Апрель, 1991 года, аэродром Чкаловский, СССР.

Самая лучшая колыбельная — это гул в грузовой кабине Ил-76. Богатырь «Илюшин» среди транспортных самолётов смело занимает место «трёхзвёздочного» отеля при перелётах с места на место. И летит мягко, и всегда есть где расположиться.

Я продолжал видеть очередной прекрасный сон. Голубое небо, изумрудная лужайка… будто пейзаж рабочего стола на компьютере стал явью.

И тут я открыл глаза. Реальность вернулась резким, жёстким толчком. Вот оно знакомое ощущение касания шасси о бетонную полосу аэродрома. Рёв двигателей изменил тональность, переходя на реверс. Так очередной длительный перелёт с войны и подошёл к концу.

Я потёр лицо ладонями, пытаясь согнать липкий сон. В ушах стоял гул. Спать в «Ильюшине» то ещё удовольствие, особенно когда лежишь на жёстком ящике.

Через минуту мы уже рулили по стоянке одного из самых работающих аэродромов страны. Здесь, как мне кажется, никогда не останавливаются перелёты и личный состав группы руководства полётами не смыкает глаз.

— Сан Саныч, а что дальше? Говорят, в стране теперь что-то поменялось, — спросил у меня Денис.

Это мой лётчик-штурман, с которым мы облетали все Балканы, пока в очередной раз работали с Виталием Казанов. Хотя, мы больше работали на сербов, пытаясь хоть как-то помочь стране, оставшейся один на один с «военной машиной» НАТО.

— Вот сейчас и увидим. Кстати, какие у тебя теперь планы на жизнь? — спросил я, спрыгивая с ящика, который выполнял роль моей кровати.

Денис пожал плечами, но на вопрос сразу не ответил. Оно и понятно. В этой реальности всё пошло несколько иначе. На текущий момент все свои войска из Восточной Европы Советский Союз уже вывел. Почти полмиллиона человек вернулись домой, но здесь их никто и не ждал.

Денис, к сожалению, оказался именно в такой ситуации. Его 172-й отдельный вертолётный полк был выведен из Германии буквально в чистое поле. Технику отправили на базу хранения в Касимово, а личный состав… да кому было интересно, что будет с личным составом. Так что работа в Конго для него была очень важна.

— Я бы в Африку вернулся. Вроде как есть контора, которая нанимает людей для работы в различных странах.

— Понимаю. С деньгами сейчас у всех будет плохо, — ответил я.

— Думаешь? — удивился Денис.

Я молча кивнул, взял куртку с сумкой и пошёл к рампе. Гул турбин стих, сменившись тонким свистом вспомогательной силовой установки. Грузовой люк начал медленно опускаться, впуская внутрь полоску серого света.

— С возвращением, мужики! Чкаловский! — крикнул бортинженер, провожая нас.

Пожав ему руку, я начал спускаться на бетонную поверхность.

В нос ударил запах, который ни с чем не спутать. Эта смесь авиационного керосина, мокрого бетона и весенней, подтаявшей земли приятнее любого аромата женских духов. Ну кроме, разве что, запаха духов моей Тоси.

Вокруг кипела жизнь огромного военного аэродрома. Тягачи тащили куда-то зачехлённые вертолёты, вдалеке прогревал двигатели «Антей», сотрясая воздух басовитым рокотом.

Я остановился на мгновение, щурясь от бледного солнца, пробивающегося сквозь низкие облака.

Величественные фюзеляжи самолётов стояли ровными рядами, как на параде. Ту-154, Ил-62, красавцы Ил-76, и на каждом, устремлённом в небо киле, ярким пятном горел красный флаг Советского Союза.

Они стояли здесь, могучие и спокойные, символы силы, которая всем вокруг кажется вечной. Ветер трепал волосы, а я смотрел на развевающиеся флаги на флагштоках. Внутри было странное чувство.

Апрель 1991 года, ГКЧП… неужели Великой стране осталось жить считаные месяцы?

— Сан Саныч, не отставай! — окликнул меня Денис, показывая на автобус группы контроля.

— Не торопись, Деня. Нас сейчас встретят.

— Кто?

— Много будешь знать, скоро… хотя ты и так уже не молодой, — махнул я рукой и устремил свой взгляд на мчащийся по стоянке микроавтобус РАФ.

Я перехватил сумку поудобнее и продолжил ждать машину. Микроавтобус подъехал к нам и остановился. Из автомобиля вышел статный офицер в звании полковника. Он поправил китель, накинул кожаную куртку и пригладил волосы.

Этому человеку я доверял прикрывать меня в Сирии почти десять лет назад. Тот самый Шамиль Керимов, лётчик-испытатель из Владимирска. С трудом, но он вернулся на лётную работу и сейчас является заместителем начальника одного из испытательных управлений Испытательного Центра ВВС. Базируется данное управление как раз на этом аэродроме.

— Сан Саныч, ну я немного опоздал, — развёл руки Шамиль, идя ко мне и готовясь обнять.

— Здравствуй, дружище! — обнялся я с Керимовым и познакомил его с Денисом.

— Рад знакомству! Ты как в Сербии оказался? Опять… наши общие знакомые? — улыбнулся Шамиль, намекая на Казанова и Римакова.

— Вроде того. Не забыл привезти?

Шамиль кивнул и достал из внутреннего кармана куртки заклеенный большой конверт. На нём был написан мой адрес, куда нужно было отослать вещи. Если бы я не вернулся.

— Спасибо, друг, — поблагодарил я и оторвал одну сторону.

Внутри были военные документы, кошелёк, ключи от квартиры и самое главное — обручальное кольцо.

— Так-так! Саныч, а ты ж говорил, что не женат? — возмутился Денис.

— Конспирация, Деня. Личная жизнь, на то она и личная. Тем более что мы же были в сверхсекретной командировке…

— О которой никто не знает, верно? — улыбнулся Шамиль.

— Вообще никто не знает, — посмеялся я, надел кольцо и поцеловал его сразу.

Через несколько минут мы уже ехали в сторону Москвы на Казанский вокзал. Мне и Денису было по пути. Он собирался к себе в родную Сызрань, чтобы побыть с женой, ребёнком и родителями. Заодно и обдумать дальнейшие планы.

— Всё как будто застыло, Сань. ГКЧП сначала начало наводить порядки, а потом как-то слилось.

— В каком смысле? — спросил я у Шамиля.

Навстречу нам как раз ехала небольшая колонна бронетехники с солдатами. Похоже, что основные государственные объекты более не нуждаются в столь усиленной охране.

— Поруководили страной, повыступали, объявили об операции в Сербии, и всё. О, вот и они! — воскликнул Шамиль и прибавил звук радио.

На Всесоюзном радио шла трансляция выступления представителей ГКЧП.

— Комитет — не хунта. Да, имели место быть определённые ошибки. И тем не менее никто не стрелял по безоружным. В руках Комитета находилось огромное количество вооружений, но мы всё-таки не пустили их в дело, массовых кровопролитий не произошло. На данный момент Комитет и руководители партии выступают за нормализацию обстановки конституционным путём. Принято решение о созыве внеочередной сессии Верховного Совета СССР, а затем и Съезда народных депутатов, — выступил один из руководителей ГКЧП.

Когда ему задали вопрос о выборах, он ответил не сразу.

— Выборы состоятся. На данную минуту известно о нескольких участниках…

Как по мне, то ничего не понятно. Похоже, что страна вошла в эпоху сильнейшего политического кризиса. Как в такой ситуации получилось ещё и ввести войска в Сербию, сложно понять. Ощущение, что армия на данную минуту действует автономно и без оглядки на политические преобразования.

— Короче, езжайте мужики к себе. В такой ситуации надо только ждать, — произнёс Шамиль.

Для себя я решил, что надо просто делать свою работу. На своём месте.

Вечером наш поезд на Куйбышев под названием «Жигули» отправился от одной из платформ вокзала. Билеты нам достались на верхнюю и нижнюю полки, а в самом купе с нами ехали ещё двое мужиков.

Из соседнего купе раздавались громкие разговоры, а в самом вагоне стояла смесь запахов варёных яиц, курицы и колбасы.

— Мама, я наверх. Мне там больше нравится, — рвалась в соседнем купе девочка на верхнюю полку.

— Свалишься и расшибёшься. Спишь внизу, — строго осаживала её мама, но девочка была непреклонна.

Я не держался за свою нижнюю полку, поэтому предложил женщине своё место. Она вежливо отказалась, поскольку её дочь вряд ли уснёт внизу.

Стук колёс успокаивал. Это была, пожалуй, единственная понятная и надёжная вещь в мире, который, казалось, окончательно сошёл с ума. Новости, которые мы узнавали с каждой минутой, становились всё более странными и неоднозначными.

— Пожалуйста, мальчики, — принесла нам чай проводница.

— Спасибо, — поблагодарил я и вновь повернулся к окну.

Хотелось бы просто посидеть в тишине, но в нашему купе было не до спокойствия. Деня старался держаться, но его уже тоже клонило в сон. Не досидев и до Рязани, Денис полез на верхнюю полку. Я свою обменял одному из мужиков и тоже был готов отправиться на боковую.

— Нет, ты мне скажи! Ну вот выберут они Дельцова. И что? Опять «дорогой Леонид Ильич», только в профиль? Партократ он, кость от кости! Нам жёсткая рука нужна, а не партийный кисель! — горячился один из наших попутчиков.

Это был мужичок с красным, обветренным лицом, в помятом пиджаке прямо поверх тельняшки.

— ГКЧП обосрались, простите за мой французский, их теперь метлой поганой гонят из кабинетов. Кто страну держать будет? Пускай уж Русов, — лениво отбивался его оппонент.

— Союз трещит, понимаешь? По швам трещит! — мужичок в тельняшке ударил кулаком по столу.

В этот момент ложечка в моём стакане жалобно звякнула. Мужики глянули на меня, но я махнул им, что ничего страшного. Тут они спор и продолжили.

Я отвернулся к окну, размышляя о будущем. Как бы ни хотелось представлять объятия жены и большой объём работы на службе, в мыслях всё равно была политика. Выборы президента СССР должен был однозначно выиграть Русов. Он человек, смотрящий на Запад и потакающий ему. Но тут ГКЧП, Сербия и… провал Комитета. К выборам все готовятся, а главным оппонентом Русова будет Виктор Геннадьевич Дельцов.

Как всё запутано, что аж спать хочется.

— А вы, товарищ, за кого будете? — спросил у меня мужик в тельняшке.

Я допил чай и отставил кружку в сторону.

— Я за тишину, мужики. Давайте на полтона ниже, хорошо? — тихо ответил я.

Мужики извинились и перешли к более спокойному обсуждению и продолжили бубнить вполголоса.

Под ритмичное качание вагона реальность поплыла. Мне привиделось, что я открываю дверь своей квартиры. Пахнет жареной картошкой и немного духами. Тося оборачивается, в руках у неё полотенце, а в глазах пляшут смешинки. «Вернулся…» — шепчет она одними губами. Я делаю шаг, хочу обнять её, почувствовать живое тепло…

Я открыл глаза. На улице уже было светло, а Денис одевался, чтобы выйти из поезда.

— Бывай, Сан Саныч, — попрощался он со мной.

Я быстро слез с койки и пошёл провожать товарища.

— Если будет желание, ты знаешь, где меня найти. Место в моём полку будет обязательно.

— Спасибо, друже, — добавил Денис по-сербски, и мы с ним попрощались у самого тамбура.

Вскоре должна быть и моя остановка.

В расчётное время поезд прибыл в Дежинск. Это моё текущее место службы. Вот уже как три года я здесь на должности заместителя командира 158-го учебного вертолётного полка.

Когда я вышел на платформу, то почувствовал некое облегчение. Всё в Дежинске за эти годы стало для меня родным. Воздух здесь был другой. В Чкаловском пахло большим небом и керосином, а здесь — талым снегом, мокрой пылью и печным дымом из частного сектора, который подступал к самым пятиэтажкам.

Закинув сумку на плечо, я двинулся в сторону военного городка.

Под ногами хлюпала вечная весенняя каша. Снег уже сошёл с тротуаров, но ещё лежал грязными кучами в тени заборов и гаражей.

Дежинск жил своей тихой, провинциальной жизнью. Я шёл мимо типовых пятиэтажных «хрущёвок», выстроившихся как солдаты в строю. Выделялись серые панели, чьи швы были похожи на шрамы.

Балконы — отдельная «песня». На каждом втором громоздились лыжи, санки, какие-то ящики и, конечно, бельё. Простыни и пододеяльники, вывешенные на всеобщее обозрение, хлопали на ветру, как белые флаги капитуляции.

У магазина «Хлеб», выложенного грязно-жёлтой плиткой, змеилась очередь. Человек двадцать, не меньше. Стояли хмуро, переминаясь с ноги на ногу. Кто-то из мужиков курил, прикрывая огонёк ладонью. Две женщины громко обсуждали, что «масло опять по талонам не отоварили».

Я свернул во дворы. Детская площадка была царством железа и сварки. Горка-ракета, устремлённая в космос. Рядом качели, скрипящие на весь двор так, что зубы сводило. В песочнице, несмотря на сырость, копошилась малышня в болоньевых куртках.

Между домами, прямо на натянутых верёвках, сушились ковры. Мужики в гаражах, распахнув ворота, колдовали над своими «Москвичами» и «Копейками». Звон гаечных ключей, крепкое словцо и запах бензина мешались с запахом жареной картошки, который плыл из открытых форточек первых этажей.

Мой же дом был как и все. Слегка обшарпанный, с лужами у подъезда, которые нужно преодолевать в прыжке.

На стене дома ещё висел старый, выцветший лозунг: «Народ и партия едины!», а недалеко от соседнего дома памятник. Это настоящий Ми-2 с нанесённой на фюзеляже цифрой 158 и нарисованным чёрным дроздом — символом нашего полка.

На скамейке у третьего подъезда сидел «комитет общественного контроля» — три бабушки в пуховых платках.

— Здравия желаю! — кивнул я женщинам.

— И тебе не хворать, Саша. Из командировки, что ль? — отозвалась она, цепким взглядом сканируя мою сумку.

— С неё самой.

— А Тося-то твоя с утра в магазин бегала, суетилась, а потом на работу убежала. Полёты сегодня с двенадцати до двадцати.

— Доклад принял, — приложил я правую руку к виску и пошёл в направлении входа в подъезд.

Я улыбнулся. Эти дворы были как большая коммунальная квартира под открытым небом. Здесь знали, кто и когда пришёл, кто с кем поругался и что у кого на ужин. А уж распорядок полка на неделю и подавно.

Я взялся за холодную ручку двери подъезда и открыл дверь. Подниматься особо мне не нужно. Наша двухкомнатная квартира на первом этаже.

Я достал ключ, вставил в замок и мягко его повернул. Он провернулся в замке с мягким и знакомым щелчком. Я толкнул обитую дерматином дверь и перешагнул порог.

Квартира встретила меня тем особенным запахом, который бывает только дома: смесь полироли для мебели, сухих трав, которые Тося хранила в полотняных мешочках, и еле уловимого аромата её духов.

Я разулся, аккуратно поставив ботинки у входа, и прошёл в зал.

Здесь царил идеальный порядок, какой бывает, когда хозяйка ждёт мужа из длительной командировки. Вдоль длинной стены стояла наша гордость — югославская стенка из тёмного полированного дерева. За стеклянными дверцами, как в музее, поблёскивал хрусталь, который доставали только по праздникам, и стопки книг с золотым тиснением на корешках.

На центральной полке, в окружении фарфоровых слоников, стояли фотографии. Чёрно-белые, с фигурными краями. Вот мы с Тосей в Абхазии — молодые и смешные. А вот я, второй раз за свои две жизни лейтенант, стою, опираясь на стойку шасси Ми-8 в Баграме. Шлем на сгибе локтя, улыбка до ушей. Ну и ещё несколько фотографий, которые напоминают о хороших днях.

Я скользнул взглядом по стене напротив. Здесь висел главный элемент в советской квартире — ковёр. Кто-то говорил, что он улучшает звукоизоляцию. Кто-то, что это признак хорошей жизни. Для меня же это просто желание моей Тоси, которая сказала: — это красиво, Саша, давай купим.

Ковёр был красным, с затейливым восточным узором. Занимал он почти всю стену, добавляя комнате того самого, советского уюта. На его фоне диван-кровать казался особенно мягким.

— Ну, здравствуй, ремонт, — хмыкнул я, когда вошёл на кухню и провёл рукой по прохладному косяку.

Кухню я закончил буквально за неделю до убытия в командировку. Это была моя личная победа над дефицитом. Светло-бежевые обои в мелкий цветочек были поклеены стык в стык, нигде не отходили. Но главным трофеем была плитка над газовой плитой и раковиной — настоящий чешский кафель, который я правдами и неправдами «достал» за две канистры спирта. Новый линолеум на полу ещё пах складом.

На столе, накрытом клеёнкой в клетку, стояла вазочка с сушками и печеньями «Рыбками». Но самое вкусное было на плите. Ароматный борщ, от которого сводило скулы. Как бы мне ни хотелось налить себе тарелочку, но я сильно хотел повидать супругу. Только надо переодеться.

По пути в спальню, где был шкаф, я включил для атмосферы телевизор. На Первой программе вновь шли новости, в которых продолжали обсуждать ГКЧП.

— Президиум Верховного Совета СССР дал согласие на привлечение к уголовной ответственности за участие в антигосударственном заговоре народных депутатов СССР… — довела информацию диктор.

Естественно, что сейчас будут искать виноватых. До сих пор не могу понять, как столь серьёзная группа руководителей не смогла удержать власть?

Отвлёкшись от мыслей о ГКЧП, я подошёл к массивному трёхстворчатому шкафу. Открыв дверцу, почувствовал, как наружу вырвался запах лавандового мыла, которое лежало на полках от моли.

На полках полный порядок. Рубашки стопкой, уголок к уголку. Свитера и джинсы сложены рядом.

Я отодвинул вешалки с гражданскими пиджаками и замер. В глубине шкафа висел мой парадный китель подполковника.

Слева «горели» золотом и рубиновой эмалью два ордена Ленина. Высшая награда страны. Рядом с ними два ордена Красного Знамени. Медали «За отвагу», «За боевые заслуги» и несколько юбилейных наград создавали в целом плотную чешую.

Справа расположились четыре ордена Красной Звезды.

Я знал каждую царапину на этих орденах. И знал каждый тип машины, на котором их заработал.

Переодевшись в чистую одежду и взяв документы, я подошёл к телевизору, чтобы его выключить. Однако был вынужден остановиться.

Диктор рассказывала о событиях в одной из республик Советского Союза. И новость, прямо скажем, тревожная.

Следом показали выступление одного из политиков этой самой республики. Причём на фоне совсем не советского флага.

— Наши основные цели всем известны. Это консолидация нации, восстановление независимости, восстановление Конституции 1921 года и вывод оккупационных войск. Поэтому сегодня, 9 апреля 1991 года, Верховный совет республики под моим председательством принял Акт о восстановлении государственной независимости Грузии!

Похоже, что-то начинается…

Щелчок кнопки выключения телевизора прозвучал как выстрел в тишине квартиры. Экран погас, сжавшись в маленькую белую точку, но слова выступающего грузинского политика продолжали эхом отдаваться в голове.

— Странно… — произнёс я, развернувшись в сторону коридора.

Хотя, что тут может быть странного. Пока с исторической точки зрения для Грузинской ССР всё осталось как и было. Сейчас объявление независимости. Затем выборы президента. А уже потом… и вот этого «потом» бы не хотелось.

Подумав, я решил что пока рано лишать себя потока новостей, и вновь включил телевизор.

— Сегодня эти племена имеют определённые признаки нации. Но только на своей исторической родине, на Северном Кавказе, — вещал с экрана грузинский политик, стоя на ступенях республиканского Дома Правительства.

Я вышел в прихожую и присел на тумбочку, где хранилась обувь. Достав оттуда полётные ботинки, я взял обувной крем и принялся начищать их.

— Если это племя, или эти племена, осознают это, мы поможем им, но только с условием, что они восстановят историческую справедливость, уступят нам нашу землю и обустроятся на том месте, откуда пришли, — громогласно заявлял грузинский политик.

Я прочитал его имя. Это был Звиад Гамсахурдия.

Пока продолжались новости, я выстраивал мысли в голове в интересные цепочки. Однако воспоминания о том как было в моём прошлом, никак не стыковались с нынешним положением вещей. Начищая нос правого ботинка, я продолжал собирать мысли в кучу.

Война в Афганистане закончилась, аварии на Чернобыльской АЭС не произошло, но внутри страны политический кризис продолжал назревать и без этих успехов. Горбачёв ушёл ещё перед Новым годом, а его место занял Русов. Пока только временно и до следующих выборов.

Казанов говорил, что этот Григорий Михайлович «агент влияния Запада». С этим Русовым установили контакт ещё во время его стажировки в Колумбийском университете в конце 50-х. Скорее всего и продвижение по карьерной лестнице на высшие посты было частью плана американцев.

Теория интересная, но сложно доказуема. При этом все действия «бригады Русова» по управлению государством очень похожи на медленные шаги по уничтожению страны.

Тут-то и непонятно, почему и в этот раз провалилось ГКЧП? Ведь всё было устроено лучшим образом. Особенно круто получилось организовать переброску советских войск в Сербию, чтобы не дать НАТО окончательно разрушить страну.

Война на Балканах и бомбардировки Белграда в этой реальности начались раньше. И к счастью, закончились тоже раньше. Но раз провалилось ГКЧП, что теперь будет с войсками в Сербии?

— К другим темам. Вопрос о проведении миротворческой операции в Сербии сегодня стоял на повестке дня заседания президиума Верховного Совета СССР. Исполняющий обязанности президента Советского Союза товарищ Русов высказался за продолжение операции. Также он удостоил похвалы руководство Вооружённых сил, которое в кратчайшие сроки и в условиях кризиса с ГКЧП, смогло провести переброску войск. Однако, потребовал от нового военного руководства не вступать в боевые действия против войск НАТО…

Удивительно, что теперь Григорий Михайлович за ввод войск и хвалит новых генералов. Правда, старых решили отстранить.

— После заседания было объявлено, что новым министром обороны назначен…

Вот и пошли новые назначения после провала ГКЧП. Пока диктор зачитывала список изменений на руководящих постах в КГБ и Министерстве Обороны, я закончил с ботинками.

Сложив все мысли в кучу, я выдохнул. В прошлой жизни «парад суверенитетов» республик стал началом конца. Лавиной, которую уже было не остановить. И вот, снова. Победа в Афгане, успехи на Ближнем Востоке и Африке, Сербия, деятельность ГКЧП… выходит, что мы просто выиграли время. Но в целом стратегически ситуация в стране оставалась шаткой.

— Спокойно, Саныч, — сказал я сам себе вслух. — Делай что должен, и будь что будет.

Я быстро поправил лётный комбинезон, надел ботинки, взял с вешалки фуражку, «шевретку», и покинул квартиру. Я вышел на улицу и направился в сторону КПП. Путь до аэродрома можно было пройти с закрытыми глазами.

КПП встретил меня распахнутыми воротами, через которые как раз выезжал «Урал» с дежурным по полку на проверку караула.

Дежурным по КПП оказался молодой сержант из батальона аэродромно-технического обеспечения. Увидев меня издалека, он вылетел из стеклянной будки как ошпаренный.

— Смирно! — громко крикнул он, вытягиваясь в струнку и поедая меня глазами. — Товарищ подполковник…

— Вольно, Вань. Как обстановка? — прервал я сержанта и пожал ему руку.

Пару раз мне приходилось с ним непосредственно иметь дело. Однажды всю ночь он руководил очисткой полосы машинами КПМками, чтобы на аэродром мог сесть Ан-12 с важным имуществом.

— Без происшествий. Эм… с прибытием, Александр Александрович! — улыбнулся сержант, выпрямляясь передо мной.

— Спасибо. Как семья? — спросил я у парня, вспоминая, что он до моего отъезда в Конго женился.

— Всё хорошо. Ждём ребёнка, товарищ подполковник.

— Молодцы. Давай, тащи службу, — похлопал я сержанта по плечу.

Пройдя через вертушку, я встретился лицом к лицу с двумя курсантами, выскочившими из дежурки.

— Помощник дежурного… — хором начали они представляться мне, но я также остановил их.

— Спите? — спросил я, но потом увидел на столе в дежурке тетради и раскрытую Инструкцию экипажу.

— Учимся, товарищ подполковник.

— Это правильно. Но и про службу не забывайте, — подмигнул я и пошёл дальше.

Территория 158-го полка жила своей жизнью. Здесь, за бетонным забором с колючкой, время словно замерло. Вдоль аллеи, ведущей к штабу, стояли тополя. Бордюры сияли белизной, несмотря на грязь и слякоть 1991 года.

Пройдя сотню метров, я оказался на плацу перед штабом полка. В это время взвод курсантов шёл в сторону штаба одной из эскадрилий.

На каждом шапка-ушанка, шинель серого цвета, а брюки заправлены в сапоги. Увидевший меня заместитель командира взвода в звании сержанта, скомандовал, прикладывая руку к виску:

— Смирно! Равнение на-лево!

Все одновременно повернулись в мою сторону, подбородки взлетели вверх. Чёткий печатающий шаг сотрясал бетонные плиты. Я приложил руку к козырьку, приветствуя строй.

— Вольно! — громко произнёс я и пошёл к входу в штаб.

Навстречу попался замполит полка, майор Коваленко, с неизменной папкой под мышкой.

— Александр Александрович! Вы вернулись! — расплылся он в улыбке, крепко пожимая мне руку.

— А разве могло быть иначе. Или ты меня не ждал, Рома? — спросил я.

— Что вы! Мы уж заждались. Слышали про обстановку в стране. Весь полк гудит!

— Рома, ты лучше все пересуды и разговоры пресекай. Мы служим не фамилии, имени и должности. Мы стране служим, понял?

— Конечно! Как может быть по-другому, — он посерьёзнел.

— А теперь давай рассказывай.

Коваленко, как и любой хороший замполит, был человеком принципа. Он считал что знать нужно всё, поскольку знать половину не имеет смысла.

— Запчасти со скрипом везут, но мы всё равно летаем. У курсантов наземная подготовка идёт. Планируется культурно-массовая программа на выходных. Секретарь комитета ВЛКСМ полка предложил провести дискотеку в гарнизонном клубе. Репертуар затребовал у него, так что жду, когда мне его предоставят.

— Ну ладно тебе. Ты предлагаешь курсантам ещё и запретить слушать определённые песни? — спросил я.

Тут глаза у Коваленко на лоб полезли.

— Сан Саныч, вы бы если услышали, что они слушают на дискотеках, сразу бы меня поняли. Одна западная музыка. Иногда что-то русское играет.

— Петрович, ну не перегибай. Пускай танцуют подо что «танцуется».

Коваленко кивнул, и я попрощался с ним.

— Вы к жене? А она у себя на месте. Сегодня заходил к ней на медосмотр…

— Спасибо, Роман Петрович, — перебил я Коваленко и заспешил в санчасть.

— Саныч, минуту вашего ценнейшего и драгоценнейшего времени, — остановил меня Рома.

— Минута, время пошло, — подмигнул я замполиту.

— Александр Александрович, для одного из занятий с личным составом составляю вашу биографию. И есть маленький пробел.

Удивительно! Теперь про меня ещё и лекции будут читать. Знала бы моя первая учительница об этом!

— Какой именно пробел?

— Ваш второй орден Ленина. Хотелось бы узнать подробности, за что вы его получили.

— В личном деле есть запись? — спросил я, понимая, что правду всё равно замполиту не скажу.

— Написано, что за заслуги в освоении новой техники…

— Вот за это и получил. Петрович, бежать надо, — ответил я и ушёл в направлении санчасти.

В личном деле ни слова не было про Сьерра-Леоне, а также никто не писал, что в 1986 году меня хотели представить к званию Героя Советского Союза. А ведь именно после Африки мне и дали второй орден Ленина. И, как это ни парадоксально, именно из-за моей пропажи для работы в Сьерра-Леоне и забылся момент с подачей меня на Героя.

Я свернул к одноэтажному белому зданию, укрытому в тени елей. Здесь пахло не керосином, а очень даже пахло хлоркой и лекарствами. На крыльце курили двое солдат с перебинтованными руками. При виде меня они поспешно спрятали сигареты за спины и вытянулись.

— Да кури уже, — махнул я рукой и вошёл внутрь.

В коридоре было тихо. Из кабинета терапевта доносился гул кварцевой лампы, а ещё дальше были слышны разговоры медсестёр в лазарете.

Пройдя влево по коридору, я остановился у открытой двери одного из кабинетов. Заглянув внутрь, я улыбнулся, увидев самого дорогого мне человека.

Тося сидела за столом, заполняя журналы. На ней был белый халат, наброшенный поверх повседневной формы прапорщика с эмблемами медицинской службы. Она что-то сосредоточенно писала, положив ногу на ногу и раскачивая ступнёй с надетой туфлей. Светлая прядка волос выбилась из-под медицинского колпака и упала на лицо.

В кабинете пахло лекарствами и спиртом, но сейчас этот запах смешался с ароматом её духов, создавая дурманящий коктейль. Всё как в самые лучшие моменты нашей жизни.

Я задержал дыхание и тихо прикрыл за собой дверь. Щелчок замка заставил её вздрогнуть.

— Что случилось… — начала она строгим голосом, подяла голову, и осеклась.

Ручка выпала из её пальцев и покатилась по столу. Глаза распахнулись, излучая безумную радость.

— Саша…

Она вскочила, опрокинув стул, и бросилась ко мне, забыв про субординацию, про то, что мы в части, про открытые двери. Хотя… Я успел защёлкнуть дверь.

Я поймал её в охапку, прижал к груди, не в силах оторваться от её губ.

— Ты вернулся! — шептала она, и я чувствовал, как тепло начинает растекаться у меня по груди.

— Да, и я очень… сильно… тебя… хо… то есть, люблю, — сказал я, скидывая с себя куртку и сбрасывая фуражку.

— Саша, я ведь на работе, — сказала Тося.

Она подняла на меня глаза, в которых блеснул огонёк страсти, провела ладонью по моей щеке, словно проверяя, настоящий ли я.

— Ты похудел. Голодный, наверное?

— Конечно. И я сейчас кое-кого съем, — ответил я, медленно сняв халат с Тони и продолжая целовать её шею.

— Я спросить… Мы… с тобой… ох и по краю сейчас ходим. Зайдёт ведь кто-то, — продолжала шептать мне на ухо Тося, стягивая с меня куртку комбинезона, а затем и футболку.

— Первый раз как будто, товарищ прапорщик, — улыбнулся я.

Мои руки скользнули под её белый халат, нащупывая горячее тело под тонкой тканью форменной рубашки. Пальцы дрожали, путаясь в пуговицах.

— Саш… здесь… — в её голосе была слабая попытка разума остановиться, но тело говорило об обратном.

— Мне плевать, — прорычал я, подхватывая её под бёдра.

Она была лёгкой, как пушинка. Я поднял её, и она инстинктивно обвила ногами мой пояс, вцепившись руками в плечи так, что, наверное, остались царапины от ногтей.

Я шагнул к столу. Журналы, стопки карт, фонендоскоп — всё это одним движением руки полетело на пол, рассыпаясь веером по линолеуму.

Я посадил её на край стола, вклиниваясь между её коленей. Её руки лихорадочно расстёгивали мой ремень и освобождали меня от штанов.

— Быстрее… — её шёпот сорвался на стон, когда мои ладони, коснулись её кожи, скользя по упругой груди и опускаясь по бёдрам.

Мир сузился до размеров этого кабинета. Её запрокинутая голова, разметавшиеся светлые волосы на тёмной поверхности стола, приоткрытые губы, хватающие воздух…

Каждое движение было сначала плавным, нежным, а затем всё быстрее и быстрее ускорялось. Стол жалобно скрипел под нами, но этот звук тонул в нашем дыхании и сдавленных стонах. Я смотрел в её глаза, затуманенные удовольствием, и видел в них своё отражение.

— Ох! — вскрикнула Тося, тут же закусила палец от удовольствия и откинулась назад.

В этот же момент, казалось, устали все — я, нависший над Тоней, она, и, конечно же, Николай Иванович Пирогов. Его портрет «устал» больше всех и упал со стены.

— Слушай, сколько раз к тебе приходил на работу, он всегда падает, — сказал я, восстановив дыхание.

— Он… не может смотреть… чем мы здесь с тобой… вух… занимаемся, — улыбнулась Тося, и я помог ей подняться.

Мы начали одеваться, но быстро этого не получилось сделать.

— Саш, я ж хотела… хотела… спросить хотела, — успокаивала дыхание Тося, поправляя лифчик и застёгивая рубашку.

— Да, слушаю, — ответил я, заправляя футболку.

— Да чёт… как-то забыла, — улыбнулась Тоня и нежно меня поцеловала.

В дверь деликатно постучали. Тося встрепенулась, поправляя халат и волосы, мгновенно превращаясь из любящей жены в строгого медика.

— Ускорьтесь, товарищ подполковник, — шепнула она и подошла к двери, постукивая каблуками по кафелю.

Тося открыла дверь, и в кабинет «заглянула» голова начальника медслужбы, капитана Одуванова.

— Антонина Степановна, там… товарищ подполковник! Здравия желаю!

— Приветствую, доктор.

— Мы тут… это… А я вот Антонине Степановне предложить хочу сегодня пораньше со службы уйти, — улыбнулся Одуванов.

— Благодарю. Я только к командиру схожу. Неправильно, если замкомполка в гарнизоне, а командир не в курсе.

Одуванов кивнул и выскочил обратно в коридор. Тося же подошла ко мне ближе, чтобы поправить меня.

— Иди. А я пока соберусь, — сказала она и поправила мне воротник куртки, окинув любящим взглядом.

Поцеловав её, вышел в коридор, а потом и на свежий воздух. Я сразу направился в командно-диспетчерский пункт, по привычке пружиня шагом по стыкам плит. Дорога шла вдоль основной стоянки авиатехники, и сердце невольно забилось ровнее, в такт далёкому гулу двигателей.

Я смотрел на этот строй машин и чувствовал гордость. Ведь по сути мне и командиру — полковнику Игнатьеву, пришлось собирать 158-й учебный вертолётный полк. Четыре года назад, здесь, было практически голое поле и старый аэродром подскока. Бетон зарос, а здания были в упадке. Когда встал вопрос о формировании Уфимского высшего военного авиационного училища лётчиков, именно мне предложили формировать новый полк.

Не сразу, но я согласился. Всё же, будущее страны не только в технике, экономике и ресурсах. Главная и самая важная инвестиция — дети и подростки. Кому, как не нам, прошедшим Афганистан и Сирию, предстоит передавать свой опыт подрастающему поколению лётчиков.

И вот теперь 158-й полк — кузница кадров с самым большим налётом в Уфимском училище.

Мой взгляд скользил по силуэтам вертолётов, которые стояли на стоянке и ждали очереди на заправку. Вот выстроились в ряд трудяги Ми-8МТ — основные «парты» для курсантов и главные «рабочие» любой войны. Чуть дальше, хищно опустив носы, замерли «крокодилы» — Ми-24. Причём нам с командиром и начальником училища удалось выбить не только Ми-24Д, а вполне свежие «П» и даже пару пушечных «ВП». А ещё нам выделили и четыре Ми-28УБ. Не самые свежие, но зато с хорошей авионикой. Пока что мы их только вводим для ознакомления для 4 курса.

По нашему мнению, курсанты должны учиться на том, на чём им придётся воевать. А воевать им придётся, я это знал точно.

Но я хотел бы увидеть ещё кое-что.

В самом конце стоянки, возвышаясь над остальными машинами, как слоны среди пони, стояли четыре исполина. Ми-6. Тяжеловесы. «Сараи», как их ласково называли курсанты.

Их наличие в учебном полку училища было нонсенсом, нарушением всех инструкций и программ подготовки. Обычно на тяжёлые машины переучивали уже в войсках, и то далеко не сразу.

Но мы упёрлись. Я знал, что транспортные вертолёты всегда будут на вес золота. И лётчики, умеющие управлять тяжёлыми машинами, понадобятся позарез.

И вот они стоят. Четыре гиганта с огромными пятилопастными винтами.

Насладившись видом техники, я подошёл к зданию КДП. Поднявшись в зал управления полётами, я молча встал у лестницы и осмотрелся по сторонам.

— 145-й, на втором…

— 146-й, третьи ворота, ветер — штиль.

Руководитель полётами не смолкал ни на минуту. Когда в воздухе двадцать вертолётов, слова не успеешь вставить.

На рабочих местах у каждого пепельница, поскольку времени выйти на перекур не всегда бывает. Экран на выносных индикаторах системы посадки ВИСП-74 постоянно забит метками от воздушных судов. А в рабочих записях у руководителя полётами всё исчёркано и исписано. Как он там разбирается в своих условных обозначениях, непонятно.

Поздоровавшись с группой руководства полётами, я направился к командиру.

Полковник Игнатьев Пётр Алексеевич стоял у панорамного окна с биноклем в руках. Это был невысокого роста крепкий мужик с едва кудрявыми волосами. Всю жизнь он прослужил в учебных полках, а до 158-го командовал полком в Саратовском училище.

Услышав шаги, он обернулся. Его уставшее лицо озарилось улыбкой.

— Ну наконец-то! Явился, бродяга! — поздоровался он со мной и слегка приобнял за плечо.

— Здравия желаю, командир. Прибыл, без замечаний.

— Это хорошо. Как командировка?

Я мочла кивнул, но Игнатьев не стал сразу меня расспрашивать.

— Тут не поговоришь. Пошли вниз, в класс предполётных. Там сейчас пусто.

Мы спустились на два пролёта вниз по гулкой металлической лестнице. Класс предполётных указаний встретил нас тишиной, а также запахом мела и старых плакатов. Вдоль стен висели схемы аэродрома, зоны пилотирования и профили полётов. Игнатьев плюхнулся на стул и потёр лоб.

— Садись, Саш. В ногах правды нет. Ну, рассказывай. Как там… ну где ты там был?

Я присел рядом, развернувшись к Петру Алексеевичу вполоборота.

— Жарко. И там, и там. В Африке — от солнца и влажности, а на Балканах оттого что пороховая бочка начинает тлеть. Политики воду мутят, а разгребать, как всегда нам.

Я полез в нагрудный карман кителя.

— Я тут, командир, привёз тебе кое-чего. В коллекцию.

Я выложил на стол два ярких, вышитых шеврона. Игнатьев подался вперёд, глаза его загорелись мальчишеским азартом.

— Ну-ка, ну-ка… — он бережно взял первый. — Ого! ВВС Конго?

— Конго, Алексеевич. Редкая вещь.

— Красота… — протянул полковник, разглядывая хищную кошку, вышитую чёрной нитью на жёлтом фоне. — А это?

— А это Сербия. 63-я парашютная бригада «Небесные выдры».

Игнатьев расплылся в довольной улыбке, аккуратно укладывая шевроны во внутренний карман кителя, поближе к сердцу. Для него, старого служаки, эта коллекция была отдушиной.

— Спасибо, Саня. Удружил. Правда, спасибо. А то у меня из новинок только польский шеврон, да и тот на рынке выменял.

Он помолчал, барабаня пальцами по столу. Улыбка медленно сползла с его лица, уступив место той самой усталости, которую я заметил ещё на вышке.

— Понимаю, Саш, что тебе нужно отдохнуть. Я не против твоего восстановления, отпуска, профилактория и всего прочего. Но ты должен знать, проблемы у нас скоро будут не меньше, чем во всей стране.

Я внимательно посмотрел командиру в глаза. Подобный тон Петра Алексеевича мне был знаком — так говорят, когда ситуация дрянь, но выход искать надо, причём срочно.

Командир вздохнул, встал и открыл окно, впустив в душный класс прохладный воздух. Игнатьев сел на подоконник и достал пачку «Родопи».

— Мы 23 апреля должны начать полёты. И это будут уже не те курсантские полёты, к которым мы привыкли, — произнёс командир полка и выбил из мягкой пачки сигарету.

Пётр Алексеевич прикуривать не стал, а просто крутил её пальцами, выглядывая на улицу.

— Насколько всё серьёзно? — спокойно спросил я, без лишних эмоций.

— Серьёзней некуда, Саш. Вчера звонил начальник училища. Был не в духе. Сверху спустили директиву об «оптимизации». Хотят срезать у нас одну из эскадрилий. Вот нужно подумать, какой необходимо пожертвовать.

Слово-то какое «оптимизация»! Ещё бы про демократию написали и мир во всём мире.

Я лишь нахмурился. В полку было 4 эскадрильи. Первая занималась обучением на Ми-8, вторая — на Ми-24. Моя «любимая» третья эксплуатировала как Ми-24, так и Ми-28. Мне больше всего приходилось летать в ней, подменяя кого-нибудь из лётчиков-инструкторов. Ну и четвёртая эскадрилья, в составе которой были Ми-8 и Ми-6.

— Кроме слов об оптимизации есть у командования ещё аргументы в пользу сокращения? — спросил я.

— Полно. Вот, например… я тебе даже зачитаю, — ответил Игнатьев и полез во внутренний карман куртки.

Через секунду он достал свёрнутый листок, на котором была отпечатана телеграмма.

— Ага! Значит, «избыточность парка и личного состава в условиях новой экономической реальности». Дальше читать не буду, а то начну ругаться. Возможно, даже матом, — с горечью процитировал Игнатьев.

Вспоминается цитата «классика» про экономику, которая должна быть «экономной». Похоже, что расходы на содержание баз в Афганистане, Африке, Сирии и Сербии начинают становиться неподъёмными для страны. Или нам так хочет показать некая верхушка власти.

— Понятно. Что-то ещё? — спросил я.

— Топливо. Лимиты урезают. Поставки, которые ждали на следующей неделе, задерживаются.

Полковник Игнатьев при рассказе о топливе не выдержал, достал спички. Выдохнув, он прикурил сигарету и глубоко затянулся, выпустив дым в сторону открытого окна.

— В общем, начальник училища сказал: «Крутись как хочешь, Пётр Алексеевич. Экономь. Сан Саныч пускай не унывает».

— Это мне вроде как привет передали? — спросил я.

— Можно и так сказать.

Я помолчал, обдумывая услышанное. Паниковать смысла не было, а возмущаться тем более. Это система, которая не верит слезам. Нужно было предложить то, от чего наверху не смогут отказаться.

— Сокращать эскадрилью нельзя, но и бодаться с командованием в лоб бесполезно, — твёрдо сказал я.

— И что ты предлагаешь? — Игнатьев поднял на меня уставший взгляд.

Была у меня парочка идей. Конечно, это не совсем то, чего от нас ждут, но может получиться.

— Нужно немного сменить вывеску эскадрильи, — сказал я и подался вперёд.

— Внимательно слушаю, — ответил Игнатьев, вытащил руку на улицу и затушил сигарету.

— Смотри, командир, мы дислоцируемся в Приволжско-Уральском военном округе. А какая тут есть особенность? Верно! Своей авиации почти нет. Где-то там за Уралом есть, а вот прям здесь, рядом со штабом округа особо ничего нет. Как нет и тяжёлой транспортной авиации для переброски грузов.

— К чему ты клонишь?

— Давай выйдем на округ с инициативой. Перепрофилируем четвёртую эскадрилью. Назовём её, скажем, «Учебно-боевой эскадрильей оперативного назначения». Предложим использовать наши Ми-6 для нужд округа — перевозка грузов, техники, гуманитарки. Топливо пусть выделяют под конкретные задачи округа, а не из учебного лимита. А курсантов будем натаскивать на них как на базе резерва. Так мы и топливо не будем тратить на некоторые виды подготовки. Заодно и курсантам начнём давать полёты по маршруту на внебазовый аэродром.

Игнатьев задумчиво постучал пальцами по столу.

— Хочешь сделать их хозрасчётными, по сути? Работать на округ за керосин и сохранение штатов?

— Именно. Мы сохраним людей и машины. А ещё есть мысль. Есть намётки на внесение изменений в курс подготовки. Думаю, что нужно сразу на третий или четвёртый курс давать полёты по программе Курса Боевой подготовки. Надо только связаться с управлением армейской авиации ВВС.

Игнатьев кивнул, но на этом мои предложения не закончились.

— Саныч, вижу по глазам, есть у тебя ещё предложения.

— Разумеется. В Торске всегда много дел и ёмкость слушателей там ограничена. Есть предложение переучивать выпускников училища сразу на нашей базе на Ми-28 и Ми-6. Будет что-то вроде Центра переучивания для строевых частей. Им это выгоднее, чем гонять офицеров в Центр боевого применения, который сейчас тоже перегружен. А заодно ребята будут приходить в строевые части уже переученными и сразу приступать к полётам.

— Хм… — в глазах полковника промелькнул интерес. — Центр переучивания на базе учебного полка… Это нагло, Саня. Тем более управление Армейской авиации…

— Командир, Управление и Торск я беру на себя. У меня там есть друзья.

— А с округом мы с начальником училища разберёмся. У нас с ним там есть друзья, — улыбнулся Игнатьев.

Игнатьев впервые за разговор посмотрел на меня с лёгкой улыбкой.

— Я знал, что ты что-нибудь придумаешь. Голова у тебя варит, Александр Александрович.

— Жизнь заставила. Так что, командир, пишем рапорт с предложением? — усмехнулся я.

— Пишем. Сейчас и займёмся. Роман Петрович должен с этим делом справиться.

— Ну вот что, а товарищ замполит у нас — мастер слова, — подмигнул я, и командир громко засмеялся.

Игнатьев пожал мне руку и забрал у меня документы о прибытии. Сказал, что передаст их в штабе начальнику строевого отдела, чтобы он оформил мне отпуск. Я сразу попросил, чтобы мне в отпускной вписали Москву. Возможно мне придётся съездить в «первопристольную», чтобы пообщаться со старыми друзьями насчёт программ переучивания.

Я вернулся за Антониной в санчасть и «забрал» её. Так мы и пошли медленно в сторону КПП. Солнце уже начало клониться к закату, окрашивая бетонные плиты аэродрома в мягкие оранжевые тона. Весенний воздух был свежим, с примесью талого снега и едва уловимым запахом авиационного керосина, который для любого жителя гарнизона был роднее духов.

Даже в условиях тотального дефицита апреля 91-го она умудрялась выглядеть так, словно только что сошла с обложки журнала «Работница», но в его экспортном варианте. На ней было элегантное бежевое драповое пальто, перехваченное поясом, подчёркивающим талию, и аккуратные кожаные сапожки — предмет зависти многих жён в городке. Яркий шейный платок добавлял красок в серую палитру гарнизонных будней.

Мы с женой брели по центральной аллее, пряча руки в карманы и ёжась от сырого, пронизывающего ветра.

В эти часы в полку начиналось время романтических свиданий курсантов с девушками. Правда, со стороны всё выглядело никак обычная встреча, но романтизма было не меньше.

Мой взгляд скользнул влево, к забору, и я хмыкнул. Никакая погода этим свиданиям не помеха.

У ледяной решётки переминаясь с ноги на ногу, стоял курсант. Шинель на нём висела мешком, топорщилась на худых плечах, а рукава были длинноваты. Из жёсткого стоячего ворота торчала тонкая шея. Уши у него горели пунцовым огнём — то ли от ветра, то ли от волнения. Он вцепился в чёрные прутья, прижимаясь к металлу всем телом.

— Правда, мило? — улыбнулась Тося, когда мы проходили мимо забора, через который тянулись друг к другу парень и девушка.

Я кивнул, но старался не шуметь. Курсант, сняв шапку, в это время просовывал голову через металлические прутья, пытаясь поцеловать молоденькую девушку.

Между прочим, настоящая модница. На ней была болоньевая курточка «дутик», явно не по сезону лёгкая и джинсовая юбка поверх тонких колготок. Нос покраснел, а начёсанная чёлка стояла колом от лака. Однако ветер безжалостно трепал остальные волосы. Она переступала в своих полусапожках, пытаясь согреться, но от забора не отходила ни на шаг.

Они тянулись друг к другу сквозь эту проклятую решётку. Лица близко-близко, пар изо рта смешивается в одно облачко. Губы ищут губы в ледяном просвете между прутьями.

— Ой! — воскликнула девушка, отпрянув назад.

Курсант резко повернулся и вытянулся в струнку, прикладывая правую руку к виску.

— Виноват, товарищ подполковник!

— Не отвлекайся, — улыбнулся я и мы прошли дальше.

Я посмотрел дальше вдоль забора. Картина была эпичная. Вдоль всего периметра, насколько хватал глаз, темнели силуэты. Длинный ряд серо-коричневых шинелей с одной стороны и пёстрые пятна курток и плащей с другой. Парни стояли подняв воротники, девушки кутались в шарфы, но никто не уходил. Весь забор был облеплен парочками.

— Глянь. Вот и весна пришла, называется. Пора любви!

— Да. Романтично, — прижалась ко мне Антонина.

Выйдя за КПП, она крепче взяла меня под руку, прижимаясь плечом.

— Зашла сегодня в наш военторг. Шаром покати, Саш. Хотела к ужину что-то особенное взять, а там только берёзовый сок в трёхлитровых банках. Даже «Завтрак туриста» смели, — вздохнула она, аккуратно обходя лужу.

— Не переживай. Не пропадём. Картошка и тушёнка есть. Надо к Мише заглянуть. У него всегда есть что-то особенное, — ответил я и ободряюще похлопал Тосю по руке.

— Картошка… Хочется чего-то человеческого. Фруктов бы. Слушай, а наш общий друг Миша что-то привёз из своей поездки в Латвию?

— Да⁈ А кто ему разрешал туда ездить? — уточнил я.

Миша Хавкин — мой товарищ по Сирии. Бортовой техник от Бога и, по совместительству, главный фарцовщик в городке. Когда формировали полк, я его встретил в Торске на переучивании на Ми-26. Тут же он стал переучиваться на Ми-6, чтобы попасть к нам. А потом развил бурную деятельность в Дежинске.

Он был коренным одесситом. Ему удалось сохранить не только характерный говор, но и ту самую жилку, которая позволяла ему находить выходы из любых ситуаций.

— Просто есть пару дефицитных вещей, которые бы мне хотелось, а для Миши таковых не бывает, — сказала Тося.

— Ну да. Для него слово «дефицит» это лишь вызов, а не приговор, — улыбнулся я.

Тося сразу оживилась, и на её лице появилась улыбка.

— Этот и в пустыне лёд достанет. Помню, как он нам на Новый год притащил коньяк и вино. Из самой Франции! А ещё мандарины марокканские. И где только взял?

— Где взял, там уже нет, — посмеялся я. — Миша — это талант. Как он говорит: «Если ты хочешь жить, так умей вертеться, шо тот волчок на Хануку». Или его любимое: «Таки да, ситуация сложная, но кто сказал, шо мы не можем сделать из неё маленький гешефт для пользы дела?»

Тося не удержалась от смеха.

Мы свернули к нашим домам офицерского состава. Типичная пятиэтажка из серого силикатного кирпича смотрела на нас тёмными окнами подъездов.

— Слушай, давай завтра вечером к соседям сверху заглянем? К Вите с Леной. Давно не сидели, по-простому, — предложила Тося, когда я открыл перед ней тяжёлую дверь подъезда.

— К Скворцовым? Давай. Заодно с ним и поговорю об одном… деле. Только надо всё-таки Хавкина потрясти, чтоб не с пустыми руками идти.

Витя Скворцов был как раз таки командиром четвёртой эскадрильи. Ему я и хотел обрисовать план, который предложил Игнатьеву.

На следующий вечер мы поднялись на этаж выше. Скворцовы встретили нас радушно, как и положено в тесных, но дружных военных гарнизонах. Витя, крепкий, коренастый майор с уже намечающейся проседью, сразу же пожал мне руку, едва не хрустнув пальцами, а Лена расцеловалась с Тосей, тут же утаскивая её на кухню «секретничать».

В квартире Скворцовых пахло сдобой и теплом. Но главным здесь был не запах еды, а тот особый, живой шум, который создают только дети. Двое сыновей Вити — пятилетний Пашка и семилетний Димка — устроили в зале настоящие авиационные баталии. Пашка с гудением носился с пластмассовым вертолётом, а Димка строил из кубиков и диванных подушек импровизированный аэродром.

— Дядь Саш, смотрите, я «шмель»! — закричал младший, пролетая мимо меня и чуть не сбив с ног. — Пш-ш-ш! Пуск, ухожу вправо!

Я поймал его на лету, подбросил вверх, отчего он залился звонким смехом.

— Хорош «шмель». Только высоту держи, а то на провода намотаешься, — улыбнулся я, ставя мальчишку на пол.

Я смотрел на них, на этот хаос из игрушек, на их горящие глаза, и внутри что-то защемило. Не от тоски, а от острого, пронзительного желания. Я посмотрел в сторону кухни, где звенел смех Тоси, и представил, что однажды и в нашей квартире будет вот такой же шум. Топот маленьких ножек, разбросанные игрушки, запах молока и детского шампуня.

— Саныч, чего задумался? — сказал Витя, выводя меня из задумчивости.

— Мысли не вслух. Что нового расскажешь?

— Да всё как и всегда. Наземку почти закончили. На 23 апреля планируют первые полёты. В этом году у нас четвёртый курс уже летает, — сказал Витя, когда мы сели с ним на диван.

— Это хорошо, когда всё идёт по плану.

Скворцов задумался и отклонился назад.

— Саныч, не тяни. Я ж видел, насколько серьёзен Пётр Алексеевич последние дни. Теперь и ты такой же задумчивый.

Я кивнул, но меня отвлёк включённый телевизор. Там вновь говорили о ситуации в Грузинской ССР. Хотя, она уже постепенно отделялась от Советского Союза.

— На заседании Верховного Совета Грузинской ССР было принято постановление о введении поста президента республики. Также было решено провести президентские выборы 26 мая текущего года. Руководство Советского Союза в лице исполняющего обязанности Президента СССР товарища Русова высказалось за сохранение конструктивного диалога с руководством республики. Также секретарь политбюро товарищ Дельцов выступил с предложением жёсткой реакции на действия грузинских властей…

Всё идёт по наклонной. Пока что Грузия, которая ещё два года назад была стабильна в политическом плане, теперь является самым «жарким» местом.

— В других республиках такого нет, Саныч. Я думал, что в Прибалтике и на Западной Украине начнут бастовать. А тут в солнечной Грузии такое, — сказал Витя, покачав головой.

Дети убежали на кухню в поисках какой-нибудь вкусной сухомятки. Как раз мы принесли им югославское печенье «Альберт» и торт «Птичье молоко». Всё из закромов Миши Хавкина.

— Пойдём на балкон, пока наши женщины стол накрывают, — предложил я.

Мы вышли на балкон. Апрельский вечер уже окутал городок сумерками. Внизу, в свете редких фонарей, были видны силуэты возвращающихся со службы офицеров.

— Ну так что там командир сказал? Он сам сегодня на совещании пока только намекнул на… перемены.

Я рассказал о грядущих возможных изменениях, и Витя покачал головой, выпуская дым.

— И что делать будете? У меня в эскадрилье четвёртый курс. Им выпускаться скоро. Если мы их сейчас посадим, кого мы в войска отправим? Смертников?

Я облокотился на перила, глядя на тёмную полосу леса вдалеке.

— Не помпажируй. Есть у нас идеи, но немного разбавить программу подготовки придётся. Если керосина мало, значит, каждый вылет должен быть на вес золота. Хватит с них «коробочек» и простых маршрутов по линейке.

— В смысле? — удивился Скворцов.

— В прямом. Будем летать по-взрослому. По Курсу Боевой подготовки Армейской Авиации. Как в строевых полках. Сразу с боевым применением, с тактикой. Полёты на предельно малых, посадки на неподготовленные площадки, работа с грузом. Пусть учатся воевать, а не просто висеть в воздухе.

— Рискованно, Саня. Пацаны зелёные ещё. Расколотят технику, не дай Бог, — нахмурился Витя.

— Не расколотят, если учить нормально. Зато когда в часть придут, уже не будут глаза бояться. Времена сейчас такие, Витя. Тем более, твоя эскадрилья вся из бывших строевых лётчиков. Ну и я ещё к вам пойду в помощь.

— Ну уж если ты, Саныч, берёшься за дело, то я спокоен. Вообще, у меня сейчас курсанты — все толковые ребята, с огоньком. А есть… Ну, как обычно. Есть один, за которого дядя Герой Советского Союза и из самого Управления Армейской Авиации звонит постоянно. У него ещё и папа где-то в министерстве.

— Интересно. Совсем с ним не справляетесь?

— Справляемся. Только вот… он в прошлом году с трудом вылетел. Позвонили за него. Сейчас, как мне кажется, вряд ли что-то поменялось. Боится он, как мне кажется.

Странно, что только сейчас я узнаю о подобной проблеме. Видимо, паренёк летал у нас в полку, когда я был в Конго. Вот и не застал его.

— На первые мои полёты после отпуска, запланируй меня с ним. Посмотрю на него.

— Хорошо. Ладно, пошли. А то девчонки нас потеряли. Да и запах там такой, что у меня желудок уже марш играет, — сказал Витя.

Он затушил сигарету, и мы вернулись в тепло квартиры, где был накрытый стол.

Три недели отпуска пролетели как один миг. Апрель сменил гнев на милость, и к концу месяца гарнизон буквально расцвёл. На деревьях проклюнулась первая клейкая зелень, а солнце уже не просто светило, но и по-настоящему грело, заставляя щуриться и расстёгивать верхнюю пуговицу куртки.

