Два войска замерли друг напротив друга.

Одно — с виду помятое, побитое, готовое дрогнуть и отступать или даже откровенно драпать с поля боя. Второе — давящее, выдвинувшееся вперед левым флангом и центром, вроде как даже нависающее, готовое втоптать ослабевшего противника в землю. Снести лихим ударом и отправить под копыта своих лошадей. За спинами его, этого самого второго, располагался военный лагерь, полевой госпиталь. Еще чуть дальше на юг на холмах возвышался не такой, чтобы большой городок — Серпухов.

На север же, уходя между лесов, тянулась дорога на Москву.

И то, что побеждало, было моим! Это мое войско!

Летнее солнце прилично жарило, поднялось оно довольно высоко, но до зенита пока что не добралось. До ночи времени еще о-го-го. Дел сделать можно много. В том числе ратных свершений.

Было жарко, во рту пересохло, губы растрескались, язык ворочался там не без труда. Пот катился со лба. Кафтан, на который был надет доспех, промок. Но, все это казалось ерундой. Все это необходимо для достижения цели. Моей цели.

Смотрел вперед, изучал, что мне такое выдумало московское, боярское войско.

Кривился в недовольной ухмылке.

Фланг пришедших с севера ратей надломленных поражением и отступлением наемников, трепетал. Перед ним, как раз в районе дороги сейчас выстраивались хорошо снаряженные бояре. Кто же еще мог блистать на солнце своими доспехами? Пожалуй, только лучшие представители московской знати.

Они формировали две шеренги и как бы пригласительно строились, показывая, что я должен влезть в эту мышеловку.

Чудно. Они реально верят в этот фарс?

Видимо, по их задумке, я должен был без какой-то задней мысли пройти через этот строй со своими людьми и встретиться с Дмитрием Шуйским. Явиться лично с малым числом спутников. Провести переговоры. На той стороне этого прохода из людей и коней замерла, запряженная четверкой добрых коней, карета. Странно, но не было ни стола, ни стульев.

К чему все это. Подготовка не выглядит торжественно. Да и деловой тоже. Она вообще никак адекватно не воспринимается.

Мы будем просто стоять и говорить? Кажется бредом. Почему не шатер и не стол? Или трон? Он же себя позиционирует как брат царя всея Руси. И принимает меня где? В карете, что за чушь. Так всегда принимают важных переговорщиков?

Ведь я могу приказать, и мы сметем их.

Ловушка. На все сто процентов она. Я понимал это, но ехал с отрядом вперед.

Богдан и Пантелей двигались рядом. Окружали нас еще с полсотни бойцов, вооруженных аркебузами и пистолетами. Опытных и бывалых людей. Остальные отряды нависали над вражеским флангом и по моей задумке должны были в любой момент прийти на помощь. Ударить, сломать противника, отбросить его.

Иван Колядин, продолжая сильно потеть от страха и трястись в седле, вел нас вперед.

Наблюдал за ним. Человека выбрали и послали на убой. Неужто он настолько верен своим этим Куракиным? Готов жизнью ради них рисковать?

Пятьдесят метров, тридцать… Расстояние сокращалось, и я все отчетливее видел, что большинство бояр, встречающих нас — напряжены. Они смотрят на нас, подъезжающих, зло и недоверчиво, как на врага, а не на того, с кем собрался говорить о деле. Снаряжены отлично, все в бронях — бахтерцы и юшманы преимущественно, но есть и несколько доспехов наподобии польских.

Показывают свое нежелание воевать.

Сабли в ножнах, луки в саадаках, пик нет — и вот это чудно. Казалось бы, встречать-то надо при полном параде, показывая свое превосходство. А ведь копье-древо, оно и для своего небольшого флага годится, для яркости и почета. А здесь — их нет. Почему? Да только пикой вблизи, в толчее быстро и решительно не очень удобно работать. Это оружие для конного удара.

Присмотрелся и отметил очень важное.

Аркебуз почти нет, как и пистолей.

Все же московское войско Шуйского, все эти бояре старой закалки пока что считали огнестрел чем-то недостойным. Да, ситуация в историческом контексте скоро сменится, но пока такое обстоятельство на моей стороне. И получается, что более современное и перспективное оружие в моей армии. Хоть и более бедны мы, по идее, но применяется пороховой припас активнее, потому что нет каких-то кривотолков и домыслов на сей счет. А также сомнительных мнений о благородности или наоборот отсутствии его у тех или иных вооружений.

Люди простые — им о таком думать не следует. Что аркебуза, что меч — и то и то для боя пригодно в определенных условиях.

Оружие. Это же инструмент для тяжелой и страшной работы — убивать.

Чем лучше получается работу выполнять, тем совершенней и эффективней инструмент. Есть нюансы, конечно, но по большому счету — работает именно так.

— А что же господа встречают нас конно! — Выкрикнул Богдан. Это тоже была часть моего плана. — Негоже! Или повернуть нам?

Несколько стоящих ближе всего к нам друг против друга всадников занервничали. Люди переглядывались, что-то говорили друг другу. На лицах четко читалось даже с такого расстояния полнейшее негодование. Они мнили себя выше нас всех. Каждый из этих бояр считал нужным поднять голову и смотреть свысока, с лошади на таких как мы.

Ведь для них всех, мы чернь, неимущая, убогая, и только за счет Смуты каким-то образом поднявшая голову. Казаки, стрельцы, однодворцы, бедные дворяне, худородные служилые люди. Соль земли. А они — верх воинства, элита. Все их предки воевали и кровь проливали за страну. За страну ли только? Здесь вопрос. Ведь феодальное общество, которое прилично ломалось в это время по всем странам Европы, переходя в новые формации, предполагало служение сюзерену. Не земле и не стране.

Да, у нас на Руси к земле отношение всегда было особое. Но… Эти бояре, элита элит сами своими руками довели землю до запустения, сами сотворили Смуту и теперь смеют еще вот так вот, прикрываясь памятью предков, взирать на тех, кто идет устанавливать порядок и Смуте хребет ломать? Да предки от таких деяний некоторых бояр в гробах переворачивались. Когда землю Русскую ляхам во власть предлагали и татарам на разграбление, да шведам отдавали просто за помощь в решении своих проблем.

Сцепил я зубы, думая об этом всем. Злость на всю эту элитку, что у трона собралась, просыпалась в душе. Ненависть на тех, кто ставит свой карман превыше жизней сотен людей.

Десять метров до первых из них, стоящих двумя шеренгами друг напротив друга. Я поднял руку, и мы остановились.

— Или мы обратно и продолжим⁈ — Вновь выкрикнул Богдан.

— Карабины взять, собратья. Нам здесь не рады. — Проговорил я тихо и спокойно. — Пистоли и сабли под рукой. Мы идем конно.

Бронные бояре заволновались, кто-то выкрикнул.

— Мы же что, без уважения тебя встречаем, воевода? Мы всей избранной московской ратью встали. В караул. Почет тебе оказываем!

— Здесь весь цвет московский, нам пред вами пешими стоять, негоже. — Вторил кто-то иной.

— Негоже головы склонять. — Загалдели эти знатные бояре.

Я скривился. Они что, не понимают, что мне на них — да плевать! Настолько считают себя неприкасаемыми? Уверовали в это? Или что? Считают, что на них управы нет что ли?

Зубами скрипнул, но тут же успокоился.

— Где Дмитрий? — Спросил я холодно, смотря на тех всадников, что с краю формировали чудной коридор к карете.

Вновь началась какая-то суета, неразбериха. Лошади чуть двигались, получалось что они понемногу перестраиваются для удара. Но так медленно и, вроде бы незаметно, но по факту — очень и очень явно. Все это напоминало какой-то плохо организованный спектакль, в котором актерам не выдали четких указаний.

Они серьезно думали, что я просто возьму и пойду через их ряды к карете? Я что — полный идиот? Кто все это ставил? Неужто Шуйский настолько плох, что решил вот такое вот действо организовать.

Брат царя еще. Дела.

— Во… Воевода… За мной. Прошу. — Пролепетал ведущий нас Иван Колядин.

О, да ты верен своим господам до последнего. Жаль. Очень жаль тебя.

— Так, а где встречающие то? Где человек какой? По месту мне подобающий! — Я спокойно произнес, смотря на него пристально. — Мы что, в этой телеге сидеть будем, говорить?

Я видел, что глаза его расширились и сопит он словно пробежал несколько километров. Страхом от него пахло за версту. Безнадежностью какой-то.

— Вас в карету к Шуйскому просят, а оттуда в шатер. — Его трясло все сильнее.

Служилый человек начинал понимать, что дело, на которое его послали, разваливается. Оно просто осыпается как карточный домик, и он как-то пытался выкрутиться, убедить меня действовать.

— Так чего не ведут? — Я улыбнулся злобно, по-звериному.

Ряды встречающих бояр постепенно чуть перестраивались, я подмечал эти движения. Кони разъезжались, чуть отходили назад. Кто-то выступал вперед. Они не планировали спешиваться, они хотели бить нас.

И сейчас пытались как-то незаметно встать для атаки. Но это было невозможно.

— Бояре! — Выкрикнул я, стараясь сделать интонацию, как можно более задорной и высмеивающей. — Вы что думали, я туда пойду, а вы меня здесь всеми забьете⁈ Лестно, бояре…

Бронная конница замотала головами, я видел, что еще миг и они дадут приказ об атаке. Действительно, они решили, что смогут заманить меня меж своего строя, а там задавить массой. Одного? А если бы я пришел с полутысячей? Глупый план, как он вообще у них родился? Или просто никакого иного в голове у Шуйского не было?

Собравшиеся, даже не приложили к этому каких-то мало-мальски доступных действий.

— Лестно, что я для вас Цезарь! Тот, кто переступил Рубикон!

— Бей! Бей его! — Заорал кто-то из середины построения.

— Стройся! — Поддержал его еще один.

— Вперед! Куда! Давай! — выкрикивали еще люди.

Это были не те, кто стоял ближе всего ко мне, не торопились нападать. Некоторые даже не совсем понимали, что происходит, озирались. Но таких было мало. Видимо, кое-кого горе-организаторы даже не поставили в известность. Не все избранные и собравшиеся здесь понимали — стоят они, чтобы убить пришедшего на переговоры.

Ну и, конечно, попадать под стройный залп моих аркебузиров никому из бояр совершенно не хотелось. Поэтому началась толчея.

Уверен, Шуйского в карете нет.

— Бей! — Подхватили крик те, кто был ближе всего к этой таратайке.

Хорошо им говорить, они же в тылу.

Несколько всадников из центра вывернули между толпящимися, ломающимися рядами, рванулись ко мне навстречу. Видимо, это были самые замотивированные и решившие устроить весь этот фарс. Они находились ближе к карете и центру двух шеренг.

Лошади пугались, мотали головами. Не желали переходить сразу в галоп с места.

Остальные всадники начали более активно перестраиваться для атаки. Но получалось это плохо. Бестолково и не слаженно. Находись мы в центре, между ними, несдобровать бы нам. Даже спешившись эти люди — полторы сотни хорошо снаряженных и бронированных воинов, избранных бояр московских, не остановились бы под залпом пяти десятков аркебуз. Тяжело пришлось бы нам.

Но сейчас все играло в нашу пользу. Весь этот заговор не стоил и выеденного яйца, потому что полторы сотни отличных бойцов не имели никакого понятия, что им делать.

Взвыл рог, ему вторил второй.

Несколько бояр мчались на меня, кто-то отступал, заставляя коня пятиться, у некоторых лошади от неразберихи и шума поднимались на дыбы. Началась толчея. Хаос перерастал в давку. Поднялись крики. Кто-то уже поднял нагайку на стоящего рядом.

Лошади ярились и бесновались.

— Залп! — Заорал я.

Плевать, причастен кто или нет, они все хотели меня убить. И получи бы они более адекватные приказы, им бы это удалось. Пойди я, конечно, внутрь. Чего делать мне не следовало.

Мигом грохнуло полсотни аркебуз. Ударило по ушам. Запах жженого пороха ударил в ноздри.

Дымом заволокло пространство между нами.

Но там, за ним, уверен, хаоса только добавилось. Потому что раздавались крики боли, дикое ржание, проклятия.

Мои всадники быстро перестроились и начали отходить. Вслед полетели стрелы, но бил противник не глядя и не очень-то кучно. Я тоже толкнул коня пятками. Принимать удар более тяжелой и лучше снаряженной конницы — как-то глупо. Наше преимущество маневра. Нельзя давать им и секунды на построение в боевые порядки.

— Знамя! Труби! — Выкрикнул приказ.

Пантелей махнул древком, а скачущий рядом парень с горном выдул в него, что есть мочи.

Я в это время тоже выхватил аркебузу и пальнул, почти не глядя. В эту мешанину стали, коней и людей, думаю мог и попасть. Затем как можно быстрее разрядил два рейтпистоля следом, толкнул скакуна пятками и начал отступать.

Больше пуль — больше паники. Пускай и не целясь, через дым.

Засады, да даже боя, как такового у бояр не получилось.

Смятение и неорганизованность в первые мгновения дали моей полусотне возможность отстреляться. А дальше мы уже уносились прочь, в то время как по моему приказу на этих бояр, наконец-то вырвавшихся на простор из дыма, неслись пять сотен моей лучшей одоспешенной конницы.

Вас то там сколько? Полторы. Да еще потери от залпа проредили ряды. Кто-то удрал, кто-то остался. Итого — сотня, думаю так. А у меня в пять раз больше.

И пики мои бронные служилые люди не отложили.

Тренко вел их, опытный человек, сделает все, как надо.

Здесь же, отвечая на звуки рога и творящееся на нашем участке, вперед на основном направлении всего фланга двинулись остальные силы. Спину мне прикрывали марширующие на север сотни пехотинцев. Пикинеры Серафима по центру, подпираемые казаками и стрельцами — аркебузирами, одним словом. А еще копейщики. Менее полезная, но пока что присутствующая в моих рядах сила.

Ударили барабаны, затрубили рога, отвечающие нашему горну.

Не хотите по-хорошему сложить оружие, будет по-плохому. Вы все, стоящие за Шуйского, должны понять это. Уверен, многие после такой демонстрации намерений, попросту сложат оружие и присягнут мне. Простым людям — не боярам московским, а служилым, из иных мест точно уж не хочется сражаться за людей, которые сами не ведут их в бой, творят что-то странное.

Да и отношение к Василию и всем Шуйским за последние годы все ухудшалось и ухудшалось.

Началось еще и моральное давление. Услышал я, совершая с полусотней маневр то, о чем требовал. Бойцы мои из основной конной рати старого строя выкрикивали громко и четко, пуская стрелы в нестройные ряды стоящих московских людей:

— Сдавайтесь! Сдавайтесь! Сдавайтесь!

Казалось бы, ерунда, но когда это орет несколько тысяч глоток —

Эффект появляется весьма ощутимый.

Противник не понимал, что происходит. Он лишился львиной доли управления. Приказы отдавать было некому. Все бояре, большинство из них участвовали в этой сомнительной попытке провокации. Или заговора? Дурости, если уж по правде говорить.

И выходило, что простые воины гибли невесть ради чего.

Вроде бы только что намечалась атака, и они хоть как-то были готовы противостоять ей, отработанными действиями сразиться и попытаться выиграть, нанеся поражение. Или хотя бы отойти в слаженных порядках, спасти свои жизни. Сейчас же после странного действия с боярами и каретой, основная масса войска вообще перестала хоть что-то понимать.

Миг и все бойцы начнут паниковать, бежать, сдаваться.

Мне это только на руку.

Как обычно бывает — нет понимания причин победы, значит и нет ее само́й. Люди не воюют просто так. Чтобы хорошо биться, рисковать своей жизнью и здоровьем, нужно четко знать ради чего оно все.

Уже сейчас, еще до удара моей конницы, который вот-вот и налетит на бронированных, они выглядели слабо.

Я махнул рукой, начал сам заворачивать коня, чтобы из маневра лучше наблюдать за тем, что творится на поле боя. Тормозил. Полусотня, отошедшая чуть в тыл и пропустившая одоспешенных вперед, следовала за мной и делала то же самое.

Привстал на стременах.

Бояре, только-только более или менее выстроившиеся в линию, поняли, что на них летит превосходящая численно сила, запаниковали. То было видно и понятно. Дрогнули они, отворачивать начали, посыпались.

Сметут их сейчас.

Аркебузиры пока что подтянулись и были готовы выдвигаться для огневой атаки. Ну а основные силы давили на дрогнувших и уже начавших отступать всадников. Что было на правом фланге отсюда я не видел. Но дым там не поднимался и грохота боя слышно не было — значит, идут переговоры.

— Знамя! — Выкрикнул я.

Мы разворачивались и шли вслед бронной коннице. Глянем, что там в карете. Присмотрелся, понял что ее с поля боя никто не убирает. Кони стоят, возницы разбежались.

Дал пяток коню и повел его рысью вперед.

Уважаемые читатели, спасибо!

Пожалуйста не забывайте ставить лайк.

И конечно — добавляйте книгу в библиотеку.

Так же буду благодарен если оставите комментарий под этим или первым томом.

Впереди — много интересного. Смута идет к финалу. Время бить интервентов.

Солнце, вышедшее в зенит, отбрасывало блики на доспехах моей бронной полутысячи.

Ветер заставлял стяги трепетать на их пиках. Миг, и опустились они для удара.

Боярская конница смешалась. Они рассчитывали на яростный и ошеломляющий удар по моему сопровождению из аркебузиров. Легкая конница на средних конях не выдержала бы. Но ее еще надо было догнать. Они планировали настигнуть и устранить меня. Фигуру, которая объединяла все пришедшее сюда, за Оку с юга войско. Убить, втоптать в грязь того, кто осмелился покуситься на царство. На их власть, статус, место подле трона и их влияние. Изничтожить какого-то неведомого Игоря Васильевича. Воеводу. Боярина. Царя? Да нет. Для них — злейшего врага. Человека, о котором говорят, что имеет он право воцариться, но сам он всеми силами отказывается от этого.

Такой подход был им всем, как я мыслил, непонятен и противоестественен.

Власть — это сила. Я отказывался от нее, не наигранно, а вполне обыденно говоря, что есть люди более достойные. Именно поэтому для Игоря Васильевича уготована смерть от их рук.

Для меня — проклятого колдуна, в их глазах. Того, кто требует собрать Земский Собор и всей землей, а не этой боярской кодлой, выбрать сильного и достойного человека. Не себя, а того, за кого Земля русская проголосует.

Я понимал их ужас. Потому что ломал устои об колено.

А сейчас лучшие из лучших, родовитейшие из родовитых запаниковали. Отборные бояре и дети боярские вмиг поняли, что им конец. Склонив пики, на них летела превосходящая числом, закованная в броню конница.

— Гойда!

— Бей! Не жалей!

— За царя! За Собор! За землю!

Орали нестройно, но зло и яростно сотни глоток моей бронированной кавалерии. Эти люди были не так хорошо снаряжены, как противостоящие им. У них были похуже кони.

Но. Что самое важное — у них были пики и огромная воля к победе, а также ненависть к этой элитке, решившей, что они лучше всех. А еще они разрабатывались действовать друг с другом. Тренировались. Кто-то еще с Воронежа, кто-то последние дни. Но, они учились действовать как единое целое. А боярские сотни, хоть и были опытными воинами, сейчас запаниковали, и не получилось у них сделать слаженный единый маневр. Да и слишком большую скорость они набрали, не отвернуть уже от столкновения.

Слишком злы были — теперь пришел час расплаты.

Месть, которую несли мои худородные дворяне и однодворцы на остриях своих копий.

Десятилетия, если не столетия местнических проигрышей и упреков в незначительности рода, сейчас пробудили в этих людях — воронежцах, рязанцах, курянах, ельчанах, жителях северских земель и прочих, вставших под мое знамя, сокрытую и копившуюся ненависть. Негодование от несправедливости.

Коли сам достиг, то и результаты тебе пожинать. А местничество трактовало сей момент иначе.

Тот, чьи предки родовитее — тому и хвала. Несправедливость побуждала ярость и отмщение.

Миг, и пытавшаяся в последний момент уйти от удара моих сотен, боярская конница получила удар, считай по всему фронту. Сошлись. Кони налетали на коней, пики разили безжалостно. Гром раздался невероятной. Словно молот нашел на наковальню.

Строй, второй, третий — проносился через пытавшихся отступить и дрогнувших бояр, сносил все живое на своем пути.

Крик боли, единый и ужасный разнесся над полем боя.

Люди кричали, лошади ржали, вставали на дыбы, падали под таранным ударом. Бойцы вылетали из седел и мешками, покрытыми броней, летели на землю, замирали, не вставая. Трещали древки, ломались от могучих нагрузок, разлеталась в сторону щепа. Таков он ужас удара доспешной рати, влетевшей лихим копейным ударом во врага. Пехоту она просто сметает, втаптывает в землю. С конницей, не имеющей пик — творит то же самое, сбивает с мест, давит, отбрасывает.

Смотрел я на это и понимал, что с ляхами будет тяжело. Ой, как тяжело.

Только полки нового строя, ощетинившиеся пиками, могли что-то противопоставить такому. И гуляй-город. Все же коннице сложно штурмовать укрепления в строю. Постепенно, как показала история, пехотные отряды вытеснили с лидирующих позиций ударную конницу.

Но до этого еще несколько десятилетий.

А сейчас даже с учетом того, что это не крылатые гусары, превосходившие, чего уж там, моих парней во всем — эффект оказался поразительный. Даже не имея почти полных лат и коней за сотни золотых монет — дукатов, мои бойцы показали высший класс.

В голове крутился вопрос. Черт, а как же мне противостоять польской коннице? Если так могут мои, то… Они же просто раскатают нас.

Нелегко, но… Надо!

Тем временем бронная кавалерия пролетела дальше, смела многих, сбросила на землю. Двигаясь к лесу, снижая скорость, но не останавливаясь. План у Тренко был в том, чтобы отсечь попытки остатков войска Шуйского отступать по дороге к реке Лопасня, к лагерю, к своим тылам.

Отличная мысль. Аркебузиров конных тоже нужно туда.

Да и пехоту Серафима, с казаками и стрельцами. Вот только…

Там, чуть правее, ощетинились пиками наемники. Как говорится — доверяй, но проверяй. Да, мы вели с ними переговоры. Но вдруг мне, неведомому генералу всего этого громящего Шуйского воинства, захочется ударить на них? Вдруг посланные переговорщики, это такая хитрость?

Вот и встали в боевые порядки немецкие роты, видя подступающую силу. Приготовились отражать удар.

Но мои всадники летели мимо них.

И здесь я приметил, что аркебузиры, где-то четвертью своей, парой сотен заходят тоже на удар по тем, кто еще остался от боярских сотен, по которым только прошел каток. После копейной атаки кое-кто все же был еще жив. Поднимался с земли, тряс головой, выхватывал оружие, озирался. Некоторые кони вставали, тянули за собой всадников. Кому-то удалось выжить, отведя копье, увернуться, не попасть под таранный удар. У некоторых пал конь. Кого-то испуганное животное выкинуло из седла еще до удара. А некоторым удалось выбить противника, моего служилого человека из седла. Выйти победителем, используя саблю против пики. Кого-то защитил доспех.

Всех их оказалось немного, но с земли поднимались и приходили в себя.

Легкая огнестрельная кавалерия неслась на них, и я, подняв знамя, повел свои полсотни вслед. Мы отступили слишком далеко от места схватки. Нужно торопиться.

— Вперед! — Выкрикнул я. Взмахнул саблей, указал направление.

Надо пленить побитых и раненых бояр, связать, а потом допросить и расспросить. Кто эти люди, кому служат, из каких родов.

Грянул дружный залп.

Зачем? Черт! Они же не представляют угрозы никакой. Их проще окружить и захватить, а не добивать. Но легкая кавалерия действовала иначе. Так-то я приказа не давал, но сотники решили сами проявить инициативу.

К добру ли?

— В галоп! Быстрее! — Выкрикнул, понимая, что бойню стоит остановить.

Хотя… в голове вновь всплыла тяжелая мысль. Думал я, когда к битве готовился, а что мне с этими всеми интриганами и элитой московской? Они же в заговорах поднаторели, живут ими. Все эти «кремлевские башни», боярские рода — это сплошная головная боль для царя. Но и его подспорье, если верно с ними взаимодействовать.

Естественно, ко мне доверия у них никакого не будет. Скорее всего.

Вот моя легкая огнестрельная кавалерия сейчас… Сейчас своеобразно, кроваво и жестоко решала эту проблему в своей манере.

Я слышал выстрелы. Видел, приближаясь, как никто из моих легких рейтар не пытается взять пленного. Не летели арканы не били людей, оглушая, и не вязали. Наклоняясь в седлах, бойцы орудовали саблями, стреляли впритык из пистолей. Спешивались, добивали раненых.

— Какого! — Вырвалось у меня. Но в голове, несмотря на всю кровавость происходящего формировалась мысль. А может оно и к лучшему?

Полторы сотни бояр, элитной конницы московского воинства здесь и сейчас на моих глазах подвергалась беспощадному избиению.

— За царя! За батюшку! За Игоря! — Доносились выкрики.

— Стоять! — Заорал я, пришпорив коня.

Моя полусотня подходила к месту боя. И, в какой-то момент я понял, эти люди, мои послужильцы мстят. За все те годы обвинения в худородности со стороны этих господ. Мстят за проигранные местнические споры и за презрение к себе и своим семьям.

Ведь все они ратные люди. Все они — служат земле. И, по идее — равны. Только, как это всегда бывает, кто-то же равнее. А, поскольку мое воинство видело, что я сражаюсь наравне с ними — то делало выводы. Назначаю не по месту, а по делам. Стараюсь показывать на советах, что нет для меня разницы между рядовым сотником, поднявшимся за счет побед и личных качеств, и знатным князем. Между Тренко — представителем детей боярских, худородным человеком, ставшим моим замом и Трубецким, воеводой, которому я тоже доверял — огромная пропасть по месту. Но для меня — они равны.

Все эти люди, сотники. Видели это. И сейчас своими саблями и аркебузами решали проблему боярско-дворянского неравенства. Кроваво, жестоко, злобно. Но… может оно и к лучшему?

Кто не с нами, тот против нас.

По крайней мере это решает очень и очень много вопросов.

Но, показать свое неудовольствие такими действиями я был обязан. Может быть, в глубине души стоило сказать этим людям спасибо. Но, за самоуправство и жестокое обращение с пленными, наказание точно должно быть.

Подлетел вместе со своими, выкрикнул.

— Прекратить! Сотники кто?

Люди останавливались, перестраивались, собирались в сотни. Пред мои очи тут же явилось двое. Молодые, разгоряченные, с кривыми ухмылками на лицах. Не понравилось мне это. Убийство не должно доставлять удовольствие. Даже если это месть, то негоже, когда вот так. Осознавать нужно последствия и просто так людей убивать — дело последнее.

Но, всмотрелся я в них и признал одного. Это же…

Имя не помню, но точно, тот человек, что с Некрасом Булгаковым в Дедилове был. Тех, что самыми первыми со мной еще из Воронежа ехали здесь нет. Вроде бы люди, недавно вошедшие в состав войска от Трубецкого, и рязанцы. В основном вторые.

Оба сотника склонились. Заговорил тот самый, что узнанным мной оказался.

— Прости, государь, Игорь Васильевич. Не казни бойцов наших, коли прогневали тебя. Если сделали мы не так, не по указу твоему, меня казни. Прикажешь, все сделаю. Но… — Он сбился. — Не мог я иначе.

Говорил надрывно, нервничал. Видно было, что переполняют его эмоции. Может, и заплачет сейчас, сорвется — молодой все же, гормоны, эмоции. Не от боли, а от избытка всего, что душу его переполняло. Злость вся, на этих бояр, на Шуйского, на потерю товарища своего близкого оформилась в эту бойню. А людей убивать — дело-то нелегкое. Оно тоже отражается на душе и сердце тяжким грузом.

Понимал этот человек, что сотворил недоброе. Хотя, как корить человека, коли в бою действовал. Врагов бил.

— Помню тебя, сотник. Некрас Булгаков, друг твой? — Я спешиваться не собирался, смотрел на них свысока. Говорил холодно и грозно.

Он уставился на меня взглядом, полным горечи и скорби. Негодующим и полным холодной ярости. Некоей юношеской обиды, что ли, и желания отомстить. Понимал я что случилось. Этот человек подговорил еще одного сотника. Или просто во время боя увлек за собой. И увидев возможность, поняв, что боярские сотни дрогнули повержены, сотворил все это, отомстив за своего товарища.

— Да. — После заминки, опустив глаза, произнес он. — Да, господарь. Росли мы вместе. Оба из рязанских мы. Отцы наши вместе под Молодями боевое крещение приняли. Господарь. Говорили нам, чтобы держались друг друга. — Он вдохнул тяжело, воздух. — А его эти… Я узнал сегодня от брата воеводы нашего…

Ясно все.

— А ты что же? — Я обратился к другому. — Ты чего решил?

— Так битва… — Он пожал плечами. — Эти не устояли, побила их конница наша, ну и…

Понятно. Как говорится — «Все побежали, и я побежал». Судя по всем, даже сговора-то никакого не было. Один решил отомстить, людей сюда повел. Второй поддержать решил, а увидел, как… Так и действовать продолжил в том же ключе.

— Осмотреть всех. Живых найти, перевязать. — Я понимал, что вряд ли кто-то выжил, но шансы все же были. — К пехоте гонца, пускай сюда торопятся, похоронные команды высылают, в лагерь живых несут… Ну и снаряжение… — Я скривился. — Наш законный трофей.

М-да. После такого плотного боя, скорее всего, на ремонт и перековку пойдет почти все. Но за спиной нашей Тула, а там мастеровые может быстро все это сделают. А может, что-то получится и по месту, в обозе починить. Поглядим.

— Со мной что, господарь, коли голову…

— Война. — Выдал я злобно, перебивая его. — У меня каждый человек на счету, к тому же толковые сотники. Не просто же так тебя выдвинули. Да еще и над аркебузирами поставили. Явишься после боя, вечером… Серафима приглашу, говорить будем. А до этого служи. Ну а дальше, поглядим.

Он вскинул на меня удивленный взор. Глаза круглые, ошалелые.

Неужто думал, то я его здесь и сейчас убью? Или запорю, или что?

Вина его не такая, чтобы уж очень сильная. Приказа-то явного не добивать всех этих господ я не давал. Да, в моем времени — это считалось, как военное преступление. Но сейчас, в веке семнадцатом, в Смуту таких понятий не было.

Да, эти люди сдавались в плен, хоть и не все.

Но даже тогда, в исторической перспективе, когда солдаты и офицеры оказывались под давлением всяческих конвенций, порой пробивался наружу праведный гнев. Месть за павших товарищей, за убитых родных и близких. Негласные решения не брать в плен.

Месть — страшное дело, но на войне ее можно часто встретить.

Вот и сейчас я понимал этого человека. Мне не нравилось его решение, но — случилось уже. Последствия разгребать надо и дальше идти. Вот вечером и проработаем.

— Спасибо господарь. — Он склонился к земле, на колени встал, еще ниже нагнулся, добавил, не поднимая взгляда и головы. — Спасибо. Отслужу. Что велишь… Живота не щадя.

— После боя поговорим. Служи. — Я толкнул пятками коня, повернулся к своим.

Лицо Пантелея не выражало вообще ничего, а вот Богдан смотрел на меня с удивлением.

— Идем карету смотреть. — Улыбнулся кривой ухмылкой, повел бойцов за собой.

Отъехали и тут казак мой не выдержал и спросил:

— Господарь, не гневись, человек я простой. — Он говорил как-то недоуменно, напряженно. — Скажи, в чем вина этого… Этого рязанского сотника и того второго? В толк я не возьму.

— Что сам думаешь? — Хмыкнул я, оглядываясь по сторонам и двигаясь к застывшей посреди поля на дороге карете, запряженной четверкой лошадей.

Вокруг бой уже все больше напоминал разгром.

Войска Шуйского сдавались, складывали оружие. Конница, увидев что случилось с лучшей сотней, самыми опытными бойцами, все отчетливее осознавала: смысла биться против нас нет. К тому же, уверен, управления этим флангом никакого уже не было. Старший офицерский состав бежал с самыми близкими. Как это писали в исторических хрониках — с бою отъехал. Средний, да вон он, в лице бояр разит, разгромлен до последнего человека. А младшему гибнуть в отсутствии первых двух — как будто бы и нет никакого смысла и желания.

— Богдан, эти павшие люди, цвет русского царства. — Я скривился, поясняя, почему разозлило меня самоуправство рейтар и их сотников. — Мало того что мы их побили, так и сдающихся в плен… Убивали. Мы что же, разбойники какие?

— Да нет, господарь. — Богдан насупил лоб, явно пытаясь понять. — Но война же. А на войне убивают. Они бы нас не пощадили. Плен, не плен. Тебя точно посекли бы саблей. Или того лучше в плен, а потом на дыбу, а потом еще четвертовать или чего такого. Говорят, с Иваном Исаевичем такое сотворили.

— Говорят. — Кивнул я. — Но, не хочу я таким же быть, как Шуйские и прочие эти царьки. Раз сдался человек, судить его надо.

— Надобно, только… Смута же. — Он ощерился. — Спасибо господарь, за науку. Кажись, понял я. Лучше схватить и допросить, чем голову с плеч.

Не совсем так, конечно, но смысла объяснять лихому казаку более глубоко мне не хотелось.

— Верно все. — Ответил хмуро.

Наконец-то мы добрались до кареты. Людей не было, все разбежались. Лошади стояли, поглядывали по сторонам, пофыркивали. Не нравился им шум боя, что стоял окрест. Хоть и пришло сражение уже в финальную фазу — по факту прием сдающихся в плен, запах пороха, дым, редкие хлопки выстрелов и крики волновали животных.

— Давай, Богдан, посмотри, есть там чего. — Приказал я.

Поначалу думал сам, но мало ли что там. Вряд ли ловушка. Гранат с чеками не изобрели еще. А иной механизм подрыва — это время, да и сложно и приметно. Либо повозка уже взлетела бы на воздух пока мы удирали от бояр, а потом возвращались, либо не подорвется никогда. Ну а сидеть там с пистолем и ждать меня, открывающего дверцу, стрелять, потом пытаться удрать и выжить. Сомнительный план. Верная смерть. Такие фанатики вряд ли найдутся.

Но, лучше проверить.

Казак спрыгнул с лошади, подбежал, привстал на подножку, глянул в оконце, присвистнул. Лицо его стало по-настоящему удивленным.

— Господарь, тут… Э… — Он почесал голову сбоку, уставился на меня. — Труп тут. Какой-то богатый, благородный.

— Открывай. — Я не очень понимал как так и кто там лежит.

Карета выглядела нетронутой. Может быть, проносящаяся мимо бронная конница как-то умудрилась к этому руку приложить. Но сомнительно вроде все они двигались в одном направлении, никто не останавливался

Дверца скрипнула, и моим глазам предстал сидящий на достаточно мягкой лавке внутри человек. Он привалился к стене кареты. Рука была ранена, но некоторое время назад, потому что покоилась и была зафиксирована дощечками.

Но, это было только начало.

В грудь, в районе сердца, был вогнан красивый кривой кинжал — бебут. Очень напоминающий тот, что висел на моем поясе.

Моя полусотня замерла у кареты, осматривалась.

Да, мы находились на поле боя, но нам по факту уже ничего не угрожало. Наемники вели себя пассивно, а войско Шуйского, понимая что проиграло в момент отступления немцев, сдавалось на милость победителя. Сотни, я видел это, приподнявшись на стременах, складывали оружие и прекращали сопротивление. Можно осмотреть, что здесь случилось и как так вышло, что этот человек… Кстати, кто он? Мертв и сидит здесь в карете.

Спешился, подошел к Богдану.

Тот отступил в сторону, давая возможность осмотреть содержимое.

В карете кроме трупа никого примечательного не было. Крови много. Убранство слегка измазано, пол залит, подушки пропитались. Следы борьбы? Сложно сказать, но на мой взгляд они имелись. Оторваны две пуговицы на дорогущем кафтане. Я не спец в тканях, но это вроде как парча, расшитая чуть ли не золотыми нитками. Понять сложно, портному бы на экспертизу такое, он точно бы сказал. Шапка одета ровно, сидит — будто спит. Но позу же можно придать уже по факту убийства, а вот отсутствие пуговиц — улика.

Пуговиц не нашел, возможно, убили не здесь. Внесли, усадили. Но могли и утащить. Они же золотые. Хотя… А чего другие не срезали?

Поморщился, обдумывал.

Глаза закрыты.

Лицо… Искаженное. Но это не признак боя перед смертью. И от спазмов бывает и от инсульта особенно перекашивает. А тут тебе нож в сердце — еще как покорежит от боли.

Коснулся артерии на шее — точно труп. Тело уже достаточно холодное, но не ледяное. Убили его не пять минут назад и не мои — это точно. Может полчаса или около того, возможно даже час. Хотя посчитать сложно, конечно. Я не судмедэксперт, так кое-что примерно понимаю. Окоченения нет, значит, не больше двух часов.

Кто это?

Если так задуматься и прикинуть по одежде — человек очень знатный и богатый. Шуйский? Дмитрий? Зачем его грохнули? Или переодели кого-то, чтобы мне предъявить, тоже зачем? Подмена вскроется быстро.

— Богдан, думаю, брата царика Василия в лицо ты не знаешь. — Проговорил я, продолжая осматривать тело и карету внутри.

— Господарь, казак я, откуда.

Но у меня точно есть люди, которые его видели.

— Трубецкой, пошли за ним. Он, думаю, опознает этого.

— Думаешь он, господарь? — В голосе я услышал некоторые радостные нотки.

— Черт знает, но похоже. Больно богат и рука.

Богдан отошел, выдал приказ одному из рейтар, и тот понесся к полкам старого строя в надежде быстро найти полковника — князя.

Пуговицы… Аккуратно расстегнул кафтан, под ним был еще один. Все пропитано кровью, хлюпает, липнет. Надо глянуть, что с рукой. Захарий говорил, рана есть, рязанцем нанесенная. Всмотрелся. На лице и ухе следы опалин на коже, борода чуть криво пострижена. Видимо, удалили часть сожженных волос.

Вроде все сходится.

Шуйский. А смысл?

Задумался, сев напротив. Из идей было в голове лишь то, чтобы не достался мне столь ценный пленник. Но как-то жестко. Почему не увести, не спасти. Верные люди же за ним есть, его дети боярские, холопы служилые и прочие. Он же брат царя — целый двор при нем должен быть. Заговор? Люди Мстиславского провернули, чтобы что? Подставить меня, указать на то, что это я в злобе своей в карете завалил их воеводу. Глупо как-то.

Хотя…

Если как раз спровоцировать атаку бояр, негодование, ярость. Так он мертв же уже. Убийство произошло без моего участия. Ну как такое можно сымитировать? Я же не кинусь в карету с кинжалом. Или видеть это будет человек пять — семь, которые и будут орать, призывая к праведному мщению.

Свидетели. Сговорившиеся сказать не то что видят.

Но как-то уж очень просто. Больше похоже на отвлекающий маневр.

В целом, если подумать — Дмитрий Шуйский партии Мстиславских не нужен. Если Василия смещают, стригут в монастырь и если он все же как-то признается еще кем-то царем, то как раз Дмитрий имеет некие права на престол. Да, брат его шатко сидит, а он еще более шатко сидеть будет, но это все же кое-что.

Либо — так осточертел он своим подчиненным, что в минуту разгрома его прирезали?

Сомнительно. Охрана-то у него была. Или это второе покушение, как те рязанцы — отец Некраса Булгакова и его люди.

Плевать. В целом — факт есть факт. С ними надо работать. Что имею? У меня здесь труп какого-то богатого боярина. Нож вогнан хорошо, следы борьбы присутствуют, но не то чтобы сильные. Бил, видимо, человек доверенный. Убийство. Скорее всего, в Москве меня в этом обвинят. Кто поверит? Да все. Шуйский ли это? Установим минут через пять — десять. Даже если Трубецкой его не знает, есть еще Романов и Ляпуновы. Да в целом можно кого-то из пленных взять, привлечь к опознанию, допросить. Они же своего воеводу знают, видели, как-никак.

Выиграла от этого партия Мстиславских?

Скорее да, чем нет. Слухи о моей кровожадности вырастут. Но, они и так могли расти, если их правильно раздувать. А убил я сам Дмитрия или нет — здесь одни говорят да, другие нет. Мало ли в Смуту бояре друг друга резали. В войске это разлад точно добавило в момент разгрома, а еще убран политический оппонент. Небольшая, но фигура на доске.

В моем войске? Да всем плевать.

Среди сдающихся в плен сотен бывшего, совсем недавно единым, московского воинства?

Думаю, по ним больше ударит тот факт, что боярские полторы сотни побиты. Кстати, вспомнилось мне, что вроде бы речь шла о двух, почему их меньше? Кто-то ушел. Уверен — это как раз и есть люди Мстиславских. Рисковать жизнью за власть Василия им смысла нет. Сотворили заговор и были таковы.

Пока я раздумывал, подъехал Трубецкой с сопровождением.

Выбрался я из кареты, уставился на него.

— Звал, господарь? — Конь под ним был разгоряченный боем. Завидев меня, он мигом спешился, как и его люди. Голову склонил в приветствии, а бойцы поклонились низко.

— Да тут вот, человек. Скажи, кто, князь?

Он нахмурил брови, глянул через плечо в карету, перекрестился.

— Брат это…– Сглотнул. — Дмитрий Шуйский, царство небесное и вечный покой.

Смотрел на меня с нарастающим страхом и удивлением.

— Думаешь я его? Сам? — Криво усмехнулся, отвечая холодным пронзительным взглядом.

Трубецкой дернулся, чуть отпрянул.

— Господарь, коли так надо было, я же…

— Он уже был такой, когда мы сюда подъехали. — Проговорил, спокойно смотря в глаза. — Холодный уже. Коли мне не веришь, сам глянь.

Князь занервничал, поклонился еще раз. Он не мог показать своего недоверия словам моим. Не в это время, не в Смуту.

— Господарь, слово твое, закон для меня. — Поклонился.

— Как думаешь, кому в войске московском это выгодно было, зачем его было убивать? — Спросил напрямую. — Причем так… странно так. Ты же видел всю эту игру странную? Процессию боярскую.

Он кивнул быстро. Видно было, что Трубецкой пытался смириться с тем, что князя, высокопоставленного человека, благородного, да что там, брата того, кто на троне сидит, вот так как борова закололи. Прямо в сердце забили в его же собственной карете. Если уж такого человека не пощадили, то всех подобная участь ждать может.

Если так князей резать будут, куда Смута землю русскую приведет? Именно это я сейчас читал в его глазах.

— Видел господарь, не понял ничего. Вроде встречать они тебя выехали, но как-то без почета особого. И карета эта… — Он плечами пожал. — Люди, достойные, на конях ездят… Но Захарий Петрович помню обмолвился, что ранен Дмитрий. Может не в силах был в седло влезть.

Вновь посмотрел через плечо, добавил.

— Но, вроде бы рука, не нога и не живот. Отчего не на коне.

Оттого что мертвый уже был.

— Да, так и есть, странно все это и не ясно. — Проговорил я. — И карета, и встреча, и труп.

Трубецкой сделал шаг, воззрился на замершее тело, посмотрел пристально, а я стоя сбоку, продолжил:

— Вроде как, если люди говорить хотят, достойные, то в шатре это происходит, а не в карете и не в окружении полутора сотен отборной боярской конницы. — Я смотрел на него пристально.

Тот отпрянул от изучения погибшего, перекрестился еще раз.

— Царство небесное. Хоть и враг, но князь же. Из рода славного, древнего. Храни господь душу его.

Видел в глазах Трубецкого страх.

То, что случилось с той самой отборной ратью, его тоже привело в легкий шок. Да, война, но привыкли князья и бояре, что их то только случайно задеть может. Пуля дура, стрела глупая или с коня слететь да шею свернуть. Такой пленник, как Трубецкой — это же денег сколько за выкуп получить можно? Лучше пленить. Только вот Смута показывала, что для некоторых титул и потенциал получения золота не играл какой-то роли. Как выкуп просить, у кого требовать? Да тебя же за пленение и прибить могут. Ведь не один человек выручать благородного и родовитого придет, а приличный такой отряд. Бейся с ними.

А так — враг. Значит, и убить тебя можно, да поживиться тем, что есть у тебя. Время рыцарского благородства, если такое когда-то у нас на Руси и было, в Смуту на нет сошло. Озверел народ совершенно.

— Ну так что думаешь, Дмитрий Тимофеевич?

— Все так, господарь, как ты говоришь. — Он взглянул на меня, глаза отвел, рассуждать принялся. Бойцы за спиной с ноги на ногу переминались. — Чудно все это. Бояре встречать выехали оружно, без флагов белых. Голову не склонили. Тебя, как победителя, не чествовали. Позвали, к карете какой-то пригласили. Может… — Он замялся.

— Может? — Повторил я за ним

— Думали они, что ты казак простой и увидев, как сам цвет боярский пред тобой становится, к ним с миром-то сам и пойдешь?

— Глупо.

— Так-то оно так, только… — Он плечами пожал. — Будь ты иным человеком, кто знает как повернулось бы. Вот ты, Богдан. — Князь резко обратился к казаку. — Как думаешь, если перед тобой или перед отцом твоим Филатом после боя, где верх твой стал, бояре сотней встали и пригласили бы говорить с воеводой. Что, пошел бы?

— Я? — Казак мой скривился, затылок почесал. — Не знаю, князь. Ну раз сами бояре, да воевода, да тем более брат царя, да слово свое положил и позвал… Пошел бы. Да и отец пошел бы. Раз говорить зовут.

М-да… Получается они думали, что я могу купиться на такую глупость. Ждал я от заговорщиков большего.

— Ладно, Дмитрий Тимофеевич, скажи, а смерть Дмитрия Шуйского кому полезна? Что думаешь?

— Ну… — Он задумался на миг. — Думаю, в войске его не любят. Живой или мертвый, после этой битвы единицам только важно. Самым близким людям его. И думаю… Мертвы они все. Или сбежали.

Я кивнул, слушал дальше.

— Наемникам? Думаю, тоже не до него будет. Он гарант… — Лицо Трубецкого округлилось.

— Ага, думаю казну армейскую мы не найдем. — Криво улыбнулся я. — Торопиться не стоит. Мертв Дмитрий уже некоторое время, заговорщики ушли и увезли основное серебро. Сколько смогли на конях. Телеги уверен не трогали, им быстро двигаться нужно.

Опыт перевозки монет я уже видел. Артемий Шеншин как раз так вез деньги татарам. Конно, более-менее неприметно и достаточно быстро.

На лице князя я увидел удивление, а он тем временем продолжил.

— Из того, что я на наших советах слышал и сам знаю… Мыслю… Только Мстиславским и тем, кто подле них это полезно. Василия сейчас заговором сместят, скинут с трона. Людей подле него нет. Брат, что войском правил, мертв. Думаю…

Он погладил бороду.

— Думаю, убили его заговорщики, когда поняли, что войску конец. Умчались, не дожидаясь итога сражения, разгромишь ты его или нет. — Он глаза поднял, взглянул на меня явно с итоговым решением. — Как наемники отступать начали, господарь, думаю так все и случилось.

Понятно. Во мнении мы сошлись.

— Вот и я также думаю, князь. Решили они все войско совсем развалить, сделали дело и удрали. Ну а оставшиеся… А что им делать-то было? Вот и выдумали такой какой-то странный ход. Меня заманить решили. Времени на подготовку почти не было. И…

Договаривать не стал.

— Допросить бы кого. — Трубецкой нахмурился. — Только…

— Да, бояр-то побили всех. Но, может, кого живым изловим. Поглядим, допросим.

Князь кивнул.

С ситуацией вроде разобрались. Я отпустил его, сам начал осматриваться.

Отъехали мы с полусотней на небольшой холм, Пантелей знамя выше поднял, чтобы ясно было где моя ставка. Туда сразу же гонцы потянулись. Переговоры с остатками разбитого войска подходили к концу. Все понимали, придется договариваться и вряд ли удастся выбить из меня какие-то преференции крупные.

Я победитель!

Смотрел окрест, привстав на стременах, и понимал. Действительно — бой выигран. Удалось мне малой кровью достичь того, что и желал. Сейчас большая часть бойцов ко мне вольется, наемники тоже перенаймутся и двинемся мы к Москве. А может быть, даже частично как-то разделимся и удастся усилить западный рубеж, где Жолкевский тоже торопится и своими хоругвями стремится пробиться к столице. Ему в этом всячески помогают люди Мстиславского. А мешает кто? Некоторые московские силы, выставленные в заслон.

Есть ли предатели и заговорщики в западных частях, уверен — да.

Надеюсь мои письма, которые отправлены воеводам, сыграют свою роль. Предостерегут от больших потерь и беды. И надежда есть, что от Марины Мнишек бумаги ослабят лагерь Сигизмунда и заставят части сил, что сражались за Матвея Веревкина, прийти ко мне говорить.

А я уж с ними поговорю, так поговорю.

Примчался вестовой от Григория, моего незаменимого снабженца. Ему удалось договориться, хоть и предварительно, с немцами. Большинством голосов было принято, что все мы, совместным воинством идем к Москве. Это железно. Нам по пути, в этом мы союзники, а не враги.

Дальше уже варианты.

Дальше шла торговля о ценах найма.

Судя по докладу, мой каптенармус давил на то, что здесь в бескрайних русских просторах эти оружные немцы никому не нужны. Искать нового нанимателя, а кого? Грабить и убивать население мы им не позволим. Поэтому предлагаем не так чтобы много, но вполне приемлемо. К тому же пока что военных действий не предвидится.

Наемникам обычно платится не только за службу, но и за бой.

А до Москвы дойдем, там уже и решим. Возможно, что кремль Московский, да и саму столицу придется осаждать или штурмовать. Вот тогда и будем говорить о деньгах. Но, был приличный шанс, что враг то у нас, как заверял их Григорий один — ляхи. Это устраивало даже шведов. Но, те требовали вернуть им тело или живого генерала Делагарди. Тоже некоторый камень преткновения, о котором вестовой спрашивал. Можем или нет и в каком виде.

Вестовой от лица Григория спрашивал, что с этим человеком.

— Делагарди мой законный пленник. — Проговорил я холодно. — Шведская корона, думаю, будет готова заплатить за него некоторую сумму, которую мы с их представителями также обсудим.

Посыльный поклонился, собрался было уезжать, но я тут же добавил ему.

— Передай Григорию еще два момента. Первый. Поручаю ему разобраться с захваченным обозом. Это после переговоров самое важное. Он в этом мастер. Людей пускай берет сколько нужно. Второе, пускай скажет немцам, что всех их раненых мы можем разместить у нас в лагере при условии нашей охраны и наших правил. Они могут послать туда людей посмотреть, если сомневаются в качестве наших возможностей.

Вестовой поклонился, взлетел в седло, умчался.

Сам я тоже собирался заняться обозом. Мне было интересно, что же там с деньгами и прочим снаряжением. Что заговорщики успели похитить. И, если так подумать — стоит отправить какой-то совместный контингент к тому лагерю, что остался с ранеными и артиллерией на берегах реки Лопасня.

