Ленинская комната спорткомплекса Ивановского текстильного комбината имени Пятидесятилетия СССР была местом особенным. Сюда приводили делегации из братских республик, здесь проводили политинформации и собрания профкома, здесь висели грамоты и вымпелы, завоёванные трудовым коллективом за годы социалистических соревнований.

И здесь стоял единственный на весь спорткомплекс видеомагнитофон. Гипсовый бюст Владимира Ильича взирал на происходящее с высоты книжного шкафа, набитого собраниями сочинений классиков марксизма-ленинизма, подшивками журнала «Коммунист» и почему-то — справочником по технике безопасности в чесальном цехе. Рядом с бюстом пылился переходящий вымпел «Лучшей бригаде социалистического труда» за 1987 год и фотография Брежнева, задвинутая в угол вместе с такой же фотографией Черненко. На видном месте висела фотография нового генерального секретаря, относительно молодого, но уже лысого как коленка.

Под картиной, изображающей Ильича на броневике, указывающего путь в светлое будущее — притулился телевизор «Рубин-714», а на нём, как корона на голове монарха, возвышался видеомагнитофон «Электроника ВМ-12». Гордость профкома. Предмет зависти соседнего ткацкого комбината. Официально числился за красным уголком для просмотра «учебно-воспитательных материалов». Неофициально по вечерам на нём крутили индийское кино и все, что только можно было достать «из-под полы», особенной популярностью почему-то пользовались фильмы ужасов и «Последние дни Калигулы».

Красные шторы — бархатные, тяжёлые, пахнущие пылью и торжественными собраниями — были пока раздвинуты. Вечернее солнце косыми лучами падало на ряды стульев, составленных полукругом.

Девчонки из команды Ивановского «Текстильщика» собирались не спеша, недоумённо переглядываясь.

— Кто-нибудь знает, чего нас сюда согнали? — Светлана Меркулова плюхнулась на стул, вытянув длинные ноги: — Тренировка же закончилась. У меня свидание через час. С военным! Младший лейтенант, а усы — во!

— Может, политинформация? — предположила Эля Никитина, устраиваясь на подоконнике: — Опять про международное положение будут рассказывать? В Гондурасе неспокойно, в Средиземном море террористы самолет угнали.

— Не самолет, а корабль. — поправляет ее Раиса Шарина, разглядывая свое лицо в карманное зеркальце: — сказано же круизный лайнер.

— Я думала лайнер — это самолет. Думала они не плавают, а летают.

— Лайнер — это корабль. Не, ну иногда и самолеты лайнерами называют, но тут-то — круизный! Значит корабль. А корабли не плавают, а ходят, Норка. — Шарина достает из сумочки помаду и поправляет себе контуры губ уверенными движениями.

— Я Элеонора!

— Не политинформация и не комсомольское собрание. — вступает в разговор Женя Глебова, капитан команды. Она сидела в первом ряду, прямо по центру. Она уже достала из сумки блокнот и ручку, но пока только вертела её в пальцах, хмуро поглядывая на дверь.

— Успокойтесь уже и прижмите свои суетливые задние точки к стульям. Нина Сергеевна велела всех собрать, сказала, что у нее объявление есть. — продолжила она: — когда время придет, все узнаете.

— Объявление? В семь вечера? После тренировки?

— Может по поводу свадьбы Климовых? Мы вроде все скинулись… — гадает Эля: — а где наша Дуська?

— Точно… Кривотяпкиной нету… — все начали озираться.

— Она же вечно как придет, так заханычится в самом дальнем углу и зыркает на всех исподлобья. — говорит Рая Шарина, вытягивая шею и осматриваясь: — вот я и не заметила что ее нет.

— Рая, перестань на новенькую бочку катить уже… — морщится Женя: — чего ты к ней пристала? Играет она хорошо и то слава богу… а ты бы меньше по мужикам бегала, а больше тренировалась, все был бы толк.

— Чтобы Райка по мужикам не бегала… да скорее небо на землю упадет. — насмешливо протягивает Светлана: — и хоть бы толк был. Вон, Танька Климова замуж вышла, а всего три свидания было. Райка же как бегала, так и бегает… все ноги уже пробегала.

— Вот чтобы ты знала, Меркулова, меня уже кучу раз замуж звали! — вспыхивает Рая Шарина, приподнимаясь со своего места: — все меня звали!

— Чего ж ты еще замуж не вышла?

— Я не Климова, у меня стандарты есть! За кого? За слесаря-сантехника? Пфф! — фыркает Шарина.

— Райке артистов подавай. Или секретаря парткома. Или каскадера. — говорит Светлана: — куда нам с немытым рылом…

— Да ну тебя, Меркулова… ты сама, когда замуж выйдешь, так и ехидничай!

— Хватит! — повышает голос Глебова: — ну сколько можно уже⁈ Как не соберемся, так вечно вы про замужество!

— Мы в Иваново живем, Женя! У нас тут демографическая катастрофа! — всплескивает руками Эля: — я недавно статистические отчеты по чесальным цехам читала! Там на пять цехов два мастера — мужчины. И три с половиной тысячи женщин! О чем еще говорить, как не о замужестве? Нам еще повезло, мы с командой на соревнования будем ездить, хорошо, что в этом году в первую лигу выбрались, а в области ловить нечего, всех мужиков переловили… такие вот как наша Райка!

— Чего⁈ Скорее такие как Танька Климова! — Рая защелкивает зеркальце: — еще раз повторяю, что в мужчинах средней степени паршивости не заинтересована! Ивановские все избалованные что твои принцы, не, я уж лучше в другой области поищу… жаль что следующий матч домашний будет…

Дверь открылась. Вошла Нина Сергеевна Петрова, помощник тренера. За ней — кто-то ещё.

— Так, девочки, внимание, — голос Нины Сергеевны был непривычно официальным: — У нас гостья.

Женя Глебова выпрямилась на стуле. Остальные повернули головы к двери. Из-за спины Нины Сергеевны шагнула женщина. Высокая. Худая. Бледная, как все ленинградцы, которые видят солнце три месяца в году. Светлые волосы собраны в тугой хвост, ни одного выбившегося локона. Тонкие губы, острые скулы, очки в тонкой металлической оправе. Одета неброско — серый свитер, тёмные брюки, на первый взгляд ничем особенным она не выделялась.

— Знакомьтесь, — сказала Нина Сергеевна: — Кира Ворошилова. Связующая ТТУ. Ленинград.

По комнате прокатился шёпот.

— ТТУ? — Светлана выпрямилась: — Это которые в прошлом году в полуфинал вышли? Погодите-ка… Ворошилова Кира… ты — Белая Королева!

— Белый Ферзь. — поправляет ее Женя Глебова: — она — Белый Ферзь ленинградского «ТТУ», лучший тактик на площадке первой лиги.

— Я рада что меня тут знают. — сухо роняет девушка и поправляет очки: — а ты — Евгения Глебова, капитан «Текстильщика». Приятно познакомиться.

— И что же тут делает тактик команды «убийцы молодых» в нашей глуши? В Ленинграде белые ночи закончились? — задает вопрос Женя, складывая руки на груди.