У курсантов начались полноценные полёты. Аэродром гудел с раннего утра до поздних сумерек. Небо над Дежинском расчерчивали дымные следы, а воздух вибрировал от непрерывного гула двигателей.

В управление Армейской Авиации я съездил весьма успешно. Хоть моего товарища Дмитрия Батырова там не оказалось на месте, но его коллеги меня выслушали и обещали помочь. А заодно и приняли во внимание мою идею про полёты по Курсу Боевой подготовки.

В Торске я тоже заручился поддержкой, так что отпуск мой прошёл продуктивно. Оставалось теперь дело за Игнатьевым и начальником училища. Им предстояло решить судьбу четвёртой эскадрильи.

В один из дней телефонный звонок разорвал тишину квартиры в шесть утра, когда даже будильник ещё спал. Требовательная трель стационарного телефона заставила меня вздрогнуть. Тоня только сонно завозилась под одеялом, пробормотав что-то неразборчивое.

Я прошлёпал босыми ногами в коридор и снял трубку.

— Слушаю.

— Спишь, Александр Александрович? — голос Игнатьева был бодрым, но с особой ноткой напряжения.

— Никак нет, командир. Уже, считай, бодрствую. Что-то случилось?

— Случилось. Точнее, случается. Нам тут «счастье» привалило, Саня. Из Управления Армейской авиации летят. С проверкой.

Я хмыкнул, прислонившись плечом к косяку.

— Плановая? Или по наши души из-за инициативы с переучиванием?

— Если бы плановая… — вздохнул Игнатьев. — Новый начальник Армейской авиации лично решил познакомиться с вверенным хозяйством. Объезжает учебные полки. Сегодня к обеду будет у нас. Так что, давай, собирайся. Форма одежды — лётно-техническая, но чтобы всё блестело, как у кота… сам знаешь что.

— Понял, командир.

Погода в назначенное время выдалась ясной и ветреной. Мы с Игнатьевым и начальником штаба стояли на краю рулёжной дорожки, всматриваясь в горизонт.

— Волнуешься, Пётр Алексеевич? — тихо спросил я, заметив, как командир нервно поправляет портупею.

— Новая метла, сам знаешь, по-новому метёт. А у нас тут спецпрограмма, проекты с округом. Если зарубит с порога — всё, пиши пропало. А керосина больше не станет.

— Не зарубит. Если человек толковый, поймёт, что это единственный выход. А если дурак… ну, с дураками мы тоже умеем работать. Как его, кстати… — сказал я, щурясь от солнца, но договорить не успел.

Над лесом показалась точка, быстро растущая в размерах. Вертолёт Ми-8 через несколько секунд уже заходил на посадку. По внешнему виду перед нами был Ми-8МТВ3. Такую модификацию я видел в Торске и даже приходилось на ней летать. Сейчас подобный вертолёт уже поставляется в войска. Ми-8 мягко коснулся бетонки метрах в пятидесяти от нас и сдвижная дверь немедленно открылась.

Винты ещё не начали замедлять вращение, поднимая тучи пыли, а из грузовой кабины уже начали выходить люди.

Первым вышел подполковник с папкой, за ним ещё один офицер в звании майора с портфелем. А потом в проёме показалась массивная фигура. Генерал-майор. Полевая форма сидела на нём как влитая, не топорщилась, не висела — видно было, что человек в ней не только по кабинетам сидит.

Он аккуратно спустился и направился к нам. Широкий шаг, уверенная осанка, но он всё равно немного прихрамывал.

Игнатьев вытянулся в струнку, набирая воздух для доклада, а я… я улыбнулся и покачал головой.

Лицо генерала было мне знакомо до каждой морщинки.

— Быть не может… — выдохнул я едва слышно.

Генерал подошёл ближе, принимая доклад Игнатьева, но его взгляд скользнул по строю встречающих и остановился на мне. В суровых глазах мелькнуло удивление, которое тут же сменилось тёплой, почти мальчишеской искрой.

— Узнал? — спросил генерал.

Ещё бы!

Удивительно, насколько меня жизнь вот так часто сводит со старыми знакомыми. Именно с теми, кого я узнал уже после своего появления в новом для себя времени.

Дмитрий Сергеевич Батыров, а для меня просто Димон, смотрел на меня радостными глазами, щурясь от солнца. За те годы, что мы не виделись, он слегка постарел, на висках прибавилось седых волос, а в весе он слегка набрал. Килограмм пять прибавил точно.

— Так узнал или нет? — переспросил Батыров.

— Внешние изменения налицо, Дмитрий Сергеевич, — ответил я, улыбаясь в ответ своему старому другу.

Стоящий рядом Игнатьев слегка прокашлялся, намекая чтоб я соблюдал субординацию. Начальник штаба и вовсе замер, как столб. Но генерал Батыров, новый начальник Армейской Авиации, лишь широко ухмыльнулся, отчего строгие морщины у глаз разгладились, делая его лицо немного моложе.

— Ну, тогда здравствуй, Сан Саныч! — громко сказал Батыров и шагнул ко мне.

Я не стал соблюдать все уставные нормы и обращать внимание на ошарашенные взгляды свиты Димона. Он протянул мне руку, чтоб я отвесил ему «краба», а затем резко притянул меня к себе, заключив в медвежьи объятия.

— Саныч! Живее всех живых и даже не изменился, — прогудел он мне в ухо, хлопая ладонью по спине так, что, казалось, пыль выбивал из куртки.

— Чего не скажешь о Вас, Дмитрий Сергеевич! — сказал я, делая акцент на слове «вас».

— Ты когда в Москву приезжал в управление, я уехал в командировку. А мне потом сказали: «С Дежинска подполковник приехал с иконостасом на груди. Половина генералов его знает и с ним за руку здоровается». Я думаю: дай проверю, вдруг тот самый Клюковкин Саня. И ведь не обманули!

Я обнял его в ответ, чувствуя жёсткость генеральских погон под пальцами, а также запах одеколона «Командор» и неизменного аромата авиационного керосина.

Игнатьев переводил взгляд с меня на генерала и обратно, пытаясь осознать происходящее.

— Дмитрий Сергеевич, разрешите… — осторожно спросил командир полка.

Батыров повернулся к нему, моментально меняя выражение лица с дружеского на официально-начальственное, но глаза всё ещё излучали радость.

— Да, Пётр Алексеевич. Мы с товарищем подполковником знакомы ещё со службы в Соколовке. Если бы не этот человек, вы бы сейчас встречали здесь совсем другого начальника, — ответил Батыров и все посмеялись над его шуткой.

Игнатьев кивнул, а начальник штаба полка показал из-за спины Батырова мне поднятый вверх большой палец. Если проверяющий друг твоего однополчанина, да ещё и такой друг, то разнос отменяется.

Батыров оглядел собравшихся и вернулся к рабочему тону.

— Итак, встреча встречей, а службу никто не отменял. Ведите, показывайте, чем живете.

Командир полка сделал приглашающий жест рукой и шагнул было вперёд, но Батыров придержал меня за локоть, не давая уйти за спину.

— Ты, Саныч, рядом иди. Нечего тебе в хвосте плестись. Рассказывай по ходу дела, как здесь дела обстоят.

Так мы и пошли к штабу втроём, в одной шеренге. Игнатьев слева, я справа, а посередине — начальник Управления Армейской Авиации. Прибывшие с Батыровым офицеры сначала почтительно держалась сзади, а потом разошлись по объектам, чтобы осмотреть территорию.

Я же стал осознавать, что моя поездка в Управление сработала даже лучше, чем мог рассчитывать.

— Четыре эскадрильи! И Ми-6, и Ми-28. Саня, а ты с кем насчёт них договаривался? У вас тут самый настоящий мини-Торск, — улыбнулся Батыров, когда увидел стоянку вертолётов.

— Ну не один я звонил, ездил и в бане парился, — ответил я, и Пётр Алексеевич мне подмигнул.

— Думаю, что без бани тут точно не обошлось, — кивнул Батыров, и мы продолжили осмотр стоянок.

Ветер гулял по аэродрому, трепал чехлы на вертолётах, но техника стояла ровными рядами, вычищенная и готовая к работе. Игнатьев отвечал на все вопросы Батырова, касаемо количества исправных бортов. Далее продолжили разговор о том, сколько вертолётов в ТЭЧ, каков процент износа ресурса. Батыров слушал его внимательно, то и дело уточняя информацию и обращаясь ко мне.

— Что там по твоей новой программе, которая признана сэкономить топливо? — спросил он, остановившись возле «двадцать четвёрки».

Я похлопал бронированную кабину «шмеля» и приготовился отвечать.

— Взлёт, круг, посадка — базовый навык, так сказать. Надо добавить в работу больше предельно малых высот и маневрирование. Есть предложение добавить больше полётов на полигон и на групповую слётанность.

— Рискованно, — заметил Дмитрий.

— Риск есть, но пускай лучше курсант впервые вспотеет здесь, над Дежинском, чем где-нибудь в горах. Предлагаю ввести элементы боевого применения сразу после вывозной программы.

Батыров прокашлялся и пошёл к следующему вертолёту. Это был один из Ми-28. Выглядел он уже устало, но потенциал и надёжность ещё сохранял.

— Не рано после вывозной? Многие не с первого раза самостоятельно вылетают, а ты им противозенитные манёвры будешь давать, — сказал Батыров, поворачиваясь к Игнатьеву. — Вы что скажете, Пётр Алексеевич?

— Дмитрий Сергеевич, дело времени, когда нам скажут сокращать количество полётов, мы уже не сможем давать тот налёт, который был у вас и у меня в училище. Так что форсирование подготовки, хотя бы для курсантов 4 курса, оправдано.

Димон вновь повернулся ко мне. Я решил напомнить ему о моём инструкторском опыте, который он сам же и оценил в своё время.

— Дмитрий Сергеевич, ты ведь в моём опыте не сомневаешься, верно?

— Ещё бы, — усмехнулся Батыров, вспоминая, как я буквально научил его заходить на высокогорные площадки.

Осмотр стоянки мы завершили и отправились на КДП. Батыров бегло просмотрел журнал руководителя полётами, оценил обзор и оснащение рабочих мест группы руководства полётами.

Вопросов у него было много, и касались они не столько бумаг, сколько методики, по которой мы работаем.

Затем мы спустились и направились в учебный класс одной из эскадрилий. Здесь было тише, пахло мелом и старым деревом. Батыров прошёлся вдоль стендов со схемами, постучал пальцем по карте района полётов.

— Значит, уверен в своей системе, Саныч? — спросил он, поворачиваясь ко мне.

— Уверен. Эти пацаны будут летать не хуже нынешних лейтенантов из боевых полков. А то и лучше.

Новоиспечённый генерал помолчал, разглядывая меня, потом кивнул своим мыслям.

— Хорошо. На словах звучит красиво. Но есть кое-кто, кто хочет увидеть это в деле.

Батыров вдруг помрачнел. Весёлость, с которой он встретил меня на лётном поле, улетучилась. Он жестом показал закрыть дверь, чтобы мы могли поговорить без лишних «ушей».

— То есть, вы — не самая высокая инстанция? — спросил Игнатьев.

— Отнюдь. Я честно скажу, что когда мне сказали, что предложения от вашего полка и их привёз Саня лично, думать мне не пришлось. В ваших предложениях всё расписано грамотно и по делу, а идея с учебно-боевой эскадрильей оперативного назначения нашла уже отклик в главкомате. Видимо, из командования округа позвонили быстро.

— Сергеевич, не тяните, — сказал я.

Батыров кивнул и продолжил.

— А теперь о главном. Почему я вообще к вам сорвался. Дело не только в старой дружбе, Саня. И не в плановой проверке, Пётр Алексеевич, — тихо произнёс он, понизив голос.

Мы с Игнатьевым переглянулись.

— А в чём? — спросил Пётр Алексеевич.

— На государственный экзамен прибудет заместитель главкома ВВС. И, честно скажу, настроен он… скептически.

— Насколько скептически? — уточнил Игнатьев.

— Кардинально. В Москве сейчас много разговоров за бюджет. Режут всё, что можно. И Уфимское училище у Министерства Обороны в списке «неэффективных активов». Есть мнение, что вертолётчиков слишком много и училищ для них много. Хотят либо слить с другим училищем, либо просто базу расформировать.

Я задумался. Пока Игнатьев пытался выяснить подробности, у меня уже начинал складываться пазл сокращения армии. А ведь всё было очень даже хорошо ещё несколько лет назад, когда принималось решение о формировании третьего вертолётного училища лётчиков в Уфе.

— Им нужен повод, Алексеевич. Поэтому если увидят, что сокращённая программа Саныча работает, то шанс на сохранение есть. Если покажем, что здесь готовят не просто «взлёт-посадка», а реальных боевых лётчиков в сжатые сроки и с экономией ресурсов — сможем отбиться. Не покажем — съедят.

Новая задача от Батырова выглядела не самой простой. Ведь заместитель главкома может приехать с уже готовым в голове решением. Но нужно работать.

Батыров после перерыва на обед провёл небольшую лекцию для курсантов 4-го курса. В ней он говорил о перспективах, о необходимости нашей профессии. А ещё про быстро меняющиеся реалии. К концу занятия у курсантов лица были задумчивые и потерянные. Наверное, слова о новых реалиях так повлияли.

Основная часть нашего осмотра заканчивалась, и я с командиром предложил Батырову заняться банно-стаканным мероприятием.

— Ну что, товарищ генерал-майор. Официальная программа закончена. Есть предложение смыть дорожную пыль и копоть. Баня натоплена, веники запарены. Ты как? — тихо предложил я, понижая голос, когда мы вышли из аудитории после занятия.

Батыров расстегнул верхнюю пуговицу кителя и шумно выдохнул, глядя в окно на закатное солнце.

— А вот это, Саня, самое разумное предложение за весь день, — улыбнулся Димон.

Баня или термокомплекс — это святая святых любого полка. В нашем полку бани были в каждой эскадрилье. Но самая крутая, она же командирская, была в ТЭЧ.

Снаружи баня была неприметным кирпичным домиком недалеко от ремонтного ангара. А внутри это оазис, где стираются звания.

— Саныч, а кто организатор бани? Ты давал команду? — шепнул мне Игнатьев, когда мы садились в служебный УАЗ, чтобы доехать до ТЭЧ.

— Командир, я вызвал лучшего банщика.

— Хавкина? Он же в наряде стоит помощником дежурного по полку, — удивился Пётр Алексеевич.

Я уж думал, что придётся проговориться. Миша вообще никогда не ходил в наряды, хотя всё время был в каких-то графиках. У него была налажена система замен. Каждый раз находился человек, который за него заступал. Не за просто так, конечно, но для него это было выгоднее.

— Командир, главное, что он с нами, — улыбнулся я.

— Ну и хорошо.

Как только мы вошли в предбанник, я почувствовал, как пахнуло сосной и распаренным берёзовым листом. Миша постарался на славу.

— Хорошо здесь у вас. Я бы ещё что-нибудь горяченькое бы выпил, а то горло першит, — сказал Батыров, начиная раздеваться.

— Таки у нас тут всё хорошо с витаминами, командир. Один сплошной витамин Цэ, — обвёл Миша рукой накрытый стол.

— А… где ж тут витамин, — посмеялся Димон.

— Обижаете, командир. Смотрите, есть сальцэ, есть пивцэ, есть мясцэ… — показывал Хавкин на стол.

Батыров посмеялся, оценивая богатство стола, покрытого чистой льняной скатертью. Для этого времени убранство выглядело как витрина музея изобилия.

— Ты посмотри, Саныч. Сервелат финский, шпроты рижские… Это что, икра чёрная? Миша, ты банк ограбил или гуманитарную помощь перехватил?

Миша с хитрым прищуром и полотенцем через плечо, скромно развёл руками.

— Обижаете, товарищ генерал. Исключительно личные связи и уважение благодарного населения. Для дорогих гостей ничего не жалко. Вот, «Жигулёвское», свежее, только с завода…

— Ну, Миша, удружил, — поблагодарил Димон Хавкина.

Игнатьев пригласил всех к столу. Прибывшие с Батыровым офицеры ещё держались в стороне и как-то немного стеснялись. То ли нас, то ли слишком расслабленной атмосферы.

— Так, не кидайте брови на лоб. Проходите, товарищи, — подталкивал их Миша к столу и показывал, где им раздеваться.

— Да я… тоже простыл. Мне бы лекарство… — спросил у Миши один из подчинённых Димона.

— Уважаемый, а шо такое! Это ж на столе и спирт, и водочка стоит. Самые полезные продукты, — ответил Хавкин

— Не совсем, я так скажу, — ответил он же.

Миша пожал плечами, и жестом предложил мне решить вопрос.

— Вы не переживайте. Во всех микстурах основное действующее вещество — спирт. Именно он снимает простуду. Всё остальное — вкусовые добавки, — ответил я.

Парились мы от души. Жар в парной стоял такой, что уши сворачивались в трубочку. Димон и остальные гости только кряхтели от удовольствия, когда их охаживали дубовыми вениками.

Разговор тёк ленивый, тягучий. Вспоминали Афган, жару Баграма, пыльные бури Сирии. О политике старались не говорить — тошно было. Говорили о детях, о том, кто где сейчас из наших, кого уже нет.

Когда вышли из бани, на город уже опустилась густая весенняя ночь. Воздух был свежий, влажный, пахло талым снегом и мокрой землёй. Димон немного потерял ориентировку и сразу чуть было не попал «в левое вращение», не удержавшись на ступеньке.

— Дмитрий Сергеевич, нас машина ждёт в гостиницу… — сказал один из подчинённых Батырова, но он отмахнулся от него.

— Отставить машину. Пешком дойду. Тут идти-то… Саня, а далеко идти?

— Да минут пятнадцать, через сквер, — ответил я, подставляя плечо слегка пошатнувшемуся другу.

— Ну тогда пошли. А то мы сейчас эти… как его…станем…

— Грязными? — уточнил я.

— Не-а. Ну кто пьёт, а ему мало, — спросил Батыров.

— Малопьющие, — ответил я.

— Молодец! — сказал Димон, обнимая меня.

Пётр Алексеевич тоже был несколько потерян. Он не сразу вышел из бани, но потом выход, всё же нашёл.

— Так, на работу мы уже опоздали, верно? — спросил Алексеевич.

— Мда, командир. Значит, уйдём пораньше, верно? — уточнил я и Пётр Алексеевич кивнул.

Командир отправился на машине… по своим делам, о которых я у него не уточнялся. Подчинённых Батырова мы тоже отправили в гостиницу, а сами пошли не спеша, вразвалочку. Хмель приятно шумел в голове, но ноги держали крепко. Апрельская грязь чавкала под ботинками, но нам было всё равно. Мы были ещё молоды, живы, и рядом шло надёжное плечо.

— Хорошо у тебя тут, спокойно. В Москве сейчас суета, митинги, грызня. А здесь будто время застыло, — заметил Димон, глядя на тёмные окна пятиэтажек.

— Всё пройдёт, — ответил я, поддерживая его под локоть на скользком участке.

Тут у меня родилась в голове мысль, поражающая своей уникальностью. Я и забыл, что Тося сказала, чтоб Батыров обязательно зашёл к нам за гостинцами детям.

— Так, товарищ генерал, я забыл, что нам нужно зайти ко мне домой.

— На рюмку… просто рюмку? — спросил Батыров.

— Эм… да. На рюмку, рюмку, ну а там посмотрим.

— Не возражаю.

До моего дома добрались без приключений. И уже в подъезде нас встречал очень сурового вида человек.

Антонина Степановна, моя жена, в домашнем халате, с полотенцем в руках, стояла у входа в квартиру и ждала нас.

Она прищурилась, разглядывая высокую фигуру в кожаной куртке и генеральской фуражке.

— Явились, голубчики. А я когда сказала за гостинцами прийти? — поставила она руки в боки, но на её лице всё так же сияла улыбка.

— Антонина Степановна! Докладываю, старший лейтенант… капитан… майор… короче Батыров, на медосмотр прибыл, — вытянулся Димон, расплываясь в улыбке.

Он попробовал изобразить галантный поклон, но едва не слетел по лестнице вниз. Тося рассмеялась и, ничуть не смущаясь его генеральских звёзд, обняла его.

— Тосенька, душа моя, — начал я, чувствуя прилив энтузиазма. — Мы тут с Дмитрием… Димоном, короче, решили, что встреча требует… так сказать, логического продолжения.

На этой фразе мы и ввалились в квартиру. Тося смерила нас взглядом опытного полкового врача, мгновенно оценив степень нашего «утомления». Она решительно подошла, взяла нас обоих под руки и моментально сняла верхнюю одежду.

— Так, бродяги, вы уже достаточно «напродолжались».

— Эм… а у нас там в серванте вроде коньяк стоял? — спросил я.

— Никакого коньяка, товарищи офицеры, — отрезала она тоном, не терпящим возражений. — Посмотрите на себя, красные как раки после бани. Давление мерили?

— Дорогая, нельзя так судить о людях только по перегару.

— Тося, ну за встречу… — попытался вставить слово Батыров.

— За встречу будет чай. Крепкий, с лимоном и травами. И спать, — она усадила генерала на диван. — Дима, тебе постелю в зале, на раскладном. Саня, марш на кухню чайник ставить.

Мы переглянулись и безропотно подчинились. Спорить с Антониной Степановной было бесполезно, будь ты хоть маршалом авиации.

Через десять минут мы сидели на кухне, пили обжигающий, ароматный чай из больших кружек. Хмель потихоньку отступал, сменяясь приятной сонливостью. Тося сидела с нами, расспрашивала Диму о семье, о жизни в Москве, вспоминали общих знакомых по Соколовке.

— У Светы всё хорошо. Дети в порядке. Вам привет передают. Всё вспоминаем вашу свадьбу. Я бы повторил, кстати, — улыбнулся Димон.

— А почему бы и нет. Закатим на десять лет, — улыбнулся я, обнимая Тосю.

— Всё мальчики, отбой. Дима, постельное бельё свежее, полотенце на спинке стула. Очень рада, что зашёл. Я детям подарки оставила в прихожей.

— Конечно, возьму. Спасибо! — поблагодарил Димон.

Тося поцеловала меня в щёку и ушла в спальню, оставив нас на кухне.

Я взялся за ручку двери и прикрыл её, чтобы не мешать Тосе отдыхать нашими разговорами. Димон крутил в пальцах пустую кружку, разглядывая чаинки на дне.

— Что-то не так? — спросил я.

— Есть у меня к тебе просьба, Саш. Личная. Как к другу.

— Говори, — ответил я и сел напротив, внимательно глядя на него.

— У вас в полку, в четвёртой эскадрилье, курсант есть. Петрухин Александр Александрович. Это племянник мой, сын сестры.

Я удивлённо вскинул брови. Тёзка! Да это тот самый, о котором говорил мне комэска Витя Скворцов. Этот курсант был «проблемным».

— Знаю, что он звезд с неба не хватает. Я потому и молчал. Не хотел светиться, звонить кому-то, просить. Ты же знаешь, как к таким относятся. Сразу начнут либо в задницу дуть, либо гнобить за спиной.

— Тебе нужно, чтобы я с ним полетал?

Генерал тяжело вздохнул и кивнул.

— Сестра все уши прожужжала. «Присмотри, помоги». А как я помогу из Москвы? Но если увидишь, что полёты не его, что мучается парень — скажи мне честно. Я его сам спишу, но убиться не дам.

Скворцов вообще-то, говорил что парень немного боится чего-то. Неуверенный в себе.

— Добро. Присмотрю за ним.

Мы помолчали. За окном шумел ночной ветер. Но у меня к Димону был вопрос.

— Дим, а что в Москве говорят? Про Грузию.

Батыров криво усмехнулся. Лицо его стало серым и усталым.

— А ничего не говорят, Саня. В том-то и беда. Всем плевать. В ответ — тишина. «Не нагнетайте», говорят. Политическое решение, мать их.

Он махнул рукой, словно отгоняя назойливую муху.

— Ладно. Не будем о грустном на ночь глядя. Спать давай, — предложил я, и мы вышли из кухни.

Утром всё завертелось в привычном темпе. Батыров, коротко попрощавшись и ещё раз крепко пожав мне руку, улетел на служебном борту дальше по своему маршруту.

На следующий день я вышел на службу.

На предварительной подготовке я вызвал к себе лётчика-инструктора, в чьей группе летает Петрухин. Даже бы если меня не просил Батыров за него, в любом случае парню надо помочь. Либо доказать, что он может летать и помочь обрести уверенность, либо уберечь от гибели и списать по «нелётке».

Я смотрел в окно из своего кабинета, наблюдая, как на аэродроме готовят к вылету Ми-6. Первые задачи от округа уже пошли, а с ними и топливо за их счёт под эти дела. Как раз сейчас двое курсантов будут выполнять полёт по маршруту, поочерёдно садясь на место помощника командира.

Чайник в углу закипал в этот момент, а по телевизору вновь шли новости. Не самые хорошие, надо сказать.

— Сегодня состоялась встреча исполняющего обязанности президента СССР товарища Русова и председателя Верховного Совета Грузинской ССР товарища Гамсахурдия. По итогам встречи представитель Грузии обещал, что референдум о независимости республики будет отложен. Между тем председателю Верховного Совета Грузии теперь будут предоставлены широкие полномочия в законодательной и исполнительной сферах. Он будет иметь право накладывать вето на законы и распускать Верховный совет, выпускать указы, создавать административные районы, а также получал широкие полномочия в управлении автономными республиками.

Значит, пока Грузия в составе СССР, но зато теперь есть вероятность политического давления на Абхазию. Начинается большой передел власти на местах.

В дверь постучались, и на пороге появился старший лейтенант. Это был лётчик-инструктор, который и привёл мне нужного курсанта.

— Товарищ подполковник, представляю вам курсанта Петрухина, — негромко произнёс старлей, подойдя к столу.

Я пожал руку лётчику-инструктору и направился к Петрухину. Парень вздрогнул и вытянулся:

— Товарищ подполковник… — начал представляться Петрухин, но я остановил его и пожал руку.

— Да я уже знаю, кто ты, тёзка. Завтра лечу с тобой я. Зона, упражнение 4. Простой пилотаж. Готовься.

— Есть… — выдохнул он, смотря на меня взглядом, в котором смешались ужас и обречённость.

Тишина в кабинете больше всего давила именно на Петрухина.

Мой тёзка мял швы своих брюк. Глаза его бегали по моему столу. На лбу выступила испарина, хотя в кабинете было прохладно. Картина «предстартового мандража» налицо. Только вот лететь нам завтра, а трясёт его уже сейчас.

— Замёрз, Сан Саныч? — спросил я.

— Никак нет, товарищ подполковник! — громко ответил Петрухин, как будто мы на митинге, а не в помещении.

У меня даже в ушах зазвенело от такого громкого ответа.

— Голосистый. Ну а чего дрожишь, Петрухин? Я не кусаюсь. Обычно, — спокойно спросил я.

— Никак нет… не дрожу, товарищ подполковник, — чуть тише ответил курсант, пытаясь выпрямиться по стойке смирно, но получилось это как-то скованно.

Если не сказать, «деревянно». Я внимательно разглядывал стоящего передо мной парня. Высокий, худощавый, нос с лёгкой горбинкой. Если честно, сходства с Димоном не прослеживалось. Хотя, одно всё же есть между ними «равно» — у обоих есть весьма большие проблемы с техникой пилотирования. Если судить по характеристике командира эскадрильи Саши Петрухина, то у него они были не малые.

Пока что знакомства у нас не выйдет. Так что, я решил не мучить парня раньше времени.

— Иди, готовься, — отпустил я Петрухина.

— Есть! — с нескрываемым облегчением выдохнул курсант, неуклюже развернулся через левое плечо и быстро вышел из кабинета.

Дверь за ним закрылась, и в кабинете вновь повисла тишина, нарушаемая лишь гулом далёких двигателей с аэродрома. Я перевёл взгляд на старшего лейтенанта Ковалёва, его инструктора.

Это был толковый лётчик. Спокойный и рассудительный. Если уж он не может найти подход, значит, случай действительно тяжёлый.

— Присаживайся, Илюха. Рассказывай. Как есть рассказывай, без прикрас и субординации. Что с ним не так? — кивнул я на стул.

Старлей тяжело вздохнул и сел. Я отошёл к чайному столику и разлил заварку на две кружки. Илья знал, что у меня всегда так — если кто-то пришёл на разговор, не напоенным не уходит. Как и в эскадрильях. Гостеприимство — одно из моих требований к подчинённым.

— Сан Саныч, да я уж и не знаю, что с ним делать. Парень-то он неглупый. В теории — ходячая энциклопедия. Аэродинамику знает, РЛЭ цитирует страницами. Но как только в кабину садится, как подменили. Мы и пеший по лётному с ним ходим, и после полётов с ним обсуждаю. Не выходит.

— Боится? — уточнил я.

— Боится. Но не высоты, а… ошибки, что ли. Он за ручку хватается так, что костяшки белеют. Движения резкие, дёрганые. Вертолёт раскачивает, и он сам же начинает пугаться ещё больше. А отклонения исправляет судорожно. Петрухин меня будто не слышит. Весь в себе, глаза стеклянные.

Мы начали пить чай и продолжили общение. Со слов Ковалёва, и командир звена, и заместитель комэска с ним летали. Результат прежний. А ведь Петрухину в этом году выпускаться.

— Робот, значит. Инструкцию выполняет, а полёта не чувствует, — задумчиво произнёс я.

— Точно так. Если честно, «деревянный» он, Сан Саныч. На висении его болтает, на кругу высоту не держит, всё время в приборы пялится, а землю не видит. Я уже и кричал, и успокаивал, и по рукам бил — бесполезно, — перешёл на неофициальный тон инструктор.

Я барабанил пальцами по столу. Ситуация была яснее некуда. «Синдром отличника», помноженный на неуверенность. В принципе, всё как и у Батырова.

Такие парни, привыкшие всё делать правильно по книжке, теряются, когда понимают, что воздух — это живая стихия, и одной формулой тут не обойдёшься.

— Что предлагаешь? — спросил я.

— Вух, ну тут двух мнений быть не может. Не его это, — ответил Ковалёв.

Я отпил чай, продолжая постукивать пальцами. Даже если бы Петрухин не был родственником Димона, я бы всё равно на нём крест не ставил.

— Списать, значит? — уточнил я.

Ковалёв напрягся. Он знал, что для меня сама мысль списывать курсанта, не испробовав все варианты, неприемлема.

— Я знаю, что вы скажете, Сан Саныч, — опустил старлей голову.

— Да. Каждый списанный курсант это и наша с тобой недоработка. Значит, мы плохо учим. Помнишь, что я вам на сборах всегда говорил и говорю?

— Да. Мы с вами должны уметь и медведя научить летать на третий класс минимум, — ответил Илья.

— Да. Хотя бы с «правой чашки», — улыбнулся я. — Давай так. Завтра я с ним слетаю. Посмотрю своими глазами.

— Как скажете. Только осторожнее с ним на посадке. Он шаг может так дёрнуть, что лопасти в узел завяжет, — кивнул старлей, но в глазах его не было уверенности в успехе.

— Учту.

Ковалёв поблагодарил меня за чай и вышел. Я подошёл к окну, наблюдая как Ми-6 выруливал для взлёта. Разбежавшись по бетонной полосе, он плавно оторвался и начал набирать стандартные для выхода на маршрут 300 метров.

Завтра предстоял интересный день. Научить летать можно и обезьяну. Но научить летать того, кто боится собственной тени — задача сложнее. Хотя, я с такими в Дежинске уже сталкивался.

Я подошёл к своему ядовито-жёлтому «Шилялису» и сделал чуть громче. Среди назойливого бубнежа про успехи демократии и предстоящие выборы, я не услышал чего-то интересного. Уже было желание выключить телевизор, но вдруг мой слух зацепился за резкую, гортанную речь. Интонация была совсем не такой, как у дикторов центрального телевидения — в ней звенел металл и скрытая угроза.

Я немного прибавил звук.

На экране, в окружении плотного кольца соратников, выступал человек в военной форме, но без погон. На голове папаха, сдвинутая на затылок, а под носом аккуратные усы. Взгляд колючий и пронзительный. В титрах значилось: председатель исполнительного комитета Чеченского национального съезда Джохар Дудаев.

— Нам говорят о демократии, о перестройке, но мы видим только новые цепи. Чеченский народ сам выберет свою судьбу.

В следующей вставке показали скопление людей на площади в Грозном. Зелёные флаги, транспаранты, вскинутые кулаки.

Похоже, что господин Дудаев уже «дембельнулся» из армии и начал свою политическую карьеру.

Удивительно! Был генерал-майор авиации, командовал дивизией тяжёлых бомбардировщиков в Тарту. Боевой офицер и ветеран Афгана. Серьёзный мужик, а тоже в политику подался.

Я выключил телевизор и сел писать подготовку к завтрашним полётам. Её за меня никто не напишет.

Утро на аэродроме встретило меня пронзительным апрельским ветром и родным, ни с чем не сравнимым запахом выхлопных газов с керосином. Бетонка ещё хранила ночную сырость, но солнце уже начинало припекать, обещая ясный день.

Я шёл с Витей Скворцовым к «восьмёрке», на ходу застёгивая молнию на кожаной куртке-«шевретке».

— Сань, в прошлом году наш выпуск опять не собрался. Надо уже менять тенденцию, — говорил мне Витя.

Скворцов, как оказалось, был с моим реципиентом «однокашниками». Так что теперь и я с ним тоже побратался. Что касается звания, то Витя переходил в своё время старшим лейтенантом, так что пока до подполковника согласно своей должности не дорос.

— Надо. На чьей базе предлагаешь собраться?

— Да хоть на нашей. Выберемся летом на реку. Хавкин нам организует турбазу на Волге…

— Миша в прошлый раз организовал встречу выпускников для Игнатьева. Я потом долго уверял его жену и жён других его однокашников, что у нас боевая тревога в связи с учениями «Азия-90».

— Да? А когда такие были?

— Вот именно, что никогда. А мужики участвовали, — улыбнулся я.

Мы разошлись с Витей недалеко от стоянки моего Ми-8. Возле борта с номером «42» меня уже ждали. Старший лейтенант Ковалёв и курсант Петрухин встали по стойке смирно, заметив моё приближение. Оба были в таких же камуфлированных комбезах, что и я. На Петрухине он сидел мешковато, словно с чужого плеча, а на Ковалёве как влитой. У каждого на ногах тяжёлые, но удобные полётные ботинки.

— Товарищ подполковник! Представляю вам курсанта Петрухина. Тренаж в кабине проведён, документация…

— Вольно. Привет, — пожал я руку Илье и перевёл взгляд на курсанта. Петрухин стоял бледный, вытянувшись в струнку. Он смотрел строго перед собой, но в его глазах читалось дикое напряжение.

— Здравия желаю, товарищ подполковник! — гаркнул он, чуть не сорвав голос.

— Да не кричи. Здорово, — махнул я рукой и тоже поздоровался с ним за руку.

Пока Илья давал последние указания Петрухину, я прошёл мимо них к вертолёту, где возились техники.

У открытой сдвижной двери стояли двое: старший прапорщик Володя Синицын, техник вертолёта и бортач Ваня Исаев. Увидев меня, они оторвались от формуляров.

— Здравия желаю, товарищ подполковник! — улыбнулся Володя, вытирая ветошью руки.

— Привет, мужики. Как аппарат? Не кашляет? — поздоровался я с каждым.

— Как часы, Сан Саныч. Все регламенты выполнены, заправлен, к вылету готов.

Я отдал сумку с гарнитурой Ивану, чтобы он её подключил, а сам подошёл ближе к Синицыну.

— Володь, как дома? Как мама себя чувствует?

Лицо техника сразу стало серьёзным, в глазах мелькнула тёплая искра.

— Спасибо, Сан Саныч, лучше. Гораздо лучше. Врачи в Куйбышеве сказали, вовремя успели. Если бы не вы тогда… — он запнулся, подбирая слова.

Я хлопнул его по плечу. Как раз тогда я остался за командира, и нам пришлось быстро доставлять маму Володи в Куйбышев. Ночь бы она не пережила. Так что пришлось лететь в дождь.

— Брось. Мама это самое дорогое.

— Да уж, я ту ночь на всю жизнь запомнил. Дождь стеной, темень… А вы плюнули на инструкции, зашли прямо на стоянку у Центральной больницы. Хирург потом говорил, что ещё час и всё, не спасли бы…

— Ну будет, Володь. Маме привет передавай.

— Обязательно! Она за вас свечку каждый раз ставит.

Я улыбнулся и повернулся обратно к Ковалёву и Петрухину.

— Так, Илья Борисыч свободен. Иди к своей группе, занимайся с остальными.

Инструктор удивлённо моргнул, явно не ожидая, что его так сразу отпустят, но спорить не стал.

— Есть, товарищ подполковник. Разрешите идти?

— Иди.

Когда Ковалёв удалился, я остался наедине с курсантом. Петрухин выглядел так, будто его оставили в клетке с тигром.

— Ну что, Александр Александрович. Предполётный осмотр выполнил?

— Так точно! Осматривал.

— Плохо, значит, осматривал, если так неуверенно говоришь. Пошли, ещё раз пройдём.

Я жестом пригласил его следовать за мной. Мы начали обход с носовой части. Я шёл не спеша, касаясь ладонью холодного металла фюзеляжа.

— Запомни, Петрухин. Вертолёт — он живой. Пока ты к нему как к куску железа относишься, он тебя слушаться не будет. Ты его должен чувствовать задницей, спиной, кончиками пальцев. И он также будет тебе отвечать.

Мы подошли к стойке шасси. Я проверил выход штока и пошёл дальше. Обошли хвостовую балку и заглянули в лючок. Далее проверили рулевой винт и убедились, что сняты чехлы с приёмников воздушного давления.

— И не забывай всегда благодарить за вылет. Как людей, так и вертолёт, — погладил я остекление кабины.

— Понял, — кивнул Петрухин, и мне показалось, что плечи у него чуть-чуть распрямились.

— Тогда вперёд, в кабину.

Мы забрались в кабину. Привычный, тесный мирок, пахнущий кожей и металлом. Я занял правое кресло, а на командирское сел Петрухин. Ваня Исаев привычно устроился на своём месте в проходе.

Запуск прошёл штатно. Прогудела вспомогательная силовая установка. Затем, наполняя кабину вибрацией и мощным гулом, поочерёдно ожили двигатели. Лопасти несущего винта лениво провернулись, а затем слились в прозрачный, сверкающий на солнце диск. Стрелки приборов заняли свои рабочие сектора.

Я откинулся на спинку кресла, демонстративно расслабив руки на коленях, хотя ноги мягко легли на педали, а левая рука была в сантиметре от рычага шаг-газ.

Пока я подгонял привязные ремни и подключал «фишку», чувствовал на себе взгляд. Повернув голову, я увидел, что Сашка смотрит на меня во все глаза. В этом взгляде было уже не то испуганное оцепенение, что в кабинете, а какая-то щенячья преданность и нескрываемое восхищение.

— Петрухин, — мой голос в наушниках прозвучал громко и чётко.

Курсант вздрогнул.

— Я, товарищ подполковник!

— Ты чего на меня уставился, как на икону? Я не красна девица, любоваться тут нечем. Ты на приборную доску смотри. Она тебе сейчас гораздо больше интересного расскажет. Температура, давление, обороты — вот твои лучшие друзья на ближайшие сорок минут.

Я перегнулся через центральный пульт и ободряюще похлопал его по плечу. Жест был простой, но я почувствовал, как мышцы под его комбинезоном, натянутые как струны, чуть расслабились.

— Расслабься, Саня. Мы просто работаем. Зачитывай карту контрольных докладов.

— Понял, карту!

Все доклады «прописали» на магнитофон, и пришло время выруливать.

— Запрашивай, — кивнул я курсанту.

Петрухин нажал тангенту радиосвязи.

— Снабженец, я 441-й, запуск произвёл, карту выполнил, предварительный.

Голос у него дрогнул лишь на секунду, но фразу он закончил ровно.

— 441-й, я Снабженец, разрешил, — отозвался руководитель полётами.

— Группе руководства, добрый день от 002-го, — быстро поздоровался я в эфир.

— Приветствуем!

Я специально отвернулся к блистеру, делая вид, что меня безумно заинтересовал проезжающий вдалеке топливозаправщик. Пусть тёзка думает, что я ему полностью доверяю. Но периферийным зрением я цепко следил за каждым его движением.

Вертолёт качнулся и мягко покатился по бетонке. Петрухин вёл машину аккуратно, стараясь держать линию разметки. Он не дёргал ручку, и это уже было хорошим знаком.

— 441-й, карту выполнил, взлёт с транзита в зону, — доложил он, когда мы замерли в начале транзитных ворот на магистральной.

— 441-й, взлетайте, зона 2.

— Понял, — выдохнул Петрухин, больше для себя, чем для меня.

Я продолжал играть роль пассивного наблюдателя. Сейчас будет одни из самых сложных элементов — отрыв и висение.

— Так, взлётный курс 135°. Отход на первом развороте, — проговорил Петрухин по внутренней связи.

— Верно. Там за нами очередь. Не задерживай, — сказал я, намекая, что на магистральной уже выстроились несколько бортов.

— П… понял, — ответил Саша и начал поднимать рычаг шаг-газ.

Обороты выросли. Гул двигателей стал плотным и давящим на уши. Вертолёт задрожал, готовый оторваться от земли. Петрухин ещё потянул «шаг-газ» вверх.

«Восьмёрка» неохотно оторвала колёса от бетона. Сначала левое, потом правое. Нас качнуло. Курсант дёрнул ручкой вправо, парируя крен, но слишком резко. Вертолёт мотнуло обратно.

«Спокойно, не вмешиваться», — приказал я себе.

А Ми-8 продолжало качать, но в пределах эксплуатационных ограничений. Петрухин, закусив губу, чуть задержал ручку. Машина с трудом, но замерла на высоте трёх метров. Висение у парня совсем не получилось.

Тут Саня отклонил ручку от себя так, что я только и увидел перед собой серый бетон. В последний момент, я успел слегка придержать ручку, чтобы мы не «клюнули» носом.

Пока вертолёт разгонялся, я поглядывал за Петрухиным. Он, в отличии от меня, смотрел только на приборы. Ещё немного и носом уткнётся в авиагоризонт.

— Параметры в норме? — спросил я спокойно, нажав кнопку СПУ.

— В норме. Температура газов, давление масла в норме, обороты… — скороговоркой говорил Саня, бегая глазами по приборам.

— Хорошо.

Петрухин попытался плавно взять ручку на себя, чтобы вывести вертолёт в горизонтальный полёт. Вышло не очень. Мы чуть было «горку» не сделали, но тоже в пределах ограничений.

— 441-й, на первом, 300. Выход во вторую, — доложил Саня.

— 441-й, разрешил во вторую с набором, — ответил ему руководитель ближней зоны.

— 441-й, понял, 800.

Мы шли в наборе высоты, но полёт этот больше напоминал езду по ухабам на телеге с квадратными колёсами. Вертолёт трясло и подёргивало. Я скосил глаза на приборную доску: стрелки пилотажно-навигационных приборов плясали джигу. Авиагоризонт «гулял» по крену, вариометр нервно дёргался то вверх, то вниз, показывая то плюс пять, то ноль метров в секунду.

Петрухин боролся с машиной, как с диким зверем. Его правая рука судорожно сжимала ручку управления, совершая массу лишних, мелких и резких движений. Он пытался поймать каждое колебание, но запаздывал, и вместо стабилизации только раскачивал вертолёт ещё больше. С лица курсанта уже лился пот, хотя в кабине было нежарко.

Я терпел минуту, вторую. Смотрел на стиснутые челюсти парня, на побелевшие костяшки пальцев. Если сейчас не вмешаться, он себя загонит в панику.

— Саня, выдохни! Ты её душишь. Расслабься, — произнёс я спокойно.

Мой голос в наушниках прозвучал мягко, но настойчиво. Я аккуратно, едва касаясь подушечками пальцев, положил руки на органы управления, а ногами чуть дотронулся до педалей.

— Не бросай управление, просто ослабь хватку. Чувствуешь мои руки? — проговорил я.

— Т-так точно… — прохрипел Петрухин.

— Давай вместе. Не бойся ты её, это же «пчёлка». Самый надёжный вертолёт в мире. Она сама лететь хочет, ты ей просто не мешай.

Под моим едва ощутимым воздействием движения ручки стали мягче.

— Девушка есть у тебя? Как её зовут?

Щёки парня под шлемофоном слегка порозовели.

— Есть. Лена зовут.

— Красивая?

— Очень.

— Вот и представь, что ты с ней. Смотри… Чуть-чуть от себя… Вот так. Крен убери… Плавно, плавно, как Леночку гладишь… Триммером сними нагрузку. Щёлк-щёлк… Вот.

Амплитуда колебаний уменьшилась. Стрелки приборов, наконец, перестали метаться и замерли в нужных положениях. Гул двигателей стал ровным, монотонным.

— Ну вот, видишь? Летит же. Сам летит. Ты сейчас практически ничего не делаешь, просто придерживаешь. Почувствовал баланс?

— Вроде… да, — неуверенно отозвался курсант.

Вертолёт выровнялся, но сам Петрухин оставался напряжённым, как сжатая пружина. Он сидел, втянув голову в плечи, ожидая подвоха от неба в любую секунду.

Так дело не пойдёт. Зажимы надо снимать, иначе он через полчаса выдохнется.

И я запел. Прямо в эфир внутренней связи. Громко, может, не совсем попадая в ноты, но с душой:

— Американ бой, американ джой! Американ бой фор олвейз тайм. Американ бой, уеду с тобой…

Петрухин от неожиданности дёрнулся и повернул ко мне голову. Глаза у него стали круглыми, как блюдца.

— Уеду с тобой. Москва прощай! — продолжал я, покачивая головой. — Чего смотришь? Подпевай! Или слов не знаешь?

— Знаю… — растерянно пробормотал он.

Бортовой техник пытался сдерживать смех, но получалось у него с трудом. Ваня знал, что у меня порой нестандартный подход к обучению.

— Ну, петь не заставляю, но слушать придётся.

Я убрал руку с управления, полностью доверив вертолёт ему. Выполнили мы разгон и торможение в процессе полёта в зону. Вроде бы неплохо.

— Скажи-ка мне, Александр, ты футбол любишь?

— Футбол? — Петрухин окончательно сбился с толку. Мы висели на высоте триста метров, под нами проплывали поля и перелески, а инструктор спрашивает про футбол. — Ну… люблю. Немного.

— И за кого болеешь?

— За «Спартак», товарищ подполковник.

— О! Тут мы с тобой расходимся. А я вот думаю, в этом сезоне мой «ЦСКА» выиграет чемпионат? Как считаешь?

— Не-а, «Спартак». У них сейчас состав сильный. Мостовой, Радченко, Черенков вернулся, — голос курсанта стал чуть живее.

М-да, не хотелось бы его расстраивать. Чемпионат СССР в 1991 году выиграет ЦСКА. Надеюсь, это будет не последний чемпионат Великой страны.

— Посмотрим. А музыку какую слушаешь? Что сейчас в моде у молодёжи? «Ласковый май» поди?

Петрухин даже фыркнул.

— Ну какой «Ласковый май», Сан Саныч. «Кино», «Наутилус». Рок!

Я заметил, как его плечи опустились. Он перестал впиваться взглядом в авиагоризонт и начал поглядывать по сторонам, на землю. Рука на ручке управления расслабилась, движения стали скупыми, автоматическими. Мозг переключился на разговор, а тело вспомнило наработанные рефлексы.

— Цой жив, это точно. Уважаю, — кивнул я.

Петрухин вдруг осознал, что мы летим ровно, спокойно, и я даже не касаюсь управления. Он посмотрел на свою руку, лежащую на ручке, потом на горизонт, и впервые за всё время на его лице появилась слабая, неуверенная улыбка.

— Лечу… — прошептал он. — Реально лечу.

В пилотажной зоне мы приступили к выполнению задания. «Восьмёрка» послушно гудела, но полёт выходил рваным, дёрганым. Петрухин старался изо всех сил, но именно это старание ему и мешало.

Я наблюдал за ним, откинувшись в кресле. Парень буквально прилип взглядом к приборной доске. Его глаза метались: авиагоризонт — вариометр — скорость. Затем, почему-то на обороты взгляд бросил, потом снова авиагоризонт. Он пытался управлять вертолётом, как математик решает уравнение, постоянно «подлавливая» стрелки, которые убегали от идеальных значений. Из-за этого он постоянно дёргал ручкой, и машину начинало раскачивать.

— Саня, глаза подними. Ты же не в подводной лодке, — спокойно произнёс я в микрофон, не меняя расслабленной позы.

Он уже начал выполнять вираж с креном 30°, но он у него получался слишком рваным и неустановившимся.

— Есть поднять, — отозвался Петрухин, на секунду глянув в лобовое стекло, но тут же, словно на магните, его взгляд снова упал на приборы.

Он просто не верил, что без этих цифр можно лететь.

Мы сделали ещё один вираж. Кривовато со «ступенькой» по высоте. Петрухин закусил губу, ещё сильнее впиваясь глазами в шкалы. Я понял: если сейчас начать на него давить голосом, он окончательно зажмётся и потеряется. Здесь нужна шоковая терапия, но мягкая.

— Выводи из виража с курсом на аэродром, — ровным, тихим голосом сказал я.

Петрухин выровнял машину.

— Иди в горизонте, — также спокойно продолжил я.

Затем вновь нажал кнопку внутренней связи, обращаясь к бортовому технику.

— Ваня.

— На связи, командир, — отозвался Исаев.

— Возьми мою куртку с крючка.

— Взял.

— А теперь аккуратно, не пугая Сан Саныча, накрой ему приборную доску. Целиком.

В кабине повисла тишина, разбавляемая только гулом турбин. Петрухин даже не сразу понял, о чём речь, пока тень от кожаной «шевретки» не упала на пульт. Синицын ловко набросил куртку, закрыв авиагоризонт, вариометр, высотомер и указатель скорости.

Петрухин вздрогнул всем телом. Он растерянно повернул ко мне голову, в глазах плескался ужас человека, у которого внезапно выключили свет.

— Товарищ подполковник. Я же… я не вижу ничего! Скорость, крен… Как я лететь буду? — начал спрашивать Петрухин.

— А ты на улицу смотри, Саша. Там всё нарисовано. Лучше любых приборов. Вот смотри!

Я ввёл вертолёт в правый вираж и показал Александру, чтобы тот посмотрел на остекление кабины.

— Линию естественного горизонта видишь? Вот и сохраняй положение вертолёта соответствующими отклонениями рычагов управления. И дышать не забывай.

Я убрал руку с ручки управления. Вертолёт перестал рыскать.

— Теперь слушай машину. Слышишь звук лопастей? Слышишь двигатели? Если тон меняется — значит, ты что-то делаешь не так. Тянешь или разгоняешь. А теперь давай, плавно, и в левый вираж.

Петрухин, всё ещё пребывая в лёгком шоке, осторожно отклонил ручку влево. Он искал привычные стрелки, но натыкался взглядом на куртку. Ему ничего не оставалось, кроме как смотреть наружу.

— Вот! Не ищи цифры, ищи картинку. Красиво должно быть. Если картинка красивая — значит, и полёт правильный.

Сначала его движения были неуверенными, мы немного «гуляли» по высоте. Но постепенно, не имея возможности дёргаться из-за каждого отклонения стрелки на миллиметр, он начал пилотировать широкими, плавными движениями. Он стал смотреть на мир за стеклом.

— Получается? — спросил я, когда мы замкнули круг.

— Вроде… да, — удивлённо ответил Петрухин. Он вдруг обнаружил, что не падает, что вертолёт слушается, и что лететь, глядя на горизонт, гораздо проще, чем пялиться в кабину.

Закончив задание, мы развернулись на обратный курс. На посадке, которая является, наверное, самым сложным элементом, нам пришлось повозиться.

А точнее, затормозиться. Саня настолько сильно загасил скорость, что мы от ближнего привода тащились на скорость 80 км/ч. В эфир кто-то даже нервничать начал.

— Первый на посадке. Мы торопимся, — возмутился кто-то из инструкторов в эфир.

Я промолчал, но потом и ещё кто-то решил вставить «пять копеек».

— 441-й, побыстрее, — подгонял нас сзади летящий.

— Кому-то напомнить три случая спешки⁈ — произнёс я в эфир.

— Понял, 002-й. Виноват, — моментально исправился «торопыга».

Полёты второй смены закончились, когда солнце уже начало клониться к закату, окрашивая бетонку в густые оранжевые тона. Гул турбин стих, и над аэродромом повисла та особенная, звенящая тишина, которая бывает только после интенсивной лётной смены.

Возле КДП, выстроившись в шеренгу, стояли курсанты, с которыми я сегодня летал. Уставшие, с надетыми на голову шлемофонами, но довольные. Лётный день состоялся.

Я спокойно, без лишних эмоций разобрал ошибки.

— Сомов, как и Петрухин, на посадке скорость гасишь рано, проваливаешься. Следи за вариометром. Сивошвили, повтори радиообмен. У тебя всё, но только не доклады, чётче надо говорить. Петрухин, подтяни работу с арматурой кабины.

Закончив разбор, я скомандовал:

— Всем спасибо, вольно.

Курсанты, гомоня и обсуждая полёты, побрели в сторону казарм. Мы остались вдвоём с инструктором.

— Насчёт Петрухина. Чувство полёта есть, но зажат сильно. Боится ошибки, боится ответственности. Я его сегодня немного «разморозил», курткой приборы закрывал, заставил на горизонт смотреть. Пошло дело.

Ковалёв понимающе кивнул:

— Да, я заметил, он после зоны другой вылез. Глаза горят.

— Вот чтобы этот огонь не погас и страх не вернулся, надо закрепить. Запиши ему в план ещё три-четыре полёта в зону. Пусть налетается, пусть руки привыкнут к правильным движениям, чтобы он перестал думать о приборах и начал думать о полёте.

— Понял, товарищ подполковник. Сделаем.

— Добро. Иди отдыхай.

Я пожал руку Ковалёву и он поспешил догонять своих подопечных. Я остался один посреди огромного бетонного поля. Развернулся и не спеша пошёл в сторону штаба. Мне нравились эти минуты. Аэродром словно выдыхал после тяжёлой работы. Запах керосина смешивался с ароматом весенней влажной земли и первой травы. Где-то вдалеке чирикнула птица. После рёва двигателей этот звук казался оглушительно громким. В такие моменты чувствуешь удовлетворение, что день прожит не зря и парни стали на шаг ближе к небу.

Я шёл, расстегнув ворот куртки, подставив лицо вечерней прохладе. Вдруг сзади послышался нарастающий шум мотора и шуршание шин по бетонке.

Ко мне подкатил командирский УАЗ-469 с брезентовым верхом. Машина резко затормозила, скрипнув колодками. Дверь распахнулась, и с пассажирского сиденья вылез сам командир полка — полковник Игнатьев. Вид у него был озабоченный, фуражка сдвинута на затылок.

— Сан Саныч! Стой, разговор есть.

Я подошёл к машине.

— Что-то случилось?

Игнатьев вздохнул, достал из нагрудного кармана сложенный листок бумаги. Это был бланк шифрограммы.

— Случилось, Саня, случилось… Телеграмма пришла. Срочная.

Он постучал пальцем по бумаге и показал мне.

— Тут твоя фамилия.

— Вижу, командир. И… что тут?

— А вот это, Саня, нам с тобой сейчас и предстоит расхлёбывать. Садись в машину, поехали в штаб, не для улицы разговор.

УАЗ трясло на стыках бетонных плит, но я этого почти не замечал. В руках у меня плясал бланк шифрограммы, напечатанный на желтоватой бумаге. Приказ, не терпящий возражений. Я ещё раз пробежался глазами по тексту шифрограммы. Всё предельно чётко — передать два борта Ми-24П, командировать инструктора. Ну и, как нетрудно догадаться, этим человеком был я.

Вроде бы ничего особого, но есть нюанс.

— Бамбоура? — переспросил я, не отрывая взгляда от строчек.

— Она самая. У них там раньше было звено Су-27 и отряд вертолётный на Ми-8. Теперь сформировали 215-ю отдельную вертолётную эскадрилью. Правда о технике не позаботились, — буркнул Игнатьев, когда мы проехали ту самую стоянку боевых вертолётов.

Как-то всё не «бьётся» с происходящими событиями. Войска из Европы вывели, но именно сейчас формируют новую часть. И не где-нибудь, а в нестабильном регионе страны.

— Эх, Саныч, Гудаута! Полоса прямо у моря. Там и пляж есть… ну с тётками голыми, — заулыбался Игнатьев.

Водитель, который был простым рядовым осеннего призыва, начал смеяться, но его тут же остановил грозный взор Петра Алексеевича.

— Виноват, товарищ командир, — сказал солдат, шмыгнув носом.

— Вот-вот! Мал ты ещё, чтоб на такие пляжи ходить. Так вот, Сан Саныч, у моря-то у моря, но поработать придётся. Ты полностью прочитал?

Ещё бы! Серым по жёлтому напечатано, для чего мне туда нужно отправиться.

— «Оказание методической и практической помощи в освоении нового типа авиационной техники, упражнений Курса Боевой подготовки и полётов в горной местности». Как бы ничего сложного, — ответил я, протягивая командиру телеграмму.