Своих, чтобы контролировали процесс. Сдавшихся из Московского воинства, чтобы те удостоверили процесс перехода сил под мое управление. А еще — присяга от всех нужна. Ее принять и самому им выдать, дело важнейшее. Это то, что сформирует, хоть и не такую стойкую, как у старых моих частей, но все же уверенность во мне и нашей идее. Ради чего мы идем в столицу.

Не просто так все, а Земский Собор собирать.

Следом добрался до меня гонец от французов. С ними было все примерно так же, как с немцами. Франсуа передал, что после переговоров они оставили пока себе Луи де Роуэн полковником. Его поступок был сочтен проявлением рыцарской чести и достоинства. Дуэль, поскольку свидетелем ее был их соотечественник, как раз мой де Рекмонт, делом благородным и достойным. Обещания служить мне лично рассматривались как некий обет.

Также целью конной рейтарской тысячи ставилось вернуться в Москву. Находиться где-то посреди бескрайней России им совершенно не нравилось.

Ну а там уже станет ясно, ради чего им воевать и за сколько.

Когда тысяча будет в столице, там уже будет более полноценно выбран новый генерал. Будет уже более понятно, влияет ли обет Роуэна на их службы или нет. Вопрос перенайма они вполне рассматривали, и тогда мои взаимоотношения с их полковником всех их вполне устраивали. А какой еще вариант для них был? Просто уйти на север?

А кто же их — конную тысячу отпустит? Это же сила. А если без присмотра действовать будут, то от наемников до разбойников один шаг.

Что важно. Часть капитанов предлагали кандидатуру моего француза, но… Он отказался, опять же до Москвы, сославшись на наличие у него своих обязательств передо мной.

Сложно с этими иностранцами, ой как сложно. Менталитет отличается, чудят что-то свое.

От Ляпуновых также примчался человек, доложил, что Воротынский Иван Михайлович, с Ляпуновыми и патриархом Романовым говорил. Да, именно так гонец назвал бывшего воровского батюшку. Видимо, в войске его так и продолжали считать. Хотя он сам отказался от этого сана. Все же на Руси один только патриарх может быть. И это был Гермоген, человек лет преклонных, но вполне живой и здравствующий.

Князь же изъявил желание говорить со мной.

Дел невпроворот, но надо как-то все это решать. Все, что после битвы намечено делать.

Битва выиграна, теперь время пожинать ее плоды.

Все это поверженное воинство, как ни странно это звучит, мне сейчас предстоит интегрировать в свое. Знавала ли такое история? Чтобы после победы большая часть поверженных переходила под знамена победителей. Риск большой. Эти люди нестойкие, не очень понимают, за что и за кого вообще сражаются, к чему все это.

Кто-то из них до сих пор поддерживает в душе царя Шуйского. Насколько? Сложно сказать, но все же этот человек, для них, сидит в Москве на троне.

Вряд ли многие даже догадываются о заговоре и грядущем в ближайшие дни перевороте.

Ко мне ото всех приезжали гонцы. Докладывали о ситуации. Кто-то в общих чертах, кто-то подробно. Я раздавал указания.

Чем дальше все это шло, тем больше я понимал, что через пару часов, когда время к ужину двинется, а может прямо сейчас, ведь уже обед, нужно собрать весь этот генералитет у себя и отпраздновать победу, а также говорить и знакомиться с новыми, влившимися ко мне людьми.

Правда, пока что такой только один из нововлившихся мне знаком — Воротынский. А остальные кто? Неясно пока, кого ждать от того фланга, которым руководил Шуйский и где стояли уничтоженные в порыве мщения боярские сотни. Трубецкой сейчас проводил с ними переговоры по моему приказу. Как-то пытался наладить управление, но по его докладам все было плохо. Очень. Голова воинства действительно была срублена под корень. Шуйский и его самые близкие люди пали от рук заговорщиков или бежали. От немцев — Делагарди у меня в плену, но он ранен. А от французов — Луи де Роуэн, но насколько он лицо уже со мной связанное некоторыми клятвами и обещаниями.

Потер виски, сосредоточился.

Распорядился, гонца отправил, чтобы в Серпухове готовили вечерний прием. Нужно найти там моего Ваньку, ведь я как раз его на хозяйстве-то и оставил при Марине Мнишек. Вот на его плечи пускай и ложится организация вечернего пиршества. Без излишеств, без массового празднования. Дел-то еще много, рано победу окончательную праздновать и триумфом упираться.

Работать надо.

Ну а я, вместе с остатками самой лучшей отборной сотни и двумя своими телохранителями двинулся к обозу. Прямо по дороге. Там нужно разузнать, как действовали заговорщики и какой урон нанесли.

Дал пяток коню и двинулся на север по дороге к лесу.

Пантелей высоко держал знамя, показывая где господарь и куда слать вестовых, если вопросы какие-то имеются и важные сведения. Отряды разъезжались, кто-то из моих отступал в лагерь. Кто-то сопровождал побежденные части к их обозу. Им тоже нужно как-то становиться лагерем. Но видимо, лучше на сегодня отдельным. Пехоте Серафима и прочим сопровождающим ее бойцам я приказал отступать к редутам. Но пока что полного отбоя не было. Не завершены еще формальные переговоры, присяга не дана.

А значит — ухо надо востро держать, мало ли что.

Подлетел гонец, взмыленный, взъерошенный какой-то.

— Господарь! Господарь Игорь Васильевич, нашли мы. Нашли! — Он слетел с коня, чуть ли не кубарем, так торопился.

— Чего нашли? — Не очень понял, о чем этот человек говорит.

— Место нашли, там тела боярские. Следы кареты и лошадей.

— Веди. — Холодно ответил я.

Глянем, что же там.

Промчались мы на опушку мимо отрядов служилых людей, пребывающих в недоумении, движущихся неспешно к обозам. Их сопровождали мои бойцы, завидев меня, кланялись. Кое-кто из сдавшихся на милость победителей был ранен, кому-то помогали, были даже те, кто шел пешком, видимо, коней под ними побили стрелами. Но в целом то, что осталось от войска Шуйского, выглядело достаточно массивно. Людей много, снаряжены и вооружены вполне нормально.

Проблема одна — они пока не знают, за что воевать и почему я, а не кто-то иной, смогу повести их в бой. Как довериться тому, с кем еще вчера были врагами?

Я же одолел их, значит враг. Но раз не казню, выходит… Глупец или благолепный и возвышенный человек. Здесь, как посмотреть. Мне виделась своя цель, а вот что у них на уме — пока не ясно.

До вечера, до сборов всех важных людей в моем шатре, нужно принять у них всех присягу. Затягивать с этим никак нельзя. Сразу после осмотра места убийства и короткого разговора с Григорием, именно этим займусь. Тут без меня никак. Только личным примером, личным присутствием, своими словами.

Гонец сопроводил меня к месту.

Поле подходило к лесу и почти сразу, буквально метров тридцать от опушки вглубь, начиналась малопроходимая чаща. Перед первыми деревьями — елями, исполинами и подлеском, трава была вытоптана большим числом коней. Стояли здесь какие-то сотни, кто именно и сколько, да как поймешь-то. Здесь весь фланг войск Шуйского располагался, а кто конкретно, только если через допросы узнавать.

Спешился я, двинулся вперед.

Несколько человек со мной. Пантелею приказал остаться, чтобы знамя держал на виду, на опушке, для приема вестовых и их координации, а Богдана с собой взял.

Встречал меня сам Трубецкой. Выглядел он все также сосредоточенно, напряженно, если не сказать зло и раздраженно. Произошедшее явно ему не нравилось. Хотя вроде бы, казалось — ну врага же убили, ан нет, вельможа пал, и это повод беспокоиться. Еще здесь было порядка сотни бойцов и их лошадей — оставленных под наблюдением чуть в стороне. Видимо, его личная сотня, люди доверенные и близкие. Они осуществляли охрану периметра, поглядывали по сторонам. Несколько осматривали деревья, следы. Голоса слышались из чащи, там тоже кто-то был, искали что-то или кого-то.

— Господарь, прошу. — Махнул мне князь.

Я двинулся вслед за ним, спросил:

— Что скажешь, Дмитрий Тимофеевич? Что здесь?

— Ну, сам часть увидишь, господарь. Лучше как-то, чтобы сам ты осмыслил, вдруг не то скажу. — Недовольство и злость слышались в голосе. — А так как я понимаю… Все подтвердилось. Заговор. Убийство ближнего окружения Шуйского и его самого. Несколько десятков человек… — Он махнул головой. — Свои же, кому эти люди доверяли.

— Свидетели есть?

— Сложно сказать. — Он пожал плечами.

— Это как? — Глянул на него с удивлением.

— Да вроде видели, слышали, но что да как толком объяснить не могут. — Он скривился. — Я уже расспрашивал, сам попробуй.

— М-да.

Ну да ничего, если кто-то все происходящее видел, поговорим.

Князь провел меня чуть дальше, показал место, где было явно обустроенное место под карету. На земле следы от колес глубокие и натоптано рядом ну прямо сильно. Пятна кровавые, много. Также тут вокруг был раскинут небольшой походный лагерь. Пара телег разгруженных. Кострище разворочено, котлы раскиданы, несколько шатров завалены, кухонная утварь валяется под ногами, кровь, тряпки какие-то и даже меха.

Налицо следы погрома и грабежа.

Или сделан вид, что грабили. Может быть, взяли что-то конкретное, а остальное раскидали, чтобы не понять, а что пропало-то. Скорее всего, переписка пропала.

Посреди этого всего бедлама сидели четверо связанных по рукам и ногам человек. Один более или менее благородно выглядевший, но чумазый как черт. В кольчуге, из которой просто сочилась грязюка, мокрый, молодой, вихрастый, явно воин из детей боярских. Остальные — слуги, холопы запуганные, напряженные и косящиеся по сторонам в надежде куда-то удрать, скрыться с глаз. Уверен, переживают, что в лес не драпанули с концами, прихватив что-то ценное. Тут отсиживались, где их и схватили.

Из самого бурелома, из чащи выходили и удалялись обратно несколько служилых людей. Там шла какая-то работа. Что за дело, ввиду плотности растительности понять никак было невозможно.

Под разлапистыми ветвями елей лежало несколько трупов, грязные, чумазые, окровавленные.

— Там дальше, болото. Господарь. — Развеял мои сомнения Трубецкой. — Не так чтобы прямо сразу топь, нет. — Князь поморщился. — Но следы скрыть пытались. Там-то мы трупы и нашли. Вот достаем кого можем. Поглядеть хотим, может, знаю я кого. Все же среди московских бояр и детей боярских я на своем веку многих повидал. Может, если отца, скажем, видел-то и сына признаю. Взглянуть хочу.

— А эти что? — Спросил я, глядя на пленных.

— Так, для допроса подготовили. Те самые, про кого говорил. — Трубецкой покачал головой, показывая, что не особо толково с ними пообщался до этого. — Слуги и вот этот. Говорит, что Прозоровский, Семён Васильевич, человек боярский. Род его известный, но самого не признаю. Молодой больно. По делам не пересекались. Рында говорит, Шуйского.

Я кивнул. Ого, рында, это выходит телохранитель царя и его самых близких людей. Лицо особо доверенное.

Подошел. Навис над ними четырьмя, вгляделся.

Трое просто в ужас пришли при виде моем. Раз сам князь мне кланяется, а они это точно видели, и отчитывается как перед главным, то кто я? Самозванец — тот, что царем себя именует. А против кого они шли воевать? Дмитрий, что сын Ивана Великого, вроде, как и какой-то Игорь Васильевич. Что далеко в Поле обретается с казаками.

А значит, пред ними сам царь! Дмитрию Ивановичу, самому Рюрику потомок.

Задергались они примерно так размышляя. А я глянул на них, лицо злобное сделал, усмехнулся невесело.

— Ну что скажете, православные? — Ощерился по-волчьи. Мне от них правда нужна была. Понять хотел, кто устроил все это. Просто бежали люди и решили прихватить с собой что-то ценное или…

Да, скорее всего, второе. Заговор тех, кто за Мстиславского были и как поняли, что моя берет, а войску конец еще и в самое сердце его ударили.

Служилый человек голову неуверенно поднял. Под глазами у него расплывались здоровенные синяки. Нос превратился в приличную такую кровавую кашу. Глаза смотрели осоловело, налицо сотрясение мозга и болевой шок.

Кто-то хорошенько ему приложил прямо четко в переносицу.

М-да. Парню жестким ударом сломали нос, и он как-то сейчас пытается прийти в себя. Но из всех них он выглядел наиболее сведущим в ситуации. Все же служилый, целая рында! Со слуг-то спрос малый. Они особо же не понимают ничего. Скажут — сидели, возились, готовили. И здесь поубивали всех.

Черт!

— Ты, Семен? Прозоровский?

Парень неуверенно кивнул, прогудел в нос.

— Да, я это. Так зовут меня. — Сморщился. — Князь я.

— Что произошло? — Пропустил я титул, плевать мне на него было с высокой башни.

— Та… Я…– Он смотрел на меня, на сопровождающего меня князя, мялся.

Видно было, что чувствует свой проступок, за который и убить могут. Все же раз телохранитель, а Шуйского не уберег — вопрос, а хорошо ли ты работал, молодой человек.

— Говорит, в охранении стоял, следил за слугами, а здесь шум-гам. — Начал Трубецкой пересказывать вытянутое из парня. — Какие-то люди к воеводе явились. Рязанцы вроде. Но дело-то его иное, за готовкой следить и слуг погонять. А тут крики, вроде даже сталь зазвенела, он сюда бежать от кухни, а навстречу ему… — Князь ухмыльнулся. — Бревно.

— Бревно? — Я поднял бровь в удивлении.

— Оно самое. — Прогундосил благородный пленник. — Как даст мне… Я и с ног. Сам не понял ничего.

Он хлюпнул носом. Кровь уже давно не шла, но соплей, слез и прочего в поломанном носу было дай бог. Любое движение отдавалось болью. Но повезло, попади бревно в горло или лоб — мог бы и окочуриться от такого.

Бревно, удумал тоже, наверное древком копья получил.

— А к воеводе кто приезжал? — Решил я переспросить. А то может показания резко начнут меняться.

— Рязанцы. Они же черти, еще вера… Точно вчера, с Ляпуновым этим… С Захарием. — Он опять шмыгнул. Говорил Его Высочество, что верить им нельзя. Предадут. Ну а этот с ними, Салтыков… Кривым его еще кличут. — Парень сморщился, застонал, видимо, боль давала о себе знать. Засопел, закашлялся, продолжил еще более отвратительным голосом. — Салтыков с людьми это были, точно.

— А что потом?

— Так это. Лежу на земле, сыро, грязно, мокро, чавкает все. Пытаюсь встать. В себя пришел, подниматься начал, тут люди. Рядом. Орут что-то, кричат. — Со свистом втянул воздух носом. Закашлялся. — Иду к ним. Качает. Голова… Пару полковников я признал. Они, стало быть, в повозку-то смотрят и говорят такими… — Он вновь хлюпнул, заворчал. — Если бы руки не связаны были, господарь, перекрестился бы я. Ей-богу, Христом богом клянусь. Перекрестился бы.

— Чего говорят-то? И ты чего?

— А я к ним. Но здесь смотрю, а на поляне кроме кареты-то и нет особо никого. Замер значит, думаю… А оно… Гляжу из-за деревьев. Только несколько детей боярских, мне не ведомых. Стоят, поносят свет божий на чем есть. Злые. Думал, черти самые из царства пекельного. Крепко ругались. Ну и…

— И?

— Не помню дальше. — Он вновь закачался. — Их то много, а я один.

— Оглушили его. — Простонал один из слуг. — Оглушили со спины, сам я видел.

Чего не убили? Врешь, скорее всего. Спрятался этот сын боярский не полез. С носом разбитым и сотрясением отсидеться надо, в себя прийти.

— А ты, стало быть, видел? — Я тут же переключился на разговорившегося.

Тем временем подчиненные Трубецкого вытаскивали на свет божий из чащи и болотины все новых поверженных людей. Выглядели они примерно так же, как этот Прозоровский. Чумазые. Признали его мертвым, туда, в болото швырнули заговорщики с остальными, а он жив оказался, выбрался. Но ввиду отбитой головы не очень понимал откуда и куда.

Пока что трупов я насчитал человек пятнадцать в очень хороших, но невероятно грязных бронях. Все разные, но объединяло их одно — богатство, видимое даже через облепившую доспех грязюку.

Слуга смотрел на меня широкими глазами, соображал видимо, и через секунду прорвало его.

— Я да, я все, что надо. — Закивал он, видимо, самый смышленый или самый свободолюбивый.

— И что видел?

— Мы с парнями, мы же это… — Он толкнул сидящего справа. — Это повар наш, походный. Не тот, что в Москве пиры закатывает царю, нет. Так просто, походный. Еще цирюльник, ну а я так, на побегушках. Один из тех, кто за бытом Димитрия, брата государева, следить поставлен. Постирать значит, шатер поставить, собрать… Так-то мы все, нас-то здесь не я один. — Осмотрелся, явно кого-то ища.

Зря ты смотришь, либо разбежались они, либо вместе с благородными в болоте пиявок кормят или червей? Тут как кому повезет больше.

— Главный, значит? — Смотрел на него пристально.

— Ну… — Смешался он. — Есть маленько. Я же это, не войсками командую. Простой я, к Дмитрию, значит, приставлен был. Холоп его.

Чем-то он мне все больше Ваньку напоминал. Тоже такой малый с хитрецой.

— Ага, и что?

— Так, смотрю люди подходят, а у нас же не готово ничего. Шатры же ставить, дело не быстрое, мы их только-только, а тут уже и обед… Война войной, а обед он…

— По расписанию. — Холодно завершил я пословицу, смотрел на него, а он на меня. Глазищами широко раскрытыми хлопал.

Интересно, а с чего он втирает, что шатры, дело сложное. Вот какие палатки я за свою долгую прошлую жизнь не ставил, но даже, то, что изготавливалось из брезента для Советской армии вполне быстро устанавливалось и комфортно в эксплуатации. Вряд ли здесь какие-то более навороченные технологии применялись. Что-то темнит. Почему медлил?

— Ну так что? Что еще видел.

— Да, больше слышал. Мы же тут при костре. Да на жаровнях еще. — Он толкнул крепкого мужика, который и был, как оказалось, ответственным за приготовление свежемолотого хлеба для выпечки, а также дичи и прочего. Повар походный в общем. — Ты чего молчишь. А?

— Да чего говорить-то. — Тот загудел как-то неловко. — Мы готовили, а тут шум, ор, крики. Ужас какой-то. Люди режут друг друга.

— Ужас что. — Перебил его тут же этот первый, болтливый. — Режут без устали. Ножами тыкают. В спины, в бока, ну и…

— Удрал?

— Да. — Он кивнул. — Удрали.

— А вернулись чего? — Я смотрел на него холодно.

— Так это…

Не верилось мне в то, что слуги настолько верны Дмитрию Шуйскому, что по своей воле, просто так вот взяли и вернулись. Что-то искали они здесь.

— Чего искали? — Смотрел ему прямо в глаза.

Он икнул, ошалело хлопнул глазами.

— Так мы это, мы же… Обед.

— Какой обед? Ты мне зубы не заговаривай. — Повернулся к Трубецкому. — Их как и когда схватили.

Он хмыкнул, ответил быстро.

— Да, когда сюда вошли, приметили, рыскали тут, удрать хотели.

— Да мы же…

Я сел на корточки подле этого болтливого, достал бебут, показал ему, спросил.

— Видишь?

Он сглотнул, посмотрел на лезвие, на меня.

— Не нашли мы. Не казни, отец, господарь, воевода. Не губи нас. Мы же холопы простые, позарились, но не нашли… Не казни.

— Что? Вы? Искали?

— Ларец! Был у Дмитрия ларец, а там его перстни, жемчуг видел я. Да все что угодно. Но мы-то нет, мы не воры. Он же мертв, господарь. — Человек уже ревел, стенал по-настоящему громко. — Не губи, не брали мы его.

— А кто?

— Так, эти, кто пришли. Первые, или вторые.

Вот, значит, точно были одни, бунтовщики, потом вторые, кто карету забрал. Не показалось допрашиваемому боярчику с отбитой головой.

— Писарь, дьяк или кто-то грамоте обученный здесь был, среди вас при Шуйском?

— Как не быть, господарь. Только… — Он сглотнул. — Только это… Сам видел, голову ему… прямо голову…

Он побледнел.

— Отрезали? — Я вздохнул.

Допрашиваемый закивал.

— Шатер сожгли, все забрали?

— Все не все, не ведаю. Мы там у него смотрели, ларца нет. А остальное… — Он замолчал, понял, что сболтнул лишнего.

— Где? — Холодно спросил я.

— Там.

Мы с Трубецким быстро двинулись к месту, глянули. Палатка небольшая, рядом одна из телег и следы полнейшего разгрома. Что-то сожжено, что-то выброшено на землю и втоптано в грязь, но бумаг никаких не видать. Видно, что забрали отсюда что-то. Место пустующее.

Переглянулись.

— Я к Григорию, он в обозе, а ты здесь заканчивай. — Кивнул ему, добавил. — Долго не возись, без толку это все. Что нужно было, забрали. Лучше войска все эти, что сдались, к присяге и клятве готовь. Глянь, что у них с ранеными, что с лагерем. А вечером, как солнце к закату двинется, жду в Серпухове, в доме воеводы на ужин в честь победы.

Он поклонился, ответил.

— Спасибо, господарь. Все сделаю. К пиру прибуду

Уважаемые читатели, спасибо!

Пожалуйста не забывайте ставить лайк. Это очень мотивирует автора.

И конечно — добавляйте книгу в библиотеку.

У обозов было настоящее столпотворение.

Хотя количество их вызывало у меня вопросы. Слишком мало для двенадцати тысяч человек. Видимо, брали самое важное из расчета всего на несколько дней. А еще до сих пор не было у меня понимая, а где же десять тысяч той самой посошной рати? На поле, что логично — я их не видел. В тылу, как оказалось, эти люди тоже отсутствовали. Их оставили на берегах реки Лопасня?

Обязательно надо разузнать. Десять тысяч человек может разбежаться, если за ними не следить. Это и возможность появления каких-то банд в округе, также бродяжничество такой толпы, голод, болезни и прочие неприятные моменты, связанные с неорганизованным перемещением крупных масс людей.

Да и, для штурма Москвы, если такой потребуется, они будут важным инженерным корпусом. Людей терять никак нельзя.

Привстал на стременах, осмотрелся.

Все возы оказались захвачены моими аркебузирами и бронной конницей. Лучшими частями, которые теперь здесь и верховодили. Как я и приказывал, проигравшей стороне особо не чинилось проблем и зла, да они и не пытались даже лезть на рожон. Вели себя преимущественно тише воды, ниже травы, глаза опускали и старались не то чтобы в конфликт не лезть, а попросту не отсвечивать. Размещались лагерем по обе стороны дороги в лесу.

Люди придерживались вполне понятной логики: не убили, не разоружили, не обобрали до нитки и на том спасибо и низкий поклон.

Приказали здесь стоять — постоим.

Грабежом мои бойцы тоже не промышляли. Жестко у нас это было. Да и понимание выработалось отличное, ведь действуем мы для общего блага от имени всей Земли русской. А раз так, то и грабеж дело не благое. Все знали что не положено так. Всем раздадут нужное для службы, накормят, напоят. Трофеи общие, и они как бы принадлежат всему войску, пойдут на дело.

Один раз, еще там, у поместья Жука попытался один служилый человек с отрядом себе присвоить трофеи. Слухи о том, что из этого вышло разошлись по всему войску.

Издали я приметил Тренко, организующего людей. А вот Григория видно не было. Все же он не так приметен, как славный полковник, ведущий в бой бронную конницу.

Добрался до него, улыбнулся.

Люди, что меня видели, кланялись, расступались. За спиной шепот стоял, говорили про меня. Что мол — государь, господарь, царь едет. Слова разные, суть одна. Заочно уже на трон меня войско мое посадило.

— Что здесь? — Спросил громко подъезжая.

— Господарь. — Он дернулся, повернулся, поклонился. — Да вот, организуем. Все это скоро, надеюсь очень скоро, вот-вот, пойдет к нам в лагерь.

Я насупил брови.

— А эти, побитые, как? Не пытаются роптать? Накормлены, обустроены?

— Живы, на том и счастливы. — Ухмыльнулся он. — Господарь, они же, как вы и говорили, частью большей теперь наши. Провианта на сегодня мы им выдаем, под отчет. Здесь у них же есть свои люди, все знают, все ведают. Припасов-то немного здесь. Да и обоз небольшой, если так подумать.

— А где же основное?

Я знал ответ, но лучше было бы уточнить.

— У Лопасни, так говорят. И раненые там и пищали проломные остались. Они взяли самого важного на пару дней. — Он еще шире начал улыбаться. — Думали за наш счет харчеваться. Пограбить думали. А мы им как, а? Видел, господарь, как их бояр в землю втоптали?

Лицо мое показало, что недоволен я таким словам. Негоже, когда русский человек другого русского бьет, а татарин, поляк, да швед радуется и грабит землю нашу необъятную.

— Прости, господарь. — Лицо его потеряло довольное выражение. — Коли не так чего.

— Да не за что. — Я махнул рукой. — Там после тебя еще один нашелся, старый друг парня того. Некраса Булгакова помнишь?

— Да. — Тренко посуровел. — Некрасу земля пухом. Слышал я о нем. А что там? Что стряслось?

— После твоей атаки он своей сотней всех бояр добил. — Я покачал головой. — Может, выжил кто, но… Очень сомневаюсь.

— Дела. — Покачал головой полковник. Выглядел он напряженным, и это меня радовало. Не разделял идеи о том, что пленных не надо брать и всех подряд, кто нам противостоит, под нож пускать.

Полковник помолчал пару секунд, обдумывая, добавил.

— Что ждет его? Казнишь за такое непослушание, господарь?

— Война. — Вздохнул я. — Думаю, пока так. Серафиму в пехоту отдам. Пусть там повоюет, хлебнет горя пехотной жизни. Молодой, уму, разуму поучится.

— Мудр ты, господарь. — Тренко голову склонил. — А к нам чего? Проверяешь?

Он вновь улыбнулся.

— Григорий нужен. Здесь он? Да и думал тут посошной рати толпа, а ее нет.

— Тут даже возницы частью разбежались. А основная масса холопов этих в Лопасни. Они там лес валят. Пушки, чтобы по Оке к Калуге доставить. Я так понял, по словам пары московских послужильцев.

Молодец. Уже успел допросить кого-то и самое важное узнать.

— Хорошо, так Григорий где?

— Да, вон там. — Полковник махнул рукой. — Уже просматривает все. Возниц, что не удрали, допрашивает. Меня тоже про какое-то серебро… Да и моих сотников… Интересовался.

— А было оно?

— Серебро-то? Господарь, да почем я знаю. Холопы божатся, что не видели. Да и, как им такое видеть-то? — Он рассмеялся от души. — А если увидели бы, то куда бы они его умыкнули-то? Закопали? Да здесь народу столько, что быстро это малой группой не сделаешь. Если один возьмет, второй тут же тоже захочет. Драка будет — все сбегутся. А не было такого. Если казна армейская, то это же сколько пудов?

И то верно. Может Шуйский ее с собой вез, под охраной самых близких людей как раз? На тех подводах, что близ места его убийства найдены оказались. В целом пазл складывается. Оттуда серебро это и умыкнули. Плохо. Вдогонку отряды посылать, а толку? Думать надо! У них преимущество в пару часов, если не больше. Да и свернуть могут с дороги, если небольшим отрядом идут.

Уверен, все это в Фили сейчас поедет, к Мстиславскому. Или, кто там командовал заговором, ему в казну.

Хотя. Я почесал бороду. Была у меня мысль. Заключалась она в том, что для перевозки такого количества украденных денег нужны очень надежные, ну прямо максимально доверенные люди. Когда деньги получены от чина к чину и все по порядку, это в меньшей степени порождает желание обладания таким кладом. Закон как бы имеет свою негласную силу. А когда награбленное. Так часто бывает, что поделить его не могут между собой. Каждый на свою сторону тянет.

Сколько там этих лихих рязанцев и не захочет кто-то из них себе долю этого серебра? Вряд ли их главарь, сотник, поровну со всеми поделится. А значит — его и убить могут.

— Тренко, собери сотни три бойцов. Аркебузиров две и бронных остальных. Придай им каких-нибудь сотников толковых из сдавшихся и их отряды, человек по двадцать — тридцать. Одного, может двух, людей известных в войске. — Это не только был план перехват, но еще и послание к тем, кто остался у реки. Стал там лагерем. — Отправь к Лопасне с наказом.

— Какой наказ, господарь? — Но вмиг собрался, вся веселость на лице пропала. Раз я ему приказ даю, то дело важное. — Первое, смотреть в оба и этих рязанцев искать. Второе, с лагерем, оставшимся там, наладить контакт надо. Как соберешь, главного ко мне шли. Я пока с Григорием поговорю, тут буду.

— Сделаю. Все будет сей же час.

— И еще. Вечером жду в доме воеводы в Серпухове. — Я поднял руку в знак прощания, толкнул коня пятками.

— Господарь. — Он поклонился мне в ответ. Повернулся и начал раздавать какие-то приказы своим людям. Погрузился с головой в работу.

Через минуту я нашел Григория. Он осматривал один из возов. Вокруг была его команда. Знакомые мне люди. Костяк сформировался еще в Воронеже, когда происходила инвентаризация тамошнего арсенала и найденных по башням складов имущества. А в деле проверены они был после первой нашей битвы у поместья Жука.

— Григорий Неуступыч, что скажешь? — Улыбнулся ему. — По твою душу я.

Взглянул он на меня с упадническим выражением лица своим, вздохнул тяжело.

— Господарь… Ох… — Махнул рукой работающим на возах людям. — Так, собратья, вы трудитесь, я отойду, с Игорем Васильевичем переговорить надо. Доложиться.

Он указал мне рукой, приглашая в сторону. Мы отошли чуть под сень деревьев. Сопровождающая меня полусотня окружила нас так, чтобы никто подобраться не мог. Богдан замер рядом. Выглядел он сейчас как верный, подранный, побитый, но довольный победой цепной пес. Из тегиляя торчала в нескольких местах набивка, но он как-то даже горд был такому виду.

Мой каптенармус глянул на казака. В глазах виделся вопрос, можно ли при нем говорить или нет, но видимо решил, что уж своим телохранителям я как себе доверяю, и начал.

— Господарь, докладываю по немцам этим, чертовым.

Кивнул ему, ждал.

— Немцы. Там их, получается… Разных всяких. Цесарейские, выходит, амбургские, им мы как раз в основном и дали хорошенько. Потери тяжелые, раненых много и убитых. Но, перенаняться готовы. Дело такое, война, все понимают, люди чудные. Скоты, ей богу, так сами и сказали, Скотландцы. — На вечно недовольном его лице появилась довольная мина. — Они в третьей линии были. Тоже служить готовы. Но с ними совсем сложно. Русский язык там с горем пополам три человека знают. Остальные, милка, мита, ега, бред… Это молоко, мясо, яйца, хлеб на ломанном ихнем значит. Кое-как выучили… Не язык, а ужас сплошной, как пес лает.

Я смотрел на него, слушал все это ворчание.

— В общем, если в подробности не вдаваться. — Он вздохнул. — Господарь. Всех наемников на две части… На три, если считать этих фрягов конных, но с ними то не я говорил, про них не скажу. Так вот, две части. Немцы и сведы. Шведы то есть. Первые готовы перенаняться, денег просят прилично, но… я сговорился, что до Москвы мы идем, как идем. Им все равно туда надо, мы их только кормим и поим. А там уже решаем. Надо брать ее, не надо, будет бой, не будет.

— Это понятно. Потянем?

Он тяжело вздохнул.

— Средства есть, потянем. Только… На кой черт нам эти немцы? Господарь?

— Ляхов кто бить будет? — Смотрел на него пристально. — У ляхов крылатые эти бестии кованные. Они нашу лучшую конницу в землю втопчут мигом, как она сегодня бояр. Тут одной хитростью не обойдешься.

— М-да… — Григорий погладил свою козлиную бородку. — М-да… я и запамятовал. Все в обозах копаюсь, да в обозах. Давно этих шляхтичей не видал. Да, деньги есть, господарь. Да и… — Он на меня взглянул, пожевал губами, помялся.

— Чего? Говори.

— Ты не гневись. Но мыслю так. Мы в Москву, как войдем…

Понеслась душа в рай еще дойти туда надо, а ты уже, друг мой, собрат решил, что нас туда прямо вот так и пустят.

— Как войдем. С казной что-то делать же надо будет. Там же казна, документы. Проще будет с деньгами на воинство-то наше. Так думаю. Может, ты себя пока царем не зовешь, но если на Смоленск нам идти от Москвы, придется как-то… — Он сделал кислое лицо. — Как-то изъять из казны денег на воинство. Мы же для Руси стараемся, ляхов гнать пойдем. До Москвы-то нам хватит, а вот после…

— Понял тебя. — Да чего здесь гневаться-то. Ситуация вполне понятная.

Я делал ставку на то, что мы дойдем до Москвы, соберем там Собор Земский и… Все эти проблемы финансовые будут уже не меня касаться, а царя. А я, под его началом буду воевать как раз в это время с ляхами. А теперь, как получается. Если войско мое, если я в столицу вошел, то и проблему снабжения и выплат мне решать, это раз. Да и Сигизмунда с Жолкевским мне бить, это два. Тяжела участь государственная. Но, потяну, коли надо для Родины. Раз другого земский собор пока не выбрал.

— Дальше по сведам, черт, шведам. Эти более сплоченные. Роты у них не столько наемные, сколько коронные. Мушкетеры и аркебузиры по типу наших стрельцов почти все. Говорят, Делагарди над ними ставлен самим королем, и королю они служат. А здесь не только за монету, но еще и за интересы королевские находятся. Что и как, они люди маленькие, капитаны да лейтенанты, не знают. Полковника два у них погибло. Остальные с Горном еще до выступления их на юг, ушли на запад из Москвы. Требуют. Кха… — Он закашлялся, поправился. Но уж очень наигранно это выглядело. — Просят, господарь, просят вернуть им Якоба Понтуса Делагарди. Генерала их. Говорят, большое уважение среди них он имеет. Готовы выкуп платить.

— Много?

— Ну… Нет. — Хмыкнул он. — Мыслю я, господарь, корона шведская за него больше даст.

А ты хитрец, мой боевой собрат. Верно все мыслишь.

— Нам бы с них столько денег стрясти, чтобы они за нас воевать стали. А лучше, чтобы договор с Шуйским по передаче земель отменили.

— Земель? — Нахмурился Григорий.

Точно, он же не в курсе.

— Да. — Вздохнул я. — Василий Шуйский этим всем немцам в количестве двенадцати тысяч, когда они только пришли на землю нашу и с войском Скопина соединились, обещал земли на севере. Вроде как Карелу, Ямгород и что-то еще.

— Нехорошо. — Покачал головой мой каптенармус.

— Вот и я думаю, нехорошо. Но мы Шуйского сбросим, выбить надо как-то отмену этого соглашения. Земли эти наши. Лучше сейчас у себя их оставить, чем потом еще раз воевать.

Собеседник мой кивнул.

— Что по серебру? — Перевел я разговор в иное русло.

— Да, нет никакого серебра. — Пожал он плечами. Возницы и охрана, частью разбежались. Может, конечно, кто-то из них, что знал. Но говорят только вот то, что у них есть. Их личное. Ну и имущество на подводах. А здесь что, свинец, еда, фураж. Все. Даже ремонтных приспособлений для доспехов нет. Тканей, одежды запасной какой-то. Даже госпиталя нет и его инвентаря. Снаряжения очень мало. Они нас побить думали и грабить. — Вздохнул он тяжело. — Не случилось.

— Думаю, все севернее, в лагере. У Лопасни.

— Наверное. — Он задумался, добавил. — Те кто остался, говорят еще несколько повозок было лично при Шуйском. Может там? Может его самого спросить-то?

— Шуйский мертв. Его свои убили.

— О как. — Григорий был явно удивлен этому факту. — То-то к наемникам особо гонцов не было. Мы с ними без посторонних помех договорились. Захоти Шуйский, он бы цену перебивал, торговался бы, людей слал. Ан нет. А в войске еще не знают. Думают, ранен. Так говорят.

— Ранен он был несколько дней назад. — Начал рассказывать о случившемся я. — А сейчас Шуйский мертв. И это не мы его убили. Думаю, налетели на него какие-то рязанцы, что не с Ляпуновыми. Салтыков Кривой, вроде над ними. Поговорю с нашими, может, скажут чего о нем. Кстати. Григорий, вечером жду тебя в тереме воеводы в Серпухове. Там самый ближний круг, генералы и вновь перешедшие под наше крыло люди будут.

— Тогда работы я меньше сделаю, господарь. — Он вздохнул. — Чудно, Шуйский мертв. А люди его? Бояре, конница их. Они же этого Салтыкова знают. Может, и про серебро чего скажут.

— Да там, вышло… — Я невесело усмехнулся. — Тренко часть побил. Еще за Некраса Булгакова, думаю помнишь паренька этого, отомстили рязанцы Ляпуновых, а… А тех, что при Шуйском непосредственно были, перебили другие рязанцы.

— Эх, не зря я легенду слышал о кровожадности рязанской. Говорят, что даже ранее город назывался Резань. — Он хмыкнул в своей невеселой манере. — Резали там всех, на приграничье Руси и Степи вечно война же шла, вот и озверел народ сильно. Давно это было, в стародавние времена.

— Разберемся вечером. А пока ты работай. По немцам я все понял, тоже действуй. Делагарди мы им не отдадим просто так.

— Сделаю, господарь. Все сделаю. — Он тяжело вздохнул.

Мы вернулись к обозам, и здесь я приметил замерших подле Пантелея со знаменем нескольких человек. Один здоровенный, в кольчуге, еще двое точно аркебузиры конные — легкие рейтары мои. Довольно богато одетые, сотники. Помнил их по общим нашим советам, куда все руководство собиралось. И с ними еще пара незнакомых мне людей была.

Подошел.

Они поклонились. Незнакомые прямо раболепно и неуверенно, а мои так, достаточно обычно, привычно.

— Господарь. — Начал одоспешенный. — Тренко нас к тебе отправил. Поручение есть для нас.

— Да. Дело такое, собраться. Лагерь московского войска на севере. У реки Лопасня. Где мы с вами их уже бивали раз. — При этих словах незнакомые мне люди явно занервничали. — Так вот, надо туда добраться и сообщить, что теперь войско все одно, единое и подчиняется мне. Игорю Васильевичу Данилову, господарю, воеводе. Идем мы к Москве Земский Собор собирать. Ну вы, сотоварищи мои, знаете про это. А вы двое. — Уставился на них. — С вас я и присягу начну свою и с вас потребую.

Те переглянулись не очень поняли, о чем я.

— И еще. Сотоварищи. Дело важное. Отряд, думаю, человек в сто, может двести под началом Салтыкова Кривого казну армейскую, вашу…– Я уставился на двоих из войска московского. — Похитил. А еще, Дмитрия Шуйского заколол он.

Глаза бойцов расширились, как так, мол. Князя…

— Вам про казну узнать нужно. Если не догоните их у Лопасни, дальше только разъездами действуйте. Нас, основное воинство дожидайтесь. Первое дело, это лагерь и люди там. Серебро и рязанцы, дело второе.

— Сделаем, господарь. — Закивали мои бойцы.

— Салтыков… Михаил Глебович… — Протянул один из бывших московских.

— Знаешь его?

— Да, есть немного.

Я уставился на него с немым вопросом. Говори мол, что знаешь и как.

— Господарь… — Начал служилый человек неуверенно. — Михаил Глебович этот. Да, он из рязанских. Знаю, что спорили они часто с Захарием Ляпуновым. А еще он на него Шуйскому… Кха… — сбился.

— Доносы писал?

Так-то Захарий да, к нам перешел, кинул Шуйских и в целом доносы, как оказалось, имели под собой вполне реальные основания. Но вот причина какова? Вряд ли тот, кто нож в сердце Дмитрия загнал, хотел для него же каких-то преференций. Скорее руками более сильного убрать своего конкурента в политической борьбе за умы рязанские.

— То не знаю. — Человек малость опешил.

Вокруг нас проследовал отряд бронной конницы. Люди мои следили за порядком, размещали бойцов войска московского, выдавали им провиант. Ночевать им всем здесь. Только потом на марше вольются их части в мое воинство.

— Знаю, господарь. — Продолжил он. — Слышал сам, что говорил не раз о том, что верить Ляпунову нельзя. Когда их ставили на правый берег Лопасни, всех. Не хотел идти, говорил, что перебьют его людей. Отдельно потребовал свой личный обоз ставить. Ну и…

— Прав был. Ляпунов же к нам перешел.

— Выходит. — Он глаза опустил.

— А что там было?

— Да… Господарь. Ночь же на дворе стояла. Отбой, лагерь спал уже, после твоего, господарь, удара. — Он как-то потупился, подбирал слова, чтобы не ляпнуть чего-то лишнего. — Ну и шум, гам, крики, стрельба. Взорвалось что-то. Я утром уже, когда к маршу готовились, узнал, что Ляпунов войска свои на юг увел, а Салтыкова тогда Шуйский одарил.

— Одарил?

— Ну… Да, выходит. Говорят, шубу со своего плеча отдал и к себе приблизил. Ведь он его предупреждал. Он же, как говорят, предложил и наемников первыми послать. В бой. И когда те по центру становиться стали… У многих это же гнев вызвало. Как можно, чтобы немцы какие-то, а по центру. Но этот их, Делагарди, прислал гонца, что только так и никак. Салтыков Дмитрия убедил, что решение это верное.

— Ты все слышал?

— Да, я… Я как раз там был, чтобы понять, куда сотню свою вести. Слышал. Салтыков говорил, что обождать надо, пока немцы вас… — Он дернулся, замолчал.

— Давай уже, говори. И так все ясно. — Хмыкнул я.

— Салтыков предложил такой план. Немцы вас бьют, людей теряют, платить, значит, меньше придется. Еще ухмылялся и говорил, что Делагарди их этот, сам себе свинью подложил. Сделал так, как они и хотели.

— А чего вы ему на помощь-то не пошли? — Смотрел я на него пристально, изучал. — Только давай, без вот этого всего. Что, мол, царя истинного углядели. Как есть. Я ложь чувствую, за нее наказываю жестко.

Он явно опешил, воззрился на меня.

— Так это… Мы бы пошли, коли велено. Но приказа не было. Мы и ждали приказа. Вы же это лучше у людей Шуйского, что при нем… У бояр.

— Нет бояр больше. Салтыков этот весь ваш штаб перерезал. Там три холопа осталось и один рында, чудом спасшийся, но с головой отбитой. Не помнит толком ничего.

Я решил сразу открыть карты. Пускай видит, что господарь перед ним не скрывает ничего, говорит как есть. И от него требует того же.

— Салтыков этот ваш с людьми своими хуже для вас Ляпуновских людей стали. Те просто к нам ушли, а эти. Эти в самое сердце ударили. Заговор в войске давно зрел.

Двое бывших московских вояк переглянулись.

— То-то мы это…

— Чего? — Я пристально на них уставился.

На этот раз заговорил второй.

— Да воеводы, полковники, если по-новому, все к Шуйскому в шатер ходили, все красовались друг перед другом. А дозоров-то нет. Я у своего спросил: как так-то. А он мне, дурак, говорит. Мы по своей земле идем. — Пожал плечами. — А где она своя, коли везде разбойники, да тати напасть могут и самозванцев десяток…

Он вдруг осекся, побледнел.

— Толково говоришь. Только про самозванцев забудь. — Я ему улыбнулся недобро. — Тот, что Дмитрием звался, с нами едет. В клетке. — Тут я, конечно, покривил душой, просто в обозе под охраной. — И Мнишек едет. А мы идем, Собор Земский собирать. Нам самозванцы… — Я провел ладонью по подбородку. — Вот здесь вот все эти самозванцы. Мы за Землю русскую воюем. И об этом сейчас поговорим. Присягу пора принимать, коли на дело вас отправляю.

Двое замялись, а мои сотники закивали. Тот, что в броне был, произнес.

— Слава тебе, господарь наш. — Негромко так произнес, но душещипательно, потому что от сердца самого.

Дальше началось все это рутинное действо с присягой.

Малому отряду этому первым пришлось меня выслушать, говорить то же самое, что и всегда. Про Землю и про собор. Что не ради моего воцарения воюем мы, а ради того, чтобы сильного Царя всей землей на престол посадить.

А дальше пошло дело.

Служилых людей бывшего московского воинства поднимали, строили. Примерно в каждой партии было человек по пятьсот. Так сделано было, чтобы все слышали меня и друг друга. Я со своей легкой рейтарской полусотней ездил туда-сюда. Говорил, говорил, говорил.

Ритуал этот повторялся из раза в раз.

Во фланге, где Шуйский стоял, пришлось десять раз проделать эту операцию. Потому что по пять сотен не получалось ровно. Потом пришла пора пехоты, стрельцов и еще одной тысячи конной.

Там попроще было.

Стрелецкое воинство произвело на меня крайне положительное впечатление — люди максимально собранные, дисциплинированные. Лучшие из лучших. Да, были среди них и седые мужи, прямо деды. Не старцы, но видавшие виды. А еще присутствовали прямо молодые, считай безусые парни, но костяк был ладный, и дисциплину они знали хорошо. Попросили все разом одной тысячей присягу принять. Сказали, что негоже им делиться на части, потому что все они — люди избранной тысячи стрелецкой. И кто первый, кто второй, еще делить потом начнут.

Присутствовал сам Воротынский, Иван Михайлович, первым стоял перед стрельцами, на меня смотрел.

Муж в летах, с пышной окладистой бородой, в бахтерце, одетом поверх темного кафтана. Одетый без излишеств, больше по-военному, для похода, а не для какого-то приема. Чем отличался прилично от видимых мной раньше представителей московской знати.

Хотя, скольких я из них видел-то?

Подъехал он ко мне еще до присяги, пока стрельцы строились. С сопровождением Ляпуновых и Романова, вгляделся, пробасил:

— Здрав будь, Игорь Васильевич Данилов. Знавал я отца твоего. Славный муж был, отважный ратник.

— Здравствуй, князь, боярин Иван Михайлович. Рад я, что не в сече встретились мы, а договориться вот так получилось.

Он мотнул головой.

— Да, чудно. Казалось бы. Мы тебя бить шли. Всей ратью московской. А вышло то, что… — Он погладил свою пышную бороду. — А вышло так, что ты за веру православную сам стоишь. Скажи, боярин, воевода… Господарь. — Это слово он как-то аккуратно произнес. — А что с Дмитрием нашим, с Шуйским? Жив ли.

Я криво улыбнулся.

— Беда с ним произошла. Доверился не тем людям.

Смотрел на меня князь пристально, да и Ляпуновы уставились, слушали в оба уха, как и Филарет.

— Рязанец, Михаил Глебович Салтыков со своими людьми, заговор учинил. Убит Шуйский и все, кто с ним были. Казна войска пропала.

Я смотрел ему прямо в глаза, хотел понять, знает ли он что-то об этом. Хотя, думаю, если бы знал, уже бы несся на север с похищенными деньгами к Мстиславскому.

Повисла тишина, которую Романов прервал.

— Салтыков. — Прошипел он гневно. Резко изменился в лице, перекрестился. — Господь милостивый. Надо бы службу служить. Хоть и… Хоть и воевода он, что против нас стоял, но князь все же. Боярин, брат…

Здесь он сбился.

— Брат человека, на троне, сидящего в Москве. — Подсказал я ему.

— Верно господарь, все так. Дозволь.

Я все отчетливее понимал, что завтра войско в новом составе выдвинуться к Москве не сможет. И зрел у меня, в связи с этим достаточно интересный план.

— Да, служи, отец. Только вечером у нас совет. Дела военные и застолье. И скажи, а что, знаком он тебе.

Романов выдержал паузу, вздохнул.

— Из прошлой жизни еще. Он же не рязанец. Это он за воеводство в Рязани борется, вот и с ними стоит, против Ляпуновых. А так… Да чего уж. Грех на мне. Прости, господь. — Перекрестился вновь, целых три раза, посмотрев на небо и привстав на стременах, заговорил громко. — Грешен я господь, ибо ненавистью к этому человеку до сих пор пропитан, не простил его, хоть ты велишь мне это делать. Не могу…

Уставился на меня.

— Не могу господарь, Михаил Глебович Салтыков, это тот человек, из-за кого опала на весь мой род еще при Годунове пала. Он неправдами у меня в хоромах коренья ведовские нашел. А не было их. Вот взял и нашел. И с этого все… — Тяжело он вздохнул. — С этого все и началось для меня. Служение господу, монашество. С этого, господарь.

Видел я тяжелую ношу на сердце этого человека и бушующую там ненависть к этому самому Кривому. Бывает же, как жизнь повернула. Казалось бы, как можно спустя десять лет вот так вот на поле бранном под Серпуховом услышать о старом своем враге.

Хотя. Круг бояр-то московских не так велик. Все они, как змеи друг другу «добро» причиняют, пытаясь перед царем выше встать и преференций больше получить.

Так и живет Русь.

— Кривой. — Зло проговорил Захарий, глянув на открывшегося всей душой Романова. — Мне он тоже наделал дел. То-то он все у Шуйского бывал, на меня наговаривал. А сам рязанских людей вел и своих, из детей боярских отряд сборный. Гад. И с ним те, кто на меня зуб точит, из наших. Я то думал, просто копает, чтобы нас всех Ляпуновых оттеснить от воеводства рязанского, а оказалось… Оказалось, пригревался на груди, как змий. А потом…

Ох уж эти боярские интриги и игры за власть. Вроде бы под руку к брату царя лез, чтобы столкнуть Ляпуновых с Рязани и самому стать туда, а тут, как выдался случай — раз и нож в сердце. Причем не в фигуральном, а прямом случае. Как вы здесь вообще живете. Доверять никому из вашей боярской кодлы, вообще? Как?

— Что у вас там в момент ухода случилось-то? Захарий Петрович? — Спросил его.

— Да, этот Кривой, как понял, что я часть войска увожу, бунт поднял. Так-то он мне подчиненный волей Шуйского. Да и мои молодцы за него не пошли бы ни в жизнь. Там у него человек сто с небольшим, кто на нас братьев обижен дюже. Есть и такие. Жизнь-то она штука сложная. Всем мил не будешь. Ну и детей боярских,его послужильцев сколько-то. В общем, человек около двухсот где-то за ним. Ну и они там стрельбу подняли, взорвали что-то. Подожгли. На помощь звали. Но мы ушли. Докладывал тебе, господарь об этом.

— Помню, но раз открылись такие новые моменты, может, упустил чего. За ним люди посланы. Да и в лагерь, что на Лопасне. Надо им сообщить новую… Новую реальность. — Я улыбнулся. — Что теперь нет двух войск, а есть одно, большое, которое к Москве пойдет и потом на Смоленск повернет.

Все они закивали.

Слово взял Воротынский.

— Господарь, я еще про этого Салтыкова скажу. — Помедлил, бороду погладил. — Мы же здесь все, люди за царя православного ратуем. Собор Земский, кхм. — Он показательно кашлянул. — Собор Земский, как ты велишь, идем собирать, что дело важнейшее, как мыслю. Но, Салтыков этот, точно знаю с ляхами сношения имеет и переписку. Ему поэтому-то Шуйский и не верил особо, поначалу. До последних дней.

