

— Тот, кто играл шефа полиции, Брауна-Пантеру. Роман Мартынов.

— А! Ну и прекрасно. Продолжим репетировать, — развернулся и направился к сцене, но я ему в спину задал вопрос:

— Эдуард, а Гена тебе не сказал, что меня из школы выгнали?

Брутцер остановился, обернулся с хитрой улыбкой:

— Сказал. Но я не поверил ему. Да и никто бы в это не поверил. Переодевайся в свой костюм и продолжим. Времени осталось совсем мало. А у нас сыро все, очень сыро.

— Смотри, Ксения, твой поклонник пришёл.

— Какой мой поклонник? Звонарёв что ли? — фыркнула Ксения.

— Нет. Зачем? Будущий генерал милиции. Вон сидит.

В зале пока наблюдалось совсем мало публики, что меня радовало. От Сходненского мебельного комбината делегировали только мастера цеха Маркелова, хотя имя Брехта он впервые услышал только от меня. От медиков я вообще никого не увидел, подумав, что к лучшему Ольга Новикова решила не приходить — если Ксения начнет ревновать к матери, то я точно окажусь где-нибудь в солнечном Магадане. А из всей милиции явился лишь старший лейтенант Воронин, зато парень оделся в шикарный костюм: ярко-синего цвета с искрой пиджак, явно импортный галстук бело-голубого цвета, белая рубашка. Чисто выбритый, с аккуратной стрижкой, будто прямо перед приходом сюда решил зайти в парикмахерскую. Сидел на втором ряду, положив руки на спинки кресел первого ряда, наблюдая, как мы готовим сцену к спектаклю. Подскакивал на месте, оживал, когда в поле зрения попадала Ксения в своём наряде невесты — бежево-розовое платье с бахромой, на бретельках, ажурные перчатки, уложенная вокруг головы толстая коса.

Казалось, она ещё не окончательно отошла от разыгравшейся сегодня драмы, её взгляд, который она быстро бросала на меня, выражал смятение, растерянность, будто опасалась, что я в конце концов разозлюсь и выгоню её. А я ощущал себя каким-то пришибленным, в состоянии разобранного механизма, который никак не мог соединить вместе все узлы, чтобы заработать, как обычно.

— Он тебе предлагал пойти на свидание? А?

— Предлагал, — Ксения отвела взгляд, залилась краской.

— Ну и чего?

— Я сказала, что слишком рано.

— А он?

— Он сказал, что будет ждать. Потому что никогда не поздно и никогда не рано.

— Зачем же ждать, Ксения? Хороший парень. Единственная проблема… — протянул я.

Ксения вскинула на меня взгляд, будто ожидала, что я скажу: «Ты ведь в меня влюблена». Но я выдал совсем иное:

— Профессия у него опасная. Могут убить, ранить тяжело. Сама понимаешь.

Эти слова будто бы даже понравились девушке, она подошла к краю сцены и помахала рукой старлею, и он расплылся в такой счастливой улыбке, словно она уже согласилась стать его женой.

Увидел Генку, который сидел у стены со своей любимой гитарой «Фендер Стратокастер», или просто «Страт», тихонько бренчал. Я положил ладонь на струны, чтобы привлечь внимание парня и сказал:

— Ты хотел какую-то песню предложить. Ну и что это?

— А вот какую!

Генка взял со стула рядом листок бумаги, с текстом, написанным от руки, и стал терзать струны гитары в маршевом ритме и петь, но что там были за слова, я понять не смог. Закончив, взглянул на меня, но увидев недоуменный взгляд, сник.

— Это на каком языке ты пел? — спросил я. — Я ни фига не понял.

— На немецком. Мне училка дала. Сказала — песня хорошая.

— Не училка, а Инесса Артуровна. А ты чего по немецкому имеешь? По-моему, трояк. Правильно?

— Ну да. Она мне тран… как ее транскрипцию дала. Вот.

Я взял с табуретки, которую сделали для эшафота, я Генка приспособил для своих нужд, листок бумаги, и прочёл:

Венн ди Зольдатен

дурх ди Штадт марширен,

Эфнен ди Медхен

ди Фенстер унд ди Тюрен.

— Песня хорошая, Гена. И транскрипция верная. Ну ты уж, извини, только ты ни хрена по-немецки не можешь спеть ее. Сымай гитару, я сам напою.

Парень с большой неохотой снял ремень и передал мне свою драгоценность. Я повторил ритм песни, но спел куплет уже по-немецки:

Wenn die Soldaten

durch die Stadt marschieren,

Öffnen die Mädchen

die Fenster und die Türen.

— У, какая песня клёвая. Только она такая, фашистская больно, — к нам подошёл Артём, прислушиваясь к мелодии.

— Эту песню написали, когда фашистов ещё не было. Обычная народная песня Германии, — объяснил я. — Если бы ты раньше предложил, Гена, мы бы ее смогли вставить. Сейчас уже поздно. Может быть, в следующий показ вставим.

В зале я заметил незнакомую женщину, блондинку, похоже, даже натуральную, сидела она на последнем ряду, притягивая взгляд не красотой (хотя, казалась очень привлекательной), а каким-то иноземным флёром, что-то неуловимое в этих лёгких естественных, но выразительных чертах лица, высоких скулах, огромных светлых глазах, изящной линии носа. Элегантный пиджак небесно-голубого цвета, отлично облегающий её фигуру, длинные соломенного цвета волосы убраны в небольшой пучок и рассыпались по печам. Она оживилась, когда я начал петь по-немецки. Может быть, директор взял новую учительницу по немецкому? И я решил немного похулиганить, спеть песню, которая ещё не появилась на свет. Станет она популярной только через год в исполнении группы «Чингисхан».

— Да, кстати, вот ещё одна песня, тоже на немецком.

Я вышел к микрофону, заиграл в бешённом ритме мелодию песню «Moskau»

Moskau — fremd und geheimnisvoll

Türme aus rotem Gold

Kalt wie das Eis

Moskau — doch wer dich wirklich kennt

Der weiß ein Feuer brennt

In dir so heiß

— Ох, и ни фига себе! — восхищённо воскликнул Генка. — Под такую прямо так и тянет потусить. А чьё это? Никогда не слышал.

Что я могу сказать парню, что это песня появится только через год? Но черт возьми, в ней был такой шарм, задор, такой ритм, что хотелось слушать и слушать. Женщина на последнем ряду удивилась, глаза распахнулись шире, улыбнулась.

— Ну вы, я смотрю, развлекаться начали, — перед нами, как статуя осуждения безделья, возник Брутцер. — Давайте по зонгам пройдёмся быстро. Что успеем. И свет надо проверить. Олег, ну ты как-нибудь соберись. Своими этими песенками совсем ребят вывел из рабочего ритма.

Но порепетировать не удалось, к своему сильному неудовольствию я увидел, как в зал вошла мать Ксении, Ольга Новикова, одетая в брючный бархатный костюм ярко-бордового цвета, чем-то напоминающий тот, в котором Ксения хотела поехать со мной в 200-ю секцию ГУМа. Роскошные густые каштановые волосы, рассыпанные по плечам, сделали её моложе, стройная фигура, длинная открытая шея лишь с тонкой золотой цепочкой, она бы казалась одного возраста с дочерью, если бы не яркий, вечерний макияж, который подчеркнул скулы и губы, сделал очень эффектными глаза. Увидев нас, улыбнулась, помахала нам рукой.

— Ксения, твоя мама пришла, — сообщил я.

Девушка, положив ногу на ногу, сидела на одном из роскошных стульев в стиле барокко, просматривала ноты и тексты, и, не отрываясь, равнодушно обронила:

— Да, она собиралась прийти. Ещё несколько друзей по клинике придут.

Я чуть было не спросил Ксению, не возражает ли она, что я подойду к ее матери? Или тоже начнёт ревновать до безумия, но молча спрыгнул со сцены и пошёл навстречу:

— Здравствуйте, здравствуйте, Олег Николаевич, — радостно воскликнула.

Она так высоко подала мне руку, что я машинально наклонился и прикоснулся губами, ощутив этот нежный свежий аромат, чем-то напоминающий океанский бриз.

— Мне надо с вами поговорить, Олег Николаевич, — сказала она строго, снизив голос. — Пойдёмте, прогуляемся.

Мы прошли мимо блондинки в небесно-голубом костюме, которая проводила нас задумчивым взглядом. А когда оказались в коридоре, Ольга сказала:

— Я хочу извиниться за Ксению. Понимаю, как вам пришлось тяжело после такого.

— Ольга Сергеевна, это дело уже прошлое. Не бередите мою рану, — я вздохнул, пронеслась мысль в голове, если бы не запись, которую я сделал, сейчас бы я уже куковал в КПЗ.

Мы медленно прошли по коридору, мимо почти пустых раздевалок, окон, за которым просматривался тускло освещённый двор. Зашли в один из коридоров. Заметив пустой класс, она потянула меня туда.

Я не стал закрывать дверь, теперь почему-то боялся оставался наедине с женщиной, которая слишком ясно показывала свои чувства ко мне.

Ольга присела за первую парту в среднем ряду, и показала жестом, чтобы я сел за стол учителя.

— Вы так смотрите на меня, Олег Николаевич, — томно, чуть с насмешкой сказала она. — Будто боитесь. Я не кусаюсь.

Я промолчал, напряжение росло, не понимал, что она хочет от меня.

— Вчера был день военных. Я не успела приехать на концерт. Чтобы поздравить вас. Но сегодня у меня есть возможность. Так что вот, это маленький сувенир для вас. По поводу праздника.

Щёлкнув замочком сумочки в цвет костюма, висевшей на золотистой цепочке на плече, вынула маленькую изящную коробочку, передала мне. Когда я открыл, то на мгновение замер, загипнотизированный ярким блеском камешков, они переливались всеми цветами спектра.

— Вы так удивлены, Олег Николаевич? Никогда не видели запонок?

Я захлопнул коробку и положил перед ней:

— Я видел запонки, но это слишком дорогой подарок, Ольга Сергеевна.

— Для меня — нет. Надеюсь, у вас есть рубашка, чтобы носить их?

— Есть. Это белое золото?

— Нет. Сразу видно, что вы не учитель химии. Это платина, — она чуть наклонилась ко мне, поставив подбородок на руку. — Не отказывайтесь, пожалуйста. Это компенсация за безобразное поведение моей дочери, — добавила очень серьёзно. — Когда я узнала, что она сделала, мне хотелось её избить. Простите меня, я виновата, что не объяснила дочери, что так поступать нельзя. Никогда!

Когда вернулись к актовому залу, сразу пришло ощущение — что-то изменилось. Гул голосов, тихий смех. Стоило появиться на пороге, передо мной расплескалось живое море — публика заполнила зал под завязку. К Маркелову присоединилась Валентина, и видимо, ещё несколько сотрудников с комбината. Заметив меня, она широко улыбнулась, помахала мне рукой. Рядом с Ворониным уже сидел Сибирцев и двое незнакомых мне ментов, судя по строгой военной выправке. Один чуть старше Воронина, другой — седой, пожилой, с втянутыми щеками, острым скулами.

Родители учеников, учителя, старшеклассники. Для того, чтобы не пускать младшеклассников, выставили охрану в виде сторожа, смахивающего на медведя, хотя прорваться, просочиться они пытались, но он тут же их вылавливал.

Не всем хватило места на креслах, притащили из физкультурного зала скамейки, из классов — стулья, кто-то принёс табуретки. Те, кто не смог найти даже этого, просто стоял у стены.

Я прошёл по проходу, обливаясь потом, ощущая на себе взгляды десятков пар глаз, меня приветствовали, будто я — кинозвезда, шагаю по красной ковровой дорожке в здание Американской академии, чтобы получить Оскар. Это ужасно смущало настолько, что я прибавил шаг, чтобы побыстрей оказаться рядом со сценой.

На первом ряду уже сидел директор, и с ним рядом та самая эффектная блондинка. Дальше — видимо, представители ГОРОНО: сухой седой старик в костюме, чем-то напоминавший перешитый офицерский китель, и две дамы, очень похожие друг на друга, обе в мешковатых официальных пиджаках темно-бордового цвета, длинных юбках, блузках с пышным жабо, только одна жгучая брюнетка, а вторая — крашенная шатенка с рыжим оттенком хны.

Я остановился около Громова, он медленно встал, подал руку женщине, чтобы она поднялась. Представил меня:

— Олег Николаевич Туманов, художественный руководитель нашего самодеятельного театра. Учитель физики и астрономии. А это, Эльза Дилмар, наш немецкий эксперт.

— Мне очень приятно, — сказала с акцентом, протянула руку, которую я лишь пожал.

Теперь я видел, что она не так молода, в уголках глаз уже проступили морщинки, но зато я увидел их, что они цвета весеннего неба. И решил произвести впечатление, сказав по-немецки:

— Ich bin auch sehr froh. Ich verstehe die deutsche Sprache gut.

Она обрадовалась, улыбнулась, показав идеальные зубы:

— Oh, Sie sprechen sehr gut Deutsch.

— Danke schön. Sie sind sehr freundlich.

Я видел, что у директора все сильнее и сильнее возникает недоумение на лице. Он не понимал, о чем мы говорим.

— Я слышала, как вы пели, герр Туманов, — Эльза вновь перешла на русский с сильным акцентом, но морщины на лбу Громова разгладились. — У вас очень хороший голос. «Wenndie Soldaten» — это хороший выбор. Но вторую песню о Москве я никогда не слышала. Кто автор?

На миг я растерялся, отругав себя за глупость, но тут же нашёлся:

— У меня есть песенник с немецкими песнями. Я взял оттуда.

— Понятно.

Кажется, она не очень поверила, но выяснять уже времени не хватало. Я чуть поклонился, и убежал на сцену. Проверил подключение всей аппаратуры, прожекторов.

— Я уже всё проверил, — сказал Брутцер, видя мои лихорадочные усилия. — Перед смертью не надышишься. Не переживай, надо начинать.

Я выглянул сквозь щель занавеса и вновь нахлынула растерянность, ноги перестали слушаться, я вспотел, словно оказался в бане. Вытащив платок, вытер лицо. Грим мы использовать не стали, хотя Брутцер принёс несколько палеток. Но наносить театральный грим никто не умел, и я решил, что будем играть такими, как есть. Ксения сшила потрясающие костюмы, особенно выделялись те, что теперь надели Жанна и Люси. Для Селии Пичем Ксения придумала странный костюм в стиле «ревущих» 1920-х, шикарное, но старомодное платье, чтобы подчеркнуть возраст матери Полли. Для себя девушка смастерила несколько платьев, и, конечно, самое эффектное — свадебное, в котором выглядела, как королева.

— Ну что, начинаем? — тихо спросил я всю группу. — Давай, Гена, ни пуха, ни пера.

— К чёрту, к чёрту, Олег Николаевич, — ответил парень, чуть дрожащим голосом, надевая ремень «Страта».

Я предлагал заменить электрогитару обычной акустической, чтобы Гена не таскал за собой толстый провод, но он так горячо возражал, что я сдался. И теперь ждал, как удастся парню со своей суперсовременной гитарой вписаться в старомодную пьесу.

Раскрылся занавес, Генка вышел к микрофону, провёл по струнам, и громко, динамично начал извлекать один аккорд за другим, петь.

Пока он надрывался, я накинул кожаный плащ, шляпу, и медленно, спокойно, чуть сутулясь, держа руки в карманах, прошёлся вдоль рампы. Спугнув парня, начал петь сам, сумрачно и хрипло. Зал погрузился во тьму, но мы перед сценой поставили на низкие стойки пару софитов, их лучи скрестились на меня, оставив пугающие тени на стенах. Закончив петь, прошёл сквозь нашу массовку, и ребята шарахались от меня, изображая испуг, а луч света следил за мной, пока я не исчез.

Мы играли сцену за сценой, я видел, как волновались ребята, да я и сам ощущал себя смущённым, растерянным, но думал, что публика нас простит. И зал реагировал очень правильно — я слышал смех в ответ на шутки, короткие аплодисменты после сцены, которая получалась особенно хорошо. И чаще всего я слышал хлопки на сценах, где играл я и Ксении. Девушка совсем уже пришла в себя, вошла в роль, и замечательно произносила реплики. Пару раз не включилась вовремя фонограмма для песен, но Ксения сумела спеть и без сопровождения первый куплет.

Когда вместе с шефом полиции Брауном нужно было спеть «Солдатскую песню», фонограмма вырубилась совсем. Но я не растерялся, просто сел за синтезатор, утопленный в корпус органа, и сбацал мелодию. Получилось даже лучше, чем под фонограмму. По крайней мере, публика разразилась бурными аплодисментами после того, как мы закончили наш дуэт. И тогда я решил спеть на бис куплет «Когда солдаты маршируют» на немецком. И Ромка экспромтом важно, но с интонацией бравого солдата Швейка, произнёс: «Да, всё-таки эти песни поднимают моральный дух войск».

Мы не смогли придумать, как спускать сверху щиты с названиями песен, и тогда я предложил, чтобы кто-то оделся в тёмный балахон и просто проносил доску по сцене, останавливался около микрофона и уходил, меняясь с очередным вокалистом.

И вот наступил финал. Я должен был спеть грустную балладу под названием «Зов из могилы», одно название навевало мрачные пугающие мысли. В спектакле театра Сатиры Мэкхит-Миронов изображал перепуганного, жалкого человека, который страшно боится смерти, он читал монолог, трясясь от страха. Но почему-то не захотелось играть так, я решил показать, что даже перед смертью Мэкхит не теряет самообладания, не изображает жалкого труса. Поэтому эту балладу я исполнил с иронией, словно показывая, что эти слова «Я жить хочу!» я произношу не серьёзно.

Надежды нет, я вижу, я погиб,

Но где же выход? Выход должен быть.

Смешно и думать, я надёжно влип.

Кому смешно, а я желаю жить!

Пусть это глупо, но я жить хочу

Любой ценою, если что-то ценно.

Скажите, что, и я уже плачу,

Моя душа бессмертна и нетленна.

Я не уверен в этом совершенно.

Что делать, делать что?

Я жить хочу!

И вот Смит-тюремщик открыл дверь клетки, в которой я сидел в кандалах, и мы направились к выкрашенному в черный цвет эшафоту. И в зале воцарилась пугающая тишина, словно все замерли от мысли, что увидят сейчас настоящую казнь. Лучи прожекторов скрестились вначале внизу, потом медленно поднялись по столбу и остановились на качающейся петле. Я вскочил на табуретку, включилась фонограмма моей прощальной баллады. И вспомнив, что буквально совсем недавно был на волосок от тюрьмы и, возможно, смерти, и вложил все чувства в эти строки:

Простите мне бесхитростный мой нож,

Привычку залезать в чужой карман,

И куплю, и продажу, и обман, —

Простите мне, что я на вас похож!

Но вам-то жить — а мне петля досталась

По прихоти обманчивых небес,

По слабости изменчивых сердец, —

Я с ними был добрей, чем полагалось.

Прощайте, люди! Все мы будем там.

Простите мне, а я прощаю вам.

Закончив петь, я понаблюдал, как закрывается занавес, слышится звук казни: стукнула крышка люка. Ребята тут же быстро притащили ящик, обшитый черным крепом, я улёгся на матрасик и подушечку, сложив руки на груди, Когда шторы вновь раскрылись, я услышал, как по залу пробежал тихий гомон: всё-таки удалось произвести впечатление.

Подошли Люси, Полли и Дженни, присев рядом с моим гробом, стали причитать. И я чуть приоткрыл глаза, чтобы самому увидеть, насколько искренне они переживают. Жанна чуть улыбалась, Аня выглядела серьёзной, только Ксения изображала настоящее горе. И тут печальная мелодия резко оборвалась звуком танго, и я поднялся, положив руки на стенки. Вскочил. И заключив в объятья Жанну, мы сделали несколько танцевальных «па», потом я сделал круг с Аней. И, наконец, мы сплелись в объятьях с Ксенией.

И зал оживился, даже послышались короткие аплодисменты. Закончив танцевать, я в окружении целого гарема, застыл на месте, ожидая приезда королевского вестника. Раздался топот копыт. Брутцер притащил хитроумное устройство: небольшая платформа со специальными молоточками, которые били по поверхности, когда крутишь ручку и воссоздаётся настоящий галоп.

И тут девушки хором воскликнули:

— Тише! Кто скачет к нам? Королевский вестник скачет к нам!

Шум стих, к нам важно вышел Рома Мартынов. Развернув длинный свиток, раскрывшийся до земли, стал читать:

« По случаю коронации королева повелевает немедленно освободить капитана Мэкхита. Одновременно он получает звание потомственного дворянина, замок Мармарел и пожизненную ренту в десять тысяч фунтов. Присутствующим здесь новобрачным королева шлёт королевский привет и наилучшие пожелания.»

И по залу пробежал вздох облегчения, женский смех, будто бы публика реально обрадовалась спасению бандита.

И когда все актёры вышли к нам, мы спели Трехгрошовый финал.

И зал вдруг разразился такими бурными аплодисментами, что заставило присесть от неожиданности. Зрители вставали с мест, хлопали изо всех сил, кричали: «Браво!», свистели.

Когда все стало стихать, занавес закрыли, ребята бросили ко мне, начали обнимать и я с ужасом подумал, что кому-то придёт в голову качать меня. Я начал медленно пятиться к стене, пытаясь успокоить всех. Ксения бросилась ко мне на шею и поцеловала в щеку, и меня бросило в жар.

— Ну, молодцы, — на сцену к нам выбежал Брутцер, и в его глазах светилась радость, едва заметная зависть, которую он старался скрыть.

Свет в зале включили, и я увидел, как публика начала подниматься с мест, громко обмениваясь впечатлениями, выходить из зала. И я спустился вниз к нашей администрации. Эльза поднялась ко мне навстречу, протянула руки:

— Герр Туманов, вы были великолепны. Я буду рекомендовать ваш спектакль для фестиваля в Берлине.

— Не спешите, фрау Дилмар, посмотрите другие спектакли.

— Я видела почти всё, герр Туманов. Поверьте, это не комплимент, знаю, что говорю. Такое впечатление никто не производил. Мне все понравилось: костюмы, декорации, аккомпанемент. И финал замечательный. В нашей стране многие театры ставят эту пьесу, но придумать такой финал — это действительно потрясающе.

Хотелось верить, что говорит она искренне, но я понимал: всё это могло быть лишь жестом вежливости.

И вдруг громкий, резкий вопль разорвал благостную атмосферу зала:

— Я убью тебя, мерзавец!

По проходу бежал молодой человек в водолазке и джинсах, с ножом в руках. Всё выглядело так театрально, что, замерев, я лишь провожал его взглядом. Но когда парень оказался рядом, я увидел его перекошенное злобой багровое лицо, белые от бешенства глаза, и осознал, что это реальность. Он кинулся к нам, и я отпихнул Эльзу в сторону, и бросился навстречу отморозку:

— Это ты ее убил! — заорал он, замахнувшись ножом. — Ты мне ответишь за это!

Замах со свистом, но я быстро уклонился. Кинулся в ноги парню и сбросил его на пол. Он свалился навзничь, но ножа из рук не выпустил. Я набросился сверху, стараясь прижать его руку со смертельным лезвием, но у меня не хватало уже сил бороться с молодым, здоровым бугаем.

Все-таки удалось пару раз вмазать парню по физиономии, но сил уже совсем не осталось: все тело, мышцы протестовали против этой борьбы. Малец, согнув в колене ногу, с лёгкостью отбросил меня назад, и когда я сверзился на пол, кинулся на меня, как дикий зверь. Замах ножом, и я каким-то чудом сумел уклониться и лезвие с грохотом вонзилось в доски пола, скрытого стёртой ковровой дорожкой. Пока мой противник вытаскивал застрявший нож, я успел вскочить и ногой вмазал ему в подбородок. Подонок вскрикнул, но тут же сгруппировался, вырвал нож и оказался напротив меня. Багровое лицо, глаза выпучены, губы плотно сжаты, кажется, он уже не соображал, что делает. Нож вновь взлетел, и я лишь машинально сумел схватиться за запястье, вывернуть его, но тонкая ткань водолазки скользила, противник вырвал руку, отскочил на полшага и вновь бросился на меня. Я машинально отшатнулся, но запнувшись о вздыбленный ворс, упал навзничь. Ударился копчиком, и боль пронзила как электротоком. Раздался какой-то громогласный рык, парень бросился на меня сверху, левой рукой прижал к полу, а правой замахнулся, чтобы вонзить лезвие в горло.

И вдруг обмяк и всей тяжестью своего тела прижал меня. Я отпихнул его в сторону, приподнялся и тут увидел стоящих рядом милиционеров. Главный из них, тот седой, с впалыми щеками мужчина, сделал жест остальным. Воронин схватил валявшегося рядом с моими ногами парня, подхватив под мышки, заставил встать, потряс, как грушу. Тот помахал головой, вдруг пришёл в себя, начал вырываться. Но старлей держал его в железных тисках. Третий мент поднял аккуратно двумя пальцами нож за лезвие, вытащив из кармана пакет, осторожно засунул оружие. Потом спросил:

— Верёвка есть какая?

Я сбегал на сцену, сорвал с виселицы верёвку и принёс парням. Ловким, профессиональным движением связали руки нападавшему. Но тот пришёл в себя, начал трястись, как одержимый, орать матерные ругательства.

— Я все равно тебя убью, Туманов! Убью, мерзавца. Найду и убью.

Воронин мгновенно оказался рядом и врезал мерзавцу по роже пару раз, тот мотнул головой и затих. Потом старлей обернулся ко мне:

— Ну, Туманов, умеешь ты найти себе приключение на задницу.

Протянул руку, которую я с удовольствием пожал.

— Андрей! Ну долго я буду ждать?

Я услышал капризный возглас Ксении, и в проёме двери показалась сама девушка в серебристой шубке. Увидев нас, прикрыла рот ручкой в голубой лайковой перчаткой, и тут же бросилась бежать к нам, подскочила ко мне:

— Олег Николаевич, что с вами? — всплеснула руками. — Вы весь в крови.

Вытащила из кармашка маленький платочек с кружевами и стала промокать кровь на моем лице. В глазах Воронина мелькнула нечто, похожее на ревность, и я отстранил руку девушки. Взял платок, аккуратно сложил и сунул в свой карман.

— Все нормально, Ксения. Не беспокойся. Просто драка. Вот милиция мне помогла, спасла.

Она оглядела всю нашу компанию, парня с завязанными руками, подошла к старлею, взяла его за руки и мягко спросила:

— Что здесь произошло?

— Ничего, Ксюша. Твой Туманов поймал очередного бандита. Вот и все.

Выражение лица старлея стало выражать лишь нежность, даже какую-то глупую умильность.

— Бандита? — глаза девушки округлились.

— Да, я пошутил, — Воронин приобнял девушку. — Пошли.

Когда вся процессия, вместе с захваченным бандюком, который не переставал упираться и орать матом, прошествовала по проходу между рядами и исчезла за дверью, меня почему-то кольнула ревность, но в то же время я порадовался, что Ксения переключилась все-таки на Воронина, а парень, по крайней мере, станет ей защитником.

И только, когда всё вышли, я вернулся к Эльзе, спокойно сидящей в кресле, постарался, как можно вежливей извиниться:

— Entschuldigen Sie bitte. Bitte verzeihen Sie mir meine Unhöflichkeit. Ich hatte Angst, dass dieser Schurke Ihnen etwas antun könnte.*

Она почему-то лишь улыбнулась:

— Sie haben so tapfer gekämpft, Herr Tumanov. Ich hätte gern so einen Beschützer.**

Громов опять недоуменно и даже с досадой взглянул на меня, так, что я быстро объяснил:

— Я извинился перед фрау Дилмар за доставленные неудобства.

И начал перебирать мысленно всех своих врагов, кто на этот раз решил меня убить. Но этого парня я не знал. И тут меня осенило, я подошёл к директору и тихо спросил:

— Ратмира Витольдовна умерла?

— Да, — ответил он просто. — Не успели довезти до клиники. Умерла в скорой.

— Почему вы мне не сказали?

— Не хотел портить вам настроение перед ответственным мероприятием. Прощание и похороны в понедельник. Можете не приходить.

— А этот парень — её сын?

— Нет, племянник. Сын её младшей сестры. У Ратмиры Витольдовны не было детей, ее муж погиб на фронте.

— Ясно, — вздохнул я.

— Не переживайте, — он похлопал меня по плечу. — Приказ о вашем назначении я подписал. Завтра с утра можете начать работать. Составьте план, проведите планёрку, объясните, как будете дальше вести работу. Думаю, что некоторые учителя воспримут вас в штыки. Но вам не привыкать. Я провожу фрау Дилмар, а вы тут все закройте и отправляйтесь отдыхать.

Он подошёл к Эльзе, протянул ей руку, помог подняться. Она бросила на меня мягкий, даже нежный взгляд:

— Всего хорошего, герр Туманов. Надеюсь, что мы встретимся ещё с вами.

Грациозно протянула мне руку, которую я взял в свою и прикоснулся губами, хотя в голове пронеслась мысль, что хорошо, что ещё не возникли эти дурацкие поветрия, когда такое невинное внимание со стороны мужчины, может быть квалифицировано, как харассмент.

Когда они ушли с директором и я, наконец, остался один, вернулся на сцену, собрал разбросанные щиты с названиями зонгов, проверил хорошо ли закрепили декорации, унесли ли всю аппаратуру.

С лязгом и треском закрылись ставни на окнах. И погасив свет в зале, я вышел в коридор. Этот бурный день, наконец, закончился. Я закрыл актовый зал и отнёс связку ключей новому сторожу. Он поджидал меня около двойной двери на выходе из школы. Где директор его нашёл я не знал, но производил этот кряжистый мужик лет пятидесяти сильное впечатление, и не опавшими ещё мощными бицепсами, и квадратной челюстью, и сломанным носом. И торчащими ёжиком темными волосами с проседью.

— Где тебе так рожу разукрасили? — поинтересовался он, принимая от меня связку. — Вымой, а то прохожие шарахаться будут.

Я воспользовался советом сторожа, ушёл в туалет. Там, из зеркала на меня взглянула залитая уже подсыхающей багровой кровью, как в каком-нибудь триллере, физиономия. Этот поганец рассёк мне бровь и разбил губу. Больше никаких повреждений я не нашёл, тщательно умылся, заметив, что на висках уже серебрится седина. Этот мир всеми подручными силами пытается меня выкинуть, отрыгнуть, словно испорченную пищу.

А потом я доплёлся до остановки и дождался автобуса. Вместо ЛиАЗа пришёл оранжевый «пазик», маленький, смахивающий на буханку, но со странными окнами-иллюминаторами на крыше, сквозь мутное стекло проглядывала лишь темень. Я уселся на сидение из коричневого дерматина с зашитыми суровыми нитками порезами, рядом с водителем, от двигателя тянуло теплом, сладко пахло бензином, а я почему-то продрог, бил озноб, не хватало ещё заболеть. Хотя, может быть, это всё на нервной почве. В салоне было полутёмно, лампы выдавали тусклый желтоватый свет. Кроме меня в среднем ряду ехала пожилая полная женщина в потёртом тёмном пальто, с сумками, из боков которых выпирали консервные банки, торчало горлышко пары бутылок, запечатанные зелёной фольгой.

Автобус, натужно урча, тянул мимо деревьев, чьи голые кроны выделялись, словно прорисованные крупными мазками гуашью, на сизом зимнем небе. Мимо проплывали пятиэтажные кирпичные «хрущёвки», девятиэтажные «брежневки». Горел свет в окнах, за не зашторенными окнами проступали образы немудрящего советского быта: темно-красные ковры на стенах, люстры с пластиковыми висюльками, как в фильме «Мимино», где такую же выдавали за хрустальную, мебельные стенки, уставленные разномастными книжками, и за стеклянными дверцами — хрусталём, голубоватое свечение черно-белых телевизоров — цветные такого эффекта не давали. Но в квартирах большинства жителей стояли именно такие — двухцветные.

А я размышлял о том, правильно ли я поступил, что дал послушать запись Витольдовне при всех? Может быть, действительно, надо было сразу встретиться с ней, предупредить, что есть такой компромат, чтобы она не пыталась меня оклеветать? Теперь я нажил себе очередного врага, а может быть, не одного. В первую очередь, самым страшным для меня стал Тимофеев, которые будет и бояться меня, и стараться уничтожить. И еще одна мысль не давала покоя — кто рассказал семье Витольдовны о том, что она умерла из-за меня? Из-за записи, которую я дал послушать? Значит, кто-то среди учителей — доносчик?

Мимо с бьющим по ушам диким рёвом пронёсся мотоциклист, испугав нашего водителя, который ударил по тормозам так резко, что я едва не впечатался носом в стекло кабины. И тут же голову пронзила мысль, что в субботу вечером у нас с Егором серьёзная гонка, схватка не на жизнь, а на смерть. И парень наверняка за эту неделю миллион раз проехал по нужному маршруту, изучил каждый поворот, каждый светофор, каждую колдобину. А я даже не удосужился посмотреть на карте, каким путём ехать.

Впрочем, я вспомнил, что носился этим маршрутом сотни раз — с Ленинских гор, от универа, до своего дома на Первомайке. И не на мопеде, как я почему-то представлял, а на трофейном мотоцикле, который привёз отец с войны. DKW RT 125, покрашенный облупившейся пятнистой краской — камуфляжной, заляпанный засохшей грязью, в жутко разбитом состоянии. Было мне лет десять-двенадцать, когда отец показал его, и это настолько ошеломило, что я стал одержим мыслью восстановить аппарат. В этом облезлом еле живом чуде технике таилась невероятная мощь, зов к свободе и полёту в неизведанное. Мне нравилось в нём всё — вытянутый летящий силуэт пантеры перед прыжком, сиденье, похожее на велосипедное с пружиной амортизатора, массивный движок из чугуна, параллелограммная передняя вилка, которую потом будет копировать Харли-Дэвидсон. И эмблема — зелёный треугольник, где на четырёх кольцах проступала надпись — AutoUnion. Спустя многие годы я увидел эти четыре кольца на машинах Ауди, и долго ломал голову, есть ли связь между трофейным мотоциклом и одной из ведущих немецких фирм по производству автомобилей. И действительно связь обнаружилась, поскольку в это объединение входила компания Audi, и они перенесла эмблему с общей для четырёх только для себя, поскольку из всех выжила только Ауди.

Я по крупицам собирал запчасти для этого чуда техники, благо после войны этот мотоцикл стали копировать все, кому не лень. Я изучил его вдоль и поперёк. И лет в шестнадцать, в десятом классе, наконец, этот «жеребец» подчинился мне. И я смог гордо завести, услышав его природный рык, и проехаться гордо по Первомайке, завернув к своей школе, и продефилировать там по двору.

Хотя у некоторых моих приятелей имелись новенькие мотоциклы, они очень походили на мой. К примеру, M1A «Москва», который почему-то прозвали «макакой». Но я-то ездил на трофейном, оригинальном немецком аппарате, который своими руками воссоздал буквально из обломков. А парни катались на «макаках», которых в Союзе стали делать по чертежам немецкого завода.

Как бы мне хотелось вернуться в то беззаботное время, когда у меня не было никаких обязанностей, кроме школы, а давалось мне все легко. И главное, не иметь всех этих врагов, готовых меня уничтожить.

С такими мыслями я добрался до дома. Жена уже спала, так что я принял душ, а потом отправился на кухню. От всех этих переживаний, драки с очередным отморозком, здорово подвело живот от голода. Я нажарил себе яичницы, картошки, колбасы, сварил кофе. И уселся за стол, наслаждаясь тишиной и покоем.

Раскрыв блокнот, набросал план завтрашней планёрки. Идей у меня оказалось море, я даже боялся захлебнуться в них, утонуть, потерять основную мысль. Фантазия разыгралась, как бы я мог в роли завуча изменить жизнь моей школы. Хотя прекрасно понимал, что все это может продлиться очень недолго, меня не утвердят (а я был уверен в этом), в итоге я вернусь к своей роли классного руководителя 9 «Б». Мы смогли поставить только спектакль, я хотел провести лыжную прогулку, напечатать журнал, и многое чего ещё.

Но меня сморил сон, так что я уронил голову на руки и тут же очнулся, добравшись до своего продавленного дивана, с трудом стащил халат и провалился в дрёму, соткавшую кошмар в стиле Лавкрафта. Будто бы вхожу в актовый зал. Ослепительно-ярко горят потолочные лампы, а на сцене, на постаменте, укрытым бархатным покрывалом, стоит гроб, украшенный бордовым крепом. И к нему тянется унылая процессия, неразличимые лица, люди подходят, наклоняются, проходят и спускаются с другой стороны сцены.

И вот подхожу я, вижу абсолютно белое, как мел лицо Ратмиры Витольдовны, заострившиеся черты лица, зажмуренные глаза, плотно сжатые в одну линию синие губы. Вокруг стоят венки: «От коллег», «От сестры и племянников», «От однополчан», их много, они пахнут ярко и сильно хвоей, но этот запах туманит голову и заставляет слабеть ноги.