Игнатьев молча взял и повернулся ко мне, расстёгивая куртку. Он посмотрел на меня с одобрением. Видимо, ожидал вопросов, просьб остаться или ссылок на семейные обстоятельства. А может просто готов был услышать что-нибудь вроде «а других лётчиков нет в советских ВВС»?

— Вот за это тебя и ценю, Саня. Без соплей и лишних вопросов. Сейчас в кабинете ещё поговорим.

Машина остановилась у самого входа в штаб, и мы с Игнатьевым вышли.

— Вертолёты нужно подготовить. Может где-то подремонтировать, проверить, контрольный полёт сделать.

— Мы же не сами будем их перегонять? — спросил я.

— Нет. Перегоним их в Ульяновск. Там их загрузят в Ан-124 и на нём уже отправитесь в Гудауту. Может с вами полететь… да не! Начальник училища не отпустит, — расстроенно сказал Игнатьев, когда мы вошли в штаб.

Дежурный по полку уже вскочил, едва не поскользнувшись на бетонном полу. Игнатьев только махнул рукой, пролетая мимо вертушки проходной.

В стороны разбегались офицеры с папками, девушки из строевого отдела и кадров. В кабинетах были слышны звонки телефонов, ругательства на плохую работу подчинённых и ощущался аромат кофе. Жизнь шла своим чередом. Полк жил мирной жизнью, готовясь к майскому выходному.

— Я вот что думаю… — начал говорить Игнатьев, но тут нас прервал топот бегущего к нам человека с огромной кипой бумаг.

Это был наш начпрод капитан Сидоренко с кипой накладных и выражением лица, как будто у него украли очень вкусную конфету.

— Товарищ полковник, беда! Вот самая настоящая! Не знаю, что делать.

Игнатьев закатил глаза и посмотрел на меня. «Шарообразный» Сидоренко обычно приходил к командиру с такими проблемами, которые бы мог решить и старшина роты. В худшем случае — начальник склада.

— Что случилось? — спросил командир, вставляя ключ в замочную скважину.

— Лимиты на этот месяц выбраны. Получать неоткуда, осталось только НЗ. Командир, мы скоро курсантов не сможем кормить…

Тут у Игнатьева выпал ключ из рук. Он не стал его поднимать и повернулся к Сидоренко, поставив руки в боки.

— Сидоренко, ты у меня сам мясо родишь сейчас! Хоть сам кабаном стань, но чтобы кормёжка была у «орлят». Не знаешь, что делать? Сан Саныч, твои предложения?

Когда у армии были проблемы, во все времена её спасал народ.

— Надо в совхозы обратиться. Мы им обычно помогаем с «авиационной» поддержкой. Думаю, что нам не откажут. Рядом находится 3 совхоза — Дежинский, Осинский и…

— Достаточно, Сан Саныч! Вот видишь, Сидоренко! Просто нужно головой подумать и вопросы правильные задавать. Давай мне сюда свои бумажки и через 40 минут ко мне. Я сейчас решу вопрос.

Начпрод ушёл, и мы вошли в кабинет. Внутри царила идеальная, почти стерильная чистота, резко контрастирующая с суетой внешнего мира. Огромный Т-образный стол для совещаний, накрытый традиционным зелёным сукном, был пуст. Никаких бумажных завалов, пепельниц с горами окурков или грязных стаканов. Только массивный письменный прибор из малахита, где ручки и карандаши стояли строго по ранжиру, да графин с водой на серебристом подносе, накрытый гранёным стаканом.

На стене, как и десять, и двадцать лет назад, висел портрет Ленина, а рядом — огромная карта Советского Союза, на которой границы республик были обозначены тонкими, едва заметными линиями.

В углу, на специальной тумбочке, негромко работал цветной «Рубин». Изображение чуть рябило. Шла новостная программа, в которой вновь выступал товарищ Русов. В последнее время его на экране больше, чем кого бы то ни было. Григорий Михайлович говорил что-то о «новом союзном договоре» и «процессе в Форосе». Диктор бодрым голосом комментировал подписание соглашения «14+1», обещая, что кризис преодолён и обновлённый Союз будет жить.

Всё это выглядело как попытка перетянуть на свою сторону голоса избирателей в преддверии выборов нового президента СССР, которые должны были состояться через неделю.

Игнатьев прошёл к своему креслу, снял фуражку и аккуратно повесил её на вешалку. Затем подошёл к сейфу и открыл его.

— Саныч, может… ну чутка? — показал он мне начатую бутылку «Московского» коньяка.

— Совсем нет желания, командир, — ответил я.

— Ну ладно. Вообще, не до конца выпитая бутылка коньяка говорит о нездоровой атмосфере в нашем коллективе, — сказал Игнатьев, поставил бутылку в сейф и закрыл его.

Тут же и зазвонил городской телефон. Игнатьев схватил трубку, одновременно жестом указывая мне на стул.

— Да! Здравствуй, дорогой! Звонил начпрод? Ну, есть у нас проблемы. Ай, спасибо Вильданович! На следующих выходных полетим на охоту обязательно. Спасибо большое, — закончил разговор Пётр Алексеевич и повесил трубку.

Похоже, что один из совхозов помощь нам, всё же, окажет. Полковник выдохнул и упал в кресло, расстёгивая верхнюю пуговицу кителя. Он повернул голову и посмотрел в телевизор. Там продолжились разговоры о будущем Грузии.

— Дурдом, Саня. Страна по швам трещит. Чего этому Гамсахурдии не сидится в своём Тбилиси⁈

— Просто каждый руководитель республики теперь хочет стать президентом. Вождём народа, так сказать.

Командир достал сигареты и закурил.

— Значит так. Спешки особой нет, никто нас в шею не гонит. Отдадим два вертолёта и закроем этот вопрос. Начальнику училища по этому поводу звонил заместитель главкома. В преддверии приезда этого человека лучше его не расстраивать.

— Кстати, когда его ждать? — спросил я.

— Сказал, что не раньше июля.

У Главкома был свой заместитель по военно-учебным заведениям. Похоже, что тут речь идёт именно об этом человеке.

— Ладно. На курорт едешь! Мандарины, вино… Ты, Саня, едешь туда как «белый человек». Загрузите наших «шмелей» и с комфортом до Гудауты, — отмахнулся Игнатьев, выпуская струю дыма.

Мы ещё раз обговорили задание на командировку. После прибытия на место, техсостав должен был помочь собрать машины. Я и командир эскадрильи, а также бортовой техник от их части с допуском на Ми-24 облетаем борты. Потом и начну натаскивать местных лётчиков.

— Научишь их по ущельям летать, на одной стойке зависать. Месяц поработаешь и домой.

Игнатьев подмигнул мне, искренне веря, что отправляет меня в командировку на юг, к морю и фруктам.

— Всё ясно. Тогда я пойду. Жену…

— Точно! Бери Антонину Степановну с собой. Позагорает, покупается, отдохнёт. Саныч, ну ты чего такой задумчивый⁈ — не унимался командир.

Я смотрел на командира, пытаясь увидеть, понимает ли он какой есть подвох в моей командировке.

— Алексеевич, не надо быть гением, чтобы понять. В Закавказском округе как минимум 3 боевых вертолётных полка. Ещё есть отдельные эскадрильи. И в них сто процентов есть и Ми-24, и подготовленные лётчики. Где же они?

Игнатьев задумался, но пока не понял, к чему я клоню.

— А ещё, зачем брать из учебного полка летающие вертолёты, когда на базах хранения после вывода из Европы должны остаться множество Ми-24?

— Честно, ты меня заставил задуматься, — удивился командир полка.

— Сам в шоке, командир, — слегка улыбнулся я и вышел из кабинета.

Домой я шёл медленно, наслаждаясь свежим весенним воздухом. Офицерский городок жил своей жизнью: на лавочках судачили бабушки, где-то вдалеке кто-то выбивал ковёр, а из открытых окон доносились шипение масла и другие звуки готовки.

Я слегка задумался о происходящем. Игнатьеву полностью свои мысли я не выложил, но они продолжали у меня в голове выстраивать логическую цепочку. Если решено сформировать эскадрилью, то наше военное командование решило пока ещё оставить своё военное присутствие в Грузии и в Абхазии в частности. А вот с остальными частями поступят, как и со многими другими. Просто выведут из страны, а технику поделят между государствами. Либо продадут куда-нибудь под предлогом того, что стране деньги нужны.

Я открыл ключом дверь в квартиру, и меня сразу обдало теплом и запахами, от которых мгновенно заурчало в животе. Пахло запечённой курицей и чесноком. В 1991 году курица на столе — это был маленький праздник, почти роскошь, добытая, скорее всего, через нашего главного «завхоза» Мишу Хавкина.

— Саш, быстрей. Ужин готов, ты вовремя, — услышал я звонкий голос Тони из кухни.

— Ускоряюсь.

Я разулся, повесил куртку, привёл себя в порядок и прошёл на кухню.

Тоня стояла у плиты, помешивая что-то в маленьком ковшике. На ней был простой домашний халатик, волосы аккуратно собраны. Увидев меня, она улыбнулась своей особенной, тёплой улыбкой.

— Как день прошёл? — спросила она, поцеловав меня.

— Стандартно. Задница деревянная после двух заправок на полётах. Все задачи выполнены. К празднованию 1 мая готовы.

Я сел за стол и стал ожидать подачи вкуснейшего блюда. За ужином мы, по нашей давней традиции, не включали телевизор. Это было наше время.

— Как у тебя? — спросил я, накладывая себе дымящуюся картошку.

— Ой, Саш, цирк, а не санчасть. Ночью привели бойца из роты охраны. Жалуется: живот болит, умираю. Температуру меряю — тридцать шесть и пять. Для протокола озвучила, что может аппендицит? Щупаю — не похоже. А он глаза закатывает, стонет. Ну мне много времени не надо, чтобы симулянта определить, — улыбнулась Тося.

— Согласен. Опыт Афгана и Сирии не пропьёшь.

— Да, но мальчик-то об этом не в курсе был. Я трубку сняла и, якобы, в Куйбышев звоню. Говорю, что нужна ректоколоноскопия.

Я посмеялся. Данная процедура известна своим тонким «налётом романтики». Именно во время этой процедуры ты ощущаешь себя… иначе. А потом любуешься цветочками в своей палате, которые тебе оставили на розовой салфетке твои товарищи.

— И что дальше?

— Я ему во всех красках рассказала, что это за процедура. И, о чудо! Выздоровел! Старшина его чуть не придушил и попросил этому курсанту свиной грипп поставить.

— Почему? — уточнил я.

— Как он сказал, только свинья может прийти к доктору с температурой тридцать шесть и пять в три часа ночи.

Я слушал её рассказы про будни медпункта, смотрел на родное лицо и думал, как же мне не хочется отсюда уезжать. Тоня к службе относилась серьёзно, но дома она моментально превращалась просто в любимую женщину.

— Тонь, тут такое дело. Командировка намечается, — сказал я, отложив вилку.

Она замерла с чашкой чая в руке. Взгляд стал внимательным, сканирующим. Всё как у профессионального медика.

— Так… куда на этот раз?

— В Абхазию.

— В Абхазию? Гудаута? Аэродром Бамбора? — воскликнула Тося, и её брови удивлённо поползли вверх, а потом лицо вдруг просветлело.

— Ну да, она самая.

— Так это же здорово! Там же море, субтропики! У меня отпуск ветеранский есть. Я могу рапорт написать и к тебе приеду. У тебя там однозначно кто-то есть. Помнишь, был товарищ? Будешь летать, а вечером на море пойдём. Мандарины, вино…

Да что они всё с этими мандаринами да вином. Как будто в Абхазии кроме этих двух продуктов больше ничего нет.

У Тоси, как и у меня, был так называемый дополнительный отпуск на 15 суток, как имеющей статус ветерана боевых действий. В этой реальности подобный закон появился ещё в 1981 году. Каждый раз в него добавляются категории, которым положены льготы.

Я сжал руку жены, лежащую на столе. Мне нужно было погасить этот энтузиазм, не напугав её. Были у меня сомнения по поводу обстановки в Абхазии. Она могла поменяться очень быстро, если поменяется статус Грузии.

— Тонечка, нет. Не получится.

— Почему? Саш, ну мы же сто лет никуда не выбирались, — она сразу погрустнела, в голосе появились нотки обиды.

— Вообще-то, осенью были у родителей… — начал я, но меня тут же прервали.

— Ага. Ты один день побыл, а потом позвонили со срочной задачей в Конго. Кроме подполковника Клюковкина ведь нет больше лётчиков.

— Ладно. Осень ушла в «незачёт». Но летом ведь отдыхали.

Тося фыркнула и иронично улыбнулась.

— Да. Целую неделю в Евпатории на Чёрном море. А потом появился вариант заграбастать нашему полку ещё один Ми-6 и поехали мы с тобой куда?

— Ну, за Ми-6, — ответил я.

— Да. В Хабаровск на Японское море. Тот ещё курорт. А уж перелёт в «грузовой крупногабаритной квартире» я надолго запомнила, — сказала Тося.

Мы помолчали, а потом вместе рассмеялись, вспоминая данный перелёт.

— Дорогая, но на Байкал же залетели? — улыбнулся я.

— Байкал… На Байкале красиво, — мечтательно закатила глаза Тоня.

Я выдержал паузу и продолжил по поводу Абхазии.

— Тонь, это не санаторий. Мы летим спецбортом, на «Руслане». Жить будем в казарме, режим будет бешеный.

Она молчала минуту, разглядывая узор на скатерти. Я видел, как в ней борются желание быть рядом и понимание армейской реальности. Сначала она нервно теребила край халата, но потом глубоко вздохнула и подняла на меня глаза. В них уже не было обиды, только тревога.

— Надолго?

— Командир говорит, на месяц. Передадим технику, обучим местных горным полётам и домой. Ты ж знаешь, я быстро с такими вещами заканчиваю.

— Ну да. Главное, чтобы в Абхазии какой-нибудь Казанов опять не нарисовался. А то потом на полгода пропадёшь.

Тоня слабо улыбнулась и накрыла мою ладонь своей.

— Ты только там осторожнее. Воду обязательно пить только кипячёную и с непокрытой головой на солнце не ходить.

— Да, мой генерал, — ответил я и поцеловал жену.

Как это часто бывает в армии, «срочная» отправка в командировку затянулась. Пока что на три недели. Море бюрократической волокиты и отсутствие внятных объяснений не позволяли нам убыть в кратчайшие сроки. То не было борта, то не подписывали накладные на запчасти, то ждали «особого распоряжения» из Москвы.

А потом и вовсе была завершающая подготовка к выборам президента СССР. Кандидатов было трое. «Текущий» глава государства товарищ Русов, его основной оппонент товарищ Дельцов и ещё один член Политбюро Соболев. Третьего я даже и не знал особо. Говорили, что он из Ленинграда и шансов у него совсем мало.

Тут и настал день выборов. На календаре 19 мая 1991 года. Этот день выдался в гарнизоне по-настоящему жарким, и дело было не только в погоде. Страна в эпоху перемен готовилась к выборам. В расположении казарм, на заборах пестрели плакаты.

Лица кандидатов смотрели на военных то с отеческой заботой, то с революционным прищуром. В воздухе висело странное, пьянящее чувство. Многим казалось, что именно сейчас, поставив галочку в бюллетене, они смогут развернуть Советский Союз в светлое будущее.

Полк гудел, как потревоженный улей. Замполиты сбились с ног, проводя разъяснительные беседы, но при этом стараясь соблюдать «плюрализм мнений» — новое модное слово, которое в армии приживалось с трудом.

Офицерам пришло указание обязательно идти на выборы в парадной форме. Игнатьев тоже не понимал этого указания, но ничего ужасного в этом нет.

В день голосования мы с Тоней вышли из дома пораньше. Она надела своё лучшее весеннее платье в горошек, я был в парадной форме.

Я давно не надевал парадный китель, и мне он показался тяжеловатым. Идя в сторону дома офицеров, мы то и дело здоровались с нашими знакомыми, и я отвечал на воинские приветствия.

— Смотри, Саш, сколько людей, — удивилась Тоня.

К Дому офицеров, где расположился избирательный участок, тянулся настоящий ручей. Шли семьями, с детьми, с воздушными шарами. Это напоминало первомайскую демонстрацию, только более нервную и наэлектризованную.

Внутри Дома офицеров пахло сдобой и дешёвым одеколоном. В буфете, который был традиционной приманкой на выборах, «выбросили» дефицит: сервелат, сгущёнку и даже растворимый кофе в жестяных банках. Очередь в него была едва ли не длиннее, чем к кабинкам.

— Ну, так вы будете покупать, или мне забыть вас навсегда? — услышал я голос Миши Хавкина.

Вот для кого, а для него выборы не менее важны, чем для кандидатов. Торговля у него так и пёрла. Он уже и не шифровался, хотя за прилавками стояли его супруга, тёща, мама, старшая сестра и даже племянница. Вышло так, что все прилавки были его.

— Эх, и у него есть деньги, чтобы так себя вести, — вздыхал он, когда его собеседник купил целый пакет безе.

Мы с Тосей шли к столам регистрации, но Миша нас заметил и здесь.

— Командир, а я рад, что вы здесь! Как вам?

— Ты как всегда творчески подошёл к делу, Миша.

Хавкин выполнил подобие реверанса. Мы немного ещё обсудили выборы и предстоящую командировку.

Через пару минут я и Тося зарегистрировались и пошли в очередь к кабинкам. Играла громкая музыка. Из колонок неслось что-то бодрое, патриотическое.

Когда подошла наша очередь, мы зашли в кабинку. Тося даже ещё сомневалась, за кого ей голосовать.

— Саш, если честно, мне вот этот Соболев больше нравится. Я его по телевизору видела. Он как-то складно говорит. Как будто особистом всю жизнь прослужил.

— Ладно. Давай и я за него.

Я размашисто поставил крестик, чувствуя какую-то тяжесть на душе. Слишком много обещаний сделали основные кандидаты, а ясности в их словах мало.

— И я за него, — улыбнулась Тося, опустила бюллетень в урну.

Мы вышли на залитую солнцем площадь перед Домом офицеров и направились в сторону КПП. Тосе нужно было забежать в санчасть.

— Как думаешь, что-нибудь зависит от нас на этих выборах? — спросила Тося, когда мы прошли КПП.

— Может быть и нет. Но мы на них должны были сходить и отдать наши голоса. Это наша обязанность.

Она кивнула, а потом остановилась. На подступах к контрольно-пропускному пункту творилось что-то странное. Обычно курсанты, получившие увольнительную, выходили строем, под команду старшего, и только за воротами, получив команду, расходились. Но сейчас по центральной дороге текла бесформенная, шумная толпа. Курсанты шли вразвалку, расстегнув верхние пуговицы, сняв пилотки, переговариваясь и смеясь.

У ворот КПП, рядом с клумбой с тюльпанами, стояла телекамера на штативе. Оператор с длинными волосами, перехваченными резинкой, старательно снимал этот хаос. Рядом с ним, что-то рассказывал молоденькой журналистке наш замполит полка майор Роман Коваленко.

И всё это на фоне толпы, а не строя. Я не сторонник строгой муштры и строевизации. Но минимальный порядок должен быть.

— … Демократизация армии — это не просто слова, это новые реалии! Вы уходите от казарменной муштры к сознательной гражданской позиции, — донёсся до меня поставленный голос журналистки.

Коваленко был несколько озадачен такими фразами. Видно было, что он не совсем рад такому репортажу. Я остановился. Тоня почувствовала, как напряглась моя рука.

— Постой здесь, Тонечка. Я быстро.

Я направился к журналистке и Коваленко. Только я ступил на дорогу, как меня тут же заметили курсанты.

— Рота, смирно! — скомандовал старшина роты.

Толпа мгновенно остановилась. Кто-то попытался застегнуть крючок на воротнике, кто-то поправлял пилотку и пытался судорожно «сообразить» строй. Но строй не образовался. Толпа так и осталась толпой.

Старшина роты подбежал ко мне, сделав три строевых шага в конце, и доложил.

— Товарищ подполковник, личный состав 2 роты следует к месту проведения выборов…

— Вольно. А почему не строем?

— Указание майора Коваленко, товарищ подполковник.

— Я понял. Строй роту, Слава, — тихо сказал я, назвав старшину по имени.

Сержант быстро построил всех курсантов в колонну по три. Разобрались они в строю очень быстро.

— Товарищ подполковник…

— Веди, Слава. Как положено, — прервал я старшину роты, и он быстро подал команду шагом марш.

Тут же курсанты перешли на строевой шаг и выполнили мне воинское приветствие. На лицах этих ребят даже читалось, что им так привычнее передвигаться.

Тут оживились журналистка и её оператор. Журналистка быстро подошла ко мне и сунула микрофон под нос. Оператор тут же перевёл объектив на нас.

— Подполковник Клюковкин! Мы рады, что вы сегодня здесь.

— Действительно, где бы мне ещё быть, — ответил я.

Журналистка посмеялась и продолжила:

— Ответьте на пару вопросов. Сегодня военнослужащие реализуют своё конституционное право. Демократические выборы — новый этап в развитии страны. Как вы можете прокомментировать, что теперь нет оков, которые сдерживали нас все эти годы? — принялась девушка за работу, натянув улыбку для камеры.

— Никак. Меня никто не держал в наручниках.

Журналистка притихла, но быстро вернулась к работе.

— Александр Александрович, ну что вы! Это указание сверху. Демократизация! Нужно показать обществу, что в армии не тюрьма. Люди идут на выборы, это гражданский акт! Никаких строёв, все идут свободно, вразнобой. Пусть люди видят — армия с народом, а не над ним. И ваш устав тут можно… гибко трактовать. Вы согласны со мной?

— Нет. Вы задали ваши пару вопросов, и у вас закончилось рабочее время.

Коваленко облегчённо выдохнул. Похоже, что Коваленко самому не нравился этот балаган. Но почему-то он ничего не сделал.

Однако журналистка не сдавалась. Она показала оператору выключить камеру.

— Клюковкин, вы срываете репортаж! Это политическая близорукость! Я буду докладывать!

— Докладывайте, но за территорией части.

Роман Петрович позвал дежурного по КПП и тот выпроводил журналистов за ворота. Аккуратно, вежливо и без лишних слов.

— Спасибо, Саныч.

— Рома, что происходит? Как ты подобное допускаешь? — спросил я.

Коваленко снял фуражку и вытер лоб.

— А не могу я ничего сделать. Приказ из Москвы. На уровне Министерства Обороны. И… сокращение у нас, Саныч.

Он рассказал, что вчера пришла директива о сокращении должностей секретаря партийного комитета полка, секретаря комитета ВЛКСМ полка и пропагандиста полка.

— Ладно. Иди, Ром.

Петрович ушёл, а я вернулся к Тоне.

— Ты прав, Саш. Без порядка нельзя. Иначе всё развалится, — тихо сказала она.

Мы пошли дальше в санчасть. За спиной в это время, звучала строевая песня. Такое напоминание всем, что армия держится не на лозунгах, а на дисциплине.

По итогам выборов победу одержал товарищ Русов, став президентом без приставки ИО. Своей главной целью он обозначил… заключение нового союзного договора. Спрашивается, а что тогда поменялось с уходом Горбачёва?

Хотя кое-что поменялось. Количество республик, выступающих против, уменьшилось до одной. И имя ей Грузия.

Начав наше движение к Абхазии, мы и не думали, что придётся «зависнуть» в Ульяновске. Вертолёты были уже давно погружены, но мы почти сутки ждали какой-то «супергруз». Когда его привезли на аэродром, мне хватило одного взгляда на ящики, чтобы понять назначение груза.

То же самое мне сказал и старший группы наших техников, Паша Иванов.

— Саныч, я и не думал, что в Абхазию такое ещё отправят. На несколько дней боёв хватит, — кивнул Паша, когда на борт загружали ящики с управляемыми ракетами «Штурм» последней модификации.

— Ситуации разные бывают, — ответил, заходя следом за погрузчиками.

Через час самолёт взлетел и взял курс на Гудауту.

Колёса нашего «Руслана» коснулись бетона абхазской земли только в первых числах июня.

Огромный носовой обтекатель Ан-124 медленно начал подниматься, открывая ослепительно яркий прямоугольник света. В самолёте было прохладно и пахло всеми мыслимыми и немыслимыми авиационными запахами. Будь то масло, гидрожидкость или спирт

Я ступил на бетон и моментально сощурился от яркого солнца. Снаружи на меня тут же навалился густой и влажный зной. Солнце в июне здесь было не просто ярким. Оно было белым, яростным.

Аэродром Гудаута, или, как его называли все Бамбора, был местом уникальным. Здесь пахло не так, как у нас в Поволжье. Острый, пряный запах разогретого керосина смешивался с солёным морским бризом и мощным, почти лекарственным ароматом эвкалиптов.

Аэродром был вытянут до самого побережья. Казалось, взлётная полоса начинается прямо из морской пены. Слева, всего в паре сотен метров, лениво накатывало на гальку Чёрное море. Оно блестело так, что больно было смотреть. А справа, нависая над стоянками и капонирами, стеной стояли горы. Кавказский хребет. Вершины ещё были в снежных шапках, но склоны уже утопали в густой, насыщенной зелени.

— Курорт, мать его… — выдохнул подошедший сзади Паша Иванов, неся две большие сумки.

Он тоже щурился, глядя на пальмы, росшие прямо возле здания командно-диспетчерского пункта.

Но «курорт» был зубастым. Я прошёлся взглядом по стоянкам.

В капонирах, укрытые маскировочными сетями, дремали хищные Су-27. Рядом пара штурмовиков Су-25. Их кили с красными звёздами торчали над земляными валами, как плавники акул. Чуть дальше виднелись пузатые ряды вертолётов Ми-8 и Ми-24. «Шмелей» всего два, но к ним и мы привезли ещё пару.

Во всей суматохе и любования курортом я и не заметил, как ко мне подошли двое офицеров в лётных комбинезонах.

— Сан Саныч, рад вас видеть! — поздоровался со мной один из них.

Это оказался мой старый знакомый и «однополчанин» по авиагруппе в Сьерра-Леоне Беслан Аркаев.

— Рад видеть! — приобнял я его.

— Я когда узнал, то сразу…

— Кхм — громко перебил его стоящий рядом офицер.

Он был примерно моего возраста, крепкого телосложения и с очень скрюченным носом.

— Виноват, товарищ подполковник, — улыбнулся Беслан.

— Сан Саныч, рады Вас приветствовать на абхазской земле! Пойдёмте, покажу вам базу.

Солнце было ещё высоко, техники продолжали разгружать самолёт. Ну а у нас всё тоже шло своим чередом. Экскурсия по базе Бамбора начиналась неспешно. А если точнее, мы уже десять минут кружились с подполковником на одном месте.

— Сандро, вот туда за колючку пройдёшь, там море. Пляж наш, никто туда не ходит. Ну разве только русалки голые с вот такими… шариками, — рассказывал мне подполковник о местных достопримечательностях.

Второй раз уже слышу про нудистов в районе Гудауты. То Игнатьев советовал, то теперь и местный комэска.

Его, кстати, звали Георгием Михайловичем Завиди.

Выглядел он колоритно. Фуражка Георгия была сдвинута на затылок, открывая высокий лоб с капельками пота. Ворот куртки комбинезона поднят, а сама молния расстёгнута полностью, обнажая густую поросль на груди. И да, он был без майки.

Завиди постоянно жестикулировал руками. Такое ощущение, что он пытался обнять всё пространство вокруг от стоянок до горных вершин.

В очередной серии вопросов, Георгий аккуратно взял меня за локоть и отвёл на пару шагов в сторону, чтобы Беслан или кто-то другой не услышал.

— По-братски, Сандро, ты мне скажи честно, как профессионал профессионалу. Ты нормальные вертолёты привёз? Не хлам с базы хранения, где какой-нибудь чёрт поснимал всё вместе с обшивкой?

— Техника в порядке, Михалыч. Зуб даю, — серьёзно ответил я.

— Вай, зачем мне твой зуб! Оставь себе, шашлык кушать, аджапсандалом закусывать! Пойдём, покажу кабинет. Там кондиционер и дух настоящий, авиационный.

Только мы собрались идти в направлении КДП, как Георгий уже направлялся кого-то «нахлобучить».

— Эй, Сосо! Ты что делаешь, дорогой? Ты зачем шланг так бросил. Ай, как дохлую гадюку по бетону⁈ — гаркнул Георгий так, что стайка воробьёв с испугом сорвалась с куста.

Завиди резко свернул к группе техников, возившихся у одного из Ми-8.

Молодые техники вытянулись в струнку, что-то пытаясь объяснить.

— Не надо мне «товарищ командир»! Ты знаешь, кто к нам приехал? Знаешь? Вот, а я знаю. Это сам Клюковкин. Мне про него командующий сказал — вот так выверну тебе внутренности Гоги, если ему что-то не понравится.

Мда, обо мне уже и здесь ходят легенды. Откуда только командующему 34 воздушной армии, в чьей зоне ответственности мы сейчас находимся, обо мне известно.

— Это шланг! Фильтр забьётся, двигатель встанет, — продолжал жестикулировать Георгий.

Он кричал так, будто произошла катастрофа. Размахивал руками, хватался за сердце, доводя техника до «белого» окраса.

— Это его нормальное состояние. Я когда у него замом комэска стал, мне все соболезновали, — шепнул мне Беслан.

— Ничего. Все мы разные, — ответил я, продолжая наблюдать театр одного актёра.

И так же, как и завёлся, через секунду Завиди вдруг успокоился, хлопнул парня по плечу так, что тот чуть не присел, и совершенно другим, мягким тоном добавил:

— Вот так, сынок. Береги чистоту. Чистота — залог здоровья. И машины, и твоего.

Он развернулся ко мне, сверкнув золотыми коронками в широкой улыбке, словно и не было этой бури.

— Индейцы, Сандро. Глаз да глаз нужен. Расслабляются на солнце. Думают, мы тут мандарины с чачей охраняем.

Пока мы шли к штабу, я получил возможность рассмотреть Георгия Михайловича во всей красе. Завиди не просто шёл по аэродрому. Он плыл, как ледокол, разрезая раскалённый воздух своей мощной волосатой грудью.

Жара, казалось, только усиливалась, отражаясь от покрытия аэродрома. Завиди шёл размашисто, уверенно, по-хозяйски оглядывая капониры.

— Вон там, у третьего капонира, поставим ваших «крокодилов». Места подготовлены, мои техники уже с твоим Павло контакт налаживают. А «восьмёрки» так и оставим ближе к КДП, — указывал рукой Георгий Михайлович с зажатой в пальцах пачкой «Мальборо».

Зачем мне было знать места стоянок, непонятно. Но эмоциональность этого человека, которая била через край, мне не мешала. Он замечал любую мелочь и реагировал на неё мгновенно.

Мы прошли ещё метров пятьдесят. Но и этого хватило, чтобы Георгий вновь завёлся.

— Ора, Валера! Это что за Пизанская башня? — снова взревел Завиди, указывая пальцем на покосившийся пожарный щит.

Мы прошли мимо стоянки, где техники в одних штанах, голые по пояс, колдовали над двигателем Ми-8. Увидев комэску, они поспешно начали натягивать куртки, но Завиди только усмехнулся.

Вскоре мы подошли к одноэтажному зданию штаба, укрытому в тени раскидистых платанов. Внутри было прохладно и сумрачно. Стены коридора были выкрашены в неизменный армейский синий цвет, пахло мастикой и бумажной пылью.

Кабинет командира эскадрильи встретил нас запахом табака и старой бумаги.

— Сандро, заходи. Садись где хочешь. Сейчас сделаем попрохладнее. Беслан, включи кондиционер, — дал команду Георгий.

Аркаев кивнул и… подошёл к окну, открыв его настежь. Тут же Завиди развёл руками и возмутился.

— Ора, маджь! На всю включи кондиционер.

— Понял, — ответил Аркаев и… открыл все окна в кабинете.

Несмотря на столь «радикальные» меры по охлаждению помещения, духота всё равно стояла плотная. Тем временем в углу натужно загудел старый советский вентилятор.

Стол Завиди был завален картами, сводками и какими-то запчастями — прямо на стопке приказов лежала крышка от топливного бака Ми-8.

— Беслан, на! Лично в зубы Сулико сунь. На полосе нашёл сегодня, — бросил Георгий крышку Аркаеву.

Беслана отпустили, и мы остались в кабинете одни.

Я заметил, что на сейфе в углу стояла масштабная модель Ми-24 с отломанным рулевым винтом, а рядом примостился початый ящик «Боржоми». На стене висела огромная карта района полётов, испещрённая красными и синими пометками.

— Ора, Сандро, а может понемножку да за прибытие? — предложил Георгий, вытаскивая из холодильника бутылку с жидкостью цвета белого винограда.

— Спасибо, Михалыч. У вас и так жарко, — ответил я.

— Да сейчас кондиционер на обороты выйдет, прохладнее станет. Кстати, для близких я Гоги. Ты в числе близких, понял?

— Хорошо.

Георгий Михайлович плюхнулся в кресло, которое жалобно скрипнуло под его весом. Он достал сигарету и закурил.

— Значит, расклад такой. Технари твои однозначно ребята толковые, сразу видно. С железом разберутся. А вот по лётному составу… Ты ведь один прилетел, без экипажей? — выпустил он струю дыма в сторону вентилятора.

— Да. Со мной только группа инженерно-технического состава. Я здесь как инструктор.

— Вот и отлично. Потому что летать некому. Точнее, есть кому, но не тот уровень. Аркаев только из опытных, а остальные лётчики равнины. В горах толком не работали. Так, «блинчиком» над морем ходили. А тут специфика, сам знаешь. Ущелья узкие, восходящие-нисходящие потоки коварные, погода меняется за пять минут.

Он показал на карту и отклонился в кресле, положив ногу на ногу.

— Я много где полетал, но в родной Абхазии только недавно. Из Германии сюда перебрался за пару месяцев до вывода. Повезло, — выдохнул Завиди.

— Да. Много ребят выкинули на обочину, — ответил я.

— За это и обидно, Сандро. Сейчас бы хоть кого-нибудь сюда, но у нас оптимизация. Ноги бы переломал тому, кто это устроил, — сказал Гоги и выругался на абхазском.

Я не спешил развивать дальше политическую тему. Надо было дать успокоиться Завиди. Однако, один вопрос мне нужно было задать. Я посмотрел командиру эскадрильи прямо в глаза.

— Гоги, мы «Штурмы» новые привезли. Большой боекомплект. Это не для учебных стрельб по фанерным щитам.

Завиди кивнул и отмахнулся.

— Про запас отправили. Не переживай…

— Гоги, я не первый год на свете живу. А ещё и телевизор смотрю. Какая обстановка в самой Абхазии? Что в Тбилиси слышно? Как народ себя чувствует? К чему готовимся?

Завиди на секунду замер, стряхивая пепел в гильзу от 30-миллиметрового снаряда, служившую пепельницей. Потом подался вперёд и широко улыбнулся, в очередной раз обнажив ряд золотых коронок. Вид у него стал нарочито беззаботный.

— Ой, Саня, не забивай ты голову ерундой. Всё нормально.

Он сделал широкий, успокаивающий жест рукой.

— Грузия? Да, они там с ума сходят потихоньку. Гамсахурдия и его сторонники кричат о независимости, митингуют на проспектах Руставели, законы свои принимают, из Союза фактически вышли. Но это всё там, в политике.

— А здесь? — продолжил спрашивать я.

— А здесь тишина и благодать. Ты же сам видишь. Абхазию никто не трогает. Власти республики свои законы принимают, но в нашу сторону — ни плевка. Местные живут спокойно, мандарины зреют, вино бродит, туристов много. Никаких нападок, никаких провокаций. Так что расслабься. У нас задача простая — летать, патрулировать иногда и наслаждаться морем, пока возможность есть. Советую и тебе тоже позагорать сходить.

Гоги говорил убедительно, но я заметил, как он всё это время отводил взгляд в сторону карты.

Неделя пролетела как один день, смазанный потом, жарой и запахом керосина. Мои техники вместе с местными ребятами работали на износ, и к выходным все «вертушки» были собраны, опробованы на земле и облётаны. Все вертолёты были в рабочем состоянии.

Теперь начиналась самая ответственная часть — полёты в горах. Они ошибок не прощают.

Первым на полёты мне поставили Беслана Аркаева. Во-первых, я знал его уровень. Во-вторых, с другом проще начинать.

После предполётных указаний в классе на КДП, мы зашли к диспетчеру по перелётам. Беслану нужно было узнать про борт из Тбилиси к нам в Гудауту.

— Ничего нет. Там вообще у них с утра кипишь и ничего не понятно. На плане бортов нет, — уверяла девушка-диспетчер Аркаева.

В комнате для переплетающих экипажей на тумбочке, мерцал экраном старенький «Рекорд». Я присел на диван, поставил сумку с ЗШ рядом и прислушался к очередным новостям.

— Это важный шаг на пути к урегулированию. Несколько дней назад было подписано соглашение между правительством Грузии и Советским Союзом.

Диктор одной из программ вещания рассказывал об очередном витке взаимоотношений между Советским Союзом и Грузией, которая уже стремительно выходила из правового поля нашей страны.

Беслан вышел из комнаты диспетчера и остановился рядом со мной.

— В рамках договорённостей предусмотрен поэтапный вывод советских войск с территории республики. Также согласован порядок передачи части военной техники и вооружения в распоряжение создаваемых национальных вооружённых сил Грузии… — продолжал диктор ровным, лишённым эмоций голосом.

Мы переглянулись.

— Слышал? Вывод войск. Передача техники, — тихо спросил я, кивнув на экран.

Беслан выдохнул, а его всегда весёлые глаза сузились.

— Слышал, Саныч. Слухи ходили, но чтобы вот так, официально, по телевизору… Да всё будет хорошо. Когда отсюда выводили часть десантников и авиации тоже были мысли, что будет как в Осетии?

Я вспомнил, что в январе 1991 года грузинские части вошли в Цхинвал. Руководство Грузии просто-напросто отказалось выполнять приказы из Москвы и остановиться.

Но я ничего об этом в этой реальности не слышал.

— И как там было?

— Да свет отрубили, дороги перекрыли. Покричали и ушли. Правда, в этот момент ГКЧП появилось. Испугались, наверное, — посмеялся Беслан.

Значит в этой реальности в Осетию войска не вводили. Уже хорошо.

— Плохо, что теперь нет ГКЧП. Пугаться некого.

— Да брось, Саныч! Русов — президент. Он человек крепкий, и его уж точно будут слушать.

Я встал с дивана, взял сумку и показал на выход.

— Ладно, политика политикой, а полёты по плану, — ответил я и мы вышли на залитую солнцем стоянку.

Жара стояла такая, что воздух над бетоном дрожал, искажая очертания дальних стоянок. Небо было выцветшим и белёсым. Ни единогонамёка на облака. Только над горным хребтом клубились, цепляясь за вершины, редкие шапки кучёвки. Это верный признак того, что в ущельях возможна болтанка.

— Запомнил, на какую площадку летим? — спросил я.

Когда мы с Гоги выполняли облёт авиационной техники, он показал мне окрестные перевалы и площадки у подножия молодого Кавказского хребта. Так что с районом полётов я уже ознакомлен.

— В район горы Хипста, там есть где развернуться. Отработаем посадку на площадку, подобранную с воздуха.

Пока мы шли к вертолёту вокруг кипела аэродромная жизнь. Где-то гудел топливозаправщик. Мимо нас техники катили тележку с аккумуляторами, а в траве надрывно стрекотала живность, пытаясь перекричать рабочий шум аэродрома.

Вдруг этот привычный шум перекрыл нарастающий, мощный рёв. Кажется, что земля рядом с полосой задрожала.

— Ого, — повернул я голову.

Из капониров, оставляя за собой шлейф горячего марева, выруливал истребитель Су-27. Хищная, грациозная машина с подвешенными ракетами.

Лётчик вырулил на исполнительный. Не останавливаясь на полосе, он включил форсаж. Два синих факела вырвались из сопел, а грохот ударил по ушам, вдавливая перепонки.

«Сушка» стремительно набрала скорость, оторвалась от полосы и свечой ушла в небо, блеснув на солнце серебристым брюхом. Через пару секунд истребитель превратился в точку и растворился в синеве.

— Нормальное явление. Дежурное звено. Периодически поднимают на сопровождение. Там, над нейтральными водами, натовцы постоянно крутятся. «Орионы», разведчики… Прощупывают систему ПВО. Наши их гоняют, — спокойно ответил Беслан, поправляя подвесную систему.

— Понятно. Нервная тут у вас обстановка, на курорте.

Мы подошли к нашему Ми-8. Я привычно похлопал вертолёт по боку, а затем погладил его по остеклению кабины. Старая примета, но всегда работает. Ни один вертолёт меня ещё не подвёл. Даже ценой своего уничтожения.

Я поздоровался с бортовым техником и техниками на стоянке. Бортач рассказал о готовности вертолёта и пропустил меня в грузовую кабину.

— Сан Саныч, а откуда у вас такая сумка? — спросил у меня Беслан, когда я раскрыл её и достал оттуда гарнитуру.

Это тоже одна из моих разработок на основе знаний из прошлого. Сумка была синего цвета в виде мягкого рюкзака, лямки которого в случае необходимости убираются в специальный внешний карман. Размер был таким, что отдельно размещались ЗШ, гарнитура, НПЛ, планшет, сложенная карта и даже «поплавки» АСП-74. Ещё и материал водоотталкивающий для меня достал Миша Хавкин.

Ателье Дежинска, где мне сшили данный девайс, была в шоке от заказа.

— Собственная разработка. Могу дать чертежи и сам такую сделаешь, — улыбнулся я.

Беслан показал большой палец и полез в кабину на своё место слева.

Через несколько минут над аэродромом разнёсся свист запускаемой вспомогательной силовой установки, переросший в ровный гул двигателей. Лопасти несущего винта лениво качнулись, начали набирать обороты, сливаясь в прозрачный диск.

— Лачуга, 202-й, карту выполнил, к взлёту готов, — запросил Беслан в эфир руководителя полётами, когда мы вырулили на установленное место.

— 202-й, я Лачуга, разрешил. Отход по маршруту 2, высота по заданию, — бодро отозвался РП.

— Понял. И… паашли! — громко сказал Беслан, начиная отрывать вертолёт от бетонки.

— Вообще-то, это моя фраза. И говорю я её в разгоне, — улыбнулся я.

— Принято. Тогда, ещё раз… паашли! — посмеялся Аркаев.

Многотонная машина мягко отделилась от бетона. Беслан выполнил контрольное висение, отдал ручку от себя. Вертолёт начал набирать скорость, следуя низко над полосой и устремляясь в сторону зелёных хребтов, оставляя позади море.

Наш Ми-8МТ нёсся над землёй на высоте не более пятнадцати метров. Скорость по прибору была 180 км/ч. Земля внизу сливалась в сплошную зелёно-бурую ленту. Полёт на предельно малой высоте — самый адреналиновый вид пилотирования. Особенно в предгорьях и горах, где рельеф менялся каждую секунду.

Беслан мягко держался за ручку управления, но лицо выглядело сосредоточенным. Ми-8 летел ровно, послушно огибая холмы, словно приклеившись к невидимой траектории.

— Перескакиваем ЛЭП, — сказал Аркаев, заметив серебристый блеск проводов, перерезающих горизонт.

— Вижу, — спокойно отозвался я.

Беслан чуть взял ручку на себя. Нос вертолёта задрался, и «восьмёрка» легко, как кузнечик, перелетела через смертоносные нити. Тут же повинуясь движению руки Аркаева от себя, Ми-8 клюнул носом вниз, снова прижимаясь к земле. В животе приятно ёкнуло от мелкого манёвра.

— Первый поворотный. Теперь уходим в горы. Набираем 2000, — отработал я в качестве лётчика-штурмана.

— Лачуга, 202-й, прохожу ППМ 1. Набор 2000, — запросил в эфир Беслан.

— 202-й, разрешил.

Мы начали карабкаться вверх, следуя изгибам ущелья. Пейзаж стремительно менялся. Влажные субтропики уступали место суровым скалам и альпийским лугам. Справа и слева нависали поросшие густым лесом склоны, а внизу, по дну каньона, пенилась горная речка Хипста, разбиваясь о камни.

Воздух здесь был чистым. Вертолёт набирал высоту уверенно, хотя я чувствовал пятой точкой, как меняется плотность воздуха и как двигатели начинают работать с чуть большей натугой.

Впереди показалось село. Несколько десятков домов с черепичными и шиферными крышами словно прилепились к крутому склону. Казалось, один неверный шаг и дом скатится в пропасть.

Гул наших двигателей, отражённый от скал, разнёсся над аулом громом.

— Смотрите, встречают! — показал бортовой техник в мой блистер.

Из дворов, побросав дела, высыпали люди. Старики прикрывали глаза ладонями, глядя в небо, а детвора неслась по узким улочкам, размахивая руками. Целая орава абхазских и грузинских мальчишек и девчонок, которым за счастье увидеть в небе Ми-8.

Кто-то из подростков и вовсе залез на плоскую крышу сарая и прыгал там. Парень явно рисковал свалиться, приветствуя нас.

Для них вертолёт был событием и праздником. Как будто мы вестник с большой земли.

— Давай поприветствуем, — предложил я, и Беслан показал, что готов уступить мне управление.

Я за секунду перехватил управление, мягко отклонил левую педаль, чуть дал ручку влево, потом вправо.

Тяжёлая машина грациозно качнулась с борта на борт, как бы «помахав крыльями». Внизу дети восторженно запрыгали. Но одних маханий мало.

— Сделаем «воронку», — спокойно произнёс я, и Беслан с интересом повернул голову в мою сторону.

— Саныч, они такого тут точно не видели, — улыбнулся Аркаев.

Хоть у нас и Ми-8, но «воронку» можно и на нём показать. Я снизился над деревней и приготовился несколько раз завращаться.

Внизу, на широкой поляне возле школы, снова была рассыпана детвора. Выбрал ориентир — одинокое раскидистое дерево в центре поляны, вокруг которого носились дети.

Я плавно отклонил ручку управления от себя и вправо. Крен на авиагоризонте достиг 30°. Тут же взял ручку управления на себя. Правую педаль отклонил одновременно и начал создавать нужный угол тангажа.

Ми-8, повинуясь воле рук, накренился и, вместо того чтобы лететь прямо, начал скользить боком, описывая дугу.

— Во, пошло боковое вращение, — прокомментировал я, когда вертолёт начал крутиться над деревней.

Сложность в этом манёвре в том, что нужно удерживать ручкой управления угол тангажа постоянным.

Один круг сделали. За ним ещё один.

Прямо перед остеклением кабины застыло то самое дерево и фигурки детей. Дома, заборы, горы теперь на заднем плане.

Дети, которые только что бежали, встали как вкопанные. Они задрали головы, рты открыты в немом крике восторга. Им казалось, что огромная стрекоза смотрит прямо на них своими стеклянными глазами-кабинами и кружит, не сводя взгляда.

Один мальчишка сорвал с головы кепку и с размаху кинул её вверх, не в силах сдержать эмоции. А потом начал прыгать, размахивая руками, как ветряная мельница.

— Красота! — выдохнул Беслан.

Я сделал полный оборот, удерживая дерево в перекрестии бликов на стекле, а затем плавно вывел ручку в нейтральное положение. Земля качнулась и встала на место. Горизонт выровнялся.

— Ладно, хватит лирики. Площадка… вон видишь ровную поверхность недалеко от вершины? — сказал я и вернул управление Беслану.

— Вижу, — Беслан подобрался.

Мы сделали вираж, заходя в створ ущелья так, чтобы ветер дул нам в лоб, облегчая гашение скорости.

— Параметры в норме. Обороты девяносто пять процентов. Скорость гасим, — диктовал я, поглядывая на приборы.

Как говорится, лучше потерять любимую девушку, чем обороты несущего винта. Ну или двигателя.

Беслан начал строить заход. Это была классическая малоскоростная глиссада. Вертолёт, задрав нос и подставив брюхо потоку, медленно, словно крадучись, сползал к намеченной точке.

— Шаг прибери, не вспухай. Теперь держи, — спокойно подсказал я.

Площадка была впереди. Ветер не слабый, Ми-8 слегка бросает из стороны в сторону, но мощности достаточно.

— Высота 40 относительно площадки, — быстро пересчитал я показания высотомера.

В блистере я видел, как стремительно приближаются камни и жёсткая трава площадки. Мы приближались к Земле. Я видел каждый валун, каждый кустик.

Беслан начал подходить к площадке. Скорость 60, но до площадки ещё несколько сотен метров.

— Продолжай снижаться. Не пережимай правую педаль, — подсказывал я

— Прошли обрыв, — доложил бортовой техник.

Он встал и нагнулся через центральный пульт, чтобы смотреть на поверхность.

— Уклона нет, — сказал бортач.

Беслан слегка вспотел. Вижу, как у него по вискам стекает пот. Ещё секунда и… есть касание!

— Шаг вниз. Тормоза, — быстро сказал я.

Ми-8 опустился на правую, затем на левую и переднюю стойку.

В кабине стало тише, вибрация изменилась — стала более мелкой, дробной. Теперь мы стояли на твёрдой земле, в самом сердце гор, а вокруг кружилась пыль.

— Саныч, тут рядом, за хребтом, в районе Хуап, есть отличная площадка. Давай заскочим? Отработаем ещё один заход с подбором.

— Добро, — улыбнулся я.

Мы перевалили через очередной лесистый гребень, и внизу раскинулась живописная долина. Беслан уверенно повёл вертолёт к окраине большого села. Пока он строил коробочку, я с интересом разглядывал быт внизу.

Абхазские дворы сильно отличались от наших поволжских деревень. Это были настоящие поместья. Просторные дворы, вымощенные камнем или плотно утрамбованные, были окружены капитальными заборами с широкими воротами. Это явно расчёт на то, чтобы «Волга» или грузовик заехал без проблем.

Дома стояли большие и двухэтажные. Первый этаж обычно каменный или кирпичный. Как объяснил Беслан для хозяйственных дел. Второй — жилой, с огромными застеклёнными верандами и открытыми балконами, опоясывающими здание.

Вокруг всё утопало в зелени. Виноградные лозы вились по специальным навесам, создавая густую тень во дворах. Видны были ровные ряды мандариновых деревьев, тёмно-зелёные свечки кипарисов и раскидистые инжиры. Где-то в глубине дворов виднелись летние кухни, из труб которых шёл дымок. Однозначно сейчас хозяйки готовили обед.

Взгляд зацепился за суету на окраине села, как раз недалеко от выбранной нами площадки. Там, на широкой поляне, несколько мужчин натягивали огромный брезентовый шатёр. Конструкция была внушительной, метров тридцать в длину. Видимо, готовилось грандиозное торжество. К шатру уже несли длинные столы и лавки.

Едва колёса «восьмёрки» коснулись травы, я заметил движение со стороны домов. К нам бежали трое мужчин. Двое тащили тяжёлые деревянные ящики, а третий сгибался под весом объёмных клетчатых сумок.

— Ого, делегация, — удивился я.

Но Беслан расплылся в улыбке, открыл блистер и замахал им рукой, а потом обернулся к бортовому технику:

— Открой дверь, принимай груз.

Бортач нырнул в грузовую кабину. Через минуту вертолёт слегка качнуло. Мужчины внизу что-то кричали, прижимая руки к сердцу, хлопали по борту вертолёта, как по боку доброго коня. Беслан показал им большой палец, и мы начали взлёт.

В кабине сразу запахло не керосином, а чем-то домашним. До меня доносился запах свежего хлеба с пряным сыром, а также мяса и фруктов.

— Ну ты даёшь. Что за контрабанда? — улыбнулся я, когда мы набрали высоту и развернулись на обратный курс.

— Это тебе, Саныч. В знак уважения. Мой отец сказал, чтобы обязательно тебе это всё передал. Я ему про тебя рассказывал, и он хочет познакомиться с тобой. Когда к нам придёшь в гости, пообщаетесь.

— Почту за честь.

— Отлично. Видел шатёр внизу? Это к свадьбе моего младшего брата готовятся. Через два дня гуляем. Отец велел передать: если Александр Александрович не приедет, он это как личную обиду примет. Хочет с тобой познакомиться, руку пожать.

Я покачал головой улыбаясь. Отказать в такой ситуации было невозможно, да и не хотелось. Но масштаб абхазской свадьбы я представил.

И я уже представил, сколько придётся кушать.

— Передай отцу, что буду. Спасибо за оказанную честь.

Через несколько минут мы зашли на посадку в Бамборе штатно. Беслан мягко притёр вертолёт к бетону.

— Эм… 317-й, Лачуге, — запросил меня руководитель полётами.

— Ответил, 317-й.

— Вам надо срочно… да, срочно на КДП.

— Понял, — ответил я, задумавшись о причине такого сообщения.

Едва лопасти остановились, к вертолёту подкатил топливозаправщик. Техники бросились готовить борт к следующему вылету, поскольку в плановой таблице стояли ещё два вылета на сегодня.

Я спрыгнул на бетон, разминая затёкшую спину. Жара только продолжала набирать обороты.

УАЗ Завиди подбросил меня до вышки. Я начал подниматься по лестнице, прокручивая в голове варианты, по какой причине подобная срочность. Толкнул тяжёлую дверь, шагнул в прохладу диспетчерской и замер.

Вместо лица РП, Завиди или ещё кого-нибудь, я увидел знакомую фигурку в светлом платье.

— Дорогой, извини. Ты не ждал, а я припёрлась! — улыбнулась Тося.

Я стоял и смотрел на неё, словно увидел привидение. Милое и симпатичное, но «без мотора».

Солнечный луч, падавший через стекло, подсвечивал её волосы, создавая вокруг головы подобие золотистого нимба. Она улыбнулась немного смущённо, но тепло.

— Вот уж сюрприз, — выдавил я от неожиданного появления Тоси.

Она направилась ко мне, аккуратно ступая по полу зала управления. Видно, что старалась не мешать управлению воздушными судами. Но ребята из группы руководства полётами с интересом косились в сторону Антонины. А руководитель полётами и вовсе сидел, обтекая потом.

— Сан Саныч, мы тебя так долго ждали, — с нажимом произнёс РП.

Похоже, что Тося тут успела всех достать своими требованиями. То, что она девушка пробивная, это я знаю не понаслышке.

— Кстати, да. Сколько можно летать. Я уже и командиру позвонила, чтобы он разобрался с тем, где ты.

Действительно! А то Гоги Завиди не знает.

Тоня подошла ко мне, и я смог рассмотреть её внешний вид гораздо лучше. Выглядела так, будто только что сошла с обложки журнала «Бурда Моден» за этот самый девяносто первый год.

На ней было лёгкое, струящееся платье-рубашка модной длины миди, ослепительно-бирюзового цвета. Талию перехватывал широкий лаковый пояс с массивной пряжкой, подчёркивая её фигуру. Рукава «летучая мышь» слегка прикрывали плечи, а на ногах красовались белые босоножки на небольшой танкетке. В ушах покачивались крупные пластмассовые клипсы в тон платью — последний писк моды. Волосы были уложены в пышную причёску, которую удерживал яркий ободок.

В общем, среди жара от аппаратуры рабочих мест ГРП и запаха табака, она казалась экзотическим цветком. Яркая, живая и настоящая.

— Ты как здесь оказалась? — спросил я, шагая ей навстречу.

— Самолётом до Адлера, потом автобус, потом какой-то добрый дядька на «Жигулях»… — начала перечислять она, но потом резко оборвалась и поцеловала меня.

От неё пахло чем-то цветочным и свежим. Этот запах перебивал въедливый аромат авиационного керосина и пота, которым пропитался я сам. Тося уткнулась носом мне в плечо, обхватив руками за шею.

— Соскучилась, сил нет, — шепнула она мне в ухо.

Я поцеловал её. Её губы были мягкими и сладкими, а дыхание тёплым.

Но стоило мне отстраниться и заглянуть в её смеющиеся глаза, как внутри кольнула холодная игла тревоги. Я был счастлив её видеть, безумно счастлив. Но другая часть меня так и хотела сказать ей: «— Тося, тут опасно. Зря ты приехала».

Но вслух я этого не сказал. Нельзя было портить момент.

— Ты меня когда будешь слушать, Тося? — улыбнулся я, убирая выбившуюся прядь с её лба.

— Я знаю, Саш. Я знаю, что ты говорил, но мне надо было приехать. Просто не смогла усидеть, пока ты на курорте в командировке.

— Позавидовала, значит?

— Ну… не совсем. Потом тебе расскажу.

Я поблагодарил ребят за сохранность жены, и мы вышли с ней из здания КДП на раскалённый бетон. Солнце уже перевалило за зенит, но жарило немилосердно. Тося тут же надела большие тёмные очки в белой оправе.

— Сашка, тут и пальмы, и горы, и до моря рукой подать…

— Ага, и бабы голые на пляже загорают, — тихо ответил я.

— Прям совсем голые⁈ А ты откуда знаешь?

Я ничего не стал отвечать, а только показал в сторону взлетевшего Ми-8. Вертолёт должен был выполнить полёт по маршруту на предельно малой высоте. Только он взлетел, как тут же начал выполнять разворот над тем самым участком пляжа, где и загорают обычно топлес. Накренился он максимально в момент пролёта над местным уголком «стыда и срама». Наверняка экипаж увидел «такое», что пролететь мимо не смог.