— С ляхами, значит. А с Мстиславскими он не связан? Случаем?

— Как не связан, связан, конечно. Бывал у него в гостях. И в Тушино он бывал. И Дмитрию служил. — Князь смотрел на Филарета с удивлением некоторым. Мол неужто ты его там не видел. Но тот делал вид, что не понимает всех этих взглядов. Еще интриги и политика. Вновь недомолвки. — Они же… Они же все думали вначале Деметриуса этого сажать, а потом вообще, как отец наш Гермоген говорил, католика на трон посадить.

Он, видимо, специально не стал говорить имя этого нечестивца, потому что им мог стать как и Жигмонт, так и его сын — что для русского человека было в целом все едино. Если царь не православный, это же ересь полнейшая. Не может такой человек Русью править. Немыслимо.

Все, что стояли подле меня, издали негодующие возгласы.

Такой поворот событий действительно казался всем им сейчас нереальным. В самом плохом варианте, если уж на то пошло, могло боярство согласиться на ляха или шведа на престоле. В реальной истории не раз рассматривались такие кандидатуры. Но жестким требованием было крещение в православие.

Я руку поднял, произнес.

— Все понял, давайте до совета, собратья мои. Вечером еще раз всю эту тему обсудим.

Они закивали.

Стрельцы выстроились, с ними проще как-то было. Люди военные и опытные. Всей тысячей приняли они слова мои. Видел на лицах их уважение. Чувствовалось, что каждый думает, почему я, тот, кто с собой войско сильное ведет, кто их разбил на трон не метит. Может, как это в русской традиции часто бывает, именно такому трон-то и положено передать?

Дальше двинулся я к пехоте, потом к кавалерии. Сотники собирали отряды, мы давали друг другу клятвы, говорили о Земском Соборе. Все так же, как проделывал я не раз.

Вымотала меня эта рутинная работа сильнее, чем битва с немцами и поединок со шведом. Вот серьезно.

Собрался. По-хорошему надо бы еще заехать в госпиталь, там проверить, что да как, но уже времени не оставалось. Перед военным советом баню принять надобно. Ванька там все уже должен подготовить.

Добрался в сопровождении своей полусотни до Серпухова, до дома воеводы. Разослал гонцов в войска, в лазарет, оттуда Войского пригласил и Делагарди потребовал доставить. Вроде бы раны его не такие страшные, за столом ему сидеть, как почетному пленнику, полагалось. Разослал приглашения всем полковникам, кого еще сегодня после битвы не встречал, а сам двинулся во двор.

С крыльца слетел мой Ванька, закричал.

— Господарь! Господарь! Я уже и места не находил себе. Готово все, почти, так немного… — погрозил кулаком. — Служанки нерасторопные, но все мы вот сейчас, как люди подходить будут, все будет.

— Ты сам-то как? — улыбнулся я. — Как Мнишек, как разместил.

Он изменился в лице. Вздохнул.

— Господарь. — Начал он говорить шепотом. — Ты прости, я по-простому, по-холопски скажу. Баба она, конечно, видная и красивая, зараза. Я бы даже по-иному сказал, да не могу пред тобой позволить такого, собачьего прозвища ей дать. Язык не повернется.

Ах ты ж хитрец. Я улыбнулся и так понял все, а он продолжал говорить тихо, жалуясь и удручаясь своей жизни.

— Так, господарь, красива она, но змеюка. Ругается, поносит меня словами непотребными. Ванную требует, говорит, что обещал ты ей. А я ума не дам, что это. Лохань ей нашел, большую, так она в меня ей чуть не запустила. Сил поднять не хватило, а так бы… Лишился бы твой холоп, раб твой, но самый верный лишился бы…

Интересно, чего бы он, Ванька лишился, швырни Мнишек в него лохань.

— Бабы при ней эти, не говорят, а шипят только. Русского знают, ну как Абдулла в самом нашем знакомстве. Там в Воронеже. Ну, никак. Пше, да пше. Она требует все. То еда не такая, то воды надо горячей, то платья, то стирку какую-то. Боль сплошная с ней.

Вздохнул, дыхание перевел.

— Вижу, коли без синяков ты, Ванька. — На лице моем играла улыбка. — Справляешься с ней.

Он опешил, глаза опустил.

— Справляюсь, господарь. Все ради тебя, по воле твоей.

— Баня готова?

— Да. Только…

— Чего?

— Да эта бестия туда требует. Говорит для господаря надо баню по-особому топить и принимать, дескать любит он не просто, а чтобы…

Я несколько был удивлен, чтобы что? И, откуда этой хитрой шляхтянке, интриганке знать, что я в бане люблю? Мы с ней не парились ни разу.

— Ладно, до бани сам доберусь, охрану поставь, проследи и одежду притащи чистую. А… Черт. Доспех же…

— Да господарь.

При помощи Ваньки у крыльца я стащил свой верный юшман, шлем передал лично в руки. Слуга мой уставился на вмятину, на рассеченный доспех и порезанную часть кафтана. Удар-то он сдержал, но видно было, что повреждения имеются.

— Господарь. — Захлопал он глазами. — Как же вы. В самую гущу. Не верил я. Как же так-то. Вы зачем это.

— Отставить, Ванька. Починить все надо или новое найти. Лучше починить.

— Сделаю.

Вот и хорошо.

Я хлопнул его по плечу, двинулся за угол в баню. Там уже стояло несколько служилых людей в качестве охраны. Знакомые лица, кланялись мне бойцы.

Зашел, стащил с себя пропотевшую и грязную одежду в предбаннике. Дверь открыл, ух… Хорошо то, как. Кадка с теплой водой, пар, запах стоит, мама дорогая, как же славно.

Сел, начал обтираться, только расслабился, выдохнул и здесь…

На дворе поднялся какой-то невероятный шум, гам, ор, прямо вблизи самой бани, где я сидел.

— Что, черт возьми, там творится!

К мужским негодующим голосам добавились женские. Один, потом второй, третий.

Польский! Черт, что там эта Мнишек о себе удумала? Опять какие-то интриги.

Но, все удовольствие от томного пребывания в бане, парения, наслаждения жаром было вмиг потеряно. Процесс, как бы продолжался, никуда естественно, в мгновение ока он не ушел, но шум за стенами не давал отвлечься от суетности бытия. Расслабиться, потомиться в неге.

— Черт. Мнишек. — Зубы мои скрипнули.

Выругался крепко, поднялся, обмотался тряпицей — полотенцем, по пояс. Махровых здесь еще не было в таком достатке, чтобы в каждой бане. Поэтому обычным, домотканым. Через предбанник вышел на крыльцо бани.

Злость бушевала, прервали мой отдых, да какого черта-то!

Всмотрелся.

Взору моему предстала достаточно потешная картина. Служилые люди, охрана, не пускали полячек к бане. Действовали они достаточно аккуратно, понимали, что Мнишек моя гостья и дозволено ей много. Дай в нос прикладом, господарь в моем лице, за такое точно спасибо не скажет. Повесят еще за самоуправство и членовредительство. Но приказ-то был простой — никого не пускать. А эти старались пройти.

Мнишек в платье замерла, сжав кулаки, и кричала громко:

— Да как вы шмеете, чшершти. Я шляхтянка, я… я… — На язык наворачивалось императрица, это прямо чувствовалось, но вся ее интрига со Лжедмитрием-то раскрылось. Все понимали, что ради власти она и козла черного готова мужем своим назвать, коли его массы государем всея Руси считают.

Две ее служанки, пытавшиеся прорваться, все же получили от моих бойцов. Так, больше для острастки. Одну, видимо, толкнули, и она отлетела к стене терема, вжалась в него и больше не лезла. Понимала, что могут и похуже чего сделать. Вторая держалась за руку, злобно смотрела на бойцов. Синяков и ссадин я не приметил, все в рамках… Я бы даже сказал для ситуации военного положения и семнадцатого века даже в рамках приличия.

Это была настоящая провокация.

Наши русские женщины вообще не полезли бы никуда. Все, кого я видел, вели себя тише воды и ниже травы, не отсвечивали и боялись.

Хотя, с иной стороны, от бойцов по отношению к ним никакого негативного и тем более насильственного действия я тоже не видел. Сколько слобод, поселков и городков мы прошли — везде все было как-то обыденно.

— Госшударь! — Закричала Мнишек, увидев меня. — Госшударь! Осштановите этих… Этих расшбойников. — Она с этими словами кинулась в очередную атаку, в прорыв.

Служилые люди, чуть опешив, все же не пустили. Один преградил ей путь. Встал как вкопанный, руки к телу прижал, ловить ее собрался, видимо.

— Назад! — Закричал он.

— Так! — Выкрикнул я. — Служанок долой, а вы шляхтянка, извольте объясниться, что здесь происходит!

Марина остановилась, кивнула двум своим подчиненным, и они медленно двинулись в сторону бокового входа в терем. Уставилась на меня.

— Госшподарь, мне было обесщано… — Она прижала руки к груди. — Я не могу жшить в этом ужшасе посштоянножго похода. Не помыться, не питаться, не утолить сшажшду.

— Сударыня. — Я был резок. — К вам приставлен мой лучший человек, слуга, Иван. — Говорил твердым голосом, все больше понимая комичность ситуации. Стою в одном полотенце, посылаю лесом знатную шляхтянку, дочь крупного польского магната, аристократа и жену человека, который называл себя русским царем, и даже правил где-то с год, а затем жену еще одного человека, который выдавал себя за первого ее мужа.

— Васш Иван, сусщий мусшлан. — Она вскинула подбородок. Отвернулась слегка. — Вам сшоверсшенно на меня плевать. Я васша рабыня, пленная. — Она подняла обе руки, выставила их вперед, как бы призывая их связать. Добавила — Так прикасшите вашим касшакам меня сшвясжать.

Ох, началось. Чего же это ее так расперло? Вроде бы у нас был уговор. Я обещал не ссылать ее в монастырь и даже сделать какие-то возможные преференции. Пенсия там, жилье в Москве и чертова ванная! А она будет мне политически помогать со своими ляхами и не… Не творить вот всего этого.

Но сейчас я понимал, что у нее был план пробраться ко мне и либо соблазнить, либо что-то сказать с глазу на глаз.

Что? Да скорее это очередная попытка пустить мне пыль в глаза и показать свою важность.

— Значит так, шляхтянка. — Я уставился на нее и раздумывал. — Я сейчас закончу свои дела, и вас, с вашими слугами пустят мыться. Это раз.

Ее этот ответ не очень устроил. Она точно этим действом планировала повысить мое расположение к ней. Но невозможно повысить то, чего нет. Я считал ее хорошим игроком, опасным политическим противником и в какой-то мере даже, пока что, союзником. Временным и готовым в любой момент кинуть меня ради больших преференций, но все же союзником. Выбора у нее не было, а мне было выгодно ее использовать.

Вот она и хотела, чтобы мы поменялись местами. И использовать уже начали бы меня. Но нет. Как говорится — хрен там плавал.

— Второе. — Процедил я довольно злобно. — Вы разочаровали меня. Я надеялся, что у нас был уговор. И вы не станете мне докучать.

— Я? — Она наигранно сделала глазки, все, больше превращаясь из роковой, требовательной и боевой женщины, пытающейся прорваться сквозь моих служилых людей в наивную дурочку, которой конечно же не являлась, но весьма хорошо играла роль. — Я вам докусшчаю?.. Я не видела васш усше несшколько дней, за сшто вы так сжесштоки сшо мной?

— За то, что вы очень хорошая интриганка, а я занят более важными делами, чем тратить время на болтовню. — Смотрел на нее, улыбка играла на моем лице. Будь бы на моем месте здесь и сейчас реципиент, тот самый Игорь Васильевич, место которого я занял, то все было бы сделано так, как хочет она. И стража была бы снята, и баня у нас была бы совместная, и, вероятно, в ближайшее время мы сочетались бы браком.

Но. Я совсем иной Игорь.

Тот бы не смог привести сюда войско, выиграть несколько битв, раскрутить клубки интриг и оказаться в одном решительном броске до Москвы.

Мнишек ошарашенно смотрела на меня. Не верила своим ушам.

— Третье. Если вы засиделись, то сегодня я могу предложить вам посетить мой скромный пир в честь победы над московским воинством.

— О мой рыжцарь, вы одершжали верх над этими варшваршами, вы…

— Марина. Мы оба знаем, что вы говорите это только, чтобы разжалобить меня, и чтобы я стал чуть благосклоннее. Давайте перестанем играть в эти игры. — Я усмехнулся. — Моя стража стоит сейчас и краснеет. Приведите себя в порядок, и когда будет можно, за вами будет послано. Мой Иван, тот самый неотесанный мужлан, вам сообщит.

Она вскинула носик, выпалила.

— Вы не сдерсжшали сшлово. Я не полужчила сшвою ванну.

— Согласен. Здесь моя вина. — Вновь усмехнулся. — Как только в городе, где мы будем найдется ванна, ее вам сразу же доставят, а пока обходитесь исконно русскими средствами. Баня и лохань. А также советую не нападать на Ивана. Если с ним что-то случиться, я приставлю к вам менее компетентного и менее терпеливого человека. Вам ясно?

— Ясшно. — Проговорила она холодно. Той юной девочки, дурочки и след простыл.

— Если вы хотите что-то сказать серьезное, что касается нашего договора и наших взаимовыгодных отношений, можете изложить это Ивану. Если я найду это полезным, не сомневайтесь, я пришлю за вами.

— Ясшно. — Вновь еще более холодно проговорила она. — Игорь Васильевич, вы… Вы дейсштвительно пугаете меня.

В словах ее не было никакой иронии. Говорила она откровенно, не играла.

— Вы единсштвенный, кто… Вы, дьявол. — Она скривилась в злобной гримасе. Повернулась резко и быстрым шагом двинулась в свои комнаты. Даже побежала.

— За вами пришлют. — Кинул я вдогонку.

Бойцы выглядели невероятно ошарашенными.

Я выдохнул. Черт. Безумная, хитрая баба. Она же не перестанет пытаться заполучить хоть какое-то влияние на меня. Военный совет, ее появление там. Мне это было важно. Зачем? Есть некая мыслишка, может, и лишняя, но… Да и в целом, лучше ее, чем этого невероятно пессимистичного, впавшего в лютейшую депрессию Матвея Веревкина. Хотя его желающим тоже можно показать.

Чертыхнулся, пошел одеваться в принесенные Ванькой одежды.

Скрипнула дверь и чуть ли не нос к носу столкнулся со своим слугой.

— Господарь. — Он был бел как мел, его немного потряхивало. — Господарь, вы простите меня, простите. — На колени опустился. Чуть не ревел. — Простите, недоглядел я.

— Чего стряслось?

— Мнишек… Она…

Неужто повесилась? Да нет, не может быть. Такую девку простым окриком не возьмешь.

— Это я недоглядел, я виноват, не гоните только.

— Да что стряслось-то, ты толком говори.

— Так она, она же к вам тут…

— А… — Я рассмеялся от души. — Разобрались. Бывает. Слушай…

Тут мне в голову пришла невероятная идея.

— А может женить тебя, а?

— Женить, а на ком. — Ванька дернулся, стоя на коленях, уставился на меня. — На ком господарь?

— На ней?

— На… Ней? — Он сглотнул. — На Мнишек?

— Ну а что. Ты считай стряпчий, постельничий и кто там еще по этой, дворовой градации, а? Кто там господарю за делами его житейскими следит?

— Я… Стряпчий? Постельничий? — Видимо, мои слова привели его в шок ощутимо больше, чем предложение бракосочетанья со шляхтянкой. — Я… Холоп я ваш. Я…

— Встань. Сам говоришь, женщина она с норовом, но красивая. Ты парень что надо, толковый. Может сойдетесь?

Я это сморозил изначально ради шутки, чтобы вывести своего слугу из состояния полного одурения, а вышло-то наоборот. Ввел в еще больший шок. С таким шутить опасно на Руси семнадцатого века. Холопа за знатную шляхтянку. Ну а что. И ей это гонора поубавит, и ему, Ваньке, даст понимание, что человек он близкий к трону. А как иначе, ведь близкий — я без него как? Новых как-то искать? Зачем — справляется же со всем человек. Пускай и холоп. Это же перевести в свободные, несложно. А знатность, для меня она никогда роли не играла.

Ладно, шутка зашла слишком далеко.

— Я… — Ванька до сих пор в шоке прибывал.

— В общем так, ты подумай. А пока давай-ка, помогай.

Будь одежда семнадцатого века похожа на привычную мне из конца двадцатого и двадцать первого, я бы услугами слуг особо-то и не пользовался. Зачем. Но облачаться к столу, к пиру было не так-то уж и просто. К тому же жарко было на улице, хоть и вечер. А надевать надо было и рубаху, и кафтан, и еще один.

Посмотрел я на все это, принесенное слугой, плюнул.

— Один надену, верхний только.

— Так это… — Ванька вышел из ступора. — Не по статусу. Вам бы шубу еще, хозяин.

— Ты что, с дуба рухнул. — Я откровенно разозлился. — Какая к чертям шуба?

— Песцовая лучше.

— Хочешь, чтобы я от жары помер, Ванька. Бросай это дело. Так пойду.

— Как хозяину угодно.

Вышли мы, двинулись в терем, к главному крыльцу. Холоп мой шел за спиной и бубнил про себя повторяя.

— Я… стряпчий. Я… постельничий. А ведь… Да нет, не может быть. Хотя, если подумать-то… А в чем разница? Я… постельничий… Господаря… стряпчий.

Его мои слова точно привели в настоящий шок.

— Ванька. — Остановился я у самого входа, взглянул на него. — Как прикажу, ее приведешь. Дело для нее будет.

— Ее? — Он вышел из своих раздумий.

— Да, ее. Мнишек. — Ответил уже тише.

— А, да, хозяин.

— Идем.

Мы вошли в коридор из приемного покоя слышались голоса. Охрана стояла на своих местах и при виде меня подтягивалась и тут же кланялась.

Вошел, еще не все были в сборе, но народу было прилично.

— Рад видеть всех. — Проговорил с порога и двинулся к креслу во главе. Своему импровизированному трону, выходит.

Людей было прилично, но еще не все. Пока что отсутствовал Григорий, но я так и думал, что он задержится. Войский и Делагарди, уверен, они явятся вдвоем. Один привезет другого. Все же им обоим из госпиталя. Якова не было. Да и вряд ли явится он, хотя гонца к нему я послал. Ранен он сильно. Так-то, надеюсь выкарабкается, но это не как у шведа — ранение. Неприятное, без пары пальцев остался, но не смертельное. Моему верному сотнику досталось сегодня крепко.

Разместился за столом, взглянул на всех. Усталых, немного напряженных.

За спиной замерли двое моих верных телохранителей. Пантелей и Богдан.

— Рад видеть вас всех. Пока дожидаемся остальных, думаю, можем приниматься пока за угощения, а кто опаздывает, потом присоединится.

Хмельного на столе не было. Я строжайше запретил. Только квас, морс и что там еще Ванька со слугами выдумал. Да, битва выиграна, но впереди еще очень и очень много работы. Сложной, военной и административной. Войско наше увеличилось в два раза считай. Больше двадцати тысяч голов. Множество коней. Еще госпиталя. Все это снабжение и снаряжение. А это на меня, на нас нагрузка.

— Здрав будь, господарь наш Игорь Васильевич. — Проговорил Тренко поднимаясь. — Победа, что одержали мы, заслуга твоя.

Поклонился сел.

— Ваша эта заслуга, собратья. Тех, кто в бой полки вел. И тех, кто не повел их с иной стороны. — Я посмотрел пристально на бывших генералов московского воинства. Так-то как-то выходило, что было их здесь пока всего два.

Первый, уже знакомый мне князь Воротынский, Иван Михайлович. А вот второй, кто это?

— Представься, не знаком ты мне. — Обратился я к достаточно молодому парню, что сидел на дальнем конце стола.

Тот неуверенно поднялся. Заговорил чуть сбиваясь.

— Господарь, Игорь Васильевич. — Слова эти дались ему нелегко. — Репнин, Пётр Александрович. Выбран сотниками конными, чтобы над ними стоять, по твоему указу.

Хорошо, молодого выбрали. Или все настолько плохо, после побиения бояр, что больше-то из знатных и нет никого?

— Рад тебе. — Махнул рукой, показывая, чтобы садился.

— В коридоре раздались шаги, и все недостающие явились. Здесь был и мой каптенармус, и Фрол Войский, старик медик. Мой Абдулла, который глаз не спускал с Якоба. Сам швед двигался слегка покачиваясь. Все же не очень хорошо ему было от раны. Но от встречи не отказался.

— Куда сесть прикажешь, господарь. — Вздохнув, проговорил Григорий.

Я указал место вблизи себя, поднялся, махнул рукой Войскому. Делагарди тоже разметили. Татарин мой чуть помявшись, занял место за спиной в компании двоих моих телохранителей.

— Собратья! — Проговорил я громко. — Сегодня мы без мест сидим. И не царь я, избранный. Знаете вы все это, ну или почти все, кто присягу давал и слушал.

Увидел я, что швед уставился на меня с непониманием.

— Сказать хочу, важное. Сегодня мы Смуте русской надлом сделали. Уверен, хоть не точка это еще, но уже победа крупная. И не тех, кто со мной пришел над людьми московскими, нет. Нет! — Добавил громко. — Это победа здравого смысла, веры, надежды над безумием Смуты. Все мы, люди русские. Нам нужно собраться всей землей, и коли не оставил нам Иван Великий и сын его наследника, выбрать его. Выбрать достойного и Сильного. Перестать убивать друг друга. Изгнать иноземцев с земель своих. Татей всех разогнать да повесить и мир устроить на земле нашей. Так мыслю.

Повисла тишина. Уверен, большинство со мной согласны были, а вот новоприбывшие удивлялись, как так выходит, что человек, ведущий крупные силы к столице, одержавший сейчас победу, говорит не о своем воцарении, а о Земском Соборе.

А я тем временем продолжал.

— Знаю я, что здесь есть швед. И не хочу словами своими обижать его. Но так скажу. Будущее земли русской должны решать русские люди. На Соборе всеобщем, всей Землей собранном. Я в этом перед войсками клянусь и от них клятвы требую. Так и сейчас скажу. В Туле уже печатаются письма, призыв к тому, чтобы делегатов земства слали в Москву, чтобы собирались люди. Юг уже здесь. Думаю, мы и есть, войско наше — вполне может стать основой собора. Север, запад, тоже должны участвовать, и вот что я сказать хочу.

Набрал побольше в грудь воздуха.

— Не верю я, что сами мы не сможет себе царя выбрать. Не верю, что среди всех людей нет достойного человека. Не нужен нам король шведский, каким бы хорошим и правильным он ни был. У него своя земля, свое королевство. Не нужен нам Ваза, ни Жигмонт, ни сын его, Владислав. И татарин нам не нужен. Зачем нам они? Сами, своими голосами договоримся и посадим человека, достойного, православного, сильного. Чтобы он Землю нашу от всех иноземцев сберечь мог и там, где неправда была, Смутой вызванная, правду законом и порядком, волей своей установить.

Остановился, посмотрел на них.

— Ура!

— Ура! — Ответили они достаточно слаженно.

— Господарь. — Взял, чуть подождав пока шум утихнет, слово Романов. — Отчего ты от трона сам отказываешься? Отчего говоришь нет, когда все за тебя. И кровь твоя… — Поднялся он и уставился на меня. — И чудеса те, о которых слышал я от людей служилых в войске твоем, и сын хана признал тебя, и сам господарь. — Он перекрестился широко, поклонился. — Победы дает и знамения. А ты отказываешься.

Ах ты же черт, Филарет. Почему?

В приемном покое дома воеводы в Серпухове шел совет.

Свет свечей отбрасывал неровные тени, делал лица более злыми, точеными, углублял морщины, и, казалось, в глазах каждого из собравшихся играл дьявольский огонек. Или это разгоралось пламя победы.

Замер я, нависая над столом, за которым собрались мои старые и вновь примкнувшие самые высокие по чину люди. Не по месту, а по заслугам. К сожалению, некоторых пришлось сюда добавлять исходя из старой системы, мной не любимой. Не проверенные делом, но родовитые. Но пока иначе никак. А далее — поглядим, кого-то и снять можно, кого-то возвысить.

Против меня по правую руку замер Филарет Романов. Человек сильный, несгибаемый и, чего уж там, прошедший через многое, очень многое.

И говорил он опять о том, что мне на трон надо садиться. Ну что же, не я это затеял, ответ мне держать.

— Филарет, и вы все, люди, что так или иначе волю мою исполняете и до подчиненных своих доносите. — Обвел я их, смотрящих на меня, тяжелым взглядом. — Я от трона не отрекаюсь, не отказываюсь. Я на него не претендую. Такое мое слово. Знаю, что воцарение, дело очень и очень ответственное. Видано ли, целой землей управлять, всей Русью. Стократ сложнее это, чем в бой войско вести и опасно примерно так же. Особенно сейчас, когда Смута землю нашу разрывает и пресечь ее надо. Пресечь, точку поставить. Это дело первое. — Осмотрел их, прикидывал реакции, примечал кто и что думает. Набрал в легкие побольше воздуха. — Но, считаю я и клянусь в этом каждому человеку, что за мной идет, только Земский Собор выберет того, кто достоин. Я это или кто-то еще. Тут поглядим. Я же тебе, отец Филарет, в монастыре сказал еще. Коли считаешь, что сын твой достоин, отчего не поставить его на голосование? Как и любого кандидата, кого земля достойным посчитать может. Только.

Я прищурился, смотрел как он на это отреагирует.

Видел, что все собравшиеся вначале на меня смотрели, но как про Михаила Федоровича речь зашла, зашептались, переглядываться начали.

— Только! — Повторил громко. — Не быть, я считаю, на троне католику, мусульманину, протестанту. Любому иноверцу. Это раз. Да и ляху, шведу и татарину, на мой взгляд, как-то не с руки. Это наша земля! Русская. Нам и решать! Не мне, не кому-то из вас лично, а всем. Нам всем вместе, людям русским!

Повисла тишина. Видел я собранность на лицах этих людей. Большинство понимающе кивали. Даже иностранцы, призванные и сидящие в конце стола, молчали и против не говорил никто, не поднимался. Даже Делагарди слова не взял и не сказал что-то. Но видел я, что зреет у него вопрос, спор и какое-то мнение. Но ничего, у меня тоже ему есть что сказать, потребовать.

Сказанное всем собравшимся стало максимально понятно.

— Ну что, отец Филарет, ответил я на твой вопрос?

— Мудр ты, господарь, не по годам. — Поклонился он, сказал раздраженно. Видимо, он понимал все, но вот про сына то, что я сказал, испугало его. Как бы люди не так это все восприняли и кровинушку его, как конкурента, раньше срока по своему разумению не изничтожили. Не по моей указке, а как с боярской сотней московской на поле боя вышло.

Сел, на миг повисла тишина.

Как-то так получалось, что к пище особо-то и не притронулся пока никто.

— А что про бояр думаешь, господарь? — Проговорил Трубецкой поднимаясь. — Про людей к трону близких, к управлению. Про тех, кто присягу Дмитрию давал, потом к Шуйскому переметнулся, потом, может и к тебе, или еще к кому перешел. Про тех, кто в Москве сейчас сидит. Кто Смуте ход давал и вначале Дмитрия скинуть помогал, а теперь…

Я поднял руку. За себя он опасался, это точно. Да и за других видимо, которых, конечно же, хотел поближе к провластной кормушке продвинуть. Как иначе-то.

— Понял я тебя. С одной стороны тот, кто раз переметнулся, может и второй раз это сделать. Вроде бы веры такому человеку мало. — Смотрел я на него пристально. Думал о Ляпуновых, о нем самом, да и о тех московских людях, что недавно к нам прибились. — Но, Смута дело сложное и страшное. Как понять, человек на троне сидящий, достоин или нет? Как разобрать? Особенно если в Москве заговор, а человек служит на границе, в Сибири, на севере или востоке. Сам не разберет, а потом письма получает. Как понять, какое правдивое, какое нет? Сложно.

Перевел дыхание, продолжил:

— Думаю только Собором Земским Царя выбрать нужно. За это я бьюсь, всей силой стою и сражаюсь. Отчего? Да только Собор всей Земли может истинного Царя выбрать. Не москвичи, не мы, юг Руси собравшие. А всей землей, чтобы все как один и волей большой, единой. Только тогда победа за нами будет. И крепко Русь встанет, и благодать на земле будет. Только с правдой победим мы Смуту.

Трубецкой кивал, понимал вроде бы. Да и другие люди поддерживали дружным гулом.

— С основным порешали. Цель я свою обозначил. Благодаря батюшке нашему, Романову, пояснил вам всем, почему не я на царство иду. Почему Собор созываю. — Сделал паузу короткую. — Еще раз кто не понял. Мы идем в Москву не меня сажать, а. Первое! Собрать силу и всех иноземцев с земли выдворить, всю землю русскую себе вернуть. Второе! Собором Земским выбрать Царя. Третье! Кто им будет, только Собор решит, не я, не мы здесь малым числом, а всей Землей. Таково мое слово, и оно крепко.

В конце стола, где сидели иноземцы началась возня.

— Я приглашен царем, Василием Шуйским. — Делагарди поднялся, покачиваясь, вскинул подбородок, чтобы казаться более важным. Заговорил как мог, гордо. Понятно что слова мои его совершенно не порадовали. — Я по словам твоим, воевода Игорь, иноземец, которого выдворить надо с земли. И люди мои, все наемники. Верно я понял?

— Верно, Якоб, но не совсем. — Ухмыльнулся ему. — Конкретно ты есть пленник. По праву моей победы над тобой в честном бою.

Смотрел прямо в глаза. Подметил, что бледен он, и страдает от боли в руке, но держаться пытается независимо и стремится занять сильную позицию. Что мол его сюда пригласили, он гость и выполняет указания истинного Царя, а мы тут все…

Мы здесь все, судя по всему, в его логике — повстанцы, заговорщики и прочая тварь, мешающая нормальной жизни государства.

— Здесь, твоя правда. — Якоб говорил холодно, но высокопарно, хоть и кривился от боли. — Но за то, что шведы здесь воюют, моему королю Карлу обещаны земли. Кексгольм со всеми прилегающими территориями. А еще деньги. В оплату службы моих людей.

Услышав про Кексгольм многие из собравшихся возроптали. Видано ли наемникам за работу землей расплачиваться.

Я руку поднял, призвал к тишине.

— Якоб. Буду с тобой честен. Ты достойный воин, думаю благородный человек, все же генерал, предводитель иноземной армии. — Буравил его взглядом, говорил холодно и зло. — Мы сошлись с тобой клинок на клинок. И я победил. Мы сошлись с тобой войско на войско, и я победил. Я здесь говорю с тобой по праву сильного. Ты мой гость, но ты также мой пленник. Скажи мне, Якоб, кто такой Шуйский?

— Царь. — Зло выпалил он. — Василий Шуйский ваш царь! Мы заключали договор с русским царем.

— Не думаешь ли ты, что тебя и твоего короля обманули? — Я уперся в стол руками.

Люди мои слушали внимательно, некоторые стали кивать, понимая к чему я клоню.

— Кто сажал Василия на царство? — Задал прямой и четкий вопрос. Якоб молчал, а я продолжил. — Он убил Дмитрия, которого на царство сажали хоть как-то по закону. Заявил, что тот всех околдовал. Человека разорвали, не осталось ничего, даже тело не хоронили. Это варварский обычай. Убили того, кого помазали на царство. Кто? Не Шуйский ли?

Лицо Делагарди было бледное как мел, зубы скрипели так, что даже я, находясь на другой стороне стола, слышал. Гнев переполнял его. Бессильная злоба.

— Твой король, Якоб, начал играть в игру. Сделал ставку. — Продолжил я, не опуская взгляда. — Он, как и Сигизмунд, и хан крымский, Селямет Герай, словно волки накинулись и решили растерзать Русь. Твой король поставил на убийцу и заговорщика. Согласился, что он… Почему-то… Царь. Кто-то из этих троих наших соседей поставил на Шуйского, кто-то на Дмитрия. Царство одного и второго не истина. У нас Смута, Якоб. Мы воюем здесь друг с другом за правду, за землю. А вы, Якоб. — Я буравил его взглядом и говорил все более злобно. Лицо мое приобретало по-настоящему звериный оскал, полный ненависти. — Вы, как и ляхи, лишь пытаетесь решить за наш счет свои проблемы. Карлу нужна была война с ляхами, он ее получил.

— Мы разбили армии самозванца! Мы отбросили его орды от Москвы. Мы освободили… — Он покачнулся. — Мы освободили вашу столицу.

— С чего ты взял, что он самозванец? Где твои доказательства в том, что в Москве сидит истинный Царь? Может быть, вы били войска настоящего Царя.

— Ложь! — Делагарди дернулся, покачнулся.

Мои люди начали подниматься, вскакивать. Многим из них безмерно не нравилось, что какой-то швед обвиняет меня, их господаря, во лжи.

— Сидите, собратья, этот швед ранен, простим ему эту фразу. — Перевел взгляд на него. — Но только раз. Якоб. Раз, потому что я верю в то, что только из-за своей раны ты не сдержался сейчас. Не будь ты ранен, я приказал бы…

Договаривать не стал, сделал паузу. Собравшиеся возвращались на свои места, но в глазах их я видел ненависть к Якобу, к этому шведу, что посмел обвинить меня во лжи. Им в целом, даже бывшим союзникам из Москвы, он был неприятен. Это чувствовалось.

Продолжил разговор со своим благородным пленным:

— Якоб, вы получили за работу деньги. А потом вы столкнулись со мной, и я разбил вас. Якоб. Вы проиграли. Вы находитесь среди Руси без денег, еды и права здесь находиться. Разгром лишил вас такого права. Вы иноземцы, нанятые изменником и врагом моей страны, занявшим Москву. Что я должен сделать с вами, Якоб?

Он злобно смотрел на меня, продолжал скрипеть зубами, но ничего не отвечал.

— Пойми, швед, твой наниматель Шуйский, скорее всего будет пострижен в монахи или убит еще до того, как мы доберемся до Москвы. Те, кто свергнут его, не будут считать ваш договор со Швецией законным. Вы попробуете забрать земли силой? Значит, вы с ними станете врагами. Они посадят на трон Жигмонта или его сына Владислава и что тогда? Они убьют вас всех, не дадут пойти на север. Все просто, Якоб. Вы здесь, в глубине бескрайней земли. Либо вы начнете грабить и убивать все и вся, либо вам конец. А первое ни я, ни те, кто сместит Шуйского, допустить не могут. Так что… Остатки твоих шведов, сборище живых мертвецов.

Я, конечно, перегибал. Вряд ли у Мстиславского, как было в реальной истории после разгрома под Клушино, будут силы хоть что-то противопоставить шведскому корпусу. Только… только я не Мстиславский и не Жолкевский, и я не планирую отпускать этих наемников в свободное плавание. Либо найм, либо смерть.

Жестко — но только так. Все иноземцы уже согласились, шведы только сомневаются. И их надо подтолкнуть к верному решению. Жестко и решительно.

— Откуда… — Прошипел Делагарди, собравшись с силами.

— Ты думаешь твой друг Скопин умер просто так? Здоровенный, крепкий, сильный богатырь! Думаешь он просто лег и истек кровью? По своей воле. — Я усмехнулся.

В его глазах я видел нежелание верить мне. Но в глубине понимал и чувствовал, он знает ответ. Скопина отравили. Кто? Это для него большой вопрос. Он не знал ответа, не хотел в этом разбираться. Уверен, ему было жаль боевого товарища, но что он мог сделать? И по факту он смирился, принял, что какие-то русские люди убили своего. Так бывает — это политика.

Вот и я, пленник мой, ставлю тебе ультиматум, здесь и сейчас. Так бывает. Это дипломатия.

— Нет, я так не думаю. — Прошипел он наконец, собираясь с силами. — Твой человек, голландец, говорил со мной. Но почему я должен в это верить. Его могли отравить враги Шуйского, ляхи. Те, кто служил Дмитрию, переметнулся из Тушино. Все эти люди могли это устроить.

Вокруг нас все замерли, следили за нашей словесной битвой. Здесь и сейчас я давил шведа и должен был доказать ему что его люди должны сражаться против ляхов, а в момент победы над ними и деблокады Смоленска, развернуться и пойти восвояси. Либо. Они под конвоем после Москвы убираются отсюда. В целом, шведские мушкетеры нам не очень нужны. У нас своих стрельцов в достатке. А вот пикинеры, это немцы, и именно они нам пригодятся. А на них, уверен, денег у меня хватит.

Ну и французам я знаю что предложить.

Беда в том, и Делагарди и я это понимали — никакого конвоя не будет. Я не буду тратить на это силы. Проще сделать так, чтобы пара тысяч оставшихся шведов из побежденных сегодня наемников, просто остались здесь… Навсегда. А потом люди Горна, возможно, тоже.

Жестко, но так будет со всеми, кто придет с войной на нашу землю и будет надеяться использовать нас в своих целях. Все должны знать это и не соваться.

— Ты можешь не верить в его и мои слова. — Проговорил я холодно. — Но ты все это увидишь очень скоро. В Москве уже не будет Шуйского. А я могу показать тебе письма. В обозе у меня есть человек, знающий кто за этим стоял. Но ты можешь продолжать стараться быть в стороне, швед.

— Зачем я здесь, воевода⁈ — Он сорвался, не выдержал, специально выделил это обозначение. Избегал слова господарь.

Но я понимал, это победа. Раз он перестал отбиваться, значит моя берет. Пора!

— Ты? Ты мой гость, мой пленник. Буду честен, поскольку уверен, ты, как славный рыцарь, тоже будешь честен со мной. Ты лично станешь разменной монетой в наших переговорах с Карлом после Земского Собора. И я, если меня назначат ответственным за эти переговоры, задам ему прямой вопрос. На основании чего король Швеции решил вмешаться во внутренние дела моей страны. Почему он доверился заговорщику и убийце?

— Ты не посмеешь. — Прошипел Делагарди сквозь зубы.

— Поглядим. — Я ощерился, как злой волк. — Ты мой пленник. Предлагаю сделку. Чтобы твои люди шли вместе со мной до Москвы. А дальше, за те деньги, которые выплатили им, совершили обещанное. Помогли разбить ляхов. Ну а дальше, я посмотрю, что мы будем делать с вами.

— Я не пойду на это. Мои люди не пойдут. Нам обещана земля, не только деньги. Мы не встанем против Шуйского.

Логично, тогда все договоры будут недействительны. Но они и так будут недействительны, когда Шуйского обвинят в заговоре и свергнут люди Мстиславского.

— Тогда. — Я ухмыльнулся криво и злобно. — Твоих людей, всех шведов, ждет смерть.

Повисла тишина. Мои люди переглядывались, но молчали. Лица их выглядели удивленными. Они не ждали от меня настолько жесткого ультиматума. До этого времени я всегда вел себя лояльно и даже слыл в войске человеком мягким в некоторых моментах. Старался избежать потерь, договориться.

Но, мало кто из них понимал разницу. Когда речь идет о русских людях, это одно, а когда об иноземцах… Вас сюда никто не звал. Хотите выполнять работу — мы заплатим вам. Если будете что-то требовать сверх, пытаться использовать нас, помышлять о решении за наш счет своих проблем — я приложу все силы, чтобы стереть иноземцев в порошок.

«Кто с мечом к нам придет…» — как говорил Невский в незабываемой классике отечественного кинематографа.

Пока все молчали, в том числе тяжело дышащий Делагарди. Я продолжил:

— Это не касается людей, готовых служить мне за деньги. Я чту честь наемников и понимаю их. Якоб. Твои люди служат здесь не только мне, не только за деньги. Но еще и королю Карлу, выполняют его волю на моей земле. Сопроводить вас под конвоем до границы я не могу, времени и сил у меня нет. Что ты предлагаешь мне? Чтобы сделал ты?

— Дьявол. — Проскрежетал он, качая головой.

— Вариант у тебя один, Якоб. Если тебе дороги твои люди, ты пишешь им письма. Есть же у тебя заместитель, лицо доверенное. — Махнул рукой, указывая на дверь. — После совета тебя будет ждать писарь, мой человек. Пишешь о том, что все шведы переходят под мое командование. Я буду кормить и поить их, и мы будем воевать вместе против ляхов. Так и быть, я не поведу их на штурм столицы. Это я тебе обещаю.

Я видел его бледное лицо. Он пыхтел, боль не давала ему соображать в полной мере. И я, по факту, сейчас прижал его к стенке.

— Либо так, либо их всех перережут. Ночью.

— Другие наемники не позволят это сделать. Они покинут тебя.

— Уверен? Мы сделаем так, что твои шведы устроят бунт, попытаются выкрасть тебя, например, нападут на лагерь. И мы их перебьем. Почему нет? Думаешь не получится?

— Ты дьявол, воевода!

— Решай, швед. Письма, согласие или тысячи смертей твоих людей. Они умрут все. А тебя я заставлю смотреть на это. Я не пощажу никого. — Сделал краткую паузу и выкрикнул. — Твое слово, Якоб!

— Ладно! — Он сломался. — Ладно! Дьявол!

Рухнул на лавку, уперся здоровой рукой в лоб. Прошептал что-то тихое. Я не разобрал что.

— Вот и славно. Шведские мушкетеры будут сражаться против ляхов за нас. — Улыбнулся ему. — Это верный выбор Делагарди. Ты выбрал жизнь.

Висела гробовая тишина. Люди были удивлены моей жестокости и моим словам. Но те, кто знал меня давно, понимали, я не шутил. И действительно, откажись он, сделал бы обещанное.

Теперь настал черед отдуваться москвичам.

— Сотоварищи мои. Люди, давшие присягу сегодня. Петр Александрович, Иван Михайлович. Что думаете? Откроет ли нам Москва свои ворота? Пустит ли?

Двое, влившихся в мои ряды только сегодня представителей от бывшего московского воинства, переглянулись.

Тот, что помоложе был, голову в плечи втянул, как бы показывая — говорить не ему. Уступил старшему своему сотоварищу это право.

— Василий Васильевич Голицын и Шереметев Федор Иванович, насколько знаю… — Начал Воротынский, переведя взгляд на меня. — Они за Шуйского стоят. Но, думаю, больше за веру православную и патриарха Гермогена. И, если скинут заговором Шуйского, как ты Игорь Васильевич, говоришь… — Погладил бороду, добавил неспешно раздумывая. — Думаю, встанут против ляхов и прочих иноземцев на престоле. А значит, могут и за нас встать. За тебя, господарь.

Хорошо, мнение этого человека, князя и боярина весомо. Оно подтверждало то, что я раньше слышал и от Ляпунова, и от Трубецкого. Хорошо, все сходится.

— Значит, собратья, сотоварищи, все упирается в два момента. Первый, насколько далеко войска ляхов от Москвы? Мыслю, Жолкевский сейчас быстрым маршем от Смоленска идет на помощь заговорщикам. Гость наш, Якоб, ты же знаешь, кто из Москвы на запад пошел, какие силы сейчас Шуйский противопоставил Жигмонту. Тебя же Карл послал с ляхами воевать. Скажи, что думаешь?

Исторические реалии были одни, но основное войско-то против нас двинулось, а не на Смоленск через Клушино. Так что тут бабушка надвое сказала, что да как там творится на западном направлении.

Швед вскинул голову. Глаза его были совершенно пусты. Мой разговор и угрозы совершенно выбили его из колеи.

— Что ты хочешь от меня, воевода?

— Что за силы против ляхов из Москвы выставлены? Смогут ли устоять и сколько, по-твоему, продержатся и на каких рубежах?

Он покачал головой, вздохнул.

— Андрей Васильевич Голицын руководит там русскими силами. Он человек опытный. — Скривился, добавил. — Более толковый, чем Дмитрий Шуйский. Из наемников Пьер Делавиль, над французами, основной частью конницы.

Говоря это, Делагарди неприязненно глянул на сидевшего недалеко от него Луи де Роуэна. А я подметил, что плененный француз еще вчера писал письмо этому полководцу, предостерегая против заговора и спешного марша поляков к столице.

— Эверт Горн, — продолжил Якоб, — руководит частью отправленной туда нашей пехоты.

— Сколько их там, швед?

Он оскалился.

— Знаю, что от Можайска к Смоленску выдвинулся передовой отряд. Кто там в полковниках… — Он мотнул головой, показывая, что это не его дело, продолжил. — Их думаю тысяч пять, вряд ли больше. Не больше пяти еще в самом Можайске. Но там люди необученные, преимущественно. Как вы это зовете… Посо… Пошан…

— Посошная рать. — Поправил я его.

Ок кивнул, продолжил.

— Наши с Горном четыре тысячи и три французов.

Приличная сила. Но Жолкевского не смогло остановиться все, по-настоящему крупное, собранное для решения стратегических задач и деблокады Смоленска, войско под началом Дмитрия Шуйского. Если говорить об известной мне истории.

Сейчас же шансов у ляхов больше вроде бы.

Заговор-то уже созрел, переворот вовсю готовится. И силы против них выставлены ощутимо более скудные. Разделено московское войско было на две части. Основное пошло на юг, против меня, и, как оказалось, Лжедмитрия. Не знал Шуйский, что уже нет его, не осталось ничего, вся сила моей стала.

Еще отряды были выставлены заслоном на запад, против ляхов.

Опять же, если верить известной мне истории, клушинская катастрофа случилась двадцать четвертого июня по… По юлианскому календарю, который сейчас и используется. До этой даты еще прилично времени. Две недели выходит. А потом еще от Клушино до столицы.

Хм. Но я подступаю к Москве с юга. Это важный фактор. Сильная угроза.

Будут ли ляхи и сам Мстиславский действовать быстрее, чем было писано в читаемых мной книгах? Войско-то уже перестало существовать.

— Получается по первому вопросу мы не знаем ровным счетом ничего. — Проговорил я задумчиво. — Где Жолкевский и его силы. Плохо. Но надеюсь, какие-то сведения будут. Этим займемся в самое ближайшее время. — Вздохнул, осмотрел их всех. — Тогда второе. А что в Москве? Будет ли Мстиславский и его партия действовать без поддержки ляхов или нет? Настолько сильны их сторонники? Смогут ли Шуйского скинуть сейчас и кремль занять, хотя бы?

— Дозволь, Игорь Васильевич. — Вновь поднялся Романов. — Знаю я этого человека, князя Ивана Федоровича. Уверен, поторопится он. Скинет Василия, или… — Сделал паузу, перекрестился. — Убьет, как его брата посекли, уверен, по его указке, ждать не будет. Войска далеко. Одно разгромлено, и узнает он об этом уже скоро. Гонцами здесь от Серпухова до кремля Московского и за сутки уложиться можно. Думаю, завтра к вечеру уже точно Москва будет гудеть и обсуждать разгром и предательство.

Он замолчал. На него косо смотрели двое представителей бывшего московского воинства. Все же фраза про предательство и наречение их таким словом не внушало им радости.

— Голицыным, двоим, я писал. — Проговорил Прокопий Петрович. — Надеюсь, письма добрались до Москвы. А оттуда до Можайска, до Василия Васильевича. Надеюсь, понимают они угрозу, нависшую над столицей. И будут действовать. Ляхов пускать в сердце самое, негоже.

Народ загалдел. Никому не хотелось, чтобы поляки топтали улицы Москвы, это чувствовалось на все сто десять процентов. Не любы здесь были ляхи.

— Вопрос, поверят ли. — Качнул я головой, повышая слегка тон, чтобы слышно меня в гуле этом было. — Мы же для них какие-то смутьяны, что с юга силу ведут повстанческую.

Народ зашумел еще сильнее, не нравилось им это название сильно, а Ляпунов ответил:

— Чего не знаю, того не знаю, господарь.

— Тихо, собратья, тихо. — поднял я руку успокаивая.

С глобальными делами завершили мы более или менее. Мнишек я решил оставить напоследок, как вишенку на торте преподнести им. Решил я по делам рутинным пройтись.

Начал с Григория.

Тот доложил, что наемники в массе своей перейти к нам готовы, денег в казне достаточно, пока. На слово «пока» он сделал акцент. Если осада Москвы случится, то платить нечем будет. Доложил, что казна московского войска похищена Михаилом Салтыковым, по прозвищу Кривой, человеком, что на рязанское воеводство метил и что именно он и его люди повинны в смерти князя Дмитрия Шуйского.

Услышав это, Романов поднялся, перекрестился и прочел поминальную молитву, сказав, что после военного совета обязательно проведет поминальную службу о князе. Я махнул рукой, дозволил. Дело такое, хоть и противник, но павший, и все же князь земли русской. Уважить память покойника — дело благое.

Дальше докладывал Григорий о том, что в обозе и примерно сколько. Выходило, как и думал я, что налегке все воинство пришло и основные его припасы располагались севернее. На берегах реки Лопасня, где лагерь стоит с ранеными во время моей первой вылазки. Также еще затронул вопрос переформирования конницы по нашему образцу.

Здесь я вмешался, пояснил молодому Репнину, как сотни нужно делить. Сказал, чтобы не затягивал с этим, прямо сейчас вечером, по возвращении, чтобы всех людей огненным боем могущих воевать, выделил и ко мне направил. Их всех мы в сотни уже сформированные вольем. Доспешных всех аналогично, в сотни Тренко.

Ну а воинство старого образца с Трубецким вдвоем обсудить, как переформировать, чтобы среди московских бойцов были люди, которые учить будут слаживанию и военной науке, хоть каким-то ее основам.

Те кивали, соглашались. Работы предстояло много.

Следом Войский отчитался о деятельности госпиталя.

Выглядел он сильно уставшим. Выходило в общих чертах, что помощь всем оказана или оказывается сейчас. Наемники немецкие не рискнули нашей медициной воспользоваться, на что Якоб, сидящий рядом с ним, немного заворчал.

Я же, наоборот, усмехнулся.

Чувствовалось, что швед шокирован качеством предлагаемой нами медицинской помощи.

Доложившись, Фрол Семенович поклонился и попросил разрешения удалиться. Притомился и дел в госпитале по-настоящему много. Хороших хирургов мало, а за женщинами нужен еще глаз да глаз. Волнуются они и раненые порой не позволяют себя оперировать, видя женщину.

Отпустил его, сказал, если руки нужны свободные, пускай берет кого нужным считает, но тот сказал, что уже все сделано, контролировать только нужно самому.

М-да, с предрассудками нам еще лет сто воевать придется. Но первый камешек заложен. И отлично, что началось все с медицины. Когда люди увидят и поймут, что оно реально работает и толк от этого есть практический — веры в нововведения будет больше.

Жизнь и здоровье — когда оно реально работает, первый момент, мотивирующий поверить в твои благие намерения, и верность принятых решений.

Распрощались, дальше слушать продолжил.

Серафим доложил, что войска его хоть и потрепаны, но боеспособности не потеряли, боевой дух высокий. Доспехов много трофейных. Чинят, латают, выправляют как могут и будут использовать. По крайней мере первые ряды, на которые основной удар приходится.

Отметил, что бойцы помогали с ранеными, как могли.