— Женя… — морщится Нина Сергеевна: — пожалуйста…

— Я не возражаю. — пожимает плечами Кира Ворошилова: — пусть. Я не прикидываюсь вашим другом, но вынужденно являюсь вашим союзником. Я играю с открытыми картами. Вы мне не нравитесь. Еще одна молодая и амбициозная команда, стремительно набирающая темп. — она кладет на стол видеокассету, которую держала в руке: — думаете, что сможете выйти в плей-офф? Сколько я таких уже видела…

— А может быть выкинуть ее отсюда? — задумчиво произносит Светлана Меркулова: — зачем она нам тут нужна? Только воздух портит…

— Обычно я со Светкой не согласна, но в данном случае сделаю исключение. — поддерживает ее Эля: — зачем нам тут провокаторы из вражеского стана? Панику наводить? С этим мы и сами справимся.

— Девочки. — поднимает руку Нина Сергеевна: — давайте сперва выслушаем гостью до конца.

— Я выслушаю. — кивает Женя Глебова: — выслушаю. Но никаких гарантий что она потом отсюда одним куском выйдет.

— Договорились. — по лицу гостьи скользит едва заметная улыбка: — после того как я закончу — вы можете что угодно делать. Итак… — она касается видеокассеты на столе кончиками пальцев: — как я уже говорила — вы мне не нравитесь. Но не только вы. Еще мне не нравятся ваши соперники, команда из Колокамска, «Стальные Птицы».

— Представляю. Трудно тебе понравиться. Куда уж нам… — бурчит себе под нос Светлана Меркулова. Кира не обращает на нее внимание и продолжает свою речь.

— Так же как и вы «Стальные Птицы» взяли старт в первую лигу только в этом сезоне. — говорит она: — раньше это были две местные команды, которые боролись за первенство в области. Играя друг с другом, они смогли нарастить свой потенциал до такой степени, что когда их свели в сборную команду — они выстрелили. Постоянное соперничество привело к тому, что новой команде даже времени на сыгранность не потребовалось, они и так все друг про друга знали. Кроме того, в основной состав этой команды умудрились заполучить звезду национального масштаба — Арину Железнову. Видите, сколько совпадений? — она обвела всех взглядом и нахмурилась.

— Я не вижу тут вашей «маугли». — сказала она с задержкой.

— Евдокия сейчас отсутствует. По… семейным обстоятельствам. — так же сухо говорит Нина Сергеевна: — я обещала твое присутствие на тренировке, но ничего более. Личная жизнь команды и прямые контакты под запретом.

— Какая жалость. — огорчается девушка в очках: — впрочем это понятные предосторожности. Ладно, я исполню свою часть сделки. Как уже было сказано, «Стальные Птицы» похожи на вас — молодые, ранние, амбициозные. А еще у них в составе появилась звезда. Как и у вас. Конечно, есть и отличия, Арина Железнова лучшая в лиге юниоров, единственная несовершеннолетняя с которой был заключен контракт команды высшей лиги, «Крылья Советов». Невероятная результативность по итогам чемпионата среди юниоров, высокие показатели в матчах высшей лиги, статьи в журналах, интервью по ТВ и так далее… у вас же… — она обводит взглядом присутствующих: — Евдокия Кривотяпкина, «маугли». Дикий талант. Девушка про которую так мало сведений…

— И мы не дадим тебе больше. — твердо заявляет Женя Глебова: — можешь даже не стараться.

— Какая жалость. — снова тень улыбки скользит по лицу девушки в очках: — впрочем с этим я ничего не могу поделать… тем не менее несмотря на то, что вы и команда из Колокамска очень похожи друг на друга… в вашем матче я бы поставила на них.

— Это еще почему? — подает голос с места Никитина Эля. Кира кивает, так, словно бы ждала этого вопроса.

— Да потому что у вас единственный козырь — ваша Дульсинея Тобосская, то есть Кривотяпкинская. А у них… — она снова коснулась видеокассеты кончиками пальцев: — впрочем давайте взглянем вместе…

— Кира привезла нам запись матча между «Птицами» и «Автомобилистом». — говорит Нина Сергеевна, взяв видеокассету и вынув ее из упаковки. Она включает телевизор и видеомагнитофон, вставляет кассету в приемник. Кассета с тихим жужжанием вползает внутрь.

— Это не просто запись. — говорит девушка в очках: — это монтаж трех записей с разных углов и точек зрения. Во сколько мне обошлось достать и смонтировать все это вы даже не представляете. Однако это того стоило. — в руках у нее появляется пульт: — давайте посмотрим.

На экране появился стадион «Пахтакор», начало матча. Все сосредотачиваются на просмотре, кто-то садится чуть ближе, кто-то просто наклоняется вперед.

— Они странно двигаются… — произносит Эля: — как будто… на льду?

— Травяное покрытие. — говорит девушка в очках: — длинные стебли, покрытие не было выстрижено перед матчем, а еще вдобавок обрызгано пестицидами, чем-то маслянистым.

— Их пытались отравить! Ой! — Эля хватается за голову.

— Дура ты Норка. Просто сделали поверхность площадки непривычной и скользкой.

— Я — Элеонора!!

— Но почему другая команда не скользит?

— Футбольные бутсы с шипами. — поясняет девушка в очках: — обратите внимание на их ноги. Им тоже непривычно, но они точно не скользят. У «Птиц» же просто ноги расползаются, они на ровном месте поскальзываются.

— Разве это не нарушение правил? — недоумевает Светлана Меркулова.

— Судьи тоже местные. — пожимает плечами Кира Ворошилова: — мы уже встречались с «Автомобилистом» на их домашней площадке, знаем. Выиграть у них в домашнем матче… — она качает головой: — до сих пор никому не удавалось.

— Эта девушка на замене — она играет босиком!

— Стоп. — Кира останавливает запись и поворачивается лицом к аудитории: — это либеро «Птиц», Лилия Бергштейн по прозвищу «Железный Кайзер». По национальности немка, родом из Калининграда, видимо частично прозвище оттуда. Вторая половина прозвища, потому что она не пропускает мячи в зоне своей ответственности. А иногда даже и вне ее. Эта девушка — настоящий бриллиант и лично я была удивлена почему рекрутеры команд из высшей лиги не заприметили ее раньше. Но потом я удивилась еще больше — как оказалось на нее уже выходили из Московского «ЦСКА» и Киевского «Динамо», она им отказала.

— Как это — отказала? — не выдерживает Рая Шарина: — но… Московский «ЦСКА» — это же… как минимум квартира в столице! И… ну я не знаю, выход на сборную! В международку!

— Как выяснилось — не все хотят в Москву. — пожимает плечами Кира: — но это только часть удивительных сведений про либеро «Птиц». Вот, например… — она кладет на стол глянцевый журнал: — спортивное издание из ГДР, тут написано, что… «Ein barfüßiger Volleyballspieler besiegte den Weltranglistenfünfzehnten». Где-то у меня перевод был… ага, вот. — она разворачивает бумажку и читает вслух: — Босоногая волейболистка обыграла пятнадцатую ракетку в мировом рейтинге.

— Ракетку? — недоуменно моргает Эля: — какую еще ракетку? Какой рейтинг? Во что они играли вообще?

— В большой теннис. — объясняет девушка, поправляя очки: — перед матчем с «Автомобилистом» Лилия Бергштейн нашла время чтобы случайно встретиться в парке с Катариной Штафф и выиграть ее.

— Это… погоди. Это был официальный матч? — напрягается Женя Глебова.

— Нет. Они просто поиграли, покидали мяч через сетку. Но корреспондент пишет, что в последних сетах Катарина играла уже всерьез, без скидок, желая победить.

— Если это не официальный матч, тогда не считается.

— Согласна. — кивает головой Кира Ворошилова: — никто не засчитал победу либеро «Птиц», она не стала выступать на Уимблдоне или прочих турнирах «Большого Шлема». Я говорю об этом просто для того, чтобы вы осознали примерный масштаб этой девочки из Колокамска и поняли, что в ответ на ваш единственный козырь, на вашего «маугли» у «Птиц» есть целых два.