И тут, как в фильмах ужасов, Витольдовна распахивает глаза, присаживается в гробу и смотрит на меня молча, но с таким осуждением, что подкашиваются ноги. Встаёт во весь рост в похоронном одеянии — чепец, бежевое длинное платье в кружевах, делает шаг и оказывается рядом. Хватает меня за руку и сильным движением бросает в гроб, из которого только что восстала. Я пытаюсь вырваться, вылезти. Но сверху падает тяжёлая крышка, скрывая весь свет. Я слышу, как стучат молотки, забивающие гвозди. Я изо всех сил бью кулаком по дереву, царапаю ногтями, заливаясь холодным потом. И тут передо мной высвечивается табличка: «Выберите период! Выберите период!», она мигает, пробегают волны. И гаснет, погружая меня в страшную, пугающую тьму. И я просыпаюсь, весь мокрый, меня бьёт озноб, и я с трудом осознаю, что это был лишь сон, кошмар.

Очнувшись от тяжёлого сна, я чувствовал себя отвратительно. Пока добирался до школы, перед глазами висела картинка с учительской, стол Витольдовны, за которым предстояло теперь сидеть. И когда вошёл в комнату, которая, кажется, ещё хранила ауру вчерашнего скандала, и увидел бывшее место завуча с аккуратными стопками папок, канцелярским прибором из карельской берёзы, чёрным допотопными телефонным аппаратом с пожелтевшим диском, внутри всё опустилось, спазмом скрутило желудок, в животе образовалась пустота, заполнявшая страхом, лишавшим самообладания. И понадобились вся моя сила воли, чтобы окинуть взглядом учителей и сказать:

— Коллеги, приветствую вас всех. Поскольку я назначен пока исполняющим обязанности завуча, прошу вас остаться на небольшую планёрку.

Прокатился едва заметный шум, у немки и англичанки по лицам проскользнуло недовольство, досада, но они вернулись за свои столы, уселись, бросая на меня взгляды, в которых сквозило презрение к «пацану».

Пришлось подойти к столу Витольдовны, взять папки, просмотреть. Сесть на ее место я так и не решился, лишь достал свой блокнот, где набросал план.

— Вначале хотел, пользуясь моим новым служебным положением, — я постарался, как можно доброжелательней улыбнуться. — Изменить расписание, поставить больше уроков физики. За эту неделю многое пропустили. Так что придётся догонять…

— Тимур Русланович вёл уроки физики, — холодно возразила Аглая Борисовна, учительница литературы, у которой я видно больше всего вызывал неприязнь с тех пор, как сумел продавить сквозь её мнение постановку пьесы Брехта.

— Да, я помню об этом, Аглая Борисовна, — как можно спокойней ответил я. — Я не подвергаю сомнению компетентность Тимура Руслановича, просто сам хочу войти в прежнюю колею, — я понимал, что должен держаться в рамках приличия, не нападать на собственных коллег с обвинениями, это вызывало у меня приступ тошноты. — Вы согласны выполнить мою просьбу?

Я оглядел всех, никто не стал возражать, хотя понимал, что власть, которую получил, скорее всего, недолговечна, но все равно со мной спорить никто не стал. Это в какой-то степени заставило ощутить себя более уверенным. И уже спокойным тоном, я изложил свои идеи.

— Мне хотелось бы получить от всех вас не только отчёты по составленному плану уроков, но ваши предложения по улучшению вашей деятельности.

Рассказал о своих планах о введении новых кружков, факультативов, мотокружок, фото, шахматы, моделизм. О своих мечтах об астрофическом кружке, я даже не заикался.

— Это почти все есть, — возразил наш трудовик. — Во Дворце пионеров. Там и моделизм, и радиокружок, и танцы всякие.

— Да, верно, Родион Петрович. Но это все для пионеров. А старшеклассники туда не ходят. Болтаются по подъездам, бренчат на гитарах, курят, пьют, иногда балуются и чем-то похуже. Я хотел увлечь чем-то полезным ребят девятых и десятых классов. Театральный кружок я хочу пригласить вести профессионала, режиссёра театра «Наш дом», Эдуарда Константиновича Брутцера. Который очень помог нам в постановке. Вы считаете, что это неосуществимые фантазии?

Вопрос я задал, пристально глядя в глаза Кузнецова. Он не выдержал моего взгляда, выпятил нижнюю губу, но ничего не ответил.

— И ещё. Коллеги, я хотел бы ввести правило — не курить в учительской.

— Как это⁈ — взвилась возмущённо Инесса Артуровна. — Вы что, будет выгонять нас курить в туалете?

— Нет, Инесса Артуровна, не в туалете. На улице.

У женщины вытянулось лицо, глаза стали круглыми, как у совы, на щеках выступили пунцовые пятна. Казалось, вскочит, вцепится мне в физиономию своими длинными ногтями с ярко-алым лаком. Но она осталась на месте, только бросила взгляд на свою подругу — учительницу английского Элеонору Станиславовну, мол, представляешь, куда занесло этого выскочку. У меня в нервном тике задёргался правый глаз, но я спокойно продолжил:

— Какой пример учителя подают своим ученикам?

— Они не видят этого, — проворчала англичанка, отведя глаза.

— Видят, когда приходят за классными журналом или просто так.

— А если мы будем курить на улице, они тем более увидят.

— Ну, значит, надо бросать, коллеги. Я вас понимаю, Элеонора Станиславовна, бросить курить трудно. По себе знаю. Как говорил Марк Твен: «Бросить курить легко, я делал это десятки раз». Это дурная привычка. Особенно для женщины.

Прозвенел звонок, но все учителя остались сидеть на местах, как примерные ученики — вот, что делает с людьми аура власти.

— Коллеги, на этом считаю нашу планёрку законченной. Спасибо за внимание. Но прежде я изменю расписание. Никто не возражает?

Ответ на вопрос я не услышал — повисла тягостная тишина. И я решительно подошёл к доске и поставил в 8-х, 9-х и 10-х классах уроки физики, так чтобы я мог их все провести. Восемь уроков подряд, внутри даже все сжалось, как я представил, сколько сил придётся мне потратить, и особенно тяжело из-за того, что я расслабился за эту неделю, отошёл от учебного плана.

Это оказалось тяжелейшим испытанием для меня. К шестому уроку дьявольски разболелась голова от духоты, постоянного напряжения, внимания ребят, для которых я после премьеры спектакля, стал кем-то вроде божества. И когда прозвенел звонок на перемену, я накинул полушубок и вышел на крыльцо, подышать свежим воздухом, в котором уже непередаваемо носилось ощущение весны.

Толкнув вторую двойную дверь, я оказался на улице, вдохнул полной грудью морозного воздуха, ощущая, как он приятно разливается в лёгких, ослабляет тиски, которые сжимали голову, энергичным шагом пришёлся по двору, добрался до маленького леска из стройных вязов и берёз около заснеженного футбольного поля. И случайно поймал обрывок разговора, в котором расслышал своё имя. За деревьями проглядывали трибуны из крашенных голубой краской металлических труб, где на деревянных скамейках там восседали три грации — немка, англичанка и русичка.

Голос англичанки прозвучал с фальшивой грустью:

— И будет у нас теперь, девочки, одна физика да астрономия. Физика да астрономия.

— Может быть, ещё математика добавится. Туманов дружит с Владленом, — капризно проговорила немка. — И больше этому Туманову ничего не нужно. Вы представляете, как ужасно он пел по-немецки. Это же позор, позор. Я готова была сквозь землю провалиться. Нет, ну почему этот выскочка не мог прийти ко мне и сказать: «Инесса Артуровна, так и так, мне нужно спеть по-немецки, помогите». Так ведь нет! Он назло мне стал петь по-немецки эти песни с ужасным акцентом. Курам на смех. Просто курам на смех!

— Инесса, ну ты же не французскому учишь. Туманов очень охоч до француженок, — в голосе англичанки звучал такой ядовитый сарказм, что можно было отравить с десяток, таких, как я.

— Что ты говоришь, Элочка? — хихикнула немка. — Француженок он любит?

— Конечно. Вначале была у него эта… как её то бишь. А вот. Марина Валентайн, — важно произнесла англичанка, Элеонора Вячеславовна. — Он с ней шуры-муры крутил. Теперь эта Полина. А ведь все замужем, и не стыдно им?

— И представляете, сжил старуху со свету, — подключилась Аглая Борисовна. — Витольдовну ещё даже похоронить не успели, а он уже прыг да скок, и на её место! Без году неделя работает в нашей школе. Без году неделя! — повторила она. — Вот я… Я работаю почти восемнадцать лет. Восемнадцать! А мне никто место завуча не обещал. А этот… весь из себя такой красавчик. Без мыла в задницу влезет. И вот уже пожалуйста, на месте Витольдовны командует.

— Да-да-да, Агаша, верно, верно ты говоришь, — подхватила англичанка. — И курить нам запретил. И сам, мол, не курю и вам не дам. Ну что за мерзавец? Кто ему позволил нами командовать? Какие-то дурацкие фантазии у него. По поводу кружков. Жили без кружков отлично. Нет, надо прийти и все взбаламутить.

— Воли ему дали слишком много, — проворчала Аглая Борисовна. — Разрешили поставить эту поганую пьеску, он и обрадовался, что ему все позволено.

— Знаете, что, девочки, я думаю, — чуть снизив голос, мстительно произнесла англичанка. — Давайте на этого мудака жалобу в ГОРОНО накатаем.

— Надо подумать, — через паузу, задумчиво протянула Аглая Борисовна. — Например, напишем, что у него нет педагогического образования. Он же ушёл из университета и к нам перешёл.

— Нет, тут всё в порядке, он закончил курсы, — возразила англичанка. — Пед он не заканчивал — это верно. Но курсы закончил.

— Надо проверить закончил он эти курсы или нет, — протянула Аглая Борисовна. — Может быть, и липа все это.

Эти три фурии уже составляли коварный план уничтожить меня.

Примечание:

* Извините. Простите за мою грубость. Я боялся, что этот негодяй может ранить вас.

** Вы так храбро сражались, господин Туманов. Как бы мне хотелось иметь такого защитника, как вы.

От подслушанного разговора голова разболелась ещё сильнее, будто для того, чтобы сильнее помучить меня, надели на неё раскалённый обруч. Я с ужасом представлял, что придётся проводить ещё два урока. Лучше бы Ольга Новикова подарила мне не запонки, а лекарство из 4-го управления от головной боли.

И тут я вспомнил, что у нас есть медсестра. И отправился на четвёртый этаж. С трудом поднимаясь по ступеням, каждый шаг давался с огромным трудом, в висках словно стучали молотки, и время от времени голову протыкала раскалённая спица, вызывая ослепительно-яркие вспышки в глазах. Интересно, какие лекарства, кроме аспирина, использовали против головной боли в Союзе? Но кроме цитрамона ничего на ум не приходило. Когда подходил к белой двери, услышал детский голос, который жалобно канючил. Я постучал в дверь, и когда женский голос воскликнул: «Входите, входите!» толкнул дверь. За столом сидела моложавая полноватая женщина в белом халате и шапочке, с круглым добродушным лицом, немного оплывшим, из-под линз очков в круглой тонкой золотистой оправа мягкий взгляд светлых глаз. Аккуратное каре темно-рыжих волос. Перед ней на стуле ёрзал пацан в школьном пиджачке с пуговицей, висящей на честном слове и сбившемся набок мятом красном галстуке, и беспрерывно ныл:

— Ну Марья Тимофеевна, ну отпустите меня домой, у меня живот болит. Ну отпустите.

— Не отпущу, Воробьёв, ничего у тебя не болит. Придумываешь. Представляете, Олег Николаевич, как контрольная, так у этого парня начинает болеть живот.

— Марья Тимофеевна, а вы ему клизму поставьте, — предложил я, подмигнув медсестре. — Сразу все пройдёт.

— Правильно! — обрадовалась она. — Ну-ка, Воробьёв, снимай штаны, сейчас тебя будем лечить.

— Нет-нет, Марья Тимофеевна, — испугался малец. — У меня уже все прошло. Честно-честно.

— Ну, тогда иди. Иди на урок.

Парень вскочил и как ошпаренный кинулся к двери. Убежал. А я присел на стул перед женщиной, бездумно рассматривая обстановку — кроме стола с наваленными на нем папками, где лежал ручной тонометр, у стены — металлический шкаф, выкрашенный белой краской, за стеклянными дверцами виднелись папки, коробки, флакончики.

— Что случилось, Олег Николаевич? У вас тоже живот болит? — спросила с улыбкой.

— Нет, голова. Раскалывается. Вот пришёл узнать, нет ли у вас свободной гильотины.

Она усмехнулась, прекрасно понимая мой чёрный юмор.

— Гильотину не завезли, увы. Дефицит. А что плохо спали?

— Ужасно. Всю ночь кошмары снились. Не выспался.

— Аспирин могу вам предложить.

— Нет, аспирин меня не берет.

— Ну тогда, рюмочку коньячка, контрастный душ и в постель, выспаться.

— Марья Тимофеевна, если бы всё так было просто, — я вздохнул, объяснять, что я вообще не пью алкоголь не стал. — Мне ещё два урока провести надо.

Она задумалась. Потом встала из-за стола, отставив со скрипом стул, подошла к небольшому открытому сейфу с торчащим в дверце ключом. Вытащила оттуда бутылочку из тёмно-зелёного стекла, за которым просматривались белые таблетки, и поставила передо мной.

— Вот, американское лекарство.

Я взял в руки флакончик, прочитал название на этикетке: «Extra Strength Excedrin». Внизу мелким шрифтом стоял номер патента и название фирмы-производителя: Bristol-Myers. Состав самый обычный: парацетамол, аспирин, кофеин.

— Из 4-го управления? — поинтересовался я.

Она кивнула, поставила передо мной стакан, налила из графина воды:

— Выпейте. И посидите здесь. Или лучше на кушеточке полежите.

Она встала и открыла дверь сбоку, включила там свет. Я проглотил таблетку, запил водой и прошёл в комнату. В небольшом квадратном помещении стояла пара кушеток с тонкими матрасами и подушками без наволочек. Но чистую наволочку я нашёл в тумбочке. Улёгся на кушетку и прикрыл глаза. Как у человека умственного труда, у меня часто болела голова, иногда настолько сильно, что и таблетки плохо помогали. Поэтому я придумал способ облегчить себе участь — слушал лиричные баллады Синатры. Но здесь, в этом мире, у меня не было ни смартфона, ни планшета, ни кассетника под рукой. Поэтому я лишь мысленно стал проигрывать эти мелодии:

Sleep warm , sleep tight ,

When you turn off the light,

Sleep warm, sleep well, my love.

https://vk.com/audio-2001084001_60084001

И задремал, и лишь глухой, доносящийся откуда-то из далека, звонок, разбудил меня. Я присел на кушетку, и понял, что не только прошла голова, но чувствую я себя свежим, бодрым и способным на любые подвиги.

Когда вышел обратно в кабинет, медсестра что-то писала за столом. Подняла на меня взгляд:

— Ну как, Олег Николаевич?

— Прекрасно. Все прошло, и я счастлив вновь вернуться к жизни. Вы меня спасли. Сколько с меня?

— Ну что вы, Олег Николаевич, — запротестовала она, но по взгляду понял, что оплаты она ждёт.

— Червонца хватит? — я вытащил из портмоне светло-оранжевую бумажку и выложил перед ней.

— Даже много, — но купюра мгновенно перекочевала в карман её халата. — Заходите, всегда рады.

Я решил вернуться к учительской, забрать классный журнал 9 «Б», но лучше бы я этого не делал. За дверью громко звучал хорошо поставленный баритон Лапшина, нашего учителя пения, как болтали — бывшего солиста Большого театра, которого выгнали оттуда за какие-то тёмные делишки:

— Да ужасно они пели, Аглая Борисовна. Ужасно. В ноты не попадали. А игра на синтезаторе Туманова ну это совсем ни в какие ворота. Его бы тапёром в красный уголок ЖК Мухосранска не взяли.

— Да-да-да, Модест Петрович, я это и хотела услышать. Но вы у нас специалист высокого уровня. Вам можно верить.

— Но вы забываете, коллеги, — послышался мягкий, интеллигентный голос Владлена. — Как хлопали зрители. Им очень понравилось. И сколько было народа…

— Владлен! — зло перебила его Аглая Борисовна. — Мы знаем, что вы дружите с Тумановым. Пытаетесь защитить. Но мы же говорим по существу!

— По существу, немецкий эксперт сказала, что спектакль будет показан на фестивале в Берлине, — возразил Владлен. — В рамках месячника, посвящённого юбилею Брехта.

В учительской на миг воцарилась мёртвая тишина. Я услышал только, как кто-то охнул. И когда открыл дверь, постарался придать выражению своего лица нейтральность, будто и не слышал ничего. Обвёл взглядом присутствующих, и просто подошёл к деревянной подставке и вытащил журнал.

— Олег Николаевич, мы можем вас поздравить, — проговорила Аглая Борисовна голосом, источающим такой елей и мёд, что меня едва не стошнило. — Вы поедете с вашим классом в ГДР?

— Возможно, Аглая Борисовна. А что?

— Да нет, ничего, — она постаралась выдавить из себя улыбку, и, чуть заикаясь, добавила: — М-мы ж-желаем вам успеха.

— Спасибо.

Я вышел из учительской быстрым шагом, и захотелось так хлопнуть дверью, чтобы с потолка обвалился кусок штукатурки и прибил и Астахову, учительницу литературы, и учителя пения, Лапшина. Могут же люди одной фразой испортить настроение!

Но когда я почти бегом, перескакивая через пару ступенек, добрался до третьего этажа, и шагнул в коридор, услышал, как кто-то скомандовал: «Он идёт! Приготовьтесь!», опасливо замедлил шаг, ожидая, что кто-нибудь бросится на меня с ножом, пистолетом, удавкой.

Осторожно, прислушиваясь к каждому звуку, я толкнул дверь, прошёл в класс, машинально взглянув на косяк, не стоит ли там ведро с водой или краской. И чуть расслабившись, прошёл к своему столу.

Ребята вскочили с мест и начали скандировать: «Олег Николаевич Туманов — лучший учитель в мире! Олег Николаевич — классный!»

Меня бросило в жар от смущения, и я лишь чуть слышно запротестовал:

— Не кричите так, а то школа сбежится. Спасибо, ребята. Хотя это ведь не моя заслуга. Ваша. Вы столько сделали, столько сил вложили. Рад, что люди это оценили.

Положив портфель на стол, вытащил учебники, блокнот с планом урока. Но вести его так, как обычно, не смог. За неделю отошёл от учебного процесса, и в голове туманились мысли о нашем успехе. Мой синдром ребёнка, которого редко хвалили и чаще всего ругали, вылез и на этот раз, когда воспринимаешь только негатив, одобрение считаешь проявлением или вежливости, или жалости.

— Олег Николаевич! — потянул руку Бессонов. — А правда мы поедем в Берлин?

— Не знаю, Гена, это все только на рассмотрении. Сильно на это не рассчитывайте. Но спектакль будем показывать. И бросать репетиции не стоит. Расскажите-ка лучше, как вы подтянули те предметы, которые пропустили. По физике у вас как?

— Все нормально, Олег Николаевич, — своим чуть хрипловатым гортанным голоском вступила Ксения, от чего у меня спазмом свело нёбо. — Мы все сами изучили.

— И на чем остановились?

— На плазме, — подал голос Аркаша Горбунов, который так отлично сыграл Джонатана Пичема.

— Отлично, и кто мне о ней расскажет? Аркаша сможешь?

— Без проблем.

Он спокойно с достоинством поднялся из-за парты, вышел к доске. Начал объяснять:

«При огромной температуре или сильном электрическом поле атомы газа теряют свои электроны. Получается „суп“ из свободных отрицательных электронов и положительно заряженных ионов, то есть атомов, лишившихся электронов. Этот „суп“ заряженных частиц и называется плазмой. Он проводит электрический ток и активно взаимодействует с магнитными полями».

— Хорошо. Продолжай. Какие свойства плазмы мы знаем?

— Мы знаем два свойства плазмы. Она может светиться и управляться магнитом.

— Правильно. И где мы можем её найти?

— Да везде. Солнце, звезды, большая часть космоса — плазма. Молния, верхняя часть атмосферы Земли…

— Молодец. Садись.

Я вывел в дневнике Аркадия пятёрку с плюсом, просмотрел остальные оценки. Кажется, парень и по другим предметам успевал. Только по литературе торчали злобные трояки с минусами от Аглаи Борисовны.

— Аркаша, а чего ты так по литературе отстаёшь? Вроде парень начитанный, а не можешь выучить для Аглаи Борисовны какой-нибудь стишок? Порадовать?

— А мы не стишки проходим, — мрачно потупившись, пробубнил Горбунов,. — Мы Толстого проходим.

— «Войну и мир» что ли? Да, тяжёлый случай, — я усмехнулся.

Вспомнил, с каким трудом осилил все эти три толстых тома, напичканные тяжеловесными, заковыристыми фразами, с многочисленными причастными и деепричастными оборотами, перегруженными знаками препинания, особенно раздражал французский, которого я не знал совсем.

— Ага. Аглая замучила этими образами. Болконский, что думал Наполеон, что думал Безухов. Дуб там то опал, то расцвёл.

— Сходите фильм посмотрите Бондарчука. Наверняка, он ещё где-то в кино идёт. Конечно, там сильно сюжет сокращён. Но хотя бы увидите, как Наташа Ростова танцует на балу со Штирлицем.

— С кем танцует? — переспросил Аркадий. — А! — он расплылся в широкой улыбке, обнажив сломанный клык. — С Тихоновым?

— Ну да. Это ляпы из школьных сочинений. Вячеслав Тихонов сыграл Андрея Болконского до того, как показали сериал «Семнадцать мгновений весны», но Штирлиц так приклеился к нему, что актёра с трудом воспринимали в другом образе.

— А мне Тихонов в «Доживём до понедельника» нравится. А как Штирлиц — нет, — задумчиво, даже как-то мечтательно, произнесла Аня Перфильева.

— Хороший фильм. Сложный.

Только и сказал я, хотя в голове промелькнула мысль, что судьба учителя из этого фильма чем-то схожа с моей: конфликты с учителями из-за излишней прямолинейности, принципиальности Мельникова в исполнении Тихонова мешает ему жить, до такой степени, что он даже решает уйти из школы. Но в отличие от него я хочу бороться со всем этим.

— А мне Тихонов в этом фильм вас, Олег Николаевич, напоминает. Вам не кажется, что есть сходство? — чуть смущаясь, продолжила Аня.

— Аня, провокационный вопрос. И не для нашего урока, — быстро сказал я. — Давайте вернёмся к теме урока. Аркаша нам замечательно рассказал о плазме. Я немного добавлю к его словам. Плазма — четвёртое состояние вещества. И самое перспективное. Потому что именно плазма используется в процессе термоядерного синтеза.

Это была одна из моих любимых тем, помимо квазаров. И я не удержался и рассказал ребятам о современных исследованиях, как термоядерный синтез происходит в недрах звёзд, когда невероятное давление и температура в сотни миллионов градусов Цельсия заставляет изотопы водорода дейтерия и трития сливаться и превращаться в гелий, выделяя гигантское количество энергии, которая и позволяет звёздам так ярко светиться. В результате искусственного термоядерного синтеза возникает плотная плазма, которую нужно чем-то удержать. Для этого используются магнитные ловушки, токамак или стелларатор. Если бы человечество смогло создать двигатель, работающий на термоядерном синтезе, то на звездолёте с таким двигателем люди смогли бы достичь хотя бы ближайших звёзд. Увидеть их воочию.

Я размечтался, следуя своим фантазиям, хотя понимал, что вряд ли смогу увлечь ребят этим рассказом. Звезды, звездолёты, магнитные ловушки, зачем об этом думать? Хотя несколько пар глаз все-таки смотрели на меня с интересом. И для меня этого было достаточно. Увлечь хотя быть одного, двух, трёх. Пусть остальные останутся на своём уровне, но зато хоть у кого-то возникнет желание пойти дальше обыденных тем из учебника.

— Вопросы есть? — закончив рассказ, обвёл взглядом класс.

— Олег Николаевич! — потянул руку Костя Жданов. — А бывает пятое состояние вещества?

— Официально нет. Но можно таким состоянием назвать тёмную материю. Это такой вид вещества, который обладает лишь одним свойством — гравитационным воздействием. Она удерживает вместе звезды галактик, не давая им разлететься из-за центробежной силы. Её называют «тёмной», не потому что через неё ничего не видно, наоборот, она совершенно прозрачная. Но тёмная она, потому что мы сами тёмные в этом вопросе. Почти ничего не знаем.

Резкая трель звонка прервала мой рассказ и в голове пронеслась досадная мысль, что вместо урока физики я вновь перепрыгнул на свою любимую астрономию. Но сейчас уже нет надо мной злобной власти Ратмиры Витольдовны. Она не будет больше кричать, что астрономия — бесполезный предмет и зря им забивают головы ученикам. Я стал ощущать себя свободнее, раскрепощённей. Но в то же время это напомнило о том, что Витольдовны больше нет, и в этом есть и моя вина.

После звонка ребята окружили меня, наперебой начали делиться впечатлениями о спектакле, как восхищались родные, соседи, которые попали на наше шоу. Этот галдёж стал раздражать меня. И я уже хотел резко оборвать его, как Генка перекрыл всех своим вопросом:

— Олег Николаевич, а как насчёт журнала?

В голосе звучала такая досада, что я поморщился. Действительно, совсем забросил этот проект. А ведь обещал ребятам.

— Да, Генка, я что-то отстранился от этого. Но картинки на плёнку я успел переснять. Вот, ношу все время твои журналы, — я вытащил их из портфеля увесистую пачку, завёрнутую в газету. — Держи, проверь, всё я вернул? Хочу типографию найти, чтобы напечатать наш журнал.

— Типографию? — воскликнула Аня, глаза вспыхнули таким интересом, что я пожалел, что ляпнул об этом. — А вы в нашу местную обращались? У меня там дядя работает наборщиком.

Ожгла мысль о том, что Пахан, главарь бандюков города поставил мне условие — ограбить директора типографии Тетерина. Вылетело из головы. Стало неуютно, противно, и в первую очередь, из-за собственной трусости.

— Аня, ты подала отличную мысль. Обязательно обращусь в нашу типографию. Макет только доделаю. Надо фотографии напечатать.

— А мы уже и второй номер сделали, — с гордостью объявил Генка.

— Молодцы.

Генка вытащил из портфеля свёрток и выложил передо мной на столе. Я развернул, вновь поразившись красивой обложке.

— Аня, твой брат рисовал? — поинтересовался я, ткнув пальцем в изображение странного существа на чужой планете в стиле ужасов Лавкрафта.

Она кивнула, улыбнулась с гордостью. Мол, смотрите, как мой брательник крут. Полистал журнал, статьи, мода, и в конце рассказ. Начал читать и поразился. Регина описала полёт по Вселенной именно на таком звездолёте, о котором я говорил на уроке. Когда поднял глаза, увидел, как девушка, вся красная, смотрит на меня, чуть приоткрыв рот, теребя край фартука, ожидая моего вердикта.

— Ну как, Олег Николаевич? — срывающимся голосом спросила.

— Прекрасно, Регина, просто замечательно. Пиши дальше. Может быть, попробуешь отправить в редакцию какого-нибудь журнала официального? Ты хорошо пишешь.

— Я отправляла. Но никто не заинтересовался, — она слабо улыбнулась.

— Ладно, посмотрим.

Помнил, как вначале моей карьеры в универе, я тоже рассылал свои статьи, и они или возвращались с вердиктом: «не формат», или в ответ я слышал лишь молчание.

— Все, ребята, — я аккуратно положил макет номера в портфель. — Мне нужно на следующий урок.

Нахмурились, огорчились, хотели поговорить о чем-то ещё, но до начала урока оставалось совсем мало времени. А ждал меня 10 «А». Тот самый класс, из-за контрольной в котором обострился наш конфликт с Витольдовной.

Идти туда совсем не хотелось. Тут, в тёплой, дружеской атмосфере я чувствовал себя так уютно, так расслабленно, не ожидая подвоха или нападок. Но, увы, сам выбрал себе Голгофу — восемь уроков подряд. Вот теперь за это надо расплачиваться.

Распрощавшись со всеми, я направился на третий этаж, где ждал меня последний урок. Хотя, нет нельзя говорить «последний», опасно, но говорить «крайний» мне не нравилось.

Когда вошёл в класс, первым делом увидел лицо Тимофеева, который нагло изучал меня, словно я насекомое. А на первом ряду хмуро уставившись в парту носом, сидел Юрка Зимин.

Я положил портфель на свой стол. Спросил, что проходили на предыдущем уроке. И тут увидел на столе большое блюдо с чем-то невероятно вкусно пахнущим, аккуратно прикрытым ажурной тканевой салфеткой. Под ней оказались румяные пухлые пирожки.

— Это что? — поинтересовался я, оглядывая класс, хотя ответ прекрасно знал.

Увидел Синицыну, которая смущённо покраснела и отвела глаза.

— Синицына, пятёрку хочешь получить в году?

Только сейчас понял, насколько у меня подвело живот от голода. С этими уроками, борьбой с головной болью, совсем забыл про обед. И я не удержался, схватив один из пирожков, впился зубами. На миг представив, что вот ворвётся Витольдовна, начнёт орать, что я прямо на уроке лакомлюсь пирожками.

Но не ворвётся она. Больше никогда. Но что-то сжалось внутри, как будто завуч была мне матерью, строгой, но родней, которую я потерял.

— Ну, Варя, порадовала ты меня. Спасибо большое. Ну так что, вернёмся к физике? Юра, что проходили на прошлом уроке?

Зимин перевёл на меня тяжёлый взгляд и пробурчал:

— Следствие теории относительности Эйнштейна. Связь между массой и энергией.

— Хорошо. Напиши, пожалуйста, на доске формулу связи массы с энергией при скоростях значительно ниже скорости света.

Парень нехотя вылез из-за парты, доплёлся до доски, но формулу начертил довольно скоро и аккуратно. Я подошёл к нему и вполголоса спросил:

— Юра, а ты что такой хмурый? Плохо чувствуешь себя?

— Нет. Все нормально, Олег Николаевич.

— Но я же вижу, что ненормально. Объясни.

Зимин бросил быстрый взгляд в класс, и я понял, что целью был Колька Тимофеев, который развалился за партой, словно барин в своём именье.

— Грустно немного, что не поеду на Олимпиаду, — тихо обронил он.

— И почему ты думаешь, что не поедешь? — спросил я, не сводя взгляда с парня.

— Завуч меня вычеркнула.

— Юра, завуч, Ратмира Витольдовна, вчера умерла. И теперь завучем назначен я. И я вписал твоё имя обратно и отправил список в ГОРОНО. Я буду отстаивать тебя, чего бы мне это не стоило. Ты понял?

Парень выпрямился, глаза расширились, стали как блюдца, открылся рот.

— Это п-правда?

— Да, это правда. Вот тебе учебник, пособие для поступающих в вузы. Тут задачки. Порешай на досуге, подготовься хорошо. Я на тебя надеюсь. Если что-то будет непонятно, обращайся ко мне в любое время. В любое время дня и ночи.

Я вернулся к столу, демонстративно распахнул портфель и вытащил книжку с серо-зелёной картонной обложкой. Написал в блокноте номер, оторвав, всунул между страниц и передал Юрке.

— Коля, ты тоже можешь порешать задачи, которые я даю Зимину. Будет полезно. Будете сражаться за честь нашей школы вместе.

Тимофеев ничего не ответил, прикрыл глаза, и только челюсти подвигались, как будто он точил зубы.

Грохот разбитого стекла. Я резко обернулся, заметив в окне огромную дыру, от которой расходились изломанные лучи трещин. И тут меня пробил озноб, подкосились ноги так, что едва не сел на пол. Эта штука, что влетела сюда, была вовсе не камнем. Около стены, в осколках, лежала граната без чеки. Настоящая или муляж я понять не мог. Но если это реальная, то жить мне осталось всего пара секунд.

Время остановилось, застыло. И лишь с бешеной скоростью промчалась мысль — что делать? Подойти и лечь на гранату, чтобы взорвались внутренности чудовищной болью? Выбросить, чтобы эта шутка оторвала мне только руки?

Но рефлекторно сработала только вторая мысль. Словно я видел себя со стороны. Прыжок к окну, граната в руках, и я забрасываю с силой её в окно. И тут же оглушил невероятной силы взрыв, волна от него сбила с ног, вышибла стекла в классе, окатив серебристой волной тех, кто сидел рядом. Но звона я уже не услышал, грохота падающих осколков. Разлилась мёртвая тишина, будто я оказался под толщей воды, и лишь ощущал, как из ушей текут тёплые струйки и падают мне за шиворот.

Кто-то успел вскочить из-за парт, кто-то, наоборот, спрятался. А я с трудом приподнялся, потряс головой, постучал ладонями по ушам. Испачкал руки в крови. Выглянув сквозь пустую раму, в которой торчало несколько осколков, словно зубы крокодила, увидел черную от сажи стену, пустые рамы окон этажа ниже. Откуда высовывались любопытные физиономии учеников.

Кто-то сильно стукнул меня по спине. Я обернулся, увидев Владлена, его губы шевелись, он яростно жестикулировал, размахивал руками. Но я покачал головой и произнёс раздельно:

— Владлен, я ничего не слышу.

Он остановился, тяжело дыша, оглядел меня с ног до головы. Огляделся, бросился к столу, увидев мой блокнот и начертил что-то. Показал мне фразу: «Что случилось?»

— Кто-то бросил гранату, — раздельно, не слыша своего голоса, сказал я. — Она взорвалась.

Владлен попятился, уткнувшись задницей в стол, рассматривая меня расширенными глазами, в которых бился ужас. Почему? Ведь это не его контузило? Меня.

Ворвалась медсестра, кинулась ко мне, осматривая. Я показал на уши и покачал головой, мол, ничего не слышу. Она обернулась и видно что-то сказала Владлену, который так и стоял около стола в окаменевшей позе. Народ все прибывал и прибывал. Сквозь толпу пробрался Громов, оглядел меня напряженным взглядом, что-то сказал.

Я уже отошёл от первого шока и мучила лишь одна мысль: неужели я стал инвалидом, абсолютно глухим, и придётся уйти из школы? И это пугало больше всего.

Медсестра, схватив меня за руку, дотащила до стола, усадила. И только сейчас я огляделся. Показал ей жестом, что надо посмотреть, насколько сильно пострадали остальные. Многих посекло осколками. Мария Тимофеевна бросилась к ребятам, губы у неё шевелились, но я ничего не слышал. Бросил взгляд на блюдо, где ещё лежало два пирожка, и стало жалко, что не доел. В них могли попасть осколки.

Скорая приехала вместе с ментами. Врач — плотный мужчина средних лет в белом халате, белой шапочке, отлично выбритый несмотря на то, что время уже близилось к вечеру, вначале подошёл к раковине, аккуратно вымыл руки, протёр салфеткой, которую подала медсестра. И только потом начал меня осматривать. На голову надел зеркальце, посветил маленьким фонариком в одно ухо, потом в другое. Вытащил блокнот и на удивление чётким ясным почерком написал: «Барабанные перепонки не задеты. У вас есть шанс восстановить слух».

Шанс! Только шанс. Если слух не восстановиться, через некоторое время я разучусь говорить, и уже никогда не смогу петь! Вот так один подонок мог разрушить полностью всю мою жизнь! Мне хотелось взвыть от досады, биться головой об стол. Слезы душили меня, но я старался держаться, не показывать виду.

Во главе милицейской группы прибыл сам майор Сибирцев. С официально-озабоченной миной вошёл в класс, откуда Громов уже выгнал всех любопытных, остались только ученики, которых осматривала медсестра. И когда увидел меня, сидящим на стуле за столом, даже не улыбнулся, наоборот, нахмурился, на лбу, между бровями залегли глубокие складки.

Я показал Сибирцеву жестами, что ничего не слышу. С таким же похоронным выражением на физиономии, майор вытащил из планшета блокнот и написал вопрос, обращаясь официально ко мне на «Вы»: «Что произошло? Опишите.» Я вздохнул, взял ручку и начал описывать тот ужас, который только что наблюдал.

Опера разбрелись по классу, осматривая каждый закуток, трое из них осматривали разбитые окна. Эксперт — высокий, худощавый брюнет в очках в толстой черной оправе фотографировал «Зенитом» со вспышкой. Перегнувшись через подоконник, сделал несколько снимков стены, испачканной сажей, пока один из оперов держал его за талию.

Когда я закончил писать и отдал одному из оперов, а тот передал Сибирцеву, ко мне опять подошёл врач, протянул листок со фразой: «Сейчас отвезём вас в клинику». Но я отрицательно покачал головой.

— Не поеду. Чувствую себя нормально.

Доктор не стал возражать, уговаривать, лишь что-то приказал медсестре. Она быстро засучила мне рукав, профессиональным движением нацепила жгут, ввела какое-то лекарство в вену здоровенной иглой большого стеклянного шприца. И через полминуты меня совсем отпустила боль, в голове заклубился лёгкий, но приятный туман. И я расслабился.

Опера ещё возились в классе, эксперт в резиновых перчатках поднимал с полка осколки, осматривал через лупу, словно на них могли остаться отпечатки.

Сибирцев вновь подошёл ко мне и сунул под нос листок бумаги, где уже обратился ко мне по-свойски: «Во вторник сможешь прибыть на награждение?».