Отлично! Некоторые моменты еще отработать и проработать надо, но в целом он был слегка шокирован тем, как все это могло работать. Раньше то просто похоронные команды после боя ходили. Отделяли живых от мертвых и то не всегда точно. А сейчас в каждой сотне были специально выделены люди. В каждом десятке по задумке, но сейчас, к сожалению, все же в полусотне из-за большого прироста войска имелся человек, знающий что делать с ранами, как перевязывать. Хотя бы в общих чертах понимающий принципы выведения раненого из красной зоны в желтую, а потом и зеленую.

Эти люди сразу же после того, как наемники попятились, приступили к работе. Их сотоварищи помогали чем могли. В основном оттаскивали тяжелых и сопровождая легких.

И даже такая мелочь произвела неизгладимое впечатление. Простой организационный момент и выделение ответственных снизили хаос и как следствие смертность от ран.

Тренко, Трубецкой и Ляпуновы отчитались о потерях.

В целом битва далась нам малой кровью. Причем основной удар пришелся на пехоту, которая для моих дальнейших, самых ближних планов была не так уж и важна. А до столкновения с ляхами уже успеет залатать раны и восстановиться.

— Ну что, сотоварищи, собратья мои. — Вновь поднялся я, когда военный совет переходил к своему завершению. — В большей степени наши новые полковники и гости. Хочу показать вам… — Повернулся к Ваньке, который клевал носом уже некоторое время, пригревшись у печки. — Ванька, приведи нашу гостью, будь добр.

Слуга подскочил, поклонился.

— Да, хозяин, я мигом, я сейчас.

Умчался, а все уставились на меня.

— Собратья, сотоварищи. Прошу отнестись к этому явлению, как к некоей вынужденной мере. Я пообещал нашей гостье, истосковавшейся по светским выходам, хоть какое-то общение с полковниками и людьми благородными. Попрошу ее поприветствовать, а далее, у кого есть дела в войсках, то… Не смею задерживать. Кроме. — Я улыбнулся, смотря на двух французов и голландца. — Наших иноземных гостей я попрошу остаться. Франсуа, Луи и ты, Вильям. Прошу, составьте даме вечером компанию. Развлеките беседой. Она и вы, люди для нас иноземные, думаю у вас с ней больше общего, чем у меня и людей русских.

Те, кто стал частью моей армии совсем недавно и не был знаком с Мнишек, перешептывались.

Прошла минута и в приемный покой вплыла в сопровождении своих трех фрейлин… Как же я мог не догадаться, что она будет не одна. Вплыла Марина Мнишек, собственной персоной. Красивое, очень дорогое, это было даже понятно мне, человеку в тканях несведущему, платье, закрывающее ее от горла до пола. Очень строгое, но на европейский манер выполненное. Такого на русских женщинах я пока здесь не видел, но… Да я и знатных не видел, если уж так судить.

Сопровождающие одеты были проще и чуть более откровенно.

Но все в рамках приличия.

Я смотрел во все глаза на собравшихся. Пытаясь понять, кому она знакома, кто опустит глаза, постеснявшись такой компании, как-то смутившись, а кто захочет говорить с ней, как с представительницей шляхты и самой Речи Посполитой в моем воинстве.

А может, как с Императрицей, которой она себя мнила до недавних пор.

В целом, большинство моего офицерского корпуса больше были удивлены и даже шокированы таким явлением.

— Как и обещал, сударыня. — Улыбнулся я наигранно. — Хочу представить вас своим лучшим людям. Некоторые из них не так чтобы сведущи в известном вам этикете и могут показаться простыми мужланами, но. — Я расплылся в довольной ухмылке. — Можете не сомневаться, все они отважные рыцари. В какой-то мере, в вашем понимании, это лучшие из лучших шляхтичей моего воинства.

Говоря это, я следил за выражением лиц своего офицерского корпуса. Иностранцам было явно плевать на такие слова, но само явление Мнишек вызвало у них вполне понятный интерес. Когда еще можно увидеть на Руси благородную европейскую даму, причем такого уровня?

Улыбались ей, подкручивали усы.

Кавалеры.

Эх, вояки, она же вас в бараний рог свернет и одурачит. Ей палец в рот не клади, откусит по локоть. Но я пригляжу, чтобы невинная беседа не превратилась в какой-то очередной заговор.

Что до остальных.

Больше всего я рад был за старика Войского. Он ушел в лагерь и был лишен этого нервного напряжения от встречи. Романов, при виде Мнишек скривился, глянул на меня, поймал любознательный взгляд, кажется понял суть происходящего. Качнул головой, вздохнул, перекрестился.

Ляпуновы переглянулись. Прокопий коротко кивнул Захарию. Видимо, они что-то для себя решили.

Мои воронежские вояки не особо понимали, что происходит. Да и проверять их я как-то и не видел смысла. Они верны мне до мозга костей. Им эта Мнишек неинтересна, от слова совсем. Если только, как потенциальная жена, да и то. Сомнительно, что они рассматривали ее так. Все же не их поля ягода. Слишком высокого полета птица, а они, хоть и чувствовали мое к ним расположение, пока еще не верили в то, что находятся в одном месте и за одним столом с князьями и боярами. Для меня — они равны им. А сами поверить пока не могли.

Мнишек немного опешила, хотя уверен, она сделала вид, а не на самом деле.

После ее явления последовал реверанс, легкий поклон.

— Госшпода, как я рада вашс всшех видеть. — Лицо ее стало по детски наивным. Ох уж эта маска невинной дурочки, которая может обмануть почти кого угодно. — Я так исштосшковаласшь по сшветским всштерчшам, танцам, музыке или просшто расшговорам о восшишанном. Любви… Она приложила руки к груди. — Лыцарсшкой чшесшти, божшией блашгодатши. А шдесшь так мносшо сшлавных лыршей. Госшпода! Я так рада.

Народ заволновался.

Репнин, самый молодой из собравшихся, покраснел лицом. Остальные переглядывались.

— Моя гостья, Марина Мнишек. — Указал я на нее рукой. — С сопровождающими ее… Фрейлинами. Силой захваченная в цепкие лапы настоящего самозванца, выдающего себя не только за царя русского, но еще и за ее супруга. Видано ли такое, собратья мои! Смеющего называть себя Дмитрием, сыном Ивана Великого. Но на деле оказавшегося мало кому известным человеком Матвеем Веревкиным из северской стороны. Он обманом, уговорами, ложью и силой поддерживающих его ляхов пытался смутить русских людей и взойти на царский престол. — Я переводил взгляд с нее на Трубецкого и добродушно улыбался. — Все ли верно я говорю, сударыня.

Она, слушая меня чуть отступила в тень. Трубецкой напрягся, но про него речи-то не было, и он как-то постепенно отходил от этого напряжения. А вот Мнишек не ожидала такого поворота моей речи. Неужели она думала, что я просто так возьму и позову ее на военный совет?

Самовлюбленная слишком. И я на этом сыграл.

Думала, сможет взять и заплести здесь свои заговоры.

Нет, дорогая моя, здесь ты мне нужна лишь для того, чтобы сказать несколько слов о том, как жестко с тобой обошелся самозванец, а потом, так уж и быть, я позволю тебе пообщаться со своими иностранцами, чтобы они развеяли твою скуку.

Небольшая уступка за нужные и важные мне слова.

Но, Марина Мнишек молчала, замерев в тени.

— Что же вы, сударыня? Неужели столько отважных мужчин, оружных и славных пугают вас? Возможно они возвращают вас в то страшное время, когда вам приходилось томиться в плену у самозванца и присутствовать в качестве спутницы на его военных советах. Не пугайтесь, здесь все славные рыцари и нет головорезов. Таких, как Лисовский например.

Я специально упомянул это имя. Уверен, многим из собравшихся оно было знакомо, и то, что этот человек, по-настоящему страшен и опасен мало кто мог сомневаться. Сущий разбойник и убийца, для которого не было ничего святого.

— Я… Я… — Она никак не могла подобрать слова.

А мне казалось, будь у нее сейчас в руках что-то тяжелое, она точно бы запустила им в меня.

— Господа, видите, сударыне очень тяжело вспоминать о былых временах, и я могу это понять. Девушка иного, несвойственного нам характера, столкнулась с нашим бытом, нашей верой, нашими нравами. Они показались тяжелы ей, но она, стала православной. Перекрестилась по зову сердца. Не так ли, сударыня?

Продолжал давить на болезненные точки, которые нужны мне были для того, чтобы мой генералитет понимал, зачем она едет с нами.

— Сударыня, как только мы встретимся с вашими польскими лыцарями, то сразу же поговорим о возможности обмена или выкупа или иной передачи вас им. Вашим родственникам, к которым вы решите вернуться. Или как-то еще, как вам будет угодно, проведем переговоры, чтобы вы увиделись с вашим батюшкой.

— Сш… Сшпасибо… — Выдавила она из себя шипящее.

Никакого реверанса, никаких действий. Сама стояла столбом, источала гнев. Ее служанки тоже выглядели ошарашенными.

— Собратья, не смею задерживать вас. — Улыбнулся я собравшимся. — Кроме вас, мои отважные наемники. Вас я оставлю в обществе прекрасных дам, а сам займусь важными военными делами.

Народ, перешептываясь, начал расходиться. Я кивнул Франсуа, махнул ему рукой, попросил подойти. Тот протолкался ко мне, насупился.

Я перешел на французский.

— Друг мой, поговори с ними, как принято у вас там, в Европах. Но прошу тебя следи, чтобы эта змеюка. — Я посмотрел через его плечо прямо в глаза Мнишек и добродушно улыбнулся, чем вызвал бурное негодование и приступ холодной, бессильной ярости. — Следи, чтобы она не сплела тут целый кокон своих интриг. Эта паучиха очень опасна, но она нам еще нужна. Как и Делагарди.

— Хорошо, Игорь, я все сделаю. — Он сделал легкий реверанс. — Можете положиться на меня, инфант.

— Благодарю.

Я двинулся к выходу, улыбнулся еще раз Мнишек, которая пылала гневом и злобой. Казалось, еще немного и она взглядом сможет поджигать предметы. Вышел в коридор, прошел на улицу. Дел у меня, с одной стороны, было невпроворот, а с иной все делегировано, и все работает.

На крыльце меня ждал Романов, но я остановил его жестом, вышел вперед, выкрикнул.

— Собратья, сотоварищи. Завтра утром мы выступает на Москву. Частью сил. Вестовых пришлю в скором времени, а пока отдыхайте.

Это несколько ошарашило их, а Романов за спиной моей кашлянул громко.

Летний вечер неуклонно и довольно быстро стремился перейти в ночь.

Офицерский мой корпус, который оказался озадачен высказанной фразой о сборах и завтрашнем выступлении, шустро стал расходиться. Дела не ждали, много чего нужно было еще сделать. Выдать наставления бойцам, перераспределить сотни. Особенно это касалось полковников, присоединившихся к нам московских частей.

Выступить завтра утром было конечно мечтой. Скорее всего, даже с учетом всех моих ускорений и делегирования, авангард сможет выдвинуться в районе полудня. В целом это уже хорошо. Мы выйдем под вечер к реке Лопасня, где нас уже ждут передовые части, являющиеся по факту нашим дальним дозором на севере.

Ну и оттуда, если напряжемся, то к вечеру послезавтра влетим в Фили. Мечты и планы.

Повернулся я, уставился на Романова:

— Чего хотел, отец Филарет?

— Поговорить хотел, Игорь Васильевич, с глазу на глаз о важном.

— Ну давай, попробуем. — Улыбнулся я добродушно, но понимал, что затеял он что-то хитрое. Будет ли свою линию гнуть, или в своей наставительной манере попытается меня, как в реальности сына своего на царстве, учить уму-разуму.

Так-то оно неплохо, когда мудрый отец наставляет молодого и неопытного сына. Но у нас-то ситуация несколько иная. Я, как говорится, «сам с усам», но поглядим.

— Игорь Васильевич, ты не гневайся, меня выслушай. — Он бороду погладил, пожевал губами, видно было слова подбирает. Посмотрел окрест, вроде нет никого рядом, но говорил все равно тихо, чтобы только я слышать его мог. — Дозволь советы тебе дать, сказать, что думаю.

— Говори. Советы, они дело хорошее.

Вздохнул он, наконец собрался.

— Вижу я, человек ты мудрый. Не по годам. Смотрю на то, как и что ты делаешь, и порой кажется, что старше ты, чем даже я. Но, человек один он во всем сведущим же быть не может. Кто-то в делах божественных хорош, кто-то в военных, кто-то в монетных. А кто-то пушки лить умеет, да зерно на железо менять по выгодной цене.

Замер задумчиво на миг.

— К чему клонишь, отец? — Смотрел я на него и в целом то понимал, о чем говорит он. Сейчас начнется об окружении себя людьми близкими, родовитыми и достойными.

Но послушаем, так сказать, из первых уст.

— То, что ты Земский Собор собрать решил, дело верное. — Он поклонился мне слегка. — Но мыслю я, тебя на трон посадят, как бы ты иначе не хотел. Надеюсь, избежишь ты судьбы Скопина, людьми Мстиславского потравленного. Правление твое, хорошо бы, долгое стало.

Я насторожился, когда так говорят, как бы сами такого ни затевали. Но Филарет вроде бы по-настоящему радел за здоровье мое. Да и понимали все в моем войске, да и скорее всего на всей Руси, что живи бы сейчас Скопин — ситуация повернулась бы иначе. Скорее всего клушинской катастрофы не случилось бы.

Но история обычно не терпит слов «если бы». Случилось то, что случилось, и это факт.

— Так вот. Я о чем. — Продолжил Романов. — Не верю я, что сына моего всерьез рассматривать будут, как кандидатуру. Да, он молод, но и ты не стар. Лет на пять его всего превосходишь, если не ошибаюсь.

Я кивнул. Черт знает сколько мне на самом деле лет, телу моему, но да — молодой. Вряд ли больше двадцати. А Филарет продолжал.

— Восток, Сибирь, Касимов там всякий, Нижний Новгород, Астрахань, Казань, они… Они, коли в Москве царь будет, его и примут. А видя твои достоинства и возможности — уж точно. Не могут не принять. Новгород и весь север. А куда им деваться-то? Кто их от шведа оборонит, коли не ты? А? Вон как Якоба этого, Понтуса в бараний рог согнул сегодня, запугал. Я уж было поверил…

Он посмотрел на меня, чуть побледнел, увидел в глазах решимость. Понял, что не шутил я не на миг говоря, что конец всем этим шведам устрою, да такой, что кровью они умоются все. Коли к нам с войной пришли — только так, никак иначе.

— Поверил, стало быть… — Голос его дрогнул.

Суть дискуссии уходила.

— Хочешь сказать, отец, что решено все и я, вроде бы как и не избранный, но уже как бы и царь, так?

Тут не знаешь, то ли смеяться, то ли ругаться. Но смысл-то в словах Романова был. Он хорошо знал политическую ситуацию в стране, знал про боярские кланы все, что они могут, а также что захотят получить. Чем готовы жертвовать и к чему стремиться.

— Ты не гневись, Игорь Васильевич. — Продолжал он. — Знаю, тебя это злит сильно. Но да, так считаю, да и войско все считает. Ну сам посуди, а кого еще? Сына моего, нет, не дам. Его войско разорвет. Я кровь свою на растерзание не дам. Ты прости, но кандидатуру не выставлю. Владислав и Карл нам неугодны, иноземцы они. Нашему войску за них не стоять. А мы сила. Коли верх возьмем, то слово наше сильнее всего будет.

Наше… Ага. Так-то оно так, но вроде бы ты сам говоришь, Филарет, что царь я. То есть слово, войско и Русь — моя. А говоришь, наша. Интересно.

— Так и есть. — Проговорил холодно.

— Ну а кого еще? Кого-то из бояр? Было уже, видели и Годунова, человека к царю приближенного и Шуйского. — Он перекрестился. — Прости господи. Замени его на Голицына какого-то из братьев, Мстиславского того же, или Трубецкого. Что изменится-то?

Только хуже будет, старики они все. Каждый новый Смуту только усилит. Дмитрий Шуйский еще в теории как-то мог представлять угрозу. Поэтому и убрали его. А эти — нет.

— Думаю ничего. — Проговорил лаконично. Добавил, чтобы понять, что по этому поводу думает собеседник. — Но жизнь переменчива. Я могу погибнуть ночью, завтра, через неделю. Как ты сам говоришь, отец, меня могут отравить.

Про себя еще подумал, что всякое может случиться. И тогда ход истории пойдет, скорее всего, более близко к тому, что знал я из исторической литературы и учебников.

— Так вот, Игорь Васильевич. — Он наконец-то перешел к сути. — Вижу, костяк ты собираешь вокруг себя. Понять хочу, а что с местами-то будет? Системой этой же, пропитано все… — Пока говорил, начинал он чуть медленнее слова произносить, потому что видел в глазах моих нарастающую злость. — Пропитано оно все системой этой. Это часть жизни нашей. А подле тебя люди отличные, но кто они? Григорий, Серафим, Яков. — Перекрестился, произнес второпях. — Господь, даруй ему избавление от ран его и скорейшее выздоровление. — Тренко, Филка… Казаков много тоже. Эти люди, они… Ты не гневись, господарь, дослушай.

Видел он, что готов я ему высказать все о том, что думаю.

— Это не я говорю. Это обычай старый, который ты ломаешь об колено волей своей. Но обычаи они упертые. Боюсь я, как бы тебя они не сломали. Нам царь надолго нужен, на десятилетия. Такой как ты сильный, достойный, решительный. Но опасения есть.

— Все сказал?

Романов помялся, кивнул как-то неуверенно. Вроде бы он человек крепкий сильный, а мнется как-то. Неужто опасается так меня. Чувствует что-то, некую дьявольщину за спиной моей ощущает может. Слухи-то ходят разные. Вот и зашел с болезненной темы про эти чертовы места.

— Филарет. Вот скажи, если человек в бою другого одолел, кому почет?

— Стало быть, победителю.

— А если десять на десять бились, то кому из победившего десятка?

— Так… кто управлял, выходит.

— А если в тяжелое время человек княжеских кровей оступился, струсил, не решился, а холоп какой взял и за собой людей повел, то что?

— Господарь, это же…

Я слушать не стал, перебил.

— Рода боярские всю страну к Смуте подвели. Все что есть, ты же сам мне говорил там, в монастыре. Все это происходящее имеет корни в заговорах и действиях еще против Ивана Великого. А то и глубже. Может и против Василия, который как получается, мне прямой предок.

— Говорил. Здесь не отказываюсь.

— А раз так, то что в местнических книгах указано должно быть?

— Справедливо, Игорь Васильевич.

— А раз справедливо, то что выходит? Какой в них толк тогда? Все клялись Дмитрию, что на Мнишек женился. Кто он был, я не знаю…

Здесь действительно сложно было. Даже историки моего времени закладывали же некую сотую долю процента на то, что первый Лжедмитрий действительно мог быть тем самым царевичем Дмитрием либо выжившим, либо как-то подмененным. Сомнительно, но малая толика шанса в этом была.

— Так вот, я продолжил после паузы. Все ему присягнули, а потом какие-то люди его раз… И что? Филарет, отец, батюшка Романов, они же убили его, Шуйские. И что? Где праведный гнев? Царя убили. Видано ли? От присяги отвернулись. Есть про это в местнических книгах? Нет.

— Государь… — Не выдержал, начал говорить святой отец.

Я руку поднял, остановил его.

— Отец. Я понимаю все. Я понимаю, что сотни, тысячи людей будут недовольны. Я понимаю, что элита, как не крути, это не казаки, не холопы, это те, кто с детских лет учится делу военному, грамоте, интригам… Да, чего уж там, доносы писать уметь надо. Склад ума толковый должен быть. И сразу все это победить нельзя никак. Невозможно. Работать и служить некому будет, если всех убрать. Понимаю. Но, отец Филарет. Смута показала, что все это местничество… — Я сделал паузу и злобно проговорил, смотря ему прямо в глаза. — Дерьмо полное в массе своей.

Недаром твой же внук все эти книги сожжет чуть больше, чем через полвека. А я постараюсь раньше. Я Смуту пресеку быстрее. Людей соберу вокруг себя. Да уже собрал. И весь этот отвратный пережиток какого-то дремучего средневековья уничтожу.

Появилось при Алексее Михайловиче Соборное Уложение, вот и мне его создавать. Только как-то иначе.

Но об этом я мыслить буду позднее. Пока задачи иные.

— Отец, ты не торопись. Пока у нас кремль не взят. Стоим мы, без малого в сотне верст от него. А ты мне уже про то, что потом будет. — Усмехнулся недобро. — Так скажу. Дай бог к зиме, к Рождеству собрать Земский Собор. А до этого, если бог даст, и удача на нашей стороне будет, выбить ляхов и шведов к чертям собачьим с земли нашей. Разбойников переловить, хотя бы самых крупных. Лисовского и его упырей. И прочих, таких как он. Осудить, казнить, сослать. А потом поглядим что станет и из чего страну строить будем.

Он стоял, сокрушался, произнес.

— Планы твои страшат меня, Игорь Васильевич. Как бы после Смуты вторая не началась.

— Что, увидел, как с боярской сотней сегодня на поле дело было?

Он кивнул.

— Видел и слышал, что про это говорят. Разное слышал. Я-то поэтому и…

— Так нельзя. — Прервал его. — Сотника сошлю. Сейчас вестового отправлю. У Серафима знаменосцем служить будет. В пехоте, с холопами бывшими. Но. — Смотрел на него, взглядом буравил. — Ты пойми, как прежде тоже нельзя. Менять надо все.

— Не дадут…

— Кто? Бояре? Тяжело будет, но думаю, справлюсь.

Он вздохнул, покачал головой еще сильнее.

— Господарь. Я тебя понимаю. Хорошо, с тобой я. И думаю многие из нас с тобой, что здесь. Именно потому, что устали они от старого. Устали, что Русь слаба и каждый на себя тянет. Не сможем мы так ляха и шведа бить. Сильнее они будут. А там еще турок из-за моря глядит. На Астрахань, а потом уже и на Дон смотрит. — Перевел дух, добавил. — Но мало нас таких. Стариков несколько всего.

— С божией помощью, Филарет, сможем. — Улыбнулся ему. — Я все понимаю и тебя услышал.

— Мудр ты, Игорь Васильевич.

— Еще чего хотел?

— Да про Мнишек. — Он уже погромче говорить начал. — Не верил я, думал слухи. А здесь сама, собственной персоной. Зачем она тебе… — Положил крест на себя. — Может, повесить ее?

А ты тоже злой, воровской патриарх. Бояр значит тебе жалко, за тысячу шведов не думал, что вправду я их порешить всех прикажу. А змеюку эту раз и повесить. Раз одна, выходит можно, коли мешает.

Э нет, пригодится.

Козырь она не плохой. Пускай в рукаве будет. Кормить, правда просит, жилы из Ваньки моего тянет, но пригодится. Чувствую, нужна.

— Отец. Пригодится она нам. Уверен.

— Ох, недобрая она баба. Ох недобрая. Не русская. Добродетели в ней нет. Женственности. Красота вся эта распутная. — Покачал он головой. Поклонился, добавил. — Пойду я, с твоего позволения, службы по Шуйскому Дмитрию служить. Вроде бы противник, но князь земли русской. А как пал…

— Здесь тоже с тобой согласен. Допросить, судить и в монастырь или в Сибирь. Было бы лучше. Но тут, свои же его и порешили. Видимо знал много, и деньги при нем были.

Филарет поклонился, начал спускаться с лестницы.

Я взглянул на запад. Последние лучи заходящего солнца алым закатом красили облака у горизонта. Красиво. Русь моя вообще прекрасна лесами своими, просторами, реками… Да всем, если так подумать.

Царь только нужен, сильный да мудрый. И видимо прав Романов. Мне им быть.

Вздохнул, покачал головой.

Что там мои иностранные гости, как идет светский раут этот. Пойти глянуть, что ли? Но, как-то совершенно не хотелось оставаться в тесном кругу своих телохранителей, наемников, Мнишек и ее фрейлин.

Стоял, наслаждался минутами покоя и одиночества. Последнее время редко мне это удавалось, а сейчас как-то прямо мысли воедино собирал.

Раз время есть, план можно построить. Все уже сказанное прокручивал в голове по новой, дополняя всякими ответвлениями, вариациями в зависимости от того, что может противопоставить противник. Ближние планы — Москва. Чуть более дальние, это ляхи, идущие к ней. Была у меня надежда, что Жолкевский не успеет раньше нас.

Вопрос. Сможет ли Мстиславский со своими людьми, заговорщиками взять кремль? Это камень преткновения очень жесткий. Его просто также не выбьешь потом оттуда. Хотя проломные пищали у меня есть, на удивление самим же Мстиславским из столицы выдвинутые.

Все же без пребывания в кремле Московском, Собор Земский собирать как-то чудно.

В сердце сидит один человек и говорит, что он за одного царя, а снаружи мы. И собираем людей. Нет, так не пойдет. Надо кремль будет освобождать решительно.

Ну а потом, тоже быстро, идти к Смоленску.

А еще шведы. С ними как-то же решать все надо. Да, Делагарди важная карта. Но не будет его менять король Карл на важные земли, которые ему Шуйский передал. То, что Василий не царь, заявление весомое, но уверен приведет оно к войне. И на поле боя придется доказывать, что земля наша.

У шведов армия хороша. И наемники как бы не переметнулись. Особенно те, что Делагарди верны и будут только против ляхов биться.

Может получится убедить их, что худой мир лучше доброй войны? Мы им ляхов побили, наемникам заплатили и все. На этом все. Попробую такую риторику, когда уже на переговоры выйду.

Пока рано, но план дельный.

Примчался один вестовой, доложил что бывшие московские войска лагерем становятся. Производят действия, которые я им поручил. Отчет некоторый о начале работы. Потом от Григория второй, почти что вместе с первым. Сообщил, что к переписи воинства готово все, только вот ночь уже на дворе. И до утра с этим ждать придется.

Выдал указание в первую очередь доукомплектовать сверх сотен всех легких рейтар и бронную полутысячу. Поутру, с самого рассвета заняться.

Унесся гонец.

Я развернулся, нужно было все же завершать эти светские беседы.

Вышло это как-то сумбурно. Вошел в приемный покой, уставился на собравшихся. Конечно, до приема и бала этому сборищу было как нам всем до луны. По две стороны стола сидели девушки и наемники. О чем-то спокойно общались. Все это больше напоминало игру. Охрана и мои личные телохранители наблюдали за всем этим с толикой презрения и неприязни.

— Инфант. Игорь Васильевич. — Улыбнулся, увидев меня, Франсуа. — Такие интересные беседы мы ведем, не желаете присоединиться.

Говорил он на русском, чтобы, видимо все понимали о чем речь.

— Друг мой. Откажусь и вынужден потребовать вас тоже завершать это приятное общение. Во-первых, на дворе уже ночь. Не богоугодное дело женщинам под луной оставаться с мужчинами, как мне кажется. — Улыбнулся я кривой усмешкой. — Второе. — Глянул на Делагарди и понял, что он весьма плох. — Нашему гостю нехорошо. Вижу, рана дает о себе знать, а завтра утром он нужен мне живой и хорошо соображающий, чтобы писать письма своим соотечественникам. Третье. Нас всех утром ждет много работы.

Дамы поднимались, делали реверансы, но все чего-то ждали.

Мнишек смотрела на меня волком. Но я в целом был даже счастлив такому повороту событий. Ночь на дворе, пора по опочивальням своим. Вести с ней сейчас хоть какой-то диалог мне совершенно не хотелось.

— Иван, сопроводи прекрасных дам в их часть терема. — Я махнул рукой, и Ванька мой с видимым нежеланием поднялся и двинулся к выходу.

— Господа, прошу сопроводить нашего гостя, Якоба Понтуса Делагарди до госпиталя, чтобы там за ним следил наш лучший врач. Войский. — Я кивнул в сторону утомленного и едва державшегося шведа. Повернулся к телохранителям. — Абдулла, ты все также отвечаешь за его жизнь. Мало ли кто ночью из лихих да дерзких что-то учудит. Все же немало мы друг другу крови пролили сегодня.

— Понял тебя, господарь. — Татарин двинулся следом за иностранцами.

— А ты, друг мой Франсуа, останься, будь любезен.

Француз мой, словно ждал такого приглашения, сделал реверанс, распрощавшись с сопровождением Марины Мнишек и иными наемниками, приблизился, сел рядом. Я разместился во главе, а он по правую руку.

— Ну что скажешь?

В этот момент в коридоре раздались голоса и шаги. Француз повернулся, телохранители мои напряглись. В приемный покой двое запыхавшихся и пропыленных служилых человека, видимо из дозорных, ввели утомленного, совершенно незнакомого мне вестового.

Тот еле стоял на ногах, издалека мчался. Это точно.

— Говорит, что Нижегородец. — Выпалил один из сопровождающих. — Господарь.

✅ Новинка военного фэнтези

Империя в огне, армия развалена, а в столице правит узурпатор

Но капитан отряда десанта, попавшего в окружение, находит нечто, что может спасти страну

https://author.today/reader/515624/4978392

Нижегородец! Это же отлично.

У нас здесь в Серпухове, куда и должен был прийти их корпус. Сколько же там людей, какова сила? Вряд ли удалось за столь короткое время собрать много людей. Но хоть что-то же получилось. Раз он здесь.

Меня разрывали эмоции.

— Здравствуй, как звать тебя, кто ты?

Гонец выглядел плохо. Видно было, что гнал скакуна своего, да и не одного, скорее всего, а нескольких, как только мог быстро. Несся, торопился с известиями. Помнится под Ельцом я такого же от Ляпунова встретил. Утомленного, пропахшего дорогой, потом, мускусом, еле живого.

Тяжела работа.

— Путята Бобров слово свое сдержал. Просил он эти слова вначале передать. — Парень улыбнулся устало. Губы бледные, сам весь, словно оживший труп. — Войско идет на помощь. Идет к Серпухову. Сюда, г… господарь. — Он хмыкнул. — А вы уже здесь.

— Ты, мил человек, садись поешь, попей. С дороги.

Эх, черт, Ванька с этой бабой польской ушел. Он то знает, что да как.

Сам потребовал, чтобы охрана слуг позвала, чтобы горячего тащили. Негоже с дороги гонцу остывшее подавать. Человек летел, словно ветер несся. Ему отдых нужен и лучшее, что есть, для восстановления.

— Ну что? — Требовательно буравил его взглядом.

Парень сел, плюхнулся за стол буквально. Локтями уперся, чтобы не упасть. Глаза его тускло поблескивали в свете свечи. От усталости, казалось, жизнь в молодом еще теле еле теплится. Сейчас и вырубится спать.

Но нет, вначале скажет, что и как.

— Письмо у меня. — Он дрожащей рукой извлек запечатанный пакет из-за пазухи.

Я принял его, влажный от пота, но столь ожидаемый. Это же сколько прошло-то времени. Больше месяца. Об этом всем еще в поместье Жука мы говорить начали, а потом в Воронеже. Столько всего случилось.

Проверил печати, все в норме вроде бы. Начал вскрывать, сев во главе на свой импровизированный трон.

— На словах есть что передать кроме того, что сказал?

— Да. Г… Господарь. — Мой статус давался ему как-то с трудом. Непривычно. — Идет Нижний к Серпухову. — Он вздохнул тяжело. — Если бы не круг… Я же к Туле шел, к Дедилову. Рязанцы же туда двигались, вот и я по их следам. Как узнал. А потом уже по… — Он опять тяжело вздохнул. — Догонял от Тулы сюда. На переправе меня твои люди-то и приметили. Господарь.

— Так. — Я задумался на секунду. — Если это все, отведите человека вниз, на кухню, там и проще кормить будет, и тут мы совет держать сможем, коли надо. И комнату ему найти.

Он кивнул, поклонился с трудом. Видно было, что мотает его и вырубает. Сейчас поест и завалится. Баню завтра. Сегодня силы в этом человеке нет ни на что. Поесть, отоспаться. Потом уже себя в порядок приводить.

Охрана помогла парню подняться, и один из служилых людей увел его куда-то в коридор. Заскрипели ступени. Раздались голоса, оханье и аханье откуда-то снизу.

Сейчас сердобольные слуги за него возьмутся.

Франсуа смотрел на меня, ждал, понимал что разговор с ним может немного подождать, а вот информация из письма — нет. От Нижегородцев долго не было ни слуху ни духу, слишком долго. А здесь гонец, да с такими вестями.

Начал читать.

В общих чертах выходило, что Нижний Новгород всем людом своим поддержал идею Путяты. Выдвинули к Серпухову они небольшое войско. Собрать более крупную рать времени не имелось. Скорость, ведь я ему тогда так и сказал. К первому надо. К первому числу. Но сам бы так не успел. Да никто бы не успел.

Дальше речь шла о двух тысячах, примерно поровну конных и пеших. Шли по Оке, двумя отрядами. По берегу и на лодках.

Снаряжены хорошо, и брони есть у многих, как писалось, и аркебуз прилично. Пехота вся стрелковая. Посошной рати не вели они с собой. Опять же, как написано было, для поддержания скорости марша. Еще говорилось о доброй казне, а также о том, что по дороге есть города Муром, Касимов, Коломна…

Касимов!

Там же татары, которые хотели, как мыслю, Лжедмитрия второго убрать и за Сигизмунда подняться. Нехорошо. Или просто им этот человек поперек горла встал? Кто знает, в чем первопричина. Все ли они такие, и все ли в заговоре этом участвуют? Есть у меня пленник на этот счет, видимо пришла пора с ним поговорить. Мы же еще не общались с этим лихим человеком, историческим убийцей Лжедмитрия, а в моей версии событий, неудачным организатором бунта — Петром Урусовым.

Дальше что?

Путята писал о том, что к двадцатому дню июня месяца постараются они быть. Это значит еще одиннадцать дней. Если уложится в срок. Ждать, столько стоя под Серпуховом, я не мог никак. Но сам факт наличия резерва — это отлично.

Еще было сказано, что во Владимир, Ярославль, Кострому разосланы вестовые. О Земском Соборе и о том, что войско из Нижнего Новгорода идет к Серпухову и к Москве. Получалось, что весь восток охватывала деятельность, которую развел этот человек.

Отлично, это просто замечательно.

Так-то две тысячи — уже неплохо, хотя в моих текущих реалиях, все же немного. Но если они идут с хорошим, крепким обозом, снаряжением и казной, как указано. Это просто песня. Если удастся перевооружить еще хотя бы тысячу человек аркебузами — отлично. Ляхов Жолкевского мы будем бить раньше, а вот Смоленск с Сигизмундом и нависшая проблема шведов и Карла девятого — потребуют дополнительных ресурсов.

А тут вот и они нашлись.

Я был очень рад такому повороту событий.

Читал далее. Упоминались воеводы войска, и здесь проскользнула знакомая фамилия. Алябьев оставался в Нижнем, а вот возглавил поход Репнин, точно! Репнин, это же тот парень, который волею судеб после побиения сотни боярской конницы стал полковником всей бывшей московской конной рати.

Хм…

Здесь получается указан в бумаге Репнин, Александр Андреевич, а наш, он же Петр Александрович. Отец с сыном выходит? Это хорошо. Лишняя ниточка связующая нарисовалась.

Поднял глаза от чтения, выкрикнул.

— Прикажите коня готовить мне. В войска поеду скоро.

Перевел взгляд на Франсуа. Улыбнулся.

— Вижу, в хорошем расположении духа ты, инфант. — Улыбнулся он, говоря на своем гнусавом наречии.

Я тоже перешел на иноземную речь.

— Да, новости хорошие. Нижегородцы идут. Медленно, долго, но идут. Пока тут разберемся, станут они резервом. Опорой на случай беды какой-то.

Он кивнул, сказанное гонцом-то понимал. Все лучше де Рекмонт осваивался с русским языком, и это было замечательно.

— Скажи мне, друг, француз, что скажешь о Мнишек. — Перевел я тему.

Он уставился на меня, расплылся в улыбке.

— Тебе в каком свете, инфант? Как человеку благородному или по дружбе?

А ты умеешь заинтриговать, черт иноземный.

— Давай комплексно. И так и так.

— Змея она или лиса, пока не решил. У… — Покачал головой с хитрой ухмылкой. — Роковая женщина, но красива. Красива как роза, благоухает также, но стоит наклониться и попытаться прильнут к ее цветку, как пронзит тебя острой сталью эта обманчивая красота. Отравит своими речами.

— Настолько все плохо? — Я усмехнулся, понимая что говорит мой друг чистую правду.

— Может, даже еще хуже. Признаюсь из-за подобной роковой женщины я покинул дивную свою Родину, страну Францию и вынужден был… — Он вздохнул. — Вынужден теперь служить тебе на просторах этих бескрайних, почти безлюдных, холодных земель.

— Да? Ты не рассказывал.

— Франсуа де Рекмонт не любит трепаться о своих потерях. — Он тяжело вздохнул. — Такая как она использовала меня. Втянула в интригу, а когда… — Он толкнул свой меч за эфес рукой. Ножны звякнули под столом. — Когда я сделал то, что она хотела, то… Мне пришлось бежать. Далеко. От гнева властных особ и самого короля. Получил ли я что-то взамен? Сорвал ли ее цветок любви… — Лицо его стало грустным. — Нет, ирфан, на меня даже не посмотрели. Не удостоили даже слова, письма. Ни намека, ни тени того, что было обещано, ничего. Пустота.

Он скривился злобно, добавил.

— Хорошее воспоминание, но болезненное.

Я смотрел на него и внимательно слушал. Что же ты еще мне скажешь.

— Так что, ирфан, лучше удали ее от себя, если не хочешь накликать беду. Она уже сегодня пыталась что-то внушить нашему горячему Луи. Улыбалась ему, понимая, что он здесь самое слабое звено. Я слишком долго с тобой и ты на меня полагался, говорил со мной. Значит, я твой человек. Наш голландец для нее… — Он улыбнулся. — Голодранец. Она это видит сразу. Он простой вояка. Неинтересен. Будь Делагарди менее утомлен и обессилен от раны, ему бы она тоже залезла в душу. — Он оскалился. — Змея, хитра, умна, но как же хороша.

Франсуа закатил глаза.

— А что этот Луи? Кстати, что он говорит о службе, как ты его оцениваешь?

— Злится на то, что ему пришлось побегать между нашим редутом и его рейтарами. — Француз мой расхохотался. — Гневается, что ему еще делать. Эх… Лучший меч Франции, как он себя напыщенно называет, а трусливо мчался сегодня по полю со связанными руками, словно куропатка от погони.

— Что есть, то есть. — Я присоединился к его веселью. — Есть еще что-то.

Франсуа понизил голос.

— Он… Ты понимаешь, слишком много говорит, а что правда, что нет понять очень сложно. Я не хочу принизить его достоинств, нет. Уверен, он хорош в бою, как я тебя и предупреждал перед дуэлью. Но. — Франсуа подкрутил ус. — Лучший меч Франции звучит слишком самонадеянно. А то, как этот лучший меч к нам явился и что с ним случилось, думаю ты понимаешь меня, Игорь Васильевич. Ты же мудрый человек. Этим Луи легко манипулировать. Он вроде бы славный малый и опытный офицер, но порой мне кажется, что он безусый мальчишка.

— Мне тоже так показалось. — Улыбнулся я ему в ответ.

Повисла тишина, Франсуа чуть выждав спросил.

— К чему мне быть готовым, инфант? Учить твоих людей я поднаторел. Но их теперь много, слишком много для меня одного, и даже вместе с голландцами нам будет очень сложно учить конницу. Мои северные коллеги, они пехотинцы до мозга костей. Да, они умеют ездить на лошадях, но…– Он улыбнулся. — Они не рыцари и научить многому не в силах.

— А Луи?

Франсуа задумался на мгновение.

— Это хорошая мысль. Но мы все время в походе. Эффективность такого обучения невелика.

— Все понимаю, друг мой. Все понимаю. — Улыбнулся я невесело. — Но ничего поделать не могу. Ты же видишь, в каких обстоятельствах живем.

— Вижу. — Он криво усмехнулся. — Если бы не видел, не поверил бы, что такое возможно. Инфант. Полтора месяца назад… нет, даже меньше. Ты приехал в Воронеж с тремя верными людьми, а теперь за тобой идет сколько? Двадцать? Тридцать тысяч? И если я верно понимаю, примерно треть страны. А с учетом нового письма может уже и половина, а то и больше.

— Да, сложно поверить.

Знал бы ты, что эти верные люди были моими случайными знакомыми, к которым я изначально не имел никакого отношения. И да, за полтора месяца удалось сделать такое, что поверить сложно.

— Франсуа, обдумай ситуацию. Завтра… Утром думаю не получится все же, но к обеду я с лучшими конными частями уйду на север. У вас будет полтора дня здесь доделать дела и тоже двигаться. Всеми идти к Москве. Займись обучением хотя бы эти дни.

— Кого с собой берешь? — Посмотрел он на меня пристально.

— Из полковников и сотников, пока не решил. Яков ранен, так-то его бы взял. Точно. А из сотен. Здесь просто. Всех в броне и с аркебузами.

— Верное дело. Только…– Он помолчал, сокрушенно кивнул. — Сказать хочу, Игорь, как другу, не как инфанту и нанимателю. Ты меня из тюрьмы вытащил. Показал то, что излишне я горделив был. Разуверил в том, что деньги, это все. Хоть и самим дьяволом казался, да и сейчас… Да чего уж там, Дева Мария, сейчас тоже не знаю ангел ты, дьявол или человек. Но. Береги себя. Людей столько вокруг. Телохранители твои хороши, но обучены недостаточно. Не занялся я ими вплотную, некогда все. — Он вздохнул. — А нас все больше. А чем больше, тем больше мыслей и желаний. Как бы заговора не случилось. Как бы не предали тебя и каким-то малым составом в спину не ударили. Солдаты-то, все за тебя. Я слышу их и вижу каждый день. Сотники, думаю тоже. Но может, уже и не все. Осторожен будь. Не оступись.

Выдохнул он, уставился на меня, поднялся резко после этого долгого монолога, сделал реверанс.

— Служить тебе, честь для меня, Игорь Васильевич.

— Спасибо тебе, друг мой, Франсуа.

Я махнул рукой своим телохранителям и мы все вместе вышли во двор.

Темнота ночи уже вовсю властвовала здесь. Горели факелы и костер прямо по центру двора. Освещение кое-какое имелось. Город, что располагался за стенами огороженного острожной стеной терема, спал. Да, слышалось еще что-то. Не все дела были завершены, но по большему счету все отдыхали после очень тяжелого и невероятно долгого дня.

Во дворе меня ждал оседланный скакун, а также еще два — для Пантелея и Богдана. Десять аркебузиров сопровождения устало поглядывали на нас из седел.

Первым делом нужно к Репнину.

Почему не его ко мне? Хотя, казалось бы, так положено.

Все просто. Человек занят сейчас со своими войсками. Дел у него невпроворот, очень много. И решить их надо по минимуму до обеда. Выделить бронную конницу и людей огненного боя. А мне легкая поездка перед сном будет полезна. Развеюсь после всех этих жарких дипломатических дел.

С касимовским татарином утром можно поговорить. Это не к спеху. Все равно мы только к обеду отправимся.

А вот нового полковника своего отрывать надолго от дел вообще нельзя.

Быстро и без происшествий съездили мы до штаба бывшего московского воинства. Встал он там же, где Шуйский. Людей похоронили, выдвинули новых приближенных и всю команду управления.

Молодой человек рьяно взялся за дело.

Света было достаточно, и здесь действительно вовсю шла работа.

Бегали люди, то отъезжали, то прибывали вестовые. Лагерем все же они стали ближе к дороге, и только малая часть конницы, наверное пятая, расположилась близ штаба, прикрывая его. Остальные вытянулись буквой «Г», уходя на север. Репнин замер у подвод, нависал над парой писарей, которые смотрели в бумаги и сверяли документы. Ворчал, требовал. Я понаблюдал за ним несколько мгновений и уверился в том, что не зря этого человека назначил. Справлялся он хорошо.

Подъехали мы прямо впритык. Никто нам не препятствовал, заметив, наоборот все кланялись и стремились убраться с дороги в темноту.

Здесь же в лагере приметил я помогавшего Прозоровского. Видимо отошел он от удара по лицу, носа сломанного, тоже суетился. Помогал. Говорил о чем-то с вестовыми.

Да, боярских детей, избранную сотню то побили. Людей толковых, кто управлять умеет, не так чтобы много. У них здесь каждый на счету. Вот и рынду Шуйского прибрали к делу.

Стояли мы наблюдали минуту, потом окликнул я полковника. Тот оторвался от работы, удивленно взглянул.

— Господарь. — Вытянулся по струнке.

Писари, что были подле него, побледнели. Озираться начали, куда бы убраться подобру- поздорову. Что они меня так до ужаса-то опасаются? Интересно.

— Работайте. — Махнул я им. А сам спешился и Репнина за собой чуть в сторону.

Поговорили мы кратко, передал я ему слова в письме, написанные о родителе. Расспросил об отце, узнал, как так вышло, что в Нижнем Новгороде он, когда здесь в Москве силы собираются.

И почем не у него сам молодой сын боярский не служит.

В общих чертах получалось все вполне рутинно. Куда царь назначил, туда и поехал отец. Человеком он был достаточно опытным, в деле бывавшим, и мой полковник пытался всеми своими поступками и видом не посрамить тех достижений, что добился отец. Из коротких фраз стало ясно, что с одной стороны парень рад фактору движения сюда родителя, а с иной робеет. Про отца он только хорошее сказал, как иначе-то.

Так что вырисовывался портрет достойного человека.

Несколько моих вопросов по войску привело его в легкий шок. В дела он еще не полностью погрузился, а только так, слегка. Начал только. Старался, но труд был для него непривычный. От сотни до нескольких тысяч это приличный скачок.

Напоследок попросил краткое письмо составить для отца. Чтобы вместе с гонцом отправить. Тот кивнул.

Распрощались, и я вернулся с малым своим отрядом в терем. Здесь уже стояла обычная ночь с ее тишиной и постовой службой.

Усталые люди в массе свой отдыхали после невероятно тяжелого дня.

Поднялся на второй этаж, разделся, завалился спать. Завтра день не так сложен, как сегодня. Но утром меня ждет татарин из Касимова. Поглядим, что скажет он. Раньше информация о его хане была вторична, если не третична, а сейчас новыми красками могла заиграть.

Вот и сгодится он.

Мой 2007-й это не про значки и чёлки. Он про рёв трибун, свободу, дружбу, сбитые кулаки и футбольную страсть.

Только сперва мне нужно исправить ошибки прошлого:

https://author.today/reader/531642

Утро следующего дня началось рано. Было оно облачным и сулило к обеду дождь.

Неприятно выступать в непогоду, не так чтобы радостно. Но, погода погодой, а работать необходимо. Решать задачи пресечения Смуты нужно вне внешних факторов.

Позавтракав и, выдав через вестовых самые основные приказы по подготовке к выступлению, я потребовал привести в приемный покой Петра Урусова.

Ванька еще порывался поговорить, но я сказал ему, что если терпит, то сначале дела, а потом уже с ним. Если не срочное. Слуга мой верный смирился и дал понять, что дело терпит. Но касается оно нашей гостьи, пленницы Мнишек.

Это стало еще одним фактором, чтобы отложить.

Дела, касающиеся Марины, лучше решать в последнюю очередь. Вряд ли это какая-то государственная важность.

Татарского князя привели.

Выглядел он достаточно хорошо. Раны заживали, и двигался он без посторонней помощи. Хотя вел себя в довольно агрессивной манере. Не позволял себе помогать, вышагивал сам. Гордо нес себя, подняв голову. Спина прямая, профиль орлиный, взор негодующий.

Усадили его по левую руку от меня, занявшего, как уже повелось, свой импровизированный трон.

— Здравствуй, Петр Урусов. — Проговорил я, оценивая его.

По эмоциям, типичный горячий архетип. Лихой, яростный, гордый. Но чувствовалась в нем и хитрость, а за несгибаемой на вид волей, ощущался глубоко скрываемый страх и чуть менее глубокий интерес. Долго же я его «морозил» и не трогал, а тут ни с того ни с сего позвал.

— Здравствуй. — Ответил сухо. Не добавил ничего, хотя уверен, и имя он мое знал и статус, о котором все войско говорило. Помедлил, добавил, не отводя взгляда. — Зачем позвал?

Бойцы, что сопровождали его слегка нервничали. Вел себя их подопечный несколько провокационно и, на их взгляд неуважительно, по отношению ко мне. Но я дал понять, что такие мелочи меня пока не беспокоят. Кивнул им.

Если совсем зарвется. Начнет в любимой здесь манере собакой звать или кем еще, уверен, они отреагируют. А за обычный холодный говор человека об стол лицом бить как-то не пристало. Мы же не разбойники. Мы Земский Собор собирать идем.

Мы здесь, выходит, власть.

— Позвал я тебя, князь касимовский, поговорить. Познакомиться. — Я говорил с обычной интонацией, не тепло и не холодно. Рутинно. Скорее всего, такого он не ждал. Думал, либо будет жесткий допрос, либо торг, а здесь иная политика, непривычная.

Урусов смотрел на меня волком, молчал.

— Как тебе у нас, как раны твои?

Это еще больше выбило его из колеи.

— Заживают.

— Войский тобой занимается или еще кто?

— Был он. Заходит старик. — Ощерился злобно. — Зачем позвал ты меня?

О, злиться начинаешь, отлично, чувствуешь себя неуверенно.

— Говорю же, поговорить, познакомиться. Узнать каков ты, человек, желающий своего господина, царя, которому клятвы давал, убить.

— Он мне не царь. Не хан. — Зашипел собеседник. — Он никто, пес он.

— Верно, никто. — Улыбнулся я ему. — Но ты служил этому псу.

— Шайтан. — Вновь зашипел Урусов. — Да, служил. Мы все служили.

Охрана вновь напряглась, но я не показывал им своим видом что нужно действовать. Поэтому стояли, ждали сигнала. Или чего-то из ряда вон.

— И что же случилось? Лях вам предложил больше.

— Честь не продается. — В глазах его я видел накатывающую бессильную ярость.

— Да? — Улыбнулся я. — Неужели твоему хану Мухаммед-Мураду не заплатили за то, что вы решили сделать в ту ночь?

Он сопел как паровоз, краснел, бледнел, молчал.

— Или хан не принял дары от Сигизмунда, и по своей воле решил убить того, кому раньше служил? Объясни мне, Петр.

— Этот холоп слишком многое на себя взял. Он ничего не смог. Он трус, слабак, пес. Он никто. Грязь под сапогами хана.

— Да? И с каких пор? — Я улыбнулся. — Как вас погнали из Тушино люди Шуйского?

— Да. Эти трусы, все… Все трусы сбежали. И он сам сбежал. Он бросил свою жену, как псина, поджавшая хвост.

— Марину Мнишек?

— Да, эту достойную женщину. — Урусов гордо поднял голову.

О как! Ничего себе. Интересно, а с чего ты считаешь ее достойной? Забавная ситуация выходит, и раскрываются тушинские взаимоотношения в совершенно ином, необычном ключе.

— Князь. Я как-то думал, что достоинство не включает в себя ложь. Марина Мнишек признала в нем своего первого мужа. Не тебе ли знать, что это два разных человека. — Я усмехнулся. — Или ты считаешь это верхом достоинства? Ложиться с одним, а потом с другим, говоря, что это тот же самый человек?