Тося прицокнула языком и фыркнула.

— Мужики! Вот что с вас взять? — взъерошила она мне волосы и посмеялась.

— Надо тебя в гостиницу отправить. У меня ещё два вылета сегодня, — сказал я, но вопрос с транспортом решался прямо-таки в эти секунды.

Не успели мы пройти и двух шагов, как на дороге показался УАЗ командира эскадрильи Гоги Завиди. Машина подъехала к нам и остановилась, громко скрипнув тормозами.

— Вай! Я смотрю, к нам комиссия прибыла! Самая красивая в округе! — громко говорил Георгий, пока ещё находился в машине.

Его голос перекрывал шум далёких двигателей.

— Сандро! Мне сказали у тебя пополнение, — радостно объявил Завиди, выскакивая из машины.

— Эм… — занервничала Тося, схватив меня за руку крепче.

— Да не пополнение, Гоги. Супруга приехала, — поправил я Завиди.

— Ну да! Я имею в виду пополнение в твою комнату в профилактории, — радостно объявил Гоги, выходя перед нами и расставив руки в стороны.

Он двинулся навстречу, словно хотел обнять нас обоих сразу. Завиди, как и часто бывает, был в расстёгнутой куртке лётного комбинезона. И, конечно, вся широкая грудь Гоги теперь была напоказ.

— Ай, зараза! Сейчас форму одежды в порядок приведу, — извинился Завили и застегнулся.

— Знакомься, Гоги, это Антонина — моя супруга. А это командир 215-й эскадрильи, подполковник Завиди Георгий…

Завиди меня прервал и поприветствовал Тосю.

— Просто Гоги, для такой красавицы! — он галантно пожал Тосе руку, и она улыбнулась в ответ. — Сандро, почему не доложил? Мы бы встретили с музыкой!

— Сюрприз. Сам не знал, — ответил я.

Гоги чуть нагнулся к Тосе, якобы ей что-то шепчет.

— Это правильно, Антонина. Такого джигита, как Сандро могут и охомутать. У нас в Абхазии девушки цепкие.

— Я торопилась, как могла. Но, думаю, у Саши и мысли не было, — улыбнулась Тося и слегка прижалась ко мне.

— Сандро — работяга! Я ему говорю, давай чачу, вино, шашлык, а он мне «работать давай»…

В общем, пару минут Гоги жаловался на меня, что я купаюсь только по утрам после пробежки и не загораю.

— Вот настоящая жена офицера. За мужем и в Тьмутаракань, и на курорт. Рад вас приветствовать, — сделал Гоги для Тоси подобие реверанса и повернулся ко мне.

— За профилакторий спасибо, но нам бы ещё и транспорт, — сказал я.

— Сандро, ты ж мой близкий! Вот ваш транспорт на сегодня. В цвет говорю, куда угодно поедет. Хоть в Гагры, хоть в Сочи. С ветерком довезёт. Кондиционер работает отлично!

Я поблагодарил Гоги и помог Тосе с сумками.

— Саш, а что в УАЗике кондиционер есть? — спросила Тося, залезая на заднее сиденье.

— Дорогая, это он так окно называет. Тут жарко, так что «включай» на полную «кондиционер», — улыбнулся я и поцеловал жену.

— Не волнуйся, Саня, доставлю в лучшем виде. Иди летай спокойно, — махнул мне Гоги, уходя в здание КДП.

Я посмеялся и выглянул из-за машины.

— Георгий Михайлович, так вы ж со мной сейчас летите. Я у вас инструктор.

Гоги хлопнул себя по лбу и подошёл к машине.

— Ай, что ты будешь делать! Сандро, целую твою душу, через десять минут машина будет в вашем полном распоряжении, — расстроился Завиди, сел в машину и уехал к штабу.

К 18.00 полёты закончились. Предварительный разбор полётов был запланирован через 20 минут после объявления об окончании лётной смены. Командир Завиди в классе предполётных указаний так и не появился. Беслан прозвонил в штаб, где ему сказали, что командир занят.

Однако, мне нужно было с ним поговорить сегодня. Дело касалось дальнейших полётов с его лётчиками. Всё же, троих я сегодня «провёз» по площадкам, и Гоги в том числе. Завтра будут ещё три подобных вылета. Но я бы хотел ему посоветовать начать и на Ми-24 «возить» экипажи.

Как ни крути, а «шмели» — совсем другой вертолёт.

— Сан Саныч, вы точно будете его ждать? — спросил у меня Беслан, когда мы подошли к штабу.

— Я думаю, что для меня он минутку найдёт.

— Тогда я вас здесь подожду, — предложил Беслан, указывая на свою «шестёрку», припаркованную рядом со штабом.

У входа помимо военного УАЗика стоял и ещё один автомобиль. И это был представитель не советского автопрома. Двухдверный седан купе одной из немецких марок. Ещё в чёрном цвете.

— Это ж Опель. И номера грузинские, — сказал Беслан, указывая на буквы ГР в конце номера, обозначавшие место первоначальной регистрации автомобиля.

— Если быть точным, то Опель Калибра. Кто-то хорошо живёт у вас, — улыбнулся я. — Кстати, а на свадьбу, когда и во сколько нужно приехать?

— Не волнуйтесь. Вы с Гоги Михалычем поедете. Он тоже с супругой будет. Ну или с начальником штаба можете. Ему ещё проще — он рядом с профилакторием живёт.

— Хорошо. Кстати, а народу много будет? — спросил я, хотя примерно понимал масштаб свадебного торжества у абхазов.

— Так… ну если посчитать только местных жителей и нашу родню… так нет. Ещё ж будут с Темрюка и армянская диаспора… это уже 500–600…

— Понял. Дальше не продолжай, — улыбнулся я и пошёл в штаб.

А Беслан в это время подсчитывал примерно, сколько гостей будет на свадьбе его брата. Я поднялся к Завиди и подошёл к кабинету. Дверь была слегка приоткрыта, так что я не стал стучаться.

— Как ты можешь мне такое предлагать⁈ — раздался громкий голос Завиди в тот момент, когда я открывал дверь.

В ту же секунду в кабинете всё затихло, кроме едва бубнящего телевизора и рычащего холодильника. И здесь Гоги был не один.

Завиди стоял, уперевшись в стол для совещаний. А напротив него сидел плотного телосложения человек в широко расстёгнутой светлой рубашке. Он всем видом показывал, какая у него золотая цепь и что у нас с Гоги такой нет.

Разговор в кабинете явно шёл на повышенных тонах ещё до моего внезапного появления. Собеседник указал на меня пальцем и что-то проговорил на… грузинском.

— Говори на русском, Муртаз, — быстро прервал его Георгий.

Незнакомец брезгливо отряхнул ладони, словно испачкался о грязь и медленно повернулся в мою сторону.

В его глазах сквозила не ярость, а холодное и ленивое высокомерие. Взгляд у него был тяжёлый и надменный. Так смотрели раньше на прислугу, которая посмела подать голос. Это был взгляд человека, уверенного в своём абсолютном превосходстве.

Он усмехнулся, скривив тонкие губы. Гость Георгия достал из кармана металлическую зажигалку, щёлкнул крышкой, но прикуривать не стал.

— Вы, русские, слишком засиделись в гостях. Забыли, чей здесь дом, — протянул он с издёвкой.

Он встал из-за стола и шагнул ко мне почти вплотную. «Крутыш» пытался смотреть на меня, глядя сверху вниз. Но это у него не получалось, поскольку мы были с ним одного роста.

— Вот что запомните. И дружкам своим передайте. Хватит в Советский Союз играть. Нет больше Союза, он сгнил. Здесь Грузия. Была, есть и будет. Единая и…

Устал я слушать его.

— Ты бы поправил лицо, а то пафос потёк и на человека совсем не похож.

Он перевёл уничтожающий взгляд на Гоги, который слегка улыбнулся.

— Что он сказал?

— Говорит, машина у тебя классная, — добавил Георгий.

Этот Муртаз вновь повернулся ко мне. Мы стояли друг напротив друга несколько секунд. Он сверлил меня своими чёрными, полными презрения глазами. То ли риски оценивал, то ли ждал, когда я глаза опущу.

— Ничего. Скоро мы вас научим порядку. Всех научим.

Он прошёл мимо меня и громко хлопнул дверью. В это время по телевизору показывали очередное выступление в Госсовете Грузии.

— Это кто? — спросил я.

— Муртаз Кочакидзе. Кстати, был моим близким до недавнего времени. Теперь вот сторонник независимой Грузии. Мы его прозвали «Чёрный доктор». Ему это крымское вино нравилось.

— А сейчас он чем занимается?

— Сказал, что скоро возглавит всю военную авиацию Грузии. Не знаю, на чём они там будут летать, — отмахнулся Гоги.

— Что-то предлагал, верно? — задал я вопрос и сел на стул.

— Бред нёс, — махнул рукой Гоги и пошёл к холодильнику.

В этот момент с экрана телевизора выступал председатель Верховного Совета Абхазской ССР.

— Новый Договор между обоими государствами, о необходимости которого мы говорим уже давно, чётко определит и круг полномочий каждой из республик, и компетенцию их совместных органов. Это надёжное средство преодоления взаимного недоверия между нашими народами…

Гоги выпил «Боржоми» и поставил бутылку обратно в холодильник.

— Ладно, Сандро. Вещай, дружище.

Мы быстро переговорили с Георгием, и я спустился вниз к Беслану. От машины незваного гостя Кочакидзе уже и след простыл.

Когда я приехал в профилакторий, на улице уже был вечер. Жара спала, уступив место приятной прохладе, тянущейся с моря. Профилакторий действительно оказался шикарным по местным меркам. Сталинская постройка с колоннами, утопающая в кипарисах и магнолиях.

После душа мы с Тосей вышли на балкон нашей комнаты.

— Ой, Саш! Второй раз в Абхазии с тобой. Чего ты переживал-то в этот раз⁈ Благодать здесь, — откинулась Тося в своём плетёном кресле и вытянула ноги вперёд, положив их на небольшую табуретку.

Между нами на столике стояла небольшая банка компота и бутылка вина. Подарки отца Беслана, которые я всё-таки забрал. А ещё нарезанный сыр с фруктами.

— Да я вообще переживаю редко. Сразу паникую, если что.

— Ну не ври. Твоей выдержки хватает на несколько человек, — улыбнулась Тоня, отхлебнув из бокала.

Внизу, метрах в ста пятидесяти, шумело море. Его не было видно в темноте, только слышен мерный, успокаивающий рокот прибоя да лунная дорожка серебрилась на чёрной воде.

— А ты что-то говорила на аэродроме. Ну что-то там… передать что-ли? — спросил я у Тоси.

— Так… а, привет от Игнатьева. Он сказал, чтоб ваша бригада домой не торопилась. Приезд зама главкома откладывается.

Это уже хорошая новость. Выполним работу здесь и сможем подготовиться к показательным полётам.

— Кстати, нас через три дня ждут в гости. И отказаться нельзя, это будет политическая ошибка, — сказал я.

— В гости? К кому?

— К брату Беслана. Того самого лётчика, с которым я летал. У них свадьба. Отец Беслана лично пригласил.

Глаза Тоси загорелись восторгом. Для неё это было приключением, экзотикой.

— Свадьба! Сашка, это же здорово! Я никогда не была на кавказских свадьбах! Ой, а что мне надеть? У меня же с собой только пляжное и вот это…

Она вскочила и убежала в комнату. Через минуту вернулась, держа вешалку с платьем.

— Смотри! Тёмно-синее, бархатное, с белым воротничком. Строгое, но нарядное. Подойдёт?

— Идеально. Там ценят скромность и элегантность. Будешь самой красивой гостьей, — кивнул я.

Я смотрел на полную луну, висящую над морем, и делал глоток терпкого вина. Здесь и сейчас было так спокойно. Так правильно. Женщина, которую я люблю, рядом. Вкусная еда, тёплый вечер… как будто всё так и будет вечно.

— О чём думаешь? — тихо спросила Тося, коснувшись моей руки.

— О том, что луна здесь ярче, чем у нас. И о том, что я не хочу, чтобы этот вечер заканчивался, — ответил я.

День свадьбы пришёл внезапно. Естественно, что Антонина к нему готовилась с вечера и с постоянными нервами. То ноготь не такой, то нитку на платье нашла, то ещё какой-то волос не оттуда растёт. Но в итоге всё получилось.

В машине Гоги моя супруга познакомилась со второй половиной моего нового знакомого. Она начала вводить Тосю в курс дела, поскольку абхазская свадьба — совсем иное мероприятие, несколько не похожее на русскую свадьбу.

Дорога заняла около часа. Мы ехали по серпантину, но настроение у всех было приподнятое. В салоне шутили, предвкушая застолье.

Когда мы въехали в село, я понял, что оценки Беслана насчёт «пятьсот-шестьсот человек» явно занижены.

Улица была забита машинами по обеим сторонам дороги. Здесь были и «Волги», и «Жигули», и «УАЗики». Особенно выделялись несколько грузовиков КАЗ-606 «Колхида». Но и это было не самой экзотикой. Самыми модными были парни в белых рубашках и на маленьких тракторах «Риони».

Народу тьма. Казалось, сюда съехалась половина Абхазии.

— Знаешь, Сандро, в этом селе человек 300 живёт, — улыбнулся Завили, когда мы, наконец, нашли место стоянки.

— Ну сегодня население села Хуап явно выросло в разы, — ответил я, осматривая участок, где и будет проходить торжество.

Только мы вышли из машины, как сразу окунулись в гул голосов, музыки и запахов. Тося от меня не отходила, поскольку столько народу на празднике было для неё видеть в новинку.

Да и для меня тоже. Думаю, что до тысячи сегодня точно дотянется число гостей.

Подготовка была в самом разгаре. Тот самый шатёр, который мы видели с воздуха, теперь предстал во всей красе. Под ним стояли бесконечные ряды столов, накрытых белоснежными скатертями. Столы буквально ломились, но женщины продолжали нести новые и новые подносы.

В воздухе висел густой, сводящий с ума аромат. Пахло дымком фруктовых дров, кинзой, чесноком и жареным мясом.

Чуть в стороне, под тенью деревьев, работала «полевая кухня» гигантских масштабов. В огромных, литров на сто, котлах, подвешенных над кострами, что-то бурлило.

— Мамалыгу варят, абысту. А вон там мясо, — пояснил мне Гоги.

Это был уголок мужиков. Повара, которые явно были из числа родственников и гостей, с закатанными рукавами огромными деревянными лопатками мешали густую кукурузную кашу. Другие разделывали туши — говядину и баранину. Всё делалось не спеша, без суеты, как на хорошо отлаженном конвейере. На столах уже возвышались пирамиды из свежего сыра сулугуни, горы зелени — тархун, базилик, цицмат, — и тарелки с дымящимся мясом. Хачапури лежали стопками, как блины на Масленицу. Именно их сейчас и раскладывали девушки.

— Посторонись, посторонись! — пробежали мимо нас двое пареньков с полными какой-то жидкости вёдрами.

Но я этот запах узнал. Двое мальцов подбежали к мужчинам, готовящих мамалыгу, и передали им вёдра с содержимым.

Они их использовали по назначению. Оказывается у мужиков там уже был как разделочный, так и «разминочный» стол. На нём были закуски, стаканы и уже наложено несколько порций мамалыги. И в вёдрах было… вино. Мужики просто окунали стаканы и зачерпывали себе напиток. По сложившейся на Кавказе традиции, выпивают здесь до дна.

— Саш, а там то, что я думаю? — кивнула Тоня в сторону ряда дубовых бочек.

— Да. Местный склад ГСМ, — улыбнулся я, хотя сам был удивлён объёмам.

Я продолжал смотреть по сторонам и поражаться масштабу. И ведь это ещё не все приехали.

— Командир! Александр! — раздался знакомый голос.

Навстречу нам, расталкивая толпу родственников, шёл Беслан. Он был в строгом костюме, чисто выбрит и сиял, как начищенный пятак. Он поприветствовал сначала Гоги, а затем и нас с Тосей.

— Приехали! Я знал, что ты слово держишь, — крепко обнял меня, потом галантно пожал руку Тосе.

И тут толпа расступилась от громкого голоса на абхазском.

— Где они⁈ Вот они! Ора, Гоги! — воскликнул один из мужиков.

К нам шёл высокий, сухопарый старик. Его лицо, изрезанное глубокими морщинами, напоминало старый пергамент или кору дуба, но глаза смотрели ясно и цепко.

По всей видимости, это был отец Беслана и его брата. Он был одет в традиционную чёрную черкеску, идеально подогнанную по фигуре. На груди, в газырях, серебрились декоративные патроны с чернью. Талию перехватывал узкий кожаный пояс с серебряными накладками, на котором висел кинжал в богатых ножнах.

Но не кинжал и не черкеска приковывали взгляд.

На правой стороне груди старика, сияя на солнце, плотным строем висели награды. Орден Красной Звезды, орден Отечественной войны I степени, медали «За отвагу», «За взятие Будапешта», «За взятие Вены» и, конечно, «За победу над Германией». Но самое главное — три ордена Славы! Я и не знал, что отец Беслана — полный кавалер этой высочайшей награды.

— Здравствуйте, Иван Тимурович, — поприветствовал Георгий отца Беслана.

— Я рад, что ты здесь. Ты и твоя супруга всегда дорогие гости в моём доме.

Тут отец Беслана подошёл ко мне. Он сделал шаг вперёд, несмотря на возраст, держа спину неестественно прямо.

— Папа, это подполковник Александр Клюковкин и его супруга, Антонина, — представил нас Беслан.

Старик внимательно посмотрел на меня, словно сканируя рентгеном, затем его суровое лицо смягчилось. Он протянул мне сухую, жёсткую ладонь.

— Здравствуй, сынок. Спасибо, что прилетел. Беслан много говорил о тебе, — голос у него был глуховатый, но твёрдый.

— Здравствуйте, Иван Тимурович! Спасибо за приглашение. Для нас честь быть гостем в вашем доме, — ответил я и с уважением пожал его руку, чувствуя в ней скрытую силу.

Тут отец Беслана расплылся в улыбке и крепко обнял меня.

— Сегодня твоё место рядом с нами и за нашим столом. Кушай, пей и празднуйте вместе с нами, — сказал Иван Тимурович.

Тося, притихшая от торжественности момента, встала рядом со мной, с восхищением разглядывая старого воина.

Вдруг гул голосов перекрыл нарастающий шум автомобильных сигналов. Сигналили яростно и непрерывно.

— Едут! — раздался громкий детский крик со второго этажа дома.

И правда, вскоре появился и свадебный кортеж. Он остановился у ворот, и пыль улеглась.

Из машина вышла невеста Назира в сопровождении подружки. Она была как и полагается в белом платье, голова полностью покрыта плотной фатой, так что лица почти не видно. Она шла низко опустив голову, глядя только себе под ноги.

— А где же жених? Почему он её не встречает? — шепнула Тося оглядываясь.

— Не положено. Жениха здесь нет, — ответил я.

— Как нет? — изумилась Тося.

— Традиция. Пока идёт свадьба, жених прячется. Он сейчас в доме у соседей с близкими друзьями. Ему нельзя показываться на глаза старшим и гулять, пока старшие не закончат. Это считается верхом неприличия — демонстрировать свою радость от женитьбы перед старшими. Скромность — главное качество мужчины.

Пройдя под пристальным взглядом собравшихся несколько метров, невеста остановилась перед крыльцом дома. Там её уже ждала пожилая женщина в тёмном платье и платке. Это Асида Владимировна — мама Беслана и его брата Даура.

Наступила тишина. Даже гармонисты и барабанщики перестали играть. Это был момент встречи двух хозяек дома — старой и новой.

Мать жениха медленно подошла к девушке. Она не улыбалась. Её взгляд был цепким, внимательным, даже строгим. Она, казалось, сканировала невесту с головы до ног: как стоит, как держит голову, скромна ли. Это был тот самый «осмотр», которого так боятся все невестки. Она оценивала, достойная ли жена достаётся её сыну, справится ли она с ролью хранительницы очага.

Невеста стояла не шелохнувшись, опустив ресницы, выдерживая этот экзамен молчанием и смирением.

Наконец, лицо матери смягчилось.

Только после этого мать отступила, пропуская невесту через порог. При этом невеста аккуратно переступила через лежащую у входа тарелку, раздавив её каблуком — на счастье, чтобы всё плохое разбилось вдребезги, как эта посуда.

— Ух, — выдохнула Тося. — У меня аж мурашки. Как всё серьёзно.

— Тут каждое движение имеет смысл.

Тут и произошло то, что заставило Тосю испуганно схватить меня за локоть.

Двое крепких парней в черкесках, до этого стоявших у крыльца, вдруг резко выхватили кинжалы, и сталь сверкнула на солнце.

— Саша, зачем они⁈ — прошептала Тося.

— Спокойно, смотри, — успокоил я её, хотя сам заворожённо наблюдал за происходящим впервые.

Парни встали перед невестой и скрестили клинки прямо над её головой, образовав своеобразную арку. Девушка, низко опустив голову, покорно и плавно прошла под скрещённой сталью.

— Это обряд очищения. Они отсекают всё злое, что могло привязаться к ней по дороге. Злых духов, сглаз, зависть. В дом моего брата она должна войти чистой, — тихо пояснил нам подошедший сзади Беслан.

Затем невесту увели в «амхара» — специальную комнату для новобрачной.

А нас уже настойчиво звали за столы, где начиналась основная часть торжества. Отец Беслана, увидев, что обряды соблюдены безукоризненно, удовлетворённо кивнул и жестом пригласил меня занять место за их столом.

Тут и началось застолье. На столах начали появляться мясо, та самая каша мамалыга и те самые вёдра с чачей и вином.

Абыста была выложена на деревянные дощечки или большие блюда горками. В горячую белую массу были воткнуты куски сыра сулугуни, который плавился, становясь тягучим. Рядом стояли миски с фасолевой подливой акуд и ореховым соусом арашых.

Мяса было море: варёная говядина огромными кусками. Все её ели руками, макая в соль с перцем и аджику. А ещё жареные куры и копчёное мясо. И, конечно, горы зелени.

Пришло время традиционных тостов. И первый был, как и полагается в Абхазии, за Всевышнего. Далее всё было в таком круговороте, что я не успевал знакомиться со всеми. Дядя Гоча, брат Тенгиз, сват Игорь и, конечно, Арутюн Хачатурович Хачикян. Да и здесь в Абхазии есть большая армянская диаспора.

Надо отметить, что из-за огромного количества народу основного тамады нет. За каждым столом свой. И вот за нашим был тот самый Арутюн Хачикович. Оказалось, что он однополчанин Ивана Тимуровича.

И вот этот самый Арутюн Хачикович через полтора часа начал говорить свой тост.

— В некоем ханстве жило очень много поэтов. Они бродили по аулам и пели свои песни. Хан любил слушать песни поэтов в свободное от своих дел или от своих жён время. Однажды он услышал песню, в которой пелось о жестокости хана, о его несправедливости и жадности. Хан разгневался…

Так прошло минут пять, но до развязки истории было ещё далеко. Арутюн Хачикович говорил ярко, активно жестикулируя.

— Наконец, в темнице осталось только три поэта, которые не спели ни одной песни. Этих троих снова заперли на замок, и все думали, что хан забыл о них. Однако через три месяца хан пришёл к узникам…

Я держался, старался не зевать, а кто-то уже устал держать стакан и выпил. Причём и не раз. Так прошло ещё минут пять.

— Так выпьем же за великое искусство говорить правду даже перед лицом смерти!

Надо было слышать, как мощно аплодировали Хачиковичу за этот тост. Хотя, может и просто, потому что он закончился.

Тут вновь появилась невеста. Заиграла музыка, за которую отвечала «передвижная группа» с барабанами адаулы, баянами и другими инструментами.

Невесту проводили к её столу, но… она так за него и не села. Ни через десять минут, ни через полчаса.

— И она не сядет за стол? — подошла ко мне со спины Тося.

— Нет. Она будет стоять, опустив глаза. Это знак глубокого уважения к новой семье, — пояснил Беслан.

Застолье шло чинно. Здесь не кричали «Горько!» — это было бы оскорблением. Никаких поцелуев прилюдно. Только красивые, длинные тосты, похожие на притчи, и уважительное отношение друг к другу.

— Александр, ты ведь не только был в Африке, верно? — спросил у меня, сидящий напротив мужчина.

— Да. Пришлось повоевать, — ответил я.

— Я в Афганистане был. 1982–1984 в Джелалабаде, командир отделения, 77-я бригада, — поднял руку один из более молодых ребят со шрамом под глазом.

— Я в Джелалабаде был дважды, — кивнул я.

Тут ещё один парень поднял руку, взяв слово.

— О, а я под Алеппо был. Осколок так и не вытащили… — начал рассказывать он о своём боевом опыте.

Я кивнул, но не сразу поделился своими воспоминаниями о Сирии.

— Александр, ты и в Сирии был? Долго? — спросил у меня Гоги.

— Достаточно. Сейчас и не вспомню.

Тут вновь активизировался Арутюн Хачикович.

— Слушай, сынок. Ну если ты ещё и в Сербии был… да, ладно⁈ У меня оттуда внук вернулся недавно, — удивился Арутюн, протянул мне руку и крепко пожал.

Похоже, что подавляющее большинство сидящих за столом имеет отношение к войне. Большой, локальной — неважно.

Все выполняли свой долг и приказ Родины.

В какой-то момент отец Беслана, сидевший рядом со мной, вдруг встал и обратил на себя внимание как всего нашего стола, так и двух соседних.

Ивану Тимуровичу принесли рог и наполнили его вином.

— Я хочу выпить за наших гостей. Мы сегодня уже пили за родственников, за моих старых друзей, за моих однополчан. Но сегодня с нами есть ещё один человек. И он именно такой, как о нём рассказывал мой сын и его командир.

Он посмотрел на меня своим пронзительным взглядом.

— Мой сын на войне доверял ему свою жизнь в небе. А небо врать не умеет. Значит, и я доверяю.

Старик сделал паузу.

— Мы, старики, знаем цену войне. Я прошёл её от Кавказа до Вены. К сожалению, её знаете и вы. И я молю Всевышнего, чтобы вы, молодые, больше никогда не увидели того, что видели там на передовой. За мир! И за дружбу между нами!

— Алаверды! — поддержали столы.

Иван Тимурович протянул мне рог.

Я встал. Тося, сидящая и мило общающаяся с женщинами за соседним столом, смотрела на меня с волнением. Объём мне был налит солидный

— Спасибо, — твёрдо сказал я. — Для меня честь быть в вашем доме. Я пью за то, чтобы этот дом всегда был полной чашей. Чтобы дети, которые родятся у молодых, никогда не слышали звука выстрелов, кроме как на свадьбе. За мир на этой благословенной земле!

Я выпил рог до дна, стараясь не пролить ни капли. Вино было густым и весьма терпким. Когда я закончил, то перевернул рог, показывая, что он пуст, мужчины за столом одобрительно загудели, а отец Беслана положил мне руку на плечо.

— Настоящий мужчина. Садись, сынок.

Когда солнце начало клониться к закату, окрашивая вершины гор в багрянец, над столами внезапно повисла тишина. Иван Тимурович поднял руку, и даже дети притихли.

И сам отец семейства затянул низкую, гортанную ноту — гулкую, как эхо в ущелье. К нему тут же присоединился второй, третий…

— О-о-о-ра-а-а-а… — полилась старинная абхазская песня.

Это было знаменитое кавказское многоголосие. У меня внутри всё завибрировало. Мелодия не была весёлой или грустной, она была мощной, вечной. Казалось, поют не люди, а сами эти горы. Басы держали ритм, создавая плотную звуковую стену, а над ними взлетал высокий, пронзительный голос солиста, рассказывающий историю о героях, о чести и о Родине.

Тося в этот момент уже села рядом со мной. Она сидела заворожённая, с широко распахнутыми глазами.

И тут застучал барабан — адаул. Ритм был сначала медленным, чётким, но с каждой секундой он ускорялся, заставляя кровь бежать быстрее. Гармонист растянул меха, выдавая резкую, зажигательную мелодию.

Люди снова образовали огромный круг.

— Смотри, Саша, смотри! — Тося дёрнула меня за рукав.

В круг выскочил молодой парень в черкеске. Он словно не касался земли. Его тело было натянуто, как струна. Он раскинул руки-крылья, глядя орлиным взором поверх голов. Его ноги двигались с невероятной скоростью — он вставал на самые кончики пальцев, крутился волчком, падал на колени и тут же взлетал вверх.

В каждом его движении была ярость, сила, вызов, но при этом присутствовал абсолютный контроль. Это был танец воина, демонстрирующего свою удаль перед боем.

Затем ритм чуть изменился, стал мягче, плавнее. В круг вышла девушка.

Контраст был поразительным. Если парень был огнём, то она была водой. Она не шла — она плыла. Длинное платье скрывало ноги, и казалось, что она парит в сантиметре над землёй. Спина идеально прямая, голова гордо поднята, но взгляд скромно опущен вниз. Её руки медленно поднимались и опускались, изгибаясь в запястьях с невероятной грацией, словно она рисовала в воздухе невидимые узоры.

Парень начал танцевать вокруг неё. Он кружил коршуном, преграждал ей путь, вскидывал руки, пытаясь привлечь внимание. Но он ни на миллиметр не приближался к ней ближе дозволенного. Между ними всегда оставалась невидимая стена уважения. Он не смел коснуться даже края её рукава.

Она же, словно не замечая его напора, продолжала свой плавный путь, лишь едва заметным движением плеча или поворотом головы отвечая на его ухаживания.

— Это же целая история любви. Без слов, одними движениями, — заворожённо произнесла Тося.

— Мужчина показывает, что он защитник и завоеватель, а женщина — что она сокровище, которое нужно беречь, а не хватать, — сказал я.

Тут местный ансамбль заиграл с удвоенной энергией на народных инструментах, а один отбивал такой бешеный ритм на барабане адаул, что никто не смог усидеть. Да я и сам подскочил вслед за Бесланом.

В центр круга вышли танцевать. Но это были не беспорядочные пляски.

Девушки плыли плавно, опустив глаза, их руки двигались мягко, как крылья лебедя. Парни же танцевали на носках, с невероятной энергией, но при этом ни один из них не смел коснуться девушки даже краем одежды. Танец был диалогом душ, полным сдержанной страсти и уважения.

Застолье набирало обороты, но это не превращалось в банальную пьянку. Наоборот, с каждым часом происходящее приобретало всё более величественный, почти сакральный смысл.

В круг выходили новые пары. Пожилые мужчины, отбросив трости, танцевали с удивительной лёгкостью, показывая, что «есть ещё порох». Дети старательно копировали движения взрослых. Этот танец объединял всех, стирая границы возраста и чинов.

Пару дней пришлось ещё побыть в деревне, прежде чем мы смогли попасть с Тосей в профилакторий. Надо было видеть, сколько мы съели за эти дни. Мне казалось, что на столах была скатерть-самобранка. Сколько ни ешь и ни пей, а у тебя постоянно новая порция.

На третий день мы уже спали в номере профилактория. Я проснулся оттого, что наглый солнечный луч, пробившийся сквозь неплотные шторы. В комнате профилактория стояла тишина, разбавляемая лишь далёким, ритмичным шелестом прибоя.

— С добрым… — начал говорить я, но прервался.

Я осторожно приподнялся на локте. Тося спала, раскинувшись на кровати, одна рука свесилась вниз. Её волосы рассыпались по подушке золотистым веером. Она выглядела умиротворённой и домашней. Стараясь не скрипнуть пружинами, я наклонился и невесомо поцеловал её в плечо. Она лишь сладко причмокнула во сне, но не проснулась.

Тихо, по-армейски быстро, я умылся холодной водой, прогоняя остатки сна, и натянул спортивную форму.

На тумбочке лежала одна из моих самых дорогих вещей. Из последней командировки в Югославию я привёз кассетный плеер Sony Walkman. В Сербии я отдал за него немало денег, но вещь того стоила. Чёрный, лакированный корпус, автореверс, мягкие поролоновые наушники, по меркам девяносто первого года это был настоящий космический корабль.

Я вставил кассету, нажал «Play» и, поправив наушники, вышел на улицу.

— Ice Ice baby! — заиграла одна из песен в наушниках.

Там же в Сербии я достал и пару кассет с «супостатской» музыкой улиц. Надо же как-то разнообразить плейлист. Не всё же время отечественную эстраду слушать.

В уши ударил известнейший бит, задавая ритм. Ноги сами понесли меня по дорожке к набережной. Воздух был густым, вкусным, пахло эвкалиптами и солёной водой.

Я бежал легко, чувствуя, как работают мышцы, как кровь насыщается кислородом. Маршрут был для меня привычный — вдоль береговой линии, прямо к центральному пляжу Гудауты.

Добежав до пляжа, я остановился и восстановил дыхание. На часах было ровно 10:00.

Солнце уже жарило вовсю, заливая гальку и море ослепительным светом. Жизнь здесь кипела. Местные и первые курортники уже занимали места у воды. Кто-то расстилал покрывала, старики играли в нарды под навесом, дети с визгом носились по кромке прибоя, собирая разноцветные мокрые камушки. Некоторые уже купались, разрезая бирюзовую гладь.

Я подошёл к воде, присел на корточки и зачерпнул ладонями прохладную, прозрачную воду. Плеснул в лицо, смывая пот. Соль защипала кожу, бодря лучше любого кофе.

— Хорошо-то как, — прошептал я, улыбаясь солнцу.

Всё казалось идеальным. Мир, покой, любимая женщина ждёт в номере.

Я снял наушники, повесив их на шею, чтобы послушать шум волн, перекатывающих гальку.

Недалеко от меня гулял мальчик, собирающий в маленькое ведёрко красивые камушки.

— А я уже много собрал, — показал он мне содержимое ведёрка.

Я посмотрел под собой и обнаружил гладкий белый камень.

— Вот тебе ещё один в коллекцию, — протянул я ему камень, не скрывая радостной улыбки.

Но мальчик показывал пальцем в небо. И тут моя улыбка медленно сползла с лица.

Сквозь шум прибоя пробивался другой звук. Низкий, вибрирующий гул. Он не был похож на шум пассажирского лайнера. И этот звук нарастал стремительно.

Я поднял голову, щурясь на солнце.

— Со стороны солнца… — машинально отметил я.

Две тёмные точки вывалились, откуда ни возьмись, прикрываясь ярким светом от ослепительного солнечного диска. Они стремительно росли, превращаясь в хищные, горбатые силуэты.

— Все в укрытие! В укрытие! — громко крикнул я, хватая пацана.

Всё вокруг исчезло. Смех детей, шум волн, музыка из ларьков уступила место нарастающему гулу двигателей.

Под крыльями ведущего вертолёта вспухли облачка сизого дыма.

— Ложись! — заорал я, сбивая с ног какую-то женщину, стоявшую рядом, и накрывая её своим телом.

Пацан упал рядом и накрыл голову руками.

Я даже не успел понять, услышала ли меня женщина. Свист перешёл в грохот. Земля под нами подпрыгнула, словно живая. Ударная волна прокатилась по пляжу горячим утюгом, забивая уши, нос и рот песком.

Серия взрывов слилась в один сплошной гул. Где-то совсем рядом зазвенели разбитые стёкла, и посыпалось что-то тяжёлое.

Всё длилось секунды три, а затем вертолёты начали удаляться. Я приподнял голову, стряхивая песок с век. «Крокодилы» не стали делать второй заход.

Они заложили крутой вираж над морем, сверкнув брюхами, и ушли в сторону гор, оставляя за собой шлейф выхлопа. Их задача была выполнена.

— Вы живы? — бросил я женщине под собой.

Она смотрела на меня остекленевшими глазами и мелко тряслась, но кивнула.

— Мама, а что это? — произнёс мальчуган рядом со мной.

— Это… это… — смотрела на меня женщина, и я быстро ей кивнул.

Да, именно это и называется война. Проклятая и ненавистная.

Я вскочил на ноги, чтобы посмотреть, куда легли ракеты. Они попали прямо туда, где ещё минуту назад стояли пёстрые торговые палатки с сувенирами, чурчхелой и газировкой.

Оттуда вверх поднимался чёрный, жирный дым. Разноцветные тенты превратились в горящие лохмотья. Каркасы палаток были искорёжены, словно их сжала гигантская рука.

Первые секунды стояла звенящая тишина. Несколько контуженых людей не могли издать ни звука. А потом пляж взорвался криками. Это был не тот весёлый визг купальщиков, а животный вой боли и ужаса.

Я рванул к самому эпицентру, чтобы хоть кому-то помочь.

Песок здесь был перемешан с каменными обломками и рыхлой землёй. Под ногами хрустело стекло и пластик. Пахло горелой плотью и кровью. Этот сладковатый металлический запах ни с чем не спутать.

— Помогите! Сюда! — кричал мужчина, стоящий на коленях посреди разбросанных мандаринов.

Он прижимал руки к животу молодой девушки. Сквозь его пальцы толчками била тёмная кровь.

— Держи крепче! Дави всем весом! — крикнул ему кто-то из подбежавших мужчин, протягивая полотенце.

Я перепрыгнул через поваленный прилавок. И тут картина была страшной.

Пожилая женщина, торговавшая семечками, лежала неестественно вывернув шею. Ей уже не помочь. Рядом парень в плавках, у которого ногу посекло осколками, пытался ползти, оставляя за собой кровавый след на песке.

Но самое страшное было чуть дальше.

Возле перевёрнутой тележки с мороженым лежала маленькое тело. Девочка лет семи, в ярком купальнике в горошек. Рядом валялся надкушенный вафельный стаканчик мороженого, который тоже был весь красный от крови.

Она громко кричала, пытаясь что-то сделать с раной на ноге. А в это время по её бедру расплывалось красное пятно.

— Тихо, маленькая, тихо, — подбежал я к ней.

Мой голос звучал ровно, хотя внутри всё леденело.

— Мужики! Ремень! У кого есть? — крикнул я.

Какой-то парень с безумными глазами стянул с брюк ремень и кинул мне. Я перетянул детскую ножку выше раны, затягивая кожу до побеления. Кровь перестала бить фонтаном.

— Держись, кнопка, держись, — громко говорил я.

Девочка слегка успокоилась и уже просто плакала. Слёзы продолжали стекать по её щеке, образуя тонкие линии на размазанных пятнах крови.

Вокруг творился ад. Люди бегали, кто-то рыдал над телами, кто-то просто стоял в ступоре, глядя на свои окровавленные руки. Местные мужики уже тащили раненых к машинам, не дожидаясь скорой.

Я поднял девочку на руки и понёс к машинам.

— Давай, брат. Я в больницу! — крикнул мне подбежавший водитель такси «Волги».

Передав девочку, я вытер руки о свои спортивные штаны. Ладони были липкими и красными.

Машина с девочкой быстро рванула по дороге в сторону больницы, а я оглянулся на море. Оно всё так же ласково шумело, а солнце ярко светило. Но мир изменился безвозвратно.

Через полчаса я вбежал в номер, едва не выбив дверь плечом. Сам я был весь в пятнах чужой крови, а дыхание слегка сбито.

— Саша! — выскочила Тося в коридор.

Её медицинский взор тут же начал меня сканировать на предмет ран.

— Вижу, что кровь не твоя. В чём дело? По телевизору такое передают, что не могу ничего понять.

На лице Тоси не было паники, а только сплошное непонимание происходящего. Сложно человеку с ходу понять, что вот так может начаться война между братскими народами. Мне ли этого не знать…

— Сейчас два вертолёта ударили по центральному пляжу. Я был там и всё видел, — ответил я и быстрым шагом подошёл к телефону.

Я схватил трубку на тумбочке и застучал рычагом.

— Алло! Коммутатор! Твою мать, — выругался я и повесил трубку.

В трубке была только мёртвая и ватная тишина. Ни гудков, ни помех.

Тося присела на кровать, обхватив себя руками. Она уже была на войне, видела и смерть, и слёзы. Наверное, отвыкла уже от того чувства, когда в любой момент может что-то подобное начаться.

— Саша, мы же ведь одна страна с Грузией? Как такое может быть?

— Мы уже давно не одна страна. И Абхазия с Грузией тоже. Вот поэтому и война, — ответил я, уходя в душ.

Пока я приводил себя в порядок, Тося включила телевизор. Вернувшись из ванной, я увидел, как экран моргнул и пошла рябь. Затем появилась картинка. В студии сидел человек с уставшим, но жёстким лицом. Это был Владислав Ардзинба — председатель Верховного Совета Абхазской ССР.

— Я обращаюсь к вам в этот трудный час. На нашу землю вторглись вооружённые формирования Госсовета Грузии, в числе которых уголовные элементы, которые сеют смерть и разрушения на нашей земле…

В этот момент в дверь постучали. На пороге стоял Паша Иванов, старший бригады инженерно-технического состава. Лицо у мужика было серое.

— Командир, я тут слышал… а ты уже тоже слушаешь, — кивнул он на телевизор.

Ардзинба продолжил говорить о попытках урегулирования споров с Госсоветом Грузии, но всё тщетно.

— На наши предложения решить вопросы взаимоотношений мирным, цивилизованным путём нам ответили танками, самолётами, пушками, убийствами, грабежами, — продолжал председатель Верховного Совета.

— Что делать будем? Мужики волнуются, — спросил Паша.

— Не паникуем и выполняем свою работу. Готовимся к убытию на аэродром. Мы прикомандированы к 215-й эскадрилье. Значит, будем действовать по команде её командира, — говорил я, натягивая штаны от камуфлированного лётного комбинезона.

Паша вышел из номера, а я решил присесть ненадолго. Опустившись рядом с Тосей, я взял её руку, а она прижалась ко мне.

— Грузия уже объявила о независимости. Они всю жизнь считали и считают, что Абхазия — это их земля. И в данный момент этой грузинской власти было передано много оружия от советских частей в Грузии. Плюс к этому большинство советских войск из Абхазии тоже выведены. Так что, всё к этому и шло, — объяснил я.

Тося выдохнула и поправила волосы.

— Тогда что будем делать? Выполнять приказы? — спросила она.

— Если они поступят. А пока, давай соберём вещи.

Мы ещё не успели собраться, как к корпусу подкатил пыльный армейский «ПАЗик».

Все грузились быстро, без разговоров. Пока ехали через город, я смотрел в окно. Гудаута изменилась мгновенно, словно кто-то переключил тумблер с «Курорт» на «Война».

На улицах царил хаос. Люди бежали, тащили какие-то сумки и баулы. Возле магазинов собирались очереди. Сметали всё — хлеб, крупы, спички.

Мимо нас с воем пронеслась жёлто-синяя «канарейка». Это милицейский УАЗик, битком набитый людьми с автоматами. На перекрёстках уже собирались толпы мужчин. Кто-то был с охотничьими двустволками, кто-то просто с палками или арматурой. Лица у всех были злые, решительные. Абхазы собирались защищать свои дома.

На КПП аэродрома нас пропустили быстро. Как и ещё несколько десятков человек гражданских. Похоже, что наши туристы уже ищут убежище.

Здесь, за бетонным забором, атмосфера была другой. Не паника, а предельное, звенящее напряжение боевой работы.

— Женщин и гражданских, в казарму батальона охраны! Ваш техсостав просят прибыть в ангары. В распоряжение инженерной службы! — кричал прапорщик, встречавший автобус.

— Я скоро приду. Не бойся. Здесь самое безопасное место, — сказал я и быстро обнял Тосю.

Она кивнула и пошла за остальными. Но потом резко обернулась.

— Саша, я там ещё кое-что забыла сказать, — начала говорить Тося, но резко прервалась.

Прямо над нами, разрывая уши грохотом, в небо поднялась пара Су-27. Форсажные факелы резали горячий воздух. Похоже, что истребители уходили на перехват или патрулирование. То есть демонстрировать силу.

— Что случилось? — спросил я.

Тося посмотрела куда-то в сторону и показала на санчасть.

— Я могу помочь. Вдруг привезут раненых. Там тоже безопасно, — указывала она на здание медпункта.

— Хорошо. Только будь на территории.

Тося поцеловала меня и убежала с сумками в сторону санчасти.

Пока я шёл к штабу, то продолжал оценивать положение дел. На стоянках суетились техники. Они быстро снимали заглушки, подкатывали тележки с вооружением к вертолётам, готовя Ми-8 и Ми-24 к вылетам. Пахло сгоревшим керосином и разогретым асфальтом.

По периметру и у ключевых объектов я заметил новых людей. Это были явно не солдаты из батальона охраны. У различных объектов выставлялись крепкие парни в тельняшках и голубых беретах, с закатанными рукавами.

— Саныч, а это из 301-го батальона вроде? — спросил у меня Паша Иванов, который следовал за мной.

Я молча кивнул, а сам оценил скорость переброски личного состава.

Отдельный батальон ВДВ дислоцировался в Сухуме и весьма быстро прибыли на аэродром. Они действовали чётко и слажено. Мешки с песком уже были у входов, пулемётные гнёзда разместились на крышах, а патрули выставили по два человека. Аэродром Бомбора превращался в крепость.

Но никак не в перевалочную базу.

Вбежав в прохладное здание штаба, я сразу окунулся в гул голосов, треск раций и телефонных звонков. Через минуту я толкнул дверь в кабинет командира эскадрильи.

Здесь дым стоял коромыслом — хоть топор вешай. В пепельницах дымились забытые «бычки», работали сразу два вентилятора, гоняя сизый дым, но толку от них было мало. В углу бормотал телевизор, передавая новости, которые никто не слушал, но и выключать не решался.

Георгий Завиди сидел за столом, вцепившись в телефонную трубку, и орал на кого-то:

— Ора, мне плевать, где ты его возьмёшь. Да, рожай! В цвет тебе говорю, керосин мне нужен сейчас, а не завтра. Жду!

За приставным столом, заваленным картами и сводками, стоял Беслан и штурман эскадрильи, майор с красными от недосыпа глазами. Они чертили по карте карандашом подобие маршрута, споря вполголоса.

Я подошёл ближе и глянул через плечо друга. Линия маршрута тянулась на северо-запад, через Гагру, прямо к реке Псоу и дальше — в Адлер. К границе с Краснодарским краем.

— Здорово, Сань, — Беслан даже не поднял головы, продолжая работать линейкой НЛ-10.

— Какой расклад? — спросил я.

— Расклад хреновый, но понятный. Поставлена задача на эвакуацию. Вывозим семьи военнослужащих и гражданских, кто влезет. В первую очередь дети и женщины, — глухо отозвался Беслан.

— А что с вмешательством? Как бы атаковали нашу территорию или я не прав?

— Так-то оно так. Но Абхазия в непонятном статусе. Мы и не в Советском Союзе и не в Грузии, — ответил Беслан и зло сломал карандаш.

Я понял, отчего могут быть подобные эмоции.

— Дай угадаю. Сказали не вмешиваться? Огонь открывать только в случае прямого нападения на объекты части.

Аркаев кивнул и вернулся к карте.

— Мы как эти… вроде наблюдателей ООН, только с пустыми стволами, — добавил штурман эскадрильи.

Георгий швырнул трубку на рычаг аппарата так, что тот звякнул. Он потёр небритое лицо ладонями и посмотрел на меня. Хоть и было жарко, но куртку комбинезона он держал застёгнутой.

— Сандро, ты готовься к убытию. В первой же партии…

— Я не за этим здесь. Готов к выполнению поставленной задачи, Георгий Михалыч.

Георгий усмехнулся, доставая очередную сигарету.

— Я никуда не полечу, — спокойно добавил я.

Командир эскадрильи долго смотрел на меня, выпуская дым через ноздри, потом махнул рукой.

— Бог с тобой. Всё равно ты мне и правда тут поможешь. Опыта у тебя много, так что в гуманитарных операциях можешь помочь.

Гоги встал и подошёл к большой настенной карте Абхазии, испещрённой пометками.

— Смотри сюда. Ситуация аховая.

Он ткнул указкой в район Ингури.

— Войска зашли со стороны Зугдиди. Танковые клинья, БТРы, артиллерия. Но самое поганое — это личный состав. Там регулярной армии почти нет. Основная масса — это сброд чертей и шакалов. Гвардейцы Тенгиза Китовани и «Мхедриони» Джабы Иоселиани.

Георгий скривился, произнося эти имена.

— Это не солдаты, Сандро. Обычные уголовники, которым выдали автоматы и дали карт-бланш. Они не воюют, они грабят. Идут по сёлам, выносят всё, насилуют, убивают. Им плевать на конвенции. Очамчира уже под ними. А до Сухума рукой подать.

— Значит, вывозим людей. Но пускать «вертушки» без прикрытия нельзя. Если у этих бандитов есть ПЗРК или «зушки», они начнут валить борты просто ради забавы.

— Согласен. Пустим пару Ми-24 вперёд, пройдут по маршруту, а затем на прикрытие. Потом уже на Ми-8 полетим. Вылет через… час. Лучше раньше.

Мы уже двинулись к выходу, когда телефон на столе командира снова, истерично зазвонил. Звук был резким, как выстрел.

Георгий замер, вернулся к столу и снял трубку.

— Подполковник Завиди. Слушаю.

В кабинете повисла тишина. Мы с Бесланом замерли у дверей.

Лицо Георгия начало меняться. Сначала оно окаменело, потом пошло красными пятнами, а глаза сузились.

— Как высадили? Сколько? Точная информация? Понял… Мы можем… Есть оставаться на земле.

Он медленно положил трубку и поднял глаза на нас.

— Что случилось? — спросил я.

— Войска Госсовета высадили морской десант в Гантиади. Прямо у границы. Они перекрыли мост через реку Псоу. Дорога на Россию по суше отрезана.

Новость о перекрытии границы стала для остальных неожиданной. С тактической точки зрения со стороны войск Госсовета Грузии это был верный манёвр. На «той стороне» понимали, что из Краснодарского края может идти и подкрепление, и снабжение.

Несколько секунд я слышал только гул вентилятора в кабинете и далёкий, нарастающий рёв двигателей за окном. Беслан и штурман эскадрильи подошли к карте, чтобы вновь оценить обстановку.

— Гантиади. Тут же и Цандрыпш. Они отрезали Абхазию от территории Советского Союза с этой стороны, — говорил штурман, показывая на карту.

— Угу, — сквозь зубы соглашался Завиди, прохаживаясь вдоль стола с сигаретой в руках.

— Командир, через горы мы тоже не вывезем людей. К тому же… — тихо добавил Беслан, уставившись в карту, но Гоги его прервал.

— Я знаю географию. Сейчас множество беженцев потянется к границе, — ответил Георгий, и с силой затушил сигарету в пепельнице.

Правда Завиди слегка переусердствовал и перевернул ёмкость для «бычков». Окурки тут же рассыпались по полу серым веером.

— Это значит, что колонны с беженцами, которые уже вышли, упрутся прямо в их блокпосты. А там эти… «мхедриони», — закончил я рассуждения, намекая на то, что большая часть войск Грузии состоит прямо-таки из уголовных элементов.

Командир эскадрильи тяжело опёрся кулаками о стол, нависая над картой. Его лицо, ещё минуту назад просто уставшее, теперь стало жёстким.

А судя по тому что сейчас с экрана телевизора говорил один из грузинских командиров, Гоги напрягся ещё сильнее. Я подошёл к тв-приёмнику ближе и сделал громче.

— Владимир Ардзинба сегодня обратился к Шеварднадзе с требованием прекратить боевые действия. В ответ на это президент Грузии сделал заявление, что он не в курсе ситуации и не знает, что происходит в Абхазии. Он пообещал переговорить с Китовани… — объяснял с экрана диктор.

Потрясающая отмазка! Вообще, меня удивляет скорость смещения власти в Грузии. Только недавно из каждого «утюга» выступал Гамсахурдия. Теперь же за всех жителей Грузии говорит Эдуард Шеварнадзе. Между прочим, бывший министр иностранных дел СССР.

— У меня ощущение, что избранная или назначенная власть в Грузии может контролировать только проспект Руставели в Тбилиси, — заметил Беслан.

Георгий кивнул, опустился на своё место и вновь задумался. Гарнитура, с которой он собирался идти на вылет, так и продолжала лежать на краю стола. А с экрана телевизора не заканчивали передавать не самые хорошие новости.

— Грузинские формирования заняли Гали. Также был атакован пост абхазской милиции у села Охурей. Сложная ситуация в Очамчирском районе. По сообщениям руководства Министерства обороны Грузии, был арестован глава администрации Очамчирского района Гургулия. К этой минуте известно, что над несколькими объектами в Очамчире уже развивается грузинский флаг…

Картинка на экране выхватила момент, где было показано водружение кизилового флага с белой и чёрной полосами в левом верхнем углу на одно из зданий города.

— Части грузинской армии вошли через Тамыш и Агудзеру в Сухум, заняли Келасурский район, в районе турбазы объединились с боевиками «Мхедриони»…

Пока шли новые сюжеты, Завиди продолжал получать звонки с телеграммами и реагировать на них соответственно.

— Мне что прикажете делать⁈ Да у меня уже на аэродроме много эвакуированных. А где им ещё прятаться⁈ Алло! — громко отвечал Гоги.

С телефоном были постоянные проблемы. Никаких конкретных указаний нам давать не собирались. Все ждут реакции высшего руководства. Пока что Русов и другие официальные лица молчат. Как молчит и командование Закавказского округа.

— Ну всё! — махнул рукой Гоги, подошёл к телевизору и выкрутил звук на минимум. — Никуда не полетим. Нет у нас приказа.

— Михалыч, нам нужно связаться с руководством. Без приказа мы связаны. Но и людей нельзя бросать. Нам никто не запрещает… — начал я, но Георгий не дал мне закончить.

— Я не хочу быть виновником войны между двумя странами. Думаешь как отреагирует руководство Грузии на советский вертолёт над головами их солдат, — указывал Гоги на участок границы, который захвачен войсками Госсовета Грузии.

— А не надо лететь над головами. Можно пройти над морем. Для надёжности, нас сверху прикроют штурмовики и Су-27.

Но Гоги продолжал стоять на своём.

— Нужен приказ, Саша. И нам его пришлют, — вступил в разговор Беслан, скромно стоящий рядом с картой.

— Главное, чтобы непоздно.

Через час я вышел из штаба и направился к Тосе. Выйдя на улицу, я вдохнул горячий, пропитанный влагой воздух. Злость на приказ, на политику, на это бессильное «не вмешиваться» клокотала внутри, но деваться было некуда.

Ноги сами понесли меня в сторону санчасти, где была Тося. Мне нужно было увидеть её, убедиться, что она в порядке, хотя бы просто побыть рядом с человеком, который не говорит о «нейтралитете».

Путь лежал через казармы и столовую. То, что я увидел, заставило меня замедлить шаг.

Аэродром, ещё утром бывший строго охраняемым военным объектом, стремительно превращался в лагерь беженцев. К КПП тянулась длинная вереница людей и машин. Старенькие «Жигули» и «Москвичи» с привязанными к крышам матрасами и узлами, ползли чиркая брюхом по асфальту от перегруза. Люди шли пешком, толкая перед собой детские коляски или таща тяжёлые сумки.

Их размещали везде, где была хоть какая-то тень. Свободные места в казармах батальона охраны закончились практически сразу. Теперь люди занимали газоны под редкими эвкалиптами, жались к стенам ангаров, расстилали одеяла прямо на бетонных отмостках складов.

Картина была сюрреалистичной. Среди военной серости и камуфляжа пестрели яркие пляжные полотенца, надувные круги, цветастые сарафаны. Но лица людей не вязались с этой курортной атрибутикой.

Я прошёл мимо семьи, сидевшей на траве. Грузный мужчина в одних шортах, безучастно смотрел в одну точку. В его руке была зажата наполовину сдутая надувная игрушка. Рядом жена пыталась напоить водой из пластиковой бутылки плачущего грудничка. У женщины тряслись руки, вода проливалась на распашонку, но она, кажется, этого даже не замечала.

В их глазах я видел не просто страх. Это был шок. Оцепенение. Такое бывает, когда привычный мир рушится за секунду, и мозг отказывается принимать новую реальность.

Чуть дальше, у стены офицерской столовой, группа мужчин местных армян и абхазов о чём-то тихо спорила. Они не выглядели испуганными, скорее злыми и растерянными. Кто-то курил, нервно сплёвывая, кто-то сжимал кулаки. Они привезли сюда семьи, спасая их, но сами рвались обратно защищать дома.

— Брат, сигареты не найдётся? — окликнул меня парень лет двадцати, сидевший на своём чемодане.

Он был в модной футболке с надписью «Adidas», но вся она была в грязи и бурых пятнах крови. На лбу запеклась ссадина.

Я молча покрутил головой, показывая, что нет у меня сигарет.

— Ну хоть скажи, а нас вывезут? Говорят, дорогу перекрыли?

Вокруг сразу затихли разговоры. Десятки глаз уставились на меня с надеждой и мольбой. Женщины прижали детей, ожидая приговора.

— Вывезут. Вертолётами или морем. Никого не бросим. Организуем коридор. Просто ждите, — ответил я, глядя ему в глаза.

Я быстро отвернулся и пошёл дальше, чувствуя спиной изучающие взгляды.

К вечеру жара спала лишь немного, но воздух в кабинете командира эскадрильи продолжал быть густым и вязким от табачного дыма. Время, казалось, застыло в каком-то тягучем ожидании.

Георгий Завиди за последние часы осунулся, под глазами залегли тёмные круги. Он не выпускал трубку телефона из рук, постоянно с кем-то созваниваясь, уточняя, докладывая, срываясь на крик и снова переходя на шепот. Пепельница перед ним превратилась в гору окурков. От ужина он отказался и даже не спросил, что дают.