— Конечно, смогу, — ответил я быстро. — Я — глухой, но ходить могу.

«Тогда за тобой машину пришлют», — написал майор на листке.

Который тут же разорвал, смял и сунул в карман после того, как я его увидел и кивнул.

Все-таки домой меня доставили в карете скорой помощи, их приехало к школе несколько штук. Они стояли, вращая бесшумно мигалками, занимая почти весь двор, лишь сбоку притулился милицейский «рафик» и «бобик».

Пока машина, чуть покачиваясь, неслась по проспекту, я лежал на носилках и дремал. В голове вновь и вновь возникала картинка, как в класс влетает граната, падает на пол, медленно, но неотвратимо катится к моим ногам. И я, как заворожённый, смотрю на неё и не знаю, что делать. Страх накрыл меня лишь позже — после того, как всё закончилось. Не стал спрашивать Сибирцева, удалось из поймать того мерзавца, который бросил гранату — скорее всего он успел убежать. Но надеялся, что все-таки его кто-то смог увидеть — мужик должен был обладать богатырской силой, если смог забросить тяжёлую штуку в окно третьего этажа.

Я доплёлся до квартиры, порылся в карманах, достал ключи, они выскользнули и упали на пол. Я наклонился, чтобы поднять связку, но меня повело, закружилась голова, затошнило, будто долго катался на карусели и меня укачало. Пришлось присесть, опершись ладонью на пол. Держась за стену, я поднялся. Эта слабость, беспомощность вывело совсем из равновесия. Я стоял и ощущал, как по щеках катятся горячие слезы, падают каплями на пол.

Прикрыв дверь, я медленно разделся, снял полушубок, долго не мог стянуть сапоги, словно пьяный. Потом дотащился до продавленного дивана и упал навзничь, пялясь в потолок, в люстру из цветного стекла.

Сколько я так лежал и страдал от своей беспомощности, досады, горечи, что всё рухнуло в один миг, не знаю. Только заметил краем глаза, как распахнулся дверь, вошла жена с раздражённым видом. Губы у неё шевелились, но я не слышал её. Присел, схватив со стола тетрадку, быстро написал заглавными буквами: «Я ничего не слышу! В классе взорвалась граната. Я оглох!» и сунул ей под нос. Она замерла, выхватила из моих рук листок, глаза округлились, отвисла челюсть. Быстро-быстро заморгала. Но потом поискала на моем столе ручку и подписала на моей бумажке: «Тебе несколько раз звонили! Вот телефон!»

На кой черт мне телефон, если я ничего по нему не услышу? Но тут вспомнил, что мой дед, почти абсолютно глухой, мог разговаривать по телефону. И я решил проверить. Вышел в прихожую и набрал номер. В трубке что-то прошуршало, но к своей радости, я услышал голос Егора, который хоть и звучал глуше, чем обычно, но разборчиво и понятно.

— Мы ждём тебя, Туман. Ты приедешь?

На миг я задумался. Если не считать глухоты, чувствовал я себя нормально. Побеждать в гонке с Егором не собирался, понимал, что парень слишком сильный соперник. Ехать буду в одиночестве, никто не сможет оценить ни скорости, ни моих способностей. Маршрут я тоже продумал. Так что решил прогуляться.

— Приеду! — коротко ответил я.

— Голос у тебя странно звучит, — отозвался парень. — Не заболел часом? А то можем перенести?

— Нет. Все в порядке, — как можно спокойней сказал я.

Начал одеваться, ощущая как в груди растёт азарт, а слабость, досада уходят, сменяясь на мысль, что мотогонщиком я могу быть и глухим. Никто не помешает мне гонять по трассам, даже не слыша рёва мотора.

Открылась дверь в комнату, жена стояла в длинном до полу халате и смотрела на меня. Губы её шевелились, и кажется, я понял, что она сказала: «Куда собрался?». Но не ответил. Тогда она быстро написала что-то на листке и сунула мне под нос. И там и стояла эта фраза, что заставило улыбнуться.

— Прогуляться хочу на свежем воздухе, — объяснил я.

Лицо жены вытянулось, поднялись выщипанные тонкой дугой брови, выпятила нижнюю губу. Осмотрела меня так, будто решила, что я сошёл с ума. Но промолчала, лишь развернулась и ушла обратно.

Я выскочил на крыльцо, вдохнул свежего, морозного воздуха. Уже совсем стемнело, сквозь разрывы в облаках проглядывала россыпь звёзд, серебрился серпик Луны. Бесшумно поднялся створ ворот гаража, я снял чехол с моего «конька», присел рядом, обняв его, словно живого, прижался щекой к холодному бензобаку, прикрыл глаза. Но тут же мысленно отругал себя за слабость, вскочил, проверил уровень бензина, масла. Увы, понять, насколько ровно работает мотор я не мог. Так что просто вывел своего «жеребца» из стойла, оседлал и покатил на Ленинградку. Свернул на бетонку МКАД, промчался с ветерком, потом свернул на Можайку и оттуда на Минскую улицу. Самый простой маршрут. Но как же было приятно ощущать бьющий ветер в лицо, сжимать тёплое тело моего «скакуна», чувствуя себя свободным.

У парка заметил тёмную фигуру мотоциклиста, лихо завернул к нему. Егор помахал мне рукой, что-то крикнул. И странное дело, я вроде бы даже что-то смог услышать, хотя звук шёл словно из-под толщи воды, глухой, отдающийся тупой болью в барабанных перепонках. Я потряс головой, сняв перчатку, машинально сунул палец в ухо и вдруг понял, что там сидит кусок ваты. Вытащил его и мир неохотно, не так как обычно, но вновь обрёл звучание. Когда вытряс вату из второго уха, ощутил прилив восторга. Я слышу! Плохо, но слышу!

— Ты чего такой взбаламученный? — Егор слез с мотоцикла и оказался рядом.

Поначалу я не сразу разобрал его слова, но он повторил фразу и вместе с артикуляцией губ, я смог его понять.

— Да голова болела сегодня, — ответил я. — Не до конца прошла.

Рассказывать ему о том, что я пережил взрыв гранаты, оглох, не стал. Он покачал головой, осмотрел меня с ног до головы.

— Подрался что ли с кем? Вся рожа у тебя исцарапанная.

— Кошка подрала.

— У тебя же нет кошки? — ухмыльнулся Егор, но больше не стал ничего спрашивать, лишь сказал: — Пошли к машине, услышишь условия нашей гонки.

«Вишнёвка» Егора стояла рядом с темнеющим силуэтом машины, в которой угадывалась иномарка, судя по трёхлучевому шильдику на решётке — «мерседес». Дверь водителя открыта, на сиденье, свесив длинные ноги в брюках с отутюженными стрелками, сидел темноволосый мужчина в расстёгнутом тёмном пальто. Вился сизый дымок, и аромат добротного табака не терзал моё обоняние. Увидев нас, мужчина привстал, сделал глубокую затяжку, выпустив в воздух колечки дыма.

— Это помощник Хозяина, — объяснил Егор. — Родион Тарасович.

В тусклом свете уличного фонаря я сумел лишь разглядеть вытянутую физиономию с высокими скулами. Пристально, чуть прищурив глаза, деловито оглядел меня с ног до головы, затянулся сигаретой, и как будто о чем-то задумался. И лишь через пару минут глухим, невыразительным голосом объявил:

— Задача такая. Вначале выезжает Егор. Через полчаса — ты. Кто пройдёт дистанцию быстрее всех, тот победил. Всё. Здесь старт, финиш на трассе в Глушковске.

— Это там, помнишь, где мы встретились с тобой? — вмешался Егор. — Там увидишь машину Хозяина и подъедешь к нему.

— Да. Именно так, — подтвердил Родион. — Маршрут выбираешь любой. Какой хочешь. Главное, проехать быстро и без проблем с легавыми. Понял? Если остановят за превышение скорости, заплатишь штраф, сунешь мани и поедешь дальше. И молчок. Маршрут потом отобразишь на карте и отдашь Артёму Викторовичу. Все ясно?

Я кивнул. Звучал голос Родиона слишком тихо для меня, но я понял, что нужно вернуться к моему дому — это пояснил Егор. А ехать мы с ним будем поодиночке, что сильно порадовало.

Родион взял секундомер, взглянул на Егора, тот завёл мотор и когда мужчина сделал ему отмашку, вскочил в седло и рванул вниз по улице, по которой я только что приехал.

— Отдохни в моей машине пока, — предложил Родион.

Когда я залез на заднее сиденье, он сунул мне под нос пачку «Кента», но я покачал отрицательно головой:

— Не курю.

— Не стесняйся, бери. Ну, как хочешь. Вот, — он вытащил из большой спортивной сумки, что стояла около переднего сиденья, термос и что-то завёрнутое в обёрточную бумагу. — Чай тут горячий, сладкий. Подкрепись. И бутерброды.

Он захлопнул дверь водителя, привалившись к машине, продолжил смолить сигарету. А я, прикрыв глаза, ждал, когда трубный глас вызовет на гонку. Налил себе чая в железную крышку термоса, сжевал бутерброд с варёной, невероятно вкусно пахнущей колбасой и сыром. Вначале в салоне я ощущал, но не слышал набегающие ритмичные волны басов — бух-бух-бух. Но с каждой секундой звук становился громче, ярче, проявлялся внешне, словно сбрасывал скорлупу, и я уже понял, что автомагнитола играет нечто, похожее на джазовую инструментальную музыку. И она все сильнее и сильнее обретала формы, объем, заполняла все пространство звучанием саксофона, рояля, ударных, скрипок. И я будто бы перенёсся в концертный зал, где сидел на первом ряду, и джаз-банд наигрывал для меня блюз, выводя каждую ноту на воздушном полотне невероятно чистыми мазками. Это наполняло мир прекрасными звуками, которые казались ещё чудесней, потому что я их слышал.

— Э, не заснул часом? — распахнулась дверь, обдало морозным воздухом, и я вздрогнул, открыл глаза и с неудовольствием взглянул на Родиона, от которого несло табаком и дорогим мужским парфюмом. — Вставай.

Я с удовольствием потянулся так, что хрустнули позвонки. Зевнув, спросил:

— Что Егор уже доехал? И за сколько?

— Почём я знаю? — фыркнул Родион. — Приедешь, узнаешь.

И я лишь внутренне усмехнулся, пока дремал, время моё вновь перескочило в современное и там, в моём мире, легко можно было связаться по мобиле и все передать. Но здесь нет мобильной связи.

Я вылез из машины, энергично сделал зарядку, попрыгал на месте, имитируя бег, побил себя руками по бокам. Подошёл к своему мотоциклу, дёрнул стартер, раз, второй — «в холодную» мотор мог вообще не завестись, но душу залила невероятная радость — я услышал рычание моего «зверя», не так громко, как обычно, но душа моя вибрировала вместе с этим рёвом.

Родион смотрел на секундомер, перевёл глаза на меня и махнул рукой. Я вскочил в седло и ринулся по трассе вниз, мимо подступающих к самому краю улицы засыпанных снегом деревьев. Свист ветра, он обжигал лицо, воздух становится плотным, осязаемым.

И я мчусь по трассе, вжавшись в седло и сжимая коленями бензобак, и только вслушиваюсь в вибрирующую мелодию, которую поёт мне мотор. Она звучит глухо, почти неслышно, я вновь заткнул уши ватой, чтобы не застудить их.

Выскочил на МКАД, понёсся по заснеженной бетонке, между медленно тащившихся фургонов, грузовиков. А вокруг словно не тронутая рукой человека природа: леса, поля, лишь где-то совсем далеко темнеют новостройки. Новокуркинское шоссе, которое бы прямо вывело меня на мою улицу, проложат лишь через сорок лет, но я знал, что есть поворот на грунтовую дорогу, петляющую между заснеженных совхозных полей, густого леса, деревенских домов. И вот я увидел ее, свернул. И мотоцикл стал ощутимо подскакивать, так что я сбросил скорость, стараясь удержаться на своём готовом взбрыкнуть «жеребце». Грунтовка круто свернула вправо, и я, наконец, вывернул на проспект, помчался вперёд в почти полном одиночестве, лишь изредка обгоняя фургоны, пикапы и грузовики. Автобусы уже ушли в парк.

Свернул на свою улицу, ощутив задницей стыки бетонных плит и въехал на ту самую трассу, с которой всё началось. Завернул к стоящим рядом легковым. Их оказалось довольно много. Остановился рядом с мужиком, который также, как Родион стоял, уткнувшись в большой циферблат. От меня, наверно, шёл пар, настолько я был разгорячён.

Мужик хмуро взглянул на меня и бросил:

— Сорок две минуты.

Фразу я едва расслышал, но тут вспомнил, что забыл вытащить вату из ушей. Сняв шлем, вытащил затычки и весело поинтересовался:

— А Егор за сколько доехал?

Мужик скривился, ничего не ответив, отвёл взгляд.

— К Хозяину иди.

Удивлённый я слез с мотоцикла, и направился к стоящему около своих «Жигулей» Артёму Викторовичу.

— А Егор что? Уехал уже? — спросил я, мой проигрыш совершенно не пугал и не вызывал досады, главное, что я добрался. — Он за сколько проехал?

Артём Викторович мрачно смерил меня взглядом, покатав желваками, глухо обронил:

— Егор не приехал ещё.

— Как это? — внутри у меня что-то сжалось от предчувствия чего-то совсем нехорошего. — Как не приехал? Он же на полчаса меня раньше выехал.

— Олег, я тебе русским языком сказал, кажется, — недовольно проворчал Хозяин. — Нет Егора. Застрял где-то. Подожди, сейчас Афанасий подсчитает твой выигрыш.

— Я выиграл? — не веря своему счастью, переспросил я.

— Олег, что ты тупишь? Давай рисуй свой маршрут на карте, бери лавэ, и уезжай домой.

Протянул сложенную карту. Я развернул, огляделся, куда бы положить, но Хозяин, заметив мои поиски, махнул рукой в сторону, где я увидел маленький раскладной столик. Расстелив там карту, я вытащил ручку и прочертил линию от парка рядом со зданием МГУ, по МКАД, грунтовке, на месте которой лет через сорок сделают улицу. За моей спиной нарисовались двое — мент, которого я видел раньше, во время светофорных гонок и ещё один мужик в шапке из пыжика и приталенном отлично сшитом пальто с воротником из густого тёмного меха с серебром. Судя по осанке, какой-то чиновник довольно высокого уровня. Вместе они внимательно изучили мой рисунок. И мужик в пыжиковой шапке пробурчал:

— Ну что, Вадим, продул ты мне. Этот парень поехал другим путём, чем ты посчитал. Оказывается, есть и другая трасса.

— Да-а-а. Не ожидал, не ожидал, — протянул с досадой полковник, и потом обратился ко мне: — А ты, откуда знал, что здесь проезд есть? Ты тут ездил раньше?

— Я вообще-то в этом городе родился и гонял тут на своём мотоцикле. Знаю, что здесь между полей есть приличная грунтовка. А потом выезд — вот здесь, — я ткнул в место на карте. — На проспект.

— Вона как, — мент почесал в задумчивости нос. — Надо иметь в виду теперь.

Они отошли в сторону, полковник вытащил портмоне и передал приятелю увесистую пачку денег.

Послышались шаги, ко мне направился Хозяин. Отдал конверт, совсем не такой пухлый, как я ожидал. По крайней мере, по сравнению с той пачкой, которую мент передал мужику в пыжиковой шапке, но я поблагодарил и сунул во внутренний карман полушубка.

— Посчитать не хочешь? — поинтересовался Артём Викторович.

— Потом посчитаю. Хочу Егора найти.

— Ищи.

— Артём Викторович, кажется, у Вадима Иннокентьевича есть маршруты проезда. Может он мне их дать?

— Ты что по всем проехаться хочешь? — Хозяин приподнял одну бровь. — Хорошо. Подожди у своего мотоцикла.

Я отошёл к своему «псу», присел на седло, раздумывая, стоит ли в финале такого тяжёлого дня кататься по городу? Но что-то не давало мне покоя. Не мог я просто развернуться к уехать к своему гаражу. Не мог.

Минуты через две я уже держал в руках несколько карт, где жирным черным фломастером были проведены линии маршрута, по которым можно добраться от парка МГУ до этой трассы. Их оказалось всего три. Хотя могло быть и больше, но я решил для начала проехать по этим трём.

Передо мной под светом фары бежало заснеженное полотно Ленинградского шоссе, в современное время всегда забитое машинами, и даже роскошная эстакада, построенная при Лужкове, не спасала от чудовищных пробок. А сейчас здесь царила почти полная тишина, будто всё вымерло, изредка с шумом проезжал фургон, пикап, или такси с погашенным зелёным глазком. И вновь воцарялось безмолвие, когда любой звук заглушает падающий снег.

Я въехал на мост. Остановился, чтобы полюбоваться на белеющую гладь канала, затем завёл мотор, проехал спящий крепким сном универмаг «Ленинград» с зияющими чёрными глазницами-витринами, в которых тонул свет уличных фонарей. И тут глаза зацепили приборы и зло выругался про себя — бензин почти на нуле. Хорошо, что напротив въезда к метро «Речной вокзал» оказалась заправка — под навесом с надписью «Бензин» стояло несколько колонок. Я заехал туда, стал шарить по карманам в поисках талонов на бензин и похолодел — я не захватил их.

Впереди стоял фургон, худощавый мужик в зимней кожаной куртке и кепке, вставив топливный пистолет в отверстие бензобака, заправлялся бензином. И я решил попытать счастья.

— Мужик, не поможешь? Талоны забыл дома. Не продашь парочку?

Шофёр бросил на меня косой подозрительный взгляд, покатал желваками, молча вытащил пистолет, вставил обратно в колонку. Забрался в кабину, хлопнув дверью. Мотор взревел, и выпустив синеватый воняющий клуб дыма, фургон убрался с заправки. Но почему-то бросилось в глаза, что в стене кузова — огромная вмятина, словно туда ударили огромным молотом. Глаз зацепил номер, который застрял в мозгу. Мой год рождения — 19–45.

— Ну ты чо, парень, заправляться будешь?

Из будки вышел сонный мужик в телогрейке и треухе, оглядел с подозрением меня с ног до головы.

— Дядя, продай талоны или бензин, я талоны забыл. 93-й нужен.

— Ах, ты забывчивый ты наш, — ухмыльнулся заправщик, и добавил расхожей фразой из фильма «Джентльмены удачи»: — «Червонец давай, керосинку покупать буду». Тебе смешивать надо или так?

— У меня раздельно.

Десять литров хорошего бензина АИ-93 для моего мотоцикла стоили два целковых, а заправщик запросил в пять раз больше. Но выхода у меня не было, я пошарил по карманам, вспомнил про конверт с гонораром за победу в гонке, заглянул в него и замер — пачка казалась тощей, потому что состояла исключительно из стольников. Поэтому я сунул его обратно, и достал портмоне, там у меня нашлось две пятёрки. Которые я протянул заправщику. Тот хмыкнул, небрежно сунул купюры в карман. Сняв пистолет с колонки с надписью АИ-93, протянул мне.

— Заправляйся на здоровье.

Развернулся, чуть вразвалочку, ушёл в свою будку. Я заполнил бак, вновь прыгнул в седло и выехал с заправки, вновь понёсся по Ленинградке. Свернул на бетонку МКАД и тем же путём, что и раньше добрался до Ленинских гор. Там развернул карты, которые дал полковник Осокин и с горечью понял, что шанс найти Егора стремится к нулю. От Воробьёвского шоссе, которое после смерти Косыгина станет носить его имя, в современное время был единственный путь — по ТТК, но, увы, его начнут строить лишь в начале 80-х. А в том хитросплетенье улиц, через которые пришлось бы добираться до Ленинградского проспекта, чёрт ногу сломит. И каким именно путём поехал Егор, я и представить не мог. Но решил проехаться по Минской улице, свернуть к Большой Филёвской, мимо засыпанного снегом парка и выехать на улицу 1905 года, а с неё на Беговую, мимо Ваганьковского кладбища, Центрального ипподрома, куда я мальчишкой бегал кататься на лошадях. И так увлёкся этим делом, что с друзьями ходил на конюшню, чистил лошадей, кормил.

Мой «конёк» недовольно урчал, протестуя против той скорости, с которой я тащился, исследуя на этот раз Ленинградский проспект. Проплывали мимо здания в стиле «сталинского ампира», непонятного для меня дизайна, плоский фасад и натыканными балкончиками с фигурными балясинами, арки, украшенные колоннами входы.

Справа взгляду открылась площадь перед метро «Аэропорт», где ещё пустовало место для памятника немецкому коммунисту, убитого нацистами — Эрнсту Тельману. Проехав помпезное здание МАДИ, смахивающее на дворец с колоннами и лепниной, я остановился на светофоре, перед перекрёстком. Из-за угла дома с магазином на первом этаже выехал фургон, чем-то похожий на тот, что я видел на заправке. Что-то хрустнуло под его колёсами, он покачнулся, но выехав на шоссе, покатил, как ни в чем не бывало. А я пригляделся и заметил, что рядом с перекрёстком в снегу что-то блестит в мертвенно-блеклом лунном свете. Когда подъехал ближе, понял, в чем дело. Рядом с выездом валялось множество деталей мотоцикла — руль, колеса, рама с седлом. Я бросился обыскивать дальше и услышал едва слышный стон. На газоне под деревьями увидел темнеющий силуэт лежащего человека. Кинулся к нему.

— Егор? — позвал я.

Услышал в ответ мычанье и тихий стон. Оттаскивать тело я не стал. Если парень повредил позвоночник, то лучше оставить, как есть. Я прилёг рядом на мёрзлую землю, взглянул в лицо лежащего и понял, что не ошибся.

Вскочив на ноги, бросился искать таксофон. Несколько будок выстроились в ряд около входа в магазин. Я забежал в первую, в нос ударило отвратительное амбре из мочи и дерьма — будки часто использовали, как сортир. Но мне не повезло, я снял трубку с рычага и гудка не услышал. А металлический гофрированный провод оказался обрезанным. Ни в одной из будок телефон не отвечал. Я заметался по улице, забежал во двор, и увидел напротив подъезда одиноко стоящую будку. Телефон оказался рабочим, и я быстро набрал «03», услышав голос дежурной, срывающимся голосом сообщил адрес.

Вернулся к месту разыгравшейся трагедии. Расспрашивать парня, как тут всё произошло, смысла не было никакого. Я прошёлся по тому месту, где валялись части мотоцикла и наткнулся на круглый циферблат, он казался спидометром, стрелка застряла на числе «145». Как Егор сумел добиться такой скорости, не мог себе представить, но от греха подальше, уложил прибор к себе в сумку в багажнике.

Запахнувшись получше в полушубок, оставив мотоцикл рядом с тем местом, где я нашёл Егора, начал мерить шагами тротуар. Услышав визг тормозов, обернулся, но увидел не скорую, а выкрашенный оранжевой краской милицейский «Рафик», в котором обычно разъезжали оперативные группы. Дверь распахнулась, оттуда выскочил мент в кожаной куртке с сизым меховым воротником.

— Ты что тут делаешь? — поинтересовался он строго.

— Мотоциклист разбился, — быстро выпалил я. — Я скорую вызвал. Он там, на газоне.

— Ага, понятно.

Мент забрался обратно в «Рафик», и я уж решил, что они уедут. Но тут услышал, как он говорит по радиосвязи: «Вызывали скорую на Ленинградский проспект, шестьдесят шесть? Нет? Почему? Ясно. Я — майор МВД, Никитин Павел Сергеевич, высылайте скорую по адресу…»

Он выбрался из машины, и вместе с ним вылезли ещё несколько парней в черных кожаных куртках, перетянутых портупеями из белой кожи. Вытащив фонарики, начали обходить место с разбросанными частями «вишнёвки» Егора. Складывать в одну кучу.

— Тебя, парень, как зовут? — поинтересовался майор, наблюдающий за действиями остальных. — Документы какие есть?

— Есть, — я вытащил из кармана свой паспорт и техпаспорт на мотоцикл, подал ему.

— Так-так, — он начал листать мою книжицу. — Туманов Олег Николаевич, 1945-го года рождения, прописан: Глушковск… — поднял на меня недоверчивый взгляд: — А здесь как оказался в два часа ночи? И чего физиономия такая исцарапанная? Гоняли вместе?

— Я не гонял, просто мимо проезжал. Домой торопился.

— Интересно, откуда ты домой торопился? Не пьяный? Нет?

— Я не пью алкоголь.

Наш интересный диалог прервал оглушительный вой сирены, в котором необходимости не было никакой — проспект был совсем пуст. Из бело-красного «Рафика» выскочили два дюжих санитара с носилками, в сопровождении женщины-врача в наброшенном на белый халат меховом жилете.

— Иди, место покажи, — буркнул мент, возвращая мои «ксивы».

Понаблюдал, как Егора аккуратно кладут на носилки, относят в скорую.

— Куда его? — спросил я врача.

— Вы родственник?

— Приятель.

Объяснять ситуацию я не собирался.

— В первую градскую, — ответила врач. — Это вы вызывали скорую?

— Я вызвал, а потом вон — милиция.

— Понятно. Дежурный решил, что какой-то парень балуется. Бормотал что-то про то, как мотоциклист разбился. Это в два часа ночи!

Когда вернулся к группе, майор, не отводя от меня пристального взгляда, спросил:

— Как парня того зовут, мотоциклиста? Знаешь?

— Егор Быков.

— Ясно. А спидометр от его мотоцикла где?

— А мне откуда знать? — ответил я как можно спокойней. — Может его фургон раздавил, который отсюда выезжал.

— Дурака-то не валяй, парень. А если мы тебя и твой мотоцикл обыщем и найдём спидометр от этой «Явы», знаешь, что будет тебе за сокрытие вещдоков? На нары присядешь.

— Ищите, — я пожал плечами.

— Ладно, езжай домой. Твои данные я записал. Телефон оставь.

Я продиктовал номер домашнего и рабочего, что стоял в учительской. И тут вспомнил про фургон.

— Товарищ майор, у меня кое-какие соображения есть. Разрешите сообщить?

— Давай, — он чуть сузил глаза, разглядывая меня.

— Я когда тут на заправке заправлял мотоцикл, видел фургон с большой вмятиной на боку. Номер — 19–45. Может быть, Егор мог ехать по проспекту, а тут этот фургон выезжал от магазина, и Егор врезался в него.

Майор покатал желваками, задумался. Потом вытащил служебный блокнот из планшета и записал что-то.

— Это всё? Ну тогда отчаливай. Понадобишься — позвоним. И правила не нарушай. Понял?

— Так точно, товарищ майор.

После того, как уехала скорая, и менты, я уж собирался вскочить в седло и ринуться домой, но тут ощутил, как после всех этих гонок, переживаний, у меня пересохло в горле. И в очередной раз отругал себя, что не взял хотя бы бутылку воды. Пить хотелось невыносимо, готов был скатать себе снежок и сосать его, как в детстве. Но, конечно, эту глупость я делать не стал. Вспомнил про знаменитые аппараты газированной воды, и пришёлся по тротуару, пытаясь найти хоть один.

Завёл мотоцикл и проехался по переулку. Действительно около одного дома я увидел под светом уличных фонарей целый ряд автоматов, но все они были закрыты металлическими коробами, закрытыми на огромные амбарные замки. Чтобы попить газированной водички, придётся ждать весны.

И тут я услышал странный шум, который шёл словно из-под земли, бухали басы, сквозь которые пробивалась ритмичная мелодия. Может быть, где-то рядом есть ночной ресторан? Меня настолько замучила жажда, что уже готов был отдать стольник за стакан воды. Просто воды, хоть из-под крана.

Пошёл на звук, завернул за угол и оказался во дворе. Увидел на краю дома за ограждением, ступеньки, которые вели куда-то вниз. Обычно там располагался подвал, но я, измученный любопытством и жаждой, решил спуститься. Толкнул дверь и на меня обрушился грохот ударных, электрогитары, рояля, на котором кто-то бацал с такой силой, что казалось повыскакивают клавиши.

— Тебе чего, парень? — надо мной навис широкоплечий мужик в форме швейцара, на голову выше меня.

— Я — музыкант, — нагло соврал я, прямо глядя в глаза швейцара. — Вокалист. Меня сюда пригласили.

— А, да-да, — обрадовался тот. — Проходи, проходи. Мы тебя ждём.

Он принял от меня мой полушубок, повесил на вешалку за деревянным ограждением. Я лишь хотел выйти в зал, взять воды, или любой не спиртосодержащей жидкости, но пришлось сделать вид, что я крутой чувак, которого пригласили какие-то большие шишки.

Присел за пустой столик, вальяжно развалился. Бросив взгляд на эстраду, усмехнулся, заметив знакомую физиономию — Витек, которого я встретил у барыги, когда покупал у него кулон для Марины. Парень сидел за ударными и наяривал на барабанах какую-то немыслимую хрень. Ещё один пацан сидел за роялем, другой что-то бряцал на электрогитаре, явно не умея играть. И все это порождало такую жуткую какофонию, что я побоялся за свои больные уши, как бы теперь не потерять слух из-за чудовищного шума.

Увидев меня в зале, Витек хлопнул по плечу пианиста, что-то сказал ему и, спрыгнув с эстрады, направился ко мне. Плюхнулся напротив и широко улыбнулся, показав золотую коронку рядом с клыком.

— Туман, ты вовремя пришёл. У нас тут катастрофа ваще. Понимаешь, наш вокалист опаздывает, сволочь.

— В запое что ли? — поинтересовался он.

— Не знаю. Ждём-ждём, а его все нет. Ты нам парочку песняков слабай. А?

— Витек, я спою только, если мне тут дадут попить что-нибудь. У меня в горле пересохло.

— Да-да, сейчас все устроим, — сделал жест и тут же рядом нарисовался парень в черных брюках, белой рубашке с галстуком-бабочкой, с хорошей осанкой, стройный, с приятным румяным лицом. — Руслан, значит, фирменное блюдо нашему вокалисту и воды в графине, без алкоголя. Понял?

Парень поклонился, исчез и через пару минут явился с подносом, на котором стояло блюдо с кусочками мяса с подливой, и гарниром из круглых картофелин. И самое главное, высокий графин и стакан. Я налил воды и залпом выпил, жидкость приятно протекла по пищеводу в желудок. Положил пару кусочков мяса в рот, и тут же картошечки. Рот свело от выступившей слюны.

— Ну давай, Туман. Поешь, а я тебя объявлю.

— А чего петь-то? — спросил я с набитым ртом.

— Чего-нибудь забугорное.

— Гитару дадите?

Витек кивнул и отбыл на эстраду, где уселся за барабаны и начал в такт к пианисту изображать какой-то дикий ритм, смахивающий на бег табуна мустангов.

Набив желудок, я помахал Витьку рукой, мол, я готов к любым подвигам. Парень сделал жест, какофония смолкла, и он объявил:

— А теперь выступит наш гость, которого вы все знаете. Олег Туманов.

Пьяной публике явно было до фени, известный я чувак или нет. Некоторые сумели поднять головы, осоловело уставиться на эстраду, но потом вновь увлеклись едой и выпивкой. А я тем временем выскочил на эстраду, надел ремень гитары, которую подал Витек.

Подойдя к микрофону, стал наяривать песню Queen «Crazy Little Thing Called Love». И даже представить не мог, какое впечатление это произведёт. Народ бросил вкушать ресторанные деликатесы, десятки пар глаз скрестились на мне. Как получалось — слишком громко или нет, я не мог оценить, слух не полностью восстановился. Но сама ритмика песни подстёгивала меня. Когда закончил петь, услышал хлопки. И Витек, улыбнувшись во всю ширь своих зубов с золотыми коронками, показал мне большой палец.

Я подошёл к пианисту, как можно более доброжелательно улыбнулся ему и сказал:

— Уступишь временно?

Тот вскочил, а я снял микрофон со стойки и поставил на рояль. И начал выбивать на клавишах: «Don’t Stop Me Now». Шут с ним, что эту песни Квины запишут только в августе 78-го. Она так отвечала моему настроению после всех этих чудовищных переживаний — взрыва гранаты, моей глухоты, гонки и поисков Егора.

Tonight I ' m gonna have myself a real good time (Сегодня вечером я собираюсь по-настоящему хорошо провести время)

I feel alive (Я чувствую себя живым)

And the world, I’ll turn it inside out, yeah ( И весь мир , я выверну его наизнанку , да )

I’m floating around in ecstasy ( Я плаваю вокруг в экстазе )

So ( Don ' t stop me now ) (Так что не останавливай меня сейчас))

https://music.yandex.ru/track/5114055

Публика обалдело уставилась на меня, и вдруг устроила такую бурную овацию, что меня бросило в жар. Может быть, кто-то из гостей знал английский, и понял, о чем я пою. Но саму песню они знать не могли. Рядом со мной нарисовался пьяный, но ещё достаточно ровно стоящий на ногах мужик.

— Слушай, чувак, — пробормотал он заплетающимся языком. — Давай ещё чего-нибудь такое же, — выложил на рояль четвертак. — Забористое.

Раз я сидел за роялем, то ничего не оставалось, как вспомнить другую песню Queen — «Killer Queen». Мужик, что сунул фиолетовую купюру с портретом Ленина, плюхнулся рядом с эстрадой за тот же столик, куда вначале приземлился я, и чуть склонив голову на бок, слушал. Глаза у него прикрылись, и он покачивался в такт музыки. А когда я закончил, раскрыл глаза и тоже показал большой палец.

Витек кинулся ко мне и горячо зашептал:

— Народ забирает. Сбацай что-нить нашенское, но тоже такое же бомбическое. Шоб все охренели.

— Без проблем.

Я встал из-за рояля, вновь надел гитару, вернул микрофон на стойку. Провёл по струнам и понял, что именно офигительное спеть. Хотя, может быть, в итоге меня за это выкинут к чёртовой матери за пределы этого уютного заведения. Я стал перебирать струны, воспроизводя немного печальную мечтательно-нежную мелодию, пока ее не сменил убийственный припев:

Владимирский централ, ветер северный

Этапом из Твери, зла немерено

Лежит на сердце тяжкий груз

Владимирский централ, ветер северный

Когда я банковал, жизнь разменяна

Но не «очко» обычно губит

А к одиннадцати туз

https://music.yandex.ru/track/25996081

В зале все замерли, развернулись, уставившись на меня широко раскрытыми глазами. Кто-то уронил вилку, и она со звоном шлёпнулась на пол. Это было, как удар молнии посреди июньского жаркого дня, как взрыв вулкана, как цунами, которое накрыло зал так, что некоторые даже с мест вскочили и упёрлись в меня взглядами.

Не обращая внимание на впечатление, я все-таки допел до конца. Повисла мёртвая тишина, но через мгновение все разразились такими бурными аплодисментами, что я даже отвёл взгляд, настолько это смутило меня. Витек подскочил ко мне, и быстро-быстро зашептал: «Давай ещё припев, повтори-повтори-повтори, на бис, давай!»

Я ударил по струнам и вновь спел: «Владимирский централ, ветер северный». И часть людей подхватили эти слова и стали петь хором со мной.

Распахнулась дверь, и я увидел в проёме парня, одетого в похожий костюм, что и остальные музыканты Витька: невероятно широкие клёши из бордового вельвета, приталенный полосатый пиджак. Стрижка «под битлов», которая иначе называлась «верхушка швабры»: каре с волосами до воротника, с чёлкой, скрывающей наполовину глаза. Увидев его, Витек нахмурился, спрыгнул с эстрады, подкатился к нему и что-то горячо зашептал, активно жестикулируя. Пацан нахмурился, смерил меня колючим взглядом, а я понял, надо линять по-быстрому: явился, наконец, тот самый вокалист, которого ждали.

Снял гитару и спрыгнул вниз. Сложив руки вместе, поднял их над головой в приветствии, крикнул:

— Всем спасибо!

В ответ услышал вновь аплодисменты, а кто-то тоже поднял руки над головой и тряс ими. Я поклонился, приложил руку к груди, и постарался проскользнуть мимо Витька и новоприбывшего. Но тот, схватив меня за рукав, остановил и недовольно пробурчал, буравя меня маленькими близко посаженными глазами:

— Хлеб отбираешь у профессионалов?

— Да ну что ты, просто публику разогревал перед твои приходом.

— А, — протянул он удовлетворённо. — Ну ладно.

На лице Витька я увидел разочарование, он явно впечатлился моим исполнением и отпускать не хотел. Но я ощущал, что запал пропал, усталость берет своё. Если не доберусь сейчас домой, просто упаду и засну.

Вышел в прихожую, где, к счастью, охранник дрых на стуле. Как он умудрялся заснуть под тот страшный шум, который доносился из зала? Но я тихонько снял полушубок с вешалки. На цыпочках пробравшись мимо выводившего носом рулады мужика, выбрался наружу.

Но не успел дойти до своего мотоцикла, как увидел, у следующего входа в подвал двое мужиков уделывают третьего, избивают его чем-то, смахивающим на резиновые дубинки.

— Эй, мужики, оставьте его! — крикнул я, направляясь медленно к ним.

Те на миг остановились, один из них привстал, обернувшись, глухо пробасил:

— Мужик, не вмешивайся. Иди своей дорогой.

— А знаете, что, — на ходу произнёс я, доставая сложенную дубинку из кармана полушубка. — Я всегда иду своей дорогой. Всегда.