— Наша Дуська всех порвет! — выкрикивает Эля. Кира качает головой.

— Волейбол — командная игра. — говорит она: — Я привезла вам эту запись чтобы вы поняли с чем вам придется столкнуться на следующей неделе. Два козыря «Стальных Птиц» из Колокамска — Арина Железнова, «гений следующего поколения волейбола» по версии журнала «Советский Спорт» и Лилия Бергштейн, «Железный Кайзер», девушка, которую хотели бы рекрутировать как минимум два клуба из высшей лиги страны. Кроме этих двоих на вооружении Колокамской команды игроки, которые как минимум на уровне первой лиги, а в связках они работают так как будто знают друг друга уже десятилетиями. Светлана «Копёр» Кондрашова, мощные добивающие удары, Юлия «Черная Птица» Синицына невероятные подачи с любым спином и под любым углом, Валентина «Валькирия» Федосеева — диагональная и блокирующая… в этой команде много действительно удивительных игроков. — она складывает руки на груди: — удивительная команда, удивительные игроки.

— Так если они тебе так нравятся, чего ты к нам приперлась? — подает голос Эля Никитина: — чего не у них там в Колокамске? У нас никаких «Черных Птиц» и «Валькирий» тут нет! Мы люди простые и прозвища не выдаем!

— Почему же… — пожимает плечами Светлана Меркулова: — вот ты например Элеонора «Норка» Никитина.

— Светка!

— Я в самом деле восхищаюсь командой «Стальные Птицы». — кивает худенькая девушка и уже в который раз — поправляет свои очки: — и именно потому я сегодня здесь, с вами. Как бы я ими не восхищалась, они наши соперники. И если все пойдет так, как и шло до сих пор, то они сомнут вас, растопчут остальных и рано или поздно с ними встретимся мы. Если есть возможность избежать этого… — она пожимает плечами: — я вам помогу.

— А что тебе с этого? — с вызовом спрашивает Женя Глебова: — просто альтруизм? Ведь если вы не встретитесь с ними, то встретитесь с нами!

— Ха. Ха. Ха. — говорит девушка и прижимает ладонь ко рту: — ой, так это не шутка была? А то я уже засмеялась. С вами? Я для того и прилетела из Ленинграда чтобы в плей-офф мы не встретились с ними, а встретились с вами, мои мягкие пирожочки…

Глава 2

Глава 3

Номер триста восьмой был типичным порождением советского гостиничного хозяйства — не плохим, не хорошим, а именно таким, каким и должен быть номер в провинциальной гостинице. Точно такие же номера занимали многочисленные командировочные и отдыхающие по всей необъятной Стране Советов, от Калининграда до Владивостока — одинаковые, похожие друг на друга как близнецы-братья, Ленин и Партия.

И если бы ситуация, описываемая в новогодней комедии «Ирония Судьбы или С Легким Паром!» происходила бы не на Проспекте Строителей, а в какой-нибудь из этих гостиниц, то Женя Лукашин точно так же не отличил бы один гостиничный номер от другого.

Точно так же как и в каком-нибудь номере в Москве, Ленинграде, Ташкенте или Тмутараканске — в номере стояли две одинаковые кровати, застеленные одинаковыми покрывалами — горчичного цвета, с вытканным узором из ромбов. Покрывала эти производились одной фабрикой покрывал на весь Советский Союз и кочевали из гостиницы в гостиницу, из города в город, неподвластные времени и износу.

Между кроватями притулилась тумбочка с настольной лампой под оранжевым абажуром. Абажур был чуть помят с одного бока и при включении давал тёплый, уютный свет, отбрасывая на потолок круглое пятно.

У окна — письменный стол и стул с гнутыми ножками. На столе — графин с водой, два гранёных стакана вверх дном и телефонный аппарат из пластмассы цвета слоновой кости, с диском и витым шнуром. Рядом лежала картонка с номерами: «Администратор — 01, Ресторан — 02, Междугородняя — 07».

Окно выходило во двор. Шторы — плотные, коричневые, с подкладкой, — были раздвинуты, открывая вид на пожарную лестницу, крышу соседнего корпуса и кусок серого неба. На подоконнике стоял горшок с геранью, давно не политой и изрядно высохшей.

Слева от входа — дверь в ванную. Там было тесно, но чисто: ванна с жёлтыми потёками под краном, раковина с зеркалом, унитаз со сливным бачком под потолком и цепочкой. На полке — два куска мыла в бумажной обёртке с надписью «Земляничное» и такие же казённые полотенца, жёсткие, вафельные.

Обои в номере были зеленоватые, в мелкий цветочек — кое-где отклеились по углам. Под потолком — люстра с тремя плафонами в форме колокольчиков, один плафон отсутствовал. Батарея под окном раскалилась и тихо потрескивала, наполняя комнату сухим теплом. Пахло чистым бельём, и немного — хлоркой из ванной. Казенный запах.

На одной кровати сидела немного надутая Оксана Терехова, сложив руки на груди и смотрела прямо в противоположную стену, всем своим видом выражая явное неудовольствие.

Дверь открылась и в номер зашла девушка в спортивной форме с длинными, каштановыми волосами, убранными в конский хвостик на затылке. В руке девушка держала металлический термос с нарисованными на корпусе бледными розами. Вслед за этой девушкой вошла другая — повыше, в ее лице было что-то неуловимо азиатское, высокие скулы и миндалевидные черные глаза. Эта девушка несла в одной руке вазочку со сладостями, а в другой — три жестяные кружки сразу, как будто Октоберфест наступил.

— Вот. — сказала она, поставив термос на тумбочку: — чаю сейчас попьем. С конфетами. Надо бы с собой чайник таскать в поездки, но сумка у меня не резиновая и носильщиков как у Железяки нет. Кюсха, ты как? Чего куксишься?

— А… а я хотела с Ирией Гай в номере, вот! — говорит Оксана и отворачивается.

— Все хотели с Ирией Гай в номере. — девушка ставит кружки и вазочку на тумбочку, принимает термос из рук своей подруги: — Саша, будь ласка, метнись кабанчиком, у Вали заварничек возьми, а?

— … — девушка кивает, встает и исчезает за дверью. Оксана смотрит ей вслед.

— Она за всю поездку где-то слов десять сказала. — говорит девочка: — молчаливая такая. Застенчивая.

— Это Сашка Изьюрева. У нее все в порядке. — заявляет девушка с черными глазами и азиатскими чертами лица: — меня ты знаешь, меня на самом деле не Аня звать. Настоящее имя у меня в паспорте написано — Чамдар Ай-Кыс. Но для русского человека привычнее, когда Аня, кроме того, если парни узнают, то потом от «кыс-кыс-кыс» не отбиться будет. Ты лучше скажи, Ксюш, как ты дошла до жизни такой, что стала официальной «дочерью полка»? В школе тебя не потеряют?

— Неа. — вскидывает голову Оксана: — Виктор Борисович и Мэри Поппинс договорились что это как школьная поездка засчитывается, а домой я все равно не вернусь. Сказали, что устроят меня в спортивный лагерь, это вроде как возможно. Для особо одаренных правда… а я обычная. Ну то есть не одаренная. Вон у вас в команде Арина Железнова, вот кто одаренная.