В углу бубнил телевизор. Экран рябил, но картинка пробивалась. Диктор, с тщательно выверенной нейтральной интонацией, рассказывал о «вводе войск Госсовета Грузии для охраны железной дороги». Кадры показывали танки на улицах Очамчиры и горящие дома.

— Охрана железной дороги. Танками по жилым кварталам. Отличная охрана, — процедил сквозь зубы Беслан, глядя в экран.

Завиди в очередной раз швырнул трубку на рычаг и потёр лицо ладонями, словно пытаясь смыть усталость. Чтобы хоть как-то переключиться, он вдруг посмотрел на меня долгим, изучающим взглядом. Георгий прищурился, вытаскивая очередную сигарету.

— Сандро, мне тут из округа шепнули одну вещь. Сказали, что товарищ Клюковкин — птица непростая. Правда, что у тебя два ордена Ленина?

Я, сидевший на жёстком стуле у стены, поморщился. Меньше всего мне сейчас хотелось обсуждать свои регалии.

— Правда, — коротко ответил я, глядя в пол.

— За что? Тут полковники за «Красную Звезду» жопу рвут, а у тебя — подполковника, две высших награды Союза.

— Так вышло, Георгий Михалыч. Всё за работу. Один за Сирию, второй — по совокупности за Африку и Афганистан, — неохотно пояснил я.

— За работу, значит. Серьёзная у тебя была работа, — протянул Гоги, уважительно качая головой.

Повисла тяжёлая пауза, нарушаемая только треском статики в телевизоре. Вдруг голос подал и Беслан, который всё это время гипнотизировал карту на стене.

— Георгий Михайлович, может, хрен с ней, с субординацией? Давай свяжемся с местными? С Ардзинбой или кем-то из их штаба? Им помощь нужна, хотя бы координация, информация по передвижениям…

Завиди резко развернулся, сверкнув глазами.

— Ора, маджь! Беслан, ты в своём уме? Мне сказано русским языком — полный нейтралитет! Если я сейчас выйду на связь с абхазским руководством, завтра в Тбилиси будут орать, что советская армия поддерживает сепаратистов. Всем станет ясно, что мы на стороне Абхазии.

— А мы разве не должны защищать наших граждан? Там за забором, люди с советскими паспортами. Их сейчас убивать будут. Зачем тогда вообще нужна армия, Георгий? Чтобы красиво стоять в стороне и доклады писать? — не выдержал я, вставая со стула.

Завиди набрал воздуха в грудь, чтобы ответить, но в этот момент дверь кабинета распахнулась. Без стука, уверенно и жёстко.

В проём шагнул высокий, плечистый человек в полевой форме без знаков различия. Его фигура заполнила собой пространство, и даже воздух в кабинете словно изменился.

Беслан и вовсе дёрнулся было вскочить.

— Да ну тебя, Аркаев! — властно махнул рукой вошедший, закрывая за собой дверь.

После нашей с ним последней встречи он неплохо постарел.

Его кожа по-прежнему была тёмной от загара, а на лице добавилось глубоких морщин. И, конечно, шрам над левой бровью был на том же месте.

Это был генерал-лейтенант Гаранин. Тот самый, с которым я и Беслан работали в Сьерра-Леоне. По сути, первый командир Африканского корпуса.

Гаранин прошёл к столу, окинул нас цепким взглядом и чуть заметно улыбнулся.

— Ну здравствуй, Клюковкин. Мир тесен, верно? — спросил Гаранин, которого я знал ещё и по позывному Седой.

— Ещё как, — улыбнулся я и пожал мозолистую руку генерала.

Следом за Гараниным в кабинет протиснулся ещё один человек. Он выглядел полной противоположностью штабным. Коренастый, с обветренным до черноты лицом. Поверх полевой формы на нём была разгрузка, туго набитая магазинами, карманы оттягивали гранаты, но автомата при нём не было.

— Командир 301-го отдельного парашютно-десантного батальона, майор Трофимов. Знакомьтесь, товарищи, — представил его Гаранин.

Комбат коротко кивнул Георгию и Беслану, словно давно их знал, а затем повернулся ко мне и протянул широкую, как лопата, ладонь. В его взгляде промелькнуло уважение. Видимо, Гаранин уже успел ввести его в курс дела насчёт меня.

— Майор Трофимов, Алексей. Наслышан, — басом произнёс он.

— Подполковник Клюковкин, — ответил я на рукопожатие.

Хватка у десантника была железная, а ладонь сухая и жёсткая, как наждак.

Пока мы знакомились, Гаранин подошёл к столу Георгия, сдвинул переполненную пепельницу в сторону и с громким щелчком открыл замки кожаного портфеля. Он достал оттуда два плотных пакета с сургучными печатями.

Насколько я знал, сейчас Гаранин первый заместитель начальника Главного управления Генерального штаба. После провала ГКЧП именно так теперь называется структура, которая ранее была ГРУ.

— Сразу скажу, что в Москве мнения разделились. Одни говорят, что нужны жёсткие меры. Другие, что надо ещё подождать. А третьи и вовсе с головой не дружат, — сказал генерал, постукивая пальцами по конвертам.

— И кто победил? — уточнил я.

— Никто. Мол решайте сами. Вот мы и решили. Ознакомьтесь. Это приказ тебе Завиди, и тебе, Трофимов.

Георгий вскрыл пакет, пробежал глазами по строкам, и я заметил, как его лицо ещё больше помрачнело.

— Комбат, обрисуй обстановку, — скомандовал Гаранин не садясь.

Трофимов шагнул к карте и прокашлялся. Он взял ручку и приготовился докладывать.

— Обстановка, прямо скажем, паршивая.

Он провёл ручкой по линии побережья.

— Передовые отряды Госсовета Грузии уже прошли Очамчиру и Гулрыпш. Движутся быстро, сопротивление встречают, но оно носит очаговый характер. Местная милиция дезорганизована. Объявленная мобилизация пока ещё в начальной стадии.

Майор ткнул пальцем в район столицы Абхазии.

— На данный момент войска Госсовета идут двумя группами в направлении Сухума. Танковые колонны идут по шоссе, и если темп сохранится, то к утру они войдут в город. Абхазцам, кстати, удалось захватить три танка, но пока что это самый большой успех этого дня. Про грабежи, насилие и беспредел я говорить не буду.

В кабинете повисла тишина, перебиваемая лишь гулом кондиционера.

— Теперь к делу. В Москве принято решение предотвратить бойню среди гражданских. Сегодня вечером состоится встреча с представителями грузинского командования. И мне поручено быть на этих переговорах.

— У нас есть ультиматум для войск Грузии? — глухо спросил Георгий.

— Нет. Разговор будет об эвакуации, подполковник. Моя задача — выбить железные гарантии безопасности и коридор для вывоза всех отдыхающих из Сухума и окрестностей. Неважно как — морем, на баржах, или по воздуху. Там тысячи людей, которые приехали загорать, а оказались в эпицентре войны.

Гаранин сделал паузу, посмотрел на закрытую дверь, затем понизил голос, наклонившись над столом. Он посмотрел прямо на Завиди.

— Георгий Михайлович, ты обеспечиваешь мою доставку на место переговоров, — генерал постучал пальцем по карте в районе правительственных дач.

Как-то странно склонился над столом Гаранин. Будто сейчас будет что-то ещё. И сейчас взгляд Сергея Викторовича был обращён на меня.

— Но это официальная часть. Есть и вторая задача, о которой в газетах не напишут.

После столь серьёзной преамбулы от Гаранина, в кабинете повисло напряжение. Запах табачного дыма перебивал аромат кофе, который в этот момент себе налил штурман. Георгий Завиди остановился после своей ходьбы из угла в угол и не сводил глаз с генерала.

— Готов слушать? — обратился ко мне Гаранин.

— Да.

Генерал выпрямился и посмотрел мне прямо в глаза.

— Хорошо. Я знаю, что ты здесь прикомандирован, Саша. Знаю, что цель командировки у тебя весьма мирная. Но ещё я знаю, что опыта боевых операций тебе не занимать. Так что с этого момента поступаешь в моё распоряжение. Как и весь личный состав советских частей в Гудауте и других населённых пунктах. Есть вопросы? — спросил Сергей Викторович и не услышал возражений.

Сам же Гаранин тоже застыл, сверля взглядом карту. В этот момент тишину нарушил рёв форсажа взлетающего Су-27. Сергей Викторович подождал пока гул истребителя стихнет, и постучал пальцем по карте, в точку чуть западнее Сухума.

— Теперь к делу. Вот здесь. Нижняя Эшера. Знаешь этот район, Саша?

Я прищурился, вглядываясь в пометки на карте. Тут моя память услужливо подкинула мне и картинку с высоты птичьего полёта. Мне сразу вспомнилась узкая полоска пляжа, густая зелень, старые санатории и неприметный забор, уходящий куда-то в горы.

А ещё я знал и об одном «интересном» объекте в этом месте. Знали о нём все, кто находился в кабинете. Судя по всему, и грузинские военные тоже.

— Мы летали с ним там, товарищ генерал, — поторопился ответить Завиди.

Гаранин кивнул, но он хотел услышать ответ именно от меня.

— Знаю, Сергей Викторович. Это бывший военный санаторий. Есть хороший ориентир — старый маяк на холме.

Генерал усмехнулся, но глаза оставались холодными.

— Санаторий там действительно был, но закрыли его весьма давно.

Он оглянулся на дверь, словно проверяя, не подслушивает ли кто, хотя мы были в кабинете командира полка.

— Не секрет для вас, что именно здесь находится сейсмическая спецлаборатория, которая в ведении 12-го Главного управления Министерства обороны.

В кабинете стало совсем тихо. Даже Беслан перестал крутить в руках зажигалку. 12-е управление — это те самые специалисты, которые отвечали за ядерно-техническое обеспечение. Если они сидели в Эшерах, значит, там хранилось что-то такое, по сравнению с чем танки на улицах Сухума могли показаться детской игрушкой.

— Ядерного оружия там нет. Или мы что-то не знаем? — спросил командир батальона Трофимов.

— Оружия там действительно нет, но значение этого объекта весьма большое. Скажем так, специалисты на этом объекте изучают воздействие тектонических сдвигов. Ну и не только. В подвалах этого «санатория» стоит аппаратура, которую нельзя показывать никому. Тем более — гвардейцам Госсовета Грузии. Надо уже признать, что мы с ними по разные стороны баррикад.

Я кивнул и продолжил смотреть на указанную генералом точку. Сам же Гарнин готовился продолжить.

— Как вы поняли из доклада Трофимова, ситуация критическая. Грузины прут по шоссе. Их разведка уже шныряет в пригородах. Если они захватят лабораторию, последствия могут быть непредсказуемыми. На базе лаборатории только военные инженеры, несколько гражданских и члены их семей. Они долго не продержатся.

Трофимов, молчавший до этого, шагнул вперёд.

— Мои орлы готовы. Мне нужно оказаться там с передовым отрядом. Для этого нужно нас перебросить как можно быстрее в район лаборатории, чтобы занять позиции.

— Клюковкин, твои предложения? — прозвучал голос Гаранина в приказном тоне.

Я ещё раз глянул на карту, чтобы удостовериться в своих мыслях по поводу возможного вылета.

— Наша задача — скрытно подлететь к объекту. Предлагаю это сделать со стороны моря на предельно малой высоте. Далее высаживаем десант прямо на территории объекта. После высадки барражируем над объектом, обеспечивая прикрытие с воздуха.

Гарнин кивнул и ткнул пальцем в грудь майора-десантника.

— Любая техника, любой вооружённый отряд, который попытается прорваться к лаборатории, должен быть уничтожен. Без предупреждения. Это и тебя касается, Саш.

— А если там уже грузины? — спросил Трофимов, пока я и штурман начали прикидывать маршрут.

— Значит, выбиваешь их оттуда. Объект не должен попасть в чужие руки. Понял меня?

— Так точно, — ответил Трофимов, вытягиваясь перед генералом.

Это уже была не просто помощь братскому народу. Это была спецоперация по защите секретов страны.

— И помните, что от вашего успеха зависит и моя переговорная позиция. Чем меньше вариантов и возможностей шантажа со стороны Грузии, тем лучше.

Я посмотрел на Гаранина. Генерал кивнул, подтверждая план и свои слова. Он выдохнул и повернулся к Завиди

— Георгий, взлёт через тридцать минут. Надо поспешить, — поторопил Гаранин командира эскадрильи.

Пока Гаранин собирался меня не покидало ощущение, что есть во всём этом какая-то деталь, которую я упустил. Вроде всё складывалось. Стандартная операция, если бы…

Тут я снова посмотрел на карту Сухума. Взгляд зацепился за знакомое обозначение чуть западнее города. Но меня опередил Трофимов.

— Товарищ генерал, а что с нашими в городе? — тихо спросил майор.

— Там же военный городок. Батальон обеспечения, узел связи. Там семьи военнослужащих. Жёны и дети, — добавил я.

В кабинете снова повисла тишина, но теперь она была звенящей. Гаранин поджал губы, а в этот момент перевёл взгляд на Трофимова.

Десантник, который минуту назад говорил о выполнении боевой задачи, вдруг отвёл глаза в сторону. Его лицо, похожее на камень, дёрнулось. Тут к нам вернулся и Гаранин.

— Они отсечены. Гвардейцы Госсовета перерезали шоссе час назад, выставили блокпосты как раз между городом и Эшерой, — глухо произнёс Гаранин, глядя на Трофимова.

Он помолчал секунду и добавил, глядя ему в глаза.

— Поэтому мы и торопимся, майор. Если грузины поймут, что дорога на лабораторию открыта, они рванут туда. И они могут оказаться там быстрее вас. А военный городок сейчас в блокаде. Я здесь чтобы всех эвакуировать, так что вопрос решим.

Трофимов кивнул и сжал кулаки так, что побелели костяшки. В военном городке сейчас десятки женщин и детей, которые смотрят в окна на чужие танки. А мы летим спасать сейсмографы.

Генерал и Георгий вышли, оставив меня и ещё троих в кабинете.

Я чувствовал странное, ледяное спокойствие. Так бывало всегда перед сложным вылетом. Эмоции отключались и оставалась только голая математика войны: курс, время, топливо, загрузка.

Я подошёл к столу, отодвинул пепельницу и разгладил карту, приглашая жестом штурмана полка, майора Синицына.

— Смотри, заходить будем с воды. Высота пять-десять метров. Так нас не засекут, да и визуально с берега не сразу заметят.

Синицын быстро прикинул расстояния, щёлкая линейкой НЛ-10.

— Дойдём за двенадцать минут. Точка высадки здесь? — ткнул Синицын карандашом в пустырь у санатория.

— Да. Там старая вертолётная площадка, плиты должны быть целые, — кивнул Беслан и повернулся к Трофимову. — Сколько у тебя людей?

Алексей, который после ухода Гаранина проверял снаряжение, подошёл ближе.

— У меня тридцать человек. Плюс боекомплект, АГС и «Утёс».

— Хорошо. Мы идём ведущими с Бесланом на «двадцать четвёрках». Следом две «восьмёрки» с твоими орлами. Садимся, высаживаем вас и сразу уходим. Если нужно, делаем облёт вашего военного городка, — предложил я, и Алексей согласился.

На словах всё выглядело просто и понятно. Осталось только проверить, так ли это.

Экипироваться я ушёл сразу после обсуждения маршрута. В это время Гаранин уже улетел на переговоры и нам нужно было поторопиться. Помощь в экипировке мне оказали десантники.

— Держи, командир. Пристрелян, почищен. Смазка ещё заводская, считай, — выдал мне автомат коренастый сержант-десантник.

Хорошо, что у них оказался АКС-74У. Взяв автомат, я почувствовал, как металл холодил руки.

Следом мне подали брезентовую разгрузку-«лифчик» под названием «Пояс-А» уже набитый рожками.

— Спасибо, братишка, — кивнул я.

Штатный носимый аварийный запас, я решительно отложил в сторону. В тесной кабине Ми-24 с ним и так не развернуться, а если придётся прыгать и вести бой на земле, то толку от рыболовных крючков и спичек будет мало.

Я скинул тяжёлые лётные ботинки. В такую жару, да ещё если придётся бегать по «зелёнке», ноги в них сварятся за час. Из сумки достал кроссовки — синие, с тремя белыми полосками. Та самая советская лицензия «Адидас». Конечно, их ношение было не по уставу. Но зато удобно, педали чувствуешь идеально, как пальцами. Зашнуровал туго, проверил, не жмёт ли.

Следом я накинул разгрузку поверх выцветшего лётного комбеза. Тяжесть магазинов привычно легла на плечи, успокаивая. Сам «Пояс-А» был немного дополнен карманами для магазинов и медикаментов.

Я проверил магазины на груди, гранаты в боковых карманах. Автомат повесил на шею, а приклад пока не раскладывал.

— Надо в санчасть заскочить. Взять аптечки, — сказал Беслан, заканчивая экипироваться.

Мы вышли в коридор и быстрым шагом направился в санчасть. Войдя в здание, в нос ударил резкий запах спирта, хлорки и лекарств. Я оставил Беслана и пошёл к Тосе. Здесь она помогала местным медикам в процедурном кабинете. Как раз сейчас она и была на своём месте. Дверь в процедурную была приоткрыта, когда я заглянул туда.

— И будь аккуратнее, — прозвучал бархатный женский голос.

— Спасибо, доктор, — услышал я голос ребёнка.

Я шагнул внутрь. В центре комнаты, у большого стола, заваленного коробками с медикаментами, стояла Тося, а к выходу шёл мальчишка с перевязанной рукой. Он улыбнулся мне и прошмыгнул в коридор.

Тося же продолжала торопливо укладывать индивидуальные перевязочные пакеты в большие брезентовые сумки с красными крестами. Её волосы выбились из-под косынки, а на лбу выступила испарина.

Она вздрогнула и резко обернулась. В её руках звякнула стеклянная банка с пинцетами, а лицо налилось краской.

Увидев меня, она поспешила ко мне, но тут же остановилась. Взгляд её больших голубых глаз скользнул по моему лицу. Затем опустился ниже, смотря на разгрузку, оттопыренную магазинами, на автомат, висящий на груди и на кроссовки. Она всё поняла мгновенно.

— Так не одеваются для патрулирования или учебного полёта, — тихо сказала Тося.

Она выдохнула, и краска схлынула с её лица, оставив его бледным, как больничная простыня.

Я кивнул и подошёл к ней ближе.

— Мне бы пару лишних ИПП, если есть, — сказал я, стараясь говорить спокойно.

Она смотрела на меня с дикой смесью страха и какой-то обречённой гордости. Её губы дрогнули, но она не заплакала. Не в первый раз она провожает меня «на работу».

Тося судорожно вздохнула, повернулась к шкафу и сгребла горсть упаковок. Она подошла вплотную и начала рассовывать пакеты в свободные карманы моей разгрузки. Руки её не дрожали, когда пальцы касались ребристых боков магазинов.

— Вот. Жгут я тебе положила американский, он лучше держит. И вот это возьми.

Тося достала из кармана халата два чёрных свёртка и с силой втиснула их мне в нагрудный карман «лифчика».

— Обязательно держи это рядом. Это новые, экспериментальные. Оказывается, предназначалось грузинам, но каким-то образом попало сюда.

Я автоматически перехватил один из свёртков, чтобы поправить его, и замер.

На ладони лежал непривычный розовый резиновый жгут Эсмарха, который на жаре слипался, а на морозе лопался. Это была широкая нейлоновая стропа с пластиковым воротком-палочкой и фиксаторами на «липучке».

— Кровоостанавливающий турникет. Современный, тактический, — произнёс я.

— Ты, похоже, с такой штукой знаком, — выдохнула Тося.

Меня словно током ударило. Я помнил такие штуки. В моём будущем, откуда я родом, они появились массово только в двухтысячных, во время совсем других войн. А здесь, в июне девяносто первого, они уже лежат в санчасти полка в Гудауте.

Я повертел турникет в руках. Чёрный прочный пластик, качественная стропа, продуманная система фиксации времени наложения.

— Сказали, держат артерию намертво, можно одной рукой затянуть. Саш.

Я спрятал турникет в карман. Эта вещь реально могла спасти жизнь, если руку или ногу перебьёт, и помощи ждать неоткуда.

— Спасибо. Вещь нужная.

— Да… Не вздумай там геройствовать попусту. Тебе ещё… в общем, в полку у тебя молодых куча.

— Я ж заговорённый, Тось. Ты же знаешь, — криво усмехнулся я и на секунду накрыл её холодную ладонь своей.

Я поцеловал жену, развернулся и вышел из кабинета быстрым шагом.

С заполненным «лифчиком» я занял своё место, привычно ввинчиваясь в тесное время Ми-24. Здесь пахло так же, как и в любой другой боевой машине за последние двадцать лет — разогретым металлом, авиационным керосином, старой кожей и мужским потом.

— Готов к запуску? — запросил я оператора.

— Да, командир.

Я приготовился к запуску и вышел на связь с руководителем полётами.

— Лачуга, 317-й, доброго дня. Группой запуск, — запросил я.

— Доброго, 317-й. Запускайтесь.

— Понял. 202-й, запускаемся, — дал я команду Беслану.

Свист вскоре перерос в нарастающий вой. Стрелки приборов дрогнули и поползли вверх.

Я бросил быстрый взгляд вправо. На соседней стоянке «восьмёрки» уже раскручивались. Сквозь марево выхлопа я видел, как бойцы Трофимова, пригибаясь под лопастями, запрыгивали в грузовую кабину через сдвижную дверь. Грузились быстро, без суеты, как хорошо смазанный механизм. Последним на борт поднялся сам Трофимов. Перед этим он показал мне поднятый вверх большой палец и запрыгнул внутрь.

Многотонная машина дрожала, а по корпусу прошла мелкая, знакомая до боли дрожь, которая через секунду превратилась в мощную вибрацию. Лопасти несущего винта лениво провернулись раз, другой, а потом слились в прозрачный, ревущий диск.

— 317-й, взлёт группе, по заданию, — запросил я.

— 317-й, взлёт разрешил.

Я мягко потянул рычаг «шаг-газ» вверх. Ми-24 аккуратно оторвался от бетонной поверхности и завис в нескольких метрах.

— Ставим задатчик опасной высоты на 5 метров, — сказал я, настраивая радиовысотомер.

— Понял. Немало? — спросил оператор.

— Ниже летаешь — дольше летаешь, — ответил я.

— Готов, — произнёс в эфир Беслан.

— Внимание, группа… паашли! — скомандовал я, отклоняя ручку от себя.

Земля качнулась и начала уплывать вниз. Вертолёт, опустив нос, набрал скорость. Только мы прошли торец полосы, я резко заложил вираж и пошёл к береговой линии. Беслан держался чуть дальше от меня, а две «пчёлки» летели между нами.

Как только под нами оказалась вода, я сразу же прижал машину к поверхности.

Высотомер показывал десять метров. Потом семь. Я чувствовал машину всем телом. На такой высоте пилотирование превращается в работу канатоходца. Одно неверное движение — и ты зацепишь воду, превратив вертолёт в груду искорёженного металла.

Внизу, под самым брюхом, бешено неслась тёмно-синяя, в белых барашках, вода. От набегающего потока воздуха, сбиваемого винтом, на поверхности моря оставался пенный след. Скорость двести, но здесь, у самой воды, она ощущалась горазда большей. Мир по бокам смазывался в полосы.

Слева был берег. Абхазия была чертовски красива, даже сейчас. Изумрудные склоны гор, спускающиеся к самому морю, кипарисы, белые пятна санаториев, утопающих в зелени. Мирная, курортная картинка, изображающая райский уголок.

А впереди, там, где береговая линия изгибалась в бухту Сухума, в небо поднимались жирные, чёрные столбы дыма. Они стояли неподвижно в безветренном небе.

— Командир, ориентир слева! — услышал я голос оператора.

— Понял. Время?

— Старый маяк. До Нижней Эшеры две минуты, — доложил он мне.

Я начал плавно гасить скорость. Впереди, за полосой пляжа, показались крыши тех самых корпусов «санатория».

— 205-й, мы над вами, — проинформировал я в эфир ведущего пары «восьмёрок», резко закладывая вираж влево и набирая высоту.

— Понял. Площадку… наблюдаю, — с запозданием ответил ведущий.

Подо мной две «восьмёрки» синхронно, как в замедленной съёмке, просели, вздымая винтами тучи пыли и сухой листвы.

Сверху площадка спецлаборатории выглядела зловеще пустынной. Три обшарпанных четырёхэтажных корпуса сталинской постройки, образующие букву «П». Ещё и фонтан посередине, давно пересохший и забитый мусором. Дорожки, проросшие травой. Всё это казалось декорацией к фильму про заброшенный город, если бы не двойной ряд колючей проволоки по периметру и массивные стальные ворота, выкрашенные в неброский серый цвет.

Я нарезал круги на высоте пятидесяти метров, накренив вертолёт на левый борт, чтобы оператору было удобнее работать.

— Командир, пока ничего, — сказал оператор, когда мы выполнили очередной вираж.

Вертолёт Беслана двигался синхронно с нами, выписывая круги чуть в стороне.

Я видел, как внизу из вертолётов уже сыпались десантники. Сверху они казались муравьями в пятнистом камуфляже. Разбегались грамотно, веером, сразу занимая позиции за клумбами и углами зданий. Трофимов дело знал. Вертолёты не взлетали сразу. Они ждали, пока группа закрепится, готовые в любой момент рвануть вверх.

Я перевёл взгляд дальше, за периметр объекта. С этой точки мне открывалась панорама побережья вплоть до окраин Сухума.

Именно там начала меняться обстановка.

По шоссе, змеящемуся вдоль моря, двигалась колонна. Шлейф выхлопных газов и пыли тянулся за ней на километры.

— Вижу «ленточку коробок». Километров шесть от нас, — проговорил Беслан в эфир.

— Двигаются, только не сюда, — заметил я.

В колонне были танки, БТРы и грузовики. И замыкает это всё какой-то джип.

Они шли прямо на юг, к жилым кварталам. Туда, где белели пятиэтажки военного городка.

— 317-й, они же к нашим едут.

— Наблюдаю. Лачуга, 317-му. Наблюдаю колонну в сторону военного городка. Готов работать. Повторяю, готов работать! — громко произнёс я в эфир.

Хотя… что мог решить сейчас руководитель полётами. Только доложить в вышестоящий штаб через командный пункт.

— 317-й, эм… доложили наверх. Связались со штабом. Там говорят, действий не предпринимать. Провокации.

И в этот момент гора на востоке, господствующая над городом, «плюнула» огнём. Сначала я увидел вспышки. Короткие, злые искорки на фоне зелёного склона. Раз, два, три. Беззвучные из-за гула турбин.

А через несколько секунд в жилом секторе военного городка, там, где среди кипарисов стояли дома офицерского состава, взметнулись фонтаны земли и кирпичного крошева.

— Ударили по городку. Там и «Грады» работают, — продолжал докладывать Беслан, но я и сам всё уже видел.

Дым от разрывов тут же начало сносить ветром в сторону моря. Я видел, как один снаряд угодил в крышу жилого дома. Чёрное облако мгновенно окутало верхние этажи.

Колонна техники на шоссе ускорила ход, словно стервятники, почуявшие кровь. Они спешили занять район, который сейчас утюжила артиллерия.

Воздух дрожал, словно всё вокруг только что вышло из огня. Впереди, за линией посадок, открывался пологий склон. Были видны сплошные камни и редкие кусты с плотной застройкой частных домов.

Там, между двумя складками местности, серели кузова грузинских машин, на двух из них — пакеты направляющих, вытянутые вверх под углом.

Рядом копошатся люди. В нескольких метрах мелькают фигуры. Похоже, что возятся со снарядами, а кто‑то и вовсе лезет на кабину.

Залп установок прекратился. Таким вооружением, как реактивная система залпового огня БМ-21 «Град» не работают точечно. Она нужна для того, чтобы бить по площадям. С максимальным уроном личному составу. И первый залп был уже сделан.

— 202-й, пристраивайся слева. Работаешь после меня. Интервал 10 секунд, — сказал я в эфир, выводя вертолёт из виража.

— Понял, 317-й, — ответил Беслан.

Думать уже было некогда. Соблюдать мнимые договорённости тоже. Я не стал дожидаться приказа с командного пункта. Что-то мне подсказывает, его и не будет.

Я отклонил ручку управления от себя, разгоняя вертолёт и прижимаясь к складкам рельефа. В глаза било солнце, которое через пару часов должно зайти за горизонт.

— Аппаратура включена, — доложил мне оператор.

Машину слегка покачивало от восходящих потоков. Я плавно облетел гребень, чтобы выйти на боевой курс.

— Понял. Наводись на одну из машин, — произнёс я и потянул ручку на себя, набирая высоту.

Ми‑24 послушно рванул вверх, будто он как и я сейчас злой и готовый броситься на эти самые установки.

— Принял, — ответил оператор, пока я перелетал одну из линий электропередач.

Тут состоялась ещё одна серия пусков ракет. С каждым залпом земля в месте расположения «Градов» поднимала оранжевое облако пыли, и снова блестел белый дымок, уходящих к городу.

Но сейчас ракеты ушли за жилой городок, попав по склонам холмов, где был стрелковый полигон.

— Лачуга, я 317‑й, вижу цель. Артиллерия работает по нашему городку с западной окраины Сухума. Буду работать по ним, — доложил я в эфир, чтобы меня услышал руководитель полётами в Бомбора.

— Понял, — через пару секунд отозвался РП.

Приказ на атаку он мне отдать не мог, но мне он и не нужен. На указателе скорости уже 150 км/ч. Переключатель ПРИЦЕЛ включён.

— Марка на цели. Дальность 5.4, — произнёс оператор.

Мой палец уже и сам лёг на кнопку.

— Приготовиться! Пуск! — скомандовал я.

Щелчок, глухой звук справа и ракета вылетела из направляющей. Пара витков и ракета встала на курс в направлении цели. Она пронеслась через марево, оставляя тонкую струйку дыма.

И тут почти невесомый удар, будто выдох из‑под брюха машины. На мгновение становится тихо. Потом ещё раз.

— Держу! Командир, не уходи с курса, — удерживал марку на цели оператор.

— Понял, понял, — отвечал я, но не так просто это сделать, когда с земли по тебе стреляют.

По нам открывают огонь из стрелкового оружия. Слышно как кто-то стучит по борту металлической палкой. Потом удары становятся резче. Короткие вспышки снизу разрывают пыль.

— Пуск! — докладывает Беслан, следующий слева от меня.

Вертолёт дрожал, а под брюхом продолжало щёлкать. Будто где‑то в корпусе что‑то звенит и вот-вот отломается.

— Держу, держу! — напряжённым голосом сказал оператор.

Перед глазами ракета шла точно. Несколько коротких рывков, и вот — удар.

Всё местонахождение БМ-21 на секунду стало белым. Потом вспышка начала расти и обернулась огненным шаром.

«Град» просто разорвало пополам. Снаряды в пакетах взорвались цепной реакцией, и мгновенно на месте стоянки поднялся столб огня и чёрной пыли.

Следом взорвалась и вторая машина. Детонация такая, словно целый склад взорвали. Воздух качнуло так, что вертолёт на мгновение разбалансировало. Я выровнял Ми-24 и резко отвернул вправо, проходя недалеко от места взрыва.

Внизу всё кипело, пыль в воздухе была густая. По ней скользили оранжевые языки пламени — остатки реактивных снарядов, что ещё не успели сдетонировать. Один вылетел в сторону холма и, ударившись, взорвался, выбрасывая вверх дымный гриб.

— Цель поражена, — тихо произнёс мой оператор.

— Наблюдаю. На повторный.

Я вывел вертолёт обратно за гребень. Пульс успел вернуться в норму, а на губах появился солёный привкус пота, скатившегося со лба.

Следующий заход был на батарею Д-30. Оттуда тоже выполнили несколько залпов в сторону военного городка.

— Работаем «гвоздями». Ориентируйся по моим разрывам, — дал я команду Беслану, чтобы он контролировал, куда я выпущу серию НАРов.

Вновь выход на цель. Начинаем сближаться.

— Пикируем, — произнёс я и отклонил ручку от себя, переводя вертолёт на пикирование.

Секунда, две, три и в прицеле блеснула ослепляющая вспышка. Огненный шар раскрылся мгновенно. Гаубицы подпрыгнули, а вместе с ними взметнулся вверх и прямоугольник кузова грузовика рядом.

— Есть! Попадание, — коротко сказал оператор.

— Внимание, пуск! Выхожу влево, — доложил Беслан, когда я уже «отвалился» вправо.

Мы разошлись с ним в разные стороны.

В районе офицерского городка, уже не было разрывов. Ни одного снаряда более туда не прилетело. Я продолжил выполнять разворот, чтобы занять зону барражирования над городком.

— 202-й, занял 100 метров. Стою в правом вираже, — проинформировал я Беслана, который тоже разворачивался в район городка.

Но только я выровнял вертолёт, как внизу мелькнула серия вспышек. Я резко увёл вертолёт вправо, снижаясь к самым кронам деревьев. Однако, по фюзеляжу ударило глухо. Словно кулаком в дверь.

— Зенитка! Левее, по склону, — громко сказал я, исполняя роль приманки.

Ещё один манёвр! Теперь уже я резко бросил машину влево, прижимаясь к земле, оставляя за собой столб пыли.

— Цель вижу. Работаю, — бросил в эфир Беслан.

Через несколько секунд десяток вспышек взорвали склон. Зелёные деревья на склоне осыпались, а сама установка исчезла в огне и пыли.

Беслан резко развернулся, выходя в район моря. Тут я заметил ещё одну зенитку, которая начала работать по вертолёту Беслана.

— Цель… вижу. Пуск! — скомандовал я, быстро прицелившись по установке.

Пара секунд и зенитка исчезла в облаке пыли и клочьях бархата земли. Следом хлестнул короткий, но плотный взрыв. От зенитки не осталось ничего, только скособоченная тень в дыму.

Но и это было ещё не всё. На всех парах в сторону КПП военного городка неслась колонна техники. От обочины дороги тянулась колонна. Танки, бронетранспортёры, грузовики и небольшой джип в хвосте.

Видимо, они не испугались нашей атаки на артиллерию и продолжили движение. Да ещё и прибавили ходу.

Прицельная рамка легла на дальний участок склона, там мелькали тёмные силуэты машин.

У нас по курсу было два холма, между которыми можно было скрытно пролететь и выйти сразу на боевой. А ещё и колонна техники был оттуда как на ладони.

— Переключаюсь на тебя, — сказал я по внутренней связи, и оператор вновь начал готовиться к работе управляемым вооружением.

— Понял. Аппаратура включена, — доложил он.

Переключатель на пульте вооружения я поставил в положение УРС. Тут же оператор приступил к наведению. До цели по его докладу 6 километров.

— Марка на цели, — доложил оператор.

— Понял, приготовиться!

Теперь в перекрестии прицела отчётливо виден силуэт головной машины колонны — танка Т-55. Его очертания узнаваемы хорошо.

— Цель вижу, — произнёс оператор.

Я слегка подвернул на цель. Марка и неподвижная сетка прицела совмещены.

— Приготовиться! Пуск!

Тут же в шлемофоне прозвучал сигнал.

И вновь глухой звук. На этот раз слева. Мгновение, и ракета, выскочив из направляющей, ушла к цели.

Несколько витков и ракета захватила цель. Быстро летит к ней и через пару секунд взрыв.

— Ушёл вправо, — доложил я, отвернув вертолёт в сторону.

Я вывел вертолёт влево и посмотрел вниз.

Попадание было идеальным. Танк развернуло на гусеницах, и он встал поперёк дороги, заблокировав колонну.

Следом Беслан на вертолёте прошёл над колонной, почти касаясь лопастями верхушек деревьев. Из‑под него полетели брызги пыли и обломков.

Я видел, как солдаты внизу выскакивают из машин, разбегаются кто куда, бросая технику.

Отклонив ручку на себя, я занял высоту 200 метров. На подступах к городу были полосы дыма, горящий танк в центре дороги, тёмные пятна машин и бегущие по склону люди.

Море справа поблёскивало спокойно, равнодушно, словно это всё происходило где‑то в другом мире. И сама Эшера раскинулась под нами. Этот тихий, прижатый к морю посёлок, растянувшийся между шоссе и зелёными склонами.

Дома трёх и четырёхэтажные, крыши из рыжей черепицы, сады в пыли. Вдоль дороги — пальмы, остановки и какие‑то ларьки.

Я снизился и прошёл над городком. Дым от снарядных разрывов уже развеялся.

Взгляд цеплялся за свежие отметины рваных воронок на тротуарах и вывороченные цветники. Снаряды накрыли край военного городка. Та же часть, где стояли дома советских военных, почти не пострадала. К счастью, основная масса снарядов легла дальше, в районе пустыря и вдоль набережной, где раньше были спортивные площадки.

— Я насчитал примерно пять прямых попаданий, но по жилым корпусам только одно, — произнёс оператор.

— Да. Надеюсь, что отделались только этим.

На крыше крайнего дома, у моря, тлел пожар, лениво растекаясь по черепице. Из окон люди уже выставляли вёдра, кто‑то поливал из шланга.

Там же, на площадке перед домом, мелькали люди с вещами в руках, бегущие в направлении своих машин.

С высоты сто пятьдесят метров весь посёлок казался детской железной дорогой.

Зелёные деревья, синее море и тонкие полосы дыма, словно чёрные карандашные штрихи. Но я уже чувствовал перемену — внизу, вместо паники, начиналось движение. Люди собирались кучками. Кто‑то махал нам рукой, будто понимал, что именно мы их прикрывали.

Треск в наушниках отвлёк. Через него начал пробиваться голос командира Ми-8.

— 317‑й, ответь 205-му. Мы парой завершили высадку. Теперь пойдём к городку. Заберём кого сможем, — запросил меня ведущий группы Ми-8.

— Принял. 202-й, остаток?

— Расчётный. На 50 минут хватит, — доложил Беслан ориентировочное время работы.

С востока показались две тёмные точки. Ми‑8 шли в правом пеленге над самыми кронами деревьев.

Я развернул вертолёт на нужный курс, чтобы можно было пристроиться к ним для прикрытия.

Через пару минут Ми‑8 приземлился на площадке у спортгородка. Двигатели не выключали, чтобы не терять потом времени. Из грузовой кабины сразу выбежали десантники. Похоже, что Трофимов отрядил в военный городок несколько человек в помощь охране.

С высоты казалось, что сейчас всё успокоилось. Уже и не война вовсе, а просто жара, сыпучая пыль и гул машин внизу.

— 317-й, 206-й взлетает первым. Пассажиров взял, — доложил командир ведомого Ми-8.

— Понял. Выхожу справа, — ответил я, разворачиваясь по периметру городка.

Мне сейчас необходимо будет прикрыть взлетающий вертолёт. Первый Ми‑8 поднялся в воздух. Перешёл в разгон, а я продолжал следовать справа от него. Смотрю по сторонам, глаз привычно цепляется за движение. Склон, крыши, деревья, но всё спокойно.

Хорошая, зловещая тишина. Слишком ровная.

И тут в наушниках сигнал об облучении. Панель СПО начала мигать.

— Командир, пуск справа! — громко произнёс оператор.

Ощущение, что в теле всё напряглось, словно кто-то натянул внутри струну.

— Пуск! Пуск! Маневрируй! — звучал голос Беслана.

Я успел только увидеть резкую вспышку и росчерк дыма. Серая точка начала приближаться, виляя, будто змея своим дымным следом.

Холод моментально прошиб. Время будто расслоилось и потянулось медленно.

— Влево и вниз! Влево и вниз! — громко сказал я в эфир, направляя вертолёт наперерез ракете.

Небо продолжали расчерчивать вспышки тепловых ловушек. Я же сам поднял нос и продолжил двигаться вперёд, прикрывая Ми-8. Ракета извивалась, уходя зигзагами. Я видел как приближалась будто-то бы сама смерть, летящая вверх по своей траектории.

— Отстрел! Отстрел! — кто-то говорит в эфир.

Ракета реагирует, меняет ход, чуть дёргается. Я понимаю, что Ми‑8 уже нырнул, успел уйти, а вот мы…

А мы ближе к ракете.

Встаю прямо в линию её движения. Всё внутри напряглось.

Всё пространство сжимается в одну точку.

И тут — всплеск света.

Удар!

Кабину мотнуло, а приборные стрелки дёрнулись. Каждую кость в теле будто промяли кулаками, звук взрыва глухо ударил в уши.

Я держу ручку, и… вертолёт выравнивается. «Шмель» рычит, но справляется. Я уже не различаю шум двигателей от собственного пульсирования висков.

— Выше ушла. Рядом взорвалась, — выдохнул в эфир ведущий пары Ми-8, следовавший позади нас.

Через несколько секунд Беслан пустил несколько НАРов в район пуска, но оценить насколько точно, не представлялось возможным.

Смотрю вверх, а над нами разбросаны клубы серого дыма. Ракета прошла выше. Взрыв ещё отзывался в ушах, когда мы уже на безопасной высоте, уходили к морю. Тяжело, но уверенно.

— Только теперь чувствую, как ломит спину, — произнёс оператор.

— На массаж тебе надо, — ответил я.

Оператор только хмыкнул и выдохнул от напряжения.

Мы ещё только отошли от берега, как командир Ми-8 начал запрашивать к посадке санитарный автомобиль и помощь в приёмке пассажиров.

Посадку мы делали уже практически вечером. На обратном пути я заметил, что в направлении военного городка двинулась колонна с автобусами под охраной БТРов с советскими флагами. Значит, сейчас заберут и остальных гражданских из Эшер.

Площадка аэродрома Бомбора казалась тихой после того, что творилось час назад в районе побережья.

Слепящее солнце уже почти село где‑то за спиной, и теперь кабина была наполнена тусклым, оранжево‑серым светом.

На подлёте я не сразу произвёл посадку. Руководитель полётами передал указание выполнить облёт базы, так что я пропустил всех вперёд, а сам выполнил полёт по периметру аэродрома. Внизу сновали врачи, техники и связисты. Медслужба уже стояла наготове. Два санитарных УАЗа выстроились у края лётного поля.

— Лачуга, я 317-й, задание выполнил. Вход к третьему развороту.

— Разрешил, 317-й, — ответил РП.

Вскоре и я «освободился».

Только вертолёт коснулся площадки, а лопасти перестали вращаться по инерции, я видел, как к Ми‑8 бегут люди. Кто‑то лезет прям в грузовую кабину, кто‑то просто машет руками, зовёт по имени.

Из вертолётов потянулись первые эвакуированные.

Женщины дрожали и щурились от закатного солнца. Дети прижимались к ним, закрывая уши ладошками.

Плач перемешивался с командами медиков и солдат:

— Сюда! Осторожнее! Не толпимся!

— Раненых сюда — в медпункт!

Я открыл дверь кабины и почувствовал запах горячего металла и керосина. Он смешивался теперь со сладковатым запахом йода.

Двигатели выключились, и я откинулся в кресле, смотря через стекло, как на бетон выкатывают носилки. На них лежал военный, у которого была нога перемотана жгутом, а белая простыня залита кровью.

Возле него была и Тося. Волосы были уложены под колпак. Лицо хоть и уставшее, но спокойное. Она что‑то говорила врачу, придерживая носилки, а потом выпрямилась и тут же стала направлять детей.

Я смотрел, как она берёт за руку плачущую девочку, улыбается ей и ведёт к группе взрослых. Там уже их встречают несколько женщин и солдат. Детей ведут внутрь, один мальчишка оглядывается и машет нам рукой.

У всех на лицах одно и то же: страх, усталость, но в глазах — жизнь. Радость от того, что просто дышат, просто выбрались.

С площадки уехали «санитарки», вслед за ними увезли и медиков.

Тут к моей кабине подошёл Беслан. Лицо у него было уставшим, а сам он вспотел, как после бани. Воротник комбинезона был весь тёмный от пота.

Я быстро снял с себя «лифчик» и собирался уже кое что сказать Беслану, как вдруг на горизонте появился и Ми-8 с Гараниным на борту. Только генерал спустился на бетон, как мы с Бесланом подошли к нему с докладом.

Выглядел Сергей Викторович слишком сурово. Он остановился в двух шагах от нас. Глядел так, будто видит меня насквозь.

Я всё равно выпрямился, прямо и по‑военному.

Гаранин смотрел секунду, а потом усмехнулся уголком рта.

— Хорошо сработали, Клюковкин.

Простые слова. Без громких тонов.

А звучат так, будто кто‑то снял со спины мешок.

— Спасибо, товарищ генерал, — сказал я и только сейчас понял, как устал.

Гаранин некоторое время смотрел на меня, переводя взгляд то на мой мокрый от пота комбинезон, то на кроссовки. Генерал даже пару раз прокашлялся, намекая, что одет я не как все.

— Что-то не так, Сергей Викторович? — спросил я.

— Кроме того, что вы уничтожили несколько единиц артиллерии войск Госсовета Грузии ничего серьёзного, — с сарказмом начал Гаранин. — Думаю, что глупо задавать вопрос, можно ли было избежать… как это сейчас модно говорить, эскалации. Или всё-таки можно было? — спросил Сергей Викторович, доставая из нагрудного кармана камуфлированной формы солнцезащитные очки.

Я выдохнул и утёр мокрый лоб от пота, и не сразу ответил. Напряжение боя уже отпускало, сменяясь усталостью. В этот момент я повернул голову вправо. Туда, где стояли УАЗы «таблетки».

У края бетонной площадки, недалеко от стоянки, из-за машины вышла Тося. Её глаза быстро шарили по аэродрому, пока не остановились на мне.

— Сан Саныч, я… — услышал я генерала, но он тут же посмотрел в сторону Антонины.

Она подняла руку и, прикрывая рот ладонью, помахала нам. Я поднял руку вверх, сжав кулак, и показал ей большой палец.

Тося медленно кивнула, а затем она снова нырнула в салон «таблетки». Дверь с грохотом закрылась, и машина медленно уехала.

— Виноват, Сергей Викторович. Супруга переживает.

— Понимаю. Она у тебя военный врач? — спросил Гаранин.

— Фельдшер. Сразу пошла помогать.

Генерал кивнул, но он ждал не объяснения наличия на аэродроме моей супруги.

— Так что там с возможностью «не ударить», — напомнил Гаранин.

Сергей Викторович был мной уважаем. Так что мне бы не хотелось отделываться дежурной фразой: «не было другого варианта».

— Разрешите, я откровенно отвечу. Возможность была. Надо было не отдавать «новой грузинской власти» оружие и технику. Да и войска из Тбилиси и других городов не выводить. Но не мне судить. Дело ведь… государево, — ответил я.

Беслан Аркаев, стоявший рядом, даже надул щёки от напряжения. Такой откровенности он явно не ожидал. А вот Гаранин, кажется, ожидал что-то подобное.

Генерал расправил в руках кепку, поправил растрепавшиеся седые волосы и медленно кивнул.

— Может быть, и так.

Гаранин вдруг усмехнулся, и лицо его разгладилось. Он крепко, по-мужски, сжал моё плечо и быстро направился в сторону белой «Волги», которая уже ждала его недалеко от вертолёта.

— Ну ты даёшь, Саныч. Я думал, нас сейчас прямо здесь повяжут. А он «спасибо»… — выдохнул Беслан, вытирая платком мокрую шею.

— Была вероятность. Но ещё не вечер, так что рекомендую подготовиться морально к написанию «мемуаров», — ответил я.

— В смысле? Каких ещё «мемуаров», — удивился Беслан.

— Обыкновенных. Они обычно начинаются со слов: «На поставленные вопросы могу…» и так далее.

Аркаев согласился с тем, что впереди у нас могут быть дни и ночи писанины, разговоров и разбирательств. Но всё это мелочи по сравнению с тем, что могло бы быть, не ударь мы по войскам Госсовета.

— Ладно, пошли смотреть, что нам прилетело, — сказал я, поворачиваясь к вертолётам.

Первым делом мы подошли к борту Беслана. У него было несколько пробоин. Пару больших дырок и несколько малых, а блоки НАРов совершенно пусты. Если быть кратким, то всё у данного Ми-24 хорошо.

А вот у моей машины, от которой до сих пор шёл сильный жар, дела были чуть хуже. Техники уже суетились вокруг, подкатывая стремянки. Паша Иванов, старший инженерно-технической бригады моего полка, хмуро качал головой, водя пальцем по фюзеляжу.

— Ну, командир, ты этого «шмеля» и погонял. Я такое только в Сирии видел, — сказал он, пропуская меня на стремянку.

Я поднялся наверх, чтобы посмотреть на повреждения в районе отсеков двигателей.

— Не критично, — оценил я.

Повреждения и правда были, но к счастью, не фатальные. Осколки от снарядов зенитной установки или близкого разрыва ракеты ПЗРК посекли левый борт в районе двигателей.

— Больше на 23-й калибр похоже, — заметил техник, стоявший наверху рядом со втулкой несущего винта.

— Согласен.

На капотах двигателей, ближе к выхлопным патрубкам, зияло несколько рваных дыр размером с кулак. Ещё одна пробоина была в районе вентилятора.

— Жизненно важные не задело, — сказал я, проводя рукой по шершавой пробитой поверхности.

— Повезло, — отозвался техник, открывая капот и заглядывая внутрь.

— Скоро восстановите, Паш? — спросил я у Иванова.

— Сан Саныч, а куда мы денемся⁈ — хмыкнул он, доставая из кармана пачку «Союз-Аполон».

— Заплаты поставим, закрасим и будет как новая. Дырки на капотах залатаем накладками. К утру, командир, борт будет в строю, — отозвался один из техников.

— Добро. Если что-то надо — сразу мне. Я в штабе. Ну или… там, — указал я в сторону санчасти.

Я спрыгнул на бетон, ещё раз похлопал вертолёт по тёплому фюзеляжу, словно благодаря верного коня.

— Ну, не болей, — тихо произнёс я, и ещё раз всех поблагодарил.

Пока мы с Бесланом шли со стоянки, со стороны КПП въехала колонна автобусов под охраной двух БТРов с советскими флагами. Следом потянулись армейские «Уралы» и ещё несколько гражданских автобусов «ЛАЗ». Из окон смотрели бледные, испуганные лица женщин и детей. Колонна двигалась в сторону гарнизонного общежития и столовой.

Только мы прошли стоянку вертолётов, как за спиной вновь послышался звук тормозов УАЗа.

На краю бетонки царило оживление, граничащее с хаосом. Среди толпы беженцев и военных возвышалась фигура командира эскадрильи, подполковника Георгия Завиди. Он был красным, взмыленным и, казалось, пытался быть в трёх местах одновременно.

— Ора маджь, Верухин! Где Верухин⁈ Где этот кормилец, которого я сейчас тушёнкой накормлю, как он меня обещаниями, — гремел его бас, перекрывая гул аэродромной техники.

К Гоги подошёл невысокого роста офицер с небольшим пузом.

— Почему люди до сих пор на ветру стоят? Я что приказал? Детей в тепло! Женщин в клуб!

— Так я же…

— Туда же! Быстро всех обогреть, накормить и спать уложить. В 21:00 просмотр программы «Время», — указал на казарму Георгий.

К нему подбежал запыхавшийся прапорщик.

— Товарищ подполковник, в клубе людей много, а матрасов не хватает.

— Свой тащи. И мой. Из казармы тащи, со склада бери! Ора, чтобы через тридцать минут… нет, через двадцать пять минут все были размещены. И начпрода ко мне!

— Я здесь командир, — вновь доложил ему невысокий офицер.

— Слушай, а чего ты ещё здесь⁈ Быстро кормить! Чтоб чисто халал был. И если надо, барана порежь, — рявкнул Завиди.

Раздав ещё пару десятков указаний, Гоги развернулся и направился к нам с Бесланом.

— Ора, Сандро! Слышал, слышал, что вы там устроили. Гаранин уже у меня, рвёт и мечет, но вроде доволен. Пошли, — сказал Георгий и вытер лоб платком.

Он взял меня под локоть и потащил в сторону штабного здания.

— Долг перед страной — это всё замечательно, но бардак на аэродроме знатный, — бурчал Гоги на ходу.

— Справимся. Всё равно скоро всех будут вывозить в Союз, — ответил я.

— Да я не против. Близкий, а вот как они это делать будут? Воздушный мост? Так всё грузины контролируют своим ПВО. С ними теперь договариваться. В Сухуме теперь нет власти, — разводил руками Георгий.

Он объяснил, что председатель Верховного Совета Абхазской ССР Ардзинба и все остальные политические деятели республики перебрались в Гудауту. Теперь она является временной столицей.

Похоже, что всё идёт как и в моём прошлом. Сухум может вскоре перейти под контроль грузинских войск.

В кабинете Завиди стоял сизый табачный дым. Генерал Гаранин сидел за столом подполковника, мрачно глядя на экран работающего в углу цветного «Рубина».

На экране, сквозь лёгкую рябь помех, выступал Эдуард Шеварднадзе. Его седая шевелюра и характерный прищур были знакомы каждому в Советском Союзе. Голос «Белого Лиса» звучал мягко, но в интонациях сквозила сталь. Он говорил о «нерушимости границ», о «наведении конституционного порядка» и о том, что Грузия не потерпит сепаратизма.

— … мы будем вынуждены принять самые жёсткие меры для защиты суверенитета, — вещал голос из телевизора.

Он только недавно говорил, что ничего не знает о вводе войск в Абхазию. А тут уже чувствует себя полководцем.

Гаранин встал со своего места и подошёл к телевизору, чтобы сделать тише.

— Присаживайтесь, товарищи, — кивнул он на стулья, подойдя к карте.

Завиди же пристроился у открытого окна. Ну или как его Гоги обычно называл, кондиционера.

— Сергей Викторович, тут на базе теперь… — начал говорить Завиди, но генерал резко оборвал его, махнув рукой.

Он подошёл ко мне вплотную, глядя прямо в глаза. Взгляд у него был тяжёлый, сканирующий.

— Кратко. В ходе выполнения полётного задания вы обнаружили ведение артиллерийского огня по жилому массиву военного городка. Приняли решение на подавление огневых точек противника. Цели уничтожены. Затем обнаружили колонну бронетехники противника. В результате удара её остановили. Ничего не упустил?

Гаранин замолчал, но желваки на его скулах ходили ходуном. Я кивнул, подтверждая слова Сергея Викторовича.

— В Генеральном штабе телефоны раскалились. В Тбилиси вопят о вероломном нападении на их «мирные силы правопорядка».

— Я так и думал, что порядок наводят с помощью «Градов», — с сарказмом ответил я.

Генерал прошёлся вдоль стола и выдохнул.

— Вы всё правильно сделали, сынки. Если бы ждали приказа, нам бы сейчас эвакуировать было некого. Так что, спасибо вам. От меня лично. С округом и Москвой я разберусь. А там и Тбилиси заткнётся. И готовьте дырочки на кителях. Хотя сначала, скорее всего, выговор влепят. Для проформы. Так что и служебные карточки тоже, — улыбнулся генерал и пошёл на своё место.

Тут зазвонил телефон, и Гаранин быстро поднял трубку.

— Да. Слушаю. Какие козы? Какие бараны? Вы куда звоните, молодой человек⁈ Куда…

Генерал вдруг остановился и посмотрел на Завиди.

— Георгий Михайлович, там какие-то… «бараны» пришли. Проверь, как там людей кормят.

Подполковник Завиди понятливо кивнул и вышел, плотно прикрыв за собой дверь.

Гаранин сел и посмотрел на нас с Бесланом.

— Ваша выходка… скажем так, добавила перца в этот суп. Грузинская делегация в бешенстве. Они выкатили официальную ноту протеста. По их данным, в результате налёта погибло трое гвардейцев. Ещё более десятка раненых. Но больше всего их, похоже, взбесило не это. Вы им артиллерию с землёй сравнял. Два «Града», гаубицы, боекомплект детонировал так, что в Тбилиси, наверное, слышно было. Они потеряли серьёзный аргумент в споре. И это, как ни странно, сделало их сговорчивее на переговорах.

— Наверняка хотели шантажировать нас и лабораторией, и людьми в военном городке, — предположил Беслан.

Гаранин кивнул и взял со стола лист бумаги с записями. Он потёр переносицу и приготовился продолжить.

— В общем так. Есть предварительные итоги переговоров. Договорились о разведении войск. Абхазская сторона согласилась вывести все свои вооружённые формирования из Сухума. Особенно это касается мобилизованных ополченцев.

Я молчал, сжимая кулаки на коленях. Я знал, чем это пахнет. В моём будущем, в той, другой жизни, это называлось «сдачей позиций». Отвод войск всегда заканчивался тем, что грузинская гвардия входила в пустой город.

— Сухум фактически переходит под контроль Госсовета Грузии.

— Они не будут соблюдать договорённости, товарищ генерал. В оставленный город введут войска и начнутся погромы и грабежи, — тихо сказал я.

Гаранин внимательно посмотрел на меня.

— Я знаю, что ты так думаешь, Сан Саныч. Я тоже иллюзий не питаю. Но приказ есть приказ. Мне было поручено настаивать именно на этом. Наша задача — обеспечить этот отвод и не допустить бойни.

Гаранин встал, опираясь руками о стол, и понизил голос. Он криво усмехнулся, перед тем как говорить.