Я подошёл совсем близко и демонстративно развернул с резким звуком все три звена дубинки. Это всегда производило нужный эффект на хулиганов. И на этот раз тоже сработало. Второй мужик развернулся и свет уличного фонаря осветил его рожу с высокими скулами и выступающими надбровными дугами, что придавала ему вид неандертальца. Сиплым прокуренным голосом проговорил:

— Ладно, Семён. Этот мудак уже всё понял. Пошли.

Они оба встали, чуть сутулясь, спрятав руки в карманы, направились со двора на улицу. Прошли мимо меня, а я проводил их взглядом. Потом бросился к жертве. Протянул руку, помог подняться.

— Спасибо, — пробормотал парень.

И когда его осветил свет уличного фонаря, я не удержался от улыбки. Я узнал его, у меня вырвалось:

— Саша⁈

Парень поднялся, опираясь на мою руку, начал отряхиваться. Потом бросил взгляд и недоверчиво пробурчал:

— Ты меня знаешь?

— Кто же не знает Александра Гаврииловича Абдулаева.

Он весь скривился и пробурчал:

— Какой я тебе «Гавриилович»⁈ Саша я. А тебя звать как?

Действительно, на тот момент ему было всего двадцать пять, а я на целых восемь лет старше. Старик для него. Да и фильм «Обыкновенное чудо», где Абдулаев сыграл Медведя, ещё по телевизору не показали.

— Олег. Олег Туманов.

— А ты на чем сюда приехал? На такси?

— Нет, на мотоцикле.

— Во! Отвези меня в ЦДК.

— Куда?

— В Дом кино. Ты тупой что ли? На Васильевскую.

— Зачем? Он закрыт давно, — я бросил взгляд на часы.

— Ну ты и балбес, — пробурчал он недовольно, все ещё отряхиваясь. — В ресторан. Если там Никита, то они до утра будут гулять. А я свою норму ещё не выбрал.

Он зачерпнул снега и размазал по лицу, вытащив платок, тщательно вытерся.

— Ну как? — спросил меня.

— Нормально. Сотри тут, под глазом. Слушай, Саша, я тебе лучше в больничку отвезу. Или домой к жене-красавице.

— Слушай, чувак, откуда ты знаешь, что у меня жена-красавица? Ладно. Короче. Отвези меня в Дом кино. У тебя же на мотоцикле пассажирское сиденье имеется? Давай-давай.

— А если ты свалишься? А я стану убийцей будущего народного артиста.

— Олег, ну что ты мне мозги канифолишь? — в голосе Александра уже звучала откровенная злость. — Где твоя машина? Если свалюсь, никто с тебя ничего не спросит. Ты знаешь, как ехать туда?

Пришлось возвращаться к метро «Сокол», промчаться по ярко освещённому Волоколамскому туннелю, почти пустому. Вынырнув опять на Ленинградский проспект, понёсся по нему, будто снова участвовал в гонках. И ощущал, как с силой сжимают меня руки Александра. Мелькнуло опять здание МАДИ, вход на стадион «Динамо», пока ещё без страшной крыши, напоминающей огромного жирного питона, серо-розовое здание гостиницы «Советской». Пролетели по путепроводу над Белорусским вокзалом.

— На Большую Грузинскую сворачивай, — сквозь свист ветра я услышал голос Александра.

Я не стал кричать, что и без него знаю. Тут, как назло, переключился светофор на пересечении с 1-й Брестской.

— А на хрена ты тут остановился? — услышал я недовольный голос моего пассажира. — Ни машин, ни пешеходов. И гайцев тоже нет.

— Привык соблюдать правила дорожного движения, — ответил я.

И вспомнил светофорные гонки на проспекте, где мы гоняли глубокой ночью, а проехать на красный все равно было нельзя.

На пересечении с 2-й Брестской я уже попал, когда там горел зелёный и мы беспрепятственно свернули и, наконец, подъехали к четырёхэтажному зданию, смахивающий на большой куб, облицованный светлым камнем, а на фасад бросили какашку, там воспринималось «украшение» из литого чугуна — птичка с оливковой веткой над стилизованной кинопленкой. { здание снесли в феврале 2025 года}

— Все. Приехали. Слезай, — сказал я, когда мы оказались напротив входа.

Александр соскочил и схватил меня за рукав:

— Пошли со мной.

— Никуда я не пойду, — я уже нажал на стартер, собираясь уехать.

— Пошли, дурака не валяй! — Он буквально стащил меня с мотоцикла. — Ты может в первый и последний раз здесь побываешь. Внукам своим рассказывать будешь.

— Слушай, Саша, у меня сегодня был очень трудный день. Я устал зверски. Хочу домой поехать и выспаться.

— Да выспишься, сегодня ж воскресенье. Я тебя отблагодарить должен? За спасение от этих мудаков? Так что давай, пошли.

Не хотелось объяснять своему попутчику, что сегодня у меня был невероятно тяжёлый день, зверски болела голова, потом гнусный разговор трех мерзких фурий, которые договорились строить мне козни и под занавес — граната, которая лишила меня на время слуха. Плюс гонка и поиски Егора. И все это перешло в день, когда я хотел поехать на свидание с женщиной, которую я люблю, и прячу от ревнивого мужа.

Но тут мне в голову пришла интересная идея — может быть попросить у Александра билеты в Ленком? Не просто контрамарку, как добывала Людка, а именно билеты, чтобы сводить ребят на хороший спектакль? И я заглушил мотор, слез с седла и пошёл вслед за будущим народным артистом, совершенно уверенный, что дальше вахты я не пройду.

Когда мы поднимались по ступенькам к входу, отделанному деревянными панелями, Александр на миг остановился и поинтересовался:

— А ты какой-нибудь язык иностранный знаешь? Ну хотя бы пару слов.

— Английский и немецкий знаю. Немного испанский.

— Вот! Сейчас вахту будем проходить, я тебя, как иностранного гостя представлю, — он задумался. — Скажем, голливудского актёра. Ты там пару слов по-английски скажешь и порядок. Придумай имя какое-нибудь.

Похоже, Сашок затеял какой-то розыгрыш, участвовать в котором совершенно не хотелось. Но я всё-таки решил попытать счастья.

На входе в Дом кино сидела интеллигентного вида женщина, немолодая, с мешками под глазами, оплывшим лицом, с причёской из накрученных пивом темных блестящих локонов, в хорошо сшитом тёмно-синем костюме. Она подняла на нашу парочку пронзительный взгляд-сканер. Увидев Абдулаева, улыбнулась, но на меня взглянула с подозрением:

— Кто это, Саша?

— Это наш иностранный гость, — быстро объяснил он. — Из солнечной Калифорнии, из Голливуда. Приехал договариваться о съёмках в Москве.

— Вот как? — она оглядела мою фигуру с ног до головы и спросила: — Comment avez-vous trouvé Moscou?

Я улыбнулся самой доброжелательной «голливудской» улыбкой и ответил совершенно искренне:

— Sorry, I don’t understand. You seem to speak French, don’t you? {1}

Она ещё раз оглядела меня внимательно и спросила уже по-английски:

— Don’t understand? Ок. How did you like Moscow, mister…? {2}

— Alec Baldwin, — я сказал первое попавшееся имя голливудского актёра, который ещё вообще не был известен. — I really enjoyed snowy Moscow. It almost never snows in California. It’s always warm there. Here I was so happy to see a beautiful Russian winter. {3}

Мой горячий монолог произвёл сногсшибательное впечатление на женщину. Она даже как-то очень радостно улыбнулась, выражение лица стало совсем мягким и добродушным.

— Хорошо. Проходите.

Я часто бывал в Доме кино, когда он перестал быть центром элитарного, богемного образа жизни. И превратился в обычный кинотеатр с устаревшей техникой, с мягкими, но протёртыми креслами в залах. А ресторан к тому времени закрылся, не выдержав конкуренции с новыми точками элитного общепита, где и меню было разнообразней и интерьер побогаче. Я пересмотрел все киношедевры, которые здесь, в 1970х годах, демонстрировались только элите, к которой примыкали цеховщики, фарцовщики, директора магазинов.

Фойе в стиле советского модернизма не поражало роскошью, скорее выглядело, как какой-то провинциальный дом культуры. Стены отделаны панелями из светлого дерева с портретами известных кинодеятелей — Александрова, Пырьева, красавицы Любови Орловой, чёрно-белые в простых металлических рамках, а не из позолоченного резного дерева. Вместо хрустальных люстр — круглые светильники, встроенные в потолок. Украшением служила чеканка и огромный витраж из цветного стекла в стиле Марка Шагала, смахивающий на детские рисунки. От него расходились две лестницы, и Саша уверенно начал подниматься по левой. Там оказался гардероб, завешанный пальто, дублёнками и куртками.

— Слушай, Саша, а меня ведь не пустят в ваш ресторан в таком виде.

— В каком виде? Ты что в пижаме? — он смерил меня взглядом, остановившись на джинсах. — Это у тебя фирма́? Ливайс?

— Нет, Вранглер.

Я снял полушубок, и когда Александр увидел куртку, у него глаза расширились, и он проронил:

— Ты где такой клёвый прикид оторвал? В «Берёзке»?

— Нет. Не в «Берёзке». Не знаю, где. Жена достала. Она у меня завсекцией в универмаге «Ленинград» работает.

— Ни хрена себе. Да в таком костюме тебя точно примут за иностранца. Ни у кого такого нет. Ты посмотри, какая строчка, заклёпки, лейбак.

От гардероба мы поднялись по лестнице из десятка ступеней, которые скрывала бордовая ковровая дорожка, украшенная зелёной каймой, прижатая к ступенями блестящими латунными рейками. Оказались перед лифтом, узкие створки разошлись почти бесшумно. Внутри оказалось совсем тесно, зато на стене висело зеркало, и я ещё раз увидел свою расцарапанную физиономию и подумал, почему вахтерше не пришло в голову поинтересоваться, где меня так разукрасили. Саша уверенно вдавил кнопку четвёртого этажа, судя по сильной потёртости, именно туда всегда и ездили.

Мы вышли из лифта, свернули направо, поднялись по двум ступенькам и, наконец, я увидел вход в ресторан. Тут же справа находился другой гардероб, и стоял стол с полированной столешнице, с изящным бежевым телефоном и лампой под зелёным абажуром.

Что меня напрягало, так тот факт, что за столом восседал ещё один «цербер» — плотный мужчина в форме швейцара, с мрачным выражением квадратного лица.

— Саша? — спросил он и задал тот же вопрос, что и вахтерша на входе: — А это кто с тобой?

— My name is Alec Baldwin, I’m from Los Angeles, I came to negotiate a shoot in Moscow. {4}

Швейцар поднял на меня глаза, в которых бился такой страх, что я пожалел, что влез со своим английским. Явно, он не понял ни слова из того, что я сказал. А если понял, то очень мало. Вскочив из-за стола, он распахнул дверь и пробормотал на ломанном английском:

— Велкам, мистер!

И мы, наконец, прошли в зал, где из-за висящего синеватого табачного дыма, который начал есть глаза, я мало, что смог поначалу увидеть. Длинное помещение, у панорамных окон — квадратные столики, застеленные белыми скатертями, за которыми сидела публика, разодетая так, будто мы припёрлись на показ мод. Женщины в стильных вечерних платьях, с открытой спиной, или с декольте, увешанные золотом, с длинными сверкающими бриллиантами серьгами, с пальцами, унизанными перстнями. Мужчины в отлично сшитых костюмах, с галстуками. Кто-то, сняв пиджаки, щеголял в белых рубашках с золотыми или платиновыми запонками. Хотя несколько парней были в, похожих на мой, джинсовых костюмах. Один мужик выделялся из всех — свитером крупной вязки и густой рыжей бородой. Во втором ряду я увидел, что столики сдвинули вместе, и там во главе я увидел знакомую усатую физиономию. Но Саша не стал подходить сразу к этой самой большой компании, а направился к пустому столику за их спинами. Когда мы присели, перед нами возникла стройная девушка в форменном синем платье, с белым ажурным передником и треугольной косынкой.

— Что будете заказывать? — поинтересовалась она, выложив перед нами меню.

Александр, не раскрывая его, спросил:

— Шашлык остался? Копчённая рыба? Тарталетки?

Когда официантка кивнула три раза, он бросил на меня взгляд и отчеканил:

— Вот это всё и графинчик с коньячком.

— Я не буду пить алкоголь, — быстро предупредил я. — Я на мотоцикле, ты же знаешь.

— Да, ё-моё, что твой мотоцикл. Вызовем тебе такси и уедешь домой. Ну ладно, Танюша, принеси нам сока и кофе. Тут знаешь, какой здесь кофе? Закачаешься. Турецкий, чёрный, на песке готовят.

Когда девушка чуть поклонилась и ушла, Александр посмотрел на меня и спросил, глядя в упор:

— Ну, чего хочешь за моё спасение?

— Ничего не хочу, — ответил я, разглядывая публику, часть из присутствующих я смог узнать: актёры, режиссёры, певцы. Тут же заметил художника Илью Глазунова, и совсем юного Леонида Ярмольника, сидевших в компании с Никитой Михалёвым.

— Давай-давай. От контрамарки в Ленком не откажешься?

— Знаешь, Саня, мне контрамарки не нужны. Мне их жена достаёт. Мне билетов двадцать надо на какой-нибудь спектакль в ваш театр.

— А чо так много? Фарцевать будешь? — он хитро улыбнулся, но не разозлился.

— Не фарцевать. Хочу своих ребят на хороший спектакль сводить.

— А ты чего, многодетный отец? — он коротко хохотнул.

— Я — классный руководитель девятого класса. Хотел бы устроить культпоход в хороший театр.

— Классный руководитель? Ты что учитель что ли? А я думал, ты — мотогонщик, гоняешь по городу по ночам, азарта ищешь.

— Я — мотогонщик в свободное время. А так, учитель физики и астрономии, и классный руководитель.

— Ну, — протянул он уже, став серьёзным. — Постараюсь. Но не обещаю. На какой спектакль хочешь?

— В Ленком на любой. И на твой — «В списках не значился». И на «Тиля», и на «Хоакина». Любой.

— Ладно, я подумаю. Партер не обещаю.

— Да хоть галёрка.

— Нет у нас галёрки.

Он деловито вытащил из кармана пиджака толстую записную книжку в обложке из хорошей кожи, раскрыл книжку на букве «Т», и я краем глаза увидел, что вся страница исписана именами: Туманова Света, Туманян Мариам и ещё десяток в том же духе. Надеяться на то, что актёр вспомнит обо мне через день, было бы глупо. Но я продиктовал ему свои телефоны.

Официантка принесла целый поднос, выставив на стол шашлык на маленьком мангале с углями, изящные фарфоровые чашечки, кофейник, два хрустальных графина: с коньяком и соком, на блюде — порезанный кусочками копчённый лосось и тарталетки с красной икрой. И когда я попробовал огромные сочные, невероятно вкусные кусочки баранины, замаринованные в коньяке, сделал несколько глотков кофе, который оказался ароматным, крепким и бодрящим, не выдержал и спросил:

— Саша, а на фига ты поехал в ту занюханную забегаловку, где я тебя нашёл, а не сразу сюда?

Александр вытащил красно-белую пачку «Мальборо», которую небрежно бросил на стол, достал сигарету, прикурил. Выпустив вверх струйку дыма, посмотрел на меня, как на кретина:

— Олег, ты вроде бы на дурака не похож, а спрашиваешь глупые вещи.

— Там катран?

— Катран? Это что?

— Подпольное казино, — пояснил я, мучительно пытаясь вспомните, назывались ли в Союзе так казино или нет.

— Ну да. И я там продулся вчистую. А играть-то хочется, понимаешь? Ну вот и начал шельмовать.

— За что и получил, — добавил я. — Бросай ты это дело, как и курево. Погибнешь во цвете лет.

— Олег, ну ты прям как моя Ира, — он усмехнулся. — Погибнешь. Ты вон на мотоцикле гоняешь, скорее башку себе свернёшь. Жена тебе тоже плешь проедает. А? Ну то-то и оно. Мы с тобой оба люди азартные. Ты в одном, я — в другом.

Хотел сказать, что я — простой учитель, а он — будущая звезда экрана и театра, от рака лёгких умрёт в 54 года. И оставит семью без гроша. Все свои огромные деньжищи спустит в казино. Но как он в это поверит в свои двадцать пять лет? «Если бы молодость знала, если бы старость могла», а я-то как раз, пережив старость и вернувшись в молодость, как никто другой дорожил здоровьем.

— Вон, смотри, нас Никита зовёт.

Действительно, Михалёв развернулся и призывно махал нам, чтобы мы присоединились к их тёплой компании.

— Слушай, Саня, не хочу я туда идти. Иди один. Я не вашего круга, буду как гвоздь в сапоге торчать.

— Олег, ну чего ты такой кислый? — с досадой протянул Александр. — Нашего — не нашего, идём, познакомишься со стоящими людьми. Будет чего рассказать.

Он встал из-за стола и уверенно потащил меня к составленным столикам, где виднелось два свободных стула. Когда мы туда приземлились, Никита ткнул в меня пальцем и спросил:

— Это кто?

— А это наш иностранный гость, — завёл старую песню Александр. — Из солнечной Калифорнии.

— What are you doing? — на приличном английском начал Михалёв. — How are things there in sunny California? Is there a lot of snow? I’m Nikita Mikhalev. The director who will soon win an Oscar. {5}

Меня так и подмывало сказать, что Оскар он получит, только не прямо сейчас. Придётся подождать шестнадцать лет.

— Mister Mikhalev, first you need to win a Golden Globe, and then an Academy Award, {6} — я постарался произнести фразы с американским акцентом.

Никита хоть и понял с самого начала, что Александр нас разыгрывает, но на этот текст поднял удивлённо брови.

— Стоп-стоп! — вдруг встрепенулся один из гостей Никиты, парень с крупным носом, черными усами, живыми карими глазами, под курткой у него почему-то была надета тельняшка. — Слушай парень, я тебя знаю, — он ткнул в меня пальцем. — Помнишь, Никита, я рассказывал, как мы играли в Архангельском, у нас свет вырубился, и какой-то парень пел под гитару песни? {7}

— Да-да, Кипа, — отозвался Никита. — Помню. Ты ещё сказал, что у парня была такая гитара хитрая, с раздвоенным грифом.

— Я никогда не был в Архангельском, — быстро сказал я, выходя из образа иностранца.

— Да не ври! — воскликнул тот, кого назвал Кипой, широко улыбнулся, показав крупные белые зубы. — Ты там какую-то военную песню спел, что тот мужик без руки в обморок хлопнулся.

— Это прокурор области, Московской. Мельников Илья Петрович.

— Ну, вот, я ж говорю, что это ты был! — удовлетворённо воскликнул Кипа.

— Он упал, потому что песня была про взятие Вены, а он как раз во время войны участвовал в освобождении города и потом на баяне там играл.

— Мы на дне рождения играли дочки Мельникова, второго секретаря области, — парень продолжал рассказывать. — Потом её украли. А ты её на руках принёс.

Взгляд всех присутствующих скрестились на меня, так что меня бросило в жар, и по спине потекла струйка воды.

— У тебя роман с Мариной? — Александр ткнул меня в бок локтем.

А мне хотелось провалиться сквозь землю от всего этого внимания.

— Подожди-ка! — вдруг хлопнул себя по лбу другой парень, мордатый, плотный, смахивающий на охранника. — Я ж тебя тоже помню! Я тогда в цековской столовке был. Ты перед Галочкой песни пел с Борисом. Гитара, правда, другая была. Но представляете! — он сделал длинную театральную паузу, обвёл всех взглядом и выпалил: — Буряца от злости даже гитару о пол разбил. Прямо хлоп о пол, и она на мелкие кусочки! — он хрипло хохотнул. {7}

— Кто такая Галочка? — попытался я увести разговор в другую сторону.

— Галина Леонидовна! Дочка дорогого Леонида Ильича, — он поднял вверх указательный палец. — Ты с Буряцей и пел для неё. Она ещё так слезу пустила на твою песню. И Борька так разозлился, что ты его обставил, что свою гитару раскрошил.

— Буряца разозлился не потому, что я лучше него пел, а потому что он песни той, что я пел, не знал.

— Нет, вы поглядите на него, какой скромный, — усмехнулся Никита. — А что за песня? Споёшь для нас?

Я вздохнул, обвёл взглядом зал, кажется, на нас начали обращать внимание.

— На чем играть-то я буду? У вас ни гитары нет. На рояле — замок амбарный висит.

— Да ничего! Это дело поправимое.

Михалёв отъехал от стола, вскочил и исчез на пару мгновений, но тут же вернулся, деликатно держа за талию немолодую, но ещё стройную и привлекательную женщину в скромном костюме из бордового джерси, с небольшой ниткой коралловых бус.

— Галина Петровна, дай нам, пожалуйста, золотой ключик от рояля. Очень надо. У нас тут образовался один знаменитый певец. Готов бесплатно исполнить нам песни.

— Опять рояль расстроите! — вздохнул женщина. — Юрий Никифорович голову с меня снимет.

— Не снимет, мы тихонечко-тихонечко, — Никита, включив все своё обаяние, обхаживал женщину.

Она не выдержала, вытащила из кармана жакета ключ и вручила Михалёву. Он тут же запрыгнул на помост, где стоял рояль и снял замок. И сделал мне властный жест, мол, иди сюда.

Я сел на банкетку перед роялем и подумал, что будет с тканью пространства-времени, если я сейчас исполню в третий раз песню, которая не только появится через три года, но первым её исполнителем должен стать вот этот мужик с пышными усами, что с интересом смотрит на меня, положив руки на полированную крышку рояля.

— Ну, чего ты, ломаешься, как барышня? — уже с раздражением сказал он, употребив вместо слова «барышня» гораздо более забористое.

Здесь вообще в выражениях не стеснялись, хотя в компании я приметил несколько очень красивых девушек, одна с золотой копной волос, другая жгучая брюнетка с огромными серо-голубыми глазами.

Я провёл по клавишам, пытаясь оценить степень настроенности. Откашлялся и постарался изобразить мелодию, которую легко исполнял на гитаре, но никогда на рояле.

Так вперёд за цыганской звездой кочевой,

Hа свиданье с зарей, на восток,

Где, тиха и нежна, розовеет волна,

Hа рассветный вползая песок!

Когда закончил, снял руки с клавиатуры, боясь даже поднять глаза. Потом все-таки решился и бросил быстрый взгляд на стоящего рядом Никиту.

— А ты где эту песню взял? — спросил он с большим интересом.

— Стихи Киплинга. В переводе. А мелодия… сам подобрал, — разве я мог сказать, что музыку сочинит Андрей Петров, который ещё ни сном, ни духом о существовании этого текста.

— Да, музон классный, — протянул он. — А Толя? Ничего так?

— Цыганщина, — фыркнул тот. — Это тебе, Никита, не джаз. Это шансон. Хотя… Ну спел вполне прилично. А ты что-то посерьёзней можешь спеть? — спросил он меня.

— Из Синатры? Дина Мартина, Бинга Кросби, Дорис Дэй…

— Стоп-стоп, не части, — Кипа, быстро-быстро заморгал, кажется, даже испугался моей эрудиции. — Давай это, ну из Синатры чего знаешь.

Чего я знаю из Синатры? Да все. И в том числе то, что то, что мэтр ещё не успел спеть.

Я начал медленно, меланхолично наигрывать нежную мелодию «My funny Valentine»

My funny Valentine, sweet comic Valentine

You make me smile with my heart

Your looks are laughable, unphotographable

Yet, you’re my favorite work of art

https://vk.com/audio-2001319488_31319488_3e5beb63be75ac0875

Пропев один куплет, сразу сменил на жизнерадостный свинг «Cheek to Cheek»:

Heaven, I’m in heaven

And my heart beats so that I can hardly speak,

And I seem to find the happiness I seek

When we’re out together dancing cheek to cheek

https://vk.com/audio-2001037862_60037862

Закончив одной из моих любимых песен «Wrap Your Troublesin Dreams»:

When skies are cloudy and gray

They’re only gray for a day

So wrap your troubles in dreams

And dream your troubles away

https://vk.com/audio-2001504616_32504616

— Хватит, парень, — Кипа положил руку на мои. — Беру тебя в свой джаз-банд. Уговорил.

— Спасибо, конечно, но мне моей профессии хватает.

— А ты в каком театре служишь? — спросил Никита с интересом.

— Я — учитель физики и астрономии.

— Врёшь! — уверенно выпалил Михалёв. — С такой рожей в школе. Не поверю.

Я вздохнул и попытался встать из-за рояля, но стоящий рядом парень прижал моё плечо, я бросил взгляд, увидев, что это Саня.

— Он классный руководитель в школе, — сказал он.

— Да? А как вы интересно встретились? — спросил недоверчиво Кипа.

— Я катался на своём мотоцикле, а Саша попросил подвезти.

— Это чего? В два часа ночи катался? И тут Сашка подвернулся? Да ладно сказки рассказывать.

— Мужики, — протянул я. — Отпустите меня, ради Бога. Мне очень нужно домой.

— Чего, мамка заругается? — фыркнул Никита. — Мы тебя парень не отпустим. Поедешь с нами продолжать в «Архангельское».

И тогда я решил пойти ва-банк, сказать истинную правду:

— У меня сегодня свидание с очень красивой женщиной. Подготовиться надо.

— А, ну это другое дело, — протянул Толя Кипа, глаза хитро сощурились, но его улыбка не выглядела пошлой. — Но ты мне свой телефончик все равно оставь. А я тебе свой дам. Вдруг передумаешь. Или тебя из твоей школы выпрут. Шучу-шучу.

Примечание

{1} Извините, я не понимаю. Кажется, вы сказали по-французски?

{2} Не понимаете? Ок. Как вам понравилась Москва, мистер…?

{3} Алек Болдуин. Мне очень понравилась заснеженная Москва. В Калифорнии почти никогда не бывает снега. Там всегда тепло. Здесь я был так рад увидеть прекрасную русскую зиму.

{4} Меня зовут Алек Болдуин. Я из Калифорнии. Приехал в Москву, чтобы обсудить съемки.

{5} Как ваши дела? Как там в солнечной Калифорнии? Много ли снега? Я Никита Михалёв, режиссер, который скоро получит Оскар.

{6} Господин Михалев, сначала вам нужно получить «Золотой глобус», а лишь потом премию американской киноакадемии.

{7} События, описанные во 2-м томе «Назад в СССР: Классный руководитель»

— Ты сегодня был потрясающим.

Я стоял у окна, бездумно рассматривая Москву с высоты птичьего полёта, когда ощутил, как Марина подошла сзади, обняла меня, прижалась так, что по телу пробежали мурашки. Взял ее руку, приложил к своим губам.

Ничего особенного я за окном не видел — ты же высотки Москвы, которые поднялись рядами на месте снесённых старых, убогих, уродливых зданий. И между ними многоуровневые туннели, которые хоть немного облегчили транспортные проблемы города. Но мне нравилась панорама, которая раскинулась передо мной. Даже без того, что за прозрачным куполом почти не проглядывало солнце, оно стало меньше, тусклее, но для нас это не имело значения. Мы решили эту проблему.

— Извини, малыш, мне нужно позвонить Артёму Викторовичу, — я мягко отодвинул Марину, прикоснувшись губами к бархатной щёчке.

Присел на кровать, достал управление видеофоном. И задумался. Сам произнёс это имя, но совершенно не помнил, кто это? Оно вертелось в голове, но не вызывало никаких ассоциаций. Но я все равно вызвал контакты, они всплыли на мерцающим голографическим экраном действительно возникла надпись: «Артём Викторович». Без фамилии, без адреса, только имя-отчество. Но все мои попытки достичь адресата не увенчались успехом, я видел всплывающую надпись: «Абонент вне зоны доступа».

— Кто такой Артём Викторович? — Марина присела рядом, обняла меня за талию, положила головку на плечо.

Действительно кто это? Почему я не помню? Отказывает память? От этой мысли бросило в жар, потом в холод. Я мягко высвободился из объятий Марины, вскочил и подошёл к зеркалу. Нет, оттуда глядел по-прежнему молодой мужчина, спортивный, мускулистый, с хорошим цветом лица — показатель здоровья. И не скажешь, что мне уже девяносто четыре года. Но может быть, внешне я остаюсь молодым, а мозг стремительно стареет, и я теряю память?

— Любуешься собой? — Марина сказала это с мягкой насмешкой. — Я пойду.

— Да-да, конечно, малыш.

Я развернулся и бросил на неё взгляд. Она тоже молода и красива, но почему я не могу запомнить её лицо, оно так переменчиво, словно это разные женщины. Это начало даже пугать и захотелось, чтобы она ушла.

И она словно услышала моё желание. Ушла в душ, а я подошёл ближе и через матовую дверь наблюдал, как грациозно двигается стройная, гибкая фигурка, и вслушивался, как Марина напевает какую-то весёлую мелодию. Видимо, действительно, ей понравилось, как мы занимались любовью. Но, черт возьми, почему я не помню об этом⁈ Даже зло взяло, неужели, накрыл старческий склероз — не запомнить даже, как любил женщину⁈

Она выскочила, ещё с капельками воды на упругой загорелой коже, вся возбуждённая, с румянцем во всю щеку, с блестящими счастливыми глазами. Бросив на меня задорный взгляд, начала сушить и расчёсывать свою роскошную густую гриву, но и она меняла цвет, то становилась иссиня-черной, то светлела до каштанового цвета, то становилась совсем рыжей.

Быстро оделась в бархатный бордовый костюм: приталенный пиджак, длинные широкие брюки, кулон на шее — мадонна с ребёнком, вырезанные на опале. Красивая безделушка. Кажется, это я подарил ей.

Она чмокнула меня в щеку, хлопнула дверью, и теперь я начал одеваться сам. Но мне это далось труднее. Я никак не мог найти шкаф с одеждой, пришлось обойти все стены, отодвигая створки. Наконец, мне это удалось. И я вышел в холл, где увидел несколько лифтов. Вызвал один из них, когда он открылся, и я шагнул внутрь, на миг мне показалось, что внутри тесно, воняет мочой, кнопки сожгли хулиганы.

Но зрение прояснилось, и я увидел просторную кабину, стены отделаны панелями из металлического сплава с алмазными насечками, огромное зеркало, в котором я вновь увидел отражение молодого мужчины, возраст которого выдавали только глаза, в глубине которых печаль, да седина на висках.

Лифт унёс меня в самый низ, в подземный гараж, хотя я даже не нажимал кнопку. И когда распахнулись бесшумно створки, я увидел рядами стоящие машины обтекаемого летящего силуэта, словно все они предназначались для гонок. Какая из них моя? Рука машинально опустилась в карман, я вытащил дистанционное управление и нажал кнопку. И одна из них, темно-синего цвета с белыми полосами по корпусу, отозвалась.

Когда я расположился в водительском кресле, мягкая, приятная кожа обволокла моё тело, тут же зажглись экраны, искусственный женский голос спросил:

— Выберите маршрут…

И я не знал, какой выбрать и лишь сказал:

— Тот, который всегда.

— Принято.

На экранчиках отобразилась карта, прочертилась толстой жирной линией трасса, мягко заурчал мотор, и машина тронулась с места, без моего участия.

И я даже не понял, почему мы оказались около огромного комплекса высотных зданий из белого камня, все вместе напоминающего крепость. И я взбежал по ступенькам, прошёл внутрь, и понял, что это школьное здание.

И вот мой кабинет. Кабинет? Огромное помещение в стиле хай-тек. Письменный стол обычный, канцелярский. Но где красный флаг, отрывки из Конституции 1977-го года. Куда все это исчезло? Я помню, что все это было.

Но стоил занять место за столом, как вокруг закружилось множество голографических экранов, где я видел аудитории, студентов, слушающих лекторов.

— Олег Николаевич! Вы помните, сегодня у вас интервью.

— Да, помню, — неуверенно произнёс я.

— Она пришла.

В кабинет вошла девушка с коротко стриженными волосами. Лицо некрасивое, грубые, мальчишеские черты, лишь большие чуть раскосые светлые глаза привлекали внимание. Костюм — белый, блестящий комбинезон. Она будто прилетела с другой планеты.

— Вы позволите? — спросила с сильным акцентом.

И я, взглянув в свой ежедневник, увидел запись, сделанную моей рукой: Интервью с журналистом журнала «The Nexus Review». Название странное. Но оказалось, что журналист — женского пола.

— Вы можете говорить по-английски, — сказал я.

— Yes, We know you’re a great polyglot — одарила меня чарующей, но ни к чему не обязывающей улыбкой. — Но я буду говорить по-русски. Вы не возражаете? Мой первый и главный вопрос, господин Туманов, в чем секрет успехов вашей страны?

— Все просто, мисс… Простите, как вас зовут? У меня не написано.

— Ава Вильямс.

— Хорошо. Мисс Вильямс. Я обращусь немного в прошлое. Когда президентом вашей страны во второй раз стал Дональд Трамп. Он закрыл НАСА, и лишил государственной поддержки науку, учёных. В итоге, все перешло в частные руки. А частные компании решили тратить деньги только на прикладные исследования, которые дают быстрый коммерческий результат. Фундаментальные науки стали деградировать. Я не очень резок, мисс Вильямс?

— Нет, господин Туманов. Вы правы, хотя немного преувеличиваете.

— Следующие президенты не стали ничего менять. В этом главное различие между империалистической системой и социальной. Наша страна вкладывает огромные средства в развитие фундаментальных наук, исследования космоса. Мы можем не задумываться над тем, принесёт ли это прибыль. И это позволило сделать прорыв. Благодаря тому, что мы освоили добычу Гелия-3 на Луне, мы смогли построить огромную разветвлённую сеть электростанций термоядерного синтеза. Это полностью решило энергетическую проблему. Мы больше не добываем углеводородные ископаемые. В отличие от США или стран Евросоюза. Мы также научились использовать астероиды, как источник редких металлов. И это позволило не истощать ресурсы Земли. Вы понимаете, о чем я?

— Да, понимаю. На фоне нового похолодания на планете…

— Верно. Штаты и страны Евросоюза вынуждены тратить углеводородные ископаемые, которые практически подошли к концу. Страны умирают от холода и голода. А наша страна процветает.

— Почему же ваша страна не хочет помочь нашим странам, господин Туманов?

— Помогать? Но Штаты и страны Евросоюза не помогали нашей стране, наоборот вредили. Пытались уничтожить. Так что теперь мы действуем симметрично. Товар-деньги-товар. Нет денег — нет товара.

— Но в вашей стране нет рыночных отношений, — стандартно возразила девушка.

— Нет, мисс Вильямс, у нас существуют все виды рыночной экономики, мы от них не отказываемся. Но все они подчинены одной цели — социальной, улучшению уровня жизни людей.

— У вас есть свои проблемы…

— Есть. Но мы их почти решили. Жилищные, инфраструктура, и в первую очередь медицина и образование. Врач и учитель — это главные категории профессий, чьи ошибки обходятся очень дорого. Но не всегда видны.

— Вы занимаетесь образованием…

— Да, мисс Вильямс. Образованием, обучением новых учёных, конструкторов, всех тех, кто двигает науку и технику вперёд. И это и есть секрет нашего успеха.

Я встал из-за стола, ощутив, как затекли ноги, словно в них образовалось по чугунному ядру, и это вновь напугало так, что я взглянул на свои руки, не покрылись ли они морщинами, не выступили там синие прожилки.

Подошёл к окну, бросил взгляд на двор, на ряды машин, в которых я даже не мог угадать марки.

— О вашей стране, господин Туманов, сейчас пишут, как о стране под железным куполом. Вы не видите аналогии с таким же выражением, когда Советский союз называли страной за железным занавесом?

— Аналогия? Нет, мисс Вильямс. Когда наша страна была за железным занавесом, из неё мало, кто мог уехать. А сейчас наш купол, который выстроен над всей территорией, позволяет спастись от холода, собрать энергию умирающего солнца. И наоборот, это притягивает мигрантов. К нам все хотят ехать, здесь есть все для жизни — работа, еда, образование, медицина. Но всех желающих принять мы не можем. Только лучших. Наша страна лидер в производстве продуктов сельского хозяйства.

— Вы можете накормить весь мир. Но не хотите этого?

— А зачем? — я повернул голову к девушке, и нахмурился: — Что с вами?

В её глазах я заметил злость, они вспыхнули дьявольским огнём. Казалось, что он выплеснется наружу, как лава вулкана и сожжёт тут все.

Внешность девушки резко изменилось, словно спал камуфляж. Теперь передо мной я видел Игоря, который изучал меня с такой ненавистью, злобой и презрением, что пришлось отступить обратно к столу.

Я не успел нажать кнопку вызова охраны. Парень вдруг пружинисто взвился вверх, как пантера, бросился на меня. И в его руке блеснуло смертельное лезвие.

— Убью тебя, мерзавец!

Я передёрнулся.

И проснулся. Кошмар последних секунд медленно таял перед глазами. Я лежал на спине, на совершенно мокрой простыне, укрытый пропитанным потом одеялом. Присев на диване, я краем глаза увидел плакат из куска ватмана, на котором я крупно написал: «Не буди меня до 12 часов». Часовая стрелка на будильнике приближалась к «12», а минутная торчала на «6». Недоспал полчаса.