— Ты себя с Железякой не сравнивай. — говорит Аня, протирая кружки гостиничным полотенцем: — она вундеркинд. Рядом с ней мало кто встать может. Такие может раз в столетие рождаются. У нее физика просто нечеловеческая, она выносливая и на выпрыг просто летает. Если у нее и есть недостатки, так только в характере… — она качает головой: — вредная она очень. А ты… ты же в классе у Витьки училась?

— Ага. — кивает Оксана: — в классе у Поповича.

— Поповича? — моргает Аня. Дверь тихонько открывается, заходит Саша Изьюрева, она несет небольшой фарфоровый чайник для заварки. Аня забирает чайник, проходит в ванную, там открывается кран, шумит вода. Саша садится на кровать напротив Оксаны и осторожно берет конфету из вазочки, разворачивает обертку и кладет в рот.

— Ээ… привет? — говорит Оксана. Саша молча кивает в ответ.

— … не поняла. Что там насчет Поповича? — говорит Аня, выходя из ванной и протирая фарфоровый чайник полотенцем: — почему кличка такая? Из-за того, что у него задница такая крепкая?

— Чего? Нет! — вскидывает руки перед собой Оксана: — я даже и не смотрела… и не замечала!

— Задница у него крепкая… стакан можно поставить… — довольно щурится Аня, поставив заварной чайник на тумбочку: — такую бы да… эх, маленькая ты еще.

— И ничего не маленькая! — защищается Оксана: — я уже все знаю!

— Да? И почему же Попович?

— Ну, потому что он физрук. А… у Алисы Селезневой физрук был, а у него кличка была «Илья Муромец». Виктор Борисович молодой еще, значит «Алеша Попович». — объясняет Оксана. Саша Изьюрева молча достает из тумбочки маленькую бумажную пачку с нарисованным на ней слоном и надписью «Чай Индийский, 1 сорт. Черный, байховый, мелкий. Цена 57 копеек. Нетто 75 г. ГОСТ 1938−73». Пачка уже початая, Саша разворачивает бумагу с одного края и насыпает черную заварку в чайничек.

— Попович, значит. Классная погоняла. Девчонкам скажу — затаскают. — улыбается Аня: — Витька Попович — звучит! Слушай, Ксюша, а ты случайно не того? По нему не сохнешь? Ходили слухи что у Витьки какая-то старшеклассница в поклонницах ходит…

— Что⁈ Нет! Вовсе нет! — отрицает все Оксана: — это подруга моя! Лизка Нарышкина! Она по Поповичу с лета еще сохнет. Но так-то она хорошая девчонка, нос не задирает и всегда делится если что есть… мне из поездки джинсы привезла.

— Хорошая подруга, значит… — кивает Аня: — это та, что напротив Лильки живет, на одной лестничной клетке?

— Да. А я парней и не люблю вовсе! Они гадкие и им всем только одно и надо! Ко мне в школе все время один пристает, фу. — она передергивает плечами: — ну их. Я лучше с девочками дружить буду.

Уже насыпавшая заварку в чайник и потянувшаяся было за термосом Саша Изьюрева — замерла на месте с протянутой рукой. Повернула голову, разглядывая девочку.

— Кха… — откашлялась Аня Чамдар: — ну ты так сплеча не руби, Ксюш. Уверена, что есть и хорошие парни. Вон тот же Витька, хоть и с недостатками… или Николай у Маринки. И… чего? — она поворачивается к Саше, которая дергает ее за рукав. Девушка отпускает рукав и изображает руками большой прямоугольник, потом — обхватывает себя трясется, будто замерзает.

— Не, Холодков — скотина. — отвечает ей Аня: — ты, Саш, его даже не приплетай.

— Честное слово, если бы не знала, подумала, что вы немая, тетя Саша. — говорит Оксана. Саша закатывает глаза и мотает головой.

— Не надо на «вы» и «тетя». — переводит ее Аня Чамдар: — ты чего, Ксюша, мы тут не старые все.

— Но… вы все старше меня и мне неудобно!

— Вон твоей подруге удобно на Витьку Поповича глаз положить!

— Лизка она вообще такая…

— … — Саша молча наливает кипяток в заварной чайник. Закрывает его крышечкой и поворачивается к ним.

— Я к тому, что губа у нее не дура. — вздыхает Аня: — вот ты хотела с Лилькой в номер попасть, а Лилька все равно сегодня ночью в своем номере спать не будет, я зуб даю.

— А… где она будет спать? — недоуменно моргает Оксана. Смотрящая за заварным чайником Саша — улыбается и толкает Аню локтем в бок.

— … она хочет сказать, что вопрос даже не в том, где она будет спать, а будет ли вообще спать. — поднимает палец Аня Чамдар: — сутки с небольшим до матча, самое время для выброса гормонов. Витька жалко, конечно, но он сам виноват, нечего на себя повышенные социалистические обязательства брать. Думал, что с базара соскочит, когда неприемлемое предложит. Ага, щас.

Саша качает головой, на губах у нее играет улыбка. Она поднимает фарфоровую крышечку и заглядывает внутрь чайничка. Не заварилось. Кладет крышечку на место.

— Я… не понимаю. — честно признается Оксана: — о чем вы?

— Маленькая еще. — отмахивается от нее Аня Чамдар: — вот вырастешь и…

— Нет, это я как раз понимаю! Что они все там сексом занимаются. — твердо говорит Оксана и начинает загибать пальцы: — Ирия Гай, она же Лиля Бергштейн, Арина Железнова, которая всю поездку крутилась как уж на сковородке, Казашка эта, которая твоя землячка, Валя Федосеева, которая Валькирия и тетя Мария Владимировна… а может еще Жанна Владимировна, потому что она впереди меня шла и наклонилась чемодан поставить, а там вся ткань сразу натянулась сзади и Попович так на нее посмотрел… я понимаю что они там все оргию делают… чего я не понимаю — чего вы тут сидите со мной?

— Какая продвинутая молодежь. — хмыкает Аня: — впрочем, чего мы ожидали? Вундеркинды. Слышь, Саш! Чего мы с тобой не там?

— Очередь. — поднимает палец вверх до сих пор молчавшая Саша. Аня — запрокидывает голову и начинает смеяться. Падает на кровать и некоторое время катается по ней, хохоча и суча ногами.

— Чего это она… — слегка обиженно говорит Оксана, глядя на смеющуюся девушку.

— Эй! — дверь открывается, на пороге вырастает высокая девушка в халате и очках, она строго смотрит на всех присутствующих: — вы чего шумите? Ночь на дворе, спать пора, а вы ржете как лошади.

— Извините. — говорит Оксана: — я не хотела.

— Юлька! — Аня перестает смеяться, поднимается с кровати и вытирает выступившую слезу: — конфеты будешь? С чаем. Индийский, байховый.

— Сладости на ночь вредно для зубов и пищеварительной системы. — откликается девушка и поправляет очки: — от возможности социализироваться не откажусь.

— А. Ты же сейчас одна в номере. — понимающе кивает Аня.

— Почему одна? С тетей Юлей в номере Валя Федосеева и Айгуля Салчакова и… О! Оооо! Я поняла! — моргает Оксана: — поняла почему она одна! Они тоже не в номере!

— Все ушли на фронт. — кивает Аня и качает головой, улыбаясь: — ну ты даешь, Сашка… «очередь»! Юлька, садись на кровать рядом со дочерью полка. Она тут интересовалась почему мы с Сашкой не на «особых тренировках».

— Мне это не нужно. — сверкает очками Юля Синицына: — мои результаты и так близки к идеальным. Подтягивать физическую форму за счет выброса гормонов необходимо тем, кто не уверен в своих силах. Кроме того, отчасти Папина Дочка права.