— А теперь слушайте. Звонили из Москвы. Из Генштаба и из МИДа. Говорят, что мы тут охренели. Там, в высоких кабинетах, вашу атаку посчитали «трагической ошибкой» и «превышением полномочий». По их мнению, никакой реальной угрозы жизни граждан СССР не было. Мол, это была просто демонстрация силы для абхазских сепаратистов со стороны Грузии, а мы чуть не сорвали мирный процесс.

— Демонстрация силы⁈ — вскочил с места Беслан. — Товарищ генерал, я тоже видел разрывы во дворах! Я видел, как они перезаряжали пакеты! Если бы мы не ударили…

— Сядь! Нам верят и знают, как было на самом деле, — усадил я Беслана на место.

Гаранин прокашлялся и закурил.

— Я сказал этим… политиканам, куда им идти. Вежливо, конечно, но по сути — именно туда. Сказал, что связь была плохая, обстановка неясная, действовали по инструкции.

Он тяжело вздохнул и посмотрел на портрет президента Русова на стене.

— Но это пока. Сюда скоро прилетят большие люди. Какое-то высокое начальство, чтобы лично проконтролировать процесс «примирения». Ваша задача сейчас — никакой самодеятельности. Нам сейчас нужно любой ценой не допустить эскалации, пока мы не вывезем всех, кого можем. Вы меня поняли?

— Так точно, товарищ генерал, — громко ответил Беслан.

Гаранин посмотрел на меня, и я просто молча кивнул. Сергей Викторович устало потёр висок и подошёл к телевизору, чтобы сделать громче.

— Вот и отлично. Идите, и спасибо ещё раз. Москва может считать это ошибкой, но я считаю, что вы спасли сотни жизней. А история… история нас рассудит.

Мы выпрямились и направились к двери. Пока мы шли к выходу из кабинета, по телевизору звучал голос Шеварднадзе. Он продолжал обещать мир и порядок. И что-то мне подсказывает, что этому уже никто не верил.

Выйдя из штаба, я направился в санчасть. Здание было переполнено. В коридорах стоял густой, тяжёлый запах йода, хлорки и других атрибутов медицины.

— Мне бы Антонину найти. Не подскажете, где она? — подошёл я на пост медсестры.

— Она в перевязочной. Помогает доктору.

— Спасибо, — кивнул я и пошёл в направлении указанного помещения.

Я заглянул в перевязочную через приоткрытую дверь. Тося была там. Она ловко бинтовала руку какому-то пожилому мужчине. Её лицо было серым от усталости, под глазами залегли тени. Я не стал её отвлекать. Просто тихо прикрыл дверь и опустился на деревянную лавку в коридоре.

Расстегнув куртку комбинезона, я прислонился спиной к прохладной стене, вытянул гудящие ноги и огляделся.

Очередь на перевязку двигалась медленно. Здесь не было истерик, никто не кричал. Люди сидели молча, погружённые в оцепенение. Напротив меня сидела молодая женщина с пустым взглядом, прижимая к груди своего младенца, укутанного в одеяло. У другой мамочки рядом, на руках спал мальчик лет шести.

Его лицо было чумазым, на щеке был след от копоти. Но спал он крепко, по-детски безмятежно. В руке, судорожно сжатой даже во сне, он держал самодельный бумажный самолётик. Обычный тетрадный листок, сложенный неумелыми детскими пальцами. Но на крыльях красным фломастером были нарисованы звёзды.

Глаза у меня начали слипаться. Шум в коридоре, состоящий из тихих разговоров, звяканья инструментов и плача ребёнка где-то в глубине, превратился в монотонный гул, похожий на шум прибоя. Я попытался стряхнуть дрёму, но усталость наваливалась всё сильнее. Голова сама собой откинулась назад, стукнувшись о стену, но я этого почти не почувствовал. Темнота накрыла меня мгновенно.

Очнулся я оттого, что шее стало тепло и мягко. Запаха хлорки больше не было, пахло чем-то родным. Это был запах полевых цветов столь знакомого аромата духов. Ну и чуть-чуть пахло спиртом. Я открыл глаза, но не сразу понял, где нахожусь.

Я лежал на лавке, а моя голова покоилась на коленях у Тоси. Она сидела, прислонившись к стене, и тихо перебирала мои волосы. Её рука была тёплой и, как всегда, нежной.

— Проснулся? — спросила она.

Её голос звучал тихо, почти шёпотом. Я попытался привстать, но она мягко удержала меня.

— Лежи. Ты и так устал.

— Да ты тоже не присела сегодня, — ответил я и, поднявшись, сел на лавку.

— Как там? — хрипло спросил я, прочищая горло.

Тося грустно улыбнулась уголками губ.

— Нам повезло, Саш. Среди тех кого привезли, погибших нет. Раненых много, есть тяжёлые, осколочные… Но все живы.

Она замолчала, когда её пальцы замерли у меня ладони.

— По радио говорят, что в Очамчирском районе настоящий ад. Грузины идут по сёлам, жгут дома. Люди бегут в леса. Там бойня, Саша.

Жена сжала мою руку чуть сильнее. Я знал, что будет на этой войне только хуже.

— Мы не можем быть везде, Тось.

— Я знаю. Просто… страшно. Что будет дальше?

Прошло несколько дней. Война так и не остановилась. И дальше было именно то, что я предсказывал Гаранину.

Прошло несколько дней, наполненных тревожным ожиданием и бесконечным гулом транспортных самолётов, вывозящих семьи военных и курортников, застрявших в этом пекле.

Мой прогноз сбылся с пугающей точностью. Договорённости, подписанные высокими чинами под звон бокалов, оказались фикцией. Абхазская сторона, поверив гарантиям Москвы, выполнила условия. Они вывели свои отряды из Сухума, отвели ополченцев за реку Гумиста. Город остался открытым.

Грузины же, под командованием Тенгиза Китовани, и не думали останавливаться. Как только последний грузовик с абхазскими бойцами покинул город, гвардейцы Госсовета Грузии вошли в Сухум.

Это был не ввод миротворцев, это была оккупация.

Новости, приходившие в штаб отдельной эскадрильи, становились всё мрачнее. Грабежи, мародёрство, расстрелы. Война, вместо того чтобы затухнуть, раскручивала свой маховик с новой, чудовищной силой. Пружина сжалась, чтобы ударить больнее.

Мы же занимались тем, что обеспечивали эвакуацию наших граждан. Теперь при появлении советских вертолётов, грузинские войска либо терялись, либо оставляли технику на месте.

В один из дней я вновь готовился лететь на сопровождение. Я стоял у своего отремонтированного Ми-24. Заплаты на капотах блестели, отличаясь оттенком от выгоревшего на солнце камуфляжа. Машина была готова к вылету.

На стоянке было жарко. Бетон, нагретый южным солнцем, пышил жаром, искажая воздух над полосой. Я заканчивал предполётный осмотр, когда к нашему вертолёту с визгом тормозов подлетел УАЗ Гоги. Дверь распахнулась ещё до полной остановки, и наружу выбрался Завиди.

Георгий был верен себе. Его взгляд коршуном упал на ветошь, которую техник неосторожно оставил на стремянке.

— Это что такое⁈ — рявкнул подполковник так, что, казалось, лопасти вздрогнули.

— Мы это используем… — начал техник, но Георгий уже включил полные обороты.

— Ора! Почему на стоянке бардак? Тряпки разбросаны! Вы что, хотите, чтобы её в воздухозаборник засосало? Чтобы я вас потом по всему побережью собирал вместе с экипажем⁈

Бедный техник вытянулся в струнку, бледнея на глазах.

— Виноват, товарищ подполковник! Сейчас уберу!

— Не «сейчас», а вчера надо было! — бушевал Завиди, тыча пальцем в несчастную тряпку. — Распустились тут! Война у них, видите ли! А дисциплину никто не отменял! Чтоб через пять минут здесь блестело, как у кота… глаза!

Выпустив пар, он тяжело вздохнул, взял ветошь и… вытер ею массивную шею.

— Не жалеешь ты себя, — улыбнулся я.

Гоги повернулся ко мне. Тон его мгновенно сменился на деловой.

— Сандро, вот твоих архаровцев я прям за близких считаю. Слушают задачу. Всё делают. Не, мои джигиты тоже орлы, но с ними ещё работать надо.

— Ты что-то хотел? — спросил я.

— Да. К нам летит борт. «Тушка» сто тридцать четвёртая. На борту представители из Министерства Обороны. Лампасы, «капусты» на фуражках, все дела.

— Не верят они нашим докладам? Говорят, сгущаем краски? — уточнил я.

— Хотят лично убедиться, что тут «всё под контролем» и мы просто паникёры. В общем, надо их встретить и посадить так, чтобы ни один волос с их генеральских поп… то есть, голов не упал.

— Понял, — кивнул я. — Работаем по стандарту?

— Да. Ты ведущий, возьми ведомым Беслана. Взлёт по готовности, встречаете борт над морем, ведёте по глиссаде до касания.

— Понял.

В назначенное время пара наших «шмелей» уже рулила на исполнительный. Двигатели выли, набирая обороты, лопасти рубили густой горячий воздух.

— Лачуга, 317-й, паре взлёт, — запросил я руководителя полётами.

— Взлёт разрешаю.

Мы аккуратно оторвались от бетона. Опустив нос, начали разгон. Под нами замелькали виноградники, крыши домов, и бескрайняя синева Чёрного моря.

Погода стояла изумительная, как назло. Небо чистое, пронзительно-голубое и ни облачка. Море внизу искрилось миллионами солнечных зайчиков, лениво накатывая бирюзовые волны на гальку.

Но стоило повернуть голову влево, в сторону Сухума, как идиллия рушилась. Там, над зелёными холмами и городскими кварталами, поднимались чёрные, жирные столбы дыма. Где-то далеко, у реки Гумиста был виден чёрный дым.

Мы встали в круг над аэродромом, барражируя на высоте трёхсот метров. Я внимательно осматривал береговую линию и «зелёнку» предгорий. Пока всё было чисто. На сам аэродром Бомбора и без нас никто не лез.

— Лачуга, 85460, подхожу к четвёртому, 600, — ожил эфир.

Голос лётчика Ту-134 был спокойным, безэмоциональным.

— 460-й, удаление 20, горизонт до входа в глиссаду, — ответил руководитель зоны посадки.

Мы с Бесланом заложили вираж, чтобы пристроиться по бокам от самолёта и чуть выше него, контролируя сектор под ним. Я сделал широкий круг над сушей, проверяя посадочный курс.

Внизу проплывали холмы, густо поросшие лесом. Местность пересечённая, идеальная для засады. Любая складка могла скрывать человека с ПЗРК.

— 202-й, я пройду над «зелёнкой», — скомандовал я ведомому.

— Принял, — ответил Беслан.

Я снизился, проходя над верхушками деревьев. Глаза привычно искали неестественные блики, движения и вспышки.

— Справа чисто, — тихо сказал по внутренней связи мой оператор.

— Понял.

И вдруг я увидел.

Из-за лесистого гребня, километрах в трёх от торца полосы, медленно поднимался вертолёт.

Это был Ми-24. Такой же «крокодил», как и мы. Тот же хищный профиль, те же крылья. Но камуфляж был другой. А на борту, там, где у нас сияла красная звезда, была семиконечная красная звезда.

Такой был у ВВС Грузии.

Прячась за рельефом, он начал подъем. Вертолёт выходил на позицию для атаки. Нос его машины доворачивал в сторону траектории глиссады, туда, где на полосу снижался самолёт с пассажирами.

В эфире повисла звенящая тишина, которую тут же разорвал голос моего оператора.

— Командир! Справа! Сейчас выскочит, — громко произнёс он по внутренней связи.

Я видел, что грузинский Ми-24 вынырнул идеально. Солнце слепило в глаза и мне, и экипажу Ту-134. Сам вертолёт заходил под таким ракурсом, что оказался от меня и пассажирского самолёта справа, сзади и ниже по высоте. Экипаж «Туполя» его просто не видел. Для них сейчас перед глазами был только торец полосы.

— 85460-й, прошёл дальний, шасси и механизация выпущены полностью, полосу вижу. К посадке готов, — спокойный будничный голос командира Ту-134 резанул по ушам.

Он не знал, что через секунду ему в спину могут прилететь ракеты. А ведь у него пассажиры в салоне.

— 460-й, на второй круг! Справа посторонний, — громко произнёс я в эфир.

— Не принял, 460-й, — переспросил командир экипажа.

— На второй круг! — ещё раз громче повторил я, но в ответ тишина.

Но было уже поздно. Времени докричаться до него у нас нет.

Скорость у Ту-134 уже посадочная, а высота пятьдесят метров. Дёрнется и есть вероятность, что упадёт сам.

Передо мной всё смешалось. И серебристое тело лайнера, и хищный силуэт грузинского «шмеля», и мелькающая земля слились воедино. Медлить нельзя, но и бездумно стрелять тоже.

Грузинский Ми-24 достаточно близко, чтобы его атаковать. Но есть нюансы. Пустить залп С-8, и разлёт будет такой, что заденет «Туполь» гарантированно.

Отработать управляемой ракетой мы уже не успеем. Оставалась только пушка, встроенная в правый борт. Но чтобы выстрелить, мне нужно развернуть вертолёт.

— Манёвр! — выдохнул я, вдавливая правую педаль и бросая ручку управления от себя и вправо.

— Куда… куда! — был шокирован мой оператор.

Наш Ми-24 взревел, проваливаясь в крутое пикирование. Я шёл наперерез, пытаясь вклиниться между грузинским вертолётом и его целью.

Экипаж противника уже вышел на боевой. Я видел, как его нос задирается, готовясь атаковать. Теперь и ему некуда уходить.

В прицеле мелькнул его несущий винт. Я быстро откинул предохранительный колпачок кнопки РС. Не прошло и секунды, как я выровнял вертолёт по курсу.

— Атака! — произнёс я и пустил очередь из пушки.

Вертолёт содрогнулся всем корпусом. Грохот пушки заглушил даже вой турбин. Очередь снарядов, каждый из которых мог разорвать лёгкую технику в клочья, прошла буквально в метре перед носом грузинского вертолёта. Лётчик тут же ушёл в сторону моря, пытаясь увернуться и от снарядов.

Его вертолёт шарахнулся в сторону, опуская нос. В этот момент и он нажал на кнопку РС.

Несколько НУРСов сорвались из его блоков, но ушли они уже не в самолёт, а в сторону моря, взбив высокие фонтаны воды далеко от берега.

Ту-134 пролетел мимо, качнув крылом на выравнивании.

— Разошлись — доложил командир корабля неуверенным голосом.

Видимо, краем глаза он всё-таки заметил огненную карусель у себя за хвостом. Грузинский Ми-24 выровнялся после резкого манёвра и теперь разворачивался на меня.

— 317-й, наблюдаю постороннего. Выхожу влево. «Главный» включил, — произнёс Беслан, который теперь тоже был готов атаковать.

— Аппаратуру… уже не надо, — начал говорить я оператору по внутренней связи, готовясь к повторному столкновению с неприятелем.

Грузинский лётчик не принял бой. Увидев, что элемент внезапности утерян, а перед носом уже не один, а два вертолёта, он резко ушёл вправо. Его Ми-24 просел, прижался к самой воде и, набирая скорость, взял направление вдоль береговой линии в сторону Сухума.

Это была чистой воды провокация. Проверка на вшивость. Или попытка громкого теракта, сорванная в последнюю секунду.

— Лачуга, 317-й, посторонний ушёл. Сектор чист, — доложил я в эфир.

— Понял вас. После окончания задания, посадка на полосу, — ответил руководитель полётами.

— Понял. 202-й, слева пристраивайся, — дал я команду Беслану.

Мы сделали ещё пару кругов по периметру аэродрома. Ничего подозрительного или опасного не обнаружили. Однако, я ещё поглядывал в сторону лесистого гребня, откуда и выскочил наш «коллега».

— Давай на посадку, — произнёс я в эфир, и мы развернулись в направлении полосы.

Только мы коснулись бетона и зарулили, к нам уже примчался УАЗ Георгия Завиди. Пока что делегацию из Москвы встречал генерал Гаранин, рассказывая им об основных событиях в Абхазии.

Как только лопасти остановились и повисли под собственной тяжестью, я открыл дверь кабины и начал вылезать на залитую солнцем бетонку. Гоги уже ждал меня рядом с вертолётом, ожидая подробный рассказ о произошедшем.

Сам Завиди был мрачнее тучи.

— Что за ерунда, Сандро? — коротко бросил он, оглядывая мой вертолёт.

— Не ерунда. Обыкновенная провокация конфликта. А вот как смог вертолёт ВВС Грузии сюда подлететь, большой вопрос, — ответил я, снимая шлем и взъерошивая мокрые волосы.

Завиди цмакнул, поставил руки в боки и начал ходить из стороны в сторону.

— А ушёл на Сухум, верно? — спросил Завиди.

— Конечно. Войска Госсовета уже неделю в столице сидят. Аэропорт тоже под их контролем. Да и ты прекрасно знаешь, что они не раз уже провоцировали на ответные действия.

Завиди смачно выругался, пнув колесо «УАЗика».

— Конечно, знаю. Это какой-то пёс или чёрт прилетал! Ну или и то и другое, — процедил он сквозь зубы.

Гоги посмотрел на меня тяжёлым, пронзительным взглядом. И похоже, что командир эскадрильи хотел мне назвать имя виновника сегодняшнего инцидента.

— А этот Кочакидзе мог? — спросил я.

— Очень может быть, Сандро, — кивнул Завиди.

У меня перед глазами всплыло холёное лицо, холодные глаза и вежливая, но угрожающая улыбка того грузинского офицера.

— Ладно, Саныч, иди отдыхай. Хотя какой тут к чёрту отдых… — махнул рукой Завиди, проходя мимо вертолёта.

Тем временем на основной стоянке уже разворачивался спектакль. Трап к Ту-134 уже подогнали. В это время генерал-лейтенант Гаранин, вытянувшись в струнку, ожидал делегацию.

Первым по трапу спустился невысокий, коренастый человек в полевой форме, но в генеральской фуражке. Он двигался пружинисто, уверенно, словно боксёр на ринге. Кучерявые волосы, волевой подбородок и цепкий взгляд. Похоже, что это тот самый новый Министр обороны СССР, которого назначили после поражения ГКЧП.

Он на ходу пожал руку Гаранину, небрежно козырнул встречающим офицерам и сразу направился к группе гражданских, которых не успели увести с поля.

За ним семенила свита и, что самое главное, бежали телеоператоры с камерами. Также рядом с министром, если судить по логотипам, были корреспонденты Центрального телевидения, а также РТР — Российского телевидения и радио.

— Товарищи! Я прибыл сюда, чтобы лично разобраться в ситуации! Мы не допустим кровопролития! Сегодня я встречаюсь с абхазским руководством здесь, а уже вечером вылетаю в Тбилиси. Я посмотрю в глаза Шеварднадзе и мы решим этот вопрос! — говорил министр обороны громким и хорошо поставленным голосом.

Вокруг него столпились беженцы. В основном женщины и старики, ожидающие эвакуации. Они выглядели измученными, в мятой одежде, с заплаканными глазами.

— Как нам жить? У нас дома сожгли! Соседей убивают! Где армия⁈ — громко кричала какая-то женщина.

Министр положил руку ей на плечо.

— Армия здесь, мать. Мы всё контролируем. Всем вам будет обеспечена защита и сопровождение в Союз. Главное — не поддаваться на провокации. Мы обо всём договоримся с грузинской стороной. Я вам обещаю.

— А что с Очамчирой⁈ Там людей режут! Почему туда войска не входят⁈ Мы оттуда практически пешком двое суток выбирались… — вдруг звонко выкрикнул кто-то из толпы.

Министр на секунду запнулся. Его лицо окаменело. Он явно не ожидал неудобных вопросов в прямом эфире.

— Мы работаем по всем направлениям. Конфликт является внутренним делом Грузии, — сухо отрезал он, убирая руку с плеча женщины.

Поговорив с гражданами ещё несколько минут, Министр Обороны попрощался и, окружённый сопровождающими, направился к кортежу из нескольких машин «Волга» и УАЗов. Телевизионщики поспешили за ним, выключая камеры. Картинка «заботы о народе» была снята, остальное их не интересовало.

Я смотрел на это с некоторым недоумением. Понятно, что товарищ генерал армии не стал говорить откровенно. Ему нужно было хоть как-то успокоить людей. Судя по всему, он прилетел сюда, не чтобы остановить войну.

Вдруг я увидел, как Гаранин, стоящий у машины министра, ищет кого-то глазами. Подозвав к себе кого-то из охраны, он указал на меня. Через две минуты ко мне подъехала машина.

Водитель сказал, что ему поручено меня доставить к генерал-полковнику Шаронову. Я знал, что это был заместитель главкома ВВС. Вот только не по авиации или боевой подготовке. Шаронов был даже не начальником главного штаба ВВС.

— А что здесь делает Алексей Семёнович? — спросил я, присаживаясь на переднее сиденье УАЗ «таблетки».

— Не могу знать. У меня приказ доставить подполковника Клюковкина к заместителю главкома, — громко ответил водитель.

— И когда он успел проскочить мимо меня, — удивился я.

Алексей Семёнович Шаронов был замом по военно-учебным заведениям, а именно начальником военно-учебных заведений ВВС СССР. Что он мог делать в Абхазии, да ещё и в период выпускных экзаменов, понятия не имею. Наверное, просто надо было кого-то отправить от ВВС.

Водитель свернул на дальнюю стоянку дежурного звена истребителей. Это было особое место на аэродроме. Зона, где всё было готово в считаные минуты обеспечить вылет самолёта по боевой тревоге.

Машина затормозила у высокого земляного вала, обложенного бетонными блоками. Здесь, в тени капонира, стояла небольшая группа военных. Похоже, что Шаронов захотел ознакомиться со всем «хозяйством» на аэродроме Бомбора.

Я вышел из машины и огляделся. Зрелище было внушительным. В глубоких тенях укрытий «затаились» Су-27. Легендарные самолёты, которые даже здесь, на земле, выглядели красиво. Их характерные хищные носы, опущенные вниз, мощные воздухозаборники и задранные вверх кили внушали трепет.

Я направился к группе людей. За несколько шагов до них, меня увидел Шаронов и сделал один шаг навстречу. Передо мной был высокий, седой мужчина, без головного убора. Он был в простом лётном комбинезоне.

С другой стороны от генерала стоял неприметный человек в гражданской одежде, но с военной выправкой. Руки у него были в карманах, а взгляд цеплялся за каждую мелочь. Он молчал и лишь наблюдал за происходящим.

— Товарищ генерал-полковник, подполковник Клюковкин по вашему приказанию прибыл!

Генерал медленно кивнул, осматривая меня снизу вверх. Он не спешил отвечать на приветствие, вместо этого кивнул в сторону ближайшего Су-27.

— Посмотри, Александр Александрович. Красавец, правда? Лучшая машина в мире. Господство в воздухе. Любого, кто сунется, порвёт на куски ещё до того, как тот поймёт, что его атакуют, — сказал Шаронов.

Его голос был глубоким, с хрипотцой. Он провёл рукой по воздуху, очерчивая контур истребителя.

— Личный состав рвётся в бой и просит дать команду. Но… нельзя, — цокнул Алексей Семёнович и крепко пожал мне руку.

Генерал тяжело вздохнул и посмотрел мне в глаза. Взгляд у него был тяжёлый, усталый.

— Вольно, подполковник, — наконец бросил он, доставая пачку сигарет.

Генерал закурил, выпустив струю дыма.

— Хладнокровно работаешь, Сан Саныч. Я сам даже не понял, что были на волосок от «костлявой». Ну к делу. Мы с министром обороны после Гудауты полетим в Тбилиси договариваться. Он верит, что Шеварднадзе его послушает. Честно говоря, у меня ваши доклады товарищи, вызывают больше доверия, чем заверения политиков.

Генерал докурил, затушил сигарету и отошёл в сторону, чтобы выкинуть «бычок» подальше от стоянки.

Он выжидательно посмотрел на меня. Видимо, ждал каких-то предложений. Хотя, что тут можно предлагать, когда нам не дают вести атакующие действия.

— Алексей Семёнович, как насчёт «бесполётной зоны» в районе Гудауты радиусом 30 километров? Это исключит инциденты, подобные сегодняшнему, — предложил я.

Заместитель главкома повернулся к командиру истребителей и тот согласился со мной.

Генерал помолчал, глядя куда-то поверх моей головы, в сторону гор, вершины которых уже скрывали сумерки.

— Думаю, такой вариант может пройти. Но есть проблема похуже. Есть у кого-нибудь карта? — спросил Шаронов.

Я достал наколенный планшет и раскрыл его. В нём у меня были несколько вклеек с районом полётов и маршрутами.

Шаронов достал очки для чтения и посмотрел на карту. Собравшиеся вокруг генерала с удивлением посмотрели на него.

— Не восемнадцать лет уже. И не сорок даже. Вас это тоже ожидает, — намекнул он на неизбежность старости.

Он просмотрел один из районов и подозвал к себе Георгия Завиди.

— Так… вот сюда смотри, командир, — указал он на небольшой населённый пункт, находящийся на юго-востоке Абхазии.

Он повернулся к Завиди, который стоял рядом и внимательно слушал.

— Георгий, ты ведь знаешь обстановку в Ткварчельском районе лучше меня. Да и ты, Сан Саныч тоже в курсе, — посмотрел Шаронов на меня.

Завиди мрачно кивнул.

— Знаем, товарищ генерал-полковник. Город фактически отрезан. Грузины перекрыли дороги. Можно сказать, что Ткуарчал в блокаде, — ответил Завиди.

Генерал снова перевёл взгляд на меня, а затем кивнул стоящему рядом человеку в гражданке. Тому, кто постоянно сканировал всех своим взглядом.

— Ткуарчал, как вы его называете на свой манер, в полной блокаде. Это шахтёрский город, вокруг которого горы. Там сейчас тысячи людей. Женщины, дети, старики. Запасы продовольствия на исходе. Медикаментов нет. Света нет. Воды скоро тоже не будет. У нас есть сведения, что грузинская артиллерия уже начала пристреливаться по жилым кварталам, а на дорогах стоят их блокпосты. Никого не выпускают. По итогу будет гуманитарная катастрофа.

Он сделал паузу, словно взвешивая каждое слово.

— Есть информация, что там скоро начнётся голод. Настоящий. Люди начнут умирать не от пуль, а от истощения.

Не думал я, что в двадцатом веке снова услышу слово «блокада». Из моего будущего я знал, что Ткуарчал имел звание Город-герой Абхазии. То что там творилось во время войны, кроме как геноцидом назвать невозможно.

— В чём состоит наша задача? — коротко спросил я, уже догадываясь, к чему клонит товарищ «в штатском».

Но слово вновь взял Шаронов.

— Организовать доставку гуманитарной помощи. А точнее, наладить бесперебойные поставки. Формула простая. Туда — мука, сахар, медикаменты, боеприпасы… кхм, необходимые грузы для самообороны. Обратно — вывоз беженцев. В первую очередь раненых, детей и женщин, — жёстко сказал замглавкома.

Я быстро просмотрел карту местности. Ткуарчал — это каменный мешок. Подходы только через ущелья, которые наверняка простреливаются, стрелковым оружием. А ещё и зенитками с ПЗРК. Лететь туда на вертолётах, значит играть в рулетку каждый день. Но не это меня сейчас волновало больше всего.

— Товарищ генерал-полковник, разрешите вопрос? — посмотрел я ему прямо в глаза.

— Зачем нам гонять вертушки под огнём, рискуя машинами и экипажами, если можно провести войсковую операцию?

— Да, — ответил я.

Тут вновь слово взял человек «в штатском».

— Мы не можем вмешиваться. Таково указание высшего руководства. У Абхазии сейчас наблюдается большой приток личного состава. Это и добровольцы с Кавказа, и казаки Краснодарского края и Ставрополья, и много ещё кого.

— С этими силами и поддержкой с воздуха они могли бы прорвать блокаду за несколько суток. Деблокировать город, отодвинуть грузин от дорог. Это решило бы проблему кардинально.

Завиди встрепенулся, в его глазах блеснула надежда. Он явно думал о том же.

— Александр Александрович прав. Если ударить со стороны Очамчиры и одновременно из города… — глухо сказал Георгий, но Шаронов его перебил.

Генерал тяжело вздохнул. Лицо его снова стало непроницаемым.

— Отставить. Я ждал этого вопроса, Александр Александрович. Логика военная тут железная. Но логика политическая — другая.

Алексей Семёнович ткнул пальцем в сторону неба, намекая на Москву.

— Там принято решение активных наступательных действий со стороны советских войск не вести. Мы нейтральная сторона. Официально мы только «обеспечиваем гуманитарную безопасность». Прорыв блокады будет расценён как прямое вступление Советского Союза в войну против Грузии. А там, наверху, сейчас другие игры. Им не нужна победа, им нужен «переговорный процесс», — скривился Шаронов.

Опять политика. Опять нашими руками пытаются удержать то, что разваливается, при этом связав нам эти самые руки за спиной. Шаронов выдал, как говорится, базу. И эта база не совсем понравилась товарищу «в штатском».

— То есть, нам летать через «коридоры смерти», подставлять борта под «Стрелы» и «Иглы», но стрелять первыми нельзя? — уточнил я.

— Именно так, подполковник. Выполняйте приказ. Ваша задача — не дать людям умереть с голоду. И вытащить оттуда столько гражданских, сколько сможете.

— Есть, — кивнул я.

— Действуйте. Ну, а прикрытие… прикрытие можете согласовать вон с ними, — кивнул Шаронов в сторону командира авиагруппы штурмовиков.

Они стояли на аэродроме тоже в дежурном режиме. С началом войны эти самолёты поднимались в воздух только для разведки. Так что теперь у них работы будет побольше.

И это уже другое дело! Прикрывать Ми-8 на «шмелях» хорошо, но когда ещё и «грачи» есть, то это другое дело.

Заместитель главкома попрощался с нами, сел в машину и уехал в сторону самолёта.

Мы с Завиди отошли к его машине. Подполковник молча достал пачку своих сигарет «Мальборо» и предложил мне «угоститься».

— Ты же знаешь, что не курю, — ответил я.

— Ай, Сандро, здоровяк ты наш! Совсем не тянет покурить?

— Совсем-совсем.

— Ладно, Саша. Сегодня в штабе соберёмся. Надо продумать маршрут и взаимодействие.

Вечер обещал быть долгим. Особенно после всех обсуждений и полученных задач на лётном поле от высокого начальства.

А потому в классе 215-й вертолётной эскадрильи, где шла подготовка, стоял самый что ни есть «рабочий» запах.

— Саня, тебе плеснуть? — спросил Завиди, размешивая в стакане с кофе два куска рафинада.

— Мне лучше чай. И покрепче только, — кивнул я.

Помимо ароматов кофе и чая, периодически пробивался запах табака. Штурманы не выдерживали напряжения и всё чаще выходили перекурить «на улицу». А точнее в окно.

Нервы у всех были на пределе, а пепельница, наполнялась окурками с космической скоростью.

Сам класс представлял собой типичное помещение советской военной части, которое не видело ремонта лет пять. Стены, выкрашенные в синий цвет, были увешаны плакатами. Схемы захода на посадку, силуэты натовских самолётов и выдержки из инструкции экипажу — всё это создавало привычную рабочую атмосферу.

Ну и куда же без тех самых «ёжиков» — схем аэродинамических сил и моментов, действующих на вертолёт на различных этапах полёта.

Завиди сел за центральный стол, чтобы быть ближе к жужжащему вентилятору. Старый бытовой прибор изо всех сил пытался разогнать душный, влажный воздух субтропиков.

— Сан Саныч, а если над морем пройдёте? По над самым берегом, — подошёл ко мне штурман звена штурмовиков.

Он был одет в лётный комбинезон песочного цвета и старался вращать на пальце наколенный планшет НПЛ-10.

— Мы уже так летали. Пойдём ещё раз, сразу попадём под прицел ПВО, которое прикрывает Сухум. Тем более что расстояние несколько больше, верно? — спросил я у старшего штурмана вертолётной эскадрильи.

— Ненамного, но дальше, — подтвердил он, расстёгивая куртку комбинезона до пупка.

В этот момент в кабинет вошёл и командир штурмовиков. Майор Суслов был крепкого телосложения, лицо гладко выбрито, а лётный комбинезон расцветки «бутан» сидел на нём впору.

— Слетал. Посмотрел и ничего не понял, — сказал он, присев напротив Гоги и положив шлем с кислородной маской на подоконник.

Суслов летал на разведку над побережьем. Такие полёты были согласованы с грузинской стороной. Вот только не всегда эта самая сторона доводила эту информацию до своих военных. Были и такие подразделения в составе сил Госсовета, которые действовали сами по себе.

— То есть, брешей в кольце противника вокруг Ткуарчала нет? — уточнил Георгий.

— Да. Все дороги перекрыты, много бронетехники и артиллерии. Чуть под обстрел не попал, — продолжал рассказывать Суслов.

В стороне, на тумбочке рядом с телевизором, был организован импровизированный «буфет». В реалиях девяносто первого года он выглядел скромно, но по-домашнему. Электрический чайник с перемотанным изолентой проводом уже вскипел. Рядом стояла початая пачка индийского чая «со слоном» и «Букет Грузии». Во вскрытой картонной коробке лежало печенье «Юбилейное» и гора сушек — простых, каменных, которые нужно размачивать в кипятке. В эмалированной миске пестрели леденцы «Барбарис» и «Дюшес».

Стол, за которым мы сидели, был полностью закрыт склеенными картами «километровками», над которыми склонились штурманы. Естественно, что на весь кабинет раздавалось шуршание плотной бумаги, скрип карандашей и характерное пощёлкивание навигационных линеек НЛ-10М. Штурманы быстро гоняли движки линеек, рассчитывая путевую скорость, время полёта и расход топлива. Рядом лежали наколенные планшеты НПЛ-10, в которые записывали необходимые данные.

— Саныч, ну вот как-то так, — показал мне на карту старший штурман, предлагая посмотреть маршрут.

Я подошёл к столу с картой, где лежал толстый красный карандаш, отодвинув в сторону коробку с печеньем. Вокруг карты тут же сомкнулось кольцо лётчиков, которые достали блокноты и НПЛы.

Штурман быстро довёл маршрут, но всё выглядело не так уж и радужно. Было много особенностей. И главное — весь полёт в горах. Другой возможности хоть как-то обезопасить себя не было.

— Саныч, всё нормально? Так и полетим? — спросил у меня Беслан Аркаев.

Я взглянул на Гоги, поскольку это он здесь командир. Моя цель в этой командировке быть всего лишь инструктором. На войну я попал, как бы невзначай.

— Сандро, давай говори. Что думаешь? — предоставил Завиди мне право первого слова.

Все 120 километров до Ткуарчала проходили практически через ущелья и горные вершины. А ещё через территорию, занимаемую противником.

— Смотрите сюда, — я провёл указкой по извилистой синей линии, пересекающей горный массив. — Это река Гализга. Вдоль неё идёт дорога на Ткварчели. Классический маршрут. Самый простой для навигации, самый удобный для пилотирования. И именно поэтому — самый смертельный.

Я показал ещё несколько точек.

— Здесь, здесь и вот здесь — идеальные места для засад. Узкие места, «горлышки». Склоны нависают над дорогой. Если мы пойдём по руслу, нас расстреляют как в тире. Даже ПЗРК тратить не будут, хватит ДШК и «зушек» на пикапах.

— Другой дороги нет. Вокруг горы, — пожал плечами штурман.

— Верно. Поэтому и нужно всем быть внимательными. Полетим очень близко к вершинам и к ущельям. Чтобы прикрыться, надо использовать каждую складку. Лететь в такой местности, да ещё и гружёными под завязку — это не то что мы летали ранее. Одно неверное движение ручкой, один порыв ветра — и ты размазан по скалам. Да и не так просто с грузом маневрировать.

— Жить захочешь, и не так раскорячишься, — улыбнулся Суслов.

— Согласен, — кивнул я. — Ну а вы занимаете безопасную высоту и ждёте команды. Нас прикрывают Ми-24, а вы по вызову.

— Понял. Тогда мы держимся севернее вас. Ближе к Кавказскому хребту.

— Да. Вы идёте чуть сзади или в стороне, барражируете «восьмёркой» над маршрутом. Только аккуратнее. Там внизу сёла.

— Обижаешь, Саныч.

— Хорошо. Теперь самое сложное.

Я ткнул карандашом в точку, где находился город Ткварчели.

— Посадка. Мы прилетим, это полдела. Но куда садиться? Аэродрома там нет. Штатных площадок нет. Город в горах, застройка плотная, частный сектор, сады, огороды.

Завиди почесал подбородок и сложил руки на груди.

— Стадион там есть. Нам нужно подготовить это место. И гарантия, что нас там встретят свои, а не грузинские гвардейцы. Там сейчас «катрановцы». Они знают обстановку лучше любой карты.

Отдельный полк внутренних войск Абхазской ССР у местных имел неофициальное название «абхазская гвардия». И самым боеспособным подразделением являлся отряд «Катран». Похоже, что сейчас они являются центральным звеном в обороне Ткуарчала.

Георгий подошёл к сейфу, стоявшему в углу, и достал оттуда блокнот.

— Я свяжусь с ними. Если не выйдет, то уже в воздухе.

— А если связи не будет? — спросил кто-то из молодых лейтенантов.

— Если не будет, действуем по обстановке. Ты, Сан Саныч, первым заходишь, — сказал мне Завиди и я кивнул соглашаясь.

В этот момент внимание Суслова привлёк телевизор в углу. Он бормотал что-то невнятное, пока вдруг заставку новостей не сменило лицо диктора.

— Ора, маджь! Сделай громче. Там про нас, — указал Завиди подчинённому на телевизор.

Разговоры мгновенно стихли. Молодой лейтенант подошёл к телевизору и выкрутил ручку громкости. На экране показывали зал для пресс-конференций. За длинным столом сидели двое. Наш министр обороны, мрачный и красный, а рядом Эдуард Шеварднадзе. «Белый лис», как его называли в политических кругах, выглядел, наоборот, подчёркнуто дипломатично и даже благодушно. Его седая шевелюра была идеально уложена, а взгляд излучал деланную заботу.

Камера взяла крупный план грузинского лидера.

— Грузия, теперь уже как суверенное государство, наводит конституционный порядок на своей территории. Мы боремся исключительно с сепаратистами и криминальными бандами, которые терроризируют мирное население, — мягким, вкрадчивым голосом говорил Шеварднадзе.

По классу прокатился недовольный гул.

— С бандами? Это он про мирное население в Ткуарчале? — зло процедил сквозь зубы Суслов.

Шеварднадзе продолжал:

— Что касается информации о якобы блокаде города Ткварчели… Это инсинуации. Мы готовы обеспечить безопасность любых гуманитарных конвоев. Наши войска получили приказ не препятствовать доставке продовольствия.

Мда, хотелось бы от этого господина письменных гарантий, а не громких обещаний. Но он вряд ли сам верил, в то что сейчас сказал. Затем показали и нашего министра. Он говорил сухо и коротко.

— Договорённость достигнута. Гуманитарный коридор будет открыт. Но… мы оставляем за собой право на ответные меры, — сказал наши министр обороны, и бросил взгляд в сторону главы грузинской администрации.

Репортаж закончился. В классе повисла тяжёлая тишина, которую нарушил громкий удар кулаком по столу.

— Конституционный порядок! Чёрт он, а не… ладно, — махнул рукой Завиди и с ненавистью посмотрел на потухающий экран, — Всем отдыхать. Подъём в 4.30.

В назначенное время все прошли медосмотр, проверили экипировку и пошли на борт. С ночи в грузовые кабины загрузили мешки и коробки, а также ящики «кое с чем». На нашем борту же была только мука и коробки с крупами.

Экипаж у меня был самый молодой из тех, что имелся в распоряжении. Лётчик-штурман старлей Ваня Потапов и бортовой техник Серёга Масленников.

Солнце только вышло из-за горизонта, освещая гладь Чёрного моря, а мы уже начали запускаться.

— Внимание, группе запуск! — скомандовал я в эфир, когда мы заняли места в кабинах.

Перед запуском я как обычно пристегнулся, пробежался взглядом по тумблерам, а бортовой техник принялся «оживлять» машину. Вспомогательная силовая установка загудела, заглушая все остальные звуки на аэродроме.

— От винтов! — скомандовал я.

Сначала послышался нарастающий свист, переходящий в вой, а затем тяжёлые лопасти несущего винта неохотно стронулись с места. Первый оборот, второй… Гул стал низким. Машина вздрогнула всем своим многотонным телом, словно зверь, пробуждающийся от спячки. Вибрация мелкой дрожью прошла по полу, отдаваясь в педалях и ручке управления. Кабина наполнилась ритмичным и мощным рокотом.

— Командир, параметры в норме, — доложил борттехник Серёга.

Он отстегнул кабель переговорного устройства, показал мне большой палец и ловко выскользнул через боковую дверь наружу, на бетон.

Это был обязательный ритуал: пока винты молотят воздух, техник должен осмотреть машину снаружи. Проверить, нет ли течи, закрыты ли лючки, убраны ли колодки. Я смотрел через блистер, как его волосы и одежду треплет потоком воздуха от винта.

В этот момент я вдруг почувствовал острую необходимость коснуться левого нагрудного кармана комбинезона. Я знал, что там лежит, но как-то уж хотелось посмотреть ещё раз.

Пальцы через ткань нащупали маленький твёрдый предмет. Я запустил руку под лямку «лифчика» и достал из кармана небольшую деревянную иконку с образом Георгия Победоносца.

— 317-й, ответь 502-му, — прозвучал резкий голос в наушниках.

Это был Суслов, ведущий пары штурмовиков.

— 502-й, вы на запуске? — отозвался я, убирая икону в карман.

— Мы на запуске. Готовность к рулению пять минут. Работаем по плану. Встречаемся в зоне.

— Принял, 502-й.

В кабину, пригибаясь от ветра, запрыгнул борттехник. Он захлопнул тяжёлую дверь и плюхнулся на своё откидное сиденье между нами. Подключил шнур, и в наушниках щёлкнуло:

— Осмотрено. К взлёту готов, командир.

Я кивнул. Бросил быстрый взгляд влево и вправо — ведомые вертолёты уже вращали винтами, их проблесковые маячки ритмично вспыхивали в утренних сумерках.

Рядом с ними наш эскорт в лице Ми-24 уже вырулили на полосу и были готовы взлетать. Тут же все по одному доложили готовность.

— Внимание, группе взлёт! — скомандовал я в эфир.

Первыми поднялась в воздух четвёрка Ми-24. Следом пришла и наша очередь.

— Ваня, готов? — спросил я у лётчика-штурмана, но паренёк молчал.

Вырулив на полосу, я встал по центру полосы, готовясь разгоняться.

— Иван? — повторил я.

— А… да… я, Иван, — отозвался Потапов.

— Я знаю. Готов? Хотя… у тебя других вариантов нет, — ответил я и начал поднимать рычаг шаг-газ.

Левая рука плавно, по миллиметру, потянула рычаг вверх. Вертолёт начал разгоняться по полосе, подпрыгивая на стыках плит. Несколько секунд и колёса шасси неохотно оторвались. Земля качнулась и начала медленно уплывать вниз.

Машина слушалась идеально. Я чуть двинул ручку от себя, и вертолёт, задрав хвост и набирая скорость, пошёл в разгон.

— Пошли влево, — произнёс я, устремляясь навстречу горам, вершины которых уже окрасились розовым светом восходящего солнца.

Правая рука на ручке управления и левая на «шаг-газе» двигались не осознанно, а на рефлексах, опережая мысль.

— ЛЭП по курсу! — прозвучал крик Ивана, разрывая уши.

Впереди хищно блеснули нити проводов, натянутые между мачтами. Да, это препятствие, но не самое сложное. Я потянул ручку на себя. Желудок ухнул куда-то вниз, когда многотонная машина, взвыв двигателями, «подпрыгнула» вверх. Мы перемахнули провода с запасом в пару метров. Я физически ощутил этот прыжок, словно сам перепрыгивал забор. И тут же отдал ручку от себя. Невесомость на долю секунды, от которой перехватило дыхание, и мы камнем рухнули обратно к спасительным верхушкам деревьев, едва не цепляя колёсами кроны.

— Ваня, не кричи. Это ж просто провода.

— Я… просто они тут везде.

Серёга в это время проверил топливомер. Я бросил на него взгляд и увидел, что ему тоже не особо комфортно. Пот струйкой скатился по его виску под шлемофоном.

Тут я быстро взглянул в сторону столицы Абхазии. Справа, ближе к морю, небо было чёрным. Там, в районе Сухума, шла война. Горизонт был затянут жирными, маслянистыми столбами дыма. Даже сквозь рёв винтов и звукоизоляцию шлема казалось, что воздух дрожит от тяжёлых разрывов.

Тут рядом с нами показались и грузинские войска.

— Внимание, внизу «коробочки», — прозвучал голос Завиди.

Мы выскочили к предгорьям Ткварчели. Узкая дорога змеилась по ущелью, и на ней я увидел колонну грузинской гвардии. Среди городских застроек были видны зелёные тенты грузовиков. Рядом с ними приплюснутые силуэты БМП и танк Т-72, зарывшийся в землю на пригорке.

— Влево принимаем! — скомандовал я, чувствуя, как напряглись мышцы спины.

Но нас заметили. Я увидел, как от головной машины брызнули частые белые вспышки.

— Обстрел! Справа! — громко произнёс я в эфир.

По обшивке снизу сухо щёлкнуло, словно кто-то швырнул горсть гравия. В небо потянулись ленивые, обманчиво медленные нити трассёров.

— Манёвр влево! Атака! — услышал я голос Беслана.

Рядом с нами пронёсся Ми-24, выпустивший залп НАРов С-8 по неприятелю.

Я же завалил ручку влево, но совсем аккуратно, чтобы не задеть скалы. Горы встали вертикально, а небо ушло куда-то вбок. Машина, вибрируя всем корпусом ушла за скальный выступ. Очереди прошли мимо, вспоров воздух там, где мы были мгновение назад.

— Пронесло… — выдохнул Паша. — Командир, подходим. Ткварчели за поворотом.

Город открылся внезапно. Он висел на уступах гор, мрачный, серый, словно вымерший. Не было ни дымящих труб, ни двигающихся вагончиков канатных дорог над пропастью. А вот бетонные коробки пятиэтажек так и стояли «безмолвно». Но многие уже погружались в тёмные клубы дыма.

Я нажал кнопку радиостанции, сглатывая вязкую слюну.

— Парус, Парус, я 317-й. Подхожу к точке. Как слышите? Приём.

Секунда тишины, треск эфира, и вдруг сквозь помехи пробился взволнованный, почти кричащий голос с кавказским акцентом:

— 317-й, я Парус! Слышу вас! Слышу хорошо!

Представляю, как он там чуть не подпрыгивает. Но есть ещё один момент, который нужно проверить.

— Парус, подтверди 187, — запросил я у него отзыв на парольное число, которое мне было передано от Завиди.

Он же получил эти числа от штаба абхазов.

— 317-й, подтверждаю 743.

Я сверил парольные числа и убедился, что это и есть командир «Катрана».

— Готовьте площадку… Наблюдаю, — доложил я.

Внизу я увидел стадион, зажатый между рекой и жилыми кварталами.

Я бросил быстрый взгляд вверх и по сторонам. Наши «двадцать четвёрки» уже разошлись в боевой порядок, заняв высоты вокруг города. Их силуэты внушали спокойствие.

— 502-й, контроль связи 317-му, — запросил я Суслова.

— 502-й, ответил. Контрольная хорошая. Стою в зоне на 3500.

«Грачи» ходили в зоне ожидания, периодически срываясь в крутое, воющее пике на позиции грузин за городом, придавливая их к земле одним своим рёвом, не давая поднять головы.

— Площадку наблюдаю, — доложил я, чувствуя, как небольшой адреналин сменился холодной сосредоточенностью.

Я потянул ручку на себя, гася скорость. Вертолёт задрожал. Внизу я уже различал фигурки людей, бегущих по зелёному полю к центру футбольного поля. Начиналась самая сложная часть работы.

Я аккуратно, метр за метром снижался к земле. Ещё мгновение и…

— Есть касание! — произнёс бортовой техник, когда колёса коснулись сухой земли.

— 210-й, очередным заходи, — дал я команду ведомому экипажу.

— Понял.

Я быстро прорулил в конец поля, чтобы дать больше места для посадки остальным.

Тут же мир за блистером исчез. Мощный воздушный поток от несущего винта, подняв в воздух тучу пыли, сухой травы и мелкого щебня. Камни забарабанили по обшивке и остеклению кабины, словно пулемётная очередь.

Я не глушил двигатели, удерживая обороты на малом газу. Винты продолжали рубить воздух, создавая вокруг вертолёта смертельный вихрь. Постепенно пыль начала оседать, сносимая ветром, и передо мной открылась картина, от которой по спине пробежал холод.

За хлипким сетчатым ограждением стадиона колыхалось море людей.

Ткуарчал был в блокаде уже третью неделю. Весь город и окрестности были без света, с ограниченным запасом еды и под постоянными обстрелами. И эти люди за сеткой уже мало напоминали обычных горожан. Это была серая, измождённая масса. Женщины в запыленных платьях, старики с безумными глазами, прижимающие к груди какие-то узелки, чумазые дети. На их лицах застыла печать страха. Они смотрели на наши вертолёты не как на технику, а как на единственный шанс выжить.

— Серёга, быстро на выход! — громко сказал я борттехнику, перекрикивая вой турбин.

— Понял.

— Гони их от винтов! Особенно от рулевого, — крикнул я, когда Сергей поднялся со своего места. — Ваня, управление на тебе.

— Понял, — заволновался Потапов.

Я не успел даже выдохнуть. Старый сетчатый забор, отделявший трибуны от поля, не выдержал. Под напором сотен тел он завалился внутрь.

— Твою мать! — вырвалось у меня, когда я отстегнул привязной ремень.

Ситуация выходила из-под контроля. Оцепление трещало, солдаты просто тонули в людской массе.

— Я пошёл, — крикнул я Ивану, поднимаясь с места.

Борттехник Серёга уже вскочил со своего места, и его рука рефлекторно потянулась к АКС-74У, лежащему на скамье.

— Оставь! Ты в кого стрелять собрался⁈

Серёга понял ошибку и выскочил из грузовой кабины. Я вывалился следом. Меня сразу начал глушить свист. Гул снаружи был нестерпимым, горячий выхлоп смешивался с запахом полыни. Ветер от винтов сбивал с ног, швырял в лицо песок и мелкие камни.

Я спрыгнул на землю и тут же увидел её.

Сквозь цепочку солдат, каким-то чудом проскользнув под локтем рослого бойца, вырвалась молодая женщина. Совсем девчонка, худая, в грязном, некогда светлом ситцевом платье. Она бежала не глядя, ослеплённая ужасом и надеждой, прижимая к груди младенца.

Она бежала прямо под лопасти. Ей оставалось пару метров до того момента, как невидимая стальная коса снесёт ей голову.

— Стой! — заорал я, не понимая, что она меня не слышит.

Я рванулся ей наперерез. В три прыжка преодолел расстояние и, не церемонясь, обхватил руками. Лопасти с тугим, ритмичным свистом проносились над нашими головами, взъерошивая волосы.

Она билась в моих руках, как пойманная птица.

— Пустите! Пустите нас! — её крик сорвался на визг, полный животного отчаяния. — У меня ребёнок! Он умрёт здесь! Пустите!

Я встряхнул её за плечи, заглядывая в глаза. В них была огромная, чёрная бездна страха. Лицо было серым от пыли, по щекам грязными бороздами текли слёзы.

— Тише! Успокойся! — заорал я ей прямо в лицо, пытаясь перекричать вертолёт. — Убьёт! Под винт попадёшь!

Она вдруг замерла, судорожно хватая ртом воздух. Тут она сунула мне под нос свёрток. Ребенок даже не плакал. Он просто смотрел куда-то в небо мутными глазками.

— Спаси его… — прохрипела она, и в этом шепоте было столько боли, что у меня перехватило дыхание. — Сама останусь, его возьмите.

Вся война, вся политика, все задачи командования в этот момент сжались до размеров этого свёртка и этих безумных материнских глаз.

— Заберу! — крикнул я и встряхнул её за плечи, приводя в чувство. — Всех заберу! Слышишь меня? Все улетите! Только не лезь под винты! Жить хочешь?

Она закивала, быстро-быстро, глотая слёзы.

Я подвёл её к вертолёту, прикрывая собой от ветра.

— Там сядь спокойно. В кабину не лезь, — подсадил я её и показал, чтобы она села на откидную сидушку.

А я повернулся обратно к беснующейся толпе. Солдаты уже начали выносить коробки и мешки, а на стадион постепенно прибывало всё больше и больше народу.

Начался конвейер. И со стороны это был самый страшный и сложный бартер, что может быть.

Серёга повёл подоспевших солдат к вертолёту, чтобы они начали вытаскивать мешки с мукой и коробки с продуктами. Наши машины и вертолёты прикрытия в воздухе вечно «молотить» не могут. И улетать надо быстрее.

Следом за нами зашли на посадку и остальные Ми-8. Один из них сел справа от нас. Его винты подняли новую волну пыли, накрывшую нас с головой. Я сплюнул скрипучую грязь, вытирая глаза рукавом.

Ко мне подбежал бородатый мужик с перевязанной грязным бинтом рукой. На нём была старая форма «эксперименталка», порванная в районе подмышки.

— Быстрее разгружайте. Параллельно будем рассаживать людей, — перекрикивал я гул винтов, объясняя абхазскому солдату порядок работы.

Он кивнул и начал было от меня убегать, но тут же вернулся.

— Сколько у нас времени до взлёта? — спросил он.

— Нисколько. Если сейчас начнётся обстрел, отсюда может уже никто не взлететь.

В это время уже шла разгрузка. Через сдвижную дверь бережно передавали ящики с патронами. Отдавали буквально из рук в руки, мешки с мукой закидывали на спину, а затем быстро уносили в сторону грузовиков.

Мой взгляд зацепился за один из мешков, который нёс на спине один из бойцов. Из бока мешка тонкой белой струйкой сыпалась мука.

Дырка была аккуратная, со рваными краями.

Я глянул по сторонам. Вокруг творилось то же самое. Возле ведомого и других бортов, севших чуть поодаль, тоже суетились люди. В кузова «Колхид» летели тюки, коробки с медикаментами, консервы. Машины проседали на рессорах. Всё делалось бегом, в диком темпе, под нескончаемый вой турбин.

Как только какой-то из ящиков покидал грузовую кабину, в образовавшуюся пустоту сажали людей.

— Только детей и женщин с маленькими! — кричал я старшему из абхазских солдат.

— Саныч, всё! Там уже 40! — крикнул Серёга, вытирая лицо грязным рукавом.

— Ещё можно. Усаживай только детей, — ответил я.

Серёга помотал головой, но как тут можно было поступать иначе. Нужно было сделать всё и немного больше, чтобы вывезти хотя бы детей.

И тут «плотину» прорвало. Оцепление смяли. Люди, которые до этого жадно смотрели в нашу сторону, теперь рванули к открытой двери. Им было плевать на муку и на патроны. Им нужно было улететь отсюда.

— Назад! Куда прёшь⁈ — орал бортовой техник, упёршись ногой в порог и буквально спихивая какого-то мужика.

Серёга стоял у самой двери, работая как регулировщик на перекрёстке. Он хватал за шиворот, за руки, подталкивал в спину. Мимо меня прошла какая-то бабушка с иконой… но в вертолёт не залезла, отдав реликвию одному пацану через открытый иллюминатор.

Следом пробежали двое мальцов лет пяти, чумазые, как чёртики. Потом принесли девочку с загипсованной ногой, и положили на пол грузовой кабины.

— Плотнее! — громко сказал я в салон детям.

Та самая девушка с грудным ребёнком помогала всем рассаживаться. Её чадо уже было у кого-то из девочек на руках.

Бортач, мокрый от пота и с безумными глазами, распихивал людей по лавкам, заставлял садиться на пол. Дети забивались в вертолёт молча, торопливо, словно боялись, что эта «пчёлка» передумает и исчезнет.

Ополченцы с трудом сдерживали напор. Я видел искажённые лица тех, кто понимал, что места не хватит.

— Саныч это всё! Под завязку! Не взлетим!

Понимая что пора занимать место в кабине, я показал абхазскому бойцу отодвинуть людей и быстро забрался по стремянке.

Я глянул в салон. Люди сидели едва не на головах друг у друга. Та девушка с младенцем забилась в самый угол, прижимая к себе ребёнка.

— Готовимся к взлёту, — скомандовал я, вбежав в кабину и быстро прыгнув на своё место.

Иван был бледен, а по его лбу катились капли пота. Вертолёт ощутимо раскачивало.

Я плюхнулся в своё кресло и быстро пристегнулся. Пора было взлетать, но сдвижная дверь ещё не была закрыта.

— Командир, там… с… детьми, — сказал по внутренней связи мне Иван.

Я выглянул в блистер.

Прямо перед дверным проёмом стояла женщина. Она вцепилась одной рукой в Серёгу, а другой прижимала к себе мальчика лет шести. Рядом, затравленно озираясь, жался пацан постарше, подросток лет двенадцати, и ещё трое ребятишек прижимались к их ногам.