Пока я говорил глаза его наливались кровью, ярость переполняла его.

— Шайтан! — Он попытался вскочить, но мои бойцы отреагировали мгновенно. Уже давно хотели выдать ему причитающееся. Скрутили, приложили головой об стол. Но так, достаточно несильно, осознавая что он ранен, хоть и идет на поправку.

Татарин шипел.

Я махнул рукой, мол пустите, но начеку будьте. Больно горячий молодой человек.

— Успокойся, князь. — Смотрел на него, изучал.

Неужели эта интриганка каким-то чудом смогла захватить доверие этого человека? Неужели соблазнила его, заманила в свои сети. Так-то… Если подумать и вспомнить историю, именно Мнишек уговорила Лжедмитрия выпустить Урусова после того, как воровской царь посадил его в поруб за прямые обвинения. К чему это привело? Петр убил царика.

Как говорится, слушай Мнишек и делай все ровно наоборот.

Хм. А не стояла ли она за всеми этими делами, связанными с татарским восстанием? Очень интересный поворот вырисовывается. Что интересно, Трубецкой по этому поводу думает?

Но… Да в целом, а что это меняет?

— Эта женщина страдала. — Холодно проговорил татарин. — Она вынуждена была признать его. Ты не знаешь через что ей пришлось пройти. Тебе не понять. — Он смотрел на меня и чеканил слова.

О как. Нет, конечно, если смотреть отстраненно, без фактора того, что я с Мнишек знаком, в такое можно поверить. Но, зная ее — нет. Это ты, Петр Урусов, околдован ее чарами. Она влезла тебе в мозг и заставила верить, делать то, что ей нужно.

Видимо, Лжедмитрий ей изрядно надоел.

Но, а какие варианты тогда были-то? Ведь детей у нее еще не было. Или… Небольшой переворот. Царь вроде есть, но работает «быком осеменителем», вроде бы как, только вот никакой власти не имеет. А она — императрица, зачавшая бы и носящая под сердцем претендента на престол.

Хм. Какая-то очень слабая позиция.

Неужто настолько осточертел ей этот человек? Или поняла, что иначе никак, и решила действовать по-своему. Сплотить вокруг себя воровских бояр, казаков, иных людей. Интересно, а какой план у нее был на самом деле?

Имеет ли это значение? Сейчас.

— Значит так, князь. — Я поднялся, навис над ним. — Что там у тебя было с Мариной Мнишек, меня не касается. Вопрос простой. Ты и твой хан служат Сигизмунду, так?

— Шайтан… — Прошипел он. — Кому служить. Мы хотели служить царю. Но что Василий, что этот… Пес! Они никто. Они грязь. Лях силен, очень силен. У него есть сын. Это хороший вариант для воцарения. Почему нет? Воевода! — Он уставился на меня. Перешел в наступление. — Ты силен, ты отважен, я вижу это. Я видел тебя там, когда ты сам, Аллах свидетель, вытаскивал этого пса из его шатра. Я преклоняюсь перед храбростью и перед тем, что ты собрал такое войско. Воевода! Но всем нам нужен царь. Хан. Император. Как ни назови. Присягни Сигизмунду и будет мир. Какая страна будет от моря до моря. От немецких земель туда, далеко в бескрайние степи, откуда пришли мои предки. Великая сила. Вернется слава самого хана, которого мы зовем Чингизом.

Ого! Да с тобой хорошенько так кто-то поработал. Поляки? Мнишек?

— Князь… — Я чуть не рассмеялся. — Ляхи, католики. Они не потерпят ни нас, православных, ни вас, мусульман. Ты что, не понимаешь это.

— Отец и рыцари, что при Сигизмунде давали клятвы. Я говорил с ними. Они люди чести. Они говорили от имени бога. Своего бога. Иисуса Христа. Они не могут обмануть.

Как же ты ошибаешься, татарин. Иезуиты могут все. Они же действуют во имя истинной веры и ради этого готовы дать, а потом нарушить любой обет. Но! Все интереснее и интереснее. Получается под Смоленском в стане Жигмонта присутствует еще и какой-то посланец Рима, и рыцари иезуиты. Интересная информация. Как-то я об этом пока не думал, но в целом такого следовало ожидать.

А раз так, Владислав может легко перекреститься в православие, и это ничего не изменит. Наша церковь это перекрещивание не признает. Потому что патриарх и любой более или менее сведущий в делах батюшка понимает — иезуитам веры нет. Является ли сын Жигмонта таким? А кто знает? Если есть шанс на положительный ответ, значит — на троне будет лжец. И это только углубит Смуту. Народ не признает такого царя, не примет.

Все станет только хуже.

— Ясно. — Я проговорил это, пытаясь сдерживать ухмылку. — Рыцарям иезуитам, значит, вершить судьбу Руси. Так?

Он смотрел на меня гневно, процедил:

— Если нет среди вас того, кто бы мог, кто бы право имел. Значит, так тому и быть.

— Разочарую тебя, князь. — Хмыкнул я. — Грамоте ты обучен?

— Да.

— Прикажу, чтобы тебе письмо от Джанибека Герая показали и еще пару. Да и, думаю, знаешь ты Филарета Романова, он в Тушине с вами не по своей воле вроде как сидел. Патриархом назначен воровским цариком, но сложил с себя эти обязательства. Поговоришь с ним, многое поймешь.

Пришла пора задавать основной вопрос.

— Князь. Скажи, только ты со своим ханом предал Русь или…

— Шайтан. — Зарычал он, вновь попытался подняться, но руки стражи, положенные на плечи, вдавили его в лавку.

— Только ты с ханом или весь Касимов? — Завершил я вопрос.

— Что хан скажет, то и будет.

— Надеюсь, что Ураз-Мухаммед мудрее и прозорливее, чем ты. — Хмыкнул ему холодно, посмотрел в глаза, добавил. — Скажи, что тебе Мнишек обещала за помощь? За такое к ней отношение?

Он зарычал, ничего не ответил. Но этого было достаточно. Стало понятно, что обвела его девка эта вокруг пальца. Хотя может быть намекала в своей манере на близость. Мне-то она, недолго думая прямым текстом себя предлагала, прямо там при нашей первой встрече. Не растерялась. Может и с татарами, чтобы получить расположение позволяла себе что-то такое.

Хотя. Они все же несколько иного склада ума люди. Скорее она действительно показалась им одураченной и угнетенной этим Матвеем Веревкиным. А по сути, всей стоящей за ним братией шляхетской.

Чудно. Получается, что изначально татары присягали человеку, за которым стоят ляхи, а потом, как только силу он потерял и вся эта шляхта после распада Тушинского лагеря дружно ломанулась к Сигизмунду — пошли туда же со всеми. Вернулись, чтобы прирезать своего прошлого сюзерена.

А может.

— Князь, что тебе Мстиславский обещал.

— Кто? — Глаза его блеснули.

Хм, нет. А странно. Складывалось все, что как будто бы они заодно играют.

— Не тебе, а хану твоему? Пристально следил за ним.

— Что ты говоришь. Мстиславский. Иван Федорович. Я его не видел ни разу. — Он ощерился.

— А хан твой?

— Что хан делает, то его дело. Он выше меня, я за ним следить не смею.

Оговорился, но уверен я был, что знал этот человек о каких-то делах своего господина с Мстиславскими и всей пропольской партией.

— Так что Касимов? Предал или нет? За ляха он или нет?

— Я давно там не был. Не знаю.

— Так хан же твой письма туда писал. А ты его близкий человек. Как не знать?

— Что хан скажет, то и будет. Его воля закон.

Хм. Сказал это как-то неуверенно. Судя по всему, были некоторые трения у Ураз-Мухаммеда с теми, кто остался на малой Родине. Допросить бы именно его. Только где взять.

— Ясно. Увести. — Махнул я рукой охране. — Как Григорий освободится, будет у них с ним разговор. Про письма.

Татарин гордо поднялся, не поклонился даже. Я смотрел на него холодно, людям кивнул, что мол, не стоит бить и сгибать в три погибели. Черт с ним, раненый, еще откроются швы, кровью изойдет. А мне он целым может понадобиться, если его хана выловить удастся. Только… скорее всего, хан под Смоленск ушел. Там обитается и своему новому господину служит. Ляху Жигмонту.

Как только татарина вывели, Ванька подошел, поклонился.

— Дозволь, хозяин, я времени не отниму много.

— Говори.

— Гостья наша… — Он вздохнул. — Как ты ее назвал. Требовала у тебя аудиенции.

— Причина? Видел ее вчера, что-то ничего толкового не сказала.

— Говорит, что оскорбил ты ее вчера прилюдно. Говорить хочет, требовать извинений.

Я рассмеялся в голос. Какая настойчивая дама. Требовать она вздумала.

— Значит так, Ванька. Если по делу что-то будет, тогда говори, а пока. На тебе она. По хозяйству что, по ее жизни. Если это можно сделать, ванну там, прогулку, чтобы не удрала куда-то. То можно. Остальное, забудь.

— Да, хозяин…– Он мялся.

— Чего хотел еще?

— Да я тут это… я тут подумал…– Поднял он взгляд. — Не желаю я на ней жениться.

Охрана моя удивленно уставилась на Ваньку. Говорили-то мы про это с ним с глазу на глаз, а тут решил он при всех.

— Да, пусть все слышат. Думал я. Да, красивая. Да, это же титул и… И… — Он аж покраснел от натуги. — Но больно дурная девка. Не вынесу, прибью ее. Я лучше холопом при вас, чем свободным, дворянином, да с такой.

— Иван. — Я смотрел на него серьезно, стараясь, чтобы в голосе не звучали шутливые нотки. Все же шутка моя вышла за грани дозволенного, человек этот мне верный до мозга костей принял за чистую монету сказанное. А выдать ему, что пошутил, нехорошо. Это же его я получается унижу. Что не по нему эта Мнишек. Да плевать я хотел на ее родовитость. Мне Ванька дороже был раз в миллион.

— Иван. — Повторил после краткой паузы. — Я тебя понял, услышал. Свадьбу не планируем. Ты за ней следи. И пусть Войский за ней тоже приглядывает. А то как бы у нас какое-то непорочное зачатие не произошло.

В этом я тоже был более чем серьезен. Черт знает что она там может отчудить и выйдет, что сын окажется или от Дмитрия, или от меня. Естественно, вряд ли кто-то ей в этом поверит и поможет, но… Лучше такое пресечь на корню.

— Ванька. Ты меня понял? Храни ее, как девицу на выданье, понял?

— Да, хозяин. Понял все. — Он поклонился. — Спасибо вам.

До обеда еще некоторое количество дел пришлось переделать.

Съездил я к Войскому в госпиталь, глянул, как там дела идут. Удовлетворен был качеством и, что самое важное, количеством поправляющихся. Навестил Якова ненадолго. Он был плох, но улыбался и всем своим видом показывал, что помирать не собирается. Сожалел, что так вышло и не может пока служить господарю своему. Даже слезу пустил.

Черт, как прониклись, прикипели ко мне эти простые люди.

Но с ними мне и вправду было спокойнее. Тренко, Яков, Григорий, Серафим да и даже казаки Чершенского — старая моя гвардия. Заменить их не могли бояре. Ни Ляпунов со своими людьми, ни Романов.

Воронежский костяк был крепок. И чем ближе к Москве я был, тем больше понимал его важность для всей этой миссии.

Дальше принял Григория с докладом об учете вновь вступивших к нам бывших в составе войска московского. Про наемников поговорили, обсудили оплату и возможности. Попросил, как время у него выдастся, показать письмо от приемного сына хана крымского Урусову.

Верный мой снабженец вздохнул, покачал головой, но деваться ему некуда было. Доступ к этой переписке имел очень узкий круг лиц. Хранилась она в обозе, как раз лично у Григория.

Дальше с Трубецким поговорил о перекомплектации конницы старого строя. Он выдвигал несколько промежуточных офицеров, чтобы между ним и сотниками еще было несколько «полковников». А сам, получается, метил в генералы. То же самое предлагали Ляпуновы, у которых такая же ситуация складывалась.

Проблема скудности офицерского корпуса во вновь вливающихся к нам частях стояла очень остро. А перекомплектовать всех между нашими, уже сложившимися сотнями, было не с руки. Неудобно, и люди бы восприняли это плохо. Слаженность упала бы ощутимо.

Лучше иметь разного качества отряды и в зависимости от их возможностей использовать. По крайней мере в моем случае.

От Лопасни гонец прибыл, от посланных туда мной еще вчера сотен. Явился с тем, что обозы, артиллерия, лагерь, госпиталь взяты под контроль. Салтыков с двумя сотнями, примерно, ушел на север до их приезда. Пытался он там что-то учудить, с обозов пограбить, но не дали ему. А в открытый конфликт он не пошел.

Унесся налегке.

К обеду стало понятно, что вот-вот и уже мы можем выступать. С собой собирал я всех своих легких рейтар, бронную конницу и еще одну тысячу хорошо зарекомендовавших себя бойцов старого строя. После раздумий лег мой выбор на казаков Чершенского. Его полутысяча обросла и приросла новыми людьми.

Мы быстро докомплектовали ее до реальной фактической численности в чуть больше, чем тысячу человек.

Итого — сила примерно в две с половиной тысячи, если учесть те сотни, что уже были у Лопасни — собиралась. А это немало.

Заводные кони, провиант с собой на несколько дней и фураж.

Сразу после обеда мы были готовы.

Я взлетел на своего скакуна. Все трое моих телохранителей также были рядом. Абдуллу при Делагарди я заменил парой надежных ребят из сотни Якова. Под пенье рогов мы выдвинулись на север. Небольшой дождик накрапывал. Казалось, вот-вот и вольет, но откладывать я не имел привычки. За полдня мы должны выйти к Лопасне!

По дороге нас накрыла гроза.

Сильный шквалистый ветер, дождь стеной. Но мы шли, не сбавляя темпа. Лошади волновались, но именно то, что воинство продолжало движение, не давало им впасть в панику. Чувство, что мы все вместе передалось от людей животным и сделало из неприятной ситуации в просто обычную, рутинную проблему, которую можно преодолеть.

Доспех мой покоился в провощенной сумке, притороченной к седлу заводной лошади. Порох мог конечно от таких потоков воды отсыреть, но я надеялся на сохранность. Проверим после, когда распогодится.

Богдан ехал в своем тегиляе, чуть повыше задрал ворот и посмеивался над Пантелеем в его достаточно простом и тонком кафтане. Тот промок почти сразу до нитки и бурчал себе под нос проклятия, кляня чертову непогоду. Абдулла ехал рядом, поминал Шайтана, но в целом держался хорошо.

Минут десять, может пятнадцать этого водяного ада, и все стихло.

Мокрое до ниток войско, промокшие лошади, ворчащие бойцы — вот что оставила нам стихия. Пронеслась и ушла. И из-за быстро белеющих облаков стало проглядывать яркое, идущее на закат солнце. Хорошо града не было.

Нужно было двигаться дальше.

Сохнешь гораздо лучше, когда идешь. А привал, чтобы вычесать и привести в порядок коней, можно устроить чуть позднее. Сейчас разводить сотни костров казалось плохой идеей. Это отняло бы слишком много времени. Да, дождь скоротечный, и он не промочил глубоко валежник, но снаружи-то все невероятно мокро.

Дал пяток коню, тот заворчал, но повиновался.

Приказал даже чуть ускориться, чтобы разгорячить животных, не дать им мерзнуть.

Как итог, к вечеру мы уже изрядно обсохшие, но прилично усталые от такого перехода, добрались до реки Лопасня и разбитого там лагеря. Выглядел он несколько помято, но вполне пристойно. Обе стороны реки окрест безымянной деревеньки занимали подводы и разбитые шатры. Часть из них выглядели покореженными, но последствия прошедшей днем бури уже убрали.

К небу поднимались дымы от костров, готовился ужин. Лошади паслись окрест. Не так много, как вокруг Серпухова. Все же основные силы были там, а здесь остались лишь те, кто был ранен в моем лихом налете на идущее без дозоров московское войско.

Привстал на стременах на подходе, осмотрелся.

Сотни, что были высланы вперед еще вчера, вдогонку за Салтыковым, тоже разместились здесь. Они завтра поутру вольются в наше воинство, которое двинет на Фили.

Вестовые оповестили о необходимости выделить нам часть лагеря. Да, здесь было много народу, но преимущественно — посошная рать и отряды охранения, а также раненые. Интересно, кто у них здесь за главного?

А еще, что привлекло мое внимание на подходе, чуть ниже брода большая толпа народу занималась каким-то строительством. Люди валили лес, примерно там, где мы постреляли французскую конницу из засады. Таскали обтесанные бревна к реке. И на ее берегу мастерили какие-то плавсредства.

Точно. Раз приказ отдан, он будет выполняться. Хотя уже смысла-то в нем никакого нет.

Посошная рать была озадачена необходимостью создать плоты для перевозки по Оке проломных пищалей к Калуге. Сказано — сделано, люди пристроены, работают. Команды отбой никто не дал.

Я вздохнул.

Нужно все это действо обернуть на пользу — перешлем под Серпухов, пускай тамошний зодчий, Семен Плотников, порадуется. Ему, думаю, пригодится несколько десятков или сотен кубов древесины. Черт знает, сколько они здесь уже нарубили.

Встречать меня выехали те самые сотники, которых я послал сюда еще вчера.

Вместе с ними ехал не виданный мной ранее парень. Одет богато, в тегиляй из бархата, что выглядело по меньшей мере чудно. Это же доспех, зачем так выделываться, ведь функционала никакого, одни проблемы — портится, промокает.

Широк он был, на восточный манер, запашной, плотный, с высоким воротом. Только побитый какой-то, местами посеченный и в подпалинах. В деле бывавший явно, что странно контрастировало с дорогой тканью.

А еще шапка из такого же материала да песцом отделанная, сапоги дорогие. Этакий княжонок во всей своей красе, что не на войну собрался, а на прогулку. Даже не на охоту. Может на свадьбу? Только вот драться пришлось, отчего и износился бархат.

Чудно. Но видимо — «понты дороже денег».

Или надел, что было?

— Здрав будь, господарь. — Он спешился и поклонился. — Ставлен я Дмитрием Шуйским, воеводой московским здесь за лагерем следить. За обозом и госпиталем. Имя мое Фёдор Фёдорович из рода Волконских. Мы для тебя, господарь, для людей твоих шатры разбили, кострища подготовили. Но…– Он замялся. — Думали вы, будет вас меньше, не казни господарь, на полторы тысячи рассчитывали.

Шуйским? А нас с оружием не встречает и с моими людьми, вроде как, не на ножах.

— Здравствуй, Федор. — Смотрел на него и несколько удивлялся. Парня оставили на таком важном деле. Неужели кого-то постарше не нашлось? Опыта-то у него, судя по всему, не так чтобы много. Но как ни странно, вроде справляется, работало же все, и моих людей приняли. Добавил, чуть помолчав: — Ничего, мы как-то уместимся, думаю.

— Распоряжусь, чтобы холопы… Да и коней ваших почистить надо, обогреть, накормить. Выделю людей, обозы подгоним, что опустели.

Он прямо так и пылал любезностью.

Я глянул на своих сотников, они улыбались, кивали, что мол свой человек. Видно было, что их тоже этот руководитель, здесь оставленный, встретил с распростертыми объятиями. Но не подвох ли здесь. Присмотреться надо. А то нам и кашу потравить могут, и ночью налет какой устроить. Мало ли. Откуда такая доброта и уважение?

— Скажи, Федор, а чего ты со мной такой любезный? Ты же Шуйскому служил, а мы вроде как… Противники.

Не стал я говорить, что враги, все же так как-то лучше звучало.

— Господарь. — Он улыбнулся, глаза опустил. — Так-то… Дмитрий Шуйский меня тут поставил не по воле доброй, а больше… — Он кашлянул. — Больше, потому что решил… Негоже меня, нас в бой пускать. Славой победы над тобой делиться не хотел и бояре, что постарше. Ну и уговорили. Не доверял он нам. Мне и детям боярским моим. Всему отряду. Отчего? Да кто знает. Может, из-за отца. Но вроде бы служили мы ему, а тут обида какая-то. Думал, гадал и как кость кинул. Но я же человек служилый. Меня на раненых оставили и за обозом приглядывать и за холопами. Я и слежу.

Смотрел на него пристально, прикидывал, а стоило бы его действительно в бой пускать. Павлина этого разодетого, но изрядно уже помятого какими-то делами. На нем же не железо, не кафтан обычный, рабочий, а бархатный доспех. Видано ли, такую роскошь в повседневной жизни носить.

Но вел себя парень достаточно обычно, адекватно. Не чувствовалось в нем ноток поведения золотой молодежи.

— Дорогой доспех у тебя. — Улыбнулся я ему. — Только в бою он… Не особо-то защитит, Федор.

— Господь уберег, а не эти одежды. Хотя все лучше, чем ничего, господарь. — Он поклонился. — В таком в битву идти не сподручно. А железного нет. Поиздержались мы. Отец-то на Волге воеводой в Костроме. А я, стало быть, в Москве. И там, и там люди нужны, снаряжать надо. Казна семейная все скуднее, а воевать-то как-то надо.

— Хорошо, понял тебя. — Сменил я тему. — А что про Михаила Глебовича Салтыкова скажешь? Был здесь.

Мои закивали, а руководитель лагеря начал доклад свой:

— Да, господарь, был он здесь вчера днем. Остановился на час где-то, пока не погнали мы его. Ведь началось… — Волконский перекрестился. — Как бес в него вселился и в людей его. Вначале про разгром и предательство сказал, что дескать убит Дмитрий Шуйский и войско его предало. Я вопросы задавать начал. Как же так, что все войско-то. Что случилось? А он на меня с саблей обнаженной. Лицом злой, шипит, слюной брызжет. Ты, говорит здесь сидишь с холопами, а я там кровь за царя проливал…

М-да, вот именно Салтыков-то ее и проливал, только не свою, а родича царского и тех людей, что ему прямо подчинены были. Весь штаб перебил.

— Господарь. — Он тем временем продолжал. — Люди эти Салтыкова все какие-то тоже злые, всклокоченные. Друг на друга поглядывают искоса, словно не верят. Как банда какая, а не войско доброе. Кони в мыле. Будто бежали быстрее всех с поля, первыми. Я вопросы давай дальше задавать. Когда охолонул он. А он опять… В седло и своих громить тут все. Холопов побить хотел, пушки с пороховым припасом подорвать пытался и обоз запалить. Мы насилу отбились. — Он перекрестился широким крестом, поднял глаза к небу. — Господь дал. Поэтому и людей твоих, господарь, за врагов не посчитали, коли они по его душу примчались через несколько часов. Ну и поведали они мне, что войско все присягнуло тебе.

— А ты что думаешь? — Смотрел на него пристально.

— Я-то. — Он смешался. — Шуйский-то, Василий, в Москве. Но… Уж больно много всего сотворилось, господарь, за месяцы последние. Кому верить-то и не знаю. Я тут над ранеными ставлен, им защита и забота нужна, а… Вижу сила за тобой большая. Как тебе вызов-то бросить, коли Воротынский сам за тебя встал. И прочие люди встали, наши? Да и ты, не бьешь нас. Люди твои с миром пришли. Что, разве враг? — Он покачал головой. — Думаю нет.

Интересная логика была у этого парня. Этакое — моя хата с краю. Мне людей бы защитить, а кому служить, да черт вас всех поймет. А раз одни его побить решили, это Салтыков. То те, кто его враги, выходит, союзники.

И вроде бы, судя по эмоциям и тому, что видел я в нем, не лгал.

— Скажи, а кто еще из бояр на север ушел? Может, были здесь какие-то еще отряды, кроме Салтыкова?

Дело-то тоже важное, ночью хоронили московские люди павших своих, но, чтобы кто погиб, а кто сбежал, это же нужно перелопатить было все книги и допросить воевод. А выходило, что их то и нет особо. Они-то как раз и удрали или погибли в той бойне, что друг Некраса Булгакова устроил, месть свою совершив.

Григорий разбирался, но не мог так быстро все сделать.

И если у Воротынского порядок был, ведь за ним стрельцы были и те, кто особо удрать-то не мог. Пешком они сражались, далеко на своих двоих не уйдешь. То к молодому Репнину перешли части в непонятном порядке. Он систематизацией занимался, но опять же — это же все время.

Пока я думал, собеседник мой тоже в задумчивости был.

— Если так прикинуть… — Он почесал затылок. — Было несколько отрядов. Думаю, числом человек с полтысячи, если все, вместе с этим татем Салтыковым. Точно. — Он хлопнул себя по лбу. — Куракин, Иван Семенович к Москве ушел. И с ним чуть меньше сотни. Мы их расспросить хотели. Они же за этим Кривым почти сразу примчались. Но, мимо прошли, даже не остановились.

Чудно.

Видимо, грабить свой обоз они не решились. Скорее рассудили, что когда мы сюда дойдем, то устроим бойню посошной рати, мародерство и прочий хаос. Примерно то, что они планировали с нашим обозом сделать. Только вот мы договариваться пришли. И никакого вреда раненым и холопам чинить не собирались.

— Ясно.

Повернулся я к своим сотникам, взглянул пристально.

— Что скажете, собратья?

— Господарь, начал доклад один из них. Мы сюда вечером, уже считай ночью, вчера прибыли. Дальше разъезды послали утром. Кривой этот, Салтыков. На несколько часов нас опередил. Думаю…– Он погладил бороду. — Думаю, часа на четыре. Но, как ты и велел господарь, мы тут лагерем стали.

Так, а я еще и людей Чершенского отсылал же за Лыковым-Оболенским. Раз вестей нет, значит, нет ничего. Уверен, казачий полковник мне бы сообщил, будь что ему известно.

— Так, собратья, всем передать. Здесь на ночлег встаем.

Я распорядился, сам спешился. Лошадям отдых нужен был, особенно после проливного дождя.

Сотни, посланные сюда еще вчера влились в мое воинство. Разместились мы на этой стороне Лопасни. Лагерем встали в том месте, где и указал наш чудаковатый, но гостеприимный руководитель госпиталя — Волконский.

Я лично обошел все посты, все проверил. Казалось бы — можно отдыхать.

Привал и ночь прошли без каких-то приключений. Тихо — дав отдых людям и коням. Да, в тесноте, все же лагерь, как и говорил Волконский, был рассчитан, считай, наполовину от нашего количества. Но, как-то разместились, отдохнули. Благо к вечеру после ливня уже подсохло и часть бойцов просто расположились без шатров под открытым небом у костров.

С рассветом мы выдвинулись дальше.

Но перед этим я выдал задачу Волконскому сворачивать строительные работы. Направить усилия посошной рати на улучшение дороги к Серпухову. Как бы — дело то полезное, а то мужики возьмут и разбегаться, собирай их потом. А так — пускай без дела не сидят. Займутся. Древесину поручил сплавить. Раненых, что легкие, постепенно переправлять в госпиталь под Серпуховом. А тех, кто в силе, постепенно говорить выдвигаться с моим основным войском по направлению к Москве.

Сам я понимал, что это дело не быстрое. Мои пойдут со скоростью километров двадцать пять в сутки, в лучшем случае. А это до столицы дня четыре. Если учесть, что еще нужно время на перекомплектование сотен и тысяч, то ждать основные войска с обозом у столицы мне нужно при хорошем стечении обстоятельств дней через пять. А если смотреть реальности в глаза, то через неделю.

Поэтому и решил я скорым маршем выйти к Филям. А там, глядишь повезет, и вся эта заговорщическая братия вдруг засела. Но, скорее всего, сам Мстиславский руководит заговором в Москве. Там сейчас скидывают Шуйского.

Но в столице все равно нет сил, которые могли бы выйти в поле и противостоять даже двум с половиной тысячам моих бойцов.

Зайдем в Фили, вотчину Ивана Федоровича. Поглядим, что там. Может, хотя бы Феодосию там отыщу.

А Столицу штурмовать? Что всеми силами, что малой частью — затея плохая. Стены города брать приступом я считал глупо. Здесь по хитрому надо. Сократить потери, убедить сдаться, открыть ворота на милость победителя. Или может бунт людской спровоцировать. Как и было при подходе ополчения к Москве, занятой ляхами.

Тут-то тоже пропольские настроения за людьми Мстиславского.

Шли дорогой проторенной. Сразу после лагеря видно стало, что ее чинили. Провалы и ямы латали. Заваливали промоины, засыпали гати. Через овраги сооружали мосты. Мудрено ли, артиллерию с собой московское войско тащило к Серпухову.

Местность вокруг выглядела все более населенной. Чаще встречались нам хутора по три, пять дворов. Колосились поля между обширными участками леса. Людей, правда, особо не встречалось, но разъезды докладывали, что просто прячутся они. Как только видят нескольких оружных людей да на лошадях, недолго думая берут самое ценное и драпают из жилищ в окрестные леса и прочие дикие места, где найти их сложно. Конечно, если бы моя цель была, как у татар искать себе рабов и пленников, я бы рассылал отряды и словно гребнем шел бы по всей земле. Но у меня-то цели были совершенно иные.

Часа через два перед нами предстала неширокая речушка какая-то.

Пантелей завертел головой. Богдан криво улыбнулся. Впереди виднелись остатки каких-то старых валов на возвышенности, что господствовало над простором.

— Шайтан поле. — Проговорил Абдулла, вскинув глаза свои к небу. — Шайтан земля. Кровавая, река.

— Что за место? — Вначале не понял я, но почти сразу же стал осознавать, что именно здесь на холме, несколько десятилетий назад вершилась судьба русского царства. Здесь воеводы, посланные грозным Царем дали бой Давлет Гирею и разбили наголову крымскую армию. Так разгромили, что те до сих пор не смогли оправиться.

В известной мне истории это стало поворотным моментом.

Битва при Молодях. Молодецкая битва. Место славы русского оружия и удалой, тяжелой победы над крымчаками.

— Знамя! — Скомандовал я. — Идем на холм!

Привстал на стременах глянул назад.

Бойцы, что шли в маршевых колоннах приосанились, подтянулись.

— Послать гонцов по строю. Объявить, что с почетом пойдем мимо, дань предкам отдадим. — Повернулся к своим телохранителям. — Ну а нам на самый верх, где гуляй-город стоял.

Лица людей моих посуровели, двое согласны были, а вот татарин мешкал.

— Абдулла, если не хочешь… Знаю, здесь крови много твоих собратьев пролилось…

— Господарь, теперь ты мой хозяин. Теперь я твой человек. То, что предки твои здесь моих били… Говорит… — Он вздохнул. — Тяжело признавать. Значит, это. Ваша правда и ваша земля здесь. Ваша сила, русская. Я рад. Я тебе служу. На холм взойду с тобой. Оплачу свои предки. Разделю уважение твои предки. Твою радость. Твою силу. — Помолчал, добавил. Здесь была славная сеча.

— Идем! — Выкрикнул я.

Мой отряд, сопровождаемый парой десятков легких рейтар, отделился от основного строя и двинулся к холму, возвышающемуся над полем.

Когда в прошлой жизни я подходил к вечному огню, к памятнику какому, поставленному, чтобы отдать дань уважения предкам, сражавшимся в Великой Отечественной Войне, всегда меня трепет охватывал. С самого детства, когда еще отец, что у Доватора служил в Воронеж со мной пару раз ездил. Там… Памятников тогда еще не было, а вот места боев были. Своими глазами и руины, и искореженные остовы домов и пожженные избы видел. Видано ли где Дон и Воронеж, а где государственная граница. Как далеко враг тогда зашел.

И говорил он мне, малому, несмышленому, чтобы стоял я и думал. Сам рядом замирал с суровым лицом. Чувствовал, что вот здесь кровь русская проливалась. Советская. Не просто так, а чтобы врага лютого с земли убрать.

Тогда много чего еще не восстановили. Времени мало прошло, земля не скрыла всех ужасов. Все видно было. И глаза людей, что через войну прошли — тоже видно.

Ну а ближе к старости — памятники уже стояли. Для потомков возведенные монументы и вечный огонь. Когда сам служил, особо некогда было. А на пенсии, бывало. Подойдешь, смотришь и душа полнится чем-то нетленным. Чувство это — и грусть, и радость, и счастье, и боль. Все в одном флаконе. Возвышенное и великое по-настоящему. На огонь, на камни взираешь и чувствуешь что-то вечное. Как будто предки сами твоего плеча касаются. Смотришь и думаешь. Достоин ли я их. Сделал ли что-то сопоставимое.

Мне-то за дела мои памятник не положен. Работа такая была, за которую только в личном деле под грифом секретно строки добавляют. Орденов и медалей особо то не нажил. Опять же. Не положено.

Служба не простая, необычная.

Служение стране там, где нужно и должно так, чтобы задача выполнена была, а кто сделал — особо и не ясно было.

Но сейчас не об этом, не обо мне речь. Хотя и вспомнилось, нахлынуло. Холм, что копыта коня под себя подминали, пробудил воспоминания из прошлой жизни. Такой же он был, значимый. Словно Мамаев Курган, словно плацдарм Чижовский, крепость Брестская или поле Прохоровское. Смотришь — трава растет, и вроде бы нет ни доспехов ни шлемов ржавых. Костей и черепов тоже нет и вроде битвы то и не было.

Да только понимаешь — была.

Железо дорого, все подчистую забрали. Может остались какие-то наконечники стрел да пули. Но они уже глубоко ушли. Памятника нет, только крест один большой, покосившийся, всеми ветрами овеянный, дождями омытый. Могилы здесь братские, и он над ними стоит в знак памяти.

Но, от земли этой сила идет невиданная, неведомая. Чувствуется, что здесь великая мощь одна на другую нашла. Степная татарская лихость на русскую стойкость. Сошлись в порыве и злости столько было, столько крови, что на сотни лет запомнит земля.

Взлетели мы на самый верх.

Посмотрел я окрест.

Войско мое колоннами шло мимо. Старались строй держать ратники. Доспехи, наконечники копий, аркебузы блестели в лучах идущего к зениту солнца. Мощь юга Руси проснулась и к Москве шла. Смуту ломать. Окрест — место как место. Только остатки укрепленных валов видны, перекопанные. Но время уже их прилично так сравняло, травой затянуло. А вон у речушки деревня небольшая, вон еще одна чуть поодаль стоит. Люди живут, поля возделывают, хлеб, репа, гречка.

Все почему? Да потому что отстояли предки. Смогли.

— Слава русскому оружию! — Выкрикнул я. — Труби в рог, Богдан. На Москву идем. Смуте конец ставить!

Загудел рог. Ему ответили из боевой колонны один, второй, третий.

С почетом это место воины проходили. Память еще свежа была о победе этой. Хорошо, пускай чувствуют связь поколений, пускай ощущают, что предки за спинами их стоят.

Я спрыгнул. Преклонил колено, коснулся земли. Ладонью по траве провел.

— Благословите предки. — Проговорил губами одними. — Иду я Земский Собор собирать. Не для власти своей, не корысти ради. А чтобы земля наша сильная была. Чтобы власть над ней достойный царь нес. Чтобы Смута кончилась и золотой век вслед за ней начался.

Поднялся, перекрестился. Такими темпами я из человека советского, в бога не верующего, вполне православным стану. Улыбнулся мысли этой, взлетел в седло. Махнул рукой.

— Едем!

Отряд мой двинулся с холма. Влился в массу идущей на север конницы.

Смотрел я на бойцов и казалось, что силы у них прибавилось.

Прошли мы Молоди, речушку пересекли. Вестовые докладывали, что деревенек все больше впереди, народ хоть и пуганный, но не такой, как в Поле. Когда за десять верст ни домишки, а если и есть либо покинутый, либо сожженный. Тут крестьянство более-менее голову поднимало. Да, тяжело им было, работа от зари до зари. То одни набегут, то другие. Но все же близ Москвы поспокойнее как-то жилось.

Да и лето — самое время работы. Хлеба поднимаются. Скот какой еще есть, пасти надо.

Шли мы мимо таких поселений и жители, хоть и со страхом, все же поглядывали на нас, крестились, кланялись. Видели они знамя, что Пантелей нес, и лица их светом каким-то озарялись. Вестовые докладывали, что ночью еще и поутру какие-то ратные люди к Москве мчались, страху наделали. Но без разбоя и грабежа обошлось.

Пока ехали, я прикидывал.

Вроде как от Кремля до Филей, что в известное мне время станция метро, вроде как сразу за третьим транспортным кольцом — выходит километров до десяти. То есть пешком часа три, а то и меньше. Река Москва вроде там, ну и видимо вблизи нее поселок, вотчина Мстиславских. Припомнил, что вроде Поклонная гора там. Музей в мое время. Бывал я там на старости лет.

Считай центр Москвы.

А сейчас, получается, даже предместьем назвать сложно.

Вестовой примчался встревоженный, доложил что впереди река Пахра. Тут уже, судя по данным разведки, никто нам не препятствовал, хотя водная преграда была не малой. Селение Подол, что расположилось по две стороны реки, небольшое и не малое. Только вот…

— Господарь. Посекли людей, да сожгли переправу.

— Салтыков. — Процедил я сквозь зубы.

Хотел он посошную рать да пушки там у Лопасни побить и взорвать, не получилось. Ну и тут злость свою выместил. Ну и усложнил переправу, что есть то есть. В бронях без брода и парома не так просто коннице будет переходить.

Принял я информацию от вестового, колонны маршевые повел дальше.

Дымы вверх поднимались, но торопиться, чтобы людям помочь уже было поздно. Все уже случилось. Посекли их отступающие, бегущие, сожгли переправу. Нам то помеха малая, сможем, перейдем. Ну может на пол дня задержимся, а вот людям, здесь живущим — разорение.

Подошли ближе. Вроде бы домов — дворов с пятьдесят было. Крупное селение. Не город конечно, но и не хутор. Избы дымят, люди мои из дозоров тушением занимаются. Все же переправляться нам надо, значит как-то здесь стоять и обустраивать.

Подъехал вестовой, привстал в стременах, поклонился. Лицо суровое, напряженное.

— Говорят, утром налетели, как смерч. Пожгли, посекли. — Он вздохнул. — На ту сторону ушли к Москве.

— В живых есть кто?

— Да, разбежались многие. Вот, насилу нашли, возвращаем.

Я со своими людьми двинулся в поселение. Отряды разослал броды искать и переправу. Готовиться. Оставаться здесь надолго никакого смысла не было, но возможно придется ночевать, а это непредвиденные обстоятельства, которых хотелось бы избежать. А значит — искать.

Посреди пепелища несколько десятков изможденных, утомленных, чумазых людей разгребало завалы. Пытались спасти то, что осталось, хоть какое-то добро. На окраине несколько мужиков копали землю. Еще несколько стаскивали тела. Народу работающего на удивление было много. Больше сотни, пожалуй. Если считать и женщин, и детей, тоже участвующих в процессе.

Радовало меня во всем этом отвратительном пейзаже, очень характерном для Смуты то, что хоть и лишили этих людей крова, поля их остались целыми.

Слышался женский плач.

Запах гари бил в ноздри.

Я осмотрелся. Ничего приятного не может быть в гражданской войне. От нее только мирное население и страдает. Вот пронесся небольшой по меркам отряд. Сколько? Сотня, две? А от деревеньки крупной, довольно богатой, судя по всему, расположенной на хорошем, важном месте, переправе не осталось ни черта. Только люди, лишившиеся всего, злые и обессиленные.

Посмотрев на все это, я распорядился накормить.

Да, у нас самих запасы были невелики, но поделиться хоть чем-то с этими несчастными нужно было.

И тут на противоположном берегу приметил сам движение. Небольшой отряд. Человека три оружных, мчались к реке.

— Знакомые лица. — Проворчал Богдан. — По-моему из наших из казаков Чершенского.

Точно, я же к Филям посылал десяток. Видимо это его часть.

Моя разведка была уж на той стороне реки. Видно было, что встретились, обменялись фразами. Боя не было. Свои.

Прошло полчаса.

Местные помогли нам с бродом. Показали, где можно переправиться. Да, не так быстро как хотелось бы. Будь цел паром и лодки, управились бы быстрее. Тяжелую конницу по крайней мере им как-то перевезли бы. А так — пришлось потрудиться, наладить переправу. Но мы Оку перешли, а здесь то помельче было.

Изрядно мокрый в первых рядах авангарда я и мои телохранители переправились на северный берег Пахры.

Нависал над нами высокий берег, прямо мыс какой-то. Наш проводник пояснил, что раньше дорога здесь была. И действительно виделись признаки старого, поросшего травой тракта. Ну а как Подол построился, там попроще стало людей переправлять, а броды старые то и забыли как-то. Не использовали, а сейчас вот и пригодились.

Да, заложили мы крюк километра в полтора, на мой взгляд, зато переправа выдалась более простая, чем могла бы быть близ того пепелища.

Предстали предо мной дозорные, еще до битвы под Серпуховом и при Лопасне высланные вперед. В надежде догнать, найти Лыкова Оболенского.

— Ну что? — Смотрел я на них. — Где остальные?

— Господарь. — Вперед выдвинулся крепкий средних лет казак в потертом кафтане и шапке набекрень. — Сторожим. Хвилки эти, сторожим.

Отлично. Фили, Хвили видимо вопрос говора местного.

— Что там, говори. — Мне не терпелось разобраться.

— Господарь. — Казак напрягся, собрался, начал доклад. — Мы до этих Хвилок самых не дошли. Это же вотчина Мстиславских. Тут людей окружных встретить можно. Мы и затаились. Смоленский тракт там, крупная дорога. Но наблюдать можно. Гора там. Хотя там и дозоры бывают, но мы заезжали пару раз, глядели. Даже двоих к самому поселку послали так, посмотреть. В сумерках. Народу много окрест, даже для Смуты много ездит. А нас мало, мы же неприметно хотели, как ты велел. Мы… — Он кашлянул неуверенно. — Хоронились мы. Менялись. Часть сюда наезжала, чтобы тебя не пропустить. Досюда то дорога одна. С войском то ты сюда точно пришел бы, господарь. А вот дальше. — Он махнул в одном направлении. — Туда, это на Москву. А к Хвилкам этим. — Он указал в ином направлении, более западном.

Перевел дух, продолжил.

— Вот, мы, стало быть, менялись и смотрели, как ты велел. А тут такое началось. Гонцы носятся, туда-сюда…

— Что за гонцы?

Казак побледнел.

— Не серчай, господарь, мы же как ты велел, тише воды, ниже травы.

— Языка не взяли? Пленного?

— Так, хотели, но порешили, что Хвили эти… — Он кашлянул опять, глаза опустил. — Важнее.

Так, тракт Смоленский, посыльных много, последние дни забегали. Понятно. Да сидят тут мои молодцы не то чтобы долго, чтобы общую картину видеть.

— Ну а самое поместье, что там?

— Да, поместье как поместье. От тракта может верста, не больше. Считай прямо на дороге то и стоит. Богатая вотчина. Домов тридцать, может даже… — Он задумался. — Как бишь там. Пять десятков, может даже столько. Мы то это, господарь, грамоте и счету не очень. Много. Народу много. Ну и. — Казак улыбнулся криво. — Вотчина там, терем, забором обнесенный, чуть на взгорке подле леса.

— А Оболенского, этого Лыкова, кого преследовали, видели.

Он вздохнул тяжело, пожал плечами.

— Богатых бояр то там каких-то да. Видали. Когда наши двое под стены ходили, слыхали что там шум-гам, сабантуй, пир горой. Кони есть, мужи окружные есть, а вот… — Он опять бледнеть начал. — Сам этот боярин, за которым гнались то мы, там или нет. Не ведаем. Не обманем тебя, господарь. Не гневись, не знаем точно.

Логично. Если они на пол дня отставали, как понять, прибыл он или нет. Лезть малым отрядом в укрепленный острог, где несколько человек тоже оружные, а может и несколько десятков. Дело опасное. Да и задачу то я иную ставил.

— Сколько их там? Оружных?

— Мы думаем десятка два. — Он кашлянул. — В доспехах человек пять. Ну и челядь.

— Двор, острог большой?

— Да… Ну если тот острожек, что у Жука был. То этот раза в три больше и богаче конечно. Больше, как терем воеводы, частоколом обнесенный. Так как-то.

— Люди к ним приезжали, уезжали?

— Да. Тут мы следили. Во все глаза. Девок никаких за время наше не уезжало. Если только скрытно, господарь. Несколько телег было. Но больше на те, что за снедью едут, похоже. Две в Москву ушло. А приезжать да. Их же поначалу с десяток было. Мы даже думали… — Он опять кашлянул. — Думали налететь, взять. Но пока решали к ним отряд еще пришел из Москвы. И мы тогда уже только смотрели. Окрест лазали, следили.

— Молодцы, благодарю за службу.

Казак вытянулся, выпалил.

— Рады стараться, господарь.

Пока говорили, отряды мои переправились. Сформировали походные колонны.

Я потребовал от казака и двух его спутников подробно нарисовать, описать, как там вся эта вотчина устроена. Тот с горем пополам изобразил на песке прибрежном веткой. Выходило в целом вполне обычно.

Река Москва, от нее на запад по берегу лесной массив. На берегу, на небольшом возвышении, поместье крупное, обнесенное частоколом. Там терем и несколько хозяйственных построек. Чуть ниже от реки и мимо леса улица единственная и дворов несколько десятков по обе стороны. На юг — поля до тракта, что на Смоленск ведет. Ну а за ним почти сразу поросшая лесом гора. За горой, ближе к нам, небольшая речушка.

Там-то лагерем и притаился мой дальний дозор. Десяток казаков, что уже несколько дней окрест этих Филей — Хвилей лазали.

Все вроде ясно.

Настораживало только меня. Да не одно.

Первое. Солнце в зените. Идти нам туда, судя по словам казака долго. К ночи только выйдем. Переправа несколько испортила нам планы, но не беда. В ночи тоже не плохо, может быть даже лучше. Хотя, о приближении то нашем скорее всего известия полетят. Хотя…

Я почесал голову.

— Скажи, казак, а те изверги, что Подол пожгли, куда пошли?

— Так это…– Разведчик и теперь проводник, должны вывести нас скорой дорогой к Хвилям кашлянул. — К Москве.

Я кивнул. Значит. Все силы будут туда стягиваться. Думают, мы туда двинем, а про эту деревеньку и Мстиславского кто знать может? Только он сам и Лыков-Оболенский. Только вот не ведает этот боярин, как я с Романовым, родственником его поговорил. То ли сговорились мы, то ли нет.

Второй момент, который меня прямо напрягал. Не решатся ли заговорщики девушку, что я спасти пытаюсь, прирезать. В известной мне истории что-то такое видимо и случилось. Упоминаний о Феодосии же нет. А значит смерть ее и жизнь Смута своими жерновами размолола и стерла с полотна исторического. Аккуратно действовать надо. Резко, дерзко, но так, чтобы шансов и возможностей девчонке навредить не было.

Что еще?

Могли ее вывезти? А спокойно ли нынче в Москве? Если уж везти — то на запад, к идущему оттуда Жолкевскому. Как некую дань, подтверждение серьезности намерений. Девка то, если и вправду Рюриковна и документы и свидетели имеются, что конечно очень странно само по себе, но все же. Если все это есть, то брак с Владиславом или стариком Жигмонтом будет интересным ходом. Ее же и перекрестить в католички можно.

Мотнул я головой.

Ох и натерпелась девчонка бед. Столько по монастырям жила, а тут какие-то люди ее по всему свету белому возят. Убегают от меня. В догонялки и прятки играют. Но, кому сейчас легко. В мутное время.

— По коням!

Созрел у меня план и уйдя в авангард своих маршевых колонн повел я воинство свое лучшее отборное на Фили.

Надеюсь враг решит что я, перейдя последнюю водную преграду, рвану к Москве. Пахра эта оказалась последняя крупная водная преграда на пути к столице. Дальше только река Москва, что отделяла Кремль. Но, нам нужно в вотчину Мстиславских, а это чуть западнее и к моему счастью — по эту сторону водного рубежа.

Там все начиналось и там я хочу получить ответы на многие и многие вопросы.

Маршевые колонны конницы шли на север. Солнце освещало нас, а знамя Ивана Великого развивалось над авангардом.

Мои передовые дозоры давно ушли вперед.

Люди, что были вместе с тем казаком, что держал ответ о состоянии дел в Филях, выдвинулись вместе с моими бойцами, чтобы показывать обходные пути. Сам же он вел авангард, а следом и все войско вперед, на север, забирая чуть западнее и огибая столицу слева.

Идея была в том, чтобы высланные вперед разъезды и дозоры предотвратили возможность предупредить Москву и тех, кто засел в Филях.

Хотя я очень сомневался в том, что здесь кто-то помчится к логову Мстиславского с донесениями. Не так уж много сил, скорее всего, было у этого боярина. Да и, по моим прикидкам, его люди должны сейчас участвовать в операции по свержению Шуйского и приведению ляхов к Москве, а не отслеживать мои перемещения. Он же не в курсе, что происходит. Разбил ли я московское войско Дмитрия или нет. Новости-то идут медленно. Центром их становится Москва, а до Филей — это еще время.

Хотя партия Мстиславского сильна, вряд ли он сможет предугадать мой рывок на север именно к нему, а не к южным окраинам Москвы.

Еще меня интересовали переправы через Москву-реку. Все же Смоленская дорога, к которой мое конное войско скоро выйдет, упиралась в столицу именно в месте этих переправ. Что там сейчас? Мост? Паром? Есть ли укрепления с этой стороны или с другой. Все же место стратегически важное, что-то же должно там быть.

Эх, остались в основном войске люди, которые к столице ходили. Трубецкой, Ляпуновы, да и целая куча вновь принятых москвичей. Но, среди моего конного отряда, среди простых бойцов мог же кто-то оказаться знающий.

Послал вестовых найти мне такого человека.

Ушло на это не так уж много времени и буквально через полчаса предстало предо мной трое бойцов.

Шли мы мимо полей с колосящимся хлебом и гречихой, мимо деревенек, жители которых, завидев наш авангард или даже вестовых, прятались в перелесках и поглядывали оттуда испуганно. Видано ли — такая рать, кованая, оружная по-современному, куда-то мимо идет. Там, где встречались церкви, иногда звонили колокола. Священники призывали людей, возвещали об идущем войске. Но, все же далеко не везде. Кое-где, как я понял, в тех местах, куда спешно добирались мои вестовые было тихо, и жизнь своим чередом шла.

Основное отличие от Поля — высокая плотность населения.

Да, встречались сгоревшие остовы домов и заброшенные поля, но случаи эти были единичными. Все же еще не полностью Смута разорила русскую землю окрест столицы.

Пока шли мы колоннами, явившиеся трое рассказали, дополняя друг друга, что от Москвы-реки до стен внешнего обвода столицы версты полторы, может, две. Смоленская дорога там упирается в Арбатские ворота. Стену деревянную, внешний обвод усиливает Черторый. Речушка, приток, ставшая еще и рвом.

— И что, переправа никем не охраняется?

— Ну так… — Один из держащих ответ переглянулся с другими. — Дозор там, разъезды. От стен все же не так далеко. Слободка там на отшибе имеется, но, чтобы прямо острог, нет такого.

Я кивнул. Продолжил расспросы. Память моего реципиента тоже просыпалась и подсказывала.

К тому же, приближаясь к Филям, обители боярского рода Мстиславских, его вотчине, я стал ощущать какие-то проявления чувств моего прошлого я. Возвращение на малую Родину ощущалось. Казалось, что местность мне знакома.