— … — Саша бросает на нее быстрый взгляд, чуть прищурившись.

— Она просит не называть ее Папиной Дочкой. — переводит Аня: — тебя ж тут никто Черной Птицей не кличет. И… да прекрати ты под крышку заглядывать, Саш! От этого быстрей не заварится. Лучше подумай, где бы нам кружку еще найти и… — она замолкает, глядя как Саша достает из своей сумки складной стаканчик с надписью «Ессентуки».

— Это ж просто кольца. — говорит она, взяв его в руки: — а ну как сверху надавишь и он — сложиться? Кипятком обольёшься.

— «Папина Дочка» — не уничижительное прозвище и не обидное. — говорит Юля Синицына: — это говорит о том, что у Изьюревых — крепкие семейные узы.

— Это точно. Сашка везде с папкой своим. Только в Иваново он с нами не поехал… — Аня крутит в руках складной стаканчик «Ессентуки», складывая и раскладывая его снова: — такой штукой и облиться можно… — Саша решительно забирает стаканчик у нее и раскладывает его, приложив усилия. Ставит на стол.

— … ладно. — говорит Аня и поворачивается к Оксане: — а тебе, племя младое, незнакомое вот жизненный урок. Вы все торопитесь жить и глотаете все как не в себя. Но… — она качает головой: — у нас в команде уникальная ситуация сложилась. И в первую очередь из-за твоей Ирии Гай, у которой ревность отсутствует как класс. Не знаю, то ли у нее с детства на этом месте страсть к волейболу выросла или она себе сама каленым железом выжгла, или это потому, что она порой за другую команду с Машей играет…

— За другую команду?

— Ай, неважно. Это она Машку ревнует, а не Витьку. В результате девчонки потянулись, типа вроде и свой, не осудит, никому не станет трепаться, и отношения выстраивать не нужно. Ну, у кого нет своего. Однако я тебе голуба, скажу как краевед, вот как вырастешь и поймешь, что готова — постарайся не заниматься этим без чувств. Физиологическое облегчение это дает конечно, но если ничего не чувствуешь к человеку, то потом паршиво станет. Понимаешь?

— Нет. Это что, типа только по любви и только после свадьбы? А как же свобода? И вообще? — спрашивает Оксана: — я не для себя спрашиваю! Мне-то это все вовсе не нужно! Парни эти и вообще!

— Получается, что Арина Железнова зря на Виктора нацелилась… — задумчиво произносит Юля Синицына: — ей нужно было на Машу Волокитину…

— Не вздумай ей подсказывать! — прерывает ее Аня: — ты чего⁈ Нам только такой драмы не хватало в команде! За Машку Лилька Железяку порвет. Не буди лихо, пока спит тихо.

— Оооо! — глаза у Оксаны округляются: — … я так все вдруг поняла!! Так Ирия Гай… ну да, она же космическая путешественница! А там, в космосе некогда разбираться какого ты пола, лишь бы человек был хороший!

— Ну вот. Испортила мне девочку. — вздохнула Аня: — такая хорошая девочка была. Саш, да заварился уже, наливай давай. — она смотрит как Саша Изьюрева разливает заварку по кружкам.

— А… она хорошая. — невпопад заявляет Оксана и ее щеки вдруг вспыхивают огнем, она поспешно отворачивается к стенке, пряча лицо.

— Ой-ей… — качает головой Аня: — вот почему нельзя школьниц в спортивные поездки брать. Как там «какая я вам девушка, я уже с вами ездила»… Земля вызывает Ксюшу! Ксюша! Не вздумай! Только если… ну не знаю… в общем только если железно свой человек! Который всегда рядом, который всегда поддержит, знаешь? Ну… вот как у Сашки и ее папки! Ай! Сашка! — Аня отбивается от подушки: — Сашка, это шутка была!

— Это очень плохая шутка. — говорит Юля Синицына и подносит к губам кружку с черным индийским чаем.

— Сашка! Все! Да все уже! — Аня поправляет растрепанные волосы и сдувает с кончика носа белый пух, выбившийся из подушки: — все… давайте чай пить. С конфетами. А ты, Синицына…

Оксана пила терпкий, сладкий чай из жестяной кружки, слушала как спорят девушки из команды и чувствовала теплый огонек где-то в глубине души. Девушки в команде Ирии Гай были разные. Были резкие, как Света Кондрашова или Юля Синицына. Были добрые, как Алена Маслова или Валя Федосеева. Были тихие, как Саша Изьюрева. Но все они были своими. И она — тоже стала как будто своя. Может быть это всего лишь иллюзия, очередная фантазия, но в этой фантазии ей было так хорошо…

А при мысли о Ирии Гай, дочери известного космического конструктора Самаона Гая — в душе что-то сжималось и сладковато ныло…

Столовая гостиницы «Советская» располагалась на первом этаже, в конце длинного коридора, за двустворчатыми дверями с круглыми окошками, как в больнице или на корабле. Над дверями висела табличка с гордым названием «Ресторан Хвойный Лес».

Несмотря на табличку это была скорее столовая, а не ресторан, вряд ли Мишлен потратил на «Хвойный Лес» в Иваново хоть одну звезду.

Зал был просторный, с высокими потолками и огромными окнами, выходящими на улицу Карла Маркса. Утренний свет — серый, октябрьский — сочился сквозь тюлевые занавески, придавая всему какой-то несвежий, застиранный вид. Между окнами висели репродукции в рамках: «Утро в сосновом лесу» Шишкина, «Алёнушка» Васнецова и почему-то портрет Гагарина в скафандре.

Столы были расставлены ровными рядами — квадратные, на четверых, покрытые клеёнкой в красно-белую клетку. На каждом столе — стеклянная вазочка с бумажными салфетками, солонка-перечница в виде грибочков и пластмассовая подставка с номером. Стулья — венские, гнутые, с потёртыми сиденьями, некоторые поскрипывали при любом движении.

Вдоль левой стены тянулась линия раздачи — металлические поддоны под стеклянными колпаками, за которыми дежурили две женщины в белых халатах и накрахмаленных колпаках. Одна — пожилая, с усталым лицом и красными руками — орудовала половником у кастрюли с кашей. Вторая — помоложе, лет тридцати, с ярко накрашенными губами — нарезала хлеб и раскладывала масло по розеткам.

Пахло столовской едой: варёной сосиской, жареным луком, кашей на молоке, кофейным напитком и чем-то кислым — то ли капустой из ближайшей кастрюли, то ли вчерашним компотом. Сквозь всё это пробивался запах хлорки от протёртого с утра линолеумного пола.

У дальней стены стоял буфет — деревянный, застеклённый, внутри выстроились пирамиды из яблок, печенья «Юбилейное», плавленых сырков «Дружба» и бутылок с минералкой «Ессентуки». Рядом с буфетом — титан с кипятком и стопка гранёных стаканов, в котором плавали дольки лимона и чайная ложка.

В углу бормотал телевизор «Рекорд» — утренняя программа, гимнастика для трудящихся. Диктор бодрым голосом призывал сделать наклон влево, наклон вправо, а на экране женщина в синем трико энергично махала руками.

За столиками сидели редкие постояльцы — несколько командировочных с мятыми лицами, они оглядывались через плечо на сидящую вместе группку девушек в спортивных костюмах.

Группка состояла из игроков основного состава волейбольной команды «Стальные Птицы» города Колокамск.