Женщина кричала что-то беззвучное, её рот был искривлён в мольбе, глаза безумные. Она пыталась впихнуть младшего в вертолет, но сама не отпускала его руку, пытаясь залезть следом.

Я быстро оценил кучку детей. Килограммов сто пятьдесят-двести живого веса. Это наш предел. Может, даже сверх предела. Но оставить их здесь…

— Впускай, — сказал я по внутренней связи.

Ваня крикнул Серёге, чтобы пропустил в грузовую кабину детей. Из-за спины женщины вынырнул мужчина. Высокий, худой, с чёрной щетиной на впалых щеках. Он всё понял мгновенно.

Он рванул жену на себя, отдирая её от детей. Старший из них помог младшим забраться и залез последним. В этот момент я и услышал долгожданный хлопок двери.

Теперь надо взлетать. По-вертолётному никак. У нас на борту людей под завязку. Мощи не хватит.

— 210-й, 317-му, — выдохнул я в эфир.

— Ответил. Мы закончили. Готовы взлетать, — доложил мне ведомый.

Поочерёдно доложили и остальные. Теперь нужно было развернуться и разогнаться. Я положил руку на шаг-газ. Даже в перчатке ощущалось насколько вспотели ладони, а сама рука прилипла к ручке управления под воздействием температуры.

— Взлетаем по-самолётному, с разбегом!

— Понял, командир. А где разгоняться⁈ — удивился бортовой техник, у которого слегка дрожал голос.

Места для разбега у нас было не особо много. Как раз 100–120 метров кромки футбольного поля. А дальше забор и пятиэтажки.

— 201-й, внимание. Взлетаю, — предупредил я Завиди, который барражировал над нами.

Я плавно, миллиметр за миллиметром, начал тянуть ручку «шаг-газ» вверх, чувствуя, как напряглись все жилы вертолёта. Вибрация усилилась, перерастая в натужный гул. Колёса неохотно оторвались от земли, но… передняя стойка так и осталась на земле.

— Тангаж? — спросил я, отклоняя ручку управления от себя и одновременно поднимая рычаг шаг-газ.

Хвост начал постепенно подниматься.

— 5° и… теперь 8°, — сказал Ваня.

Вертолёт медленно начал набирать скорость. Разгоняемся даже лучше, чем хотелось.

— Скорость 30… 40, — отсчитывал Ваня.

Хвост вертолёта слегка начал опускаться, но я удерживал положение на носовом колесе, отклоняя ручку управления.

Усилия на ней большие. Совсем непросто держать подобное взлётное положение.

— Скорость 60… 70, — продолжал считать Иван.

Чувствую, как вертолёт уже готов отделиться. Отклоняю ручку на себя, и мы начинаем отходить от футбольного поля. Высота набирается медленно, но уверенно.

— Пошла-пошла, — приговаривал я, начиная разгон прямо над головами людей.

Земля неслась под блистером с бешеной скоростью. Впереди уже маячили деревья и серые коробки пятиэтажек.

— Отстрел, — скомандовал я, и Ваня начал выпускать по программе тепловые ловушки.

Стрелка указателя скорости наконец-то перевалила за сотню, и тряска уменьшилась. Мы перешли в набор высоты, проносясь над самыми крышами домов.

И тут в наушниках ожил знакомый, спокойный голос с кавказским акцентом.

— 317-й, я 201-й. Наблюдаю тебя. Прикрываю слева. Уходи вправо, к хребту, — произнёс в эфир Завиди.

Я скосил глаза влево. Там, чуть выше нас, хищной тенью скользил Ми-24. Его курносый нос смотрел в сторону «зелёнки», откуда могли ударить по нам.

— Понял тебя, 201-й, отхожу к хребту! — отозвался я.

Я увидел, как от вертолёта Завиди веером посыпались огненные шары. Они ярко вспыхивали, уходя вниз, создавая ложные цели для вражеских ПЗРК.

В эфире поочерёдно все доложили о взлёте.

— 210-й, взлетел! Тяжело иду, не отстаю! — хрипел ведомый.

— 318-й, взлёт произвёл!

— 319-й, взлетел!

Вся наша группа, перегруженная пассажирами, с натугой, но поднималась в небо.

И тут сверху, с высоты, недосягаемой для стрелковки, врубился голос Суслова — ведущего пары штурмовиков Су-25.

— Я 502-й. Внимание! По городу начала работать артиллерия! Наблюдаю выходы с южных высот! Квадрат 18–30!

— 202-й, подтверждаю! — тут же отозвался Беслан Аркаев на одном из Ми-24, идущий замыкающим.

— 212-й, вижу разрывы! Прямо в район стадиона кладут. Повторяю, разрывы в районе стадиона, — доложил ещё один.

Я выполнил разворот, проходя мимо одной из вершин горного хребта. Завиди на своём Ми-24 шёл чуть выше, продолжая отстреливать ловушки, прикрывая нас своим бронированным брюхом.

Спустя полчаса мы уже заходили на посадку.

Аэродром Бомбора встретил нас густым, влажным воздухом с моря. После разреженной горной атмосферы и пыльного ада Ткуарчала здесь дышалось тяжело, словно через мокрую вату.

— 317-й, посадка. Зарулить, — доложил я, когда колёса коснулись бетона.

— 317-й, заруливайте к встречающим. Выключение по готовности, — ответил руководитель полётами.

Мы зарулили на стоянку, выстроившись в длинную линейку.

— Готовимся к выключению, — произнёс я по внутренней связи, выводя коррекцию влево.

Турбины послушно смолкли, переходя на затихающий свист. Недалеко от стоянки уже стояли автобусы — жёлтые пузатые «ЛАЗы» и пара старых «Икарусов». Вместе с ними машины скорой помощи и УАЗ «таблетки».

Я отстегнулся. Сняв шлем, я почувствовал, как по шее течёт пот. Пока я разминал затёкшую спину, дети заглядывали к нам в кабину.

— А мы ещё будем летать? — заглянула к нам девочка в светло-жёлтом платьице, не выпускающая из рук маленькую неваляшку.

— Конечно. Мы вас ещё и домой доставим, — кивнул я.

Сложно только сказать, когда это мы сможем сделать. Когда всех детей вывели из кабины, вышел и я. Ваня следом и устало прогнулся в спине.

— Сан Саныч, а как вы так… ну на носовом колесе? Рискованно ведь.

— А ты считаешь, что нам нужно было там остаться? — уточнил я.

— Нет, конечно. Просто, такие взлёты это как бы… ну за это по головке не гладят.

— Не гладят, Вань, только если оно того не стоило. Здесь же надо было взлететь. С нарушениями, без, хвостом вперёд или вверх ногами — неважно.

Иван кивнул и начал выходить из вертолёта.

— А… научите и меня так взлетать? — улыбнулся Потапов.

— Разве Георгий Михайлович так не умеет?

— Эм… ну нет. Он как-то попробовал и… ну не умеет он, — застеснялся Ваня и вышел на воздух.

Я спрыгнул на бетонку следом за Иваном. Дети из других вертолётов тоже были притихшие и все ещё испуганные. Все шли и жались друг к другу. Нескольких раненых вынесли на носилках.

И в этот момент ко мне метнулась девушка в чёрном платке.

Она налетела на меня, крепко обняла, прижавшись головой к моему пыльному комбинезону. Её плечи тряслись.

— Спасибо! — причитала она с сильным акцентом, мешая русские слова с абхазскими. — Анцва ихааит! Да хранит тебя Всевышний! Всех вас! Живые… Дети живые!

Она быстро-быстро перекрестила меня, шепча молитвы. Мне стало неловко, комок подкатил к горлу.

— Всё хорошо будет, — только и смог выдавить я, осторожно высвобождая руку.

Она ещё раз перекрестила вертолёт, меня с мужиками и побрела к автобусам, поддерживаемая кем-то из медиков.

Я стоял и смотрел, как колонна автобусов увозит тех, кого мы вырвали из оков блокады. Десятки жизней. Но там, в горах, осталось ещё много людей.

— Сан Саныч, я даже и не посчитал, сколько у нас было на борту. Сбился на цифре 55. Все просто маленькие, плотно усаженные, груднички… ой, ладно, — махнул рукой Серёга, обходя вертолёт.

В этот момент я встретился взглядом и с Бесланом, который устало вылезал из кабины Ми-24. Он мне приветливо махнул и ушёл…

— Ну что, Саныч, выдыхаем? — раздался хрипловатый голос сбоку.

Это ко мне подошёл Завиди. Он уже успел снять шлем, и его волосы были мокрыми от пота. Лицо серое, но глаза горели весёлым огнём. Гоги ещё и куртку камуфлированного комбинезона расстегнул, чтобы проветриться.

Он достал пачку сигарет «Родопи».

— Будешь?

— Гоги, я не курю, — качнул я головой.

— А, точно. Слушай, а может и мне тоже бросить?

— Я и не начинал, — поправил я Завиди.

Он усмехнулся, прикуривая от бензиновой зажигалки.

— Вот-вот! Если не курить, это ж экономия какая! Что думаешь?

— Ну тогда давай ещё и выпивать бросим, раз экономно, — предложил я, расстёгивая куртку комбинезона и «проветривая» вспотевшее тело.

Завиди задумался над моим предложением, но потом отрицательно замотал головой.

— Не-а. Близкий, если мы ещё и пить бросим, то тогда зачем нам столько денег, — с серьёзным лицом сказал Гоги, заставив меня посмеяться над логикой моего кавказского товарища.

Он глубоко затянулся, выпустив струю дыма в небо.

В этот момент к нам подъехала белая «шестёрка». Дверца открылась, и из машины вышел невысокий мужчина в гражданском костюме, который смотрелся здесь, среди вертолётов и людей в камуфляже, чужеродно.

Я узнал его. Это он был возле заместителя главкома ВВС Шаронова, когда он нам ставил задачу по доставке грузов в Ткуарчал.

Сейчас я уже более подробно его рассмотрел. Он был среднего роста, в очках и с аккуратной стрижкой. Телосложение крепкое, схожее с теми, кто занимается борьбой. Да и кривая носовая перегородка выдаёт в нём явно не ботаника.

Он подошёл к нам и цепко оглядел вертолёты.

— С возвращением, товарищи офицеры, — кивнул он без лишних эмоций, протягивая руку. — Мы не познакомились в прошлый раз. Подполковник Кирилл Шестаков. Курирую вопросы взаимодействия в гуманитарной сфере с абхазской стороной.

Я пожал сухую ладонь.

— Подполковник Клюковкин.

— Хорошо сработали, чисто. Но расслабляться рано. Генерал Гаранин сейчас в штабе. Я назначен его помощником. Пока есть возможность, надо продолжать вылеты. Машины дозаправляем, осматриваем, и надо продолжать работу, — сказал Шестаков деловым тоном, словно речь шла о доставке почты, а не о прорыве блокады.

— Обратно? — спросил Завиди, стряхивая пепел.

— Обратно. Людей вывозить, туда грузы — продовольствие, медикаменты… и «специзделия», — кивнул Шестаков.

— Называйте вещи своими именами. Мы не вчера родились, Кирилл, — прямо сказал я.

— Автоматы, РПГ, боеприпасы. Ополчению нечем держать оборону, — понизил голос Шестаков.

Я вспомнил разрывы на стадионе и грохот артиллерии. Маловато будет только одних автоматов.

— Слушайте, Кирилл. «Калашами» и «шайтан-трубами» они грузин не удержат. Там «Грады» работают, гаубицы и танки. Абхазскую гвардию, обороняющую город, с землёй ровняют.

— Там тяжёлое нужно, или авиация, чтобы эти батареи подавить, — добавил Георгий.

Шестаков поморщился, словно от зубной боли.

— Я всё понимаю, товарищи. Но Москва добро на прямое вмешательство не даёт. Грузия — суверенное государство. Уже признано многими странами, в том числе и США… Подали заявку на членство в ООН. К сожалению, теперь это уже не Советский Союз, где мы могли просто навести порядок двумя полками…

— Вот такой бравады не надо, — поправил я Шестакова по поводу двух полков.

— Это не мои слова, кстати. Официально Советский Союз — нейтральная сторона. Мы выполняем гуманитарную миссию. А всё остальное… по мере возможностей, — сказал Кирилл и многозначительно посмотрел на наши борта.

Завиди вдруг резко выдохнул и выругался по-абхазски. Он швырнул недокуренную сигарету на бетон и с силой растёр её каблуком лётного ботинка, превращая в крошево.

— «Уже не Советский Союз»… — прошипел он, глядя на Шестакова с нескрываемой горечью. — Вот так у нас совсем ни хрена от Союза не останется. Одни ошмётки да трупы. Суверенное государство, мать их… Детей они там тоже суверенно убивают?

Он сплюнул в сторону и, не прощаясь, резко развернулся и ссутулившись пошёл к своему «шмелю».

Шестаков проводил его взглядом, но ничего не сказал. Лишь поправил волосы и повернулся ко мне:

— Готовьтесь, Александр. Вылет через сорок минут.

Шестаков начал уходить, но резко остановился.

— И ещё. Саша, я знаю, что ваша супруга здесь. Не спрашивайте, откуда мне это известно.

— Я многих ваших коллег знаю. С некоторыми хлебнул и дерьма, и крови с песком достаточно. Так что ваша осведомлённость меня не удивляет, — ответил я.

Шестаков кивнул и подошёл ближе.

— Здесь становится опасно. И даже в Гудауте. Операция «Меч», как назвало эту военную кампанию грузинское руководство, пошла явно не по плану. А это значит, что будет только всё хуже.

— Есть возможность, как-то вывезти Антонину? — уточнил я.

— Да. Завтра рано утром будет Ан-12. Можете посадить её на этот самолёт, и он её доставит в Союз.

— Спасибо, — кивнул я и пожал руку Шестакову.

Антонину было непросто заставить улететь из Гудауты, но мне это сделать удалось. Так что рано утром мы пошли с ней к самолёту.

Небо на востоке только-только начинало сереть, разбавляя чернильную густоту ночи бледной полосой. Самое глухое, зябкое время четыре часа утра. В воздухе висела тяжёлая влага, оседая росой на бетоне рулежек.

Мы шли к стоящему да дальней стоянке Ан-12. Я нёс две большие сумки, а рядом, стараясь попадать в шаг, шла Тося. Никакого белого халата — сегодня она была красивой женщиной, одетой по последней моде этого странного, тревожного лета девяносто первого.

На ней были голубые джинсы-«варёнки» облегающие фигуру и лёгкая светлая блузка, из-под которой виднелась простая белая майка. Волосы она собрала в строгий хвост, но выбившаяся прядь всё равно падала на лицо.

— Саш, это глупо. Ты же знаешь, я могу помочь. В санчасти завал. Рук не хватает. А я улетаю, как какая-то курортница, — сказала она негромко, но твёрдо.

В её голосе звучали не капризные нотки, а уверенность прапорщика медицинской службы. Пусть и находящегося в отпуске.

— Тося, отставить. Ты сейчас не прапорщик, а гражданское лицо на борту военного самолёта. Этот рейс один из немногих, которые смогло пролоббировать наше руководство. Другого шанса не будет. Ни поезда, ни корабли не ходят. Ты хочешь, чтобы я думал о том, как ты здесь под обстрелами бегаешь, или о задаче?

Она замолчала, недовольно поджав губы.

Вокруг самолёта уже суетились люди. Тут были женщины, закутанные в платки, сонные дети, старики. Их торопливо, но без паники, подсаживали внутрь солдаты из аэродромной роты.

Внутри грузовой кабины горел дежурный свет. Вдоль бортов на откидных скамейках уже сидели люди, плотно прижавшись плечом к плечу.

Я занёс сумки и поздоровался с экипажем. Оказалось, что командир корабля служил в Кабуле в 1980–1981 годах и часто мы с ним пересекались то в Баграме, то в Джелалабаде.

Так что я сразу попросил его, чтобы в Краснодаре, куда будут вывозить наших сограждан, помог добраться до вокзала. Ребята сказали, что всё сделают в лучшем виде.

Когда я вышел из самолёта, Антонина стояла грустная, скрестив руки на груди.

— Ну всё, Антонина Степановна. Тебе в Краснодаре помогут. Будь аккуратнее только…

Она посмотрела на меня долгим, внимательным взглядом, словно стараясь запомнить каждую чёрточку лица. Глаза у неё блестели, но она не заплакала.

— Ты сам… смотри у меня. Геройствовать в меру. Понял? — сказала она и поправила мой воротник.

Её руки скользнули по моей груди, и она резко притянула меня к себе.

Её губы были холодными. Это было не киношное прощание, а короткий момент близости перед разлукой. Она крепко сжала мои плечи, не собираясь отпускать.

— Всё. Иди работай, командир. Люблю тебя, — погладила она меня по щеке.

— И я люблю тебя.

Она отошла на пару шагов, и тут же остановилась.

— Саша, я… тут всё сказать хотела. Да только всё…

В этот момент бортовой техник крикнул, что сейчас будет запуск.

— Говори, пока есть время.

Тося внимательно смотрела на меня, а потом ещё раз крепко поцеловала.

— Я… люблю тебя, — вновь сказала она и ушла к самолёту.

Тося уже не обернулась, шагнула в самолёт, исчезая среди других пассажиров. Техник махнул рукой, и грузовой люк с гулом начал закрываться, отсекая свет и звуки.

Я отошёл на безопасное расстояние. Лопасти двигателей начали раскручиваться, превращаясь в сверкающие круги. Ан-12, качнувшись, медленно порулил на старт. Я провожал его взглядом, пока рёв двигателей не стал оглушающим на взлётном режиме, и тяжёлая машина не оторвалась от полосы, уходя в серое небо, в сторону моря.

— Улетела, Александр Александрович, — сказал я про себя.

— Сан Саныч, нам уже пора, — услышал я голос Вани Потапова справа от себя.

Я обернулся. Он держал в руках охапку моего снаряжения. Лицо его было сосредоточенным, никаких лишних вопросов.

— Держи, командир, — он протянул мне защитный шлем ЗШ-5 и разгрузочный жилет, он же «лифчик».

Я принял шлем, привычным движением проверяя светофильтр. Следом Ваня протянул мне автомат.

— Парольные числа записал. Вертолёт заправлен. Остальная группа тоже в готовности.

Я надел разгрузку, ощущая привычную тяжесть магазинов. Взгляд на секунду задержался на точке в небе, где исчез самолёт, а потом я повернулся к Ивану.

Но и тут меня будто кто-то направил заглянуть в нагрудный карман. Там где у меня была икона с образом Георгия Победоносца. Вот только карман был открыт, а в нём кроме самой иконы была и записка.

— Сан Саныч, всё хорошо? — спросил Ваня, наблюдая, как я раскрываю маленький листок.

На листке в клетку были написаны тёплые и… весьма интересные слова: «Возвращайся скорее. Мы тебя любим и ждём. Вдвоём». А внизу был маленький рисунок — детская бутылочка.

Я улыбнулся, но хотелось подпрыгнуть. Вернуть на пару минут самолёт назад и обнять любимую. И всё равно, что будут и бессонные ночи, и первые зубы, и проблемы взросления. Самое главное, что теперь мне в два раза сильнее хочется возвратиться домой.

Внутри стало тепло, захотелось закричать от счастья, что меня будут ждать дома как минимум двое.

Пожалуй, более прекрасной новости я не слышал и не читал.

— Да, Вань. Всё замечательно. Эм… пошли работать, — спокойно ответил я.

Мы быстрым шагом направились к стоянке вертолётов, где в утренних сумерках уже просыпались силуэты «крокодилов» и «восьмёрок».

Август, 1991 года, аэродром Бомбора, Абхазская ССР.

Больше месяца продолжается этот конфликт. Со всех сторон только и слышно, как все «переживают», «высказывают озабоченности», организуют переговоры и встречи. А по итогу всё решается на поле боя.

Наш очередной «рабочий» день по доставке гуманитарной помощи в Очамчирский и Ткварчальский районы начинался спокойно, ровно и по давно устоявшемуся плану.

Медосмотр, загрузка продовольствия, медикаментов и «ещё кое-чего» в грузовую кабину, а потом и короткая постановка задачи от командира эскадрильи Георгия Завиди. После быстрых указаний перемещение к вертолётам.

— Погода шепчет, да? — спросил я у Гоги, когда мы шли по стоянке.

— Верно, Сандро. Какой-то запах сегодня… особый, — втянул Завиди ноздрями воздух, прикрывая глаза от наслаждения.

Я улыбнулся, понимая, что никаких изменений с моего первого дня тут не произошло. Всё так же аэродром пахнет парами керосина, выхлопными газами и морской влагой с берега Чёрного моря.

— Слышал про наши успехи? — спросил я, вспоминая вчерашние донесения о действиях абхазской армии.

— Ай, конечно! Гагру взяли. В шесть утра вошли, в девять взяли вокзал, а в двенадцать уже в центре города были. Совсем скоро и до границы дойдут, — обрадовался Завиди.

Абхазские подразделения при поддержке различных добровольческих отрядов действительно начали развивать успех. Особенно на так называемом Гагрском фронте. Те самые боевики из «Мхедриони» и «Тетри арциви» начинают проваливаться и отступать. Так что есть вероятность, что скоро абхазы выйдут к границе с Советским Союзом.

— Мне сказали, что там и казаки с горцами были? — спросил я, говоря об участии в боях за Гагру представителей казачества южных регионов РСФСР и конфедерации горских народов Северного Кавказа.

— Да. Представляю, как эти джигиты через перевалы сюда шли, — качал головой Георгий, продолжая обсуждать со мной сводки с фронта.

Мы прошли мимо одного из Ми-8, у которого были криво поставлены колодки, а на остеклении кабины не было чехлов.

Тут же Георгий увидел техников, которые уже бежали исправлять недостатки. Я уже был готов вновь лицезреть «горячий» монолог от командира эскадрильи.

— Ора, мужики! Куда бежите? — спросил у техников Георгий.

— Товарищ командир, всё сейчас поправим. Заработались…

— Ну ладно, давайте. Аккуратнее, — перебил их Гоги совершенно спокойно.

Обычно в таких случаях Завиди был похож на шаровую молнию. Он не ходил, а летал по бетонке, размахивая руками. Его густой голос с характерным кавказским акцентом перекрывал даже гул двигателей. Он мог устроить разнос за расстёгнутую пуговицу, за масляное пятно на комбезе. А за такие косяки мог «утрамбовать» подчинённых в бетон.

— Да, товарищ командир. Всё сделаем, — вытянулся техник.

— Давай-давай, — махнул Гоги, и мы пошли дальше.

Странно, но сегодня Гергий шёл ссутулившись, засунув руки глубоко в карманы. Он смотрел под ноги, словно считал трещины в бетонных плитах.

— Ты не заболел? — спросил я.

— Не-а. О, мы похоже поторопились, — отмахнулся Гоги, указывая на свой вертолёт.

Мы подошли к его «двадцать четвёрке». Возле машины суетился молодой техник.

Парень явно опаздывал с подготовкой. Чехлы были сняты небрежно и валялись прямо на бетоне, скомканные в грязную кучу. Рядом валялась отвёртка и стояло ведро с «отстоем» керосина. Недостатков как минимум на трое суток ареста по шкале Гоги.

Для него порядок на стоянке был святым делом. И сейчас он видел этот бардак. Гоги поставил руки в боки и подошёл к ведру с «отстоем». Похоже сейчас должно над аэродромом разлететься его знаменитое: «Ора маджь, слушай, ты что, баран? Ты зачем так стоянку обижаешь⁈».

Гоги остановился. Техник, заметив комэска, втянул голову в плечи, выронил ветошь и замер, ожидая бури.

— Товарищ командир, я сейчас… я быстро… — забормотал парень.

Гоги посмотрел на него. В его глазах не было ни гнева, ни привычного огня. Только какая-то бездонная усталость.

— Не суетись, Валера, — тихо сказал он.

Техник остолбенел, держа в руках грязный брезент.

— Подними чехлы, — также спокойно и ласково продолжил Гоги. — Бетон мокрый, грязно. Машина чистоту любит. И отвёртку убери, попадёт кому-нибудь в голову, греха не оберёшься. Или куда в вертолёт попадёт не туда. Ещё больше проблем будет.

Он подошёл к технику, по-отечески похлопал его по плечу и открыл кабину. Без крика, мата и эмоций.

Через пару секунд он залез на подножку, чтобы заглянуть в кабину.

— Георгий Михайлович, ты точно здоров? — подошёл я к нему, пока он стоял на подножке.

Завиди усмехнулся одними уголками губ.

— А зачем кричать, Сандро? Криком делу не поможешь. Нервы только тратить. Беречь надо силы, — он посмотрел туда, где за облаками скрывались горы.

Он помолчал, потом надел шлемофон, но ларингофоны пока не застегнул.

— Сандро, а как там твоя Антонина? Звонил ей? Моя жена спрашивала, а то они так телефонами и не обменялись.

— Нормально. Вчера с узла связи пробился, минут сорок телефонистку мучил, пока соединили. Дома она уже. Родители приехали, чтобы погостить у нас в Дежинске. По врачам ходит исправно, анализы сдаёт. Аппетит — зверский. Тёща говорит, на фрукты-овощи налегает, только успевай с рынка таскать.

— Это правильно. Витамины — это жизнь. Там спокойно, стрелять не будут. Ребёнок сильный родится. Настоящий русский джигит, — кивнул Завиди.

— А может и красавица-дочка, — улыбнулся я.

— Ора, если красавица, ты ко мне привози. У меня для неё три джигита есть. Все Завиди. Мы конкурс между ними устроим, — обрадовался Гоги.

У Георгия было три сына и все погодки. Я видел и слышал, как он их воспитывает. А ещё, как скучает, поскольку пришлось их отправить отсюда в Краснодарский край к родителям.

— Ладно, по машинам. Груз ждать не будет, — сказал я и, хлопнув с Гоги по рукам, ушёл к своему Ми-8.

Через двадцать минут мы взяли курс на Ткуарчал, пролетая между горными вершинами.

«Восьмёрка» шла тяжело. Три тонны груза это не шутки, особенно когда летишь через горы. И ладно бы это были только тушёнка и мука.

Но под мешками с сахаром и крупой покоились тяжёлые, глухо позвякивающие на виражах деревянные ящики. В них были «цинки» с патронами, выстрелы к РПГ-7, ящики с гранатами. Это был один из видов той самой «гуманитарной помощи», о которой с нами когда-то говорил Шестаков.

Гаранин в беседах не особо поднимал эту тему. Сам Сергей Викторович с трудом балансировал между обязанностью выполнять приказы и желанием вступить в бой против боевиков из грузинских преступных организаций.

Держа ручку управления, я чувствовал как вибрирует вертолёт.

Справа и чуть выше шёл Завиди. Горбатый силуэт его вертолёта с подвешенными блоками НАРов среди скал и холмов смотрелся внушительно.

— Командир, проходим траверз Кодорского, — доложил мне Ваня Потапов, когда мы пролетали рядом со знаменитым ущельем.

— Вижу, — ответил я, продолжая следовать от одного ориентира к другому.

— Показания приборов в норме, аварийная сигнализация отсутствует, — доложил борттехник Сергей.

— Сан Саныч, вы новости утром слушали?

— Не до того было.

— Наш Русов выступал. Говорит, Абхазия — это внутреннее дело Грузии. Мол, мы уважаем выбор народов и не допустим возврата к тоталитарному диктату. Демократия, понимаешь, — добавил Ваня.

— Демократия, говоришь. Эх! А то что в Ткуарчале люди с голоду пухнут и под «Градами» сидят — это тоже демократия? — зло буркнул Серёга, проверяя топливомер.

— Это, Серёжа, большая политика. Русову сейчас важнее, чтобы ему в Вашингтоне руку пожали, чем жизни каких-то там… абхазов. А то вдруг на Западе усмотрят, что мы нарушаем чьи-то права, — ответил я, смотря вперёд.

— Своих же сдают, — выдохнул Сергей.

Вертолёт качнуло воздушным потоком, как раз когда мы вошли в ущелье. Впереди, в дымке, уже угадывались очертания Ткуарчала.

Нам нужно было садиться на тот же самый стадион.

— 201-й, я 317-й. Площадку наблюдаю, выполняю посадку, — передал я в эфир.

— Принял, 317-й. Встаю в круг над вами, — отозвался Завиди.

Я начал снижение. Зелёное поле стадиона стремительно приближалось. По краям поля, на трибунах и беговых дорожках появлялись люди. Конечно, это не то количество, что было месяц назад. Но их ещё очень много. И с каждым разом этих людей всё меньше.

Пару минут спустя колёса коснулись грунта. Пыль и сухая трава взметнулись из-под винтов. Мы подрулили в конец стадиона, чтобы дать возможность сесть остальной группе. Я не сбрасывал обороты, держа машину в готовности рвануть вверх в любую секунду.

— Пошла разгрузка! — громко сказал Сергей, выбегая в грузовую кабину.

В кабине становилось жарко. Я смотрел на приборы, потом вверх, туда где Завиди и его ведомый кружили над городом, прикрывая нас на высоте 300 метров.

Первым закончила разгружаться и загружаться вторая пара Ми-8.

— 318-й, готов к взлёту. Жду команды, — запросил ведущий пары.

— 318-й, я 201-й. Наблюдаю тебя, по одному взлетайте. Пристроюсь справа, — ответил ему Гоги.

Пара Ми-8 медленно взлетела и начала уходить в сторону гор. К ним тут же пристроился один Ми-24, а следом и ещё один, заняв место в строю слева.

— 210-й, готов? — запросил я ведомого.

— Да, подтвердил.

— Понял. 202-й, готовы, — сказал я в эфир Аркаеву, чтобы он готовился пристроиться к нам.

Тут же мы начали взлетать. Вертолёт тяжело набирал высоту. Но главное, что набирал. Медленно мы поднимались над городком, прикрываясь отстрелом ловушек. Пара Ми-24 шла рядом, а впереди уже была видна первая группа.

— 201-й, я 317-й, взлёт… — начал говорить я в эфир, но тут же меня начали «забивать».

Кто-то выходил на связь параллельно. Тут же эфир взорвался громким голосом Гоги:

— Слева от моря, пара!

— Уйди влево. Влево, влево!

Я посмотрел в направлении моря. Из-за горного хребта вынырнули две хищные тени. Они шли низко, прижимаясь к склонам, чтобы их не заметили раньше времени.

— 201-й, атакую! — рявкнул ведомый Завиди.

— Уходи низом по руслу! Быстро! — перебивал его Гоги, который шёл наперерез паре.

Ми-8 нырнули в сторону ущелья и почти слились с зелёнкой. Я увидел, как Ми-24 Гоги, заложив крутой вираж, рванулся к вражеской паре, которая накрыла с двух сторон его ведомого. Он был один против двоих.

Наш вертолёт, перегруженный людьми, натужно заревел и начал медленно уходить в сторону.

Завиди открыл огонь первым. С его пилонов сорвались дымные шлейфы НАРов, устремляясь к ведущему грузину. В небе расцвели разрывы. Ведущий грузинский борт шарахнулся в сторону. Но тут появился и третий, который уже зашёл Гоги в хвост.

— 201-й, сзади! Уходи! — крикнул я в эфир.

Но было поздно. Я увидел дымный след управляемой ракеты, а затем и короткую вспышку пушечной очереди, прошившую хвостовую балку вертолёта Завиди.

Рулевой винт «крокодила» просто оторвало. Машину Гоги крутануло волчком. Я видел, как он пытался выровнять падающую машину, уводя её от жилых домов.

Вертолёт рухнул на склоне горы, в сотне метров от окраины города. Огненный шар взметнулся в небо, пожирая металл.

— Твою мать! — выругался Серёга, опуская голову и закрывая лицо руками.

Время будто застыло. Я видел, как чёрные обломки «двадцать четвёрки» Гоги догорают на склоне, выбрасывая в небо жирный столб чёрного дыма.

Пока пара Беслана перестраивалась и выходила на помощь ведомому Гоги, грузинские вертолёты успели ударить по телевышке в Ткуарчале и нанести ещё один удар. Через пару минут они уже пропали из поля зрения.

— 317-й… — прохрипел в эфире Беслан. Голос был слабый, пробивавшийся через помехи.

— Ответил, 202-й. Что там?

— Куполов нет. Вертолёт разрушился и горит, — тихо произнёс он в эфир.

Я бросил последний взгляд назад. Два наших вертолёта продолжали кружить над местом крушения.

— Сесть можешь? — спросил я.

Как бы мне ни хотелось сесть и осмотреть обломки, но у меня на борту люди. Я отвечаю сейчас за них. И Гоги поступил бы так же.

— Нет. Они в ущелье упали. Ударились в склон.

— Понял, 202-й.

На минуту в кабине воцарилось молчание. Серёга и вовсе достал из кармана пачку сигарет и собирался закурить. Он увидел, что я смотрю на него, и начал убирать свои «Мальборо». Их, кстати, всегда курил Гоги.

— Сейчас можно, Серёг. Кури, — сказал я.

Пока бортовой техник доставал зажигалку, я бросил взгляд на Ивана. Потапов отвернулся, пряча глаза. Я видел, как дрожат его руки на НПЛ-10, а коленка слегка вздрагивала.

— Саныч… как же так? Просто вышли, отбомбились и ещё вертолёт сбили.

Перед глазами до сих пор стояла эта картина: падающий «шмель» и пуски по городу с вертолётов грузинских ВВС. А ведь пару месяцев назад я видел одного их лётчика. Он приходил к Гоги. Не удивлюсь, если и он был в одном из этих вертолётов.

Бортовой техник выкинул через блистер Ивана сигарету и вышел в грузовую кабину. Прошло несколько минут, прежде чем он вернулся.

— Как там? — спросил я.

— Нормально, командир. Женщины причитают. У одной, кажется, сердце прихватило. Таблетки какие-то под язык положила и успокоилась. Дети не ревут и пытаются поспать.

Я кивнул, понимая что всё у пассажиров нормально. Не знаю, видели ли они схватку в воздухе. Мне же её сложно теперь будет забыть.

Обратный путь до Бомбора мы проделали в гробовом молчании. В эфире была тишина, которая давила на уши сильнее, чем гул двигателей.

— 317-й, Лачуге, — запросил меня руководитель полётами.

— Ответил, Лачуга.

— 317-й, наблюдаю вашу метку. Удаление тридцать. Борт порядок?

— Лачуга, борт порядок. Идём четырьмя единицами. Две «пчелы» и два «шмеля», — добавил я.

Ведомый Гоги ещё раньше ушёл вперёд и уже строил заход на посадку за первой парой Ми-8.

Я сглотнул вязкую слюну. Иван Потапов по-прежнему сидел с опущенной головой, уставившись в планшет на коленях, словно там были написаны ответы на все вопросы.

В эфире повисла пауза. Долгая, тягучая. Руководитель полётами на том конце принял всю информацию. Он уже знал, что командир эскадрильи и его оператор на аэродром не вернутся.

— Принял вас, 317-й. Заход по схеме. Вас встречают. Скорой помощи и пожарным дана команда.

— Понял, спасибо.

Впереди показалась полоса аэродрома Бомбора. Сверху он казался островком спокойствия. Но сейчас, глядя на стоянку, где утром мы в последний раз били по рукам с Гоги, я чувствовал только пустоту.

Зарулив на стоянку, я увидел, как к нам уже неслись «УАЗики» и санитарные «буханки». А в это время на той самой стоянке, где стоял вертолёт Георгия, тот самый техник молча ходил по бетонке, убирая маленькие камушки.

— Открывай, Серёга, — сказал я, когда несущий винт остановился.

Когда мы вышли на бетонку, вокруг суетились врачи, двигатели вертолёта в это время остывали. Я повернулся, чтобы найти Беслана Аркаева.

С ним только что разговаривал один из помощников Шестакова и что-то сказал ему сделать. Беслан отмахнулся и ушёл в мою сторону.

Мой «африканский» однополчанин шёл, смотря себе под ноги. Естественно, что сейчас ему было не до разговоров о каких-то делах и задачах.

— Рапорт сказали писать. Мол, как всё было. Уже со штаба звонили, — выдохнул Беслан.

Я кивнул и осмотрел стоянку. Техники были в растерянности. Никак у них не шла послеполётная работа.

— Ладно. Вечером помянем. Когда построение проведёшь, — сказал я, подбодрил Беслана и пошёл в сторону КДП.

— Какое построение? Я проведу? — растерянно сказал Аркаев.

Я тут же остановился и повернулся к Беслану. Вид у него и правда был растерянный.

— Конечно. Надо почтить память всей эскадрильей. Командир погиб и ещё один ваш товарищ.

Беслан растерялся, его глаза забегали.

— Товарищ подполковник, кхм… Саныч… — продолжил Беслан.

— Что такое, дружище?

— Я не могу, Саныч. Язык к гортани прилип. Кто я такой? Капитан всего лишь. Гоги для них отец был. А я так, сбоку припёку. Ты старше. Ты подполковник, боевой офицер. Личность! Тебя послушают. Выйди ты, скажи слово. А я рядом постою.

Я медленно выдохнул, а потом повернулся к Беслану и положил тяжёлую руку ему на плечо. Заместитель командира эскадрильи дрогнул, но не отстранился.

— Послушай меня. И слушай внимательно, повторять не буду.

Я говорил тихо, но жёстко, вбивая каждое слово как гвоздь:

— Погоны тут ни при чём. И опыт ни при чём. Сейчас не звания решают, а то, за кем люди пойдут.

— Так за тобой и пойдут! — вскинулся Беслан.

— Нет, — отрезал я. — Я здесь прикомандированный. Гость. Сегодня я здесь, а завтра приказ придёт, и улечу к себе в полк. А вашей эскадрилье завтра снова в небо подниматься, под пули. Им нужен не дядя-подполковник со стороны. Им нужен командир.

Беслан молчал, глядя мне в переносицу.

— Командир погиб. Страшно, больно. Но если сейчас они должны видеть силу и уверенность. Даже если у тебя коленки дрожат и выть хочется. Ты не имеешь права это показать.

Я поправил ему воротник куртки, который сбился на сторону.

— Ты теперь за Гоги. Ты теперь им и отец, и мать, и господь Бог в воздухе. Они должны посмотреть на тебя и понять — за этим капитаном мы хоть в огонь, хоть в пекло, хоть к чёрту в зубы, но пойдём. И вернёмся.

— А если я не справлюсь? — тихо спросил он.

— Справишься. И вообще, вытри сопли. Расправь плечи. Вдохни глубже. И иди к своим людям.

Беслан постоял секунду, глядя в пустоту. Потом глубоко и судорожно вздохнул. Его спина выпрямилась, подбородок поднялся.

— Спасибо, Саныч, — бросил он не оборачиваясь.

Сначала неуверенно, а потом всё твёрже и твёрже, Аркаев ушёл к своим подчинённым, чеканя шаг по бетонке.

Вечером Беслан и построение провёл, и задачи на новый день поставил. Так и притрётся к своей новой роли.

Я же вечером пошёл к зданию штаба, пытаясь ещё переварить произошедшее. На двери кабинета Гоги была ещё его табличка. Здесь же я и нашёл Аркаева, а с ним и Гаранина с Шестаковым.

— Проходите, Сан Саныч, — пригласил меня генерал.

Окно в кабинете были занавешено плотной шторой. За центральным столом Шестаков, а Гаранин стоял недалеко от работающего телевизора. Никакой формы и никаких погон на них не было. Одеты оба в обычные песочные лётные комбинезоны, только новенькие, без масляных пятен.

Я посмотрел на стол. По центру стояла пепельница, полная окурков, и початая бутылка «Столичной».

Шестаков закурил очередную сигарету, и выпустил дым в потолок

В это время появилась студия программы «Время». Нарядная дикторша, улыбаясь, зачитывала текст.

— Важный шаг в укреплении добрососедских отношений между суверенными республиками. Сегодня в Тбилиси подписан акт об окончании передачи имущества 10-й гвардейской мотострелковой дивизии Закавказского военного округа в ведение Министерства обороны Грузии. Данное решение принято президентом Советского Союза Русовым в строгом соответствии с договором между СССР и Республикой Грузия…

Картинка сменилась. Показывали колонну танков Т-72, БМП-2, гаубицы и грузовики «Урал». Всё это двигалось по пыльной дороге, а на броне сидели довольные грузинские гвардейцы, размахивая флагами.

— Этот жест доброй воли призван помочь молодой грузинской демократии в обеспечении правопорядка и защите конституционного строя. Также, сегодня президент Грузии Шеварнадзе прокомментировал новости о занятии Гагры абхазскими сепаратистами. По его словам, этот город был и остаётся западными воротами Грузии. Эдуард Шеварнадзе пообещал, что город скоро будет возвращён…

Я смотрел на экран и не верил своим глазам и ушам. В такой момент, наше руководство продолжает передавать вооружение.

— Дивизия. Танки и артиллерия. А ещё склады боеприпасов в Ахалцихе, — добавил Шестаков, стряхивая пепел.

Я перевёл взгляд на него. Во мне закипала ярость, но у меня получалось сдерживать себя.

— Вы же это знали, товарищ генерал, — тихо сказал я.

Гаранин подошёл к телевизору и выключил звук. Аркаев пока что сидел молча, но и он ждал развязки нашего разговора.

— Так ведь? Знали? — уточнил я.

— Это политика, Сан Саныч. Стране нужны кредиты. Президенту Русову нужна поддержка Запада. А Запад требует поддержать «территориальную целостность» Грузии. Мы отдали им дивизию, чтобы нас пустили в «цивилизованный мир». А то что этой дивизией будут утюжить Ткуарчал и Сухум… В Москве это называют «издержками переходного периода», — устало ответил Сергей Викторович.

Он налил себе ещё полстакана и быстро опрокинул.

— Мы помогаем абхазам порой вопреки приказам из Москвы на свой страх и риск. А в столице свои дела. Левая рука душит, правая кормит.

Он кивнул на экран, где президент Русов пожимал руку какому-то западному дипломату. Гаранин покачал головой и повернулся ко мне. Лицо его было серым и уставшим.

— Отдыхайте, Сан Саныч. И вы, Беслан. Завтра будет новый день.

Я направился к двери и пропустил вперёд Беслана. Однако я остановился перед выходом и обернулся.

— У вас есть дети? — спросил я и посмотрел поочерёдно на Гаранина и Шестакова.

— Да, и у Кирилла тоже, — кивнул генерал.

— И у меня тоже скоро будет ребёнок. Знаете, ведь мы с вами здесь должны исполнять свой долг, но… всё не так.

Гаранин сел за стол и сжал губы.

— Что ты хочешь сказать, Саша? — спросил Шестаков.

— Понимаете, ведь пройдут года. У меня будет ребёнок, а ваши дети станут ещё взрослее. И настанет такой день, когда они нам скажут. Папа, ведь ты же был в Абхазии, когда там была война, когда убивали мирных граждан, стреляли по ним и бомбили. А потом они спросят, что мы здесь делали.

Я сделал паузу, чтобы выдохнуть. В этот момент на меня посмотрел и генерал, и Шестаков.

— Спросят. Конечно, спросят, Саша, — кивнул Гаранин.

— Да, но нам нечего будет ответить. Кроме как: «- Мы просто стояли в стороне и смотрели».

Тишина была всего несколько секунд, пока я вновь начал идти к двери. Я уже положил руку на дверную ручку, чтобы выйти, когда за спиной послышался шелест бумаги и аккуратные шаги.

— Задержись. Есть разговор, — остановил меня Гаранин.

Я медленно убрал руку с холодной дверной ручки и повернулся. И первым моим впечатлением было то, что в кабинете что-то изменилось. Гаранин стал более сосредоточен, а его помощник Шестаков начал снимать с себя куртку лётного комбинезона. Будто бы готовясь к большой работе.

Генерал, не обращая внимания на меня и работающий телевизор, решительным движением сдвинул на край стола бутылку водки и полную окурков пепельницу. На освободившееся место он размашисто, но аккуратно разложил карту.

— Подходи. Не стесняйся, — чуть громче сказал Гаранин, доставая красную папку из портфеля.

Такие обычно достают из сейфа по особым случаям.

Я подошёл ближе и бросил быстрый взгляд на карту. Это была детальная карта района боевых действий с нанесённой тактической обстановкой. Причём на всей территории Абхазии.

— Мы заранее подготовились, — сказал Шестаков, склонившись над столом.

— Причём основательно, — кивнул я, рассматривая направления выдвижения грузинских войск.

Гаранин вновь сел за стол и раскрыл перед собой красную папку с тесёмками. Генерал начал выкладывать из неё содержимое. На стол легли фотопланшеты, исписанные мелким почерком листы сводок и несколько больших, глянцевых чёрно-белых фотографий.

Я наклонился над столом и сразу распознал характер изображений. Это были не просто снимки с борта самолёта-разведчика.

— Спутниковые? — спросил я, разглядывая зернистое, но чёткое изображение какого-то аэродрома. На нём можно было распознать угловатые тени от ангаров, линии рулёжных дорожек и стоянки техники.

Судя по всему, это был аэропорт Сухума, который использовался грузинами для посадок самолётов. А на других снимках были и другие аэродромы, находящиеся на территории Грузии.

— Они самые. Телави, Вазиани, Шираки, — показывал на снимки Шестаков, разглаживая углы и перечисляя изображённые аэродромы.

— Качество, сам видишь, не идеальное, но разобрать можно всё, что нужно, — сказал Гаранин.

Я всматривался в снимки. Характерная геометрия ВПП, укрытия для авиатехники, подъездные пути. Рядом лежали схемы ПВО с радиусами поражения.

Далее пошли снимки с территории Абхазии. Я смог различить местоположение артиллерийских батарей и скоплений техники, среди которых угадывались коробки танков и БМП. А на отдельном снимке, обведённые красным маркером, стояли позиции ПВО.

Я перевёл взгляд на карту. Красные линии фронта проходили вокруг Гудауты и в районе Эшеры. А ещё активно был исписан район Гагрского фронта. Рядом нанесена и линия противостояния по реке Бзыбь.

Гаранин тем временем достал из пачки сигарету, но прикуривать не стал. Он просто крутил её в пальцах, глядя мне прямо в глаза. Взгляд его был тяжёлым и сверлящим.

— Ты говорил про детей, Саша. Про то, что нам нечего будет им ответить. Так вот. То что мы сейчас будем обсуждать… Нашего с тобой разговора не было и никогда не существовало, — тихо произнес генерал.

Он сделал паузу, давая мне осознать смысл сказанного.

— Всё что ты сейчас видишь на столе — это не приказ командования.

— Кхм, но похоже, верно? — подмигнул Шестаков.

Гаранин снисходительно на него посмотрел. Момент был серьёзный, а в товарище Кирилле, видимо, немного играли выпитые им граммы водки.

Шестаков сел за стол, и генерал продолжил, кивнув на карту и снимки.

— В Москве об этом знает весьма узкий круг лиц. И да, ни министр обороны, ни президент, ни тем более МИД. На самом верху сейчас заняты делёжкой портфелей и лобызаниями с западными друзьями. Им не до нас и этого плана.

Шестаков хмыкнул, но промолчал, продолжая что-то помечать карандашом на листке.

— Официально у нас приказ — наблюдение, гуманитарная помощь, и полное невмешательство, — продолжил Гаранин, чеканя каждое слово.

Он чиркнул зажигалкой, глубоко затянулся и выпустил струю дыма в сторону карты.

— Любая, я подчёркиваю, любая активная операция с нашей стороны — это нарушение приказа. Понимаешь, что это значит?

Странный вопрос человеку, который уже несколько раз принимал решения вразрез с указанием высокого командования. И я отлично понимал, что будет потом.

— Само собой, понимаю, Сергей Викторович. Если всё пройдёт гладко — нас, скорее всего, просто тихо уволят задним числом. За такую инициативу погоны срывают сразу. И это даже если всё пройдёт идеально гладко, без сучка и задоринки.

Я посмотрел на карту, где красным карандашом был обведён жирный круг в районе, откуда сегодня пришла смерть для Гоги. Потом перевёл взгляд на Гаранина.

— Понимаю, товарищ генерал. Так, что делать надо? — твёрдо ответил я.

— Задача не просто боевая, Саша. Она, если хочешь, жизненно необходимая. И не только для абхазов, но и для нас, — Гаранин ткнул пальцем в район железнодорожной ветки на карте.

Он глубоко затянулся и выпустил дым в сторону.

— У нас керосина и расходников — на месяц.

— И это максимум при текущей интенсивности полётов. Если начнём летать активнее — высохнем за две недели, — добавил Шестаков.

— А подвоз? — спросил я, хотя уже начинал догадываться, к чему он клонит.

Шестаков замотал головой, а Гаранин подошёл к окну.

— А подвоза нет, Саныч. Железная дорога перекрыта. Грузинская сторона останавливает все эшелоны, которые идут к нам со стороны Адлера. Формулировка у них издевательская: «ввиду невозможности обеспечения безопасности грузов». По факту — полная блокада. Они просто душат нас. Хотят, чтобы мы остались с пустыми баками на бетонке. Ждут очередных переговоров, в процессе которых можно будет ещё что-то выпросить.

— По воздуху много не натаскаешь, это очевидно. Да и не каждый день можно организовать рейс, — размышлял я.

Мне стало ясно, куда сейчас клонят мои собеседники. Генерал Гаранин провёл ладонью по карте, перекрывая линию от Гагры до реки Псоу.

— Нам нужно, чтобы абхазы взяли под контроль границу с Советским Союзом. Сейчас этот участок контролируют войска Госсовета Грузии. Они держат трассу. Абхазы же готовят наступление. Им нужно зачистить Гагру и выйти к границе. Через горы нет путей.

— Если абхазы это сделают, то дорога будет открыта, пойдут эшелоны, пойдут гуманитарные конвои, пойдёт топливо. Ну и самим абхазам будет проще, — добавил Шестаков.

Гаранин постучал пальцем по снимкам с артиллерией и танками.

— Но у абхазов против этой армады нет достаточной мощи. Грузинские войска имеют перевес в танках и артиллерии, они раскатают ополченцев ещё на подступах.

Он поднял на меня тяжёлый взгляд.

— Мы должны нанести удар по скоплениям техники, артиллерийским батареям и узлам обороны. Поддержать наступление абхазов с воздуха.

Я кивнул и склонился над картой. Перед глазами у меня уже вырисовался определённый маршрут до района работы. Единственное, что смущало — статус.

— А что с остальными? Вы говорили с Аркаевым? — уточнил я.

Гаранин и Шестаков переглянулись, но сразу никто не ответил.

— Ты сам-то, как думаешь? Ему стоит доверять? — спросил Гаранин.

— Вы не хуже меня знаете, что стоит. Он тоже был с вами в Сьерра-Леоне и не боялся испачкать руки. А сейчас его родная Абхазия тонет в крови. Да и в самой эскадрилье за командира Завиди захотят выдать «алаверды».

Гаранин кивнул и затушил сигарету.

— Будьте готовы к тому, что завтра эскадрилья полетит к границе. Я поговорю с Аркаевым, и он даст команду готовить вертолёты. А пока отдыхай, Саша, — сказал Сергей Викторович и показал на дверь, якобы отпуская меня.

Гаранин отошёл от стола и заложил руки за спину. Он начал мерить шагами кабинет от сейфа к зашторенному окну и обратно. Половицы скрипели под его тяжёлой поступью.

Я молчал, наблюдая за ним. Что-то в его движениях подсказывало: это ещё не всё. Удар по Гагре — задача сложная, но понятная. Но генерал явно что-то недоговорил.

— И… вот что, Саша. Самая большая проблема сейчас не здесь. Она уже в пути.

Он кивнул на выключенный телевизор.

— Оружие дивизии? — спросил я.

— Именно. Эшелоны с техникой уже формируются. Это полноценный броневой кулак. Танки Т-72, «Грады», САУ. И всё это добро поедет сюда. Без контроля над границей абхазы не выстоят.

Гаранин ткнул пальцем в карту, проводя линию с востока на запад.

— Как только они подтянут эти резервы к фронту, разговор будет коротким. Грузины не станут церемониться. Одним мощным рывком они пройдут до Гудауты. Снесут всё на своём пути.

— Я вас понял, товарищ генерал. Задачу уяснил.

— Тогда… удачи, Саш. Нам всем, — подошёл ко мне Гаранин и пожал руку.

Несколько минут я ещё провёл в штабе. Необходимо было «подбить» документы, пока ещё не вылетело из головы. За это время «инструктаж» у Гаранина прошёл и Беслан. Как я и предполагал, у Аркаева сомнений не было в том, чтобы помочь абхазским силам. Осталось только теперь подготовиться и ждать команды.

Я вышел из штаба в прохладную темноту абхазской ночи. На аэродроме, обычно затихающем в это время, кипела приглушённая, но лихорадочная работа. В свете прожекторов и фар топливозаправщиков двигались тени техников. К бортам уже подкатывали тележки с боеприпасами, а топливозаправщики перемещались между вертолётами, заправляя всех поочерёдно.

— Сан Саныч, и тебе не спиться? — подошёл ко мне Беслан, который только что вышел из штаба.

— Ну мы оба с тобой знаем причину нашей сегодняшней бессонницы, — ответил я.

Беслан кивнул, поправляя рукава камуфлированного комбинезона. Мы с ним молча смотрели, как техники быстро готовят машины к завтрашнему дню. Может и не поступит команда от Гаранина, но техника должна быть готова.

— Саныч, а ты в такие моменты не переживаешь? Просто смотрю на тебя, а ты спокоен.

— А чего переживать? — уточнил я.

— Мы с тобой нарушим приказ больших начальников. Вступим в войну…

— Мы уже на войне, Беслан. И чем раньше это поймут «наверху», тем быстрее мы эту войну остановим. Это, брат, своего рода рубеж. Когда приходится делать не то, что законно, а то, что правильно.

Беслан кивнул, соглашаясь с моими мыслями. Мы ещё немного «подышали» и отправились в здание КДП. Там уже нас ждал личный состав, которому предстоял боевой вылет в ближайшее время.

Команда «по вертолётам» поступила с первыми лучами солнца. Воздух аэродрома был влажным и прохладным. Некая смесь терпкого запахом керосина и морской соли.

Со мной в экипаже, как и ранее на Ми-24 летел Лёха. А если точнее, старший лейтенант Яковлев. По стоянке мы с ним шли молча. Говорить было не о чем. Задача поставлена, карты в планшетах, а в головах крутилась сложная арифметика предстоящего вылета. Но Лёха в «молчанку» долго не выдержал.

— Сан Саныч, мы же так и не забрали командира Завиди и его оператора, — вспомнил Яковлев сейчас о Гоги.

— Не лучшее время для обсуждения данного вопроса, — ответил я.

Хотя мне не меньше него хотелось забрать тело Георгия и его подчинённого как можно быстрее. Но просто так до него не добраться.

— Знаю. Но нельзя, чтобы человек долго не был похоронен.

— Поверь, закончим дело и займёмся возвращением наших товарищей.

Наша «двадцать четвёрка» была готова к вылету. Техники постарались на славу, загрузив нас под завязку.

Когда мы подошли к вертолёту, я провёл рукой по холодному и влажному фюзеляжу. На точках подвески висели блоки НАРов С-8, а на законцовках по две трубы ПТУР «Штурм» последней модификации.

— Саныч, всё подготовили. Даже пушку вчера смазали, — доложился старший инженерной группы моего родного полка Паша Иванов, вытирая мазутные руки ветошью.

— Спасибо, — хлопнул я его по плечу и полез в свою кабину.

Пока я пристёгивался и щёлкал тумблерами АЗС, оживляя приборную панель, справа от нас, на соседней стоянке, взревели мощные двигатели АЛ-31Ф. Это просыпались пара «сушек» — те, которые будут нас прикрывать от возможных… «нюансов» и «проблем».

В наушниках ожил эфир. Голос был чужой, незнакомый, с лёгкой хрипотцой:

— 317-й, я 601-й. Проверка связи. Как слышишь?

— 601-й, я 317-й. Слышу отлично. Как меня? — ответил я, понимая, что это ведущий истребителей.

— Хорошо, 317-й. Мы запускаемся и по готовности взлетаем, — доложил мне лётчик Су-27.

Два истребителя, один за другим, с грохотом, от которого завибрировало остекление моей кабины, пронеслись по полосе и ушли в светлеющее небо, растворяясь среди верхних слоёв облачности.

Теперь наша очередь.

— Лачуга, я 317-й, запуск произвёл. К взлёту готов, — доложил я на КДП.

— 317-й, Лачуга. Взлёт разрешаю. Ветер у земли — штиль.

Я не стал тянуть «шаг-газ» вверх, пытаясь оторвать перегруженную машину с места. Вертикально мы сейчас не уйдём. Я плавно дал ручку от себя, отпуская тормоза. Вертолёт качнулся и, скрежеща колёсами, покатился по полосе, как самолёт.

Скорость росла медленно. 30… 40 км/ч… Тряска усилилась. В кабине всё дребезжало. Вертолёт ещё немного качнулся из стороны в сторону, подскочив на очередном стыке плит.

— И… взлетаем.

«Земля» наконец отпустила нас. Я почувствовал этот момент спиной. Тряска сменилась плавным скольжением. Но высоту набирать было нельзя.

— Лачуга, 317-й взлёт произвёл, ухожу в зону, — коротко бросил я и тут же нажал кнопку внутренней связи. — Лёха, контроль за скоростью и высотой.

Я сразу заложил правый вираж, уводя группу от берега в море. Летели мы пять-семь метров над водой, не выше.