Говоря с этими тремя и, вспоминая, сам выделил несколько интересных моментов.

Первое. В излучине Москвы-реки, сильно выступающей на юг, по ту сторону от нас стоял в удалении от столицы Новодевичий монастырь. От переправы он сильно южнее. Версты две, может, три.

Как понятно по названию — женский.

Монастырь, как база на правом берегу, вблизи столицы, это ощутимо лучше, чем какие-то Фили за рекой. Здесь хоть и поместье, и острог, только стены-то далеко не каменные. И если уж брать переправу, то размещаться лучше где-то в более укрепленном месте. Если удастся взять монастырь нахрапом, без боя, переговорами или еще как-то занять без применения силы, было бы отлично.

Второе. Чуть севернее переправы есть еще один монастырь. Новинский. Это уже мужской.

Третье. Внешние стены столицы — деревянные, рубленные. За ними — земляной город, в который входит еще и Замоскворечье. Район по нашу, южную сторону реки. Дальше — частично уже каменными, а частично деревянными стенами отделен белый город. Ну а уже в самом центре — Китай-Город и Кремль.

Большинство построек из дерева. Что не раз приводило к пожарам.

Я очень надеялся, что удастся мне в процессе занятия столицы войсками избежать глобальных пожаров и выжигания целых кварталов. Ляхи, занявшие столицу в реальной истории в одиннадцатом году, когда противостояли первому ополчению, не гнушались поджогами. Отчего часть города выгорела. Люди пострадали. Допустить такого — никак нельзя.

Что до укреплений, то Кремль и Китай-город были самым опасными и неприступными.

Основная моя надежда держалась на том, что сил у Мстиславского держать стены нет.

Крепость хоть и не современная, достаточно сильно устаревшая по меркам семнадцатого века, но все же очень толковая и опасная для наступающих. Белокаменные стены, пушки, охрана. Если защищающие московский кремль люди не переметнутся на нашу сторону — штурм будет очень и очень тяжелым.

Припомнилась мне вновь реальная история.

Первое ополчение прошло под стены Москвы числом, судя по летописям, в сто тысяч человек — что огромная сила. Пускай это число с учетом посошной рати и преувеличенно. Но вся эта рать, получив поддержку в виде антипольского восстания в столице, не смогло взять Кремль. Тяжелые бои на улицах, пожары и последующая осада.

А у меня за спиной далеко не сто и даже не пять — десять тысяч.

Поддержат ли меня москвичи, пока тоже неясно. Вся информация, получаемая из города, весьма противоречивая и ее очень мало. Боятся они меня. Опасаются, что татар я веду, а то и не только их, но еще чертей и упырей настоящих.

С одной стороны — такая слава на руку. У страха глаза велики. Будут делать всякую дурь, необдуманно и ошибаться.

А с другой — простой люд вряд ли захочет присягать и сдаваться какому-то колдуну. Палка о двух концах.

Но, прорвемся. Как иначе-то.

В рассуждениях и разговорах с тремя, знающими более или менее как Москва устроена бойцами, авангард почти добрался до Смоленской дороги. Солнце уже почти закатилось за горизонт. Все мы шли без остановки, лошади устали, людям тоже требовался отдых. Но, нужно было совершить последний рывок.

Я отдал приказ основным силам, выходя к дороге сразу поворачивать к переправам. Под покровом ночи идти, брать их быстро и решительно. Сразу же, опять же ночью, выдвигать отряды к Арбатским воротам и двум монастырям — на юг и на север. Там в бой не вступать. Удастся взять стремительно и без шума — действовать, а если нет, то и поглядим. Никого не тиранить, жертв массовых избегать. А дальше — время покажет. Людей губить за просто так, не очень понимая политического расклада в Москве и веяний там творящихся, я смысла никакого не видел.

Ну а сам с авангардом в четыре сотни бойцов, прихватив проводников, казаков двинулся вперед, к Филям.

Холмистая, поросшая лесом местность, оставалась по левую руку. Поклонная гора — это была именно она. А за ней мы вышли к тракту.

На удивление, это была действительно дорога. Ямы и ухабы замощены и укреплены, где деревом, где даже камнем. Конечно, до римских магистралей ей очень и очень далеко. Но в отличие от того направления, по которому мы шли от Воронежа на север, смоленский тракт все же выглядел вполне хорошим путем сообщения.

Людей и возов не видно.

В темноте движение замерло.

Еще бы — ночь уже входила в свои права. Все путники либо уже добрались до Москвы-реки и сейчас пытались попасть в столицу, либо остановились где-то на ночлег, подальше отсюда на запад.

Ну а мы, не останавливаясь, пошли к Филям.

Там к небу поднимались дымки, поселение топилось, готовясь к ночлегу. Хоть и лето, но ночи могли быть холодными. Люди прогревали свои печи, оставляли там на ночь пропариваться кашу, на утро.

Шли мы маршевой колонной по ответвлению от тракта. Копыта коней выбивали пыль и грозно гремели на подходе к деревне.

Слева и справа во мраке ночи колосилась рожь. Топтать ее без надобности и тем более жечь я настрого запретил. План по штурму у меня созрел в голове. Вперед уже были высланы передовые отряды, которые, завидев приближение основных сил, должны начать работать.

Действовать надо резко, дерзко и решительно.

Влетели в поселок. Люди даже не успели среагировать.

Раз колокола не бьют, то один из отрядов, отправленных вперед успел ворваться в церковь незамеченными и скрутить батюшку со звонарем. Дело не богоугодное, но, когда речь идет о жизнях моих бойцов и невинных людей, действовать приходиться жестко. К тому же жизни-то их ничего не угрожало. Посидят немного связанные, потом мы их отпустим.

Залаяли собаки.

Верные стражи человечества почувствовали что-то неладное и стали возвещать об этом.

Еще бы, мы колонной неслись по единственной улице поселка. Не трубили рога, не слышно было криков. Только дробный стук копыт предвещал наше появление.

Люди высовывались из дверей, вглядывались во мрак, вскрикивали. За спинами нашими начиналась паника. Народ разбегался, прятался, пытался убраться в близлежащий лесок, а через него к реке. Но, для реакции на нее не было времени. Местные нам были не нужны. Лучше бы сидели как сидели, им ничего не грозило.

Арьергард, если что, разберется.

Я накинул свою помятую в бою под Серпуховом ерехонку на голову. Выправить у кузнецов некогда было. Да и пострадала она не так чтобы сильно, в таком состоянии послужить может. Опустил наносник. Сам шел в первых рядах, как и всегда. По бокам телохранители верные.

— Пантелей. Знамя. — Проговорил холодно.

Сейчас все решали мгновения и отлаженные действия моих передовых, высланных вперед отрядов.

Внутри клокотали смешанные чувства. Моя готовность к бою смешивались с какими-то детскими воспоминаниями реципиента. Это место сильно действовало на него и несмотря на то, что давно я не ощущал никаких эмоций, идущих от этого, ушедшего куда-то в глубину моего сознания человека, сейчас пробуждались.

Провел он здесь не один год.

Все детство, видимо, жил и был знаком местным. И они ему. Каждый бугорок, елочка в лесу. Хорошо Ваньки еще со мной нет, а то бы, во-первых, причитать начал. А во-вторых, уличил бы в том, что мне это все известно крайне плохо. Ровно на фоне каких-то глубинных воспоминаний.

Прапор, что и так мой богатырь нес над нами всю дорогу резко дрогнул. Пантелей привстал на стременах, поднял его выше, размахнул, привлекая внимание. Полотно хлопнуло.

Мы летели вперед, наращивая скорость. Холм, на котором дымил печами острожек, был уже перед глазами. Прямо перед нами. Дорога вела наверх, чуть петляя. Старый кряжистый дуб, овражек, несколько сосен, замерших на его краю. Лес, что раскинулся за поместьем Мстиславского.

Все родное и чужое одновременно. Чудно это.

У ворот, подсвеченных факелами, началась суета. Кто-то вскрикнул, но довольно тихо. Все закончилось так же быстро, как и началось. Посланные мной вперед люди, объединившиеся со сторожившими и все здесь разведавшими казаками сработали отлично.

Я видел, как тени врываются внутрь обвода частокола.

Штурм удался.

Миг и охрана легла. Абдулла, было вскинувший лук для того, чтобы начать пускать стрелы. В темноте он, видимо, ориентировался на отсветы факелов. Но прошипел что-то достаточно довольное. Видимо, радовался, как сработали наши люди.

Ворота оказались захвачены без шума и гама. Без громкой стрельбы.

Бойцы уже рвались во двор, несколько мгновений и мы за их спинами тоже влетели в острог. Отряды из маршевых колонн перестраивались. Отсекали острог от леса.

Махнул рукой и, не издавая криков и выстрелов, моя лучшая полусотня ломанулась на приступ терема. Еще несколько десятков бойцов устремились к иным строениям. Кто-то окружал, следил за окнами.

Здесь все же архитектура была ощутимо более продвинутой, чем в южной, постоянно подвергаемой набегам татар части Руси. Больше окон, закрытых рамами. Даже кое-где стекла — что говорило о богатстве хозяина усадьбы. Еще бы! Считай первый среди равных думных бояр. Негласный предводитель исторически знакомой мне Семибоярщины.

Миг. Второй. И вот тут началось.

В тереме начался шум, возня. Хлопнул выстрел, второй. Стены глушили звуки, но там явно было жарко. Зазвенела сталь, раздались крики. Кто-то вывалился кубарем из раскрытого окна, но тут же получил прикладом по голове и лег.

Заголосила женщина. Спутать такой дикий вопль с мужским криком попросту невозможно.

— Да на кого вы! Да что это! Ироды!

Я замер в окружении резервного отряда и своих телохранителей на небольшой площади перед теремом и между дворовыми постройками. Слева из одной постройки выбежал мой боец, какой-то казак.

— Господарь. Всех скрутили. — Поклонился он. — Склад там. Сторож и еще двое… Были.

Кивнул ему в ответ.

Тут же, чуть поодаль я приметил в темноте, что разбегаются какие-то слуги. Но мои бойцы их ловят, стараются действовать аккуратно, не убивать и не причинять особого вреда. Сбивают с ног крутят, вяжут. Допрашивать сейчас начнут. Своих то я хоть немного этому делу научил. Хотя скорее это больше опыт. Скольких мы за эти полтора месяца допросили? Не сосчитать.

А вот в главном тереме все еще слышался шум боя. Изредка грохали пищали. Я все же приказал по возможности брать живыми, а попадание из аркебузы — это очень тяжкое ранение. Значит, дело приняло серьезный оборот.

Звенела сталь, слышались злобные выкрики.

— Труби. — Проговорил я спокойно.

Богдан вскинул к губам рог и задул в него что есть силы. Здесь же из-за острожных стен ответили раз, другой. Из деревни, ведь там остался наш арьергард, тоже донесся звук рога.

Я слетел с лошади, махнул рукой Абдулле и Богдану.

— Идем! — Выкрикнул. — Пантелей, ты тут, на ступенях, на крыльце будь. Если какие вестовые, я пока внутри.

— Сделаю. — Он тоже спешился. Прошел с нами несколько шагов и замер на второй из ступеней, гордо и широко расставив плечи, уперев древко знамени, саблю вынул. Мало ли что.

А мы двинулись вперед втроем.

Дверь открыта, бойцы замерли, стоят у выхода, караулят. Следят, чтобы не выбежал никто. Внутри — темно.

Архитектура примерно та же, что и в прочих теремах, что я видел. Только более добротно и красиво все сделано. Пожалуй, как дом воеводы в Серпухове. Все тот же коридор. Вниз лесенка, явно для прислуги, что обитает в подвальных помещениях вблизи с погребами. Оттуда доносились голоса, испуганный женский плач. Но звуков боя не слышно. Слева перед лестницами вверх и вниз, а также за ними — две двери. Приличное отличие от других, видимых мной построек.

Заглянул в первую.

Четверо моих ребят крутят ругающихся явно схваченных разоблаченными и отходящими ко сну людей. Один сидит, привалившись к стене с вывалившимся языком, шея неестественно повернута. Тут уже все.

Несколько шагов вперед.

Справа — все тот же приемный покой. Возня, шум, брань.

Заглянул. Стол, свечи и в их отблесках обезоруживают последнего сопротивляющегося. Дымно, жженый порох резко бьет в ноздри, но силуэты видно. Пинками, подавляя сопротивление и откидывая саблю подальше, зажали за печкой еще кого-то и крутят. Несколько тел на полу. Кто-то связан, кто-то обездвижен. Блестит кровь. Один мой казак замер, привалившись к стене, зажимая рукой рану на боку. Второй его перевязывает. Еще один сам крутит себе плечо.

Тоже все кончено, сопротивление подавлено.

— Господарь! — Выкрикнул стоящий у двери. — Они тут совет держали. Мы как вошли… — Он перевел дыхание. — Они на нас… Так, в коридоре стрелять пришлось. А потом кто наверх, кто сюда. Отбивались.

Из-за печки донесся злобный рык:

— А, псы паршивые…

Его резко прервал звук хлесткой зуботычины и еще пара ударов. Вопль злобы сменился на стон боли.

Я провел рукой по подбородку.

Выходило, что кто-то уже отдыхал после тяжелого дня. Служаки обычные, вероятно. А руководство всего этого поместья и заговорщики что-то решали именно здесь, в приемном покое. Вряд ли сам князь Мстиславский, у него дела в Москве, там важнее быть. Но его людей то здесь много, может быть и самые близкие к нему.

За лестницей я услышал ругань. Видно, что тоже кого-то пакуют, вяжут, крутят.

— Князей, бояр, прочую знать сюда. Остальных во двор, раздеть до исподнего, разуть и допрашивать. Кто, откуда здесь, зачем. Кому служит. — Выдал я четкий приказ.

Бойцы мои закивали.

Сверху, со второго этажа, внезапно грохнул выстрел, донеслась ругань. Я понял, что там творится сейчас самое важное. Топали люди, шумели, громыхали и ругались.

— Сдавайся, пес! Мы же тебя! — Заорал кто-то из моих. Донесся гулкий удар чего-то тяжелого о дверь или стену. Последовал скрип.

Рванулся наверх.

— Я убью ее! Убью княжну! — Донеслось сверху нечетко, явно из-за двери.

Зараза!

Княжну? Как-то очень странно. Царевну же вроде. Или тут еще каких-то девок в плену держат? Или Феодосию выдавали за кого-то другого? Или? Черт, вопросов слишком много. Все потом.

Пока думал, рванулся наверх по ступеням.

Телохранители мои громко топали следом.

В полумраке, с трудом разгоняемом светом пары факелов, было видно, что лестница залита кровью. Ноги наступили на что-то мягкое. Труп, второй. Звякнул кинжал под ногами. Воняло порохом. Бой здесь мгновения назад произошел нешуточный. Но, мои парни сработали отлично. Ворвались, тех кто опешил, скрутили, а кто пытался отступить и организовать сопротивление, постреляли.

Однако кто-то успел схватиться за оружие или, как вот здесь, наверху запереться. Да еще, судя по всему, взять заложницу.

Шаг, второй, взлетел по ступеням наверх. Здесь прямо плотно, народу много. Десятка два моих бойцов рассредоточились по этажу. В комнатах стоял шум. Кого-то вязали, где-то слышались звуки пинков и оплеух. Кто-то отбрехивался, орал, увещевал:

— Царь! Царь! С вас всех шкуру спустит! Со всех! Псы!

В дальней комнате голосила женщина:

— Да вы на кого руку…

— Уймись! — Орали на нее в ответ. — По-хорошему иди, а то осерчаю!

— Царь вам задаст! Прогневали вы его!

Царь? Интересно какой? Василия же они сами скинуть хотели. Неужто Мстиславский на трон сам влез? Или уже Сигизмунд или сын его Владислав? Уже цари? Смута — царей этих расплодилось. Кто войском командует, уже и царем себя считает. Дожили.

От таких мыслей кривая усмешка заиграла на моем лице.

— Господарь. — Замерший ближе всего к лестнице боец вытянулся по струнке при виде меня.

Еще с десяток молодцев притащили, видимо снизу лавку и пытались ею выбить дверь. Судя по запомненной мной структуре похожих зданий, ломились они сейчас в покои воеводы. Самые большие и самые значимые.

— Что там? — В полумраке я понимал, что еще пара молодецких ударов и двери не станет. Не выдержит. Только как раз оттуда раздавались крики.

— Господарь. Да двое там, заперлись с девкой какой-то…

Девкой! Зараза!

— Мы ее убьем! Ей-богу! Убьем! — Донеслось с той стороны достаточно паническое. — Коней нам и проход! Порежем девку, клянусь! Живыми не дадимся!

Ну порежешь ты ее, а мы тебя. И что? Нет, так переговоры не ведутся.

— Оболенский, ты⁈ — Выкрикнул я в ответ. — Не дури. Убьешь ее и всем вам конец.

— Сдох твой Оболенский! — Раздалось громкое, уже близкое к истерическому из-за двери. — Да и клал я на него. На всех. Черт! Дьявол! Бесы! Только пикни, тварь!

Говорящий смешался. Судя по всему, этот нервный как раз и удерживал девушку. Его голос сменился другим, более басовитым и собранным.

— Мне и брату моему уйти дайте, и девка ваша! Нам жизни наши нужны. Больше ничего.

Вести переговоры с террористами не в моей логике. Но, сейчас на кону жизнь и без того настрадавшейся девушки. Феодосию надо спасать. Если это, конечно, она, а не кто-то еще. Княжна? Странно, что они ее так назвали.

Да плевать, там кто-то захвачен двумя паникующими дураками. Даже если это служанка, ее нужно вытащить.

— Так, бойцы, расступись. — Приказал я.

Служилые люди почтительно освободили проход, лавку поставили на пол. Вжались в стены, сопели, готовые вновь ринуться на штурм. Ну а я подошел к двери. Прижался вслушиваясь.

— Спокойно. — Проговорил. Повторил. — Спокойно. Ваши жизни нам не нужны.

— Врешь! Твои люди Сеньку порешили.

М-да, не повезло Сеньке. Знать бы еще кто это?

Ну а что вы хотели? Бывает такое во время штурма. Попал под горячую руку. Нечего за саблю хвататься. Когда идет захват здания всем надо аккуратно ложиться рожей в пол и тогда шансы пострадать сильно снижаются. Может, пару пинков отвесят, но вряд ли больше. А если штурмующие видят, что ты за оружие хватаешься, в них просыпается естественный инстинкт самосохранения со всеми вытекающими.

Думай, Игорь, думай.

— Вас как звать-то, братья? Откуда вы? Кто будете?

Надо их раскачать, заболтать, а дальше войти и решить ситуацию по месту. Так сказать.

— Тебе какая… — Но истерически дергающийся голос перебил другой, более спокойный.

— Сам, кто будешь? Мы люди князя Мстиславского, ему служим. — Сбился, добавил. — Служили. Нам на князей, на дрязги эти… Нам жить охота.

И тут у меня родилась интересная идея в голове.

— Данилов я. Игорь. Вы же знать меня должны. Раз Мстиславскому служили.

— Игорь? — С недоверием произнес тот, что поспокойнее был. — Игорь, так ты же на юг ушел и… Сгинул там.

— Да как же сгинул-то я. Живой. — Я рассмеялся, стараясь казаться естественным. — Что же я, своих знакомцев бить буду. Только по голосам не припомню, кто вы такие.

— А как ты здесь? Ты же… Татары же…

Качай, Игорь! Давай.

— Да вы что, голос мой не узнаете? Вы открывайте. Я здесь один, люди мои отступили.

Я махнул своим, чтобы они тихо себя вели, а сам продолжил.

— Что за княжна у вас? Зачем грех-то на душу брать? Девку какую-то резать? Вы же не тати, не разбойники, не воры. Люди служилые, за князя стояли же раньше.

За дверью началась какая-то возня. Я прислушался, говорили тихо, шепотом, но все равно слышно кое-что было.

— Мертв Игорь. Его колдун какой-то убил и себя за него выдает. — Это был нервный.

— Да голос-то его.

— Брат, кому ты веришь. Там лиходеи какие-то. Нас всех пришли резать. В отместку за дела князя нашего. Прогневали мы многих. Ох прогневали. Может это Шуйского люди, может, воровского царя или еще кто. Порежут нас. — Это было произнесено довольно громко. — Или запалят терем и всему конец.

— Да не порежут вас. — Проговорил я спокойно. — Мы не разбойники.

— А кто⁈ Кто вы такие⁈ — Заорал вновь тот, что нервным был.

— Люди служилые мы. Ополчение юга Руси мы.

Я старался говорить как можно объемнее, чтобы образ старого Игоря и нового в их головах не смешался воедино. А то, как бы от этого худо не было. Ведь прошлый я гуляка, мот и относительно беспомощный представитель золотой молодежи. А теперешний, если так подумать, без пяти минут кандидат в цари и предводитель двадцатитысячного, если не больше, с посошной ратью-то, войска, идущего с юга к Москве.

— Коли не верите. — Продолжил я. — Так, я один войду, а вы глянете, кто я и что я. Свечи-то у вас там есть или факел нужно?

— Опасно, господарь. — Процедил сквозь зубы Богдан. — Может, ворвемся?

— Девку убьют. — Проговорил я одними губами. — Сам пойду. — Повысил голос. — Сам пойду, сотоварищи, один. Поговорю со знакомцами.

Помолчал, вновь обратился к заперевшимся.

— Факел нужен? Или свечи у вас там есть? Чтобы признали меня сразу. А?

Повисла тишина, люди мои переглядывались. Думали, что затеял я какую-то хитрость. И, я ее действительно затеял, только самому мне реализовывать план, без их участия. Слишком уж опасно толпой вваливаться. Этих-то двоих братанов мы легко разделаем. Но, беда в том, что, если влетим — девчонке точно конец. От злости и безысходности прибьют они ее. А мне она живая нужна.

— Скажи всем этим воякам назад отойти. — Раздалось из-за двери. — И сам, чтобы без оружия.

— Да какое оружие. — Как можно более весело проговорил я. — Руки мои пустые.

Отстегнул пояс, чтобы не мешался он мне двигаться быстрее. Аккуратно на пол положил.

Не верили эти двое или не знали, что это все мои люди. Но у них же тоже безвыходная ситуация, по факту. Убей они девушку — мы войдем и сделаем с ними страшное. А торговаться, когда вас двое, а против несколько сотен — сомнительный план. Вот и пытаются они вдвоем найти хоть какое-то решение проблемы. Хватаются за любую ниточку. Так часто и бывает.

— Брат, ты что. — Прошипел нервный.

Но я не слушал уже его, видимо, ситуацией так все же управлял более здравомыслящий человек.

— Назад на три шага, давайте, сотоварищи. — Проговорил громко, спокойно. — Отходите.

Естественно, приказ мой выполнили. Даже телохранители отступили, хотя Богдан воспринял это болезненно, заворчал что-то. Я расстегнул ремень крепления шлема, стащил его, передал казаку, добавил тихо.

— Три шага назад. Я сам справлюсь.

Он скривился, принял ерехонку, отступил ворча.

— У двери я. Здесь. Один. — Махнул своим, добавил. — Всем стоять. Войду только я один. Поговорю с ними. И решится все.

— А ты нас не обманешь! — Выкрикнул тот, нервный.

Давай, качай, еще немного и все получится.

— Так, я же Игорь, знакомец ваш. У вас пленница. Оружные вы, а я нет. Чего мне вас обманывать-то.

Они вновь зашептались, а я, чуть выждав время, проговорил.

— Вы поймите, если девушка умрет с вас же живьем кожу снимут. Или чего похуже. Надо как-то миром все решить. Давайте поговорим. Я же ваш знакомец. Тоже у Мстиславского служил, жил, воспитывался даже. Ваньку же вы помните. — Решил добавить. — Слуга мой верный.

— Да точно он. — Громко выпалил более спокойный. — Держи ее крепко.

За дверью скрипнуло. Я услышал шаг, второй, затем звук поднимаемого засова.

Сгруппировался, готовый к тому, что в меня сейчас будут стрелять. Мало ли что этим двум братанам в голову взбредет. Дверь приоткрылась чуть на меня. Аркебузы или пистоля нет, уже хорошо. С той стороны стоял бородатый, но довольно молодой человек. В руках кинжал, но больше для собственного спокойствия, чем для нападения. Это видно сразу.

Человек старше меня, но не намного.

— Игорь. — Он смотрел на меня удивленными, широко раскрытыми глазами. Его трясло, и запах страха, исходящего от человеческого тела, ударил мне в ноздри.

Хреновые они террористы. Не хотят ее убивать, это точно. Страшно им до чертиков и жить хочется.

Вот и все дела.

Изначальный план ворваться и порешить этих двух идиотов показался мне нелогичным. Не те это люди, которых стоит убивать и карать. Струсили, сдрейфили, запаниковали, заперлись. Пытаются выжить, и им чертовски страшно. Может такая же золотая молодежь, как и прошлый я? Кто знает.

— Я войду. — Проговорил я холодно, не оставляя сомнений.

Сделал шаг вперед, отодвигая от двери стоящего там одного из братьев. Тот даже как-то и не препятствовал.

Мрак разгонял свет нескольких свечей на столе у стены, справа от двери.

Обстановка очень похожая на привычные покои воеводы. Чуть справа, закрывает дверь поднимая засов стоит один. Мимо которого я и прошел. Второй вжался в стену слева, держит девушку в нижнем платье, белом, хорошо видном в полумраке. Даже нож к горлу не приставил. Просто саблю в руках сжимает. Пялится на меня и чего-то ждет. Замер, дрожит.

Ясно.

Резкий рывок, шаг, второй. Эти двое не были убийцами, как я и понял. Они растерялись и не готовы действовать. Тот, что у двери опешил от столь быстрых моих движений. Он такого явно не предвидел. Опасался, что начнется штурм, но не то, что вошедший безоружный в один миг окажется не у двери, а в центре комнаты.

Я резко схватил девчонку, которая замерла и смотрела на меня огромными, округлившимися от ужаса глазами. Толкнул в сторону. Противник, выходя из ступора, начал замахиваться саблей. Медленно. Очень.

Удар в корпус. Он выдохнул с болезненным стоном.

Руку с клинком перехватил, выкрутил, подсек ноги. Со спины, выйдя из ступора, подступал первый, но второй уже летел на него. Еще сильнее вывернул кисть. Клинок стукнул по доспехам, но это было совершенно без замаха, может, даже плашмя. Хрустнули кости.

— А-а-а! — Заорал летящий на пол вояка.

Его брат увернулся от падающего тела. В его руках блеснул кинжал. Оправился-таки от секундного шока. Попытался пырнуть меня.

Пропустил его руку мимо. Перехватил.

Все же навыки ведения рукопашного боя были у них не очень. Схватил, направляя в стену. Всю инерцию этой атаки перенаправил. Выкрутил корпус, довел.

Со всей вложенной в удар силой противник врезался в бревна. Оружие воткнулось, кисть согнулась, а сам он потерял равновесие. Слишком сильно я крутанул его. Но, надо отдать должное, устоял и не врезался лицом в бревна.

Дернулся, чтобы вернуть равновесие, продолжить бой.

Здесь за его спиной возник Богдан с кривой усмешкой и саблей в руках.

— Живьем! — Выпалил я, тормозя своего ретивого казака.

За ним внутрь уже влетали другие бойцы.

— Живьем!

Несколько ударов и двое братьев валялись на полу, исторгая стоны и проклятия.

— Все вон, служанку ко мне, воды принести, много. — Выдал я приказ. — Абдулла, ты проследи за пленными, чтобы не убили никого, а ты Богдан здесь, за дверью. С той стороны.

Они закивали. Братьев волоком вытащили, помогая пинками, подняли, встряхнули и уже в коридоре начали разоружать. В комнате остались только мы вдвоем. Я и та самая княжна.

Подошел к проему. Там замер довольный собой Богдан. Поднял свою перевязь, вернулся в комнату перепоясываясь.

— Пускать пока только служанку с водой. — Добавил громко. — Настоя еще какого пускай принесут, попить, горячего.

— Сделаем. — Кивнул казак.

Я дверь захлопнул, повернулся к лежащей на полу девушке. Ох и натерпелась же она, бедная. Снизу раздавались всхлипы, которые она пыталась подавить. Видимо, так ее запугали, что ни плакать, ни говорить, ни хоть как-то показывать свое состояние ей было нельзя. Запрещали, орали, запугивали, возможно, били.

Видел я такое в своей прошлой жизни. Приходилось. Когда пленных освобождали.

Пододвинул найденный, валяющийся перевернутым табурет, сел подальше от нее, чтобы не вызывать страха. Разделив кроватью нас. Преграда придаст ей уверенности, хоть какой-то. Все же я воин, в доспехах, от меня пахнет боем, железом, порохом, злостью и опасностью. Смертью.

Это совсем не то, что сейчас нужно этой несчастной.

Поэтому лучше пока держаться подальше, до времени. Заговорил спокойно, стараясь вкладывать добрые нотки в свою речь.

— Тебе ничего не угрожает. Тебя никто не тронет. Мы пришли освободить тебя.

Она хлюпала носом. Но в свете нескольких установленных на стол свечей я видел, что чуть собралась, потянула с кровати воеводы покрывало, чтобы прикрыться. Ох уже эти девушки семнадцатого века. Платье-то на ней было, но нижнее. В темноте никакие прелести не видать, да и сама она сидела довольно далеко, на другой стороне комнаты. Но, законы требовали.

Я кашлянул, поднялся, подошел к двери.

— Богдан, распорядись, чтобы нашли ей платье.

Вернулся на табурет, уставился на нее.

Девушка прикрылась покрывалом, сидела, скрывалась за кроватью, сжалась комочком и тихо посапывала.

— Тебе ничего не угрожает. — Повторил я. — Мы пришли тебя освободить. Поплачь, это обычно помогает.

— Мо… Можно? — Пропищала она тихо своим тонким голоском.

Уже хорошо. Если говорить может, это признак того, что она не за гранью безумия.

— Нужно. Я понимаю, что тебе несладко пришлось. Поплачь.

Она смотрела на меня, всхлипывала. Я ощущал, что ей страшно, больно и невероятно одиноко.

— Что… Что… — Пыталась она выдавить сквозь слезы.

— Ты не думай, ты поплачь. Тебе никто не причинит вреда.

— Я… я…

— Если ты можешь сейчас говорить, то скажи, кто ты?

— Я… я…

Слезы текли градом. Истерика была тихая, и это выглядело как признак сильной забитости этой девушки. Довели, гады. Ну раз не может себя назвать, то и ладно. С ней поговорить можно и потом. Когда хотя бы немного придет в себя.

— Ты доверяешь здешней прислуге?

Она всхлипнула, затрясла головой.

Нет, значит. Плохо. Ее же и отравить могут.

— Так. Тебе принесут воду. Умойся, не пей. Может быть опасно, понимаешь?

Она закивала. Смышленая. Видимо, здесь уже кого-то травили или сама видела, как яды какие-то готовят.

— Тебя никто не тронет. Отдохни, поплачь, утром поговорим. Мои люди будут охранять тебя. За дверью. Никто не войдет кроме меня.

Я прикинул, что сейчас пытаться добиться от этой девушки чего-то максимально бесполезное дело. Допрашивать ее, это вводить в еще большее состояние измененного сознания. У нее и так истерика, а если мужик в доспехах, пахнущий смертями, будет задавать вопросы, это вообще может свести ее с ума.

Пока покой и отдых.

Лучше займусь поиском каких-то князей, бояр, ее прислуги среди захваченных и выживших. Ну а дальше, поглядим. Людям тоже нужен отдых. Действовать лучше всего на рассвете, а не ночью.

— Отдыхай. — Проговорил как можно более ласково и добро.

Поднялся, подошел к двери и столкнулся там с двумя женщинами. Одна тащила небольшую бадейку, а в руках второй был поднос с какой-то снедью. Горшочек пах травами, рядом с ним стояла небольшая глиняная пиала… по другому кружку без ручки я как-то не знал, как назвать. Еще имелся кувшин. Видимо, там была просто вода.

Богдан как раз их пропустил.

Они тут же поклонились. Та, что тащила бадейку, сразу же, согнувшись в три погибели, ретировалась, вышла в коридор. А вторая аккуратно поставила питье на стол и тоже собиралась уйти.

— Стоять. — Остановил я ее, махнул казаку, чтобы перекрыл проход. — Это что?

Она чуть опешила, и я это приметил. Прищурился.

— Настой травяной, господин, как ты и просил. — Ответила она, сгибаясь в поклоне и скрывая свои эмоции. — Травы успокоительные для госпожи, княжны.

— А в кувшине?

— Вода, господин, из колодца.

— А в бадье?

— Тоже вода, господин.

Вроде бы все как я и просил, только вот… Это же дом отравителей, здесь всего ждать можно.

— Отведай, как ты из кувшина. Хлебни и настой свой. — Смотрел пристально, буравил взглядом.

Она дернулась, и я сразу все понял.

— Отведай. — Схватил ее резко за плечо. — Или прикажу пове…

И тут, краем глаза я приметил в ее руке маленький нож. Он был припрятан где-то в объемных одеждах, скользнул в ладонь. Хорошо, свечи помогли. Во мраке не приметил бы.

Вот тварь бесстрашная!

В полумраке блеснула сталь.

Служанка оказалась на удивление проворной и решительной. Рванулась в сторону княжны, но я держал крепко. Ее развернуло, и в отчаянии нападавшая попыталась резануть меня по руке. Перехватил, вывернул. Оружие звякнуло об пол.

Богдан, стоявший в дверях, только сейчас понял что происходит, лицо его тут же исказилось. Еще бы. Мимо него прошла отравительница, да еще и с ножом, которая пытается зарезать господаря.

Уверен, он не очень понимал что основная угроза направлена не против меня.

Женщина шипела, я выкрутил ей руки.

— Давай веревку, казак. — Проговорил спокойно. Ситуация была под контролем.

— Да я ее… — Ярость не давала моему телохранителю говорить. — Да я ее…

— Просто свяжи, посади под засов в соседнюю комнату, там допросим. — Я наклонился к незадачливой убийце. Проговорил холодно. — Все расскажешь.

Та шипела не столько от боли, сколько от бессильной ярости.

По лицу моего казака было видно, что его переполняют эмоции. Он проворонил и чувствовал свою оплошность, принимал ее на свой счет. Пропустил эту змеюку, не учел, не предвидел. И от этого еще больше горел желанием надавать ей по первое число. Может даже повесить. Так-то было за что. Покушение. Но вначале нужно допросить. Женщина эта, не щадя себя, понимая, что ей не ускользнуть после содеянного, сделала то, что сделала. Здесь какая-то фанатическая вера, служение. Разобраться надо и понять.

Вытолкнул ее в коридор, передав Богдану и своим бойцам.

Вновь повернулся к княжне. Вздохнул.

Та, как сидела на полу, так и рыдала. Ладони к лицу прижаты, слезы градом текут, плечи дрожат. Еще бы. Держали ее, видимо, в тяжелых условиях. Ничего нельзя, чуть что — виновата. Страх пропитал ее до мозга костей, до корней волос. А здесь какие-то люди врываются в терем, погром, ее берут в заложники, и вроде бы только-только все налаживается, как служанка пытается отравить ее, а потом еще и ножом порезать.

— Знаешь ее?

— Д…. Д…

— Понятно. — Я вздохнул. Осмотрел комнату.

Так, под окно надо поставить пост. Все колюще-режущее убрать. Мало ли что этой княжне в голову взбредет. Еще решит на себя руки наложить. Да, для человека православного — это тяжкий грех, а то время к таким делам относилось ощутимо более проникновенно, чем люди двадцатого и двадцать первого веков. Но все же.

Я поднял с пола нож, забрал оставшееся от братьев оружие. Вроде все. Но при желании можно себя и подсвечником убить, хотя все же гораздо сложнее.

— Княжна. Тебе ничего не угрожает. Под окно я поставлю своих людей. У двери будет стоять охрана. Никто кроме меня к тебе не войдет. — Как можно спокойнее и по-доброму проговорил, смотря на нее. — Мы пришли тебя спасти. Мы не причиним тебе вреда. Мы не ляхи, не татары, мы свои, люди русские. Настой ядовитый я заберу, а воду попей, умойся.

Я подошел к столу, где горело несколько свечей, забрал горшок с ядовитым настоем, понюхал воду. Запаха какого-то не было. Да и вряд ли служанка отравила все. Уверен, изначальный ее план был оставить питие и попытаться сбежать. А когда все пошло наперекосяк, только тогда, понимая, что жизни угрожает опасность, отравительница начала действовать более агрессивно. Терять-то особо нечего.

Вновь повернулся к княжне, произнес еще раз.

— Мы тебя защитим. Если что-то будет нужно, у двери мои люди. Говори только с ними.

Она всхлипнула в ответ.

Я вышел, вздохнул.

— Господарь, прости, не гневись, виноват я пред тобой… — Начал Богдан, но я его прервал, положив руку на плечо.

— Казак. — Улыбнулся, смотря в почти что полной темноте в глаза. — Ты воин, а не шпион, не убийца и не разбойник. Я вижу, ты человек честный и достойный. Понять, что какая-то служанка попытается отравить и ножом порезать, непросто.

Он смотрел на меня, пролепетал:

— Да кто же бабу-то…

— Коли на службе при мне, то от всего опасности жди. И отравить могут. И тебя, и меня и людей. И со спины напасть. И выстрелить. — Я вздохнул. — Жизнь нелегкая наша.

— Все сделаю, господарь. — Он встрепенулся, понимая, что не осерчал я на него. — Во все глаза смотреть буду.

Хлопнул его по плечу.

— Это наука. Хорошо, что обошлось. Опыт будет тебе, да и нам всем.

В коридоре возня почти прекратилась, но народу моего было еще много. Те, что с лавкой штурмовали дверь, ждали дальнейших распоряжений.

Минута где-то у меня ушла на то, чтобы раздать указания. Где какие посты поставить, как на ночлег становиться, что селянам говорить. К ним я решил отправить небольшой отряд, прояснить ситуацию. Нехорошо будет, если деревня за ночь вся обезлюдеет. Лучше бы крестьяне ночевали у себя в домах. Им же по факту ничего не угрожает, а надумать можно чего угодно.

Вдобавок вестовых послал к отрядам, ушедшим на восток к переправам через Москву-реку. Доложить, что у нас и узнать, как у них обстоят дела.

А меня ждали допросы.

С простыми вояками разберутся мои люди. Тут проблем нет. А вот кто главный у них, с ним мне говорить. Еще бы Лыкова-Оболенского этого найти, да тех людей, что вместе с ним везли Феодосию. Вроде бы из монастыря под Серпуховом сбежал совсем малый отряд. Здесь они? Живы ли. Братья то, что в комнате заперлись, говорили что Оболенский того, помер. Ну и с отравительницей этой тоже.

Взвесив все, распорядился найти мне Бориса Михайловича Лыкова-Оболенского, если он, конечно, здесь. Ну и всех князей и бояр, что мы тут накрыли, в приемном покое связанными посадить.

Ну а сам пока с простого начать решил.

— Где отравительница? — Повернулся я к Богдану.

Он как раз передавал свой пост у двери паре других бойцов, строго настрого поясняя, что делать можно, что нельзя и что за дверью не пленница, а очень ценная для господаря, то есть меня персона.

— Как приказывал, господарь. Тут вот в комнате. — Он встрепенулся. — Засова нет, лавкой подперли. Окон там нет, не сбежит.

Отсутствие электрического освещения омрачало многие мои допросы. Да, считай все, проводимые в полумраке домов. Но привычка работать в любой обстановке помогала. Да уже и освоился я с бытом начала семнадцатого века.

Вооруженный трофейным, принесенным снизу подсвечником и двумя свечами в нем, я подошел к двери. Бойцы отодвинули лавку, скрипнули петли.

Вошел.

Женщина сидела в углу. Бубнила что-то себе под нос, молилась, не иначе. В полумраке я чуть лучше осмотрел ее. Не старуха и не девушка. Средних лет. Хотя в эти годы и в двадцать с небольшим и в сорок уже можно было выглядеть примерно одинаково не молодо. Многое от образа жизни зависит.

Одежды на ней были широкие, специально или так привыкла носить. Руки заведены за спину и связаны. Нижнее платье, подол которого и рукава сейчас выглядывали из-под верхнего, чуть более короткого. Передник, украшенный вышивкой. Волосы скрыты платком. Хотя уверен я, что называлось все это как-то иначе, по-умному, но я в истории костюма был не так хорош.

Услышав, что кто-то входит она подобралась, но не подала виду.

— Ну что, душегубка, поговорим. — Я сделал пару шагов, замер посреди комнаты.

Тут всей мебели была широкая лавка да наваленные на нее одеяла. Даже сундука нет. Хотя скорее всего, его вытащили мои вояки. И верно. Мало ли что там можно найти, даже связанными руками изловчится и открыть можно.

Она молчала, не поворачиваясь даже ко мне. Уперлась взглядом в стену, молилась. Отчетливо слышались речитативные тихие фразы. Сделал еще шаг, сел на скамью, свет разместил так, чтобы ее видно было лучше.

Выждал пару секунд.

— Не узнаешь? — Проговорил тихо, спокойно.

Приметил, что дернулась она. Видимо, еще там, в комнате заподозрила, что пред ней какой-то знакомый человек. На этом можно сыграть, на банальном человеческом любопытстве.

— Петля по тебе плачет, душегубка, отравительница. — Помедлил, добавил. — А может костер. Ты же отравить человека хотела, а это… Это ведовством пахнет.

Она продолжала молиться, но чувствовал я, что колеблется все же. Внес я разлад в ее решительные и упаднические мысли.

— Поутру обыщем подвалы, найдем корешки твои. И казни предадим без причастия. Так что да… Молись, не молись, а помирать тебе во грехе.

Задел за живое, она дернулась, резко повернулась, вжалась в стену спиной и уставилась на меня. Миг и злость в глазах ее сменилась на удивление, а потом даже легкий шок.

— Узнала! — Усмехнулся я.

— Ты… — Она попыталась отползти подальше, но уже и так сидела в самом углу. — Ты же…

— Умер? — Я улыбнулся еще шире. Прямо так криво и злобно, по-волчьи. — Схоронил меня князь Мстиславский, да?

— Не может… Невозможно…

— Я же весточки передавал. Людей слал. — Наморщил лоб, вспоминая, как того размазню звали, еще в Ельце. Добрался досюда? Кто знает, но такие частенько не помирают. Слишком скользкие и изворотливые для этого. — Сенька, кажется, Шалымов. Да. Неужто не добрался до вас.

— Нет, нет, ты не он. Не может быть. Я же тебя…

— Меня?

И правда, память реципиента подсказывала, что предо мной Авдотья Лукеришна. Лекарь, травница самого князя Мстиславского. Служила она ему давно, поговаривали в поместье, что ведьма она. На вид ей да — неясно, сколько лет, но мой прошлый я с детства знал ее, и тогда она выглядела примерно так же. Ну, может, чуть меньше было седых волос в голове.

— И отца твоего… — Глаза ее были широко раскрыты. Видно было, что женщина эта пытается отказаться от того, что видит.

Но истина, она, как известно глаза-то режет.

Я покосился на дверь. Закрыто. Ну, значит, можно и поиграть.

— Думаешь, что травки твои и молитвы, и заговоры спасут от всего, что ты сотворила? А, Авдотьюшка, отравительница? Думаешь не готов еще для тебя котел там, в царстве подземном?

— Нет… Нет… — Она смотрела на меня пристально. — Это не ты. Игорюшка тот, рохля. Человек никчемный, слабый, малахольный, а ты… Нет.

Глаза ее еще больше расширились, страха в них прибавилось. Когда недомолвки и недосказанности возникают, вся эта мистика как раз против ведьм и играет. Надумать можно все что угодно. И это разрушает стойкую логическую защиту.

— Видишь, значит. — Я ощерился. — Не я, значит, не Игорь Данилов. А кто тогда? Кто же пред тобой, Авдотьюшка? Раз выглядит он как известный тебе человек? Похож и не похож одновременно. Может…

Она замотала головой, начала читать: «Отче наш».

— Нет… — Почти простонала.

— Думаешь поможет?

Я поднялся, подошел к ней, взял за подбородок. Заставил смотреть в глаза. Вблизи держал подсвечник, чтобы мы видели друг друга вполне хорошо. Света, конечно, маловато было, танцевал он, дергался, но вблизи я ощущал, что ее переполняет страх. Со смертью она уже смирилась, понимала, что раз княжну отравить и зарезать решилась — казнь ее ждет. Но вот судьба ее бессмертной души беспокоила эту женщину. И с каждым мгновением все сильнее.

— Ну что. Поговорим теперь. И… Memento mori Venefica. — Произнес зло. Означало это, помни о смерти, отравительница. — Тебя ждут там. Заждались те, кому ты зелье подносила. И господин твой.

— Vade retro, Satana. — Прошептала она в ответ, что значило, отойди, сатана. Но в словах ее не было решимости. Все больше растущий страх накрывал травницу.

— Ты же знаешь, что не уйду. — Я буравил ее взглядом. — Ты отвары готовила. Скольких со свету свела. Мстиславский твоими усилиями всех извел. А ты что? Молилась? За них? Но готовила, варила. — Тряхнул ее. — Ну! Кайся!

Она скривилась, сцепила зубы так, что они аж заскрипели.

Я поднес свечи еще ближе.

— Гореть тебе в аду, как и господину твоему. Упырю, убийце, заговорщику.

Она попыталась вырваться, но я держал крепко, смотрел прямо в душу и видел там растущий, накатывающий волнами страх. Губы ее тряслись. Человеческого осталось в ней действительно мало. Но возрастающий ужас, именно он подпитывал ее последние годы. Помирать с таким багажом грехов, это верная дорога в самое глубокое пекло.

Видно было, что верна она князю Ивану Федоровичу. До глубины души. Память моего прошлого меня подсказывала, что и лет десять назад ее уже побаивались все местные. И из поместья, и из деревеньки. Шептались. Но слухами не распространялись, чтобы гнев Мстиславского на себя не навлечь. Авдотья Лукеришна много времени проводила с травами, кореньями, зельями и какими-то книгами, как говаривали. Книг, конечно, особо никто не видел, но все знали, что она и оживить человека может и на тот свет отправить.

В первом я, уже новый я, конечно, не то чтобы сомневался, а не верил. Но от лихорадки и прочих тяжких болезней, видимо, она действительно знала настои всяческие. Лечить умела, подход знала и тем себя зарекомендовала. А помимо этого, еще и производила яды в промышленных масштабах для решения проблем ее господина.

А он ее за это привечал и не гнал.

Только вот почему все это? Не просто так фанатичными становятся, не просто так варят десятки зелий, которые могут убить. Здесь что-то глубокое, злое. И, к старости лет это чувство все сильнее съедало ее изнутри. Ведь чем ближе к смерти, тем страшнее становится. Понимала эта бабка, а лет-то ей и правда было немало, что еще лет пять, может, десять и придет за ней старуха с косой. И поведет она ее далеко в самые глубины Ада. За все то, что сделала она. И стала выдумывать Авдотья себе оправдания. Молиться стала и убеждать сама себя в том, что заставили ее, что не по своей воле, что все ради хозяина делалось.

И смерть принять хотела с ножиком и ядом, идя к княжне. Можно сказать, героическую кончину.

Все это видел я в ее лице, в ее глазах.

— Ну что, Авдотья Лукеришна, мы с тобой по-хорошему или по-плохому?

— С тобой… По-хорошему? — Ее трясло. — Ты же по мою душу пришел. За грехи мои…

Хорошо, раскачал я ее, внушил верный посыл. Теперь надо постепенно подводить к иным делам.

— Дела твои темные. Что есть, то есть. Но… — Я отпустил ее, продолжая буравить взглядом.

На удивление она не отпрянула, не вжалась в стену, слушала. Смотрела на меня с ужасом, но за ним рождалась какая-то надежда. Во всем происходящем пыталась она увидеть какое-то провидение. Божественное или дьявольское, здесь мне уже судить сложно, но само явление моего отряда и самого меня пыталась она объяснить исходя из своего колдовского взгляда на жизнь. Ничто же не происходит само собой, все закономерно, и если случилось так, а не иначе, значит так уготовано было Богом или… Или у нее уходило на второй план. Ведь если уготовано, значит есть шанс на искупление.

В ее взгляде стоял немой вопрос.

— Авдотья, дела твои темны, но… — Повторил. — Но господь же каждому искупление дать может.

— Искупление. — Она рассмеялась. Это была уже легкая истерика. Все же надлом ее парадигмы мышления уже произошел. Докопался я до того, что сама она себя ненавидит за все то, что сделано. Вначале это было продиктовано каким-то сильным чувством. Местью, ненавистью, любовью. Не так уж важно. Она служит Мстиславскому очень давно, и первопричина уже давно стерлась, сменилась холодной работой, рутиной. Но, каждое сваренное зелье, каждый день без покаяния в содеянных грехах, которых немало, на старости лет сводил ее с ума. Она была сильной и боролась с этим. Но, мой приход взломал все эти барьеры. Отравительница взглянула сама на себя и ужаснулась.

— Искупление следует за покаянием. Разве нет?

Она покачала головой.

— Я душа пропащая. Я ведьма. Столько всего сделала, столько сотворила.

— Да. Столько ядов и смертей. Столько боли. Стоило оно этого?

Авдотья вскинула на меня взгляд.

— Ты…

— Игорь Васильевич Данилов. — Холодно смотрел на нее. — Тот, что к Москве с юга войско ведет. Тот, кого твой господин со света сжить хотел. Но, видишь, все иначе обернулось. Ну так что, стоило оно того? — Решил рискнуть, уколоть поглубже. — Месть твоя, стоила?

— Ты не Игорь. — Ответила она сокрушенно. Опустила голову. — Тебе не скажу, батюшку зови, поутру все ему расскажу. Исповедуюсь и тогда делай со мной все, что хочешь… Дьявол.

— А если нет?

Она вновь вскинула взгляд. Но теперь там не было гонора. Теперь ее манера напоминала больше побитую собаку, которая разочаровалась в своем господине.

— Прошу. — Почти простонала она.

— Меня? — Я рассмеялся. — Не держи меня за дурака. Хотя выход есть.

— Какой. Ты же сам про исповедь… Сам!

— Тихо. — Остановил я ее. — Тихо. Ты сейчас берешь бумагу и перо с чернилами. Тебе принесут. Человек мой проследит. А ты подробно пишешь полный список всего, что ты сварила за свою жизнь и кому передала.

Она смотрела на меня, вздохнула.

— Не надо чернил. Все уже написано. В моей клетушке, за сундуком. Там в полу тайное место есть. — Она отвела глаза. — Там исповедь моя. Там все.

— Вот и хорошо.

— Прошу. — Это уже было сказано совсем уже сломленной женщиной. — Батюшку ко мне пусти.

— Хорошо, утром. Только… Мало этого, мало записей.

Я продолжал давить.

— Чего ты еще хочешь?

— Прилюдно повиниться. Этого достаточно будет.

Повисла тишина. Только пламя свечей слегка подрагивало, разгоняя темноту.

— Разорвут меня. — Наконец-то тихо произнесла она. — Разорвут.

— Как Бог даст.

Я повернулся, двинулся к двери. Услышал за спиной совсем тихое:

— Кто ты?