Что за странный сон привиделся мне? Если не считать последней мерзкой сцены, все казалось таким логичным, правильным и желаемым. Прикинул, какой год. 2039-й. Мне девяносто четыре года. Если доживу, буду древним больным стариком.

Сейчас, конечно, я прекрасно помнил, кто такой Артём Викторович. И решил позвонить ему, всё-таки вопрос у меня был серьёзный. Долгие гудки, так что я уже хотел положить трубку. Но тут щелчок соединения заставил биться сердце сильнее, и приятный, женский, но совершенно незнакомый голос спросил: «Кто это?» Я представился. И через минуту все-таки услышал голос Хозяина.

— Артём Викторович, извините, что побеспокоил. Просто хотел сказать, что нашёл Егора. Он в больнице.

— Понятно. Олег, теперь будешь контактировать с Семёном.

Хозяина даже не заинтересовало, в каком состоянии Егор, не спросил, нужна ли помощь. Просто списал парня. Впрочем, на другое я и не рассчитывал.

— Да, я понял, Артём Викторович.

— Олег, покупай «хонду» или «кавасаки». Перейдёшь в новую лигу. Могу тебе дать номерок автодилера.

То, что есть ещё какая-то более высокая лига, я узнал лишь сейчас, удивился, но не показал вида. Записав номер, я собирался повесить трубку, но через паузу Хозяин проронил:

— Олег, знаешь, что я тебе скажу. Если бы ты разбился, Егор не стал бы тебя искать. Имей в виду.

— Да, я понимаю.

— Ты хороший парень, умный и талантливый. Береги себя.

И в трубке раздались короткие гудки. А я вздохнул. Набрал номер 1-й Градской, попросил соединить с реанимацией. Сердце застучало быстро-быстро в ожидании. Но женский голос лишь спокойно сообщил, что Егор Быков в стабильно тяжёлом состоянии, в сознание не пришёл. Медленно я опустил трубку, пытаясь сдержать дрожь в руках. Потом позвонил Борису. Его весёлый голос слишком контрастировал с моим похоронным настроением.

— Ну, ты здоров дрыхнуть! — веселилась трубка. — Звоню домой, жена говорит — спит он. Не будите.

— Когда приедешь? — поинтересовался я, не объясняя, где был.

— Через час, если будешь готов. Так, где тебя носило, парень?

— Расскажу — не поверишь!

— О! Это интересно. Ладно, готовься.

Я повесил трубку, решил принять душ, переодеться. Ушёл на кухню, приготовить себе завтрак или почти обед. В холодильнике обнаружил кастрюльку со свежим бульоном, несколько котлет из кулинарии, и здоровенный батон варёной колбасы, которая невероятно вкусно пахла. Из всего этого соорудил себе пожрать. Но почему-то кусок в горло не лез, с трудом запихнув в себя котлеты, запив бульоном, решил дождаться Бориса в комнате, но тут раздался тихий, какой-то робкий звонок, что удивило меня. Борька обычно трезвонил так, что все знали, что идёт Он!

Когда открыл дверь, вначале даже не понял, кто стоит. Маленький гном в красной шапочке с помпоном и белой шубке. Но тут у гнома появилось лицо пацана лет десяти-двенадцати, и до моих ушей добрался смущённый голос:

— Дядя, купи щенка.

Я затащил пацана внутрь, он опустил руки и на пол соскользнул довольно крупный щенок белого окраса с темными пятнами на вытянутой морде, и теле, с чёрными ушами. Он походил на породистого.

— Какая порода? — спросил я.

— Сеттер. Английский, — пробормотал мальчик.

Я поднял щенка на руки, и он радостно начал лизать мне физиономию, и пару раз гавкнул.

— Звать тебя как? — я присел на корточки перед мальчуганом, который стоял передо мной с кислым выражением физиономии.

— Котя.

— Котя, а щенок-то у тебя откуда?

— У моего приятеля собака родила, он мне одного щенка отдал. Он бракованный.

— И в чем брак?

— Уши у него одно длиннее другого.

— А продать-то ты чего его решил? На мороженое не хватает? Так я тебе дам.

— Нет, — он энергично помотал головой. — Отчим ругается. Говорит, щенок все грызёт, лает, пачкает, воняет псиной от него. А как он не может грызть, если он маленький? — пацан, кажется, готов был расплакаться, но шмыгнув носом, уже более твёрдо продолжил: — Грозил: «я твоего щенка о стену размажу. Тащи, куда хочешь».

— Ясно, Котя. Документы есть на него? Справка от ветеринара? — я не надеялся, что пацан это все притащил.

— Вот.

Сунул мне две бумажки. Одна из них на плотном мелованном картоне была паспортом с прописанными данными щенка, его кличкой, родителями.

Щенок бегал по прихожей, стуча когтями, все обнюхивал, подбегал к нам, виляя хвостом, и радостно лаял.

— Котя, если я его возьму, ты его больше никогда не увидишь. Ты это понимаешь?

Парень кивнул, пальцем вытер нос. Я вздохнул и спросил:

— Сколько хочешь за щенка?

— Десять рублей, — ответил мальчик.

Такой щенок даже пет-класса должен был стоить раз в десять дороже. Но видимо, достался мальчугану бесплатно и цены он не знал.

Я вытащил портмоне, и отдал мальчику четвертак.

— Спасибо. А можно мелкими? Пожалуйста.

Я усмехнулся, конечно, такая большая купюра вызовет у продавщиц сомнение в легальности ее получения. Порывшись в кошельке, вытащил всю мелочь, рубли, трёшки и, не считая, передал парню.

Он сунул в карман, присел рядом с щенком, погладил его, и тот, высунув большой розовый язык, стал радостно лизать ему руки, лицо. Парень прижал пёсика к себе, зарылся в шелковистую шёрстку. Потом резко встал и отвернулся.

— Спасибо, дядя.

— Котя, а почему ты ко мне пришёл? Случайно?

— Мне сказали, что тут дядя живёт, хороший, он учитель, добрый.

Когда я закрыл дверь за пацаном, из комнаты выплыла Людка, на этот раз, в коротком приталенном халате из цветастого сатина. Осмотрела щенка, и недовольно пробурчала:

— А меня ты спросил, хочу я это лохматое чудовище дома или нет?

— Люда, это подарок. Увезу и не увидишь.

— А, — она усмехнулась. — Крале своей подаришь? Твоё дело.

А я и сам не знал, смогу ли я отвезти Марине щенка или нет? Вдруг она ненавидит животных, или у неё аллергия. Но из-за всех этих бурных событий, я не удосужился купить подарок. Но оставлять дома нельзя, Людка ненавидела животных.

Почему-то этот щенок напомнил мне того, что играл в фильме «Белый Бим, черное ухо». Там ведь действительно за бракованного щенка шотландского сеттера, который якобы родился альбиносом, выдавали сеттера, но английского. И хозяина этой собаки опять играл Вячеслав Тихонов.

Когда приехал Борис, я положил в большую спортивную сумку шарф, и щенок там с удовольствием разлёгся. Кажется, смена хозяина ему совсем не повредила. Взглянув в паспорт, я обнаружил, что кличка у щенка совершенно невообразимое: «Буриме», видно помет был на букву «Б». Но подумал, если Марине понравится, пусть она сам даст кличку.

Борис ждал меня напротив подъезда на служебной «Волге» Мельникова, и когда я сел на заднее сидение, обернулся:

— Чего в сумке? Может в багажник переложим?

— Не надо в багажник. Скажи, Боря, как Марина относится к животным?

— К животным? Обожает. У них с Игорем собака была. Но Игорь, скотина ещё та, воспринял в штыки. И пёс тоже любовью к нему не пылал. Все норовил обоссать тапки, или сгрызть штаны. В итоге этот мудак отвёз пса в лес, привязал, да так и оставил. Марина три дня рыдала. А почему спрашиваешь?

— Да мне тут по случаю щенка принесли, — я достал из сумки чёрно-белое чудо.

— Ух ты, какой клёвый. Сеттер? И почём купил?

— Четвертак отдал.

— Ни фига себе, — он присвистнул. — Повезло. Щенки породистые по куску идут.

— Он бракованный, уши разные. Ну что, Марине стоит подарить?

— Да она в полном восторге будет. Ну поехали?

Я аккуратно положил щенка обратно в сумку и осторожно спросил:

— Боря, тут такое дело. Понимаю, ты можешь меня за параноика принять. Но вдруг за нами слежка?

Парень хмыкнул, повернулся ко мне, положив руки на спинку кресла:

— Ну ты чо, вообще, думаешь я вчера родился? Конечно, я знаю об этом. Смотри, какой фокус покажу.

Он завёл мотор, прогрел и мы рванули по моей улице, в совершенно другом направлении, чем находилось Загорянское. Борис выехал на проспект, чуть притормозил и остановился на красный. Но когда он переключился на зелёный, стал заводить мотор, но тот будто бы не хотел, стучал, рычал. Тогда Борис вылез из машины, открыл капот и показал кому-то сзади, мол, сломался я.

И я наблюдал, как темно-синие «жигули» сзади нас, объехали нас на низкой скорости направились на выезд из Москвы.

Борис тут же приземлился на водительское кресло и хитро улыбнулся:

— Видал? Я этих балбесов давно приметил. Машина одна, а номера разные, думают, не замечу.

Мы снялись с места, развернулись и Борис вновь проехал по моей улице, но на этот раз свернул во двор, и остановил тачку в тени большого дерева. Постояв пару минут, вновь завёл мотор и направился уже по улице 9-го мая, которая перешла в Новосходненское шоссе.

Но и там, по дороге, Борис постоянно останавливался на обочине, открывал капот, делая вид, что копается в движке. Иногда рядом останавливались другие авто, водители интересовались, не нужна ли помощь. Все-таки шофёрское братство — великая вещь.

И так кругами, мы доехали до села. Сердце у меня уже скакало, как необъезженный жеребец. Думал со страхом, а вдруг Игорь узнал, где скрывается Марина, увёз ее, а Глафира пострадала.

И вот уже «Волга» покатилась вниз по главной улице села, мимо белокаменной с золотыми главами церкви, около которой я опять увидел несколько интуристских автобусов и толпу иностранцев с гидом. Мимо сельпо под двухскатной голубой крышей, Дома культуры с афишами. И с удивлением обнаружил афишу фильма «Белый Бим Черное ухо», будто бы возникшую по моему хотению. А также шедевр Леонида Быкова «Аты-баты, шли солдаты», для которого, после успеха «В бой идут одни старики», режиссёру дали уже цветную плёнку. И даже несколько иностранных фильмов: «Золото Маккенны» с немолодым Грегори Пеком и совсем юным Омаром Шерифом, и оба фильма о высоком блондине: «Высокий блондин в чёрном ботинке» и «Возвращение высокого блондина» с Пьером Ришаром и Жаном Рошфором. Фильмы с Бельмондо, который мне очень нравился, уже были сняты, но увы в Союзе они пойдут лишь в начале 1980-х годов: «Кто есть Кто», «Чудовище», «Игра в четыре руки». А шедевр «Профессионал», под музыку которого хоронили самого Бельмондо, появится в советском массовом прокате лишь в 90-х. Эх, как я жалел, что у меня больше нет доступа к интернету, где все эти фильмы можно было посмотреть в отличном качестве.

Борис проехал дальше дома Глафиры, остановился в самом конце маленькой улочки. И когда я вылез вместе с сумкой, то оказалось, что нужно полкилометра плестись по сугробам. Но я понимал, что парень это делает для конспирации и всецело доверял его чутью.

Мы добрались до калитки, постояли около неё, чтобы нас заметили. Дверь распахнулась, и я увидел на пороге улыбающуюся хозяйку и от сердца отлегло.

Я еле сдержался, чтобы не вбежать в избу. И не успел поставить сумку с щенком, как у меня на шее смокнулись руки Марины. Она прижалась ко мне, впилась губами в мой рот, не стесняясь ни Глафиры, ни Бориса.

Отстранил её, чтобы снять полушубок. А тем временем пёс, видно измаявшись в тесной сумке, вылез, отряхнулся и завилял хвостом, увидев Марину.

— Какая прелесть, — она присела, начала гладить щенка с умилением. — Ты мне привёз?

— Если Глафира Петровна разрешит.

— Конечно, разрешу. Собачка хорошая, добрый пёс выйдет, охотничий. И охранник хороший. Ну что же, вы, гости дорогие. Давайте с дорожки чайку выпьем. Потом делом займёмся, — она подняла на меня изучающий, внимательный взгляд.

— Вот, Глафира Петровна, привезли вам гостинцы.

Борис подтащил громадный баул к столу и начал выкладывать банки с консервами, палки колбасы, какие-то вкусно пахнущие свёртки. А у меня на миг сердце кольнула ревность. Борис стал в этом доме совсем своим.

Воображение уже рисовало пленительные картины, как мы с Мариной уединимся и займёмся, наконец, любовью, как Глафира Петровна произнесла тоном, не терпящим возражений:

— Олег, надо сходить в церковь. Приехали вы с Борисом поздно, на службу опоздали, но все равно нужно пойти. Да, Мариночка?

— Конечно, Глафира Петровна, я сейчас только платок возьму.

Возражать я не решился, пришлось вновь одеться и выйти наружу, ожидая женщин. Борис остался в избе, вытащив магнитофон, поставил кассету, и первой песней шла Venus группы Shocking Blue, которую все тогда звали «Шизгара», хотя на самом деле это была искажённая строчка She’s got it. В Союзе вообще с иностранными языками было хреново, а для меня, человека, который реально знал английский, выглядело смешно.

После жарко натопленной избы, я ощутил, как мороз прохватывает насквозь, забирается внутрь, пробирает до костей. Блеклый февральский день скупо делился светом, под которым сугробы, заснеженные крыши изб казались серыми. Такими же, как небо, словно сплошной белёсый купол. И это напомнило сон про «железный купол» над страной, умирающее солнце, которое даёт мало света. Что это было? Предупреждение о грядущей катастрофе? Или просто фантазия усталого мозга?

Тут я вспомнил про крестик, который мне подарила Глафира, и бросило в жар. Машинально я сунул руку в карман брюк и о! чудо обнаружил цепочку, тут же надел на шею. И вовремя.

Первой вышла Марина, закутанная в огромную серую пуховую шаль, скрывающую её почти полностью, до самых ног. Подошла ко мне, обняла, прижавшись холодной щекой к моей.

— Что ты такой хмурый? Не нравится, что мы в храм идём?

— Да нет, малыш, просто замёрз. Морозец не слабый.

— Я тебя согрею, — она обвила меня за талию, и потискала, как ребёнка.

Но между нами словно проскочила искра и я действительно ощутил, как охватывает жаром желания, которое с трудом сдерживал.

Глафира вышла в таком же сером пуховом платке, как и Марина, только меньше. Видно, цветастый павлодарский платок, который я ей подарил, для церкви не подходил.

— Пойдёмте с Богом! — сказала она, сильнее закутавшись в шаль.

Меся снежную кашу, направились к белеющей в конце улице церкви, златые купола которой также потускнели из-за серого дня. Один из автобусов, «Икарус», выкрашенный в блестящий темно-красный цвет сверху и белый внизу, по-прежнему стоял около церкви, а рядом стояла толпа иностранцев и слушала девушку-гида в длинном сером пальто с воротником из чернобурки. Иностранцы, видно, тоже не ожидали такого трескучего мороза, переминались с ноги на ногу, тёрли себя за плечи, прыгали, но никто из вежливости не пытался прервать девушку-экскурсовода, которая заливалась соловьём, не обращая внимания на мороз. Я не увидел ни одного пацана, который бы шнырял между иностранцами, ни одного серьёзного фарцовщика, и когда подошёл ближе, понял, что это американцы, которые вообще были равнодушны к фарце.

Около церкви снег был полностью убран, и скользкий тротуар посыпан мелкой каменной крошкой: постарались для иностранцев. Поднявшись по ступенькам, я толкнул тяжёлую деревянную дверь, и мы прошли внутрь, где сразу волной накатил запах горящего воска, лака, красок старинных икон, дерева.

— Олежек, а ты носишь крестик, что я тебе подарила? — спросила Глафира.

— Конечно-конечно, — я распахнул полушубок и вытащил крестик на цепочке, который только что обнаружил в кармане брюк и надел. — Всё время ношу.

— Ну и молодец. Бог тебя храни. Не хочешь для кого-нибудь заказать молебен?

Я мучительно пытался вспомнить, что это такое, но тут понял, что это те бумажки, которые лежали на деревянном столике. Обычные тетрадные листочки в линеечку. Я подошёл ближе, и скосив глаза, подсмотрел, будто двоечник на контрольной, который пытается списать у отличника, как немолодая женщина в сером пальто с потрёпанным, поеденным молью воротником из кролика, заполняет листочек. И я сделал также. В списке имён «за здравие» написал Егора, хотя прекрасно понимал, что всё зависит от врачей. Марина тоже взяла листочек, но написала несколько имён «за упокой».

Вместе с Глафирой Марина купила несколько свечей, отошла к иконам, и мне пришлось сделать точно также, но я бродил между мрачных ликов святых, даже не зная, куда поставить свечи, и стесняясь спросить.

Девушка, как всегда, подошла к иконе Божьей матери, зажгла самую большую свечку, и сложив руки в молитвенном жесте, начала что-то шептать, и креститься. Она делала это с такой истовой силой, такой верой, что нахлынула острая жалость, кольнула боль в сердце. И в то же время перед глазами вспыхнула картина нашей первой встречи, когда Марина так же стояла перед этой иконой, но в пушистой белой шали, и я любовался ее изящным профилем, изумительным совершенством.

Когда вернулись в дом Глафиры, она решила угостить нас обедом. Картошечка не покупная, а выращенная на огороде и хранившиеся в песке, в подвале. Пахла она потрясающая, а к ней вкуснейшая тушёнка, которую привёз Борис. Душистый чай в фарфоровом чайнике, украшенном росписью под Гжель. Плюс солёные огурчики, мочёные помидорчики. Блюдо с шпротами, которые одуряюще пахли и прямо звали положить их в рот, чтобы насладиться вкусом. Перед Мариной Глафира выставила чашку с чем-то ещё, я не стал спрашивать, что это, понимая, что знахарка что-то даёт девушке отдельно. Поможет ли это Марине или нет, я не знал, но хотелось верить, что всё это не напрасно.

— Ну как? — спросила Глафира. — Нравится?

— Вкуснятина, — пробормотал Борис с набитым ртом. — Вы, Глафира Петровна, кудесница, из простой еды деликатесы делаете.

— Ну, кушайте на здоровье, — улыбнулась женщина, хотя я заметил, что в глазах у неё печаль.

Вкусную еду омрачала лишь музыка — хозяйка поставила на радиолу пластинку Анны Герман, и хотя остальные ее песни, кроме «Пока цветут сады» трагичным содержанием не отличались, и даже звучали порой задорно, как «А он мне нравится», все равно я не мог отделаться от мыслей о печальной судьбе самой певицы, которая после автокатастрофы едва ходила. И умерла, даже не дожив до пятидесяти.

Для щенка Глафира приготовила большую миску гречневой каши с кусочками мяса, и малыш урчал от удовольствия. Хотя я бы предпочёл кормить собаку специальной едой, но совершенно не мог припомнить, продавали такую в зоомагазинах в Союзе или нет? Впрочем, может быть, и к лучшему, что собачка будет получать натуральную еду, которую она с таким удовольствием уминала. Но я пытался вспомнить, что вообще для животных делали в Союзе и понял, что ничего. Никаких зоомагазинов, где продавали бы ошейники, миски, домики, матрасики, лекарства. Ничего. Всем этим занимались умельцы, продавая на птичьем рынке. Это вызвало во мне поначалу панику, но я вспомнил, что наша семья тоже держала собак, как-то мы выходили из положения?

После обеда, я предложил Марине прогуляться, и она, естественно, согласилась. И уже в сенях, я сжал ее в объятьях, и она впилась в мой рот, но потом быстро выскользнула, выбежала во двор. И когда я появился на крыльце, мне в лицо полетел снежок, хотя я рефлекторно успел отклониться и он угодил прямо в угол двери, расплывшись в белую кляксу.

— Ах ты так, значит! — крикнул я весело.

И слепленный мною белый шарик достиг девушки гораздо точнее, попав в руку. Она показала мне язык и побежала к калитке, так возмущённо скрипнула, когда Марина распахнула ее. Я быстро догнал девушку, схватил в охапку, мы повалились в сугроб, и я, оказавшись сверху, сам ответил её на поцелуй в сенях. Оторвавшись, полюбовался на ее румянец, блестевшие, как чистой воды бриллианты глаза, распухшие губы, потерявшие чёткий контур и ставшие лишь манящей целью для меня.

Когда мы встали, отряхивая себя, я спросил:

— Ну что, пойдём в кино?

Она взглянула на меня с лукавой улыбкой:

— Ты приехал сюда для того, чтобы в кино со мной пойти? Или за чем-то другим? Пойдём, нас Степан ждёт.

Она схватила меня за руку и потянула вниз по улице, к дому, чья крыша гордо возвышалась над всеми избами.

Когда подошли к «крепостной стене» — забору дома деда Степана, Марина, нажала тихонько кнопку звонка, тут же раздался заливистый лай волкодавов. И через пару минут, сам хозяин оказался на крыльце, цыкнул на своих лохматых охранников и, широко улыбнувшись в бороду, пригласил внутрь.

Марина быстро и уверенно взбежала по лестнице, стуча каблучками. А я задержался около хозяина.

— Сколько берёшь за постой? — поинтересовался, пожав ему руку. — Стольник как обычно?

— Да ладно тебе из меня барыгу делать, — проворчал мужик, — Шутковал я тогда. Червонец беру.

Это меня устроило, и я устремился наверх, надеясь, что на чердаке, где Степан и обустроил уютное гнёздышко, нам с Мариной будет хорошо.

На самый верх вела деревянная лестница, которая заканчивалась изящными перилами с резными балясинами. Из прямоугольного окошка тусклый свет очерчивал контуры скошенных под острым углом стен, которые словно распирали деревянные балки, на темно-красном коврике с геометрическим орнаментом — большая кровать с двумя пухлыми подушками, заботливо укрытая пледом, на тумбочке —допотопная лампа под бежевым абажуром, на стенах несколько акварельных рисунков, на столике — вазочки с сухоцветами. Здесь было тепло, приятно пахло старым деревом.

Марина уже сбросила шубку, она валялась на полу, и я поднял её и аккуратно повесил на вешалку, торчащую из стены. Туда же повесил свой полушубок. Девушка, упав на спину, лежала, раскинув руки на кровати. Я навис над ней, вглядываясь в её лицо. Наклонившись, провёл губами по шее. Она вздрогнула и отстранила меня.

— Нравится тебе здесь?

— Я уже был здесь. Степан показывал это место.

— Интересно зачем? — чуть ревниво спросила она.

— Я сюда, в это село, пришёл на лыжах, маршрут осваивал для лыжной прогулки моих ребят из девятого «Б». Степан похвастался, что у него есть место, где можно будет отдохнуть, как в гостинице. А потом показал это гнёздышко. Без всякой задней мысли. Поверь.

Естественно, я не стал рассказывать, что по дороге пришлось сражаться за свою жизнь с двумя бандюками, которые потом по своей же вине утопли в реке.

— Ну всё! Хватит болтать.

Она вскочила, схватила за руку, подтянула к себе, прильнула. Мы начали лихорадочно раздеваться. Я вдыхал запах ее тела, естественный, природный, он возбуждал сильнее, чем искусственный аромат её духов. Я зарывался носом в ее волосы, и меня охватывало безумное возбуждение дикого зверя, потерявшего человеческий разум, так что я хотел только одного — обладать этим трепещущим от моих грубых ласк телом.

Когда все закончилось и я расслабленно откинулся на подушку, Марина нависла надо мной сверху, провела пальчиком по моей небритой физиономии, по шее, груди. Легла ко мне на грудь и прошептала:

— Ты был потрясающим.

Эта фраза заставила меня вздрогнуть и напомнить мой кошмар, который закончился появлением Игоря. Но я постарался выбросить из головы ужас моего ночного сна, погладил девушку по спине, прижал, и бодро предложил:

— Повторим?

Она чуть приподнялся на руках, взглянула на меня с обожанием, но ответила:

— Нет. Давай лучше сходим куда-нибудь. Ты же хотел в кино? Пойдём, прогуляемся.

Хотелось сказать, что вместо того, чтобы тащиться сейчас по сугробам в Дом культуры, я бы придавил бы полчасика, а потом повторил бы удовольствие, пусть не в таком расширенном варианте. Но собрав оставшиеся силы, я присел на кровати, начал одеваться. Может быть, действительно стоит сделать перерыв, накопить желание, чтобы оно вновь забурлило в крови?

Я натянул брюки, рубашку, застёгивая пуговицы, подошёл к окну, откуда открывался вид на ряды двухскатных крыш, укрытых пухлыми белыми шапками, и гордо возвышающийся над всем этим белокаменный храм с золотыми куполами и высокой колокольней. А за ним ширь полей, спящих под снегом. Что-то в этом было ностальгическое — тоска по ушедшей деревенской России, простому крестьянскому быту. Почему у меня, сугубо городского человека, в душе оставалась эта любовь, рождавшая эти стихи:

Поле, русское поле,

Пусть я давно

Человек городской,

Запах полыни,

Вешние ливни,

Вдруг обожгут меня

Прежней тоской.

— О чем ты думаешь, мой дорогой? — Марина обняла меня сзади, положила голову на плечо.

Я взял ее руку, прижал к своим губам. Что-то ещё колыхнулось в душе, вспомнился рассказ Бунина «Солнечный удар» о встрече двух незнакомых людей, между ними внезапно вспыхивает страсть, которая длится всего одну ночь. Нет, не хочу одной ночи. Хочу, чтобы их было много-много, чтобы мы наслаждались друг другом.

— Марина, мне придётся раз в месяц к тебе приезжать?

Я развернулся к ней, взглянув пристально в её глаза.

— Почему? Ты можешь хоть каждый день приезжать. Что мешает?

Она отошла от меня, тоже начала одеваться, но я чувствовал в ее словах фальшь.

— Мешает? Я же понимаю, что сейчас то время, когда у тебя самый большой шанс забеременеть. Разве нет?

Она остановилась, лицо сразу приобрело задумчивое, даже озабоченное выражение.

— Да. Не буду скрывать. Глафира сказала, что будет лучше, если мы с тобой будем этим заниматься только в эти дни. Она понимает в этом. Но я согласна нарушать эти правила. Я понимаю, что тебе надо чаще. Но ты ведь женат?

— Марина, мы с женой уже давно живём отдельно. Как соседи в коммуналке. Не разводимся лишь потому, что придётся квартиру делить, а она мне досталась от родителей. Терять не хочу. Разменять сможем лишь на комнаты в коммуналке.

— Сложно у тебя как. Живёшь с женщиной, которую не любишь.

— Марина, ты ведь тоже жила с мужем, которого не любила. Который тебя унижал, устраивал скандалы. Прости, я тогда, в ресторане в Архангельском подслушал один такой разговор, твой и Игоря.

Одна мысль не давала покоя, если Марина все-таки забеременеет, то нуждаться во мне перестанет. Оборвёт все отношения. Именно об этом орал тогда этот мудак, её муж. Но, возможно, в этом как раз он был прав.

Но она будто услышала мои мысли. Подошла ближе и взглянув в глаза, сказала:

— Олег, я тебя люблю. И не думай, что ты мне нужен только для этого. Я просто нашла в тебе то, что так долго искала.

Мог я поверить в эти слова? Насколько Марина говорит искренне, женщины так легко могут притворяться.

— Ну, что пошли?

Но тут странный звук привлёк моё внимание, он нарастал, густел, разрывая тишину села и, наконец, я понял, что это милицейская сирена.

— Марина, оставайся здесь, я сейчас посмотрю, что там такое?

— А что случилось? — она не поняла моей тревоги.

— Зачем-то сюда милиция приехала, я пойду проверю. Не выходи отсюда. Хорошо?

Она расстегнула шубку, присела в кресло, кусая губы и бросая на меня быстрые взгляды.

Я быстро сбежал по лестнице вниз, выскочил на улицу и увидел, как по центральной улице катится черная «Чайка», а за ней милицейская «Волга» с вращающейся мигалкой и воплями сирены. Бросился к дому Глафиры и оказался прав. Обе машины остановились, открылась дверь «Чайки» и оттуда показался знакомый силуэт высокого худого мужчины, с пустым рукавом пальто. К нему чуть качаясь, подкатил другой, высокий парень в шубе, без шапки, в котором я узнал Игоря. Все-таки выследили, мерзавцы! Чуть поодаль я заметил ментов в серых шинелях, подпоясанных портупеями, и в шапках-ушанках с гербом Союза.

Уже начало темнеть, перебираясь в тени чернеющих заборов, плохо освещённых уличными фонарями, добрался до дома Глафиры, чтобы услышать уже начавшийся диалог.

Хозяйка дома стояла, выпрямившись на крыльце, закутанная в серую шаль.

— Глафира Петровна, — услышал я знакомый голос участкового. — У вас же живёт какая-то девушка. Мы хотим увидеть её.

— Арестуйте всю эту банду! — орал Игорь, явно уже сильно поддатый. — И этого негодяя Туманова найдите! Обыщите всё здесь! Этот мерзавец где-то прячет Марину тут!

— Игорь, — послышался тихий голос Мельникова-старшего. — Мы не можем ничего обыскивать. У нас нет для этого основания.

— Как нет основания, Илья Петрович! — продолжал надрываться Игорь. — Этот гадёныш похитил мою жену! Его надо арестовать и посадить в тюрьму! Вы же можете сейчас подписать ордер на его арест. Илья Петрович! Тут же все ясно.

— Игорь, успокойся. Мы хотим всё выяснить, — тихо, но очень внятно сказал прокурор, в голосе явно слышалась сильная досада, что пришлось участвовать в этом спектакле. — Глафира Петровна! К вам приезжал Туманов?

— Да, приезжал, — спокойно ответила Глафира, скрестив руки на груди. — Я — женщина одинокая, он мне по хозяйству помогает. Почему вы спрашиваете?

— Потому что Туманов — сволочь последняя! — Игорь заскочил на двор, но тут же убрался, когда услышал, как, гремя цепью, вскочил и грозно зарычал дворовый пёс Глафиры.

Женщина ничего не ответила. И мне надоело слышать вопли Игоря, так что я прокрался на задний двор, перемахнул там через забор, набрав охапку дров из сарая, спокойно обогнул угол дома и вышел на свет.

— Вот он! Вот он подонок! — радостно заорал Игорь.

Я сбросил поленья около крыльца и спокойно поинтересовался:

— Глафира Петровна, что тут происходит?

— Ничего, Олежек, я тут сама разберусь. Неси дрова в избу. Спасибо тебе.

— Олег! — тихо позвал Илья Петрович. — Вы знаете, где Марина?

Я обернулся и спокойно ответил:

— Знаю. Она в безопасности. А что?

— Она пропала, ее уже неделю нет дома. Мы волнуемся. Скажите, где она.

— Я здесь, дядя!

Я увидел около забора стройный силуэт в серебристой шубке, и шапочке. Все-таки она не выдержала и пришла.

— Ты! — Игорь подскочил к ней, схватил грубо за руку. — Что ты тут делаешь?

— Я тут в гостях у Глафиры Петровны! — она вырвала руку. — Она лечит мою болезнь! И ты знаешь, какую. Глафира Петровна — лучшая травница в округе!

— Ага! А Туманов выступает быком-осеменителем? — Игорь гнусно хохотнул. — Хочешь, чтобы он тебя обрюхатил⁈

Марина вдруг резким движением стащила перчатку и звонко влепила мужу пощёчину. Потом развернулась, и вся ее фигура выражала возмущение, прошла по улице, остановилась около дяди.

— Марина, — прокурор остановил ее, мягко взяв за рукав. — Почему ты нам ничего не сказала, мы же беспокоились.

— Илья Петрович, я оставила Игорю записку.

Прошла мимо, по двору, взбежала на крыльцо и исчезла в сенях.

И тут Игорь вдруг ринулся во двор, не обращая внимания на заливистый лай дворового пса.

— Я тебе убью, подонок! — схватил меня за грудки, что затрещали пуговицы, обдавая амбре перегара.

Я лишь брезгливо оторвал его руки от себя и чуть оттолкнул, но парень не удержался, поскользнулся и упал на задницу. Но тут же вскочил, бросился на меня, заорав:

— Я тебя в тюрьму посажу, гадёныш! Там из тебя петуха сделают. Будешь знать, как трахать чужих жён!

Вместо «трахать» он, конечно, употребил совсем другое, матерное слово. Это заставило меня на миг потерять самообладание, я развернулся и нанёс удар в челюсть, чётко и точно. Игорь отлетел в сторону, упав в сугроб. Перевернулся, встав на четвереньки, попытался встать, но ноги скользили, и он опять растянулся. Мне пришлось подойти, схватить его за шиворот, как щенка, упавшего в лужу, и поставить на ноги.

— Слушай, Марина — взрослый человек, сама выбирает, что ей делать. Понял?

— Не достанется тебе Марина! Все равно тебя упеку в тюрягу, попомни моё слово, — прошипел он прямо мне в лицо, обдавая винными парами, что пришлось даже отвернуться и задержать дыхание. — А там ты о бабах забудешь!

Потом развернулся и пошёл, чуть прихрамывая, по дорожке.

— Глафира Петровна, — проговорил Илья Петрович. — Извините, за это вторжение. Мы все выяснили. Всего хорошего.

Женщина лишь кивнула, и ушла в дом, чуть хлопнув дверью.

А я проводил взглядом всю процессию: милиционеров, прокурора, который вернулся к своей «Чайке», Игоря, который на ходу верещал что-то, пару раз поскользнулся, растянувшись в снегу. Встав на четвереньки, качаясь из стороны в сторону, пытался встать. Но из-за этого сильно отстал, так что в конце концов ему пришлось бежать. Прокурорская «Чайка» уже уехала, так что парень успел лишь к милицейской «Волге», менты ждали его. Когда он нырнул на заднее сиденье, она тут же снялась с места и укатила в сторону Ленинградки.

Ритмичный стук колёс, вонь креозота, машинного масла, старого дерева. И я сижу, закутавшись в полушубок, около запотевшего окна электрички, в котором смутно отражается моя небритая сонная физиономия. Пришлось оставить Марину, тёплую постель, уйти, даже не завтракая.

После того, как уехал весь кортеж Мельникова вместе с пьяным Игорем, я попытался извиниться перед Глафирой за этот балаган, но она лишь весело рассмеялась. Приготовила нам ужин: жареную камбалу с гречневой кашей, душистый чай. Бориса я отпустил, чтобы остаться на ночь с Мариной. Мы успели сходить с ней в кино на «Золото Маккенны», и, хотя фильм этот я видел не раз, все равно оказалось, что так приятно посмотреть этот не претендующий ни на какие философские мысли вестерн с прекрасной песней, спетой Вадимом Мулерманом в финале. Но утром пришлось встать совсем рано, чтобы добраться до станции нужно тащиться километра три по еле протоптанной дорожке, как я жалел, что у меня на этот раз не было лыж с собой.

Марина проснулась, когда я начал одеваться. Потянулась как кошка, обнажив чувственную линию подмышки, и я, не выдержав этого зрелища, вновь слился с ней, против чего она совсем не возражала, но уходить после этого удовольствия тем более жутко не хотелось. Но пришлось. День предстоял тяжёлый. Понедельник. Прощание и похороны Ратмиры Витольдовны.

На заснеженном, скользком перроне я нашёл кассу, естественно закрытую, дождался, когда сонная зевающая во весь рот кассирша, наконец, снимет деревянную доску с окошка, и продаст розовый прямоугольник с выбитым на нем ценой и станциями.

Грохот, скрежет, перестук колёс, прямоугольники окон пронесли передо мной. Когда темно-зелёный «удав» заполнил весь перрон, я уже вспомнил, что нужно самому раздвинуть створки. Пассажиров оказалось довольно много, они заполнили почти все деревянные жёсткие скамейки и мне с трудом удалось отвоевать одно местечко у окна, которое занимал мужик в телогрейке и треухе, он как раз вышел на той станции, где сел я.

И вот вместо того, чтобы нежиться в постели с очаровательной женщиной, я сидел теперь в вагоне, слушая чей-то храп, ругань, хриплое совершенно неразборчивое объявление остановок, болтовню двух дам за спиной о том, какой дефицит достала каждая из них. И я так и не понял, что же каждой удалось прикупить, то ли бройлерного цыплёнка, то ли килограмм мандарин, то ли моющие обои. Все это слилось в единые охи и ахи о том, какое невероятно удовольствие получила каждая, достав вожделенный предмет.

На каждой станции народ все прибывал и прибывал, пока не заполнил все пространство своей унылой, почти неразличимой под тусклым светом светильников массой. Надо мной склонилась полная дама в серо-голубом пальто с пушистым воротником из какой-то искусственной гадости, которая постоянно лезла мне в лицо.

За окном проносились заснеженные поля, замёрзшие реки, мутно темнеющие деревенские дома, когда электричка въезжала на мост, стук колёс становился громче, резче, потом вновь становился глухим и привычным. Иногда открывалась панорама полуспящего городка с одинаковыми рядами девятиэтажек, где уже робко загорались окна — люди собирались на работу, пассажиры загружались в автобусы и троллейбусы.