— Куда не поедешь — везде все одинаковое. — говорит одна из девушек, с неуловимо восточными чертами лица и длинными черными волосами, убранными в косички: — вот скажите же? От Владивостока до Калининграда — все одинаковое. Даже картины на стенах. «Утро в сосновом лесу», Шишкина — везде висит.

— Интерьер ее интересует. — хмыкает другая девушка, у нее тоже азиатские черты лица, высокие скулы и миндалевидные глаза, но ее волосы убраны в конский хвост на затылке. Она откидывается на спинку стула и осматривается: — а то что половина команды на завтрак так и не спустилась тебя не интересует? Саша, ты слышала? — сидящая рядом тихая девушка — делает круглые глаза и кивает.

— У нас в пионерском лагере такого не бывает. — кивает девочка, сидящая с ними за одним столом. На ней такая же тренировочная форма, как и на остальных, но ей она явно великовата в плечах.

— Если завтрак, то всем отрядом завтракаем. И… где Ирия Гай? — крутит головой девочка.

— Элементарно, Ватсон. — поднимает палец вверх еще одна девушка и вынимает из уголка рта воображаемую трубку: — один из сидящих среди нас — убийца. И я докажу это еще до того, как подадут кофе.

— Ты свой уже выпила, Маслова. — говорит ей девушка с косичками.

— Не, не, не… — машет рукой вторая, у которой на голове «конский хвост»: — Айгуля, погоди! Я ее послушать хочу. О чем это она? Алена?

— Итак. — девушка с воображаемой трубкой выдула воображаемый дым вверх: — что мы имеем? А имеем мы загадочную пропажу половины команды вместе с тренером! Пресловутая загадка убийства в запертой комнате!

— Да никуда они не пропали, они просто проспали, вот и все! — говорит девушка с косичками: — нечего из мухи слона раздувать! У нас сегодня «легкий» день, тренировка только в одиннадцать и та тоже легкая, вечером фильм посмотрим, завтра матч… пусть спят.

— Для заурядного ума возможно все так и выглядит… — девушка с воображаемой трубкой позволила себе легкую улыбку: — но для тех, кто владеет знаменитым дедуктивным методом сэра Артура Конан Дойля…

— Ух ты! — глаза у девочки, сидящей в великоватом ей тренировочном костюме, загораются, и она подается вперед: — детектив! Тетя Лена — Шерлок Холмс! Я — доктор Ватсон, а тетя Айгуля — инспектор Скотланд-Ярда Лейстрейд! Скажите Шерлок, какое ужасное преступление скрывает от нас это на первый взгляд обычное утро?

— Вы, как хотите, а я спать дальше пошла. До одиннадцати. — говорит сидящая с ними девушка в очках: — разбудите как на тренировку надо будет…

— Стоять! — упирает в нее палец «Шерлок Холмс»: — Синицына! Жопку прижала! Работает полиция Скотланд-Ярда! Никто не уйдет с места преступления! Доктор Ватсон — записывай! Итак, у нас за столом есть Синицына, Салчакова, Чамдар, Изьюрева и конечно же я! Легендарная сыщица всех времен и народов — Алена Маслова. Она же «Шерлок Холмс». И ты, Ксюша. Как тебя там по фамилии?

— Терехова!

— Неважно. Все равно будешь доктор Ватсон. А эти соответственно будут… — палец тычет в девушек: — «Черная Птица», «Большая Казашка», «Мелкая Казашка» и «Тихоня».

— Я же только что инспектором Лейстредом была! — говорит Айгуля Салчакова: — что за дискриминация! И почему это мы с Анькой «Казашки», когда мы из Узбекистана⁈

— Так вас фанаты прозвали, я тут при чем? — пожимает плечами Маслова.

— Если клички давать, то я хотела бы что-нибудь интересное. Например — «Госпожа Бовари». — говорит Аня Чамдар: — что за прозвище такое «Мелкая Казашка»? Да я Салчакову всего на три сантиметра ниже!

— На пять.

— Всего на пять сантиметров ниже!

— Но ниже, значит мелкая. Хорошо, будешь «Мадам Бовари». Итак, у нас «Черная Птица», «Казашка», «Мадам Бовари» и «Тихоня».

— А я так «Казашкой» и осталась…

— Возникает вопрос — где же остальные? Где Великий Комбинатор Виктор Попович? Где Железный Кайзер и ее свита?

— У Лильки свита есть? — поднимает бровь Айгуля: — у Железновой есть, а у Лильки откуда?

— Где Лилька там обычно Волокитина и конечно же Железнова. — объясняет Алена: — а еще — куда подевалась «Валькирия»? Она обычно завтраки не пропускает и ест за двоих. Кондрашову я видела, она сама первая позавтракала… но остальные? Жанна Владимировна например?

— Загадочное исчезновение половины команды! — ерзает на своем стуле Ксюша Терехова: — как интересно, Шерлок! И вы хотите сказать, что убийца — дворецкий?

— Так. — сказала Юля Синицына: — вы тут можете своими глупостями заниматься сколько угодно, а я…

— Юлька! — поворачивается к ней Алена: — ты же понимаешь, что успешная социализация — это ключ к успеху всей команды и каждого отдельного члена команды?

— Это так. — кивает Синицына и поправляет очки: — так ты предлагаешь мне социализацию таким образом?

— Отнесись к этому как к логической игре. — пожимает плечами Алена: — ты же умная.

— Хм. — Синицына садится обратно за стол: — интересное предложение. Однако в том, почему половина команды не спустилась к завтраку нет никакой загадки. Здесь все просто, на этот вопрос даже девочка-школьница ответить может. Особенно нет никакой загадки в том, почему Виктор Борисович не спустился. Даже если исходить из того, что показатели физической выносливости и общей тренированности организма Виктора намного выше среднего, то перемножив этот показатель на количество людей, которые не спустились к завтраку мы можем твердо сказать что прошлая ночь была крайне энергозатратной.

— Это потому, что они сексом трахались, да⁈ — восторженный голос Ксюши Тереховой.

— Не порти мне девочку, Синицына. — морщится Алена: — впредь давайте говорить эвфемизмами, тут у нас цветочек аленький, а вы сразу…

— Надо заметить, что про «трахались» как раз твой цветочек и сказал. — замечает Айгуля: — в самом деле, неужели больше говорить не о чем? Я вон про интерьер говорила… вон картина на стене висит с Аленушкой. Васнецов говорил, что «Аленушка» будто давно жила в его голове, но реально он увидел её в Ахтырке, когда встретил одну простоволосую девушку, поразившую его воображение. То есть вот увидел и влюбился, представляете? Как он сказал — столько тоски, одиночества и чисто русской печали было в её глазах… вот! Интересно же! — она огляделась по сторонам в поисках поддержки.

— Интересно то, что ты тему перевести пытаешься, Казашка. И… — в этот момент двери открылись и стало очень шумно. В гостиничный ресторан «Хвойный лес» будто ввалились дикие гунны, началась война или на худой конец — выкинули «дефицит». Помещение заполнилось гомоном и смехом, сидящие за столами командировочные начали оглядываться на вошедших.

— О! Девчонки тут! Привет! — у столика тут же возникла Лиля Бергштейн: — как вы рано! Ничего себе! А что дают?

— Кашу манную с маслом. Хлеб с маслом и кусочком колбасы. Компот. И два яйца. — отвечает Алена: — Лилька! А вы чего проспали?

— Класс! — и Лиля унеслась к раздаче, так и не ответив на вопрос. Маслова прищурилась.

— Вот смотри, Ватсон. — сказала она Ксюше: — спустились все вместе. Витька… тьфу, то есть Великий Комбинатор, Железный Кайзер, Докторша, Валькирия, Волокно и Железяка. Хочешь я на будущий матч поставлю? У кого больше всех индивидуальных очков будет?