— Игорь Васильевич Данилов. — Ответил, не поворачиваясь. — Тот, кто Смуте конец положит.

Вышел и тут же уперся в поджидающих меня бойцов. Двое переминались с ноги на ногу, явно ждали, когда я освобожусь.

— Готово все, господарь! — Отчеканил один.

— Да погоди. — Перебил его второй. — Там гонец от Чершенского, от реки, от переправ. Внизу ожидает.

НОВИНКА от Рафаэля Дамирова!

Искусственный Интеллект поселился в мозгу оперативника МВД. Цифровая девушка язвительна, умна и слишком болтлива.

Но вместе они идеальная пара для борьбы с преступностью.

ЧИТАТЬ https://author.today/reader/537116

В полумраке второго этажа терема я слушал бойцов.

От переправ человек прибыл, от Чершенского, отлично.

Быстро распорядился отравительницу эту караулить. Людей послал ее комнату найти и охрану туда поставить. Осмотреть все, найти ее записи. Если какие-то еще книги будут, все изъять и мне в приемный покой принести. На дело это Абдуллу отрядил. Мои бойцы, молодцы, но когда дело идет о ведовстве, могут что-то не так сделать, растеряться. А здесь все четко нужно, с толком, с расстановкой. Ни в коем случае ничего не потерять и не уничтожить случайно.

Это же улики, проливающие свет на все. На самые важные дела. Может быть, там написано и о том, как Федора Ивановича чем-то опаивали или жену его. Мало ли сколько Мстиславские ведьму эту у себя держат и сколько она зелий варила и кому. Да, времена-то довольно давние. Самого Ивана Великого вряд ли она могла травить. Все же больше двадцати пяти лет прошло. А она, как я понял, не дряхлая старуха. Но, кто знает, может уже по молодости варила свои корешки.

Скрипнул зубами. Злость от понимания того, что все заговоры эти пошатнули устои и силу Родины моей накатилась.

Но, с иной стороны — хорошо. Клубок распутывается, улики и доказательства присутствуют.

После выдачи распоряжений быстро спустился. Здесь уже стояли мои посты. Людей Мстиславского в массе своей вытащили во двор, и там уже шла с ними работа. Оставили в приемном покое нескольких. Слышно было, что охрана там и схваченные. К ним в самое ближайшее время идти, а пока вестовой.

Он ждал меня в коридоре у самой лестницы.

— Господарь! — Отчеканил и вытянулся по струнке бравый казак. Средних лет, усы длинные, борода и шапка набекрень. — Переправа наша. Взяли тихо и меня сразу послали. Чершенский, атаман значится наш, к Москве отряд послал. И как ты приказал к монастырям двум. Скоро вестовые должны явиться.

— Что там, казак? Как переправа?

— Слободка там. Дозор был, но… — Он подкрутил ус. — Мы его бескровно раз и взяли. Они-то приснули все. Их там с дюжину было. Привыкли, что ночью тихо, не лезет никто. — Улыбка на его лице ширилась. — А мы тут как тут. Ну, тот мальчишка, что в дозоре стоял, даже пикнуть не успел.

— Слободка большая? Жителей много? Мост?

— Да, господарь, да. Мост. Мы — то как раз по нему-то и прошли. Вначале тихо, значит, малым отрядом. Поглядеть, проверить. А как скрутили этих, что в дозоре дрыхли, так всей силой. Местные-то испужались. Думали бежать. — Он опять усмехнулся. — Да только куда, когда вокруг все служилые. Чершенский им сам так и сказал. Идите по домам, спите, никто вас не тронет. А еще это… — Казак сбился, глаза опустил.

— Чего?

Уж больно пространно говорил этот человек, радостно, но тут как-то смешался.

— Да, атаман наш это… Ты же, господарь, не любишь такое?

— Вы чего там устроили? — Я приподнял бровь и в полумраке понял, что казак еще сильнее нервничать начал. — Грабеж? Насилье, что ли?

Не ждал я такого от своих людей. Сколько вместе прошли, не было такого, чтобы мирному населению от нас доставалось. Настрого запретил. Пояснил еще на первом совете, что мы не воры, не тати, не разбойники. Мы те, кто Земский Собор идет собирать. Мы сила Земли Русской.

— Да не… — Казак опешил, перекрестился. — Помилуй господарь, какое насилье. Чершенский это… про Царя сказал, что мол… Что это… Царские мы люди и что милостию Царя Игоря никто не тронет их… Этих, стало быть, жителей.

Ох… Я сморщился, потер пальцами лоб.

Ладно, черт с ним. Все лучше, чем разбой. Но с чего бы это вдруг Иван, полковник мой, решил такое ночью людям говорить. Увижу, спрошу, пока некогда.

— Понял я. — Хлопнул казака по плечу. — Не люблю такого, это верно. Мост крепкий? Пушки пройдут?

— Да так… — Вестовой задумался. — Пушки-то… Так нет у нас их.

Пока нет, а в обозе есть.

Смотрел на него пристально, ждал.

— Пройдут, господарь, думаю пройдут. Мост крепкий. Новый. Крепили его всей слободой. Это я там у местных порасспросить успел. Денег им заплатили недавно даже за это. А людей, ну… Домов двадцать где-то. Мельницы две на воде стоят. Хозяйство богатое. Сразу видно Москва.

Человек сто, значит, мост укрепляли. Недавно. Скорее всего, Мстиславский и его люди подсуетились. По этой же дороге ляхи к Москве пойдут. Вряд ли так быстро, что за неделю доберутся. Все же от Смоленска-то путь неблизкий. И события в известной мне истории развивались иначе. Вначале поход московских войск Шуйского, их разгром под Клушино, свержение царя и только потом уже приход поляков. Но сейчас, как видится мне, переигралось все. Уже идет к столице Жолкевский со своей ратью. А противостоят ему разрозненные русские силы. Если он все войско Шуйского раздолбал, то через них пройдет как нож горячий сквозь масло.

Я отпустил вестового, наказал охране, вставшей у дверей в терем, всех гонцов сразу ко мне пускать. Информация сейчас — самое важное. Если быстро среагируем, все сделаем, то может за ночь и в Москву войти получится.

Приказал большинству бойцов отдыхать. А всех схваченных под замок. Допросами потом заняться, поутру. А то может до зари выступать нам придется. Пантелею тоже приказал отдыхать. Найти Богдана и вдвоем дозор держать по очереди у двери к княжне.

Силы восстановить и действовать отдохнувшими уже с рассветом. Или даже до него. Чем загнать людей и потерять боеспособность.

Ну а сам решил потратить время, допросить основных, самых знатных здесь присутствующих.

Зашел в приемный покой осмотрелся угрюмо.

С десяток моих бойцов стояли у стен, караулили. Пленников было пятеро. Огонь свечей выхватывал из темноты их злые, утомленные, раздраженные лица. Один, средних лет, выглядел совсем плохо. Лицо его осунулось, худым он был, каким-то болезненным, глаза ввалились и смотрели не на меня вошедшего, а куда-то мимо. Рука правая была перевязана, покоилась на подвесе. Голова перемотана. Однако частично снятый с него, державшийся на одном левом плече, на нем был надет расписной, очень богатый кафтан.

Еще один тоже был одет достаточно богато и старался держаться как-то в стороне. Это прямо было видно.

Остальные трое выглядели примерно одинаково, лет тридцати, не очень богато одеты, но все же не как мои казаки. Все они какая-то знать.

— Лыков-Оболенский, Борис Михайлович, кто из вас, в темноте не признаю. — Смотрел на них оценивающе.

Глаза других указали на изможденного и раненого человека. А он как сидел, смотря в никуда, так и продолжал. Ясно. Видимо долго он Феодосию вез из-под Нижнего Новгорода. Дорога далась нелегко. А тут еще родственничек, что отпускать не хотел из монастыря. Тесть — Филарет Романов. А потом еще мои люди на хвост сели. Вот и загнали его. А одет богато — так князь же.

Кто же остальные?

— Я здесь случайно. — Подал голос второй, одетый довольно богато. Голос его дрожал, он явно не понимал кто я, и что здесь происходит. Почему какие-то люди большим числом вломились в поместье и повязали их здесь всех. Меньше чем в дне пути от столицы. Не разбойники же мы. По крайней мере, не очень-то на разбойников моя кованая рать и люди, вооруженные аркебузами похожи.

Он продолжал неуверенно

— Я к этому всему… Я князь, я человек государев, кравчий Василия Шуйского.

Кравчий? Ох уж эти старые русские придворные чины. Раз говорит, значит, важная птица какая-то, а он тем временем продолжал.

— Вы же люди государевы, это же видно. Объяснитесь, что здесь творится! Я требую! Слышите! Требую объяснений! Я… Я…

— Вошел не в ту дверь. — Холодно проговорил я, смотря ему в глаза. — Бывает такое. Не повезло.

Боковым зрением приметил, что один из всего этого сборища прямо буравит меня взглядом. Повернулся к нему. Улыбнулся. Память прошлого подсказала, что это местный управляющий — Фома Кремень. Опасный, лютый даже мужик, который как раз и занимался всей подготовкой головорезов, убийц и прочих упырей, несколько лет здесь обретающихся. Если сам Иван Федорович Мстиславский больше делами в верхних кругах решаемыми занимался, то этот выступал рабочей лошадкой. Цепной пес, который готовил людей и сам, если нужно, если прикажут, выполнял важные поручения.

Опасный, страшный человек.

— Узнал? — Улыбнулся я ему злобно.

— Узнал. — Прошипел он. — Как ты выжил, щеня…

Стоящий сзади боец, недолго думая отвесил ему приличный подзатыльник и уже был готов продолжить учить гада вести себя прилично с господарем. Но я руку поднял, остановил.

— Этого упыря в отдельную комнату. С ним потом. И осторожнее, он тот еще головорез и душегуб. Таких мало.

— Я один, один такой. — Ощерился он отплевываясь. — Не о чем мне с тобой говорить.

И действительно, а есть ли смысл? Читать и писать этот человек не умел. Да, обладал феноменальной памятью. Или мне прошлому так казалось. Вроде бы запоминал всех, с кем дело имел, все имена, все слабости, все приметы. Когда учил всяким приемам и дисциплине наемников Мстиславского некоторых, совсем неудачливых забивал до смерти за проступки. Да и в деревне, бывало, если что случится, мог до полусмерти человека избить. Причем и прошлый я это видел, получал настоящее удовольствие от процесса. Называл это наставлением сильного.

Повесить бы его сразу. Но, вдруг он знает что-то чего у остальных я выспросить не смогу.

Бойцы, выдав еще пару зуботычин этому отморозку, увели его наверх. Там комнат много было свободных. Посидит, к нему потом загляну. И, думаю, утром все же повесим мы его. На радость всем деревенским. Уверен, они мне за это спасибо скажут и в ноги поклонятся.

— Так как зовут тебя, князь. — Я вновь взглянул на попавшего не туда по его словам.

— Буйносов-Ростовский, Иван Петрович. — Проговорил он это чуть приосанившись. Насколько это можно было с завязанными за спиной руками. — Я как все началось сразу понял, что вы люди от царя и что здесь что-то неладное.

— Молчи. — Прошипел один из оставшихся — молчи.

— Ты мне не указ. Отца то твоего год назад казнили, а тебя что? Тебя-то? Сбежал. А, оказывается, здесь ты. Колычев. Только зовешься с тех пор иначе. — Повернулся ко мне, продолжил. — Вы же люди служилые, вы же знаете меня, вы же из Москвы от Шуйского, заговор пресечь здесь…

— Собака! — Заорал все тот же и рванулся вперед. Но мои бойцы были настороже и тут же охолодили пыл яростного этого заговорщика.

Он получил удар по спине, качнулся, упал. Дальше последовала пара пинков, от которых он согнулся и застонал.

— Спокойно, собратья. — Я остановил разошедшихся. — Он нам еще в разуме нужен.

Хотя это было не точно.

— А что. Вы же что, вы к чему меня все склоняли-то? А? К бунту! Против кого! — Он вздохнул. — Ей-богу, перекрестился бы, коли мог. Против Царя. А мне же он, родич. Как против родича, как против помазанника божия восставать-то. К заговору склоняли. К бунту. Да, да, все так и есть. Готов все рассказать, все на бумаге изложить, грамоте обучен я.

Это хорошо, что ты не очень понимаешь, кто мы такие и совсем отлично, что такой сговорчивый.

— Дурак. — Простонал поднимаемый на ноги, кашляющий и отплевывающийся заговорщик. — Это не люди Шуйского.

Он зло уставился на меня.

— Дядька Кремень тебя узнал. И я… Припоминаю. Игорь! — Он выкрикнул это и вновь получил оплеуху. Согнулся, выругался.

— Игорь Васильевич Данилов, боярин, воевода, господарь войска юга Руси. — Улыбнулся им всем. — Пришел Собор Земский собирать. Царя выбирать.

— Царя… — Опешил Буйносов-Ростовский. — Как Царя. Так… Избранный же, на троне. Василий Шуйский.

Бойцы, что за его спиной стояли рассмеялись. Я тоже последовал их примеру.

— Кто его выбирал? Такие, как ты? Родичи? — Глянул на него. — Пол Москвы согнали и что? Это собор Земский? А то, что он сам заговорщик и убийца. Это как?

— Это… Это… — Задергался, заикаясь то ли от паники, то ли от гнева и непонимания князь.

— С тобой все понятно. Попал не туда, случайно. — Я улыбнулся ему. — Остальные кто? Говори!

Он икнул.

— Дмитрий Иванович Колычев, что на меня кидался. — Он злобно зыркнул на него. — Ууу… Жаль тебя с отцом не казнили. Тварь.

Тот в ответ прошипел тоже что-то злобное, но я слушал болтливого.

— Он здесь дела всякие делает, темные. Меня убеждал, против родича, против Шуйского встать. Золото…

— Так, ты же взял, пес ты этакий! — Выкрикнул озлобленный Колычев. — Взял, собака!

— А как не взять-то, господарь, воевода. — Буйносов-Ростовский, видимо, хорошо умел подстраиваться под ситуацию, недаром при дворе служил. Вот и быстро переметнулся. Вначале думал, что мы люди его родича, Царя. Пришли здесь порядок наводить, а как понял, что нет. Так скрепил сердце и вновь был готов продать Василия Шуйского и все что угодно, только бы ему кишки не выпустили. Продолжал он увещевать меня. — Как не взять-то? Игорь Васильевич. Если не возьму, они же меня здесь… Сами же видели, этот вот которого увели Кремень, он же меня здесь и зарезал бы, как поросенка.

— Да ты и есть… Падаль, свинья, пес шелудивый!

— Так, этого тоже наверх, в отдельную комнату. — Распорядился я. Вопли и ругань меня изрядно раздражали. Мешали работать. Я не на базаре, я допросом занимаюсь.

Колычева тут же подхватили, потащили наверх.

— Третий кто? — продолжил я расспросы.

Доселе молчавший сам подал голос, вмешиваясь и не давая вставить слово дюже болтливому придворному.

— Игорь Васильевич. Чепчугов, Иван Никифорович я. Из Москвы, от Мстиславского. К Смоленску письма везу. Я простой посланник, не князь я никакой, не боярин. Мне поручили, я везу.

— Князь значит, Мстиславский, в Москве.

— Да, так и есть, Игорь Васильевич. С Гермогеном они там. Дела у него в Москве. А здесь, ну… — Он замялся. — Заехать вот решил я перед дальней дорогой. Письма тоже передать. Я простой гонец.

— Что за письма?

— Да я почем знаю, Игорь Васильевич. Если я прочту, мне же головы не сносить.

Интересно, а чего мои люди его ко всем не отправили. Или решили, что вестовой будет полезен? Это в целом верное решение.

— К Смоленску, значит? И Кому?

Ответ казался мне очевидным.

— Так это… Так… — Он замялся. — Сигизмунду, значит.

— Они же все, гады! — Заголосил Буйносов-Ростовский — Они же все, господарь, воевода. Землю Русскую продать хотят. С Жигмонтом списались. Полковники его уже к Москве идут. Жолкевский точно. А то еще и эти, что царику служили. Все. И Сапега, и Ружинский, и Заруцкий.

Так, вроде бы Ружинский уже вроде как погиб, если память мне не изменяет. Но, может быть путаю. Хотя в целом этот гражданин может сейчас нести любую чушь. Он себя выгораживает.

— Я простой гонец. — Чепчугов в полемику вступать не стал. У него была простая форма защиты. Моя хата с краю, я ничего не знаю. Мне поручили, сказали, я делаю. — Письма писаны Мстиславским. Я везу. То не моя вина, что в них. Моя забота — доставить. А если вы силой у меня их забрали, как и вышло. А что я могу. Я же один… — Он помялся, сидя на лавке. — Ей-богу, Игорь Васильевич, простой гонец я.

— Служит он Мстиславскому, господарь, воевода. Точно знаю, служит.

— Служу. — Тот тоже начинал негодовать. — А ты что, ты тоже кому-то служишь. Шуйскому. Мы люди маленькие.

Вроде все становилось более или менее понятно.

— Письма все мне, гонца тоже в отдельную комнату.

Служилые мои закивали и начали исполнять. На столе вся переписка уже лежала. Один из бойцов ее мне показал.

— Ну а ты, Иван Петрович, как же так вышло, что человек Шуйского в самом осином гнезде заговорщиков оказался, а? — Уставился я на него.

— Так я это… Я же…

Выкрутится пытается.

— Ну! — Гаркнул, приводя его в чувства.

— Куракин, Иван Семенович. — Простонал кравчий Шуйского. — Жена моя, его сестра. Вернулся вчера и сразу ко мне…

Куракин! Так это же один из тех, что с боя отъехал. Если я верно помню историю, Серпуховский воевода, отвечающий за сбор войск вокруг самой Москвы. Выдающийся, достаточно на фоне многих, полководец. Только вот незадача, за Мстиславского он стоит и пропольскую позицию держит.

— И что Куракин? — Проговорил я после короткой паузы.

— Сказал, что войско разбито, что брат царя убит… — Он побледнел, уставился на меня широко раскрытыми глазами. — Убит…

— Убит, дальше что.

— Убит, Игорем Васильевичем… Во время переговоров. Колдовством и… — Здесь он, видимо, стал понимать, что говорит именно с тем человеком, на которого ему родственник и указывал. Но все же договорил, резко — То не я! Не мои слова, господарь, воевода. Что слышал, то передаю!

Стало быть. Заговор в Москве зреет. Группа заговорщиков здесь, ждет ляхов. А Мстиславский там, что-то готовит. Это же отлично. Если Шуйский еще жив, еще не скинут и в монахи не пострижен, то некое двоевластие мне на руку. Получается — один второго еще не свалил, а я могу в этот малый промежуток времени их двоих и сломать.

Качать! Надо качать этого. А еще писаря и остальных. Эх, времени мало! Черт!

🔥🔥🔥СКИДКИ ДО 50% на Единственную на АТ серию книг о службе советских пограничников в Афганистане.

Бывалый офицер в отставке гибнет и попадает в СССР 80х. Теперь он советский пограничник. Армия, боевое братство, козни иностранных разведок

Читать здесь: https://author.today/work/393429

В полумраке я уставился на этого болтливого царского чиновника. Мда, Шуйский, Василий, кем ты себя окружил. Видно же, что этот гражданин, Иван Петрович, ни рыба ни мясо. Он здесь говорит, что случайно попал на собрание заговорщиков. Но, выглядело это все очень слабо, даже — тухло.

Скорее всего, выгадать хотел как можно больше и от родства с Куракиным, и от непосредственно Царя.

— Куракин в Москве, значит. И Мстиславский сам. Так?

— Так, да, господарь, воевода.

— Что Куракин тебе поручил, что сказал.

— Так, я же говорю. Примчался он в дом ко мне и говорит все… Говорит… Говорит.

— Давай уже.

— Про тебя, господарь плохого много, а потом про то, что войска нет и что Шуйского спасать надо и что…

— Спасать? — Я приподнял бровь.

— Да, спасать. У Мстиславского сила есть. Люди верные. Письма писать. Андрею Васильевичу Голицыну. Этому шведу, Горн и прочим полковникам, чтобы… чтобы, значит, к Москве.

— А еще Жигмонту, так?

— То не знаю, господарь, то вон тот вот. Вон там писано же все. Этим вон, человеком посыльным.

— А тебя сюда зачем занесло?

Не клеилось все это. Какой-то бред он нес. Какие-то письма, кому-то писать. Может быть и было это, и Куракин, возможно, действительно думал о том, как войска стянуть к столице. Оставшиеся силы для отпора моему войску. Только вот все они на западе были у Можайска по дороге на Смоленск.

Буйносов-Ростовский пялил глаза, ловил ртом воздух, молчал. Скрывал что-то, думал, и это было видно невооруженным взглядом, как прикрыть свою двойную игру.

— Давай уже. Ты же и вашим, и нашим. Что тебе Куракин сказал, что поручил?

— Просил сюда прибыть. Сказал… Сказал, что денег заплатят. А я… Я, стало быть…

— А ты что сделаешь? Убьешь кого-то? Передашь что-то?

— Я-то… — Он продолжал мямлить.

Я подошел, схватил его за подбородок.

— Говори ты, черт!

— Людей в кремль проведу. Нужных. Но я… Я, нет. Это же… Измена! — Последнее он прокричал.

Людей, значит. Интересно, а где это войско Мстиславского скрывается? Здесь же его нет. Хотя человек тридцать мои бойцы скрутили, а может, даже и больше. Кто-то же разбегался, может это не слуги были, а готовящиеся к дворцовому перевороту, но застигнутые мной врасплох люди.

— Я думал… Думал я… — Тем временем продолжал Иван Петрович поток своих оправданий. — Василий же не доверяет никому. Только брату своему, а тот… тот.

Он смотрел на меня.

— Убили его. Михаил Глебович Салтыков, по прозвищу Кривой, со своими людьми. — Информация должна быть четкой, чтобы противостоять откровенной лжи. — Тоже небось с Куракиным в Москву с позором и вестью о разгроме вернулся?

— Салтыков… Салтыков, не знаю. Куракин ко мне, а я сразу сюда. Я же Василия-то спасти хочу. Он же родич мой. А все против него. Брата убили. Войско разбито. Заговор зреет. Я-то думал здесь верные ему люди собрались… А тут… — Он сипло втянул носом воздух. — Тут как раз и заговорщики.

Интересно, с чего они решили тебе довериться? Выглядишь ты не так чтобы уж очень надежным человеком. Скорее всего, о себе больше думать будешь в тяжелой ситуации. Вот как сейчас. Всех заложил. Хотя во многом я ему верил. Все же не был он предателем. Понимал, что плохо все, что ситуация тяжелая, поехал, а здесь ему считай нож к горлу приставили.

А вот заговорщики то действовать шустро как начали.

— Они же жену мою и детей убить могут. — Он икнул.

— Она сестра Куракина. Он свою сестру убьет что ли? — Что-то не клеилось.

— Он нет, а они. Они! — Он показал пальцем наверх.

Ох, страх, видимо, ему совсем на мозг надавил.

— Давай по существу. Василия убить хотят или что?

— Хотят. — Он закивал.

— Эти вот двое, что здесь. И вон, Лыков-Оболенский сидит, он тоже.

При этих словах я приметил движение.

— Я князь… Я стране… Служу я… — Протянул раненый.

Ага. Голос подал. Все вы здесь, черти, служите. Да так, что от служения вашего люди от ядов мрут пачками, армии погибают под ударами врагов, экономика делится на ноль, хотя по всем законам математики делить на него нельзя, а у вас как-то так получается. В общем. Все вы чертовы служаки гонором своим довели Россию до Смуты и чем дальше, тем глубже вгоняете в нее.

— Так, дальше. — Продолжил я после паузы. — А ты, стало быть, Василия спасти решил.

— Да. Думаю, бежать ему надо.

— Куда?

— Новгород. Нижний. Там сила, там торговля. Людей там собрать и потом… Потом-то мы все себе и вернем.

— Подозреваю, что как только Шуйский из Москвы уйдет трон займут ляхи. — Хмыкнул я.

— Эти… Нет. Нельзя так. Хотя Куракин. — Лицо Ивана Петровича изменилось. — Вот зараза! Игорь Васильевич, господарь, воевода, он же обманул меня, родич еще. Он же… Они же…

Я тоже понял идею. В спешке готовился переворот и была попытка внушить Шуйскому, что все вокруг враги и бежать надо. Кравчего, человека приближенного к трону, ведомо ли брата жены — подговаривают пустить людей в кремль. Он, конечно, денег возьмет, но сообщит. Как верный придворный. А это только усилит недоверие. А там уже, когда совсем в голове у Царя, на троне сидящего, раздрай начнется, там и свершится все. Брат умер, брата жены подкупают, кому верить-то?

— Так, Василий Васильевич Голицын и Шереметев, Фёдор Иванович, они в Москве? Что Шуйский о них думает?

— Голицын у Чертов Польских ворот стоит с полком…– По глазам я увидел, что что-то тут не так. Замялся говорящий.

— Чего? — Встряхнул его.

— Да полк, одно название. Там человек если двести будет и то хорошо. Все же либо на ляха пошли, на Смоленск, либо с Царским войском, что Дмитрий повел на юг. На… На…

— На меня, ясно. Шереметьев что?

В Голицыне я, признаться, сомневался. Он старик был. Сын его на Западе воюет, этот может еще и толковый, а вот отец, что в Москве… Он вдвоем с Дмитрием Шуйским воеводой хаживал, войсками руководил, и каждый раз приводило это к разгрому. Может, конечно, виной всему то, что не один он был, а именно с Дмитрием. Как тот руководит войсками я уже видел. Но, думалось мне, что два сапога пара. И поставили его у ворот больше для виду. Должность вроде бы почетная, но бестолковая. Если враг под стены придет здесь уже и так ясно, всем биться надо. А то, что он полком у ворот командует — как-то даже бессмысленно.

— Ну! — Все же Шереметев был моложе и на Волге, если память мне не изменяет, хорошо себя зарекомендовал. И связь у него была с Нижегородцами.

— В Москве он. Но, заговорщики они.

— А вы, значит, нет. — Я усмехнулся.

— Так, я, я же объяснил. Я…

— Понятно все.

— Оболенский этот. — Махнул рукой на раненого. — Кого привез?

— Чего не знаю, того не знаю. Я же приехал недавно, говорили долго. Поутру думал в Москву мчаться.

— Так, а про отряды, что пустить в кремль, что сказали?

— Так вот, тут человек с полсотни. С Мстиславским в Москве еще столько же, может даже сотня. И еще по городу столько же обретается. Итого сотни две, выходит.

Все понятно. Две сотни врываются в кремль. Страшно. Шуйский, как вариант слушает своего близкого, доверенного человека и что? Людей посылает в Фили? Мстиславского идет убивать? Или бежит?

— Мало как-то.

— Так татей всяких еще окрест… Говорят, они дня за два в Москву пойдут, а там… Там, как жечь-то все начнут.

Вот это уже более логично. А если жечь, страшное начаться может. Так весь город потерять можно. Поджигателей сразу бы вешать, да только как поймешь кто из них кто.

— Ладно. Свободен. — Я махнул бойцам. — Уводите. Этого развязать можно. Но в отдельную комнату и под присмотром.

Те закивали, а я наконец-то, закончив все эти разговоры и расспросы, подошел к раненому Лыкову-Оболенскому и навис над ним. Самое интересное напоследок оставил.

— Ну здравствуй, князь Борис Михайлович.

Он на меня взгляд поднял, усталый, почти безжизненный. Облизал пересохшие губы, сглотнул.

— Здравствуй, Игорь Васильевич. Так же тебя по батюшке. Данилов. — Он кашлянул сухо.

— Что же ты в драку-то полез?

— Князь я. — Он вновь кашлянул. — Не пристало мне без боя сдаваться. Таким, как… Казакам всяким.

— Что же я, по-твоему. — Усмехнулся я ему в лицо. — Казак?

— Ты, нет. А люди твои. Все как один.

— Среди них и дворян много. Ошибаешься ты.

— Дворяне, казаки. — Он вновь облизнул губы. — Все одно. Я князь, боярин, не мне им кланяться.

— А мне поклонишься? — Буравил его взглядом.

— Тебе. — Он попытался рассмеяться, закашлялся. — Видел же я тебя раза три в жизни. Иван Федорович говорил, что никчемный ты человек, мот, рохля…

Я руку поднял, чтобы не чинили ему мои люди никакого зла за слова обидные, послушать хотел. Он тем временем продолжал.

— А смотрю на тебя. Как заново родился. — Вздохнул тяжело, рукой дернул, скривился. — Как тот, кого мне Мстиславский описывал, смог такое сделать? Если даже половина того, что я слышал, правда…

— Не знаю, что ты слышал, Борис Михайлович, но видишь, войско мое к Москве идет.

— Зачем тебе она? — Он качнул головой. — Зачем тебе эта девка? Вижу, ты же ради нее, ради Феодосии здесь.

— Ошибаешься. Я здесь ради того, чтобы Смуте конец поставить. А они… — Я скривился. — Вы, бояре, столько народу со свету сжили, столько потравили и порезали. Столько интриг. Она же наверху, да?

— Да… Не убили ее братья Матвеевы…– Он головой качнул. — Не выполнили приказ. Дурни.

— Что же ты. — Злость во мне закипала все сильнее. — Что же ты, князь, девку-то испугался, убить решил.

— Да на кой она тебе. Без нее тебе же проще. Ты же сам… — Он закашлялся, вздохнул тяжело. Я видел, что сознание постепенно покидает его. От тела шел жар. Раны давали о себе знать. — Бумаги все здесь. Все здесь. Говорил я Ивану Федоровичу. В Москве все надо было держать, там. А он все опасался, что от Шуйского или еще от кого придут. Силой мерятся с ним решат. А здесь, он в своей власти и этот его… — Он вновь облизнул губы. — Ты бы мне водички дал, а. А я бы тебе еще кое-что рассказал бы.

— Воды.

Смотрел, как поят его. Князь пил, хрипел, тяжело ему было. Но целую кружку выпил. Вздохнул тяжело.

— Догнал ты меня. Татарам девку я не передал, не пришли они твоей милостью. — Он мотнул головой. — Ляхи не успели, а ты… Ты Игорь, успел. Рюриковна она, кровь от крови, плоть от плоти. Свидетельства есть, бумаги все. Только… Только прах это все. Сейчас кто силен, тот и прав. Люди в любую дурь поверят. Вон… В Димитрия-то воренка, поверили.

— А я думаю, Борис Михайлович, что сила, она в правде. С кем правда, тот и сильнее. — Улыбнулся, перефразировав слова из известного фильма, вышедшего на смене девяностых и нулевых.

Он попытался рассмеяться.

— В правде. Ну так еще служанка ее есть. Врач, но он такой себе свидетель. Повитуха… Померла она. Три года как.

— Так что за история.

Он уставился на меня, улыбнулся безжизненно.

— Смешно. Здесь в тереме одна царевна сидит, как в сказке. А за рекой, в монастыре Новодевичьем, вторая. Ксения, знаешь про нее?

А это интересно. Не помнил я, что в известной мне истории с ней в это время было, а оказывается вот оно как. Как сложилось-то. Только… А что мне с ней делать? Она же не то чтобы царевна. Феодосия, если верить бумагам, дочь последнего Рюриковича, Федора. А Ксения тогда кто? Выходит, дочь человека, власть захватившего силой. Хотя если так подумать, натерпелась она ужасов немалых, что есть, то есть.

— Устал я. Раны тревожат, пусти отдохнуть, Игорь Васильевич. Я же не сбегу никуда. Куда мне. Набегался.

— Хорошо. Ты мне только скажи, а чего у вас с Филаретом-то вышло? — Смотрел на него пристально.

— С тестем. — Он закашлялся. — Да так, во мнениях не сошлись. Размяк он. Насмотрелся на Тушинский лагерь и решил, что лучше уж Царь крепкий, чем вся эта сволочь. Так-то… Так-то я с ним согласен. — Князь улыбнулся слабо. — Только мы Царя хотим другого, короля. И чтобы как там, как в Польше. Вольностей побольше. И будет тогда жизнь, слаще меду.

Ага, у тебя будет, а то, что тысячи людей помирать в бесправии будут и что магнат один, и слово его десятков слов простых шляхтичей стоит, тебе невдомек. Ясно все. Извечная проблема Руси Матушки. Бояре хотят воли побольше и наделов пожирнее, а простой люд да дворяне, как посмотрит на то, что творят эта хунта упырей магнатов, так за сабли берется и Царя сильного на престол ставит, чтобы он всю эту сволочь к ногтю прижал.

Да и не только у нас так. Многие королевства Европы через такое прошли. Центральная власть опирается не на самых богатых, которые грызутся и с ней и друг с другом похлеще бешеных собак порой, а на купечество и простых дворян.

— Увести. Перевязать и… постарайтесь, сотоварищи мои, чтобы не помер он от раны. Князь как-никак.

— Спасибо. — Прохрипел Оболенский. — Спасибо, Игорь Васильевич, уважил.

Его вывели.

Я вздохнул, посмотрел на стол, на оставшуюся охрану. Григория и писарей моих штатных явно не хватает. Бумаг здесь было очень и очень много. Подшивки целые с письмами с перепиской. Рядом лежали вестовые грамоты, которые Чепчугов к ляхам вез.

Абдулла, пока я допрашивал людей, притащил снизу еще и колдовские какие-то бумаги, стоял у дверей вместе с двумя бойцами.

— Чего нашел?

— Шайтан баба. Сихр она, точно сихр. Писания грязные. — Он скривился. — Нашли много корни, травы, камни… Это, как… Мука…

— Порошки. — Проговорил один из бойцов.

— Да. Параши нашли много.

Оговорка вышла вполне знаковая. Я потер лицо ладонью.

— Кладите.

Следом явились бойцы, которые занимались допросом пленных. Они еще до того, как я отдал приказ об отбое и откладывании всего этого, ждали, чтобы мне доложить. В общих чертах пояснили за ситуацию в поместье. Это было хорошо, но идти и жестко прессовать, допрашивать с пристрастием Форму Кремня мне казалось глупой затеей. Как и Колычева. Да, они могли раскрыть что-то большее, но, казалось, не стоит все это потраченного времени.

Мне сейчас надо что-то с воротами делать. Как-то в Москву входить.

Если в общих чертах, то выходило, что Кремень, как я помнил из потаенных воспоминаний прошлого себя, занимался здесь сбором всяких лиходеев. Если переводить на мой язык. То деревенька Фили или Хвили, как говорили местные, представляла собой настоящий террористический лагерь. Здесь нанимали, обучали и отправляли на различные задания всяких бандитов, головорезов и лиходеев. Всех мастей и статей. От простых разведчиков и соглядатаев, до таких, как Маришка и люди вокруг нее, как Жук. Воспитывали из простых воров и убийц настоящих упырей, готовых за звонкую монету творить по-настоящему страшные вещи. Учили не щадить никого и ставить превыше всего достижение цели.

Какой?

Выходило, что поставленной Мстиславским через Форму Кремня.

Сейчас здесь нам удалось захватить порядка полусотни головорезов, готовых идти в столицу, жечь, резать и творить там разбой. Был у них план, как все это обустроить и создать настоящий хаос. Это все очень напоминало операцию прикрытия. Пока творится беспредел и верные Шуйскому люди пытаются его как-то решить, более тренированные в боевом плане отряды просачиваются в Кремль и там учиняют резню.

Прикрыться хаосом и свалить Шуйского — вот такой план прослеживался.

Были среди захваченных и матерые убийцы, и совсем новички, молодые казаки и дворяне, лишившиеся всего из-за Смуты. Кто-то служил уже не первый год и должен был возглавить отряды. Кто-то был здесь всего две недели. Контингент совершенно разный, но… Всех их ждал суд и наказание. Все они, помимо того, что хотели усугубить Смуту еще и могли быть обвинены в подготовке поджога и массовых нападений на москвичей.

Судить их всех мне было некогда. Придется оставлять здесь гарнизон, охранять, допрашивать, судить.

Да и Феодосию мне куда девать-то? Не с собой же ее тащить. Видимо, Фили-Хвили станут на несколько дней моей тыловой базой.

Выдал указания, до зари вестовым разъезжаться. В дозоры выйти на север, юг и запад. Особенно на запад, чтобы понимать, что там творится и держать руку на пульсе. Если ляхи или какой-то крупный русский отряд появится, сразу сообщать. Также к войску слать гонцов, чтобы шли силой всей сюда. Все же здесь у нас мост захвачен. Переправа в наших руках. Дальше дело техники.

Да, ждать войско еще несколько дней, а действовать надо уже сейчас. Но, выдать указания обязательно нужно.

Повозившись примерно до полуночи, я решил что на сегодня достаточно. Завтра очень ранний подъем и очень много дел. Нужно отдохнуть хотя бы несколько часов.

Стащил доспехи, разделся до исподнего. Сходил до колодца, который тоже охраняли мои бойцы, обмылся слегка, освежился. Вернулся в приемный покой и, разместившись на одной из лавок, вырубился почти сразу.

Проснулся, казалось, сразу же. Хотя и отдохнувшим немного. Темно было еще, одна свеча только горела, дозорные, сменяющиеся, поддерживали такой уровень освещения.

Как и думал, утро мое началось еще до рассвета. Прибыли гонцы от Чершенского.

Ваньки не хватало. Он бы здесь вмиг быт и порядок навел.

Но, чего нет, того нет.

Я в исподнем, в приемном покое выслушивал отчет гонцов Чершенского. Выходило все очень как-то неоднозначно. Ворота в Москву ночью взять не удалось. На это, в целом, я и не рассчитывал. В ночи все было закрыто. Разведка приближаться совсем близко не решилась, да и смысл. На стенах стража, еще из пушек дадут огня и что мы с этого получим? Только проблемы.

Новодевичий монастырь, что на юге, и мужской, более северный — также были на ночь заперты. Колокола не били, шума не было. Но это скорее потому, что там про наше явление никто и не знал.

Получается вроде бы и хорошо, сидим в тумане войны. Но как-то бездейственно.

Отпустил вестовых, быстрым шагом двинулся к колодцу. Умыться, освежиться. Завтракать только своими продуктами. Не мешало еще, чтобы здесь местные нас отравили.

Пока проделывал водные процедуры, услышал, что у ворот поместья какая-то возня. Люди говорят, и явно там назревает конфликт. Двинулся глянуть.

Уже от самого терема было видно, что в полумраке рассвета, солнце-то еще даже не взошло и свои лучи не явило, какой-то дед о чем-то увещевает выставленную охрану. Люди мои к мирному населению всегда положительно относились, но здесь, видимо, уж совсем он обнаглел или настаивал на чем-то и тон разговора все повышался.

Само поместье и лагерь вокруг него просыпались. Тихо, без гудения труб. Дозорные по моему приказу обходили стоянки и поднимали людей.

— Что тут? — Спросил я, подходя к спорящим.

Охрана, поняв кто к ним пришел, хоть и в нижней рубахе, без доспеха или даже кафтана, вмиг вытянулась по струнке.

— Господарь, человек тут… Не понимает серьезности.

Я перевел взгляд на пришедшего. Это был довольно согбенного вида мужичок. Скорее даже старик. Седой, одетый в хоть и бедный, но все же кафтан, а не крестьянскую совсем простую одежду. Правда подпоясан он был веревкой. В руках сжимал шапку, тискал ее и вмиг, поняв тоже как ко мне обращаются служилые люди, пал на колени. Заговорил, хотя это больше напоминало плач.

— Господарь, не оставь нас, скажи, что и как. Творится то что? Люди военные пришли. Мы все по домам. Ко мне уже ночью-то люди идут. Бабы и дети ревут. Страшно-то. Боимся. Что здесь… Что с нами…

Вроде бы вполне нормальное начало превратилось к своему концу в поток сознания.

— Ну что, отец, ты встань. Встань. — Смотрел на него пристально, и проситель этот кое-как с колен поднялся, но склоненным стоял. На меня смотреть не смел.

А я тем временем продолжил.

— Мы, войско с юга Руси. Идем в Москву, Собор Земский собирать. Вам не грозит ничего. Ни грабить, ни убивать никто из наших никого местного не будет. — Смотрел на его реакцию, но она была достаточно безропотная. Стоял человек, согнувшись, глаза в землю опустив, слушал.

— Оставим тут отряд, сами в столицу двинем. Мы не тати какие. Все хорошо у вас будет, как прежде.

Последнее слово просителю этому явно не понравилось. Считал я, что «прежде», у них здесь не так чтобы хорошо жилось. Припомнил вчерашний ночной допрос. Лицо Формы Кремня. Память прошлого меня подсказала, что частенько доставалось от людей Мстиславского простым людям деревенским.

— Г… Г… Господарь. — Проговорил, выслушав меня старик. — Тут это то… — Он мял шапку руками. — Поручено нам возы собрать с хлебом. Поручено дров запасти много и тоже на возы грузить. Фома…– старик перекрестился. — Фома поутру должен был до нас… А мы ему… Только… — Он все сильнее заикаться начал. — Только ежели мы столько отдадим, то как же мы-то…

Ага, судя по всему, небольшому войску Мстиславского требовалась провизия и зачем-то дерево. Мост может крепить? Первый, еще вечерний вестовой доложил, что там вроде бы укреплено, но может еще лучше сделать требуют. Чтобы максимально надежно все было.

А этот дед. Местный староста, глава общины. И понимает он, что если отдаст все, то деревенька, Фили-Хвили, не доживет до… Может, до весны следующей, а может, и до сбора урожая не доживет.

— Что отец, последнее князь забрать хочет?

Старик глаза поднял, шапку продолжал мять.

— Господарь. — Он внезапно удивленно дернулся, смотрел ошалело.

Ну и старый я его тоже признал. Староста местный был.

— Дед Егор. — Проговорил я спокойно. — Ты распрямись, мы же знакомы с тобой, чего же ты так-то в ноги падаешь. Сразу-то не признал тебя.

— Игорь… Игорь Васильевич.

Я видел, как слезы накатывают на его глаза.

— Игорь Васильевич, ты слово-то замолви за нас князю. Мы же… Мы же не по злобе и жадности. Но помрем. Он же все подчистую… Все, что есть потребовал.

— Прямо все? — Я нахмурил брови.

— Вот те крест. — старик перекрестился. — Все подчистую и… Этот… — Он замолчал, вновь глаза опустил. — Господин Форма должен прийти с рассветом и проверить все. Нам бы хотя бы пару мешков оставить. Мы бы как-то. Я посчитал все. Урожай-то должен хороший быть. Но совсем-то без хлеба еще… Месяц еще с небольшим, до страды-то еще.

— Когда это Фома господином стал?

— Так это… Так он же.

— Бьет вас?

Старик совсем осунулся, вздохнул.

— Говори. Бьет, мучит, так?

— Да за неделю последнюю совсем озверел. Двух девок за косы и…– Старик говорил страдальческим голосом, глаза не поднимал. — Микулу хлыстом так посек, что тот три дня встать не мог. Да за что? Сказал, что гвоздей нет, подковать нечем. А если и правда нечем-то. Ваське нос сломал… И это только он сам. А уж от всех этих дружков его… Ох, Игорь Васильевич…

— М-да… Скажи, дед Егор, а если бы ты князем был, то чтобы с ним сделал?

— Так… Как же. Я же не…

Смутился старик.

— Значит так. Разгружайте возы свои. Людей толковых сюда пришли. Я здесь сотника оставлю вот с ним пускай поговорят. Чего у вас не хватает, чего у князя взять можно и для кузни, и для страды вашей.

Проситель смотрел на меня, и глаза его расширялись все больше.

— Князь же нас всех… Да и Фома.

— С Фомой я дело решу сейчас, а князь. — Я криво улыбнулся. — Ну мы с ним в Москве поговорим. В общем так, дед Егор, люди твои теперь в подчинении моих людей. Помогать будете, разобраться, кто среди местных Авдотье Лукеришне и Фоме помогал. Кто зелья варил. Кто людей смертным боем бил. Ну и так, по запасам посмотрим, чтобы вам пропитание какое осталось. Понял меня.

Старик перекрестился.

— Иди, сотник тебя здесь ждать будет.

Дед Егор как-то нервно дернулся, не очень понимая как же так власть-то поменялась. Хотел он пару мешков как-то себе оставить, чтобы община хоть и впроголодь, но дотянула бы до уборки урожая. Не перешла на поедание коры древесной да травы окрест. Сад-то — княжеский, река тоже вопрос, дозволено ли в ней рыбу ловить крестьянам. А уж охотиться близ Москвы, так точно всем им запрещено.

— Иди, все хорошо будет.

Сам я повернулся, по дороге встретил сотника, выдал ему четкие указания, что и как делать. Отряд оставался здесь. Основная задача — разведка. Чтобы вся дорога на Смоленск на день пути вперед под контролем нашим была, чтобы везде глаза и уши. Все знать, все докладывать. И никаких гонцов с письмами, никуда на Запад или оттуда в Москву не пропускать. Всех ловить, вязать, допрашивать. А письма к бумагам.

В тереме-то бумаг этих целая гора. Ждут они моего товарища Григория и писарей его. Разберется, у него опыт огромный.

Вторая задача для оставляемых людей — наладить быт лагеря. Выбрать место, куда войско все прийти может, и встать, подготовить здесь площадку под размещение двадцати с лишним тысяч человек. Людей не обирать до последнего, но провиантом и фуражом запасаться начать. Здесь в Хвилях и по соседним деревням тоже пройтись, поговорить со старостами, с общинниками. Кто там на местах остался кто есть. Наладить, так сказать, взаимоотношения. Ну а дворян, что еще сидят тут, тоже всех собрать. Кто оружный. Хотя сомневался я, что остались здесь люди. Семьи, жены, какие-то управляющие, как вариант — еще возможно. А все помещики, люди служилые, воюют все. И дети их и холопы боевые. Да все кто мог, уже подняты.

Третьей. Малозначимой, но все же требующей решения задачей, был суд над теми, кто творил бесчинства над населением Хвилей. Среди тренируемых здесь головорезов, по законам текущего времени разобраться, и коли виновны, привести меры пресечения в действия.

Ну и напоследок — Фому Кремня повесить. Прямо у ворот, вон на том дубе.

Пальцем ткнул. Допрашивать его бесполезно. Он не сломается, не зря его Кремнем прозвали. Но то, что повинен он во многом, это я был уверен. Когда я, прошлый я, еще здесь рос, он уже лютовал. Сам я знал, что несколько человек забил он для своего удовольствия. Ну и крестьяне-то, конечно, все про него знали и ненавидели. Только боялись, человек князя, близкий и сделать ему ничего не могли и не смели. Даже жаловаться не смели.

Но пришла пора. Уверен, лояльность населения это повысит.

— Когда вешать прикажешь, Господарь? — Спросил сотник.

— Да, прямо сейчас, до нашего отъезда. Поговорить с ним хочу, напоследок. В глаза посмотреть. Он же, знаю я его, упырь еще тот. Стольких людей побил, замучил, снасильничал. Не человек, бес настоящий. Что есть, то есть — упырь.

— Сделаем. — Но стоял сотник, мялся.

— Чего?

— Да… Господарь. Задач-то много, пленных здесь с полсотни. Если в дозоры…

— Понял. Еще сотню оставлю. Она у тебя будет вся здесь работать. А дозорами другой человек и иные бойцы займутся.

Служилый человек поклонился и отправился выполнять приказ. Ну а я, выделив еще одного сотника и выдав ему схожие распоряжения, как остающемуся и отвечающему за дозоры, снаряжаться двинулся. До отъезда нужно мне к княжне зайти. Хотя, какая она княжна, царица выходит или как… Принцесса? Хотя вроде не в русской традиции так величать.

Сидит там, перепуганная, дрожит. Поговорить надо, вразумить. И только тогда ехать.

Облачился, но пока не одоспешился, поднялся.

В коридоре, как обычно было темно. Глаза мои уже прилично привыкли к темноте и видели, как трое моих телохранителей разместились у двери в покои главы терема, занятые девушкой. Русские спали, татарин бодрствовал. Посмотрел на меня, поклонился.

— Как она, спрашивала чего?

— Нет, господин мой. Думаю… Думаю спит. Было тихо. Казак Богдан первый сторожить. Сказать, что слышать слезы… А потом тихо. Мы не входить, как ты велеть.

— Хорошо. Буди всех, мы собираемся. Две сотни здесь остается. Распорядись еще раз, чтобы княжну берегли как зеницу ока. Чтобы еду всю проверяли на слугах, только потом сами ели и тем более ей давали. Девку ей какую-то найти бы надо, пока Ванька мой не добрался досюда, хотя… — Я почесал затылок. Ваньку отставить, времени много до этого, он с основным войском только подойдет. — Девку найти из крестьянских.

Абдулла кивал.

Я толкнул Пантелея и Богдана, они проснулись, начали быстро собираться.

— Господарь, что стряслось? — Прогудел богатырь.

— Все хорошо. Выдвигаемся дальше. К стенам Москвы. Время пока есть, собирайтесь.

Они спешно стали приводить себя в порядок. Вообще бойцы, что ночевали в коридоре, сторожили и в комнатах тоже просыпались. Здесь, видимо, самое теплое и самое уютное место было. И пока вестовые расталкивали бойцов в полевом лагере, здесь люди продолжали отдыхать. Но, пора было собираться. Кому в дозоры, кому с местным населением работать. Все же преимущественно здесь, в тереме были люди либо из моей, точнее еще Якова сотни и те, кто здесь остается. Смешались люди, так уж вышло, в процессе штурма.

— Так, Богдан. — Я обратился к казаку. — Ивана Петровича, который Буйносов-Ростовский, с собой берем. Он кравчий Шуйского. Есть у меня мыслишки кое-какие.

— Ага, господарь, найду. Подготовлю. — Он закивал. — А с остальными что?

— Я распорядился. Те, кто здесь остаются, наши. Суд чинить будут. Над разбойниками, которых Мстиславский нанял, а люди его тренировали здесь. А остальные, которые безвинные, посидят пока. Время покажет.

— А ведьма? — Он кашлянул. Видно было, что не люба она ему. То ли опасался казак колдовства, то ли… В общем не хотел никакого дела с ней иметь и, видимо, предпочитал, чтобы ее повесили. Или сожгли. Это по манере речи мне сразу стало ясно.

— Ох, времени нет. С ней бы говорить и говорить. Она про все дела князя же знает. Про книги она сказала. Абдулла их все нашел, принес. В приемном покое все. Но, говорить-то лучше, может еще что вскроется.

— Ох, господарь. Может, от греха…– Он кашлянул, дотронулся пальцами до горла. Недвусмысленно намекнул, что рекомендует ее все же повесить.

— Может, потом. Ты пойми, казак. Она про все и про всех знает. Сколько ядов и кому варила. Чего, кому и для чего давалось. Это очень важно. Она же при всем честном народе это может сказать. А потом… — Я сделал многозначительную паузу. — Если покается, то в монастырь. А нет, так толпа решит, что с ней делать.

— Так-то оно так. Но как бы чертей в помощь себе не позвала.

— Не позовет. — Серьезно, смотря ему прямо в глаза, сказал я. — Все хорошо будет.

— Бесстрашен ты, господарь. В который раз дивлюсь. И боя не боишься, и беса, и слова колдовского. — Он поклонился в пояс.

— Давай, готовь мне человека, Богдан. — Я хлопнул его по плечу, когда он разогнулся. — Собираемся, время не тратим.