В свете луны было видно, как вихри от винтов взбивают белую пену. Где-то на высоте, барражировали наши Су-27.

А мы, прижимаясь брюхом к воде, летели в сторону Гагры. В кабине стоял лишь монотонный гул турбин и редкое потрескивание в наушниках.

Береговая черта вынырнула из утренней сизой дымки внезапно. И когда впереди показалась суша, я инстинктивно потянул ручку на себя, заставляя тяжёлую машину «перепрыгнуть» через полосу прибоя.

Внизу замелькали кусты, редкие деревья и крыши частного сектора. Мы входили в зону работы.

— Горец, Горец, ответь 317-му.

— 317-й, я «Горец», — ожил в наушниках голос авианаводчика.

Слышимость была так себе, с треском, но абхазский акцент ни с чем не спутаешь.

— Слышу вас, 317-й. Работайте по квадрату 14–80. Ориентир — излучина реки Псоу, старый мост. Там батарея «Градов» разворачивается.

— Понял тебя, «Горец», 14–80, ищу цель, — ответил я, бросая взгляд на карту-планшет на колене.

— Вижу мост! — отозвался оператор. — Слева от него, в зелёнке! Вижу технику! Три, нет, четыре машины! Трубы поднимают!

— 208-й, отворот влево. Главный в работу, — дал я команду ведомому.

Я довернул вертолёт, чтобы быстрее выйти на боевой курс. Теперь я и сам их видел. На опушке, едва прикрытые маскировочными сетями, стояли «Уралы» с пакетами направляющих. БМ-21 «Град». Самая страшная штука на этой войне.

Расчёты машин явно не ждали гостей с моря, все их внимание было приковано к горам.

— 208-й, работаешь по моим разрывам, — выдохнул я, включая тумблеры на пульте управления вооружением.

Прицельная марка заплясала на лобовом стекле. Я чуть задрал нос вертолёта, чтобы набрать высоту для атаки, и тут же перевёл машину в пологое пикирование.

— Цель вижу. Марка… на цели, — произнёс я,

Палец привычно лёг на кнопку РС и осталось совсем немного до…

— Пуск! Влево ушёл.

Машина содрогнулась, словно налетела на бетонную стену. Слева и справа от кабины вырвались дымные шлейфы. С-8 сошли с пилонов, устремляясь к земле огненным роем.

Секунда тишины и опушка вскипела. Земля вздыбилась фонтанами огня и чёрного грунта. Одна из ракет угодила прямо в пакет направляющих крайнего «Града». Раздался чудовищный взрыв от сдетонированного боекомплекта. Огненный шар окутал соседнюю машину.

— Есть попадание! — громко доложил Лёха.

Я продолжал держать ручку в развороте с креном 30°, закладывая вираж с креном.

В ту же секунду краем глаза я заметил движение со стороны гор. Две стремительные тени вывалились из ущелья, хищно прижав крылья.

— «Грачи»! Справа, сверху! — в голосе Лёхи проскочил страх.

Два грузинских штурмовика Су-25 пронеслись над нами с оглушительным рёвом. Трассеры прошли чуть левее, вспоров землю и подняв столбы пыли там, где мы были секунду назад. Они мазали, но заходили на второй круг.

— Твою мать! — я направил вертолёт вниз, буквально вжимая его в русло реки Псоу.

Брюхом почти касались воды. Камни, вода, кусты — всё слилось в единую пёструю ленту. Единственный шанс выжить сейчас — быть как можно ниже к земле.

И тут эфир взорвался.

— 601-й, вижу! Пара «грачей», атакуют «крокодилов»! — голос ведущего прикрытия.

— Уйду вправо. Зайду по второму, отработаю, — объяснял свои действия второй лётчик.

— Пуск!

— 601-й, наблюдаю пуск.

— Крути, крути! Уходит к солнцу!

— Есть захват!

Где-то наверху ревели форсажные камеры, а небо чертили дымные следы ракет «воздух-воздух».

Я перевёл дух, вытирая пот со лба перчаткой. Надо было продолжать, пока на земле неразбериха

— 202-й, отработали. На повторный, — сказал в эфир Беслан, уходя с ведомым в сторону моря.

Я снова потянул ручку на себя, набирая высоту и разворачиваясь в сторону моря.

— 317-й, я «Горец», вижу отход пехоты!

Я выровнял машину, выйдя на боевой курс. Теперь наша цель была батарея гаубиц и скопление техники недалеко от реки Псоу.

— 317-й, на боевом, цель вижу.

— 208-й, работаю по разрывам, — вышел в эфир ведомый.

Мы всё ближе к точке пуска. Осталось несколько секунд…

— Командир… — голос Лёхи изменился. Теперь в нём звучало полное недоумение. — Прямо по курсу. На одной высоте с нами.

Времени на раздумья не было. Прямо из утренней дымки, словно призрак, вынырнул ещё один Ми-24. И это был явно не наш борт. Расстояние между нами было не больше километра. Для авиационной пушки самая подходящая дальность стрельбы.

— 208-й, вправо-вправо! — громко произнёс я в эфир.

Одновременно с этими словами резко завалил ручку управления влево и от себя. Я физически ощущал, как вертолёт разгоняется до скорости двести пятьдесят.

В этот момент «двадцать четвёрка» противника открыла огонь.

— Ушли, ушли, ушли… — повторял оператор Лёха по внутренней связи.

И тут в наш правый борт что-то прилетело. Вертолёт тряхнуло и раздался звук скрежета металла.

— Командир! — вскрикнул Лёха.

— Живой, но попали по нам, — спокойно сказал я, выравнивая вертолёт у самой земли.

Я мельком глянул на приборы. Табло отказов молчало. Давление в гидросистеме было в норме, температура газов не росла, а обороты винта не увеличивались. Значит, «жизненно важные органы» не были задеты. Снаряд, похоже, прошёл навылет или остался в грузовой кабине.

Но выдохнуть нам не дали.

— Пуск слева! — крикнул Лёха.

Ещё один манёвр! Перед глазами пролетели какие-то строения, берег реки и густой лес. И именно оттуда вырвался дымный шлейф.

Будто бы «белая змея», стремительно раскручиваясь, устремилась к нам.

— Отстрел! — громко скомандовал я, и Лёха моментально отработал тепловыми ловушками.

С левого и правого борта послышались хлопки, и небо заполонили яркие вспышки.

— Ещё… манёвр, — вновь развернул я вертолёт, меняя траекторию и прижимаясь к земле и верхушкам деревьев.

Вертолёт буквально провалился в воздушную яму. Желудок подкатил к горлу. Вибрация стала такой, что приборная доска слегка расплылась перед глазами в дрожащее пятно. Я чувствовал, как лопасти несущего винта работали на пределе.

Секунда. Две. Три… а кажется что вечность.

Ракета ушла выше нас и в сторону.

— Мимо… — выдохнул Лёха.

Мои руки вспотели. Виски вибрировали от повышенного адреналина, а во рту пересохло. Я вновь выровнял вертолёт, переводя дыхание. Рычаг шаг-газ слегка поднял, восстанавливая высоту.

— 208-й, место, — запросил я в эфир.

— Я справа, за гребнем! Он снижается к реке, — ответил мне ведомый.

Я оглянулся. Ми-24 с семиконечной звездой на борту, поняв, что первая атака не удалась, и потеряв преимущество внезапности, нырнул вниз, пытаясь скрыться в рельефе местности, уходя в сторону грузинской территории.

Однако, мы уже хорошо разогнались, так что можно выполнить пуск управляемой ракеты.

— Второй! — громко сказал ведомый, заметив ещё один Ми-24.

Я краем глаза увидел силуэт ещё одной «двадцать четвёрки». Видимо, это был ведомый того, кто нас атаковал.

— Понял, наблюдаю его. Работаю. Выходи справа от меня, — ответил я, разворачиваясь на вертолёт грузинских ВВС.

— Справа и ниже! — прозвучал напряженный голос Лёхи в наушниках.

Но в этот момент с земли открыли огонь из пулемётов.

Второй Ми-24 противника пытался маневрировать, но безуспешно. Вертолёт резко опустил нос, а с левого движка повалил чёрный дым. Теряя обороты, противник сел на вынужденную, ломая шасси о каменистый берег Псоу.

— Остался ещё один, — констатировал я.

В ту секунду огонь с земли открыли и по нам. Благо очередь из крупнокалиберного пулемёта прошла мимо.

Заметить место откуда велась стрельба было сложно. Сердцебиение слегка участилось.

Снаряды прошли рядом, рассекая пустой воздух.

— Лёха, работаем по ведущему. Он уходит к ущелью, — дал я команду оператору, продолжая наблюдать за уходящим Ми-24.

— Принял. Аппаратура включена, — отозвался Лёха.

Я заложил крутой вираж, выводя нос машины в сторону уходящего противника.

— Цель вижу! Марка на цели.

— Понял. Дальность? — спросил я.

— До цели 5.1… 4.9. Готов!

Я удерживал вертолёт ровно, давая оператору те самые драгоценные секунды для пуска.

— Пуск… твою мать, сорвалось! — выругался Лёха, когда грузинский Ми-24 слился с верхушками деревьев на склоне горы.

Заметив наш манёвр, грузинский лётчик резко снизился и нырнул за скальный выступ, прикрываясь рельефом.

Можно бы было дать знать о появлении вертолёта нашим истребителям. Однако, для самолёта вертолёт не такая уж лёгкая цель. Да и мы плотно увязли в бою, могут и зацепить.

— Наводись. Сейчас появится, — скомандовал я оператору.

Снизу снова ударили пулемёты. На этот раз плотнее.

— 208-й, прикрываю, атака! — сказал в эфир мой ведомый, отворачивая от меня на наземную цель.

Я бросил машину вниз, буквально падая в узкую ложбину между холмами, скрываясь от огня. Вертолёт пронёсся в нескольких метрах от склона, едва не цепляя несущим винтом кустарники.

Слева, на открытом плато, занимали позиции для атаки абхазские Т-55 и пара трофейных Т-72. Я видел, как дёрнулся ствол одного из танков, открыв огонь. Снаряд ушёл вдаль, и через секунду где-то в позициях грузинских войск взметнулся столп земли. Танки били прямой наводкой, методично пробивая оборону противника.

— 317-й, Горцу! Арта в работе. Внимательно! — предупредил меня авианаводчик.

Это работали «Грады» и гаубицы абхазов. Разрывы ложились кучно, перепахивая позиции грузинских отрядов.

— Наблюдаю выход! От меня справа, — доложил я.

И тут вновь мы вышли на дальность пуска. Ми-24 с семиконечной звездой на фюзеляже вновь появился.

— Вот он! Держи, командир, — сказал Лёха, наблюдая, как противник совершает манёвр и… теряет скорость.

— Вижу.

Грузинский лётчик, видимо, потеряв визуальный контакт с нами в складках местности, набрал высоту. Он выскочил из-за каменистой гряды, задирая нос и тут же попытался довернуть влево, гася инерцию. Скорость у него упала почти до нуля. Он завис, став идеальной мишенью на фоне серого неба.

— Марка на цели! Готов! — громко доложил оператор.

— Пуск!

Вертолёт слегка качнуло. С правого пилона с сухим шипением и хлопком сорвалась ракета «Штурм», вылетев из транспортно-пускового контейнера. Затем она сделала пару резких спиральных витков, стабилизировалась в полёте, и ушла к цели.

— Дальность четыре! Держу… держу, — докладывал Лёха.

В такой момент можно и затаить дыхание. Никаких резких манёвров. Любой рывок корпуса сейчас собьёт прицел, и ракета уйдёт в «молоко».

Ракета сближалась с целью. Время шло на секунды. Лётчик грузинского Ми-24 заметил пуск. Его машина дёрнулась, пытаясь уйти вниз, но было поздно.

— Есть!

Произошла яркая вспышка в тот момент, когда ракета вошла точно в левый борт, чуть ниже редуктора. Ми-24 содрогнулся всем корпусом. Из района двигателя вырвался густой шлейф чёрного дыма, мгновенно окутавший хвостовую балку. Машину резко крутануло вокруг своей оси. Так случается, если перебило тяги управления рулевым винтом или повредило трансмиссию.

Через пару секунд вертолёт с грохотом ударился о землю на склоне холма. Лопасти несущего винта разлетелись в стороны. Фюзеляж завалился набок, подняв тучу пыли.

— И не взорвался, — выдохнул Лёха.

— Жёсткая посадка, — констатировал я, разворачивая вертолёт на обратный курс.

Я передал через авианаводчика, куда упал вертолёт. Возможно, абхазы возьмут лётчиков ещё живыми. А значит, смогут узнать какую-нибудь информацию.

— 317-й! Квадрат 18−12, южный берег Псоу, левее автомобильного моста. Вижу две «коробочки». Техника сбилась в кучу перед мостом, не могут проскочить.

— Принял, «Горец». Квадрат 18−12. Работаем, — ответил я, пока Лёха сверял ориентиры на карте.

— 208-й, справа на месте, — доложил ведомый.

Я довернул машину, выходя на боевой курс. Впереди на узкой полоске земли у самой кромки воды действительно было скопление техники. Головная машина подорвалась и заглохла. Колонна встала. Зелёные коробочки БМП, крытые брезентом «Уралы» и «ГАЗы» были идеальной мишенью.

Я переключил на пульте управления вооружением тумблер в положение НРС. Прицельная марка легла в центр этого муравейника. Табло «ПУС взведены» загорелось. Сигнализаторы точек подвески тоже были в работе.

— Дальность 1.5… 1.3… — отсчитывал Лёха расстояние до цели.

— Пуск! Выход влево, — произнёс я, нажав кнопку РС.

Из блоков вышли ракеты, распускаясь веером.

Один грузовик, получив прямое попадание, просто развалился на части. После меня отработал и ведомый. Кабину одной из машин оторвало и отбросило в сторону, а кузов превратился в щепки.

Рядом БМП отбросило в сторону. Сдетонировал боекомплект внутри машины и вырвался резкий сноп искр и густой чёрный дым, сорвав башню.

— На повторный, — произнёс я, резко разворачиваясь на ещё одну колонну грузинской техники.

Мы пронеслись над самой поверхностью реки Псоу. Вода под нами рябила от потоков воздуха, срывающихся с лопастей.

— Внимание, остатки в группе, — запросил я, чтобы знать сколько у каждого топлива.

Оказалось, что не особо много. Долго висеть не сможем.

— 317-й, Горцу, закончить работу. Спасибо!

— Понял. Хорошей работы, Горец, — сказал я, выравнивая вертолёт и уводя его от линии огня.

Через 20 минут колёса шасси коснулись бетонных плит гудаутского аэродрома.

— Как аппарат, командир? — подошёл к кабине старший группы техников моего полка Паша Иванов.

Я снял шлем, провёл ладонью по мокрым волосам и посмотрел на инженера.

— Лучший, Паш. Спасибо за матчасть, — улыбнулся я, вылезая из кабины.

— Пожалуйста. Вот только с дверью теперь беда, — показал Паша на правый борт.

— Вот так… постучались к нам, — присвистнул я.

Дверь грузовой кабины выглядела жутко. Дыра была размером с гандбольный мяч, края металла вывернуты вовнутрь. Снаряд вошёл в кабину под углом.

— Ещё полметра вперёд и снаряд прилетел бы тебе в спину, командир, — помотал головой Паша.

— Ты только Антонине Степановне не проболтайся, — улыбнулся я.

— Могила, Сан Саныч…

— Мать честная… — раздалось слева от меня.

Это Лёха вылезал из кабины оператора. Сейчас он двигался медленно, неуклюже цепляясь за подножки. Его лицо было серым, покрытым потом, глаза лихорадочно блестели.

Он спустился на землю и уставился на дыру в борту, не в силах оторвать взгляд. Руки у него мелко дрожали, когда он безуспешно пытался попасть сигаретой в рот.

— Сан Саныч, это ведь… Я даже удара толком не почувствовал, только тряхнуло. Это ж какая удача!

Я подошёл к нему, по-дружески хлопнул по плечу.

— На удачу обычно рассчитывают неудачники, а мы с тобой всё сделали правильно. Потому, и живы. Кстати, ты чётко сработал. Удержал марку как надо, хотя болтало нас знатно. Молодец. Зачёт.

Лёха слабо улыбнулся.

— Так это… ну того… у меня инструктор хороший был в Торске, когда я там на переучивании был. Он меня прям научил с аппаратурой работать хорошо. Во такой мужик! — показал мне Алексей поднятый вверх палец.

— Хм, а ты за ним ничего странного не замечал? — улыбнулся я, догадываясь, о ком говорит Лёша.

— Ага! Он как-то случайно мне все простые карандаши переломал. А я только новый набор купил. Но он мне возместил. Мне сказали, что это свойство Иннокентия Джонридовича.

Да, приятно услышать знакомые имена.

— Кстати, он мне про вас много рассказывал. Особенно про вашу поездку в Сирию.

Тут Лёшу прорвало, и он предался воспоминаниям о рассказах Кеши.

Через пару минут стих гул двигателей вертолётов. И в этот момент пара Су-27, наша «крыша», заходила на посадку. Тяжёлые истребители коснулись полосы, выбросив тормозные парашюты.

Через десять минут, оставив техников колдовать над пробитым бортом и отправив Алексея на отдых, я ушёл в сторону штаба. У КДП перехватил Аркаева, который выкуривал, кажется, уже десятую подряд сигарету.

А ведь он не был курящим, насколько я помнил.

— Как состояние? — спросил я.

— После пятой сигареты уже нормально, — затушил Беслан окурок.

— Пойдём к Гаранину…

— Погоди. Мы задачу выполнили, но насколько это поможет местным? День, максимум два, и из Тбилиси пришлют подкрепление. Регулярная армия воевать не пойдёт, а вот бандюг пришлют. Этот Китовани вообще заявлял, что ни о каком суверенитете и автономии Абхазии и Южной Осетии нет и речи. Он же первый и даст своим бандитам технику, артиллерию и много оружия, — говорил Беслан с волнением в голосе.

— Значит, получит ещё один налёт. Насколько хватит нас, столько и будем работать. Пошли к генералу, — повёл я за собой Аркаева.

В кабинете, как и всегда, стоял запах табака и крепкого чая. Кирилл Шестаков стоял у окна, держа в руках дымящуюся кружку. Он выглядел подчёркнуто спокойным, словно и не было никакого боя, только чуть прищуренные глаза выдавали напряжение.

— Это было… профессионально. Особенно про сбитые Ми-24 и Су-25 уже где только не говорят, — подошёл к нам Шестаков и пожал руки.

— Да, сработали хорошо. А что с лётчиками? Нам нужно забрать тела, — спросил я.

— Так, никто не погиб. Сбитые вами вертолёты не взорвались…

— Я не про них. Надо забрать тела Завиди и его оператора, — перебил я Шестакова.

Кирилл кивнул, но не успел ответить.

В кабинете находился генерал-лейтенант Гаранин. Сергей Викторович сидел за столом в десантной тельняшке, а куртка от комбинезона висела на спинке стула. Он не выглядел суровее, чем обычно.

В руке он сжимал трубку телефона. Да так, что костяшки его пальцев побелели.

— … Я вас услышал, товарищ генерал-полковник, — голос Гаранина был ровным, но в нём слышалось недовольство.

Он встал с кресла и прогнулся в спине.

— Нет. Да я вам сказал нет. Никакого отбоя я не дам. Я действовал… ещё раз, я действовал… да, послу… Вы меня… Да закрой рот, капитан! Мне что, надо было ждать, пока они моих ребят сожгут, чтобы ноту протеста написать? И тебе всего хорошего, — сказал Гаранин и положил трубку рядом с аппаратом.

В трубке кто-то громко кричал. Гаранин не слушал, а только глядел в одну точку. Желваки на его скулах ходили ходуном.

— Я его капитаном в ГРУ привёл. Ходил везде за мной. Учителем меня называл. А сейчас пролез в министерство на заместителя и учит меня жизни, — махнул рукой Гаранин и повесил трубку, в которой уже звучали короткие гудки.

Гаранин шумно выдохнул, провёл ладонью по короткому ёжику седых волос и подошёл к нам.

— Докладывай, Саня. Без прикрас и коротко.

— Если коротко. Задача выполнена, все живы, техника в дырках. Настроение рабочее. Мой оператор и ещё пару человек нуждаются в стакане спирта. Доклад закончил.

Гаранин кивнул, и на его жёстком лице, проступило что-то похожее на отеческую улыбку.

— Спасибо, мужики. От души спасибо, — он устало потёр переносицу. — Главное, что людей сохранил и задачу закрыл.

Он прошёлся по кабинету, заложив руки за спину. Тельняшка натянулась на широких плечах. Тут вновь зазвонил телефон, но Гаранин трубку не стал брать. Эту работу он доверил Шестакову.

— Да. Кто? Сейчас позову, — произнёс Кирилл.

Он протянул трубку Сергею Викторовичу, но тот скривился.

— Кто там?

— Из администрации Президента СССР.

Я и не знал, что такая у нас теперь есть. Хотя, у многих президентов есть своя администрация.

— И чего он хочет?

— Говорит, что вы должны немедленно…

Гаранин усмехнулся и подошёл к телефону.

— Да, это я. Знаете, меня за последние десять минут по этому телефону дважды уволили. И трижды под суд обещали отдать. Кричали, что я самоуправством занимаюсь, что политику партии не понимаю…

Он остановился у карты, висевшей на стене, и ткнул пальцем в извилистую линию границы по реке Псоу.

— А я понимаю одно: если мы сейчас границу не откроем, завтра здесь будет резня. Да, вот так и запишите в вашем заявлении. Успехов! — закончил разговор Гаранин.

Генерал помрачнел, глядя на карту Грузии.

— Ладно, мужики. Пока что отдыхайте. Будем работать, пока за мной сюда не приехали арестовывать, — улыбнулся Сергей Викторович.

Я редко видел, как он улыбался. Сейчас он выглядел уставшим, но в глазах не было обречённости.

В этот момент тишину кабинета снова разорвал резкий, требовательный звонок телефонного аппарата.

— Что это ещё за лысый хрен звонит, — выругался Гаранин.

— Если честно, меня уже самого достали эти звонки. А я тут всего пять минут, — сказал Беслан.

Гаранин нахмурился, глядя на телефон как на ядовитую змею, но трубку снял.

— Да. Гаранин, — рявкнул он.

Пауза. Выражение его лица сменилось с раздражённого на недоумённое.

— Кто? — переспросил он, явно не узнавая собеседника. — Какого совета? А…

Генерал замолчал. Он слушал долго, минуты две, не проронив ни слова. Его лицо каменело на глазах, спина выпрямилась, исчезла усталость.

— Рад это слышать, — тихо сказал Сергей Викторович.

Он больше не спорил и не доказывал. Было ощущение, что он слушал приказ.

— Я Вас понял. Сроки? Понял.

Он аккуратно, почти бережно повесил трубку. Посмотрел на нас. В глазах горел холодный, злой огонь.

— Что, товарищ генерал? Опять уволили? — осторожно спросил Аркаев.

— Наоборот, — тихо сказал Гаранин, взял куртку от комбинезона и надел её, расправив воротник. — Вот теперь поработаем.

Генерал застегнулся, провёл руками по седым волосам и склонился над столом, уперевшись в столешницу кулаками. Выдохнув, Сергей Викторович посмотрел на нас троих, выдержав молчаливую паузу.

Такое ощущение, что столь длительной «прелюдией» он дал нам время осознать масштаб предстоящих действий. Вот только что они подразумевали, мне и Аркаеву было непонятно.

— Значит… — начал Гаранин, но тут его порыв прервал задребезжавший холодильник, который вдруг ожил своей, сугубо бытовой жизнью. Агрегат издал приглушённый рык, от которого звякнули стаканы и графин с водой, стоящие сверху.

— Кирилл, ну «погладь» его что ли. Я тут о важном, а он мне мешает, — показал Гаранин на холодильник.

Шестаков подошёл к белому «Минску». Почесав затылок, он хлёстко хлопнул по двери и… это помогло. Никогда не понимал, каким образом помогает подобный способ устранения неисправности.

Холодильник перешёл на ровное гудение, напоминающее работу дизеля на холостых.

— И Трофимова сюда. Он тоже будет задействован, — дал команду Гаранин вызвать командира отдельного десантного батальона.

Когда майор появился в кабинете и поприветствовал всех, генерал перешёл к постановке задачи.

— Ну а теперь, прошу к карте, — сказал Гаранин, показывая на карту, разложенную на столе.

Мы с Бесланом подошли ближе, а Трофимов встал рядом с генералом. Сергей Викторович сразу же указал нам на точку в районе Очамчиры. И… я знал это место.

— Село Тамыш. Ничем не примечательно, кроме как своим хорошим местоположением. Что думаешь о нём, Трофимов? — спросил генерал у комбата.

— Местность там сложная. С одной стороны — море, с другой — предгорья. Но это и плюс. Владея Тамышем и окраинами, можно удерживать дорогу, которая идёт на Сухум, — ответил он.

Гаранин кивнул и вновь указал пальцем на село.

— Да, всё верно. Абхазские подразделения завтра будут атаковать Тамыш. В самом селе находится небольшой гарнизон «Мхедриони» и грузинской гвардии. По данным абхазов, эти отряды здесь усилены бронетехникой и зенитками. Нам дан приказ высадить десантную группу и перекрыть эту самую дорогу. Тем самым поддержать действия абхазских войск.

Шестаков, услышав это указание, сам несколько опешил и подошёл к карте. Он вопросительно взглянул на генерала, ожидая какого-то ответа.

— Эм… Сергей Викторович, это всё ввиду готовящегося…

— Именно, Кирилл. Грузинское военное руководство, как и всё в их новой стране, действует разрознено. Такое ощущение, что чем отвязнее человек, тем больше у него шансов надеть военную форму грузинской армии. Отсюда и факты грабежа, насилия, издевательств… Короче, крестовый поход под прикрытием восстановления какого-то там конституционного порядка.

То что бандитские отряды грузинских группировок действовали совсем не по законам войны, я прекрасно знал. Поэтому и в самой Грузии у простых людей не было желания воевать против своих вчерашних соотечественников. Но грузинское руководство решило иначе.

— Ну довольно «лирики». Несмотря на большие проблемы с призывом в армию, большое подкрепление грузинское руководство смогло собрать. Движение эта группировка уже начала. И идут они в направлении Сухума.

— Надо же, как «во время» передали грузинской стороне военную технику 10-й гвардейской мотострелковой дивизии, — иронизировал Трофимов.

— Меня тоже «дальновидность» нашего руководства поражает, — возмутился Беслан.

Гаранин прокашлялся, показывая, что сейчас не место обсуждать политические решения. Хотя, с парнями можно согласиться.

— И наша общая задача задержать продвижение подкрепления? — спросил я.

Генерал кивнул и отошёл от стола, продолжая говорить об особенностях. Он объяснил, что абхазское командование приняло решение форсировать события в районе столицы, которую они уже несколько дней безуспешно пытаются отбить у грузинских войск.

— Получается, мы высаживаемся в районе Тамыша. Берём под контроль дорогу и удерживаем до подхода основных сил, — сделал вывод комбат десантников.

— Основных? Тамыш на территории, захваченной грузинами. Подкрепление будет нескоро, — добавил Шестаков, проводя пальцем по всей юго-восточной части Абхазии.

— Да. Я это понимаю, — кивнул Трофимов.

— Поэтому, товарищу Аркаеву и его временному заместителю Клюковкину поставлена задача поддержать вас всеми имеющимися средствами, — объявил генерал.

Я кивнул, соглашаясь с тем, что за данный объект повоевать придётся.

— И ещё… — произнёс он, останавливая взгляд на экране телевизора.

В это время на шаткой тумбочке работал цветной «Рубин». Звук был выкручен в ноль, но экран жил своей жизнью. Изображение, в котором угадывались титры программы «Время» на фоне Кремля, постоянно срывалось в вертикальную прокрутку. Кадры расплывались, превращая лицо диктора в смазанную гримасу.

Гаранин заинтересовался ходом программы и сделал громче.

— Сегодня Верховным Советом СССР принято постановление «Об общественно-политической ситуации на Северном Кавказе в связи с событиями в Абхазии». В заявлении председателя Совета говорится, что причиной войны стал ввод в Абхазию войск госсовета Грузии. Депутаты осудили действия грузинского правительства и потребовали вывести грузинские войска из Абхазии. В то же время принято и обращение к президенту Советского Союза об остановке передачи Грузии вооружения и военной техники… — сообщала диктор новостей.

Генерал услышал достаточно и решил выключить телевизор совсем. Он подошёл к столу и направил на всех вентилятор «Орбита».

— План такой. Основной десант абхазов высаживается с моря на рассвете. Будут использовать для высадки два малых десантных корабля. Но чтобы они смогли подойти и выгрузить технику, Трофимову нужно взять под контроль дорогу. Задача авиации — погасить огневые точки на берегу и прикрыть высадку с воздуха.

Гаранин поднял глаза на меня.

— Понял. Сколько у нас времени на подготовку? — спросил я.

— Времени нет. Ситуация в стране меняется каждый час. Если мы не сделаем это сейчас, завтра нам могут просто перекрыть кислород окончательно. Операция назначена наутро. Время «Ч» будет доведено дополнительно. Всё держится в секрете.

Беслан покачал головой и посмотрел на меня.

— А что с ПВО? Что там конкретно стоит? Может «Шилки» или у них есть ПЗРК? — уточнил Аркаев.

Гаранин усмехнулся, предоставив мне право ответить.

— Может быть что угодно. Если им передали имущество и вооружение целой дивизии, то прикрытие у них есть. Тем более что после сегодняшнего нашего удара, они не будут разбираться, чей вертолёт, — ответил я.

Генерал кивнул и отпустил нас. В течение часа мы разобрали порядок действий в районе высадки и обсудили взаимодействие с десантниками. К этому времени усталость уже сильно накатила как на меня, так и на остальных. Пару часов «в горизонтальном положении» были необходимы.

Когда мы вышли на бетонное крыльцо командно диспетчерского пункта, Трофимов ещё раз пожал всем руки и ушёл в направлении палаток, где проживали десантники.

— Сань, давай ко мне в кабинет. У меня там диван, чайник есть. Покемаришь по-человечески.

Я покачал головой, разминая затёкшую шею.

— Нет, Беслан. Я к своим, в казарму. Там привычнее. Да и парни мои там, спокойнее как-то.

Мы пожали руки, и Беслан вернулся в душный муравейник штаба, а я побрёл по тёмной аллее к расположению.

В казарме мы делили один этаж вместе с теми беженцами, которые не успели ещё выехать из Абхазии. Я шёл по длинному коридору спального расположения, стараясь ступать тише, чтобы никого не разбудить. Со всех сторон до меня доносилась речь на разных языках. Здесь были русские, армяне, абхазы и несколько других национальностей. Даже несколько грузинских семей ждали очереди на отправку в Союз. И всё это были советские граждане, которых в одночасье лишили страны и дома, смешав в одну кучу и горе, и неопределённость.

Через несколько секунд я подошёл к «ленинской комнате», в которой и разместилась группа из моего полка. Тихо открыв дверь, я остановился, услышав тихий голос из спального расположения.

— Светит незнакомая звезда, снова мы оторваны от дома…

Я выглянул из-за угла и увидел девушку, сидящую на кровати и аккуратно поглаживающую своего ребёнка, укрытого военной простынкой. И именно она напевала строки бессмертной песни.

— Снова между нами города, взлётные огни аэродромов…

Я невольно прижался плечом к косяку. Голос у девушки был тонкий, нежный. Пела она эту песню Пахмутовой как колыбельную. Слова, знакомые многим, посреди войны и разрухи, звучали пронзительно остро. У меня было ощущение, что сама Анна Герман и исполняет сейчас эту песню.

Конечно, хотелось бы сейчас быть не здесь, а в уютной служебной квартире. Куда приходишь со службы, где ощущаешь приятный запах еды…

— А песни довольно… — прервалась девушка, увидев меня.

Задумавшись о доме, я и не заметил, как вокруг исполнительницы песни собрались слушатели.

На неё так же смотрел и солдат, убирающийся в центральном проходе. Не сводила с неё глаз преклонного возраста женщина, утирающая слезу. Не прошли мимо и два техника из моей группы, остановившиеся рядом со мной.

Девушка улыбнулась и продолжила петь, поправив ребёнку простыню.

— Чтоб только о доме мне пелось…

Я не стал смущать девушку, толкнул дверь нашей комнаты и вошёл. Внутри было несколько человек техсостава, но все они уже собирались на стоянку, чтобы помочь в подготовке техники к вылету.

В комнате у стены высился массивный гипсовый бюст Ленина. Ильич щурился в пустоту, а на его лысине кто-то забыл пилотку.

Плакат с решениями XXVIII съезда КПСС пожелтел и отклеился с одного угла. Рядом висел более свежий стенд «Гласность — оружие перестройки», но буквы на нём выцвели. На одном из столов аккуратно лежала подшивка газет «Красная Звезда» и забытая кем-то гитара с красным бантом на грифе.

Раздевшись, я вышел из комнаты, чтобы себя привести в порядок. И уже после лёг поверх колючего шерстяного одеяла. Тело гудело от усталости, так что я мгновенно провалился в сон.

— Сан Саныч… Товарищ командир…

Настойчивый голос пробивался сквозь сон. Чья-то рука аккуратно трясла меня за плечо. Я резко открыл глаза, мгновенно возвращаясь в реальность, в комнату с гипсовым Лениным.

Надо мной склонился старший группы техников моего полка Паша Иванов. Его лицо было серым от усталости, под глазами залегли тени, но взгляд был ясным.

— Пора, командир. Борта готовы. Подвесили всё, как заказывали.

На улице нас встретила предрассветная свежесть. После спёртого воздуха казармы, влажный морской воздух казался почти лечебным.

У входа уже переминался с ноги на ногу мой оператор, старший лейтенант Алексей Яковлев. Он докуривал сигарету, прикрывая огонёк ладонью «лодочкой», словно мы уже были на передовой, а не на собственном аэродроме. Увидев меня, он щелчком отбросил окурок в урну и поправил шлем, висевший на локте.

— Доброе утро, командир. Как спалось? Ленин не снился? — вполголоса произнёс он, будто бы боялся кого-то разбудить на улице.

— Не снился, — усмехнулся я потягиваясь.

— А вот мне как-то приснился. Я на лекции по научному коммунизму уснул. Так мне Владимир Ильич пальцем пригрозил и требовал сдать на «отлично» эту самую дисциплину, — вспомнил Лёха.

— И как? — посмеялся Паша Иванов и я вместе с ним.

— Ильич и не такое заставить может. Сдал на пять с первого раза.

Я поблагодарил Пашу Иванова за работу и сказал ему идти отдыхать. Он работал всю ночь, так что имел полное право лечь спать.

— Не могу, Саныч. Вот прилетишь, «послеполётную» сделаем и тогда отдохну. Ну или к повтору будем готовить, — улыбнулся Паша.

Очень приятно слышать, когда столь ответственно относятся к работе. Но отдыхать всё равно нужно. Так что Иванова я переубедил.

Когда Паша ушёл, Лёха продолжил разговор со мной.

— Слушай, Сан Саныч, ты вчера сводку спортивную не слышал?

— Не до того было, Лёш. А кто играл?

— Так ЦСКА же с «Памиром». Садырин сейчас такую команду сколотил, закачаешься. Корнеев творит чудеса. Если они в этом сезоне золото не возьмут, я свою фуражку съем. «Спартак» рядом, но армейцы прут как танк.

Я улыбнулся и молча кивнул. В 1991 году ЦСКА выиграет чемпионат СССР по футболу. И хочется надеяться, что это будет не последний чемпионат, как это было в моей реальности.

Мы шли по бетонке к стоянкам. С моря наползала густая дымка. Она не была плотной. Однако стелилась низко, скрывая горизонт и скрадывая звуки. Влажность была такой, что на фюзеляже вертолёта моментально оседали мелкие водяные капли.

— Над водой вообще молоко будет. Что думаешь, Саныч? — спросил у меня Лёха.

— Прорвёмся. Для морского десанта самое то, если дымка будет, — успокоил я его, хотя мне самому эта «вата» не нравилась.

Через несколько секунд мы поравнялись с Ми-8, стоявшими в ряд. Чуть поодаль, словно хищники в засаде, замерли наши «двадцать четвёрки».

Вокруг «восьмёрок» вовсю шло движение. Шла погрузка десантников, от которых были слышны гулкие звуки топота по металлу.

Парни работали чётко, без суеты и лишнего шума. На многих были уже привычный глазу камуфляж расцветки «бутан». А кто-то был в «берёзке», хотя этот вариант формы в основном его использовали погранцы.

У каждого разгрузки плотно набиты магазинами, а за спинами — десантные рюкзаки РД-54.

Каждый знал своё место. Пулемётчики бережно вносили свои ПКМ, а гранатомётчики аккуратно укладывали «трубы» РПГ. Снаряжения на них было столько, что казалось, вертолёт просядет ещё до взлёта.

У первого вертолёта стоял Трофимов. Комбат проверял каждого, кто поднимался на борт, хлопал по плечу и что-то коротко говорил. Заметив нас, он шагнул навстречу.

— Ну что, готовы нас подбросить? — спросил комбат, протягивая широкую ладонь.

— Всегда готовы, — ответил я, крепко пожимая его руку. Ладонь у него была жёсткой и горячей.

— Мы, как видишь, в тесноте, да не в обиде. Вы там… прикройте хорошенько.

— Всё, что шевелится не по уставу, погасим. Удачи, комбат.

— И вам, — кивнул он и легко, несмотря на снаряжение, запрыгнул в проём грузовой кабины «восьмёрки».

Попрощавшись с Трофимовым, мы направились к своему вертолёту. Но не успел я пройти и десятка метров, как сквозь гудение аэродромной машины АПА прорезался знакомый, раскатистый бас, от которого, казалось, даже туман стал рассеиваться быстрее.

— Ты что мне, твою дивизию, лепишь⁈ Ты глазами смотри, а не тем… ну чем ты смотришь!

Я притормозил и повернул голову. У соседней стоянки, где готовили к вылету ведомую пару, бушевал Беслан Аркаев. Он стоял перед группой техников, широко расставив ноги и уперев руки в бока. Даже в утренних сумерках было видно, как напряжена его шея.

— Я русским языком сказал, поддержка порядка. Вот прилечу и всех вас заставлю убирать… «вылизывать» вот эти вот трубы.

Я невольно остановился. Было в этой сцене что-то до боли знакомое, почти мистическое. Та же поза, тот же наклон головы, те же рубленые, жёсткие фразы, не терпящие возражений. Даже фуражку он сдвинул на затылок ровно так же, как это делал покойный Гоги Завиди.

Беслан, всегда более мягкий и рассудительный, сейчас словно надел на себя кожу погибшего командира. Похоже, что в этом подразделении нельзя по-другому

Техники метнулись к вертолёту, а Беслан тяжело выдохнул и повернулся в мою сторону. На секунду маска жёсткого командира спала, и я увидел его обычные, усталые глаза. Мы встретились взглядами. Я едва заметно кивнул ему, поддерживая.

— Всё правильно делаешь, брат, — махнул я Беслану.

Он дёрнул уголком рта, поправил фуражку и был уже спокойнее, но всё также властно строил подчинённых.

Я улыбнулся и пошёл дальше к своему вертолёту. Мы с Лёхой подошли к нашему «крокодилу», который стоял чуть в стороне. Я хлопнул рукой по шершавому боку фюзеляжа.

— Ну, давай. Пора за работу, — сказал я вслух и полез выше, в свою, командирскую кабину, расположенную за местом оператора.

Заняв привычное кресло, я ощутил тот самый запах, который был мне таким же родным, как и аромат домашних котлет Тоси.

Быстро пристегнув привязные ремни, я надел шлем и подключил фишку.

— Лёха, проверка связи.

— Слышу отлично, командир, — раздался в наушниках голос Яковлева, который уже сидел в своей кабине.

Я пробежался глазами по приборам, пальцы привычно защёлкали тумблерами, оживляя вертолёт. Стрелки дрогнули, и загорелись сигнальные лампы.

— Лачуга, я 317-й. К запуску готов, — произнёс я в эфир, чувствуя, как внутри нарастает привычное напряжение перед боем.

Группа начала запускаться, и через несколько минут в эфир пошли доклады о готовности к вылету. Оставалось дождаться, когда будут готовы Ми-8.

— Выстроимся пока, 317-й, — предложил в эфир Беслан Аркаев.

— Согласен. Выруливаем, — дал я команду, и мы начали движение к полосе.

На бетонной поверхности ВПП наша группа выстроилась в колонну пар, оставляя место для руления Ми-8.

— Готовы, 317-й, — доложил ведущий группы «пчёл».

— Понял, — ответил я, наблюдая, как на место взлёта подрулила пара Ми-8.

Я аккуратно взялся за рычаг шаг-газ, бросая взгляд на ведомого. Вертолёт слегка вибрировал, а стрелки приборов в это время держались на расчётных параметрах.

— «Лачуга», 317-й. Группе взлёт, — запросил я.

— Разрешил, 317-й, — ответил руководитель полётами.

Несколько секунд и вот мы уже в воздухе.

Вертолёт ровно висит над полосой, готовясь начать разгон.

— Разгон. Паашли! — произнёс я в эфир, плавно отклоняя ручку от себя.

Тяжёлая машина, опустив нос, начала набирать скорость. Через минуты мы уже скользили над самой водой, а под нами проносились серые, свинцовые волны.

Как такового тумана не было. Весь горизонт над водной гладью затянула тягучая, рваная дымка. Она скрадывала горизонт, размывала очертания берега, делая его похожим на старый фотоснимок.

— Режим 2, — произнёс я, давая понять группе, что на связь выходить только по запросу.

Тот самый режим радиомолчания, который необходим для скрытного выхода в район Тамыша.

— Плотно идём. А если видимость упадёт? — уточнял Лёха по внутренней связи.

— Если упадёт, то «поднимем». Не каркай, — спокойно ответил я, держа расчётный курс и проходя траверз мыса Сухумский с его «Красным» маяком.

Моя пара и пара Беслана летела чуть впереди и выше. «Восьмёрки» с десантом шли между нами, прижимаясь к воде.

Несколько минут спустя из дымки начали проступать очертания побережья. Это была тёмная полоса деревьев, среди которых были видны серые кубики строений и лента железной дороги, идущая вдоль моря. Именно там, в районе железнодорожной насыпи и автомобильной трассы, нам и нужно было высадить группу Трофимова.

— Берег, командир. Дистанция пять километров, — прозвучал голос Лёхи в наушниках.

— Внимание, режим 12, — дал я команду группе.

Это означало, что звено Ми-8 должно было занять зону ожидания и ждать, когда мы подготовим площадку.

В этот момент, когда группа «пчёл» только отвернула в сторону. В жилой застройке начались бои. Серая пелена дымки начала редеть, открывая обзор на взрывы на окраинах села Тамыш.

— Три километра, — подсказывал Алексей.

— Архар, Архар, 317-му на связь, — запросил я авианаводчика, который сейчас должен был работать в боевых порядках абхазов.

Но никто не ответил.

Над посёлком начинала нависать пыльная завеса. В трёх точках, ближе к железной дороге, поднимались густые, вертикальные столбы чёрного дыма. Судя по всему, горела техника и топливо. Прямо по курсу, в районе предполагаемой высадки, землю вспучило серией разрывов. Грунт взлетел метров на десять.

— Архар, 317-му, на связь, — повторно запросил я.

Ситуация на земле читалась плохо. Вспышки выстрелов мерцали в частном секторе, трассирующие очереди перечёркивали предрассветные сумерки у земли, уходя в сторону моря.

Если там уже такая плотность огня, садиться «восьмёркам» будет некуда. Надо расчищать сектор.

— Архар, я 317-й. Наблюдаю огневой контакт в квадрате высадки. Противник применяет миномёты и зенитные установки, — доложил я в эфир спокойным, рабочим тоном.

Тут в эфир начал прорываться голос авианаводчика.

— 317-й, цели в районе дороги и на высотах. Ориентир — железная дорога. Работайте западнее… — начал говорить он, но тут же передача прекратилась.

Береговая линия была уже почти под нами. Надо было начинать работать сходу по тем объектам противника, которые мы можем вычислить. Главное, что мы теперь знаем, где нет абхазских войск.

— 202-й, внимание. Работаем. Вижу цель в районе дороги. Три «коробочки», — доложил я, обнаружив несколько единиц бронетехники, стоящих на открытой местности.

— Понял. Готов, — ответил Беслан.

Я довернул вертолёт в сторону железнодорожной насыпи.

— Лёха, дальность?

— 2.7… 2.5… 2.3… Слева! — громко сказал Яковлев, прервав отсчёт расстояния до цели.

Я отвернул вертолёт в сторону, резко отклонив ручку управления вправо. Накренившись, вертолёт выполнил глубокое скольжение, резко смещаясь в сторону с траектории полёта снарядов. Снаряды прошли мимо, прошив воздух в том месте, где мы находились несколько секунду назад.

Ведомый тоже успел уйти в сторону, держась от меня на установленной дистанции.

— Вывод, — сказал я, выравниваясь по курсу. — Манёвр!

Тут же я наклонил нос вертолёта в сторону цели. Прицельная марка наложилась на силуэт танка.

— 1.7, — доложил Лёха дальность.

— Пуск! Выход вправо, — доложил я, нажимая на кнопку РС.

Фюзеляж Ми-24 вздрогнул. С левого и правого блоков с шипением сошла серия ракет С-8. Густые дымные шлейфы на секунду перекрыли обзор.

Ракеты ушли веером. Первые разрывы вздыбили асфальт перед бронетехникой. А следующие вошли точно в корпус машин.

Вспышка была объёмной. Три единицы бронетехники просто исчезли в шаре пламени.

— Внимание! Манёвр! — громко произнёс я, отворачивая со своим ведомым вправо.

Мы резко отвернули, набирая высоту и заходя повторно на цель с моря под острым углом.

Отработав, пара Беслана пошла выполнять манёвр влево, отворачивая на 90°. Беслан же наоборот, ушёл ниже, почти касаясь «брюхом» верхушек деревьев вдоль дороги.

Мы быстро выполнили отворот, а Лёха к этому времени уже подготовил аппаратуру для пуска управляемой ракеты.

— Аппаратура готова, — доложил мой оператор.

Внизу замелькали вспышки. По нам начали работать активнее, стараясь не дать нам, атаковать позиции артиллерии и скопления бронетехники.

— 317-й Архару, цель — позиция гаубиц. Лесопосадка за трассой. Ориентир — три отдельно стоящих постройки. Курс захода 50°, — продолжил работу авианаводчик.

— Понял. 202-й, выходим на боевой. Интервал 20 секунд, — сразу дал я команду Беслану.

— Принял, 317-й. Прикрываю, — отозвался Аркаев.

По такой цели, как позиция гаубиц лучше отработать НАРами. Я быстро переключился на неуправляемые ракеты, переставив тумблер на пульте управления вооружением.

— Цель вижу. Пуск! — скомандовал я.

Вновь Ми-24 слегка дрогнул, выпуская НАРы С-8. Ракеты ушли веером, накрывая квадрат, где стояли гаубицы, укрытые масксетью. Клубы дыма и пыли от разрывов мгновенно поднялись в воздух.

— Вышли вправо, — произнёс я, отворачивая от цели.

Тут же отработал и ведомый, а за ним и остальные.

— 317-й, 210-й готовы к высадке, — вышел на связь ведущий «восьмёрок».

— А мы нет, — спокойно ответил я.

Осталось «подавить» ещё пару огневых точек. Но они слишком близко к жилому сектору.

— Аппаратура? — спросил я.

— Готова, Саныч.

— Наблюдаешь на окраине «коробочку»?

— Точно так. Навожусь.

Авианаводчик предупредил, что на окраине не только «броня», но и один из зенитных ракетно-пушечных комплексов «Тунгуска».

Это самый опасный момент. Надо пускать ракету на максимальной дальности. Иначе одна из ракет «Тунгуски» нас уничтожит сразу. Вертолёт сейчас идеальная мишень.

— Держи, командир… Ещё немного… Марка на цели, — бормотал оператор.

Я чувствовал, как по фюзеляжу что-то ударило снизу. Но вертолёт управляется. И пока мы близко к земле, шансы есть.

Ещё одна очередь из крупнокалиберного пулемёта, но всё мимо.

— Пуск!

Вертолёт качнуло. Огненная «сигара», как ещё называют нашу ПТУР «Штурм», сорвалась с направляющей и устремилась к позиции «Тунгуски». И тут Секунды растянулись в вечность.

Я видел, как ракета, повинуясь командам Лёхи, чуть довернула и влетела точно в аккуратно замаскированную позицию комплекса.

Взрыв был мощным. В воздух подлетели обломки.

— Есть, — выдохнул Лёха.

Я быстро осмотрел площадку, куда должны были высадить группу Трофимова. Всё было зачищено, а в остальном мы будем прикрывать, если появятся новые угрозы.

— 210-й, готово. Подход разрешил, — скомандовал я.

Ми-8, висевшие над водой, рванули к берегу. Через пару минут они уже садились на поле перед дорогой. Винты поднимали тучи пыли и сухой травы. Сдвижные двери открыли ещё до касания земли. А у одного вертолёта и вовсе были сняты грузовые створки.

— Ух, ё! А я такое и не видел у них, — удивился Лёха, заметив, как два квадроцикла выехали из грузовой кабины и сразу устремились к дороге.

Такие я видел несколько лет назад в Африке. Весьма удобная вещь от завода имени Малышева. А с пулемётом и АГС-17, установленными на этих «малютках», так и вовсе не заменимая штука.

Мы продолжали кружить сверху, прикрывая высадку. Бойцы в камуфляже «бутан» спрыгивали с вертолётов и тут же занимали оборону.

Я бросил взгляд в сторону моря. Там по-прежнему не видно никаких кораблей. Только серая вода и рваная дымка.

— Командир, а где флот? Где баржи? — спросил Яковлев по внутренней связи.

— Тоже не вижу.

Десантников на берегу было мало. Слишком мало для удержания стратегической трассы. Четыре вертолёта высадили от силы человек шестьдесят.

— 202-й, остаток? — запросил я количество топлива у Беслана.

— Минут на 40 ещё.

— Понял. У меня чуть больше, — ответил я.

Прошло минут 15, как в наушниках зазвучал голос Трофимова.

— 317-й, я «Кама-1». Колонна техники со стороны Очамчиры. Танки и грузовики.

— 317-й, Архару. Со стороны Сухума тоже наблюдаю, — прозвучал голос авианаводчика.

— Идут коробочки, — выдохнул Лёха.

Я посмотрел на дорогу, тянувшуюся вдоль побережья. Там и правда надвигались две колонны техники. Ещё одна, она же третья двигалась со стороны Ткуарчала.

Похоже, что наш десант оказался в клещах ещё до того, как успел окопаться. А помощи с моря всё не было.

— 202-й работаем, — громко сказал я, закладывая крутой вираж в сторону группы, идущей со стороны Очамчиры.

— Понял тебя, 317-й, — ответил Беслан, выполняя отворот в направлении Сухума.

Наши пары разошлись в разные стороны. На шоссе, уже отчётливо были видны коробки БМП и тентованные «Уралы», ползущие к Тамышу.

Я довернул машину, нос вертолёта опустился. Перед нами уже была головная машина — танк Т-72.

— Марка на цели. Цель по курсу. И… пуск, пуск! — затараторил Лёша.

И вновь из транспортно-пускового контейнера вышла управляемая ракета. Два витка и она встала на курс в направлении цели. Головной танк начал пытаться уйти в сторону, но не успел. Да и некуда ему было.

Взрыв, и танк вспыхнул, а его башня отлетела в сторону. Следом идущий грузовик врезался в корму горящей брони, и его тут же накрыло следующим залпом неуправляемых ракет от моего ведомого.

— Вышли вправо.

Я резко отклонил ручку управления, уходя из возможного сектора обстрела. Перегрузка слегка вдавила в кресло. Краем глаза я видел, как на другом конце села работает Беслан. Там тоже поднимались чёрные столбы дыма.

Мы сделали ещё два захода, перепахивая дорогу и заставляя пехоту противника рассыпаться по кюветам. Колонны встали. Но огрызаться они начали всерьёз.

Начали активно работать ЗУ-23–2 и пара «Шилок», шедших в колонне. И тут пришла беда, откуда не ждали.

— Борт 18301, пожар правового двигателя! — прозвучал в эфире голос «печально известной девушки» РИты.

А следом и доложил тот, у кого случился этот отказ.

— 202-й, у меня пожар правого! — громко сказал в эфир Беслан.

Я крутанул головой. Вертолёт Аркаева тянул за собой шлейф чёрного дыма. Он шёл низко, рыская носом.

— Не дотяну до своих! Управление клинит! Сажусь на вынужденную, — доложил Беслан, пытаясь выровнять вертолёт.

— 210-й, эвакуация экипажа, — произнёс я в эфир, разворачивая машину к дымящему напарнику.

— 210-й, недалеко отошли. Возвращаюсь, — ответил мне командир одного из Ми-8, которые уже ушли из района высадки.

Вертолёт Беслана плюхнулся на песок метрах в пятистах от позиций нашего десанта. Машина не завалилась набок, что было очень кстати.

Из вертолёта тут же начали выбираться лётчики, а Ми-24 начинал полыхать ещё больше. Со стороны Тамыша вышла какая-то группа солдат. И уж слишком они рьяно подняли оружие, направляя его в сторону Беслана и его оператора.

— 317-й, Архару, туда группа противника вышла.

— Понял, — принял я информацию от авианаводчика и переключил тумблер вооружения на пушку.

— 18-й, работаем «трещоткой» — скомандовал я.

Я заложил вираж прямо над местом падения. К берегу уже бежали грузинские гвардейцы, стреляя на ходу. Очередь легла точно по толпе бегущих, вздымая фонтанчики песка и земли. Несколько человек упали, остальные залегли.

В этот момент со стороны моря, буквально брея волны, выскочил один из наших Ми-8.

— 210-й, забираю.

— Прикрываем, — ответил я.

«Восьмёрка» подлетела к сбитому борту. Дверь распахнулась, и борттехник начал затаскивать Беслана и его оператора внутрь.

— Быстрее, быстрее, — шептал Лёха, пока мы атаковали «зелёнку» короткими очередями, не давая врагу подойти ближе.

Через минуту Ми-8, накренившись, рванул в сторону моря.

— 210-й, забрал, — громко произнёс командир Ми-8.

— Понял.

Я посмотрел на топливомер. Ещё немного и загорятся лампочки аварийного остатка. Боекомплект тоже подходил к концу. У нас оставались ещё снаряды в пушке и по две управляемые ракеты.

— 317-й, снова подходят.

Я видел это. Грузинские колонны, оправившись от шока, возобновили движение. Танки Т-55 выползали на прямую наводку.

Топлива было только дотянуть до Гудауты. У нас даже на один заход не хватит.

— 318-й, готов на повторный? — запросил я у ведомого.

— Подтвердил.

— 212-й, остаток? — задал я вопрос ведомому Беслана, который остался с нами.

— У меня… кхм… расчётный, — доложил командир экипажа Ми-24.

Хотя, я знал, что у них обоих топлива не больше, чем у меня.

Я начал разворот на боевой курс, бросая последний взгляд на море. Туман там начал стремительно редеть, поднимаясь вверх под лучами взошедшего солнца.

— Командир, я готов. Цель вижу, дальность… — начал наводиться Лёша.

Я смотрел на следовавшую в сторону Тамыша колонну. Рукой мягко сжимал ручку управления, и уже был готов нажать кнопку РС.

— Резервный остаток топлива, — зазвучал в наушниках голос РИты.

— Саныч, да Бог с ней. Работаем, — моментально ответил Лёша по внутренней связи.

— Я в тебе и не сомневался.

И даже то, что лампы «Бак № 1 осталось 120 л» и «Бак № 2 осталось 120 л» загорелись, возвестив об аварийном остатке ни меня, ни Лёху не смутили. Своих ведь не бросают…

Пуск, и вновь ракета поразила цель на земле. Я резко отвернул в сторону моря и… похоже поймал галлюцинацию.

Смахнув пот с носа, я вглядывался в наступающую к берегу армаду. В разрывах дымки проступали серые, угловатые силуэты громадных кораблей.

Это были не ржавые самоходные баржи, на которых абхазы планировали десант в моей реальности. И не прогулочные катера с пулемётами.

Это были боевые корабли. Настоящие.

В наушниках сквозь треск помех прорвался спокойный, уверенный голос, от которого у меня мурашки пошли по спине:

— Архар, я 45123. К вам с борта «Улана» парой «грачей» для работы.

— «Улан»? Это они «Ульяновск» подогнали, командир? — спросил у меня Лёха.

Я и сам уже догадался, откуда могли взлететь морские Су-25. Тот самый атомный тяжёлый авианесущий крейсер «Ульяновск» должен был закончить испытания в Севастополе. Его судьба в этой реальности не такая плачевная, как моём прошлом.

Так что, видимо, для него сейчас первый боевой поход.

Туман окончательно разорвало ветром. И я увидел, как к берегу Тамыша, вспенивая воду винтами, идут два Больших десантных корабля. А чуть дальше и сторожевые корабли, выстроившиеся в боевой порядок.

Я увидел, на гафеле одного из кораблей не абхазский символ республики. Там, гордо развивался наш советский военно-морской флаг с красной звездой, серпом и молотом.

Советский военно-морской флот прибыл к берегам Абхазии.