А я, бездумно наблюдая за мелькающим за окном пейзажем, думал, кто же мог сообщить Игорю о том, где скрывается Марина? Но ведь, по сути, ничего не произошло. Игорь уехал восвояси, без Марины. Даже вмешательство прокурора не помогло. Тогда зачем мы вообще прятали Марину?

— Мужчина, уступите место женщине, — чей-то нахальный женский голос отвлёк меня.

Я поднял взгляд на даму, которая теперь сменила ту с воротником, который лез мне в лицо. Худая женщина в длинной каракулевой шубке и шапочке из такого же меха, держала под мышкой сумочку мышиного цвета, кривила губы, вглядываясь мне в лицо.

— А женщина беременная? — поинтересовался я. — Нет? А зачем тогда я буду уступать место?

— Потому что вы — мужчина, а сидите, а женщина стоит.

— Мадам, у нас равноправие, — нагло ответил я. — В Конституции, принятой в прошлом году, так и написано. Статья 35. «Женщина и мужчина имеют в СССР равные права». Так что я имею право сидеть в вагоне электричке.

В толпе стоящих вокруг меня пассажиров пробежал смешок. И я отвернулся, прикрыв глаза. Я с удовольствием уступаю место женщинам, старикам, детям, если меня просят, а не требуют. Почему-то злит, когда кто-тот начинает заявлять мне, что имеет что-то большее, потому что у него другой пол, возраст, чем у меня.

Дама, конечно, не успокоилась и начала жужжать о некультурных мужчинах, у которых ни стыда, ни совести.

Но сквозь гул голосов, мутный звук радио, я сумел распознать голос диктора, который объявил мою следующую остановку. И я встал, старательно продвигаясь сквозь плотную толпу. И тут заметил, что вместе со мной протискивается паренёк, худенький, в тонкой курточке. И тут рука пацана вдруг нырнула в карман дремлющего на краю скамейки гражданина в тёмном пальто. Но парень вытащить добычу не успел, я схватил его за руку и потащил за собой. Когда, наконец, протиснулся в прокуренный, провонявший мочой тамбур, увидел, кого я поймал. Паренька лет двенадцати, который старательно вырывался, но я держал его очень крепко, и мы так и вывалились на перрон парой.

Под ярким светом фонарей перрона я разглядел лицо мальчишки.

— Так-так, Даня Ефимов, — протянул я. — В электричках промышляешь. Покажи, что уже украл?

Он поднял взгляд на меня, и лицо его вытянулось, глаза раскрылись широко, а потом сузились, чтобы захныкать, скривился рот, захлюпал носом.

— Олег Николаевич, отпустите, я больше не буду. Случайно получилось.

— Случайно, говоришь?

Я залез свободной рукой в его карман, вытащил несколько кошельков, пошарил в другом — там лежало несколько пар часов: женские, с овальными и квадратными циферблатами, и мужские с массивными круглыми.

— Эй, мужик, отпусти мальца.

Напротив нас остановились пацаны постарше. Впереди всех стоял парень лет двадцати-двадцати двух. В кожаной зимней куртке с меховым воротником. Сзади него стояло ещё двое, один повыше, другой чуть ниже. И сверлили меня злыми взглядами.

— Это, значит, мужики, малолетний пацан для вас кошельки и часы ворует? Я правильно понимаю?

— Как-то нехорошо, дядя, ты сказал, — сказал нагло главарь, чуть пришепётывая. Словно у него не было передних зубов. — Ворует. Экспроприирует. Берет у богатых, отдаёт бедным, — он хрипло хохотнул.

Я сунул обратно часы в карман пацана, и вытащил из своего свисток. Свист и парней как ветром сдуло. Подождал, когда подойдёт милиционер в серой шинели, перепоясанный портупеей с кобурой, думаю, что пустой.

— Сержант Тарасов! — он поднёс руку в перчатке к виску, и тут же отдёрнул.

— Воришку поймал, товарищ сержант. Хочу передать вещи, которые он своровал.

— А мы сейчас его оформим, — грозно отчеканил мент.

— Не надо. Я его в школу отвезу. Он из моей школы. Я — Туманов Олег Николаевич.

Расстегнув полушубок, вытащил темно-красную книжицу и протянул сержанту.

— Да я вас, знаю, товарищ Туманов, — ухмыльнулся сержант. — О вас тут уже легенды слагают.

Я спрятал паспорт. И подождал, пока мент обыскивал Даньку. Парень стоял рядом, понурившись и даже не пытался бежать. Сержант вытащил из его карманов все кошельки, часы и даже золотую цепочку с кулоном, украшенным большим синим камнем — явно дешёвая бижутерия.

— Сержант, скорее всего пацан работает на какую-то банду. Он ворует, а они сбывают. Он малолетка, ему ничего не будет.

— Да, мы об этом подозревали, но поймать не могли. Их тут мальков много на крупную рыбу работает. Спасибо, товарищ Туманов, за содействие. Зайдёте к нам, опишите все.

Когда он ушёл, я потащил Даньку на остановку.

— Почему ты не в школе? — спросил, когда мы пристроились в длинный хвост, который извивался на площади к «трешке».

— Так это… Ратмира Витольдовна умерла. Нас отпустили до обеда.

— Да хватит врать-то. Отпустили только старшеклассников. Ты же вообще на занятия не ходишь. В общем так, Даня, в среду приведёшь родителей. Будем тебя на педсовете обсуждать. Ты что думаешь, если ты — малолетка, тебе колония не грозит?

— А кого я приведу? — хмуро пробурчал он. — Мать у меня все время пьяная, отца не знаю. Только бабка.

— Ну так бабушку и приведёшь.

Он тяжело вздохнул, помолчал. Подкатил грязно-оранжевый сочленённый «Икарус»-гармошка и народ стал загружаться в него. Когда подошла наша очередь, я втолкнул парня, проходя мимо пластикового корпуса кассы, бросил два пятака, открутил пару билетов.

Ехали стоя и молча в холодном салоне, пропахшем каким-то удивительно тошнотворным запахом отработанного дизельного топлива, на поворотах мерзко скрежетал поворотный круг. А я, бездумно глядя в покрытые толстым слоем инея окна, думал, что Макаренко из меня не получится. Перевоспитывать преступников не умею. Ведь пацан уже законченный вор. Что с ним делать? Через пару лет, когда возраст придёт, отправиться в колонию, где его точно сломают. И так всю жизнь. С одной ходки до другой.

Добравшись до школы, я отпустил Даньку, предупредив, чтобы шёл на занятия. Он поплёлся по коридору, не отрывая взгляда от пола. Остановился около раздевалки, сняв курточку, повесил на вешалку, оставшись в школьном пиджачке, который явно ему уже был мал, и брюках.

И тут же возле меня возникла Таисия Геннадьевна:

— Вот, Олег Николаевич. — протянула мне траурную повязку.

— Мне Арсений Валерьянович разрешил не приходить на прощание, — сообщил я, уже собираясь отчалить домой.

— Директор в министерство уехал. Так что, вы — Олег Николаевич, здесь за главного. Надевайте повязку и идёмте в актовый зал.

Пришлось подчиниться, я снял полушубок, отдав техничке. И завуч помогла мне закрепить красно-черную ткань на рукаве пиджака, аккуратно завязала завязки и потащила в зал.

За каким чёртом директора понесло в министерство, — мучила мысль. Из-за меня? Или из-за взрыва гранаты, которую бросил какой-то отморозок в класс, когда я вёл урок?

Переступив порог зала, я вновь ощутил прилив тошноты от вида выставленного на постаменте гроба, почти в таком же виде, как я тогда увидел в своём кошмаре.

— До десяти — прощание родственников, близких, потом наша школа, — сообщила Таисия.

Да уж, мне только не хватало встретиться с родственниками. И я подумал, что из-за пацана, которого доставил в школу, не успел добраться до дома, принять душ, переодеться. Но как я объясню завучу, что приехал не из дома, а с ночного свидания?

Актовый зал заполняла давящая трауром атмосфера. И как это контрастировало с тем, что было здесь всего пару дней назад, когда шёл наш спектакль, царило безудержное веселье с зонгами, танцами, смехом и одобрительным свистом. И я лежал в бутафорском гробу, чтобы затем встать и станцевать с тремя красивыми девушками. А сейчас на сцене стоял настоящий гроб, словно вылепленный из моего кошмара. И в нём, в этом длинном узком ящике, отделанном бордовом крепом, лежала мёртвая женщина, в смерти которой была и моя вина, от этой мысли я не мог отделаться. Я медленно прошёл между рядами кресел, поднялся по ступенькам и встал вместе с Таисией. Около гроба сидела женщина, чем-то схожая с Витольдовной, но помоложе, в чёрном платье, волосы скрыты под платком из черных кружев. Лицо отрешённое, словно печаль ушла куда-то внутрь и заставила застыть в своём горе.

Я наблюдал, как на сцену поднимаются люди, одетые в нечто тёмное, неприметное, проходят мимо открытого гроба, со стоящей рядом крышкой. Кто-то наклоняется, прикасаясь к белому, как снег, лбу покойной. Выпрямляясь, проходит дальше и спускается с другой стороны. Тихое ритмичное шарканье. И представить не мог, что у Витольдовны было столько родственников, знакомых, близких. Группой прошли военные, пожилые, с тихим бряцаньем медалей и орденов на кителях. Один из них, высокий, сгорбленный, седой, как лунь старик долго стоял у гроба, вглядываясь в лицо, и по морщинистым, испещрённым синими жилками, щекам сползло несколько мутных слезинок. Он наклонился, поцеловал в лоб Витольдовну, и положил рядом букет ярко-алых гвоздик, их живые лепестки вспыхнули под светом софитов, словно огонь. Брутцер оставил нам театральные прожектора, и сейчас они стояли на стойках рядом с гробом, высвечивая лицо Витольдовны.

Послышался какой-то странный шум. И я сделал шаг к краю сцены: в зал вошло двое милиционеров, а между ними тот самый парень, который набросился на меня с ножом. Они провели его до сцены, один из ментов, высокий лобастый парень с хмурым взглядом глубоко утопленных глаз, снял наручники и стал наблюдать, как арестованный поднялся по ступенькам, дошёл до гроба, и вдруг упал рядом, уцепившись за край, и плечи его затряслись. Сестра Витольдовны мягко гладила сына по спине, но по-прежнему смотрела куда-то в другую сторону. Губы ее шевелились, она что-то говорила очень тихо парню, и он кивал. Потом приподнялся, наклонившись, поцеловал в лоб покойную, поправил белую кружевную накидку, закрывавшую её волосы. И пошёл к выходу. И внезапно оказался возле меня, я услышал его горячий злой шёпот: «Все равно тебя убью! Мерзавец!» Я даже не стал отталкивать его, он сам отстранился и быстро сошёл по ступенькам вниз.

Все это продолжалось мучительно долго, так что даже занемели ноги. После того, как прошли близкие, учителя, весь наш технический персонал, старшеклассники. Некоторые с интересом разглядывали гроб, кто-то пугливо прятался за спины остальных, кто-то проходил с абсолютно равнодушным лицом, словно отбывал номер. Я не заметил ни у кого жалости, горести, лишь любопытство или страх перед смертью.

Когда, наконец, поток иссяк, подошли грузчики, закрыли крышку гроба, подняли на руки, спустившись со сцены, вынесли наружу. И я уже вздохнул свободней. Хорошо, что не пригласили оркестр. Всегда ненавидел эту заунывную фальшивую музыку духовых, сопровождавших похороны. Обычно, когда выносили гроб из подъезда, бросали вслед за ним еловые ветки, и мы, пацаны, почему-то боялись наступать на них.

Я надел полушубок, вышел на крыльцо. В ряд выстроились несколько машин — первым стоял черный «рафик»-катафалк, куда грузчики занесли гроб, за ним автобус для близких, потом ещё один для школьного персонала, а замыкала всю процессию сине-жёлтая милицейская «Волга». Когда подошёл к единственному входу старенького «Паз-672» грязно-оранжевого цвета, услышал недовольный голос Инессы Артуровны:

— Нет, ты представляешь, — капризно и фальшиво-недовольно говорила она. — Приехал небритый, потом от него несёт. Видно, с какой-то ночной попойки.

— Да-да, ты права, Инессочка, и с похмелья явно, — вторила ей англичанка.

Понял, что говорили они обо мне, но, когда я резким движением раздвинул двери, чтобы залезть внутрь, дамочки замолкли и начали болтать о чем-то нейтральном. Но рядом оказалась Таисия, быстро затараторила:

— Олег Николаевич, вот это прощальное слово, которое вам надо будет произнести. Арсений Валерьянович должен был это сказать, но его нет, придётся вам.

Взяв бумажку, залез в автобус, уселся у окошка, отдёрнул занавеску и прочитал текст. Не думал — не гадал, что придётся произносить над могилой женщины, которая хотела меня уничтожить, подобный панегирик. Это выглядело так лицемерно, так фальшиво, что тошнота подступила к горлу. Я задёрнул занавеску, и откинулся на спинку сиденья, прикрыв глаза. Немка, англичанка перешли совсем на театральный шёпот, который всегда раздражал меня.

Процессия двинулась, медленно выехала на улицу, затем на проспект и направилась к городскому кладбищу.

Там гроб вынесли, установили на стойки, рядом выставили массу венков: «От коллег», «От родственников», «От сестры и племянников» и все высыпавшиеся из автобусов, сгрудились плотной темной массой вокруг могилы. Мужчины с непокрытыми головами, женщины — в платках, шалях, или просто в вязанных шапочках.

Вначале прощальную речь произнёс тот старик, как оказалось — друг мужа Витольдовны. В основном вспоминал не завуча, а войну, своего друга. Потом вышла дама, полная, в выцветшем бывшем когда-то голубом пальто. Голова, укутанная в тонкий серый платок, тряслась, как у людей с болезнью Паркинсона, говорила о том, как Витольдовна совсем юной девушкой пришла в школу, и как тысячи ребят прошли через «ее чуткое сердце», как она видела в каждом личность, как ее уважали и побаивались, как она умела к каждому найти подход и раскрыть таланты. И все в том же духе.

Я стоял без шапки, морозный воздух обжигал лицо, ворошил волосы, пробирал ознобом. Чувствовал себя я отвратительно, больше всего мне хотелось развернуться и уйти с этого спектакля, но я знал — надо стойко выдержать все до конца.

И вот, наконец, когда все речи закончились, слово перешло ко мне. На мне скрестились десятки пар глаз, и я подошёл ближе, начал произносить речь, которую написали для директора.

«Дорогие родные, близкие, коллеги, ученики. Мы собрались, чтобы проводить в последний путь человека, чья жизнь стала частью истории нашей школы, нашего города, целой эпохи в образовании. Ратмира Витольдовна была не просто завучем в нашей школе. Она была совестью нашей школы, которой она отдала полвека беззаветного служения.»

Я говорил о том, что наша завуч «была хранительницей традиций и высокой планки качества, которая всегда отличала нашу школу, а для нас, учителей, Ратмира Витольдовна была и строгим наставником, и мудрой опорой.»

И закончил я эту пламенную и совершенно фальшивую речь совсем уже пафосными словами, которые произносят на похоронах известных людей:

«Уходит целая эпоха. Школа без Ратмиры Витольдовны уже никогда не будет прежней. Но её наследие останется с нами. Останется в устоях школы, которые она заложила. Останется в сердцах её коллег, которые будут стараться равняться на её уровень. Останется в судьбах её учеников — рабочих, учёных, врачей, инженеров, учителей, в каждого из которых она вложила частичку своей души. Прощай, наш дорогой Учитель и Наставник. Мы будем помнить вас всегда!»

Могильщики — кряжистые мужики в темных телогрейках сняли гроб со стоек и на широких ремнях опустили в могилу, вокруг которой горой была навалена вырытая земля. Присутствующие начали бросать комья, они гулко ударялись о крышку гроба. Я попытался вытащить кусок, припорошённый снегом, присел рядом с кучей, и когда начал вставать, нога соскользнула, и я едва не ухнул в чёрную бездну.

И тут странный звук, похожий на удар кувалды по толстому металлическому листу, взорвал тишину. И в моих волосах будто проскользнул острый камень, больно содрав кожу. Дзинь! Что-то металлическое ударилось в ограду напротив вырытой могилы. Блестящий цилиндр воткнулся в сугроб.

Я обернулся и увидел, как в шагах тридцати из-за берёзы около одной из могил отделилась тёмная фигура и бросилась бежать, петляя между оградками. Ринулся за ним, парень выскочил на широкую центральную аллею и так стремительно понёсся стрелой к выходу, что я понял — не догнать. Глаз зацепил черенок лопаты, прислонённый к одной из оград. Я схватил его и со всей силы бросил, как копье. И поразил цель — парень чуть вскрикнул и упал на живот, раскинув руки. Пока он поднимался, я успел добежать, схватил его за шиворот. Но он стал извиваться в моих руках, как большая кошка. Пришлось шваркнуть его по башке, он обвис в моих руках, затих. И я уже смог перевернуть его к себе.

Ко мне уже бежали двое ментов, которые сопровождали нашу процессию. Первым добежал высокий светловолосый парень. Схватив за шиворот стрелка, потряс его, как грушу, поставил на ноги. И тут добежал и второй, мужик средних лет, с щёточкой усов над верхней губой. Выпалил, задыхаясь:

— Молодец, Туманов.

— У него там за берёзой, наверно, винтовка снайперская осталась, — сказал я, махнув в сторону.

Провёл рукой по волосам, поднёс к глазам — на ладони осталась полоска крови. Если бы я не присел рядом с могилой, то пуля попала точно в затылок.

— Покажешь? — спросил старший мент.

Младший милиционер вытащил из кармана нечто похожее на резиновый жгут и связал руки стрелка. Дошли до берёзы, из-за которой выскочил парень. Но к моей досаде, ничего там не обнаружили, никакой винтовки. Кроме массы натоптанных следов и кучи окурков.

— Куда ж он винтовку-то припрятал? — старший огляделся.

— Может быть, их двое было? Один стрелял, другой смотался со стволом? — предположил я.

И тут мы услышали гогот. Издевательски ржал пойманный мною пацан, запрокинув лохматую голову назад. Потом успокоился и спросил:

— Ну чо, волки́ позорные, не нашли ничего? И не найдёте. Нет здесь ничего. И я тут вообще ни при чем.

— А убегал ты зачем? — бросил я с досадой. — Если ни при чем?

— А твоё какое сучье дело, почему я бежал? Хотел и бежал. Ты мне ещё ответишь за то, что в меня палкой кинул, урод. Я на тебя ещё в суд подам.

Я с тревогой обвёл кладбище взглядом. Если у напарника этого мерзавца в руках винтовка, то ему легко будет нас тут подстрелить.

Я постарался спокойно и размеренно дышать, чтобы унять сердце, что колотилось у самого горла, охладить горящий в огне страха разум. Огляделся, прикинул, сколько понадобилось времени для этого отморозка, чтобы выстрелить и сбежать, и тут на глаза попалось могила за ажурной из кованного металла оградой, за которой возвышался шикарный памятник то ли какого-то криминального авторитета, то ли известного артиста. Рядом со стоящим у арки бронзового мужика, я заметил несколько скамеек. И под одной набилось много снега, что меня насторожило. Почему только под этой скамейкой что-то белеет? Я направился туда, присел и пошарил рукой. Наткнулся на что-то жёсткое, потянул и вытащил чехол из белой ткани, а в нем явно прощупывалось нечто длинное и тяжёлое. По краю шли пуговицы, их застегнуть стрелок не успел. Я раскрыл немного и увидел приклад, ствол с глушителем на конце, и оптическую систему.

Когда вернулся к ментам, которые охраняли стрелка, увидел, как у того изменилось выражение лица, оно стало бешеным, глаза выкатились из орбит, побелели, он водил челюстями, словно точил зубы.

— Это не моё! — выпалил сразу, как только я продемонстрировал находку.

— Ну как не твоё? Там наверняка твои отпечатки. Да вот и гильза валяется, — я ткнул в сторону блестящего цилиндра. — Думаю, отпечатки там тоже не стер. Да и в самой винтовке патроны с твоими отпечатками. Не отвертишься.

Младший милиционер, вытащил из кармана платок и аккуратно взял гильзу, завернул и положил в карман.

— Ну все ясно, — сказал старшой. — Спасибо, товарищ Туманов за помощь. Вот правильно говорит Сибирцев, надо было вам в милицию идти работать, ох, какой бы опер из вас получился.

Он широко улыбнулся. Сделал знак подчинённому, тот аккуратно взял чехол с винтовкой и повесил себе на плечо.

Стрелок хмуро буравил меня своими раскосыми глазами, в которых бился не страх, а досада и злость. Я даже не пытался спросить, кто на этот раз меня заказал. И когда шёл обратно к автобусу лишь перечислял мысленно потенциальных заказчиков. Жена? Но она вроде бы перестала злиться на меня, когда я начал приносить ей деньги. Пахан, который поставил меня на счётчик, чтобы я украл деньги Тетерина? Но ему-то зачем меня убивать? Если я могу втереться в доверие начальника типографии и заполучить его бабло. Игорь Орлов, муж Марины? Конечно, он ненавидит меня и очень хотел бы расправиться, но нанимать киллера? Это уже чересчур. Родственники Витольдовны? Но племянник в КПЗ, ему грозит суд. Есть еще Звонарёв, который едва меня не убил. Но он сейчас ведет себя, как пай-мальчик. Кому я ещё перешёл дорогу? Маячил перед мысленным взором мой многолетний враг — Грачёв, бывший ректор МГУ, арестованный за взятки. Но я-то в суде не давал показаний. И тут я вспомнил о другом своём враге — Осетровском, на докторскую диссертацию которого накатал резко негативный отзыв. Если всплывут дела о взятках по защите липовых диссертаций, я могу оказаться очень неудобным свидетелем для влиятельного главреда журнала «Советская астрономия», чья карьера может превратиться в пыль. { События описываются в 1-м томе цикла — прим. автора}

Погруженный в эти интересные размышления, я дошагал до автобуса, сдвинул дверцу и уселся на сидение. Голову саднило, но я решил не обращать внимание. Лишь нахлобучил шапку на голову и прикрыл глаза, чтобы хоть немного отключиться от кошмара, который только что пережил.

Но сделать это мне не удалось.

— Олег Николаевич! Почему вас тридцать человек должны ждать⁈ — резко прозвучал голос Аглаи Борисовны.

Я посмотрел с сожалением на Астахову и устало объяснил:

— Извините, что задержался. Киллера ловил.

— Какого ещё киллера⁈ Как вы можете при подобных обстоятельствах шутить⁈ — возмутилась она. — Почему просто не извиниться? Мы бы поняли.

— Какие шутки? — я воззрился на неё с удивлением. — Вы разве не слышали выстрел? Какой-то отморозок стрелял в толпу, я за ним погнался, поймал.

— Если даже это и так, — продолжала кипятиться Астахова. — Это дело милиции, а не ваше. Почему вы все время влезаете в какие-то тёмные делишки?

— Какие тёмные делишки? — не выдержал я. — Этот отморозок поджидал за деревом со снайперской винтовкой. Выстрелил в меня. И дал дёру. Пока бы я обращался к милиции, он бы просто сбежал. Я, конечно, понимаю, если бы он меня убил, это решило бы вашу проблему. Но, увы, он промахнулся.

У женщины отвисла челюсть, выкатились широко открытые глаза:

— Чт-что в-вы говорите такое⁈ Я хочу вашей смерти? Что за чушь? — она забормотала, заикаясь, губы ее затряслись.

— А все ещё может решиться и в вашу пользу, — не обращая внимания на вопли Аглаи Борисовны, зло отчеканил я: — Меня могут не утвердить завучем, и назначат вас, как самого опытного педагога в нашей школе. Вы ж спите и видите получить это место.

В салоне повисла тягостная тишина, Астахова покрылась пунцовыми пятнами, схватившись за сердце, откинулась на спинку сидения. А Владлен, что сидел рядом, мягко вжал моё колено и покачал неодобрительно головой.

— Олег Николаевич! У вас тут кровь на щеке! — напротив меня пересела Полина Григорьевна.

Вытащив маленький флакончик с какой-то жидкостью и кружевной платочек, налила туда, распространив нежный морской аромат, и начала аккуратно стирать кровь с моего лица. Я перехватил её руку, вытащив платок и сам протёр. Подумал, что теперь буду источать запах женских духов. Но я взял за руку Полину и приложил к своим губам, вызывав у неё очаровательную улыбку, она облизала губы, и потупила взгляд, как маленькая девочка.

— Спасибо, Полина Григорьевна! Вы очень добры.

Я понимал, что сплетни обо мне и Полине теперь уже будут распространяться со скоростью лесного пожара во время июльской жары, но мне стало почему-то плевать на это. Я не мог сдержать злобу, которую обрушивали на меня одни люди, и любовь, которую дарили другие.

Когда вся наша процессия вновь отправилась в путь, я отдёрнул шторку на окне и спросил:

— Мы сейчас в школу направляемся?

— Нет, Олег, мы едем в ресторан. На поминки. Ты что забыл? — ответил Владлен.

— А я могу туда не ехать, Таисия Геннадьевна? — поинтересовался я. — Я вроде свою роль исполнил.

— Да, Олег, твоя речь была очень впечатляющей, — сказал Владлен, похлопав меня по колену. — Но тебе и в ресторане придётся тост какой-то сказать.

— Совершенно правильно, Владлен Тимофеевич, — согласилась Таисия. — Олег Николаевич, вы пока за главного. Пока не вернётся Арсений Валерьянович.

Ехали мы недолго. Минут пять, наш автобус свернул на улицу и остановился. Владлен сдвинул створки и пропустил всех женщин, помогая им сойти по ступенькам. А я лишь наблюдал, как он с особенной нежностью подал руку Полине. Но она лишь усмехнулась одними губами, сошла вниз.

— Мне бы твою внешность, — с сожалением обронил он, когда я собрался выйти за ним. — Я б эту Полиночку охмурил бы. А так.

— Владлен, представляешь, у меня с ней ничего нет. Вообще. А зато сплетен вагон и маленькая тележка. Ты тоже также можешь всем говорить.

— Смешно. Не поверит же никто, — он безнадёжно махнул рукой и сошёл по ступенькам.

Это место представляло собой нечто среднее между общепитовской столовой, рестораном средней руки и кафе. Двухэтажное здание, облицованное белой плиткой с широкими панорамными окнами, те, что смотрели на восток, выходили прямо на кладбище. Но не на то, где похоронили Витольдовну, а на старое закрытое, остаток деревенского с покосившимися деревянными и жестяными крестами, оградками с облупившейся краской, спящее под толстым слоем снега. В современное время его сроют, перенесут прах и сделают перекрёсток.

Друг за другом мы вошли в фойе, где располагался только гардероб с сумрачной полной бабулькой в темно-синем форменном халате, которая принимала пальто и шубы, вешая их без номерков. От гардероба наверх шла широкая лестница, облицованная искусственным мрамором. Я поднялся последним, за всеми. Но без меня никто внутрь не захотел входить. В дверях зала стояла распорядитель — немолодая женщина в темно-бордовом приталенном пиджаке, юбке ниже колен и черных туфлях на широком каблуке. С огромным начёсом по моде тех лет иссиня-черных волос. Поблёкшие черты лица, почти без макияжа, официально-печальное лицо.

— Прошу садиться в соответствии с карточками, — предупредила она.

Квадратный зал пересекал длинный стол, застеленный белой накрахмаленной скатертью, рядом стулья с резными деревянными спинками. На стенах, выкрашенных охрой, картины в резных рамах, но очень дёшево выглядевшие, даже не копии, а скорее репродукции пейзажей русских художников.

Во главе стола, рядом с сестрой Витольдовны, по правую руку сел седой мужчина с впалыми щеками, видимо, муж, и слева — худенькая с короткой стрижкой девушка в черном закрытом платье, удивительно похожая мать и на тётку, за ними военные, а коллеги в самом конце стола.

На столе уже была расставлена закуска — в маленьких хрустальных мисках стандартный салат оливье с кубиками розовой варёной колбасы и зелёными шариками консервированного горошка, сельдь под шубой, кабачковая икра, нарезка из сыра и сервелата, красиво размазанная по большому блюду. Блюда поменьше с нарезанными ломтиками апельсинов, мандаринов и лимонов. Красная икра на крошечных бутербродиках. Бутылки грузинского вина «Цинандали», «Мукузани», минеральная вода «Боржоми» и «Нарзан», молдавское полусладкое вино «Лидия». Стеклянные графины с морсом. И, конечно, водка «Пшеничная» и «Московская особая». «Столичной» я не увидел.

Я присел за стол, где стояла карточка: «школа №10», и рядом список гостей, где первым шёл, конечно, Громов, директор, а потом мы с Таисией. На фарфоровых тарелках стояли белые тканевые салфетки, рядом — столовые приборы, не алюминиевые, как в столовых, но и не изящные ресторанные, рюмки, бокалы. Мы расселись так, чтобы могли наливать женщинам спиртное. Бутылки все уже были вскрыты, и что именно в них налито, уже понять было невозможно. Но меня это вообще не интересовало, я перестал пить алкоголь в этом времени.

Естественно, эстрада напротив стола пустовала. Остался лишь рояль в углу, с закрытой крышкой, потёртой, обшарпанной.

После того, как я побывал в «Архангельском» и ресторане Дома кино, здесь всё казалось жалким, убогим, но я понимал, что деньги выделила школа, а она большим бюджетом не располагала.

Я успел наложить себе салат, кабачковой икры, бутербродики с красной икрой оставил для женщин. Открыл бутылки с минералкой, налил себе в высокий бокал и когда поднялся с тостом тот самый старик, что плакал у гроба, я пригубил воды.

— Олег Николаевич, почему не пьёте вино? — спросила Полина с мягкой улыбкой. — Оно довольно-таки неплохое, — она подняла бокал, демонстрируя мне жидкость. — Вам врач запретил?

— Нет. Просто не пью алкоголь.

По лицу Аглаи Борисовны при этих моих словах пробежала кривая гримаса, она ведь сказала, что я приехал в школу с похмелья. Но ничего не сказала.

Салаты и бутерброды быстро закончились, и официантки начали разносить первое: молочный суп с капустой и рассольник. Я взял себе рассольник, в водянистом бульоне плавало несколько кусочков солёных огурцов, кубиков картофеля, с жёсткой плохо разваренной перловой крупой. С трудом осилив несколько ложек, я прикрыл его пустой тарелкой. Пока до меня ещё не дошла очередь произносить тосты, и я просто рассматривал лица гостей, ожидая второе, хотя на шашлык не рассчитывал.

И тут раздался какой-то шум, я обернулся и увидел, что в зал вошёл директор. Я с радостью отодвинул стул и пошёл к нему навстречу. Он сделал жест отойти в сторону. Судя по его физиономии, которая светилась от радости, вернулся он довольным.

— У меня две новости, — сказал он с улыбкой, пожав мне руку.

— Две плохих. Или хорошая и плохая?

— Ну как сказать, Олег Николаевич? Может быть, одна для вас хорошая, а вторая хорошая для меня. Хорошая в том, что вас утвердили завучем. Поначалу было очень много претензий. И то, что вы не член партии, и то, что не имеете полноценного педагогического образования. Но потом всё рассосалось. Утвердили. Так что, поздравляю.

— Ну а вторая-то в чем для меня плохая?

— Да нет, не думаю, что плохая. Просто меня переводят директором в школу в Москву.

Да, я помнил о том, что Тимофеев, чиновник из Министерства образования, хотел это сделать. Но после того, как завучем назначили меня, какой смысл убирать из нашей школы директора?

— Да, новость не радостная. Ну а кого назначат вместо вас?

— Я видел только его дело. Овчинников Платон Матвеевич, боевой офицер, подполковник запаса. Кавалер орденов Славы. Окончил юрфак МГУ. Доктор юридических наук. Окончил заочно педагогический в Москве. Руководил школой в Саратове.

— А сколько ему лет?

— Пятьдесят пять.

— Интересно. К концу войны ему было всего двадцать три. Как же он стал подполковником?

— Он служил после войны. Потом, когда при Хрущёве начали сокращать армию, его уволили в запас. Он окончил педагогический. Заочно. Вот такие дела.

— А почему не в Москве, а в Саратове?

— Не знаю. Сложно сказать. Как у вас тут дела?

— Произнёс над могилой прощальное слово, которое было для вас написано. Вот потом приехали сюда.

— Никаких происшествий?

Я вздохнул, рассказывать про киллера, который подстерегал меня на кладбище совсем не хотелось.

— Да так, — уклончиво обронил я, отводя взгляд. — В общем, все в порядке. Арсений Валерьянович, раз вы вернулись. Отпустите меня, пожалуйста. Мне очень нужно подъехать в больницу к другу. Он разбился на мотоцикле.

— Конечно-конечно, Олег Николаевич, езжайте.

— Спасибо!

Я отошёл к столу, сообщил, что уезжаю, и провожаемый грустным взглядом Полины, сбежал вниз к гардеробу, где, наконец, смог вздохнуть свободно.

Выскочив на улицу, я быстрым шагом, почти бегом добрался до остановки, доехал на трёшке домой, чтобы, наконец, принять душ, но то ли от горячей воды, то ли от голода жуткой резью скрутило живот до такой степени, что из глаз брызнули слезы, выступил холодный пот, затрясло в ознобе. Отравился чем-то? Скрючившись, держась за стенку, я вылез из ванны, дотащился до кухни, закипятил чайник. Выпив залпом несколько стаканов тёплой воды, вызвал рвоту, и только после этого полегчало. Желудок ещё жалостливо ныл, но я перекусил бутербродами с колбаской и сыром и выпил полстакана чая. Вернувшись в ванну, решил побриться, переоделся.

Притащив из комнаты карту Москвы, расстелил на кухонном столе и стал изучать путь до Первой Градской больницы, каждый раз с сожалением вспоминая о том, как же легко было добраться куда угодно, имея электронную карту на смартфоне. А тут возись, выстраивая маршрут вручную, хотя благодаря моей феноменальной памяти, я легко запоминал названия улиц, проспектов, повороты, развороты, проезды по мостам и туннелям. Прикинул, что доберусь минут за двадцать, максимум за полчаса, если не буду сильно гнать.

Выехал на своём «жеребце», завязав лицо плотным шарфом, чтобы не сильно продувало, и понёсся по проспекту, выехал на Ленинградку, которая перешла в Ленинградский проспект, а затем в улицу Горького, с него свернул на Тверской бульвар, пересёк Калининский проспект, попав на улицу имени Фрунзе, народного комиссара по военным и морским делам, умершего в 1925 году на операционном столе. Этой улице вернут прежнее название, которое она имела при царе — «Знаменка». Всегда удивляло отношение к разным советским историческим деятелям. Почему-то Горьковскую и улицу Горького лишат имени «Буревестника революции», а улицу Маяковского и станцию метро оставят. Как оставят станцию метро, названную в честь Войкова, который руководил расстрелом семьи последнего царя.

Останавливаясь на светофорах, я читал название улиц, и каждое имя с таблички словно напоминало об истории Советского союза: Горький, Калинин, Фрунзе. Исчезнувшие из названий улиц Москвы имена, но оставшиеся в истории страны.

С улицы Фрунзе я пересёк Большой каменный мост и затем Малый каменный мост, под которыми застыла в зимнем сне Москва-река. Свернул на улицу, названную в честь лидера Коминтерна, а затем генсека ЦК партии Болгарии — Георгия Димитрова, которой также вернут прежнее название в 90х — Большая Якиманка. Здесь в конце я заметил заправку — будку и под навесом с крупной надписью «Бензин» несколько колонок.

Из будки вышел плотный, кряжистый мужик в телогрейке и ментовской шапке-ушанке, только без герба, явно списанной или украденной со склада МВД, мрачно оглядел меня:

— Ты слепой? — задал он вопрос, который поставил меня в тупик.

— Да нет, вроде зрячий, — удивился я.

Он выругался матерно и объяснил мою оплошность:

— Ты не видишь, что это только для государственных машин?

— Сколько? — задал я вроде бы не логичный, но вполне понятный заправщику вопрос.

Мужик показал два пальца.

— Я не понимаю. Два куска, два стольника?

— Два рубля, балбес. Плати и качай.

Два рубля и стоил 93-й бензин для моего мотоцикла. Так на кой ляд нужно было задавать глупые вопросы? И тут меня осенило — заправщик не потребовал талон. В конце дня все равно были остатки, их-то он и продавал за наличные.

Задав «корма» своему «жеребцу», я быстро промчался мимо здание с колоннами — института стали и сплавов на Ленинском проспекте, и оказался у цели моего путешествия — Первой Градской больницы.

Больница выглядела, как роскошная дворянская усадьба в стиле классицизма. Часть здания, выступающая за фасад, украшена портиком с колоннадой, на фризе старинная надпись. На стенах — накладки-рельефы в виде факелов-светильников и лавровых венков с лентами.

Но разглядывать подробно изыски архитектурного ансамбля я не стал, поднявшись по ступенькам, открыл тяжёлую, украшенную резьбой деревянную дверь, чем-то напоминающую вход в храм.