— Так к бабке ходить не нужно. — роняет Айгуля, глядя на веселую толпу у раздачи: — во главе списка будут Бергштейн и Железнова. Эти двое — становой хребет нашей команды и билет в плей-офф. Может даже в высшую лигу.

— Давайте отметим этот момент, девушки. То, что Салчакова вот уже третий раз пытается разговор в сторону увести и саботировать следствие. — прищуривается Алена Маслова: — кажется что в наших рядах завелся «крот».

— Доброе утро, гвардейцы кардинала! — за стол к ним подсаживается Виктор: — как настроение? Готовы к труду и обороне? Оксана, у тебя как все? Выспалась?

— Еще как готовы. — кивает Айгуля.

— Всегда готова! — рапортует Ксюша Терехова: — выспалась прекрасно! Мы с тетей Аней и тетей Сашей подружились!

— Сколько тебе говорить не называй нас «тетями». — закатывает глаза Аня Чамдар: — мы же почти ровесницы! Тебе сколько вот? Пятнадцать? А мне девятнадцать. Всего четыре года разницы и…

— Тебе двадцать один уже!

— Так. — говорит Виктор и все замолкают. Он оглядывает сидящих и кивает головой: — сегодня у нас «легкий» день перед матчем. Тренировка в одиннадцать, скорее даже просто разминка в зале. Обед, личное время. Можете походить по городу, но без излишеств и осторожно. Иваново конечно не Ташкент, но и играем мы уже не в области, а в первой лиге, всякое может быть. Кроме того, достаточно там ногу подвернуть или пирожком у вокзала отравиться чтобы это на результатах игры сказалось.

— Достаточно Лильку и Аринку привязать к батарее и все, считай выиграли. — пожимает плечами одна из девушек.

— Это командная игра, Маслова. — напоминает ей Виктор: — все должны быть в форме. А тебе Жанна Владимировна сказала правую руку беречь. В общем так, кто хочет по городу походить — ходите. Но в двадцать два ноль ноль ровно я вас тут наблюдаю.

— К тебе особенно относиться, Вазелинчик. — говорит подошедшая Волокитина: — не дай бог опять себе знакомых по городу найдешь. Мало я тебя из притонов вытаскивала?

— Это не притон! Это квартирник! У Ивановых! Уважаемые люди, настоящая богема! Там Тамара Каренина постоянно бывает!

— Если люди собираются вместе на квартире чтобы распивать алкоголь — значит притон. — уверенно говорит Маша Волокитина.

— Тогда… тогда у Лильки на хате — тоже притон! Вы там постоянно собираетесь! И распиваете!

— Ты с больной головы на здоровую не перекладывай, Вазелинчик. Чтобы в десять вечера как штык стояла тут. Знаю я тебя… — прищуривает Волокитина и ставит свой поднос на соседний столик: — Вить?

— Ага, иду. — отзывается Виктор и снова поворачивается к сидящим: — так что у всех индульгенция до вечера. Алена, с Жанной Владимировной поговори перед уходом, она тебя осмотрит по-быстрому. Ксюша, как вернемся — тебе сразу же в школу надо. Там будут предварительное диагностирование проводить, наш Минздрав и РОНО наконец договорились. В следующую пятницу.

— Диагностирование? — хлопает глазами Оксана.

— На выявление ранних стадий рака. — объясняет Виктор: — на ранних стадиях можно обойтись приемом лекарства ну или там вырезать небольшой кусочек и…

— Я не хочу, чтобы меня резали! — подбирается Оксана.

— Никто тебя не будет резать. — вздыхает Виктор: — это диагностика. Было бы неплохо такие программы по всей стране ввести, столько людей бы удалось спасти, но… — он качает головой: — впереди непростые времена. Как говорится не до жиру, быть бы живу. А что насчет рака… знаешь почему его так назвали? По сути, это аутоиммунное, клетки скажем печени забывают, что их должно быть ровно столько и не больше, теряют чертеж и начинают воспроизводиться бесконтрольно. Это и называется опухолью. Сбой программы. А назвали его так, потому что у больных такое ощущение что их изнутри кто-то с острыми клешнями на части рвет. Очень больно.

— Ээ… — говорит Оксана.

— Так что лучше уж на ранней стадии все выявить. Как говорится — главное здоровьице, остальное приложится. Каждое крупное млекопитающее рано или поздно доживает до своего рака. Когда организм такой сложный — немудрено что когда-то обязательно что-то сломается.

— А… чего это ты раком озаботился, Вить? — задает вопрос Алена Маслова: — у тебя заболел кто?

— Был у меня опыт. — кивнул Виктор: — но не будем о печальном. В общем так, кушайте, отдыхайте, по городу пройдитесь, но осторожно. Вечером кино посмотрим и рано спать ляжем, чтобы завтра «Текстильщик» на площадке встретить. Готовы к встрече с диким талантом «Текстильщика», Евдокией Кривотяпкиной?

— Ну и фамилия у будущей звезды. — фыркает Алена: — я бы с такой фамилией уже вчера в паспортный стол убежала.

— Играет она хорошо. — указывает ей Айгуля: — у нас только Железяка на таком уровне. Лилька не в счет, она ж либеро, она защита. Защитой матч не выиграешь…

— У нас свои трюки есть. — не сдается Маслова: — «колесницу Каримовой» всю неделю тренировали, Маринку Миронову натаскивали на «пушка-пайп»… так что все в порядке. Виктор, а можно личные вопросы?

— Давай. — говорит Виктор, уже начавший вставать, но замерший на месте и снова опустившийся на стул: — чего там у тебя?

— У меня какие вопросы собственно… когда мы в кино сыграем? Ты же обещал!

— Я же сказал, как вернемся из Иваново и если они там купель соорудят как обещали, чтобы вы не в октябрьской воде купались, а в теплой. Это ж все равно готовить нужно. Кроме того, у нас потом перерыв в матчах идет почти на месяц, за это время если кто и простудится — выправится.

— А можно чтобы мне еще роль дали? Вон как у Вальки, она крепостная Варвара теперь, подруга главной героини, а я только «третья попа слева» и все! — Алена наклоняется вперед: — а у меня талант! Я прирожденная драматическая актриса!

— С этими вопросами ты к режиссеру обращайся. — говорит Виктор: — кроме того Валя от роли отказывается пока.

— Валька от роли отказывается⁈ Ну и зря. О! Я пойду к этому Георгию Александровичу и попрошу Валькину роль! Наташка Маркова с его ассистенткой подружилась, так что…

— Ты не драматическая актриса, а «королева драмы», это разные понятия. — говорит Айгуля: — а Валькина роль тебе не светит… разве что ты вырастешь в два раза. Кушай больше, вон хлеб с маслом доедай, а не оставляй на подносе. Кушай больше и гантели поднимай.

— И еще вопрос. А Лилька что, вправду после матча в Москву поедет? На теннисный турнир? А мы как же?

— Видела я как они приехали! — возбужденно машет руками девушка в зеленой футболке с номером «восемнадцать» на спине и надписью «Текстильщик Иваново» на груди: — выходят такие из автобуса как будто все тут ихнее!

— Не ихнее, а их. Ты еще «евошное» скажи, Норка. — поправляет подругу Женя Глебова, застегивая молнию на «мастерке»: — правила русского языка совсем в школе не учила?

— Ай, какая разница! — отмахивается от нее девушка в футболке: — и я Элеонора, а не Норка!