С этими словами я, дав понять, что переговоры окончены, подошел к двери. Толкнул. Вошел.

Комната была все та же, свечи потушены, ставни прикрыты. Стол на том же месте и табурет, где я оставил. Чуть сдвинулись с места бадейка с водой и кувшин. Яд-то я вчера еще забрал, а вот обычную воду оставил. Еще на лавке, что близ двери, лежало свернутое платье. Видимо, казак все же раздобыл для нее одежду. Или кто-то из служилых людей принес.

Отлично.

Судя по изменениям, княжна послушалась, умылась и легла спать. Ну, или пытаться уснуть. Такой стресс, попытка убийства, гонка, скачка, дальняя дорога, угрозы, все это не хорошо действуют на человека. А совсем наоборот. Вон даже Лыков-Оболенский, мужчина в самом расцвете сил, и тот выглядел утомленным. Да, он был ранен, но точно не только рана лишила его сил.

Девушка спала, укутавшись покрывалом. Жива. Я прислушался. Точно, дышит.

А то мало ли. Хотя с собой покончить — страшный грех, но черт их здесь всех знает.

— Княжна. — Проговорил я спокойно. — Княжна, поговорить надо.

Она завозилась, резко дернулась, ойкнула, подобралась, вжимаясь в изголовье кровати, в стену, прикрывая себя покрывалом.

— Ой. — Глаза широко открытые, испуганные.

— Спокойно, княжна. Тебя никто не тронет. Послушай меня. — Я поднял руки, показывая, что в них ничего нет. Сам замер у двери, не пытаясь двигаться дальше. — Мы пришли тебя спасти. Ты в безопасности, все хорошо.

— Кто ты? Кто… Вы? — проговорила тихо, голос ее дрожал.

Но, черт возьми, это уже прогресс. Вчера ночью слов из нее вытащить хоть каких-то было невозможно. Да это и понятно. Когда два мужика запираются с тобой, грозятся убить, а снаружи какие-то люди толпой ломятся, еще какие-то вполне серьезно настроенные вооруженные люди, легко потерять дар речи. Она еще хорошо держалась.

— Я. Игорь Васильевич Данилов. — Улыбнулся ей, все еще держа руки на виду и стоя у входа. — Я присяду, и мы поговорим.

Сделал шаг к табуретке. Она вроде бы никак не реагировала, смотрела только глазами, и я ощущал, что ей страшно. Но, не пыталась она сорваться с кровати и вжаться в самый дальний от меня угол. Уже хорошо, уже прогресс.

— Так кто ты? — Спросил, когда занял сидячее положение. Так, по идее, ее должно было меньше пугать. Фигура возвышающегося человека все же выглядит более опасной.

— Я… — Она почти простонала это. — Я не знаю.

— Ты монахиня? — Раз в монастыре жила, то, как бы, а почему бы и нет.

— Нет… Нет, пострига мне не дали. Но я среди них, среди женщин жила долго.

— Скрывали тебя?

— Не знаю.

— А что те люди говорили, которые везли тебя сюда?

Она задрожала. Воспоминания были явно не самые приятные.

— Говорили, что… Что… — Глаза ее наполнились слезами, она всхлипнула, и ее тут же затрясло. — Нет, нет… Я не плачу. Не плачу, господарь. Нет…

— Если тебе больно и тяжело, поплачь. — Проговорил я спокойно. — Это помогает.

— Но… Но…– Она пыталась бороться со всхлипами. — Мне нельзя… Нельзя при людях.

— Теперь можно. — Я улыбнулся по-доброму. — Мы пришли тебя спасти и защитить. Ты можешь плакать. И… Дело сложное, тебе может угрожать опасность. Ты же понимаешь. Поэтому пока что мои люди будут тебя охранять и беречь. Поэтому со свободой пока все сложно. Но никто тебе не причинит зла. Они как раз здесь для этого. И я для этого сюда пришел.

Зря время трачу. Но что-то в душе моей говорило, что нельзя по-другому. Важно это. Именно утешить, спасти от ее же самой и того, что все эти изверги ей внушили.

— Так что они говорили-то? Кто ты? Зачем тебя сюда везли? Далеко же везли?

— Далеко. — Она всхлипнула. — Все время в седле. Ноги… Спина…

Вздохнула тяжело.

Да, я мог ее понять. А если учесть, что она, живя в монастыре, вряд ли училась ездить верхом, то долгое путешествие стало для нее настоящей мукой.

— Меня в мужские одежды одели и… — Еще один всхлип. — И ехали мы. Долго.

— Понимаю. Что говорил князь?

— Князь… Говорил… Что… Что… — Она засопела испуганно, но собралась с силами и выдала. — Жених меня ждет. И… И бабка учила быть хорошей женой.

Ох уже эти курсы хороших жен времен Смуты. Судя по тому в каком состоянии эта девушка, тут до нервного срыва даже не один, а полшага.

Во мраке комнаты я смотрел на прикрывающуюся и жмущуюся к изголовью кровати девушку. Жалко мне ее было. Натерпелась прилично. Только вот кто она я так пока понять и не мог. Да, вроде бы Феодосия Федоровна, здесь сомнений нет. Но настоящая или как Матвей, сын Веревкин — вот как понять?

Судя по словам, курсы успешных жен для нее проводила какая-то бабка. Ниточка есть, может эта ее сопровождающая здесь где-то, среди слуг. Хотя тоже косвенно все. Свидетель, да еще и купленный, ангажированный.

— Бабка? — Все же решил спросить я.

— Да, была с нами, но… Умерла она. Не выдержала дороги. — Слезы потекли из глаз градом.

М-да… Ниточка оборвалась так же быстро, как и появилась.

— Она была тебе дорога? Давно жила с тобой в монастыре?

— Нет… Да… Она… Но ее…

— Убили? — Я был несколько удивлен.

— Нет, ты что. Она, это… Она сама. — Громкий всхлип. — Старая была. На выдержала.

— Не похоронили? — Я как можно более грустно вздохнул. Сочувствовал. — Понимаю.

— Да. — Она протянула это надрывно. Видимо, смерть той, кто сопровождал ее не так пугала девушку, как факт того, как с телом обошлись. Заставлять вспоминать это было бессмысленно. Даже вредно. Не зарыли, некогда было, проехали. Дальше идем.

— Так кто ты?

— Я… Я не знаю. В монастыре не говорили… Не говорили ничего… — Снова поток всхлипов. — А князь… Князь, он сказал, что зовут меня… Феодосия. Что я княжна. Что дочка самого Федора Ивановича. Что… — Она сбилась и еще сильнее зарылась в покрывало. Так, что только глаза были видны.

Сопела и всхлипывала.

А я думал.

Сказал, значит, Лыков-Оболенский. А не сразу ее так воспитывали, как царскую дочку. Почему? Черт разберешь. Могло сыграть, а могло — нет? Ну это понятно, только вот доказательства какие? Жила в монастыре, но не монахиня, а черт знает кто. Девочка какая-то. Ну жила, дальше что? Может быть, и не было подмены никакой. Может, настоящая Феодосия умерла в младенчестве. Сколько ей там было? Год? Два? А это запасной план на случай Смуты зрел. Или в целом любой подмены какой-то знатной особы. Надо жену, вот, специально обученная какой-то бабкой жена. Хочешь — Феодосия, хочешь Шуйская или кто еще. Мало ли этих девок в младенчестве помирает.

Я почесал затылок. Что-то не складывалось.

Столько лет держать какую-то несчастную, не имеющую никаких прав девчонку взаперти, втайне, в дальнем монастыре, в надежде, что эта карта сыграет. Странно. Зачем? Кажется, только ради очень и очень большого куша стоит такое реализовывать. Годами готовить, ждать. Все же сам факт того, что ее держали в монастыре с младенчества, говорил что она кто-то значимый. Но вот Феодосия Федоровна ли она или кто-то иной, неясно. Как здесь поймешь? Бумаги? Свидетельства? Слова Лыкова-Оболенского и Мстиславского? Да еще Филарета Романова? Все это лишь домыслы и мнения. Причем все эти люди заинтересованы.

Получается, есть только косвенные доказательства. Но с иной стороны. В Смуту люди поверили в Матвея Веревкина. Даже Мнишек его признала. А здесь — несколько князей свидетели. Бумаги есть.

Я думал, а она хлюпала носом, пыталась не разреветься и поглядывала на меня. Казалось, все меньше с опасением, а больше с интересом. Это меня радовало. Воля к жизни в ней присутствовала нешуточная. А стресс этот весь пройдет, забудутся тяжелые приключения. И жизнь своим чередом пойдет.

Все же люди семнадцатого века покрепче моих современников будут. Нет у них времени на депрессии и всякие нервные срывы.

Но, что-то решать с княжной надо.

— Так, Феодосия Федоровна. — Я вздохнул. — Жених твой пока… Отменяется. — Улыбнулся ей дружелюбно, про себя подумал. Татарин ушел в Крым, а ляху я тебя не отдам. Не надо нам такого. Продолжил. — Свадьба не планируется. Время опасное. Но мы тебя защитим. Поживешь пока здесь. Мои люди за тобой присмотрят.

— Спасибо, Игорь Васильевич. Можно же так тебя звать? — Проговорила она, показывая лицо из-под покрывала.

Вроде бы даже реветь меньше стала и хлюпать носом. Прогресс.

— Можно. Нужно. Так вот. Поживешь пока тут. Сегодня к тебе приведут девушку из села, чтобы помогала. Простую, крестьянскую.

— Я сама… Я могу… Я все…

Ох уж этот курс молодых жен от бабок времен Смуты. Все могут, все умеют, только реветь не обучены и запуганы до полусмерти. Домострой, что уж здесь говорить. Серьезный подход.

— Я не настаиваю, но. — Вновь улыбнулся, пытаясь как можно сильнее разрядить ситуацию, сложить у нее в голове мнение, что я ее друг. Что ей здесь ничего не грозит. И все будет хорошо. — Вижу, тебе тяжело. Путь далекий был. Люди к тебе относились… — Подбирал слово верное. — Не то что бы по-доброму. Тяжело тебе дорога далась. Потом здесь еще все это. Люди, шум, гам, угрозы.

Она опять занервничала. Воспоминания были слишком свежи и тяжелы. Пугали ее.

— Ты не бойся, мои бойцы тебя защитят. А мне уехать надо. Вернусь, ты может в себя придешь, получше тебе будет. Там и поговорим, что да как.

Она хлюпнула носом, кивнула.

— Я ждать буду. Игорь Васильевич.

Ждать, меня. Ну а как иначе-то. Спас ее, значит, жениться должен. Выходит так. Средневековые законы, вроде бы так говорили.

— Вот и договорились. — Проговорил я тепло.

Поднялся, двинулся к двери.

— Удачи тебе, Игорь Васильевич. И… И…

Я обернулся

— Спасибо.

— Приходи в себя. Вернусь, поговорим.

Вышел, вздохнул. Дело сделано, а впереди долгий, сложный день.

Спустился, одоспешился. Взглянул на стол, заваленный просто горами документации. Рядом с ним еще коренья какие-то лежали и травы. Все, изъятое от ведьмы. Потер лицо ладонью. Количество этих бумаг удручало. Все нужное, все ценное — это же и подтверждения заговоров, и свидетельства отравлений, а еще документация на то, что Феодосия — она есть Феодосия. Уверен, если копаться, то еще много чего найдется. Учетные книги, переписка со шведами и ляхами. С последними так точно. Может еще с татарами. Учет расходов организации всяческих бандитских ячеек. Скорее всего, здесь и про Маришку есть, и про Жука, и про многих еще, кого снарядили здесь и отправили на деньги Морозова.

Все это очень интересно и важно.

Я повернулся к замершим охранникам.

— Сюда не пускать никого. Собранные бумаги очень важны, это же целый архив. Ничего пропасть не должно. Как Григорий Неуступыч прибудет и писари с ним, им поручить разбор всего этого. Другим, никому. Даже полковникам, боярам. Будут требовать, я запретил. Только с моего позволения.

Бойцы кивали.

Вышел. У входа в терем творилась некоторая суета. Люди прибывали, выезжали. Все же в процессе штурма у нас произошло некоторое смешение сотен. Две должны остаться здесь. Точнее — одна, как охрана. Пленных много, дел много, да еще обустройство лагеря для армии нужно. А вторая — это дозоры.

Как раз двое сотников подошли, замерли.

Я еще раз, потратив пару минут на каждого, проговорил, пояснил задачи. Они стояли, кивали, вроде бы все понимали. Указал на важность сохранности княжны и документов. На то, что часть пленных может быть опасна, часть, наоборот — попали сюда по стечению обстоятельств. Смута, надо кому-то служить. Вот и вписываются люди служилые во всякие авантюры, ради краюхи хлеба. А если она еще с маслом и капусткой, то уже совсем отлично.

А поскольку места для заключения всех схваченных мало, предложил начать с допросов и суда. Войско придет нескоро, поэтому с лагерем торопиться конечно надо, но не так чтобы первостепенно.

Про разведку тоже проговорили.

Все делегировал и вроде бы более или менее был спокоен. Но, будь здесь Яков или кто-то из моей старой гвардии, я бы оставлял Хвили с большей уверенностью. А так — слишком большая ответственность на двух сотниках лежит. А как бывает в армии и на войне, зачастую. Побеждает тот, кто сделает меньше ошибок. Ошибки — естественный момент войны. Люди, кадры, туман войны, непонимание и еще сотни факторов вызывают проблемы.

Но, вроде бы люди остаются толковые, должны справиться. Да и я сам тут, недалеко. Если что-то не так пойдет, через вестовых скорректировать можно. Главное, чтобы обошлось без смертоубийств и пожаров. А это напрямую зависит от охраны.

Распрощался, спустился. Проверил крепления седла своего верного скакуна, осмотрел оружие. Все же без Ваньки этим занимались мои телохранители и еще пара человек из сотни Якова. Но все же, хотя и была охрана, могли случиться эксцессы. Береженого Бог бережет. Здесь мы в опасном месте, где все может сулить беду. Вроде бы дом родной моего рецепиента, а смотрю я со своей стороны, своего опыта — сущая бандитская малина какая-то. Тренировочный лагерь террористов, ей-богу. А местные крестьяне загнанные, забитые и угнетенные, впахивающие на то, чтобы все это содержать.

И как не смешно, прямо под боком у Шуйского, что в Москве сидит.

Истинно говорят: хочешь что-то спрятать, прячь на самом видном месте. Тракт, Москва, а здесь готовят лиходеев для всей страны.

Минутный осмотр показал, что все хорошо. Взлетел в седло, махнул рукой.

Мои телохранители тоже уже были здесь и хмуро выглядевший Буйносов-Ростовский на коня посаженный. Одет все также богато, не связан, только оружия при нем нет.

— Воевода, Игорь Васильевич, я пленник? — Проговорил он. Видно было, что не выспался этот человек, а привык к комфортной, а далеко не походной жизни. Все же придворный чин, а не походный человек он был.

— Не совсем. — Улыбнулся я ему. — Но, это мы по дороге как раз и обсудим.

Кравчий Шуйского еще больше осунулся.

Выехали мы со двора. Восходящее солнце, что за Москвой-рекой, за столицей, показало первые свои лучи и осветило мир, слепило. Повернули вниз с холма. И здесь я увидел у старого кряжистого дуба нескольких служилых людей и приличную такую толпу.

Точно, у нас же здесь казнь.

Ниже холма, у околицы деревушки собралось мое, зашедшее сюда воинство. Несколько сотен, не так чтобы много. Чуть меньше половины я оставил здесь, а большая часть, взятая в этот лихой рывок еще ночью, ушла к переправе с Чершенским и успешно ее взяла.

Махнул рукой, чтобы сопровождающие меня двигались дальше вниз, становились во главе, в авангарде походных колонн.

Сам с телохранителями остановился. Все же последнее слово даже такой упырь, как Фома Кремень, должен сказать. Имеет право.

Двое бойцов деловито накидывали веревку. Еще один проверял связанную петлю. Несколько удерживали толпу, а собралось здесь человек пятьдесят, и люди, косясь на моих бойцов, все тянулись от своих домишек, поднимались по дороге, ведущей от селения к поместью, становились около дуба, где вот-вот свершится казнь.

У самого ствола стоял со связанными руками Фома. Лицо злое, зубы скалил на всех. Даже связанный, он вызывал страх у собравшихся крестьян. Еще бы, скольких из них он бил, скольких насильничал. А у некоторых, скорее всего, забрал жизни родных и близких. Но через страх смотрели они на него, и злость виделась во взглядах. Гнев праведный копился. Это не радость, нет. Не было здесь какого-то ликования. Все же человека на смерть сейчас отправляли. Хоть и зверя в шкуре людской. Больше понимание того, что наконец-то правосудие свершилось.

Стояли мужики, шапки мяли. Кто-то крестился. Женщины взгляд не опускали, смотрели.

— Что, пришли все посмотреть, как в петле болтаться Кремень будет. — Прошипел он.

— Молчи. — Боец мой толкнул этого упыря, добавил. — А то в зубы дам.

— Были бы руки свободны… Всех бы вас… Щеня… Чернь… Грязь…

— Стой! — Я выкрикнул, останавливая своих людей.

Миг, и перед смертью Фома получил бы за свои слова таких подарков, что плевался бы кровью.

Люди, поняв кто приехал, расступились. Стояли, перешептывались. Слышал я имя свое.

— Игорь… Игорь Васильевич — Говорили в толпе.

— А, пришел… — Ощерился Фома. — Неужто сам петельку затянешь, а? Сам на себя ты не похож. Игорь.

Смотрел пристально, но мое внимание привлек другой человек.

Вышел вперед на полшага, тот самый старик, что где-то час назад к воротам приходил. Поклонился низко, в землю.

— Игорь Васильевич. Спасибо тебе за… За… Все. Только… — Он разогнулся, шапку мял. — Не прогневается ли князь? Мы же люди его.

— Иван Федорович? — Я улыбнулся старику. — Так случилось, старик, что были его, а теперь… — Выдержал паузу, подумал немного. Ну а что. Да черт с ним. — Были его, а теперь мои.

Удивление в глазах старика было огромным.

— Так что, умер господин, хозяин наш? — Перекрестился дед Егор. — Господь милосердный, сохрани душу его.

Чудно. Он их голодом морил, угнетал, человека лютого над ними поставил, который просто так мог и ударить и что угодно сделать. А все равно, молятся за него, уважают, чтут. Непостижима душа русского крестьянина.

— Нет пока, дед Егор. Но… Дел он много сотворил злодейских. Разбойник он, князь ваш.

— Все знаем, Игорь Васильевич. Но наш же. А что, царь его… Осудил?

— Пока нет. Да и есть ли царь?

— А… Василий же, Шуйский, как же?

— Старик. Мы в Москву идем, Собор Земский собирать. Царя будем выбирать. — Улыбнулся ему. — Смуте конец положим и жизнь-то ваша, да и наша. Всех людей наладится.

— Господь милостивый. Игорь Васильевич, вы ли это. — Он вновь в землю поклонился. — Смотрю, лицо-то, а не узнать. Такие речи. Смуте конец. Это же чудо.

Люди за спиной его все слышали, шептались все громче.

— Ну что, народ Хвилевский! — Я голос повысил. — Стоит пред вами человек. — Махнул рукой в сторону Фомы. — Говорят зла много сотворил. Разбойников учил, в заговорах и измене повинен. Людей убивал, мучил, творил непотребства всякие.

Люди переглядывались, молчали.

— А, не тяни, Игорюшка. — Прошипел злобно Кремень. — Затягивай петлю и вся недолга.

Я пропустил слова его мимо ушей. Все по закону, должно быть, по справедливости и по суду.

— Ну что скажете. Не робейте. Не будет вам за это ничего. Правда, она в конце концов, одолевает ложь. Добрый он человек или разбойник? А⁈

— Убийца. — Проговорила тихо, стоящая за спиной деда Егора, женщина непонятно возраста. Ей могло быть и тридцать, и пятьдесят. Не щадила жизнь крестьянская людей в те времена. Меняла быстро. От юности до старости очень уж очень короткий промежуток был.

Дернулась она, увидел слезы на глазах накатывающие. Повторила.

— Убийца, мужа моего по зиме плетью забил.

— Злодей. — Мужик средних лет тряхнул кулаком. — Дочерей моих… Ух… Была бы моя воля…

Люди выкрикивали обвинения, а Фома стоял, кривился, улыбался. Пару минут все это длилось, потом я руку вскинул.

— Тихо! Тихо, люди!

Толпа почти сразу умолкла.

— Слышу, много сотворил этот человек. А может, доброго кто про него скажет? Заступится?

Повисла тишина. М-да, сущий монстр ты Кремень. Ни одного слова о тебе местные сказать не могут хорошего.

— Ну что, все ясно вроде. Ничего хорошего ты за жизнь свою не сотворил, Фома Кремень. — Я неспешно двинулся к нему, смотрел на криво скалящуюся рожу.

Ох, в прошлой жизни своей видел я таких. Злобных, бесчеловечных. Маньяками их сложно назвать, здесь я в психологии и терминах не силен. Но встречались такие, кому причинять зло, внушать страх радостно. Аж трясет их, когда человека бьют. Что-то нечеловеческое в них. Старался таких всегда убрать. Если со своей стороны, то от себя. А если с вражеской — то от людей и из жизни, по возможности.

— Покаяние будет?

Он усмехнулся, только ничего не проговорил.

— Последние слова?

— Отца твоего, когда резал… — В глазах его я видел танцующие огоньки. — Когда резал по приказу Мстиславского, так радостно на душе было, что аж трясло.

Ах ты ж пес! Скрипнули мои зубы. Казалось, тот, прошлый я наружу рванулся. Хоть и трус он был и рохля. Но такое стерпеть даже он не мог.

Да, мне нынешнему в целом в душу это сильно не запало. Но сам факт, что какой-то хмырь похваляется, что отца моего убил. Нельзя такое спускать. Это не просто удар по авторитету, это плевок.

— Дайте этому упырю саблю. — Проговорил я холодно. — Сам все сделаю.

— Щенок… Да я тебя зарою… — Рассмеялся Фома.

Не знал он, кто против него стоит.

— Господарь. Он разбойник, убийца. Повесить и дело с концом. — Прогудел Пантелей, стоящий за моей спиной. — Недостоин он от твоей руки умереть.

— Он отца моего убил. А я его. — Холодно проговорил я. Добавил повторив. — Дайте этому упырю саблю.

Идёт 7й том, а напряжение не ослабевает. Книга, от которой нельзя оторваться.

В девяностых, он был опером и погиб, защищая невинного. Но не умер, а перенёсся в тело десятиклассника в наши дни. А значит история ещё не закончена. Он должен отомстить предателям и восстановить справедливость. Ведь у него есть собственный кодекс чести.

1 том: https://author.today/reader/470570 7 том: https://author.today/work/536286

На первые 6 томов большая скидка!

В лучах восходящего солнца я замер, ожидая, когда моему поединщику дадут оружие. Но никто из бойцов не торопился. Чтобы его оружие подняли на господаря, не дело это. Пока прямого приказа не дам, не дадут.

— Богдан, давай ты. — Холодно произнес я.

Казак заворчал, но подчинился. Подошел, вздохнул, вытащил оружие из ножен. Срезал путы с Фомы, молча вручил. Отошел.

Кремень ощерился.

— Дурак ты, как был, так и есть. Я же тебя бил. — Усмехнулся, крутанул саблю в руках.

Опыта у него было прилично, это видно было. Все же учил он разбойников здесь, у Мстиславского. Но, до французов, с которыми я имел дело, до голландца и самого Якоба Делагарди, уверен, ему было очень и очень далеко.

Я спокойно вытащил свою легкую саблю. Доспеха на нем не было, так зачем брать баторовку, с которой мне было не так удобно, как с этой.

— Думаешь, коли люди за тобой пошли, чудом каким… — Продолжал Фома. — Думаешь, за два месяца саблей махать научился?

Я молча двинулся на него, прикидывая, какую стратегию избрать. Скорее всего, он уверен, что легко меня одолеет. Злости в нем на десятерых и так выходит, что рад он будет убить меня перед своей смертью. Понимает, что если победит, мои бойцы уйти-то ему не дадут. Но плевать хотел на это. Злой, сущий упырь, кровь пролить ему всегда приятно было. Пускай и в последний раз. Перед смертью кого-то взять с собой. А потом отбиваться от десятка моих людей, смеясь и радуясь каждой нанесенной ране.

— Оборзел, щенок. — Он рванулся вперед.

Хлестко атаковал сверху, вложил слишком много силы в удар. Я легко парировал, спустил по клинку, погасил инерцию. М-да. И это тренер? Да в нем злости и ярости слишком много. Никакого холодного расчета. Саблей машет, больше как дубиной. Ноги…

Он вновь атаковал. Размашисто от земли, целясь прямо в грудь. В моменте удара подшагнул. Все ясно. Вот оно что. Попытался схватить меня, но… Не знал он, что бьется с тем, кто не только на саблях, а еще и в рукопашной его превосходит на голову, если не на две.

Ушел в сторону, махнул саблей своей, оставляя кровавый след на правом его плече.

— Пес! — Взревел он. Рванулся вновь на меня, размахивая клинком и вкладывая в удары всю силу. Я принял и отвел первый, второй, а затем крутанул свой клинок, провернул кисть, и сабля его вылетела из руки. Дальше ожидаемо, он попытался меня схватить, но налетел лицом на правый кулак, в котором была крепко зажата рукоять. Перекрестье врезалось ему в нос, отбросило. Я высоко поднял руку, смотрел на него презрительно.

Кровь струилась по лицу, делая его еще более отвратительным и перекошенным от бессильного гнева. Сплюнул Кремень, уверен даже зубы на землю полетели.

— Поднимай. — Проговорил я спокойно и холодно, даже не становясь в позицию.

Он дернулся, думал кинуться на меня, но отпрянул. Провел рукой по лицу, сплюнул еще раз. В глазах его я видел непонимание.

Еще бы. Два месяца назад он задавал прошлому мне знатную трепку на саблях. Тот человек не держал удара и был легкой добычей. Чувствовалось, что Мстиславский все же не давал уж очень измываться над тем мной. Требовал именно научить хоть чему-то рохлю. Все же с письмами мне надо было доехать и только там, близ Дона и Воронежа, помереть.

Ну а сейчас перед ним стоял вроде бы и тот же, но совершенно иной человек.

Фома подхватил саблю, рванулся вперед. Действовал уже более аккуратно, рубанул сверху, чуть сбоку. Я ушел, прикрывшись секундой, спустил клинок. Он попытался достать меня снизу. Все банально и просто. Отбил атаку октавой и сам поднял клинок, резко нанеся удар в район подмышки.

Кремень дернулся уходя, но не успел. Слишком близко был и далеко выбросил руку. Полоснул ему от верха живота до ключицы. Исподнее, в котором он был, обагрилось кровью

— Кто ты? Черт! — Выкрикнул громко, зло, непонимающе.

Он резко рванулся вперед с этим воплем на устах, но напоролся на мой клинок. Попытался толкнуть, повалить, взмахнул своим оружием. Умереть, но забрать меня с собой. Я на напружиненных ногах ушел в сторону, переступая, как и положено в фехтовании. Раз и два. Уже сбоку — а противник, получив резкий укол в живот, летит мимо.

Секущий удар. Хрип. Я рассек ему шею, кровь ударила. Он рухнул на колени, но оружие все еще держал.

Свободной рукой зажал крупную рану. Судя по напору, я разрубил ему сонную артерию. Удивительно, дури в нем и злости так много, что он все еще не сдавался. Ярость переполняла его. Хрипя, он пытался подняться, развернуться. Но сил уже не хватало, координация была нарушена, ноги не слушались.

Я стоял смотрел, сделал шаг назад.

Это все, он не жилец. Мгновение и последние попытки встать привели к тому, что Фома рухнул ничком, хрипя и пытаясь выдавить из себя какие-то проклятия.

— Спасибо, Богдан, за саблю. — Повернулся я к своему телохранителю.

Тот, немного опешив, поклонился. Двинулся забирать ее из холодеющих рук умирающего Фомы.

— Как кровь литься перестанет, повесить. Чтобы все видели, что помер он, упырина чертов. — Я показательно сплюнул на землю, аккуратно тряпицей обтер свой клинок. Добавил. — По коням!

Взлетел в седло, повел своих телохранителей вперед.

Собравшиеся люди за спиной моей крестились, смотрели вслед, кланялись. Понимал я, что сделал для них то, о чем молились они много. Этот человек слишком долго и настойчиво творил здесь настоящий террор. Вот и пришла расплата.

— Господарь. — Проговорил Богдан. — Соболезную твоей утрате, господарь. Отца твоего… Не знал я.

— Спасибо, казак. — Я вздохнул. — Одной бедой меньше стало. Вскрылось то, что случилось с ним. Я-то и не знал. Мстиславский сказал мне, князь этот, что погиб в бою.

Мы проехали мимо готовых к отправлению колонн. Вышли в авангард. Я махнул рукой и все небольшое воинство двинулось к Смоленскому тракту, а оттуда к бродам на соединение с силами Чершенского. Уверен, там уже вовсю идет работа.

Задумался тем временем. А что делал мой отец? Кем он был для Мстиславского? Тоже творил всякий разбой по его приказу? Хотелось верить, что нет и что не замарал он руки свои кровью невинных. И именно поэтому избавиться от него захотели. Но, если так задуматься вряд ли. Все же жил он, да и я жил под покровительством князя, выполнял его поручения. А судя по тому, что я видел, они были далеки от благородных.

Но, верить хотелось.

— Игорь Васильевич, воевода. — Услышал я и вышел из своих раздумий.

Это был Иван Петрович, который ехал под присмотром моих телохранителей рядом. Решился, видимо, поговорить. Я же ему обещал, что просвещу на тему пребывания здесь. На лице у него замер немой вопрос. Но сам он выглядел достаточно нервно. Поединок не добавил ему уверенности, а только усилил напряжение. Ну и то, что вместе с моими частями шли мы к переправе через Москву-реку не внушало доверия.

Понимал кравчий Шуйского, что не просто так его с собой взяли.

— Что, Иван Петрович, приуныл? — Я улыбнулся. — Утро раннее, дорога близкая. К Москве идем.

— Так, я вот про то и хотел… Как же мы… Войском-то? — Он смотрел на меня с каким-то глупым выражением лица.

— Василий Васильевич Голицын у Чертовпольских ворот стоит. Так? Вот мы и хотим с ним поговорить.

— Так это… Там же это…

— А с тобой-то проще будет. Ты же кравчий Шуйского. — Я ему улыбнулся.

А он дернулся, понимая, что его именем будут пользоваться. Да и не только именем, но и вообще им самим.

— Так там это… Пушки там… воевода… Игорь Васильевич, там же стрельцы на стенах и людей служилых сотни две.

— Ну, ты же сам вчера сказал, что не полк, а две сотни, чего испугался-то? Мы так, поговорить. — Я улыбнулся.

— Поговорить. — Протянул он.

— Тебя же знают, ну а мы с тобой. Нас же здесь немного. Что мы, всю Москву возьмем что ли, малым отрядом этим, а?

Он замотал головой, проговорил трясясь.

— Постреляют нас, воевода. Уж точно постреляют.

— Слушай. Голицын там ждет людей от Мстиславского, так?

Глянул на него и увидел устрашающий скепсис и полное непонимание в глазах. Не боевой это был человек, а уж точно — придворный. Ну или действительно не понимал, как ситуация развернуться может и трусил.

— Ну…

— Вот мы и подойдем, как люди Мстиславского. Кто в нас стрелять-то будет. Мы же идем от заговора Шуйского спасать. Разве нет?

Естественно я говорил, что хотел услышать Буйносов-Ростовский.

— Спасать?

— Его Мстиславский сегодня скидывать будет. Ты же слышал все. Заговорщики все уже решили. — Говорил спокойно, пытаясь передать этому человеку часть своей холодности, поскольку нервничал он ужасно. — Тебе все передали. Там же в доме князя тебя к чему склоняли? Мы же все вчера обсудили. Ты сам мне все рассказал, а теперь что?

— Так это… Они меня подговаривали в кремль… А здесь другие ворота… И человек иной.

— Какая разница. Шуйского убьют, если не поторопимся, Москву подожгут. Ты же хочешь спасителем столицы стать, а?

— Я? — Он опешил так, что аж икнул. — Спасителем Москвы.

— Ну да. Ты же нас в город проведешь. — Улыбнулся я. — Всех дел, сделать так, чтобы небольшой отряд. Вот нас всех пустили за стену, а там мы уж как-то Мстиславских людей отловим и в бараний рог скрутим. А? Иван Петрович, ты чего духом-то пал?

— Я… Спаситель Москвы… — Пролепетал он вновь. — Отловить людей.

— Ну так что?

— Да, да, конечно! Я все, всех их. Заговорщиков проклятых!

Ну вот и славно. Человек сам убедил себя в том, что все хорошо и сделает то, что нам надо. Там же уже ждут людей, пропустить должны. Василий Васильевич, если память мне не изменяет, поддержал переворот после Клушино. Значит, и сейчас, после разгрома под Серпуховом будет колебаться и, скорее всего, перейдет на нашу сторону. А куда ему деваться-то?

До переправы мы домчали где-то за полчаса. Дорога была действительно неплохая. Конечно, не брусчатка и не асфальт, но это было уже какое-то инженерное сооружение в отличие от направления, по которому мы двигались от Воронежа к Оке. Все же здесь, вблизи столицы, жизнь как-то по-иному шла, более плотно стояли поселки, людей, больше было, полей. И чувствовалось, что несмотря на Смуту все же еще не так все в запустение пришло, как на пограничных, не так уж и давно вошедших в сферу влияния Руси, землях.

Воронеж-то совсем еще молодой, если так задуматься.

Мост действительно выглядел крепким и могучим сооружением. Конечно, для своего времени. По такому точно могла пройти и пехота в массе своей и конница. И орудия переправить можно было.

Я всмотрелся. Точно, ремонтировали его совсем недавно, укрепили, расширили даже. Недавно срубленные, не успевшие еще почернеть стволы деревьев, выступали новыми, дополнительными опорами. Настил был починен, дыры залатаны. Старые обветшавшие части заменены. Работа проведена, переправа для подхода польского войска подготовлена. Хорошо Мстиславский готовился.

Злость проснулась в груди, но подавил я ее. Не получится ляхам этим мостом воспользоваться, не дам им. Хрена лысого. А нам он службу сослужит.

На правом берегу нас встречал дозор. Здесь, как и на левом, более близком к столице берегу, имелись домишки. Окрест колосилась рожь, видны были огороды с репой и даже какой-то сад за домами.

Бойцы при виде нас приосанились, вытянулись.

Один подъехал, привстал на стременах, поклонился.

— Господарь, воевода. Мы ночью костров не жгли, сейчас тоже. Стараемся в секретности держать все, пока что.

Я кивнул, спросил.

— Что ворота и монастыри?

— Господарь. — Он как-то даже покраснел от натуги. — Чего не знаю. Мы же здесь поставлены. У полковника лучше. Он там, на том берегу.

— Служи, боец. — Я улыбнулся ему.

И мы маршевой колонной двинулись через реку.

Здесь уже, на левом берегу, лагерь был более приметен, хотя Чершенский приложил невероятные усилия для маскировки. Табуны лошадей он завел в близлежащие лесочки, прикрылся рощами и увел в низины у реки. Туда же разместил большинство своих людей. Но, как не старались казаки действовать скрытно, сложно утаить пару тысяч бойцов и их лошадей. Да, кострища они не жгли, но для гонца любого проезжего видно все бы стало и понятно.

А вот со стен, как я надеялся, нет.

Но чем больше времени от рассвета пройдет, тем сложнее все это будет продолжать маскировать.

Все же до внешнего обвода столицы по моим прикидкам километра два было. А это значит, что переправу-то со стен вполне видно. И если ночью ее взятие можно было осуществить незаметно, то вот сейчас, если не начать действовать стремительно, вся скрытность и секретность вмиг пропадут.

Ну а наш отряд вполне мог сойти за людей, которые должны были приехать в помощь Мстиславскому для его намеченных целей. Да, нас больше. Но мало ли сколько князь набрать мог. Все же это не полтысячи и не тысяча. Пара сотен. Хорошо, что в имении оставил двух сотников с людьми. А то уже бы выглядело совсем подозрительно.

Навстречу нам выехал сам Чершенский. Улыбнулся мне.

— Господарь, воевода. — Поклонился. — Разузнали мы кое-что. Гонца готовил, но вижу ты сам к нам ни свет ни заря.

— Да, говори Иван, чего здесь окрест.

— Мы схоронились как могли. Это да. — Он покачал головой. — Но чем выше солнце, тем больше времени и тем больше шанс, что приметят нас. А…– Он пожал плечами. — Если приметят, то как две тысячи под стенами Москвы Иван Петрович объяснит-то? — Улыбнулся криво.

И то верно.

— Молодец, казак. Что ворота и монастыри?

— Господарь. Мы прямо нагло не лезли. Постарались издали посмотреть. Как переправу взяли, решил я, что внезапность и скрытность, первое дело. А потом уже… — Помедлил, продолжил. — Мужской, что на севере, небольшой совсем. Взять можно, уверен, нахрапом. Толку только с этого. Но тебе виднее. Южнее, что подальше, там женский. Разведчики монахинь видели рано поутру, ушли оттуда. С бабами воевать как-то… Ну как-то не с руки.

— Понял. — Я прикинул ситуацию. Такое решение принял и озвучил его. — В монастыри пока не лезем. Но за женским монастырем пригляд нужен. Там Ксения Годунова сидит. Не то чтобы важная птица, но кому-то может вздуматься ее или похитить, или убить. Может использовать как-то. Лучше бы она там сидела и не вылезала и не ездил туда никто.

— Это сделаем. Не выедет никто и не въедет. Только… — Он почесал бороду. — Господарь, это может раскрыть нас всех.

— Тут чуть и уже скрываться не надо будет. План есть. — Ухмыльнулся ему. — Что с воротами и стеной?

Казак кивнул, нахмурил брови. Видно было, что не так все просто с крепостной стеной. Чуть помялся, проговорил.

— Стены крепкие, господарь. Да, деревянные, но там же за ними еще каменные. И кремль же. — Вздохнул, продолжил. Стены рубленые. Бревнышко к бревнышку. Башни высокие, сложены хорошо, обзор отличный, уверен, пушки есть. Людей… — Помялся. — Тут вот не знаю. Ночью огни горели, дозоры есть, но как иначе, это же Москва, столица. Не может не быть дозоров.

— Что ворота? — Это меня беспокоило больше всего. Все же через них мы вход в город планируем.

— Ворот с этой стороны трое. Одни прямо перед нами. — Он махнул рукой. — Вон там. Схваченные дозорные, что нас проспали, говорят, Арбатские. Севернее есть Никитинские. Но… Там особо они не используются, как я понял. Тот-то тракт, дорога Смоленская, а там — нет ничего. А еще южнее, есть… Чертопольскими местные их зовут, район там такой, довольно заболоченный, луг заливной. А если по… Это… — Он чуть смешался. — По умному, Пречистен… пречистенские, во. Везде башни надвратные, пушки там. Ну и ров. Местные его Черторый зовут. Это вроде как ручей. Только расширенный и для защиты приспособленный.

— Что думаешь, казак?

Он помялся, погладил бороду.

— Да что думать, господарь. Без хитростей твоих никак. Ума не дам, как мы даже всем войском то, если прикажешь, брать это все будем. Ладно внешний обвод, проломные пищали подтянем, пробьем. Ну в город войдем. Так это же жечь его надо, выкуривать. Если из каждого окна выстрелить могут. Как идти, как биться-то? И если не мы, то враг. Войдем, а они запалят, и мы в ловушке. Все, конец.

М-да, припомнил я историю, ляхи именно так и поступили. Спалили часть города, когда первое ополчение их штурмовать пришло. А Москва-то деревянная, только дай разгореться, и к настоящей катастрофе все это приведет. Нет, палить нельзя, там же людей столько, столько добра.

— Значит, без хитрости никак? — Улыбнулся я ему.

Он пожал плечами, смотрел на меня, ждал.

— Идем мы тогда к Чертопольским воротам, малым отрядом. А ты здесь стой, жди. Как сигнал дадим, в рог трижды протрубим, да знамя над воротами поднимем, тогда до нас мчись, всю силу поднимай.

Москва. Кремль.

Василий Шуйский не спал всю ночь.

Уже не первую. Какую по счету? Он уже и счет потерял. Время, дни, свет и тьма — все смешалось в его голове. Она кружилась, порой даже идти было тяжело, днем, когда работы много. А ночью так вообще беда. Не то явь, не то сон — все смешалось. Кому скажи, засмеют. Глаза слипались, но тут же, как только он, казалось бы, проваливался в сон, чья-то сила вырывала его оттуда. В липком, холодном поту, с трясущимися руками. Это еще не плохо. Порой бывало со стоном или даже криком.

Слишком много всего вокруг, слишком давит власть, слишком уж сводят с ума все эти новости.

Кругом измена! Воры, тати, предатели проклятые!

Чем дольше он сидел на троне, тем больше понимал своего врага Годунова, Бориса. Бояре друг друга подсидеть всегда хотят, а уж к царю то отношение иное. Казалось бы, повиноваться должны, но нет. Нет! Все эти князья и думные мужи, все они мечтают нож в спину вонзить. Все смотрят, словно волки. А он, что он? Он же дал им все, что они хотели.

Царь открыл глаза, уставился в потолок. Он был там, где-то за темнотой, окружавшей его.

Кровать давила. В груди что-то сипело, хрипело. Сердце молотило как умалишенное. Где же сила, где молодость, где лихость? Куда ушли? Покинули Василия они. За последние годы он особенно постарел. Даже нет, за месяцы. Как Скопин умер, как на юге этот казак дурной появился, упырь чертов, Игорем себя прозвавший.

Видано ли — татар, казаков, людей служилых собрал. Ведет к Москве. Говорят, упырь он настоящий, дьявол во плоти. Запугал всех, всех своей колдовской воле подчинил. Монастыри жжет, людей мучит, и даже мертвецы под знамена его богомерзкие встают.

И кому одолеть его?

Шуйский лежал, смотрел во мрак. Кому? Только ему — царю истинному, богом помазанному. Единственному правителю Руси.

Но чем останавливать, войска-то нет. Пало оно. Растворилось.

Ворочался Шуйский, не понимал сколько времени. Темнота сводила с ума. Строила образы. То паук мерещился в углу огромный, размером с шапку бобровую, то женщина в белых одеждах. То казалось, что звенит кто-то цепями за дверью. А то сам этот колдун являлся и говорил с ним. О чем? Да кто же упомнит. Сводил он царя с ума видениями. Так, ему Мстиславский говорил, когда откровенный разговор у них с князем случался. Колдун он. Молиться надо и воду святую пить. В ней вся сила. Она сбережет. А царство отстоим. Весте! Вместе отстоим.

За дверью что-то послышалось. Шуйский дернулся, вскочил, но тут же без сил рухнул обратно со стоном боли.

Ладно! Там же стража. Люди хранят его покой. Так отчего же ему так страшно? До колик в животе, до скрипа зубами и до дрожи в коленях.

Безумие. Проклятие. Он же дал им все! Всем этим боярам, князьям и придворным. Сохранил традиции. По местничеству судил, как деды, прадеды, как испокон веков было! Вернул все то, чего желали они. Все ли? Нет, конечно, не все. Всем всего дать невозможно.

Да, надо позвать жену. Взять ее, это поможет, успокоит, придаст уверенности и сил.

Поднялся, сделал шаг…

Во мраке он внезапно вырвался из минутного состояния дремы. Весь в липком поту, трясущийся неведомо отчего. Помотал головой.

Он лежал в постели и никуда не поднимался. Простыни мокрые, подушки липнут к голове, волосы тоже все в поту.

Ненавижу! Все это сводит с ума. Ненавижу! Хотелось кричать, но что это изменит?

Там за дверями звуки. Или нет, кажется, тишина. Прислушался — вроде да, никого и ничего. Стража хранит его покой.

Решил все же позвать жену, Марию Петровну. Так будет лучше. Это придаст сил. Поднялся. Оперся о кровать, ноги слушались плохо. Задумался. Хотя какая она к чертям Петровна? Машка, Машенька. Хоть и не девка, двадцать четыре года как-никак, но он старше ее больше чем в два раза. Годы! Как же много, как тяжело. И с каждым годом все сложнее. Обрюзг, ослаб, сон потерял. Здоровье.

Закашлялся.

Собрался, все, думая, нужно звать Машку. Нужно, чтобы согрела его постель.

Поднялся… Он же вроде бы уже шел, или нет? Что с ним, как так выходит? Третий раз с кровати встает, или первый?

Двинулся к двери из спальни. Там слуга должен быть. Охрана. Кто? Кто караулит его сон? Он не помнил имен и уже не всегда узнавал лица. Довел его проклятый трон до края. И брат, и все эти бояре.

Мотнул головой.

Предатели! Брата-то нет уже в живых. Или слухи это все. Или что? Слезы накатили. Нет, нет. Усталость это все. Надо поспать. Дмитрия, родную кровь потерял. Доверил! Доверил ему войско и что? Где оно, где он сам? Все потерял. Даже самый верный, самый близкий человек, казалось бы. Родной брат и так предал. Не оправдал надежд.

Губы сами зашептали слова страшного проклятия.

Встряхнулся, мотнул головой. Оказалось, что сидит он на краю кровати. Как он здесь оказался, ведь шел к двери? Зачем? Позвать хотел. Кого? Жену, точно.

Вспомнил, что родила она недавно. Ходит еще с трудом. Девки помогают. Передумал. Толку. Слезы, сопли, отбиваться еще будет. Умолять, просить. А он? Он так ослаб, что и не сможет. Но… что же делать?

Он сидел и смотрел в темноту, думал.

Последние дни, как войско с братом ушло на юг, смешались в один.

Рука потянулась к прикроватному столику. Да, у него только один союзник. Только он. Трясущейся рукой он накапал себе в стакан с водой несколько капель чудодейственного настоя, который принес ему единственный верный помощник. Это вода святая из самого Иерусалима. Так он сказал. Она от нечистой силы поможет. От сглаза и от колдовства проклятого упыря, что Игорем зовется и порчу на него наводит каждую ночь. Выпил.

Протер лицо ладонью. Посмотрел налево, направо.

Тяжелое дыхание постепенно выравнивалось. Вроде бы этот тяжкий морок, накатившее безумие, уходили. Дыхание успокаивалось. Хорошо, сейчас будет хорошо. Только сна это не даст. Вода святая от всего помогает, только уснуть не дает. Хотя должна, ведь князь так ему сказал. Привез, подарил. Сам с ним выпил, показал что не яд это, улыбнулся.

Только ему доверял Шуйский из всех этих думных чинов. Только Мстиславскому. Все остальные предали его. Обманули, оболгали. А Иван Федорович нет. Верен был.

Так!

Мысли Шуйского постепенно приходили в норму.

Раз сон не идет, нужно все взвесить, все обдумать. Что есть? Войско разбито. Но, но! Можно снять людей с запада. Под Можайском есть силы, там кто? Андрей Васильевич Голицын. Горн. Француз еще этот. Это сколько? Тысяч десять соберется? Нет, меньше. Но, тут еще в Москве кое-кто есть. Есть еще новгородцы, нижегородцы, Сибирь, Казань, Астрахань. Не успеет никто из них только быстро. Ждать надо, а времени нет.

Но, мы же здесь за стенами. Мы отсидимся. Людей в Москве много, они все встанут как один за Царя. Почему нет? Они же все выбрали его — Шуйского. Он им все даст, как иначе. Ведь он добрый Царь, богом помазанный.

Василий вздохнул, провел рукой по лицу, стирая холодный пот.

Нужно писать письма, отправлять гонцов. Что еще?

К Сигизмунду надо писать. Просить мира! Черт с ним! Черт бы побрал этот Смоленск, пускай забирает. Писать шведам, передать им что? Да все, что просят. Черт с ним, пусть тоже берут, только силы пускай дают. Нужен мир и войско. Благо татары. Татары не придут, это плохо. Но и хорошо. И так и так сразу. С ними хотя бы не договариваться. Казна-то пуста. Только землями откупаться. Только ими.

Дожили.

В голове Шуйского всплыли картины того, как его супруга со своими девками срезает с роскошных платьев жемчуг и иные драгоценности. Продавали они все это, на серебро и золото у купцов иноземных меняли. Чтобы шведам платить и войску.

Позор! Какой позор!

Хотя, а почему?

Шуйский приободрился, увидев в унизительном действе некую силу. Решил, что это же мощный поступок. Он и двор его, и близкие люди все для страны отдать готовы.

Страны ли? Но последнюю мысль он спрятал далеко и глубоко.

Так, что дальше. Утром! Утром надо послать людей и схватить старшего Голицына. Взять его в заложники. Он думный боярин, он Смуту здесь затевает. Мало ли кого он через ворота пропустит, черт старый. Они с патриархом-то уже сговорились небось. Эх… Мстиславский же предупреждал, говорил, что нельзя этим старикам верить. Остерегаться надо, людей послать, выведать что у кого на уме. Они уже иного царя готовы посадить на трон, уже Земский Собор понемногу, втайне собирают. Письма показывал князь.

Шуйский не поверил, но вот сейчас…

Сейчас, когда власть его держалась на волоске, на самых верных ему людях, надо действовать быстро и решительно. Да! Утром Голицына схватить. И тут же сразу Шереметева, Фёдора Ивановича. Он тоже Смуту здесь, в столице затеял. Сговорились втроем против него. Да против кого, не боярина! Против Царя — сволочи замыслили.

И Гермоген. Старик предал его. Отвернулся. Хотя сам же на царство божье благословение давал, венчал.

Шуйский перекрестился.

Святой человек, а в заговоре замешан. Это же надо, при живом царе, при нем, думать о том, чтобы Земский Собор собрать. Другого Царя выбирать. Мало им одного самозванца, которого били с трудом, в Калугу загнали. Другого избрать хотят.

Мотнул головой Василий, сокрушаясь.

Один союзник у него был, князь Иван Федорович Мстиславский. Людей обещал привести. Вместе все решить во славу земли Русской. Чтобы стояла она крепко вовеки и род Шуйских укрепился и правил бы ею. А остальные, предатели. Все сговорились, все против него, Царя — богом помазанного на царствование. Смуту плетут, воровством промышляют, козни строят. Всех их собрать и в подпол. Там из них всю правду выбьют.

А что потом?

Смоленск отдать, северные земли тоже. Замириться с соседями. Этого южного самозванца измотать у стен московских. Не возьмет же он их, не развалит. Нет у него силы такой, труб иерихонских. Не в силах он их взять! Пушек же нет…

— Нет! — Выкрикнул он громко.

Холодный пот вновь пробил Царя. Полился чуть ли не ручьями по спине. Ужас подступил, накатил волной. Шуйский рухнул на кровать, уткнулся в подушку, заревел, словно раненый медведь.

— Пушки!!! Падаль! Брат! Зачем ты их взял с собой! Зачем! Предательство! Измена!

Дергался, мучился и в какой-то миг замолчал. Его изможденный бессонницей, стрессом и ядом организм провалился в сон. Только не давал он никакого отдыха разуму Шуйского. Ведь проснувшись, он не будет помнить, что спал и совершенно не отдохнет за все проведенное в бреду время.