В регистратуре узнал у сидевшей там мрачной дамы, как состояние Егора Быкова, на что она ответила стандартной фразой: «Стабильно тяжёлое». На мой вопрос, могу я его увидеть, она скривилась, пояснив: «Он без сознания».

— Я хочу поговорить с его лечащим врачом, — тогда сказал я.

— Хорошо, пройдите по коридору, поднимитесь на второй этаж.

Врача я нашёл в кабинете. За старинным массивным столом из резного дуба сидел плотный, но не толстый немолодой мужчина в белом халате, из-под шапочки выбивались седые волосы, щёточка седых усов, набрякшие веки, обвисшие брыли щёк. Кабинет напоминал нечто старомодное, отжившее свой век. Высокий потолок, украшенный лепниной, пожелтевшей и потрескавшейся.

— Я могу чем-то помочь Егору Быкову? — спросил я без всякой надежды. — Лекарство какое-нибудь достать?

Врач задумался, вытащил из ящика стола пачку папирос, но курить не стал, лишь сунул в карман халата.

— Можете. Вот это лекарство. Если найдёте, то у вашего друга будет шанс выжить.

Он взял из папки бланк, быстро что-то написал на нем, поставил печать и передал мне.

— В аптеках вы его не найдёте, — сразу предупредил он. — Ну то есть, наверно, можно заказать, но вероятность получить очень мала. Очень мала, — повторил он рассеянно.

— Хорошо, — я бросил взгляд на рецепт, где прочёл надпись: «Церебролизин». — Ещё что-то?

— Пару хороших капельниц.

— Я понял. Постараюсь привезти.

Он поднял на меня усталые выцветшие светло-голубые глаза, оглядел, и лишь вздохнул.

Когда я вышел на улицу, зимний день уже уступил права вечеру, в мертвенно-белом свете фонаря медленно падали крупные хлопья, укрывая землю мягким белым покрывалом. Я пошарил в карманах в поисках мобильника, думая тут же позвонить Ольге Новиковой, не терпелось узнать, сможет ли она достать этот препарат. И тут же отругал себя последними словами. Какой мобильник? Надо или искать таксофон, или ехать обратно в школу. Или домой?

Обратный путь, как всегда, оказался гораздо короче, чем тот, когда я ехал сюда. Это странное ощущение, что домой ты едешь быстрее что ли.

Закатил мотоцикл во двор школы. И на мгновение пришёл страх, что услышу от завуча окрик о том, что прибыл на службу на неподобающем для советского учителя транспортном средстве. Но тут же с грустью понял, что нет больше женщины, которая может это сказать. И вдруг накатили воспоминания о моем самом первом дне, когда я приехал в школу, и начал знакомиться с этой реальностью. Я уже освоился тут, она стала мне родной, знакомой, понятной. Но первый день врезался в память навсегда.

Школа встретила удивительной тишиной и пустотой. В гардеробе для учителей я заметил лишь пару женских пальто, на вешалках учеников пара дюжин. Поднялся в учительскую, обнаружив там только одного человека — учительницу младших классов Злату Валерьевну Якимову, хрупкую молодую женщину, блондинку в светлом костюме из джерси. Она сидела за своим столом, проверяла тетрадки.

— Олег Николаевич? Вы вернулись. А я вот тут работаю, — встретила меня смущённой фразой, словно боялась, что я ее отругаю за что-то.

— А остальные учителя ещё не возвращались?

— Нет.

Я бросил взгляд на часы, поездка домой, до больницы и обратно заняла два часа, поминальный обед должен был уже закончиться. Но сейчас меня волновал один вопрос, сможет ли мне помочь Ольга Новикова? И хотя меня стесняло, что придётся воспользоваться ее служебным положением, но я решил, что надо попробовать.

В своей телефонной книжке номера ни Ксении, ни Ольги я не нашёл, но вспомнил, что телефон должен быть в личном деле Ксении. И точно. Переписал номер на две странички под буквой «Д» и «Н». Задумался, стоит ли звонить ей при Злате? Но девушка, сложив тетрадки в портфель из коричневого кожзаменителя, робко спросила:

— Можно я пойду, Олег Николаевич?

— Конечно, конечно, Злата Валерьевна. Всего доброго.

Когда за ней закрылась дверь, оставшись в одиночестве, я набрал номер, и через полминуты услышал голос Ксении.

— Олег Николаевич! — радостно воскликнула она. — Добрый вечер!

— Ксения, твоя мама дома? Мне надо с ней поговорить по важному вопросу.

— Мама сейчас в клинике.

— В 4-м управлении или в местной?

— В 4-м управлении. Она после обеда туда уехала. Скоро должна вернуться.

— Ксения, прости за нескромную просьбу. Ты не могла бы дать телефон твоей мамы в этой клинике? — попросил я, понимая, что действую слишком нагло.

— Да без проблем, Олег Николаевич, — девушка совершенно не удивилась и не рассердилась.

Когда я записал номер, медленно положил трубку на рычаг и долго смотрел на цифры, не решаясь их набрать. Что, по сути, нас связывает с Ольгой? Ничего.

К телефону долго никто не подходил, и я уже готов был с облегчением положить трубку, но тут раздался щелчок и голос Ольги холодно и официально произнёс:

— Терапевт Ольга Новикова у телефона. Чем могу помочь?

Когда она узнала, что звоню я, то обрадовался так, словно я пообещал ей ключи от «Мерседеса». Но сразу поняла, что звоню я не просто так.

— Ольга Сергеевна, мне очень нужно лекарство для моего друга, — быстро выпалил я. — Готов заплатить любые деньги, какие в моём распоряжении…

— Олег Николаевич, если это что-то… — она замялась, и добавила очень тихо, так что я едва расслышал: — Запрещённое. Ну вы понимаете. То я не смогу.

— Церебролизин. У меня есть рецепт.

В трубке на миг повисла тишина, потом раздался тихий смех.

— Олег Николаевич! Ну что же вы сразу не сказали! Это же очень просто. До какого времени вы работаете сегодня?

— Буду ждать вас до любого времени.

— Что-то ещё? Олег Николаевич, не стесняйтесь. Что мне захватить?

— Ольга Сергеевна, если вы привезёте мне что-нибудь для желудка, и от головной боли, то я буду просто вас обожать. Нет, просто боготворить.

Она зашлась в звенящем радостном смехе, словно я пригласил ее на свидание, которого она так долго ждала. Впрочем, я подумал, что вполне могу ответить ей на это чувство. Пустая школа. Учитель и врач вместе. Нет, просто мужчина и женщина.

Я заканчивал третий лист с моими соображениями по реформам, которые хотел провести в школе. Фантазия разыгралась, мне хотелось и мотокружок, и шахматы, и астрономический кружок — самая большая моя мечта. Собирался поставить «Баню» Маяковского и мюзикл по «Трём мушкетёрам». И я понимал, что не смогу быть одновременно в десятке мест.

Но тут распахнулась дверь в учительскую и впорхнула Она. Ольга Сергеевна в лёгкой серебристой шубке нараспашку, открывавшей приталенное платье ярко-синего цвета. В модных сапогах-ботфортах. На шее — только тонкая золотая цепочка, подчёркивающая грациозную шею, нежные тонкие ключицы.

Я выскочил из-за стола, помог снять шубку, повесил на спинку стула. Она присела, положив ногу на ногу, из сумочки вытащили две плоских картонных коробки, флакончик зелёного стекла, и картонную коробку с ярко-жёлтой этикеткой.

— Ольга Сергеевна, вы просто ангел, — я взял плоскую коробку с надписью «Церебролизин», посмотрел срок годности.

— Не волнуйтесь, не просрочено. Хотя каждый квартал мы списываем все лекарства за 2–3 месяца до окончания срока годности. Но я надеюсь, вы это лекарство сразу начнёте использовать?

— Конечно, я прямо сейчас отвезу в больницу. А это «Фосфалюгель»? — я взял картонную коробку с ярко-жёлтой этикеткой

— Да, растворяете пакетик в тёплой воде и пьёте.

Хотел сказать, что прекрасно знаю об этом, и улыбнулся своим воспоминаниям, это лекарство в современное время продавалось в любой аптеке, а в Союзе его доставали только через «кремлёвку».

Оглядевшись по сторонам, заметила:

— Действительно никого нет. Куда все подевались?

— Учителя на поминках по завучу Строгановой, старшеклассников отпустили по домам, младшие классы уже закончили. Сколько я вам должен, Ольга Сергеевна?

Она развернулся ко мне с мягкой, но лукавой улыбкой, положила руки на стол, за которым сидел я. Взял ее за руку, поднёс к губам.

— Ничего не должны, Олег. Это же все списанное. Вы не представляете, сколько лекарств, вот таких, остродефицитных, мы выбрасываем. И заказываем вновь. Наши пациенты — очень старые, больные люди. Мы заказываем тонны этого лекарства. Но использовать всё не можем. И вы знаете, они ведь считают себя здоровыми. Приходится идти на обман, чтобы дать им лекарство. Да, совсем забыла!

Она вытащила из сумочки ещё одну коробку и выложила передо мной с таким видом, словно это сундук с драгоценными камнями. И когда я открыл, не удержался от улыбки.

— Одноразовые шприцы? Прекрасно. Спасибо большое.

— А почему вы попросили лекарство для желудка? У вас что-то болит? Может быть, язва открылась? Надо провериться.

— Нет-нет. Просто отравился чем-то. Сильная резь, тошнота, металлический привкус во рту…

У Ольги вытянулось лицо, побледнела:

— Вас кто-то хотел отравить? И что вы сделали?

— Выпил пару стаканов тёплой воды, вызвал рвоту. И все в порядке. Только немного тянет.

— А что вы ели?

— Ольга Сергеевна, пожалуйста, умоляю, не превращайте наше свидание в визит терапевта!

— Нет, Олег, скажите! — она была очень настойчива. — Что вы ели?

— Я был в ресторане на поминках, может что-то было не свежее. Это не важно.

— Вы описываете симптомы отравления мышьяком. А не испорченной пищей.

— Это уже чересчур, — я постарался улыбнуться, но внутри что-то сжалось, и по позвоночнику проскользнула ледяная змейка, промелькнула мысль, что действительно мне могли что-то подсыпать в еду. — Но все-таки, — я мягко погладил Ольгу по руке, что ей явно понравилось. — Как мне вас отблагодарить?

— Если действительно хотите проявить благодарность? — она на миг задумалась, хотя явно по задорному взгляду, который она бросила на меня, знала заранее, что сказать. — Давайте сходим в театр.

— В театр? Прекрасно. А в какой?

— В Большой.

— Нет, в Большой я достать билеты не смогу. Он же для иностранцев, за валюту. Давайте куда-нибудь попроще. Во МХАТ, Малый, Оперетты, Сатиру.

— Олег, ну что вы как ребёнок. Я достану билеты в Большой. Только скажите, на какой спектакль. Балет, оперу.

— Что-то классическое. Не Прокофьев, не Шостакович и не Щедрин. И лучше балет.

— Хорошо, тогда «Щелкунчик» с Васильевым и Максимовой. Постановка Григоровича, старая. Но по-прежнему интересная.

— Если вы достанете билеты, то моя тут какая роль?

Она вдруг засмеялась, подрыгала ногами, как маленькая девочка и вновь бросила на меня лукавый взгляд:

— Да очень просто. Вы наденете свой лучший костюм, запонки, что я подарила. И на нас будут всё оборачиваться и завидовать, какой у меня красивый спутник.

— А Ксения не будет ревновать? Или вы ей не скажете о том, что вы идёте со мной?

Она вдруг стала серьёзной, прикусила губу, видно этот вопрос её тоже волновал.

— Конечно, я ей не скажу. Зачем? Я все-таки надеюсь, что эта влюблённость пройдёт у неё.

— А как у неё с этим милиционером? Она с ним встречается?

— Встречается. Парень очень влюблён. Но понимаете, Олег. Для Ксюши он слишком простоват.

— Да, понимаю. Ваша дочь — умна, красива, талантлива. Но Воронин для неё хороший защитник.

Ольга чуть скривилась от этих слов, будто её кольнула ревность. Но потом опять стала спокойной.

— Защитник? Вы все по-прежнему думаете, что Ксюше что-то угрожает?

— Не могу ничего точно сказать, Ольга Сергеевна. Звонарёв стал вести себя очень примерно. Но, может быть, это только для отвода глаз? Ладно. Оставим это дело. Все равно я должен вас сводить куда-то сам. Скажем в ресторан? Пойдёт?

— Олег, скажите честно, откуда у вас деньги на ресторан? Вы ведь простой учитель?

— Ну, я сейчас уже не простой учитель, а завуч, — важно произнёс я с шутливой гордостью. — Сегодня меня утвердили. Так что мы с вами почти сравнялись. Я вот теперь заместитель директора всего этого заведения, — я обвёл рукой полукруг.

— Сколько вы можете получать? Рублей сто пятьдесят, если факультатив или что-то ещё, сто восемьдесят. Это ведь не так много?

— Вы меня жалеете, Ольга Сергеевна? — я усмехнулся. — Скажем так, у меня есть источник дохода. Довольно рискованный. Но есть.

— Фарцуете, молодой человек? — она шутливо погрозила пальцем. — Нехорошо. Некрасиво.

— Нет. Вовсе нет, Ольга Сергеевна.

— Я видела ваш мотоцикл во дворе, думаю, что связано с этим? Вы можете не просто погибнуть, но стать инвалидом. Ко мне на приём привозят такого. Неудачно спрыгнул с парашютом. Повредил позвоночник, и молодой совсем парень теперь прикован к инвалидной коляске.

— То парашют, а то мотоцикл. Понимаете, это нужно мне. Азарт, адреналин бурлит в крови. Я вообще хотел быть мотогонщиком. С детства гонял. Отец привёз развалюху, трофейный мотоцикл, Дэ-Ка-Вэ 125. Я восстановил его по крупицам. Все завидовали. Потом деньги понадобились. Продали. А на защиту диссертации отец подарил мне вот этот спортивный мотоцикл.

— И много получаете? За риск?

— Иногда ничего, иногда что-то получаю, — ответил уклончиво, даже Ольге не мог рассказать о нелегальных гонках. — Но радость от победы всегда перевешивает.

Она бросила взгляд на маленькие часики на руке и бодро вскочила:

— Что ж, визит врача считаю законченным. Больной безнадёжен и лечению не поддаётся.

Я вышел из-за стола, чтобы помочь ей одеться, но она вдруг прижалась ко мне, обвила руками за шею и впилась в губы так, что накрыло жаром, в голове помутилось от желания. Но я лихорадочно соображал, где нам продолжить? Да, школа почти пуста, но мне казалось вульгарным, пошлым овладеть этой роскошной женщиной где-то на столе, или в физкультурном зале на матах. Все равно, что изысканное блюдо, приготовленное лучшим шеф-поваром, съесть в вонючем деревенском сортире. Но она, возможно, подумала о том же. Оторвалась от меня, тяжело дыша, кусая губы. Схватила шубку. И я дрожащими руками от возбуждения помог ей одеться.

— Ольга, я… — попытался что-то пробормотать, лихорадочно обдумывая, где мы могли продолжить наше свидание. И ничего не приходило в голову.

— Всё! — она приложила палец к моим губам, потом схватила сумочку и быстрым шагом направилась к двери, где остановилась и обронила: — Всего хорошего, Олег!

Она ушла, а я не сразу смог прийти в себя от этой встречи. Эта женщина сводила с ума, но я пытался отогнать мысль о ней. Вспомнив о Марине. Что делать мужчине, когда вокруг него столько красивых женщин? Как сдержаться?

После того, как Ольга ушла, я все-таки включил электрический самовар, и выпил фосфалюгеля, разбавив пакетик тёплой водой. И сразу желудок затих, будто его и не было. Стало легко и приятно дышать.

Захватив все лекарства, уложил в портфель и вышел на крыльцо. Небо затянуло сплошным белёсым покровом. Зажглись ярко уличные фонари. Насыпало огромные сугробы снега. И когда я подошёл к своему мотоциклу, на нем тоже выросла огромная белая шапка, пришлось смахивать. И я поёжился, представив, что придётся вновь сесть на заледеневшее седло, рассекать морозный колючий воздух. Старею что ли? Начал мечтать о машине, тёплом салоне, запахе хорошей кожи. Мотор не завёлся ни с первого, ни со второго раза. И я уж решил, что просто поеду на автобусе и метро до больницы. Но тут я с радостью услышал, как мотор фыркнул, выпустил клуб синего дыма и затарахтел, что звучало для меня, как нежная мелодия.

Выехал на Ленинградку, но ехал медленно, рассматривая пролетающие мимо магазины с яркосветящимися названиями, написанными неоновой вязью: «Продукты», «Галантерея», «Кафе», «Синтетика».

На «Войковской» решил заехать на заправку, рядом с кинотеатром «Варшава», проверил, что для частников тоже годится. Из будки вышел высокий худой парень, осмотрел мою машину и, чуть сузив глаза, предложил:

— Запчасти для твоего «жеребца» не надобно?

— Ну кто ж откажется? — ответил я.

Он отвёл меня куда за свою будку и показал скрытый под чехлом аппарат. Когда я сбросил клеёнку, понял с сожалением, что хотя мотоцикл выкрашен в жёлтый цвет, на самом деле это «Восход-3» и довольно сильно побитый жизнью. Так что с сожалением пришлось отказаться. Но парень как-то даже и не сильно настаивал.

Заправившись без проблем, я вновь помчался по прямой, как стрела трассе, и даже не заметил, как выскочил на Ленинградский проспект. И тут внезапно услышал громкий свист гаишника, он махал своей полосатой палкой, приглашая меня с ним побеседовать. Сердце куда-то ухнуло вниз, застучало в горле.

— Паспорт, техпаспорт, — потребовал гаишник, высокий плотный парень в тулупе, перепоясанном портупеей из белой кожи. С нагрудной бляхой в виде щита с блестящей выпуклой надписью: «ГАИ», и номером внизу.

Передавая документы, сказал как можно вежливей:

— Вроде бы ничего не нарушал, командир.

Он бросил на меня хмурый взгляд, вытащил фонарик, обошёл мою машину, потом вернулся к своей «Волге», и мрачно процедил:

— Туманов, проживаешь в Глушковске. А здесь чего делаешь?

В любом другом случае я бы сказал бы какую-нибудь колкость, типа — «еду сберкассу грабануть», но сейчас я торопился в больницу и просто ответил:

— В больницу еду, навестить больного родственника.

— Так, посещение больных уже закончено.

— Я лекарство везу. Достал по случаю. А что вообще случилось?

— Случилось вот что. Ищем жёлтый мотоцикл. Какой-то подонок сбил человека и уехал.

— Ну так, если жёлтый не обязательно мой. И если этот отморозок человека сбил, так он этот свой мотоцикл или бросил уже, или на запчасти разобрал.

И тут я меня словно током ударило — вспомнил побитый «Восход-3» на заправке.

— Ты смотри, какой умный попался. Ладно, езжай. И правил не нарушай.

— Слушай, командир. Я тут на заправке был, около метро «Войковская», там заправщик запчасти предлагал от мотоцикла. Он жёлтого цвета, но это «Восход», а не мой «Иж».

— Ну-ка, ну-ка. На Войковской говоришь? — обрадовался гаишник. — А там две заправки. На какой конкретно?

— На той, что рядом с кинотеатром «Варшава». Я там заправлялся.

Он вытащил из планшета блокнот, записал все. И даже улыбнулся на прощанье по-доброму. А я, вновь оседлав своего «коня», проехался по ярко освещёнными улицам, пересёк ярко освещённый Калининский проспект, два моста и, наконец, вновь увидел за оградой роскошное здание с колоннадой, почти вбежал внутрь, меня остановил возглас из регистратуры:

— Молодой человек, время посещения больных закончилось!

— Мне нужно видеть врача Егора Быкова! Я привёз лекарство! — выпалил я, и вдруг на миг представил, что услышу: «Вы опоздали, он умер».

— Хорошо, пройдите на второй этаж.

Не чуя под собой ног, я почти бегом взлетел на этаж, но кабинет оказался закрыт. И я едва сдержался, чтобы не ударить по стене кулаком.

Но тут в конце коридора я заметил знакомую фигуру врача. Он подошёл ко мне, чуть сощурился, будто пытался вспомнить.

— Вот, я привёз лекарство, — я вытащил из портфеля плоские картонные коробки и шприцы. — Доктор, прошу вас используйте для Егора. И я готов заплатить за всё, что понадобится.

У мужчины удивлённо поднялась линия волос. Он покачал головой, принимая коробки:

— Не думал, что ещё существуют такие люди.

— Какие? — не понял я.

— Такие, как вы. Жаль, что их так редко встретишь.

Аккуратно прижимая коробки к груди, он открыл кабинет, зашёл внутрь, а я оперся о стену, тяжело дыша, и размышляя над словами врача. В чем я не такой, как все?

Вернулся я домой в каком-то странном возбуждении. Закатил мотоцикл в гараж, и тут вспомнил про спидометр от мотоцикла Егора. Вытащив прибор, нашёл кувалду и раскрошил несчастный предмет на мелкие кусочки, в пыль. Металлическую рамку расплющил до состояния кружка, потом смял в невообразимый комок. Аккуратно замёл в пакет и когда вышел наружу и закрыл гараж, по дороге разбросал останки спидометра, как сеятель на известной картине.

Когда переступил порог квартиры, услышал из большой комнаты бодрые звуки рояля заставки программы «Время» и затем голос диктора Кириллова, который произносил радостным тоном официозную фразу: «Добрый вечер, товарищи! Генеральный секретарь Румынской коммунистической партии Николае Чаушеску направил благодарность по случаю 60-й годовщины его дня рождения товарищу Леониду Ильичу Брежневу…». Значит, сейчас уже девять. Я начал снимать полушубок, и тут из комнаты вышла жена в ярко-синем халате с золотой вышивкой по краю, остановившись у косяка, смерила меня сумрачным взглядом и пробурчала:

— Тебе твой майор звонил. Просил срочно перезвонить, как вернёшься.

— Да, это он по поводу награждения меня завтра. В Президиуме Верховного совета, — проговорил так, между делом, будто меня каждый день награждают медалью.

Странно, мои слова на Людку впечатления не произвели, возможно, решила, что я так шучу:

— Думаю, что не по этому поводу, — хмыкнула она, развернувшись, ушла в комнату.

Что-то в ее словах мне совсем не понравилось. Я повесил полушубок на вешалку и решил сразу перезвонить, даже не снимая сапог, хотя, взглянув на часы, подумал, что майор уже, наверняка, дома. И долгие гудки в трубке тоже сообщали об этом. Но всё-таки я услышал щелчок соединения и голос Сибирцева:

— Что-то долго ты где-то бродишь, — и тон оказался мрачным.

— Ездил в больницу к другу, лекарство отвозил, — объяснил я. — Я помню о завтрашнем награждении. Оно состоится?

— Состоится. Машину за тобой пришлют. Только после награждения придётся тебе в наше отделение прийти и кое-что прояснить.

— Так-так, и что именно?

— Ты уехал из ресторана раньше всех? Почему?

— Я отпросился у директора, чтобы поехать в больницу к другу. А что?

— А то. После этого двое скончались, несколько человек в больнице.

Трубка едва не выскользнула у меня из рук. Бросило в холодный пот, затрясло так, что пришлось опереться о стену.

— А что случилось? И кто умер? — наконец, мне удалось выдавить из себя.

— Отравление мышьяком. Умерли: сестра Строгановой и ее муж, их дочь в больнице. Ты-то как?

— Я в порядке. Почти. После того, как я домой приехал, мне нехорошо было. Но потом нормально.

— Ты уехал около двенадцати, а сейчас уже девять. Где ты был все время?

Подозрительность в тоне майора начала меня злить, но я как можно спокойней ответил:

— Я поехал в больницу, узнал у врача, какое лекарство нужно, потом искал лекарство. Потом отвёз его в больницу опять. Дама в регистратуре и врач могут подтвердить это. А почему такие вопросы?

— Ты уехал раньше всех, не пил спиртного. А мышьяк оказался в основном в нем. В водке. Все, кто ее пил, отправился.

— Я вообще не пью алкоголь, — внутри начало подниматься раздражение.

— Почему? Тебе врач запретил? Олег, если мужик не пьёт водку, то это выглядит странно. Тебе не кажется?

— Если я берегу здоровье, это вызывает подозрение у милиции?

— Чего тебе беречь здоровье? Ты здоров как бык, молодой, спортивный.

— Майор, к чему эти расспросы? Вы там что считаете, что я пытался отравить семью Витольдовны? На хрена мне это было нужно? Я пришёл в зал вместе со всеми! Я всех загипнотизировал, потом ходил по столам и подсыпал мышьяк?

— Не кричи. Возникло такое ощущение, что ты знал о готовящемся отравлении, поэтому ушёл.

Я матерно выругался и в сердцах выпалил:

— Знаешь, что, майор, арестуй меня, выбей признание, что я всех хотел отравить и расстреляй. Можешь машину завтра не присылать. На награждение не поеду. Идите вы все к чёрту!

Я бросил трубку, разделся. Захватив халат, ушёл в душ. Включил посильнее воду, встал под барабанящие кожу струйки, и тут защипало голову, и я вспомнил про убийцу, который хотел подстрелить меня на кладбище. Почему-то майор вообще ничего об этом не сказал. Это ещё сильнее вывело меня из состояния равновесия. Я ударил кулаком в стену, потом присел на доску и в глазах защипали слезы. Один миг и весь мир становится против тебя!

Когда вылез из ванны, промокнул волосы и увидел алую полоску на полотенце. Надо было все-таки чем-то смазать, зелёнкой что ли? Или йодом? Да какая разница!

Телефон на стене разрывался от звонка, но я не хотел брать трубку. Ушёл в комнату, хлопнув дверью. Но через пару минут услышал голос жены:

— Да, он дома. Сейчас позову.

Она распахнула дверь и зло выпалила:

— Я тебе что секретарша? Бери трубку, когда тебе звонят!

Я вышел в прихожую и услышал голос майора, звучавший гораздо мягче:

— Мать твою, чего ты такой обидчивый⁈ Мы выяснить все хотим…

— Что вы хотите выяснить? — раздражённо перебил я его. — Вначале меня кто-то хотел убить на кладбище. Потом отравить в ресторане. Вас там в милиции это ни хрена не интересует. А вот почему я ушёл из ресторана, это сразу подозрение вызвало.

— Подожди, не ори, — с досадой произнёс Сибирцев. — Расскажи толком. Кто в тебя стрелял на кладбище?

— Когда я стоял у могилы Витольдовны, то поскользнулся, присел и в этот момент раздался выстрел, меня чиркнуло по башке. До сих пор саднит. Я поймал стрелка, нашёл его оружие. Он его сунул под скамейку, которая у памятника рядом могилы.

— Почему-то я об этом ничего не знаю, — голос майора звучал растерянно. — Я разберусь. А что с отравлением в ресторане? Почему ты решил, что тебя кто-то отравить хотел? Мышьяк был в водке.

— Я не знаю, где был мышьяк. Я съел салаты и пару ложек супа. Рассольник из солёных огурцов, картошки. Он мне показался каким-то кислым, противным. Есть его не стал. А дома у меня живот скрутило, и во рту привкус металла появился. Знакомый врач сказал, что это признаки отравления мышьяком.

— Интересный вопрос. Кажется, припоминаю. В одной из тарелок с супом действительно была большая доза мышьяка, можно было лошадь убить, но мы решили, что никто этот суп не ел, иначе был бы ещё один труп. Ладно, Олег, мы разберёмся. Ты не обижайся. Просто понимаешь, такое происшествие… Твои коллеги тоже пострадали.

— Кто именно?

— Кобяков, Астахова, Кулешова, Береговая…

Значит, в больнице Владлен, немка, англичанка и учительница литературы, которая набросилась на меня из-за опоздания.

— А директор Громов не пострадал?

— Нет. Он водку тоже не пил. Только коньяк.

Странно, я не видел коньяка на столе, может быть его специально принесли потом?

— Слушай, майор, а почему девушка, дочка сестры Витольдовны пострадала? Она же, наверняка, водку не пила. Ей на вид лет шестнадцать всего.

В трубке повисло молчание, видно майора это тоже удивило. И пока Сибирцев переваривал мою информацию, я продолжил:

— А скажи, вот семья Витольдовны в одном доме жила?

— Ну да, у них большой частный дом. Двухэтажный каменный, достался от прадеда. А что? Почему спрашиваешь?

— Да так. Вспомнил один случай. Девушка убила всю семью, чтобы заполучить дом и жить там со своим парнем, против которого семья была настроена.

— Ну ты даёшь, мать твою. Чего придумал? Девчонка тоже в больнице. Что ты думаешь, она себя для отвода глаз отравила? — последнее слово Сибирцев сказал как-то неуверенно. — Слушай, ну не знаю. Проверить надо. Хотя как версия годится. Ты уж извини меня, что я к тебе прицепился. Жди завтра машину. Бывай.

Нас утро встречает прохладой,

Нас ветром встречает река.

Кудрявая, что ж ты не рада

Весёлому пенью гудка?

Задорная мелодия влилась в уши, разбудила. Я открыл глаза, и понял, что лежу не на своём продавленном диване в отдельной комнате, а почему-то за шкафом. Когда приподнялся и сел, то тут же замер от вида собственных рук, ног и тела. Они будто уменьшились, сжались, хотя совсем не походили на высушенные старческие руки, скорее наоборот. Я стал ещё моложе, превратился в ребёнка⁈ Бросило вначале в жар, потом в холод. Ощупал лицо, вроде бы моё, но гладкое, без намёка на щетину, волосы тоже мои, хотя они казались гуще, но стрижка совсем другая.

— Сынок, вставай завтракать! — послышался женский, до боли знакомый голос, вызвавший прилив нежности. — В школу опоздаешь.

Я вскочил с кровати, вышел из-за шкафа и увидел небольшую квадратную комнату, заставленную старомодной мебелью. Около окна, которое выходило на балкон — диван, с обивкой из набивной тёмно-красной ткани. В центре — стол, покрытый оранжевой скатертью с золотистой бахромой, часть превратилась в косички, в углу — знакомая радиола. Нет, вовсе не «Ригонда», а небольшой ящик, с динамиком, затянутым пожелтевшей тканью и кнопками цвета слоновой кости. Маленький округлый телевизор — деревянный ящик и матовый белый экранчик, скрытый под ажурной салфеткой. И на стене орущий репродуктор — грязно-бежевого цвета ящик с динамиком, затянутыми тканью. Это он вопил о «кудрявой, которая не рада пенью гудка».

— Что с тобой, Олежек?

Мама, молодая, красивая, с тряпочками в каштановых волосах с пепельным оттенком, на которых накручены локоны. Прошёлся по чуть скрипящим под ногами, выкрашенным в коричневый цвет доскам, оглядываясь. Да, это мой дом, комнатка в коммуналке, пока отцу не дали двухкомнатную квартиру. Что за чертовщина? Меня вдруг перенесло в моё детство?

— Плохо спал? Что такой замученный? Говорю тебе, не нужно за уроками сидеть допоздна, гулять больше. Смотри погода ещё какая стоит прекрасная.

На тумбочке у двери заметил стопку газет. Развернул. «XXII съезду КПСС — достойную встречу», «Сердечный привет посланцам героической Кубы» и тут же портрет Брежнева с каким-то мужиком в очках. А рядом с этой же заметкой «Председателю Хрущёву»! Так какой это все-таки год? 12 сентября, вторник. 1961 год! Подождите, но, значит, мне всего 16 лет?

Я вышел в прихожую, сюда выходили двери трех комнат. А дальше по коридору: справа кухня, прямо — ванная.

— Ну чего, парень, проснулся? Ну здоров же ты спать!

Рядом со мной нарисовался мужик, смахивающий на шкаф, с весёлой улыбкой на плохо выбритой вытянутой физиономии с крупным носом-картошкой и полными губами. И я, подняв на него взгляд, пытался вспомнить, кто это. Это же наш сосед дядя Степа, добрый, но сильно пьющий. После очередного запоя, приходил на кухню, бил тарелки, чашки, а утром проспавшись, звал маму покупать посуду, взамен разбитой. Так у нас не осталось ни одного цельного сервиза.

Развернувшись, сосед ушёл в комнату, прикрыв за собой дверь. А я отправился в ванну, из крана потекла струйка ледяной воды, так что умываться пришлось с ломотой в зубах. На полочке коробочка с надписью «Зубной порошок. Мятный». Ёлки-моталки, как же этим люди чистили зубы?

И только, когда собрался уходить, понял, что на стене над ванной висит газовая колонка, которая бы нагрела воду, а я, как дурак, мылся холодной. И не нашёл ни одного полотенца. Так и вышел с мокрой физиономией, вернулся в комнату, чтобы найти вафельное полотенце, вытер руки, лицо. И встретил вновь взгляд мамы, которая наблюдала за моими хождениями с возрастающим изумлением.

— Давай, одевайся, садись завтракать.

Когда, отодвинув тяжёлый стул с резной спинкой, уселся за стол, где стояла чашка с чаем, миска с кашей, на блюдце несколько кусочков невероятно вкусно пахнущего белого и черного хлеба, спросил:

— А где папа?

— Как где? На завод уже ушёл. Ты что, Олежек, не здоров? Может врача позвать? Ты как-то выглядишь неважно.

— Да все нормально, мама, — выдавил из себя фразу, и принялся за еду, лихорадочно вспоминая, а в каком классе я тогда учился?

После завтрака, вспомнил о своём закутке. За шкафом оказалась не только узкая кровать, над которой висел гобелен, изображающий сцену из «Красной шапочки», но и простой стол с фанерной столешницей, а на стуле рядом — портфель, битком набитый учебниками, тетрадками. Вытащил одну, раскрыл. Аккуратным почерком было написано условие задачи, и решение. Я вглядывался в строчки, пытаясь осознать, что же все-таки произошло. Почему я опять промахнулся и попал не в себя двадцатилетнего, а школьника!

На гвозде, вбитом в планку под верхней крышкой шкафа, висела деревянная вешалка с аккуратно выглаженной формой — с высоким стоячим воротником китель, больше похожий на гимнастёрку с рядами блестящих пуговиц и комсомольским значком, и широкие брюки. Под кителем оказалась водолазка цвета графита, и когда я оделся, мать оглядела меня и предложила:

— Надень куртку, Олежек, сейчас ветрено.

— Да нет, ещё тепло, — быстро возразил я.

В коридоре на вешалке обнаружил ещё и фуражку с гербом. Отодвинув собачку знакомого до боли английского замка на деревянной двери, выскочил на площадку, куда выходила дверь ещё одной квартиры, воняло кошачьей мочой, старым деревом. Дверь за мной с лязгом захлопнулась. От лестницы, ведущей вниз, на чердак вела металлическая. Но я сбежал по скрипящим и прогибающимся ступеням вниз, распахнул дверь и вышел в осенний воздух, сладко пропахший прелой листвой, спелыми яблоками и запахом земли после грибного дождя. Да, это мой старый двухэтажный дом, двухскатная металлическая крыша, стены выкрашены охрой. Как приятно увидеть все это вот так, реально. И душу залила тёплая радостная волна.

Я завернул во двор, и яблочный аромат стал просто оглушать. За раскидистыми деревьями, где на ветвях ещё остались крупные янтарно-красные плоды, выстроились рядами из ржавого железа гаражи. Распахнул двери и увидел своего «конька» и сердце скакнуло от радости. Мой DKW-125, выкрашенный в ярко-синий цвет. Отец где-то достал.

— А у Валерки мотик лучше твоего.

За спиной раздался девичий, раздражающий своим издевательским тоном, голосок. Я обернулся, увидев невысокую худенькую девушку в тёмном школьном платье, светлые волосы заплетены в две косички. Большие голубые глаза, маленький ротик и чуть курносый носик. Красавица класса. Кажется, ее зовут Света.

— И чем же лучше?

— У него новый, красивый, а у тебя развалюха старая.

Обида больно кольнула в сердце, я ведь по крохам собрал свой мотоцикл, и стал он как новенький, даже лучше.

— На мотоцикле и кататься надо уметь.

— А он говорит, что обставит тебя в два счета. Только ты струсишь, — она повернула головку чуть вбок, смотрела с превосходством.

— Посмотрим, — протянул я миролюбиво, закрывая двери гаража.

Вспомнил, что до школы всего два шага. Лишь перейти на другую сторону улицы. А мотоцикл пусть стоит пока в «стойле», ждёт хозяина. Подхватив тяжёлый портфель, я направился к школе. Вот ее здание, больше похожее на длинный сарай с широкими окнами и плоской крышей.

Вошёл внутрь, окунувшись в знакомые запахи старого дерева, лака, чернил, пыли, мела. Из буфета тянуло сладкими ароматами только что испечённых сдобных булочек с повидлом.

— Туман! Дашь домашку списать?

Рядом оказался высокий парень с модной стрижкой, голубоглазый, с пробивающимися над верхней губой усиками.

— По какому предмету? — вырвалось у меня.

Парень удивлённо взглянул:

— По математике, конечно. А ты что думал?

— Держи, — я прижал портфель к стене, открыл и вытащил тетрадку.

И ноги сами понесли куда-то по коридору, мимо таких же, как я школьников, кто-то с красными галстуками, часть со значками октябрят и комсомольцев, но все одеты в старомодную школьную форму. Только один парень попался навстречу в настоящей гимнастёрке, с застёгнутыми на пуговицы кармашками на груди.

Класс с рядами парт, старых, с откидывающейся черной крышкой, круглым углублением для чернильницы и длинным для ручек. Где моя парта? А вот же она, у окна.

Парень, что просил списать, подбежал ко мне и бросил передо мной тетрадку.

— Я все списал, кроме последней задачки.

— Почему?

— Да ее никто не решил. Кроме тебя. Я и объяснить не смогу.

В класс прошёл мужчина, чем-то похожий на совсем молодого Василия Шукшина, в тёмных брюках и рубашке, но в светлом пиджаке, оглядел нас из-под очков в черной широкой оправе. Подошёл ко мне и взял тетрадь. Полистал. Взглянул как-то напряженно и хмуро:

— Туманов, иди к доске. Напиши решение этой задачи на доске. Сам. Без тетради.

Я вышел к грифельной доске, взял мел. Быстро написал условие задачи и решение. Отряхнув руки, развернулся к классу.

— Скажи, Туманов, кто помог тебе решить эту задачу?

— Никто. Я сам решил.

Учитель прошёлся мимо меня к двери, вернулся к окну. Присев на широкий подоконник, сложил руки на груди.

— Не мог ты ее решить сам. Там ошибка в условии была.

— А я понял и исправил, — спокойно, с достоинством, не отводя прямого взгляда от мужчины, ответил.

— Хорошо. Вот тебе ещё одна задача. Если не решишь при мне. С золотой медалью можешь распрощаться. Не люблю лгунов.

В душе всколыхнулась обида и злость. Взяв тряпку, стер прежнюю задачу. Написал условие той, что показал учитель. Задумался над решением. И в голове билась мысль, почему я в школе? Ведь я окончил университет, защитил диссертацию, и не могу решить одну простую задачу.

И тут поразила странная тишина, перестали скрипеть парты, смолкла болтовня, не стучала ветка разросшегося дерева. Я обернулся и замер.

Все ученики, словно в воздухе растворились. Исчез строгий учитель математики.

За партами в чем-то тёмном сидела Ратмира Витольдовна, и ее сестра. С бледными, восковыми, словно потерявшими все краски лицами. Я вздрогнул, выронил мел.

И проснулся.

Присел на диване, потёр лицо руками. Отнял их и понял, что вновь вернулся в тело 33-летнего мужчины. К чему этот сон? Почему он выглядел так реалистично, со звуками, запахами, мельчайшими деталями? На часах — восемь. Надо погладить костюм, лучший, принять душ, поесть. Сосало под ложечкой, низ живота скручивало, пытался отогнать страх, но получалось это плохо.

Вскочив, подошёл к окну. В свете фонарей, уже тускло горевших, увидел ту же самую хоккейную коробку, пустую. Спешащих на работу людей, сгорбленных под пронизывающим февральским ветром. Мутно темнеющие фигуры мужчин в пальто, куртках, в шапках-ушанках, женщины в светлых пальто и шубах. Кто-то тащил упирающегося малыша в детский сад, кто-то вёз на санках. Пробежала стайка школьников, остановились у сугроба, скатав снежки, начали кидаться. Подхватив портфели, помчались между рядами домов, подпрыгивая и крича друг другу что-то.

Я решил пойти в душ, вышел в коридор, в кухне гремела посуда, жена готовила завтрак и напевала какую-то весёлую мелодию. Увидев меня, улыбнулась:

— Умывайся и иди завтракать, соня!

После душа я вышел на кухню и в первое мгновение показалось, что у плиты мама, красивая, стройная, совсем молодая. Но потом видение исчезло, и я вновь увидел точёную фигурку жены, она суетилась у плиты, что-то помешивая в кастрюльке.

На столе уже стояла тарелка с дымящейся гречневой кашей с молоком, вазочка с печеньем, тарелка с нарезанной копчённой колбасой, сыром, отдельно открытая баночка со шпротами. Поразился щедрости жены.

— Тебе действительно должны наградить в Кремле? — первая же фраза Люды ответила на вопрос, почему жена так ласкова со мной.

— Да, майор Сибирцев выбил для меня медаль «За отличную службу по охране общественного порядка». Только я не думаю, что в Кремле. Слишком мелкая награда.

— А может и нет, — возразила жена, поставила передо мной чашечку с невероятно ароматным душистым запахом кофе. — Может, тебе сам Леонид Ильич награду вручит. И по телеку покажут.

Я ухмыльнулся, чего жене захотелось. Мужа-героя, которого покажут вместе с руководителем страны. Разочаровывать её не стал. Только таинственно улыбнулся, намазывая сливочное масло на кусочек хлеба.

После завтрака я отгладил свою лучшую рубашку, жена притащила шикарный галстук, с геометрическим рисунком из серо-голубых скошенных полос, явно импортный.

Я осматривал свой парадный вид в зеркале, когда раздался трезвон. Вошёл Сибирцев в распахнутой шинели, и сердце у меня куда-то ухнуло на мгновение. Но он лишь оглядел мою фигуру, одобрительно хмыкнул, но сказал:

— Подстричься тебе не мешало бы.

— Не успею уже, — возразил я, представляя, какие очереди в парикмахерской.

— Ничего, в нашу служебную заскочим, сделаем тебе модельную стрижку.

Я не стал возражать, хотя не понимал, к чему все эти условности. Неужели майор тоже считал, что меня будут награждать в Кремле?

— Ты готов? Тогда пошли.

Из комнаты выплыла Людка в брючном из ярко-синего шелка костюме, расшитым розами.

— О, Людмила Дмитриевна, — майор расплылся в улыбке и галантно поцеловал ручку Людке, что вызвало у неё на лице выражение, близкое к эйфории. — Доброе утро! Вот с вашим мужем едем в Кремль, на награждение.

— Да, это очень приятно, — проворковала моя супружница невероятно сексапильным голоском.

Около подъезда нас ждала милицейская «Волга» с шофёром, когда мы сели на заднее сидение, я спросил:

— На кой ляд все эти приготовления? Неужели эту медаль мне действительно в Кремле будут вручать?

— Нет. Не будут, — отозвался Сибирцев.

Я удивлённо взглянул на него, но майор взял папку, что лежала рядом с ним, и жестом фокусника вытащил оттуда лист с изображением ордена из двух скрещённых четырёхконечных звезды, в центре пятиконечная звезда в дубовом венке, окружённая лентой с надписью «За службу Родину в ВС СССР». На мгновение я потерял дар речи, потом пробормотал:

— Это что?

— Это орден третьей степени. Тебе.

— Но я не служу сейчас в войсках.

— Но служил. Когда мы собирали на тебя документы, то нашли информацию, что тебе уже должны были дать этот орден. Ты подвиг совершил, спас людей, когда твой командир трусливо сбежал.

— Да, а орден получил он. И что?

— Что-что? Награда нашла героя. Мы смогли поднять все документы о твоём подвиге, добавили все, что ты сделал для нас. Занесли тебя внештатным сотрудником. Ты же по званию капитан? Ну вот, получишь теперь этот орден в Кремле. А медаль я тебе сам вручу в твоей школе. В праздничной обстановке. Сева, — он чуть перегнулся за спинку, обратился к шофёру, — Давай дуй к нашей парикмахерской, сейчас героя подстрижём и поедем в Кремль.

Я откинулся на спинку сиденья, меня словно втолкнули в жарко натопленную баню, аж испарина выступила на лице. Пришлось вытащить платок и дрожащими руками обтереть.

— Не дрейфь, прорвёмся! — Сибирцев стукнул меня кулаком по плечу.

Заурчал мотор, машина снялась с места, вынырнув с моей улицы, пронеслась по проспекту. Потом куда-то свернула. И мы оказались около пятиэтажного кирпичного дома, с едва заметной вывеской на первом этаже «Парикмахерская». Там оказалась небольшая комната всего с одним креслом, в котором перед большим трёхстворчатым зеркалом сидел какой-то важный милицейский чин в мундире с тремя большими звёздочками на погонах. Когда парикмахер, худой мужчина в белом халате, иссиня-черными кудрями и большим горбатым носом, закончил с ним, я сел в кресло и Сибирцев сказал:

— Соломон, сделай нашему сотруднику офигительную стрижку, как ты умеешь.

— Ну, у молодого человека такое хорошее лицо, умные глаза, — парикмахер, чуть наклонился рядом со мной, взглянув в зеркало. — Я сделаю нечто особенного.

Я лишь покачал головой и не удержался от сарказма:

— Только под ёжика не стригите.

Но когда он провёл расчёской, зубья коснулись раны на голове, и я невольно вскрикнул.

— Что, разве больно? — удивился парикмахер.

— Царапина на голове, бандитская пуля оставила, — пошутил я.

Сибирцев нахмурился, будто что-то вспомнил.

Парикмахер стал колдовать над моими волосами, чуть подстригая там, чуть здесь, зажужжала машинка, выстригая волосы на шее сзади. Потом мужчина стащил с меня накидку и спросил:

— Ну как теперь?

Из зеркала глядел мужик такой модельной внешности, что я даже скривился. В современно время меня бы назвали «метросексуалом». Элегантно подстриженные баки, взбитая спереди чёлка.

— Вы волшебник, — выдохнул я.

— На том стоим, — расплылся в довольной улыбке парикмахер.

Какое-то время мы ехали молча, уже выехали на Ленинградский проспект. Мимо проскочило серо-розовое здание отеля «Советский».

— Ну как с тем подонком, который в меня стрелял на кладбище? — не выдержал я тягостного молчания в салоне.

— Пока молчит, зараза, — пробурчал Сибирцев, отвернувшись в окно. — Как рыба об лёд, сволочь. Заказчика не сдаёт. Только зубы скалит. Отпечатки на оружие мы нашли, его вина доказана. Можем дело в суд передавать, но ведь нам заказчик нужен! Ладно, разберёмся.

Мы неслись уже по улице Горького, с которой шофёр свернул в объезд по проспекту Маркса, Старой площади, выехали на набережную, слева во всю ширь развернулась белое полотнище реки Москва, скованное льдом. И, наконец, впереди показалась высокая краснокирпичная стена. Но к самому зданию дворца мы не подъехали. Перед большим Москворецким мостом шофёр свернул и повёл машину в парк, где оказалась стоянка для автомобилей.

Через сквер, засаженный высокими голубыми елями, нагими дубами с раскидистыми кронами, засыпанными белыми хлопьями, по обледеневшей дорожке прошли к Тайницкими саду, и, поднявшись по лестнице, оказались рядом с Большим Кремлёвским дворцом, от стены которого шла высокая из кованного железа ограда с шестиугольными столбами. Между самими высокими оказалось КПП, где пришлось предъявить паспорт, пропуск в это святилище, и только после проверки, мы оказались внутри, в простой прихожей с гардеробом, где я перекинул свой полушубок через стойку и пожилая полная женщина в тёмно-синем приталенном форменном платье, подхватила его и повесила на вешалку вместе с другими пальто, дублёнками. И только после этого мы прошли в парадный вестибюль дворца, где высокий свод поддерживали монолитные колонны из тёмно-зелёного гранита с капителями из резного мрамора, со стенами из светлого мрамора. Освещалось это огромными бронзовыми торшерами с десятком шарообразных матовых ламп.

На второй этаж вела парадная лестница с низкими и широкими ступенями, с ажурными позолоченными решётками лестничных пролётов. Мы шли через анфилады залов, поражающих своей роскошью, отделкой мрамором, резным позолоченным деревом, массивными колоннами, поддерживающими потолок. Я бывал здесь с экскурсией в современное время. В Александровском зале, Грановитой палате. И видел, что сейчас интерьер залов перестроен, стал выглядеть обычными официозным местом собраний.

Через Ореховую гардеробную в ярко-красном стиле, украшенную невероятно красивой резьбой, мы дошли до Екатерининского зала, по сравнению с остальными очень скромного по размерам, который ещё сильнее сужали огромные колонны квадратного сечения из белого мрамора со вставкой из малахита, поддерживающие крестовидный свод. На плафоны не пожалели огромного количества золота, как и на карнизы стен и створки дверей. Яркий свет лился из трех огромных многоуровневых позолоченных бронзовых люстр и шести торшеров, украшенных хрусталём, на подставках из красного мрамора.

На паркете с ромбовидным узором с розетками из темных и светлых лепестков уже стояли ряды стульев с резными спинками, где сидели гости, или те, кого будут награждать. В зале были расставлены несколько массивных телекамер, за которыми стояли в наушниках операторы. Видимо, действительно что-то будут показывать по телеку.

Распорядитель после проверки наших пропусков, отвёл меня и Сибирцева в левую часть первого ряда. Усадил рядом с каким-то полным, седым мужиком в мешковатом костюме.

Украдкой я оглядывал сидящих в зале, и заметил, что тут одни мужики, ни одной женщины, ни старой, ни молодой, ни средних лет. Мужской пол представляли в основном старики или мужчины средних лет в одинаково-серых костюмах. А я выделялся среди них, как белая ворона, и возрастом, и отлично пошитым костюмом.

Под звуки фанфар «Торжественного марша» Бортнянского все встали, как ученики в классе, и в зал прошла группа во главе с Брежневым. Он занял место на трибуне из полированного красного дерева, а за его спиной остались Косыгин и Громыко. А один из группы, плотный мужчина с грузинской внешностью, громко и отчётливо произнёс вступительное слово, все захлопали в конце. А он отступил за трибуну.

И тут уже сам Брежнев вытащил сложенные бумажки. Назвал первое имя награждаемого, и все вновь захлопали. Под звуки оркестра с первого ряда поднялся грузный мужчина и чуть прихрамывая, подошёл к генсеку. Тот прикрепил к нему на пиджак какой-то орден, облобызал три раза. И затем невнятно произнёс фразу, которую я с трудом разобрал: «Поздравляю вас с высокой наградой Родины!».

Поначалу выходили совсем седые, сутулые старики, генсек читал поздравление по бумажке, прикалывал к пиджаку очередного награждённого орден и передавал коробочку, стоящую на удостоверении. Эти мужчины выходили к трибуне, которая стояла рядом, читали подготовленную краткую речь, стыдливо пряча бумажку, в которой содержались стандартные официозные фразы: благодарность партии, лично Генеральному секретарю, советскому народу, заверения в дальнейшей преданности идеалам социализма и обещания новых трудовых подвигов.

У меня никакого текста не было, и я пытался составить в уме по тем речам, что произносили награждённые, хоть что-то внятное.

После того, как Брежнев прикалывал орден, обнимал и целовал награждённого, пара фотографов делали снимки. И все это длилось невыносимо долго, и я не знал, чем себя занять, а седой мужик рядом со мной, склонив голову, тихо храпел.

И вон, наконец, я услышал своё имя, сердце затрепетало в груди, как несчастная рыбка, которую подсекли сачком. Вышел к трибуне, чтобы увидеть совсем близко председателя Президиума Верховного Совета СССР, генсека ЦК партии, Председателя Совета обороны, маршала, кавалера ордена «Победы» с сияющими у него на груди тремя золотыми звёздочками Героя Советского союза и Героя социалистического труда. И поразился, насколько этот человек, облечённый такой невероятной властью, представлял собой жалкое зрелище. Перед мысленным взором вспыхнула фотография из газеты «Правды» 1961-го года, из моего сна. Там Брежнев выглядел моложавым, энергичным, привлекательным мужчиной, а здесь я увидел физическую развалину, с пустым взглядом, неуверенной речью. Будто осталась лишь мешковатая физическая оболочка, а внутреннее содержание исчезло. А за его спиной стояли такие же старые и больные люди, вызывающие отструю жалость. Генсек прикрепил мне на пиджак орден, передал коробочку и удостоверение в кожаном футляре, рукопожатие его было слабым, словно я сжал в руке дохлую рыбу. Я сказал дежурную фразу и ушел, поскольку видел — те, кого награждали передо мной, никаких речей не произносили — видно были слишком мелкими сошками по сравнению с первым награждёнными.

Я вернулся на своё место, не чуя под собой ног, задыхаясь от бьющего в горле сердца.

— Поздравляю! — ко мне наклонился Сибирцев и тихо похлопал по колену. — Не строй такую кислую рожу, тебя могут снимать.

— Когда это все кончится? — также тихо поинтересовался я.

— Устал? Ничего на фуршете отдохнёшь.

— На каком ещё фуршете⁈ Мне в школу надо ехать, там черти что творится после вчерашнего.

— Успокойся, не все сразу. Побудем и уедем.

Ничего не поделаешь, пришлось пройтись вместе со всей толпой обратно по роскошным залам дворца, где как часовые через каждые пятьдесят метров стояли сотрудники в штатском, словно мы все лишь каторжные под охраной. Эта мысль рассмешила меня, но улыбку я постарался скрыть.

Георгиевский зал, где белый цвет элегантно оттеняла позолота, поражал своими размерами и красотой интерьера. Высоченный арочный разделённый на квадраты свод, под которым вполне разместился бы пятиэтажный дом, опирался на пилоны, которые заканчивались витыми колоннами. Два огромных камина из мрамора с бронзовыми часами, на стенах — мраморные доски с именами героев, награждённых орденом Святого Георгия Победоносца. Стены, свод, пилоны покрыты тончайшей лепниной.

Паркет сложного узора я увидел только при входе, весь пол устилали красные ковровые дорожки, с зелёным орнаментом по краю, на которые поставили в три ряда банкетные столы, застеленные белыми скатертями. А у самой дальней стены был поставлен ещё один стол для высших партийных бонз.

Все арочные окна были скрыты плотными шторами, а зал освещался гигантскими бронзовыми ярко-сияющими люстрами и настенными светильниками.

Распорядители рассаживали всех гостей в соответствии с только им известным списком. Нас с Сибирцевым усадили в середине стола первого ряда. И я просто потерял дар речи, увидев роскошную закуску — огромные овальные блюда с мясной нарезкой, красиво уложенной веером: толстые ломти буженины, копчённой колбасы десятка сортов, красно-белого окорока, украшенные профессионально нарезанными помидорами, зеленью. Рыбная нарезка в богатстве не уступала мясной: заливное из осетрины, рыбное ассорти — горы жирных ломтей балыка, красной, белой рыбой, украшенные маслинами, ярко-жёлтыми дольками лимона и мандаринов. Кроме рыбы я заметил небольшую тарелку с устрицами и такую же, доверху наполненную мидиями. Моих любимых кальмаров я не нашёл, как и крабов. Только овощи оформили так, будто бы в зелени лежал большой красный рак, но сделан он был из помидор.

И что больше всего поразило — вазочки с черной икрой. Нет, не маленькие розеточки, не бутерброды, а широкие на изящных ножках хрустальные блюда, куда хозяйки обычно кладут фрукты: виноград или мандарины, а здесь их заполняли горы блестящих икринок. Я никогда не видел столько чёрной икры. Между блюдами возвышалась целая батарея разномастных бутылок с вином: грузинское, французское. И, судя по всему, белое. Графины с цветной жидкостью, скорее всего соком, или морском.

Среди остальных блюд я смог распознать только холодец, грибы трех сортов: грузди, лисички, шампиньоны, красиво оформленные помидоры с тёртым сыром. И огромные овальные блюда с нарезанным на кусочки целым осётром с головой и хвостом. Интересно, что я не увидел салатов с майонезом, оливье или что-то тому подобное. Все остальные закуски оставались для меня загадкой.

Столы украшали огромные вазы с фруктами — виноградом, черным и белым, грозди которого красиво свисали с хрустальных стенок, мандарины, янтарно-красные яблоки, видно из садов самого Мичурина, нарезанные дольками ананасы, янтарные с бархатными боками персики. Откуда это взялось зимой? Может быть, действительно это специально выращивали в оранжереях? Ведь цветы, чудесный букет белоснежных лилий, которые я купил в спецраспределителе, чтобы подарить Марине на день рождения, где-то вырастили?

У каждого места стояли несколько поставленных друг на друга фарфоровых тарелок, хрустальные бокалы, рюмки, высокие, низкие, пузатые, конусообразные, и позолоченные столовые приборы: вилки разного размера, маленькие и большие ложки, ножи.

— Здесь тебя точно не отравят, — шепнул мне Сибирцев.

Я лишь усмехнулся, ясное дело, здесь проверкой блюд занималось КГБ. И те официанты в черных хорошо сидевших на них костюмах и белых рубашках, явно имели звания не меньше капитана, или даже майора, чтобы обслуживать подобный банкет. И уж точно это шикарное пиршество не шло ни в какое сравнение с тем, что было на столах в ресторане на поминках по Витольдовне.

Когда все заняли свои места, как будто по мановению волшебной палочки все одновременно оживились и принялись за трапезу, без спешки, даже как будто неохотно. Хотя я настолько проголодался, что сожрал бы все, что видел перед собой. Но Сибирцев словно давал мне урок хороших манер. Накладывал еду на тарелку маленькими порциями, и также спокойно клал в рот. Я последовал его примеру, но больше всего мне хотелось попробовать черной икры. И проверить, действительно в вазочках она лежит до самого дна, или лишь покрывает тонким слоем, как это было сделано в фильме «Белое солнце пустыни», где Верещагин говорит бессмертную фразу: «Опять ты мне эту икру поставила! Не могу я ее есть проклятую». Но тут же увидел, как один из гостей, утопил глубоко ложечку с длинной ручкой в черную массу, вытащил и положил на хлеб. Я проделал тоже самое вслед за ним. И когда положил в рот, и ощутил вкус, тут же вспомнил юмореску Жванецкого в исполнении Аркадия Райкина, когда он говорил: «Я попробовал — во рту тает! Вкус специфический!». У меня рот наполнился слюнями, аж заломило.

Официанты двигались по залу совершенно бесшумно, оказываясь в нужный момент, словно перемещались с помощью телепортации. Доливали в рюмки вина ровно до половины. Я к своей рюмке не притронулся. А когда кто-то из присутствующих произносил тост, лишь делал вид, что пью. Сибирцев заметил мою хитрость, скривился. Он выпивал все до дна, официант тут же оказывался рядом и наливал ещё.

— Эх, жаль коньячка нет или водочки, — тихо сказал мне. — Вино отличное, но не берет меня. Ох, не берет.

Насчёт «не берет» я бы поспорил, лицо майора побагровело, глаза подозрительно заблестели. Но я все же надеялся, что он знает свою норму и не станет, как мой сосед дядя Степа бить посуду после того, как его начнёт «брать».

Официанты начали подавать первое в больших фарфоровых супницах, выставили их в ряд несколько штук, аккуратно разливая в глубокие тарелки. Борща опять не оказалось, вместо него — куриный суп с пельменями, суп-пюре из шампиньонов и харчо. Я выбрал пельмени, просто из протеста перед всей этой роскошью. Но он оказался вовсе не таким, как делала его моя мама, она же варила пельмени в обычной воде, а здесь нежный душистый куриный бульон, в котором плавали здоровенные пельмени с начинкой из нескольких сортов мяса. Сибирцев выбрал харчо, распространявшее невероятно острый аромат специй, из-за чего я несколько раз пытался чихнуть, но это казалось таким неприличным, что я сдерживался, боясь, что кровь из носа пойдёт.

— Олег Николаевич? — ко мне вдруг обратился сидевший напротив плотный грузный мужчина с орденом «Знак почёта» на чёрном хорошо сшитом пиджаке — на бежево-оранжевой ленте овальный знак с мужчиной и женщиной, и надпись «СССР». — А вы меня помните?

Я вгляделся в его оплывшее лицо с кру

пными чертами, которые будто сжали к центру, взбитый валик густых чёрных волос. Память подсказала фамилию, имя.

— Да, конечно, Евгений Петрович, помню.

Он расплылся в довольной улыбке.

— А я думал, почему мне так знакомо ваше лицо. Вспомнил, как вы в нашем институте читали лекции по астрофизике. Жаль, что вы ушли из МГУ. Почему? Что случилось?

— Не сложились отношения с ректором, — сказал правду, чтобы не придумывать что-то ещё.

— Но сейчас его сняли, — с каким-то удивительным злорадством проговорил он. — Теперь вы можете вновь преподавать. Вы, кажется, кандидат физико-математических наук? Вы можете защитить докторскую у нас. Кем вы сейчас работаете?

— Я учитель физики и астрономии в школе, и завуч, — добавил в конце, чтобы уж сильно не упасть в глазах этого солидного мужика.

— Но это ведь шаг вниз для вас. Вы — учёный, вы должны двигать науку вперёд.

— Я стараюсь, в свободное время. Пишу статьи. Публикую в журнале. «Астрофизические новости». Слышали?

— Да-да-да. Но не «Советская астрономия».

— Главный редактор этого журнала относится негативно ко мне. После того, как я написал отзыв на его диссертацию.

— А? Осетровский, — лицо моего собеседника скривила гримаса, глаза сузились. — Вот уж проныра. И все-таки, Олег Николаевич, хотел бы вы, чтобы вы вернулись в университет, и именно в наш институт. Нам нужные такие учёные. Вот, — он вытащил из кармана пиджака кожаную визитницу, и выложил передо мной ламинированный прямоугольник, с которого я, наконец, смог считать, кем же является этот мужчина.

Там значилось: «Евгений Петрович Аксенов, ректор Государственного астрономического института им. П. К. Штернберга.»

— Спасибо, Евгений Петрович, — я взял визитку, ощущая, как она жжёт пальцы, как хочется сказать прямо сейчас: — Буду рад работать в вашем институте.

Голова закружилась, когда представил, какие перспективы бы для меня открылись. Доступ к самым современным технологиям в изучении космоса, к обсерваториям, лабораториям, вычислительному центру, библиотеке. Сбросить, наконец, груз забот о школе, все эти мелкие и крупные дрязги, интриги, и ощутить себя свободным, как птица.

— Подождите, — вдруг отозвался сидевший рядом плотный широкоплечий мужчина, уже сильно облысевший, от чего лоб казался очень высоким, а крупные черты лица сместились куда-то вниз на квадратном лице, на пиджаке у него я заметил на сине-голубой ленте орден с серпом и молотом, надписью на красной эмали «СССР». — Вы учёный? Я же вас видел в Доме кино, вы там за роялем пели песню для Никиты. Я ещё подумал, что Михалёв решил мюзикл снять, что для него несвойственно. И нашёл актёра с таким умным лицом.

— Я там совершенно случайно оказался. Я — астрофизик, а в Доме кино был с другом. Он меня туда привёл.

— Но вы так хорошо пели, — настаивал мужчина. — Моей жене очень понравилось. Сказала, что голос прямо как у Георга Отса. Она у меня оперная певица, разбирается. Кстати, я — режиссёр Ленинградского театра музыкальной комедии, — протянул мне руку, которую я пожал.

«Музыкальная комедия, Ленинград», — промелькнула мысль.

— А вы — Владимир Воробьёв? Режиссёр «Труффальдино из Бергамо»? Телефильма.

— Да, верно, — он расплылся в довольной улыбке. — Вы видели?

Я чуть не ляпнул, не подумав, что фильм этот стал классикой, что смотрел его раз сто, а музыку Колкера просто наизусть знаю.

— Видел, да. Очень хорошие актёры, музыка. Кривонос, Кособуцкая, Виктор Костецкий. Шедевральная вещь. Люблю мюзиклы.

— Будете в Питере, приходите в наш театр. С актёрами познакомитесь, — продолжил Воробьёв, улыбаясь. — Вот, возьмите, — он достал из кармана визитку, надписал ее для меня. — Всегда будут билеты. Может быть, захотите стать актёром? А? С такой внешностью и голосом девушки на вас вешаться будут.

«Да уж, девушки и женщины на меня вешаются и так, что доставляет порой сильные неудобства», — промелькнула мысль.

— Спасибо, Владимир Егорович, обязательно. И Питер я люблю тоже.

Официанты незаметно и тихо сменили нам первое на второе, принесли настоящего жареного поросёнка на блюде, с головой и хвостом, но уже порезанного на куски. Установили на подставку. Один из официантов профессиональным движением выложил тем, кто изъявил желание есть это чудо кулинарного искусства, куски на тарелки. Но я жестом показал, что отказываюсь.

— Ты чего мусульманин что ли? — Сибирцев бросил на меня осоловевший взгляд. — Водку не пьёшь, свинину не ешь.

— Не могу я есть это. Представляю, как он живой бегал.

Майор быстро-быстро заморгал, и, похоже, даже чуть протрезвел. Откинувшись на спинку стула, упёрся в мою физиономию взглядом, словно пытался прочесть мои мысли.

— Шутишь? А ты как вообще мясо-то ешь? Говядину, курятину. Оно ж тоже живое бегало.

— Но когда кусок чего-то я могу есть, а когда целиком — нет.

Один из официантов тут же исчез и вернулся с блюдом, на котором лежали сочные куски мяса, залитые расплавленным сыром, украшенные кусочками помидоров и зеленью. Не спрашивая, уловив мой кивок, выложил несколько штук на тарелку. И словно растворился в воздухе.

— Ну, это же та же свинина, — покачал головой Сибирцев. — Ты это ешь, а от целого поросёнка не можешь? Странный человек. Да, а что нам не подливают?

И тут же рядом оказался мужчина в черном костюме, белой рубашке и с галстуком-бабочкой. Различить я их не мог. Долил майору в рюмку и тут же отошёл.

— Да, Олег Николаевич, — подал голос сидевший с другой стороны стола солидный немолодой мужчина с красиво взбитым над широким лбом седыми волосами. — Когда вы сможете показать ваш спектакль в ДК нашего комбината? Наш мебельный комбинат получил сегодня орден Трудового красного знамени, и нам бы хотелось провести праздничные мероприятия по этому поводу. Кстати, извините, не представился. Юрий Владимирович Звягинцев, директор Сходненского мебельного комбината, — он протянул мне руку, которую я пожал, и затем обвёл взглядом тех, кто сидел рядом и с важностью добавил: — Между прочим, крупнейшего не только в нашей стране, но и в Европе.

— Юрий Владимирович, обязательно. Только разгребусь немного с проблемами в школе. У нас умерла завуч, старейший педагог. Мы очень благодарны за декорации, которые сделал ваш комбинат. Это просто половина успеха нашего спектакля.

— Благодарю, но вы преувеличиваете, Олег Николаевич, — он снисходительно улыбнулся, хотя я видел, как в его глазах блеснула неподдельная радость от моих слов. — Всех участников отблагодарим ценными подарками. Напечатаем афиши, все честь по чести.

Сибирцев отвлёкся от кусочков поросёнка, которые обильно полил каким-то страшно острым соусом, и внимательно следил за нашим разговором.

— Да, Олег Николаевич, — майор похлопал меня одобрительно по плечу. — Спектакль получился, что надо. Нашему руководству МВД тоже понравилось.

Я бросил неодобрительную взгляд на его опухшую красную физиономию, и лишь покачал головой. Но Сибирцев лишь ухмыльнулся.

— Олег Николаевич, а я вспомнил. Ваш спектакль видела наш представитель, Эльза Дилмар. Она осталась очень довольна. Вы были очень убедительны.

Внутри меня нарастало раздражение из-за особого внимания к моей персоне. Это просто удивительно, сколько людей, сидевших рядом, знали меня. Теперь голос подал моложавый и хорошо выглядевший мужчина, говоривший с сильным акцентом прибалта или немца, и выглядевший, как настоящий ариец. Модельная стрижка поредевших светлых волос, волевые черты, голубые глаза, которые выделялись на бледном, словно вырубленном из камня лице — идеальный исполнитель роли какого-нибудь высокопоставленного нациста. На его пиджаке выделялся на разноцветной ленте очень красивый орден: покрытая красной эмалью пятиконечная звезда в обрамлении серебристых граней и расходящихся золотистых лучей, в центре — позолоченный герб СССР, между ним и ободком на белой эмали выделялась надпись: «Дружба народов».

— Мы включили ваш спектакль в программу фестиваля, посвящённого юбилею Бертольда Брехта, который проходит сейчас в Берлине. Документы уже подготовлены. Разрешите представиться, Хорст фон Шмитц, государственный советник по культуре, — он приподнялся и протянул мне руку с длинными чуть искривлёнными пальцами.

И я не удержался, чтобы не продемонстрировать свои возможности в немецком:

— Vielen Dank, Herr von Schmitz. Ich bin Ihnen für diese Einladung sehr dankbar.

— Оh! Ihr Hoch Deutsch ist vortrefflich!

— Danke Schön. Das ist sehr freundlich, Herr von Schmitz. {*}

За нашим диалогом с немцем уже следили, по-моему, все, кто сидел за столом. Замерли, скрестив на нас взгляды, как лазерные лучи, а я ощущал себя, прожигаемый этими лучами, как грешник в аду. Казалось, что бронзовая люстра рухнет на нас, не выдержав тяжести тех комплиментов, которые наградили меня гости.

Хорошо, что банкет перешёл в следующую фазу — десерт. На столах, кроме ваз с фруктами, появились пирожные, фарфоровые кофейники и изящные декоративные самовары из золотистого металла, расписанные яркими цветами.

— Уфф, — Сибирцев откинулся на спинку кресла, похлопал себя по животу. — Для этой фигни сладкой места не осталось. А ты как, будешь есть?

— Съем немного, — я хотел протянуть руку к одному из пирожных, но тут же возник рядом официант и аккуратно, без лишних слов, перенёс их на мою тарелку. Налил кофе в маленькую фарфоровую чашечку.

Но я едва не выронил её из рук, когда рядом со столом нарисовался мужчина в отлично сшитом костюме в ёлочку, и воскликнул:

— Олег Николаевич! Как я рад вас увидеть здесь!

Я поднял глаза на нежданного гостя, который явно хуже татарина, и попытался вспомнить, но ничего не ум не приходило, пришлось изобразить лишь вежливую улыбку.

— Вы меня не помните? Я был вместе с Галиной Леонидовной, — имя-отчество он произнёс чуть тише, чем основную фразу, но услышали это все и на этот раз взгляды стали настолько внимательными, что казалось мы разговариваем под дулом автоматов.

Этого мужика, широкоплечего, с квадратной физиономией я помнил. Кажется, он сидел рядом с дочкой генсека и выполнял функции её охранника. Но каким образом, он попал сюда? На его груди я заметил орден, довольно просто выглядевший — пятиконечная звезда с лавровым листком и в нижней части крупно надпись: «СЛАВА» на красной эмалевой ленточке.

— Рябинин Лев Арсентьевич, начальник охраны… — он сделал паузу, чтобы все осознали чьей охраны. — Галина Леонидовна была очень рада вашему выступлению с Борисом. Вы так замечательно пели с ним дуэтом. Ну а последний штрих, когда он разбил свою гитару, было просто фееричен, — он тихо рассмеялся.

Мне опять пришлось привстать, чтобы пожать ему руку. И вновь ощутить прожигающие взгляды на себе, я мгновенно вспотел.

— Да, спасибо. Галина Леонидовна была так добра, передала нашей школе отличную аппаратуру. Это очень помогло нам в постановке. Я очень ей признателен. Без этой техники мне не удалось бы записать фонограмму, зонги…

Я видел, как метнулись взгляды в сторону главного стола, где сидел генсек, чуть склонившись, слушал, как ему что-то говорил Косыгин.

Я поднял свой бокал с минералкой и с тихим звоном чокнулся с рюмкой Рябинина, в которой было явно налито не вино, а что-то более крепкое. Он выпил залпом, улыбнувшись, и ушёл. А я облегчённо вздохнул, и отщипнув кусочек пирожного хотел положить его в рот, запить кофе. Но тут поймал выражение лица Сибирцева, он так выпучил глаза, будто я превратился в дракона.

— Я смотрю, ты у нас звезда первой величины. А такой скромный. Ничего не рассказываешь, другой бы похвастался.

— Коля, извини, дай мне поесть, — только и сказал я. — Что мне теперь и пожрать не дадут спокойно?

— Устал от своей славы? — с улыбкой Сибирцев, похлопал меня по руке, в глазах его светилось откровенное восхищение пополам с завистью. — Ешь, сил набирайся. Ты у нас нарасхват. На все руки мастер. Я ещё не рассказал присутствующим за что тебе орден дали. Сколько ты для нашего УГРО сделал. Сколько преступлений удалось раскрыть, благодаря тебе, — последнюю фразу он выделил чётко, чтобы все услышали.

— Не надо, майор, ладно? Хватит уже.

— Ну ты смотри, ты и учёный, и певец, для самой Галины Леонидовны спел, — он наклонился ко мне и сказал это имя тише. — И в Берлин поедешь со своим спектаклем…

И тут я вспомнил про комиссию в горкоме, взглянул на часы и похолодел.

— В Берлин я уже точно не поеду, — буркнул я.

— Чего так? Ты так по-немецки шпарил, этот фашист аж охренел.

— Я должен был после обеда поехать на собеседование в горком, на комиссию, для выезда за границу. И все это накрылось медным тазом.

Сибирцев нахмурился, и серьёзно сказал:

— Ну, брат, у тебя же уважительная причина.

— Нет никакой причины для такой комиссии. Все, майор. Я теперь не выездной.

Примечания

* — Большое спасибо, господин фон Шмитц. Я очень благодарен за это приглашение.

— О! Ваш литературный немецкий превосходен!

— Большое спасибо. Это очень любезно с вашей стороны, господин фон Шмитц.

конец 3-го тома

Если вам понравилась книга, оставьте, пожалуйста, лайк и отзыв. Это стимулирует автора на написание истории дальше.