— Куда это они приехали? — спрашивает еще одна девушка.

— В гостиницу что на Ленина, на углу, где кинотеатр. — говорит Эля: — такие все — ого! На кривой козе не подъедешь и… — она замолкает, глядя на девушку, которая только что вышла из душа, с полотенцем через шею. Стройная, высокая, с ладно сложенным телом, с каплями воды на смуглой коже… с коротко выстриженными волосами, шрамом через щеку и с пластырем на переносице.

Она молча прошла к своему шкафчику, также молча открыла его, не обращая ни на кого внимания и начала вытирать волосы полотенцем. Взгляды присутствующих невольно остановились на ее обнаженной спине, вернее — на шрамах, которые украшали эту спину.

— Ээ… — осторожно говорит Эля: — … ну… хорошо потренировались сегодня, да?

Тишина. Девушка даже не обернулась.

Кажется слышно, как тикают часы, висящие на стене в женской раздевалке спорткомплекса «Ивановский Текстильщик».

— Хорошо потренировались. — наконец подает голос Женя Глебова, избавляя Элю от необходимости ждать ответа от только что вошедшей: — так о чем ты говорила, Эля?

— Эля! Точно! Я — Эля а не Норка! — радуется девушка и вскакивает со скамейки: — так я говорю что они такие же как и мы! Просто люди как люди. В гостинице живут, кашу едят с утра.

— Кашу? Какую кашу? — не понимает Женя.

— Манную. С маслом. С комочками. — говорит Эля: — сама видела!

— Ты чего, за ними следишь что ли⁈ Норка!

— Не слежу! Случайно так вышло! А что, им можно в нашем городе кашу есть, а мне нельзя за ними следить⁈

— Именно так! Нельзя за людьми следить! А вдруг они… чем-нибудь непристойным стали бы заниматься⁈ Это же те самые «Птички», у которых «особая программа тренировок», все эти гормональные выбросы и прочее! Увидела бы такое и что?

— А… но нужно знать своего врага в лицо, вот!

— Прямо она лица рассматривать там будет… поди хотела на «особую тренировку» Птичек пробраться. Чтобы знать врага не только в лицо, но и в прочие части тела… — лениво подает голос Рая Шарова, разглядывая свое лицо в карманное зеркальце и поправляя помадой линию губ: — так сказать натурное исследование. Кстати, у Птичек тренер ничего такой… высокий, молодой да симпатичный. Жалко, что одевается во все спортивное… ему бы классика пошла. Пиджак, жилет, шляпа. И красный платок в нагрудном кармане, чтобы как гангстер из Чикаго двадцатых годов…

— Шарова уже глаз на тренера той команды положила. — говорит Света Меркулова: — да только не отдадут тебе его. Там своих хватает.

— Хватит базар разводить уже. Все, пошли уже отсюда. Дуся… до завтра. — говорит Женя Глебова, вскидывая сумку на плечо. Все поспешно собираются и уходят. Девушка с короткой стрижкой и пластырем на переносице — остается одна. Она садится на скамейку, опускает руки на колени и запрокидывает лицо вверх, закрыв глаза. Где-то наверху тикают часы, переводя электрический заряд батарейки «Крона» в механическое движение стрелок — тик-так. Тик-так.

— И чего ты такая злая, Дуся? — раздается голос в раздевалке. Девушка открывает глаза и поворачивает голову набок.

— А. — говорит она: — это ты.

— А кого ты ожидала увидеть, Кривотяпкина? Ты же всех своих товарищей по команде распугала. — говорит помощник тренера и садится на скамейку с ней рядом: — как будто дустом опрыскали. Вокруг тебя, Дуся, выжженное поле просто… а раньше ты душой компании была, помнишь? Светские рауты, интервью, рестораны…

— И к чему все привело? — хмыкает в ответ девушка с короткой стрижкой: — к тому что я в Тмутаракани играю в заштатной команде первой лиги? Даже не высшей.

— Гордыня — грех! — поднимает палец Нина: — это я тебе как коммунист говорю. Радуйся что у тебя есть возможность играть, а не уборщицей в ДЮСШ работать. Вот увидишь, у тебя скоро карьера вверх рванет… ты только не забудь меня с собой взять. Ты у нас ракета, я к тебе прицеплюсь, глазом моргнуть не успеешь как снова в Москве будешь. То, что ты теперь у нас «мрачный граф Монте-Кристо» даже в плюс. Никто в тебе прежнюю Катю Рокотову, звезду модных тусовок и вечеринок не распознает. Особенно если перестанешь с французских пальто шильдики спарывать, а в самом деле на фабрику «Большевичка» перейдешь.

— С ними рванешь… — морщится девушка с пластырем на переносице: — ты же видишь, как они играют. Вместо этой команды по площадке можно было кегли расставить и результат ничем не хуже был бы. А может и получше. Кегли по крайней мере мне играть не мешают, а эти… восемнадцатая вечно под ногами путается, бегает по площадке как курица с отрубленной головой и руками пашет. Третья и седьмая — как замороженные стоят…

— У них вообще-то имена есть… — мягко говорит ее собеседница: — и ты их знаешь. Память у тебя всегда хорошей была.

— Да какой смысл их запоминать? — пожимает плечами девушка с пластырем: — мы же с тобой все понимаем, Нин… — она откидывается назад, уперевшись спиной в металлический шкафчик: — у этих девочек нет будущего.

— Правда? — Нина насмешливо смотрит на нее: — как по мне так у Раи Шаровой будущего больше, чем у нас с тобой. Вот увидишь она себе богатого мужа найдет… с такими талантами-то…

— Нет будущего в большом спорте. Эта команда выше первой лиги не выйдет. Они тут… слишком расслаблены. Кто в лес, кто по дрова… и ты не помогаешь. Вытащить всю команду на уровень высшей лиги — нереальная задача.

— Так. — говорит Нина и наклоняется вперед: — что случилось, Кать? Мы же с тобой говорили на эту тему… наша с тобой задача — сезон отыграть хорошо, показать индивидуальные результаты и ждать рекрутера из вышки. К тебе уже подошли?

— Подошли. — кивает девушка с пластырем: — только не ЦСКА и не Динамо Киев. Эта мелкая прошмондовка из ТТУ. Кира «Белый Ферзь». Предлагала к трамвайщикам перевестись.

— Ты серьезно рассматриваешь это предложение? — поднимает бровь Нина: — это же команда первой лиги. Да, у них репутация чуть выше, чем у нас, но в остальном это все та же первая лига. Масло масляное, шило на мыло…

— Сколько у нас шансов «Птичек» из турнирной таблицы выкинуть? — Катя серьезно смотрит на свою подругу: — у них там Железнова, я видела, как она играет. Уровень сборной в семнадцать лет, девчонка талантлива. Ее подводит темперамент, характер, она не в состоянии долго фокус на игре удерживать, быстро устает и начинает небрежничать. А так — готовый материал для сборной команды СССР, бери и заворачивай.

— Зато у нас есть ты. — указывает Нина.

— Отличие в том, что у них и остальная команда на уровне. Бергштейн эта… в курсе что за ней рекрутер ЦСКА два раза ездил в их Тмутаракань? Остальные, конечно, не на уровне Железновой и Бергштейн, но тянутся к ним. А у нас чего? Шарова, у которой в голове вместо игры и тренировок — поиски жениха и губной помады поярче? Норка твоя, которая только сплетничать и умеет? Светка Меркулова, которая выпрыгнуть толком не может, всегда чуть раньше стартует, в результате на блоке проваливается?

— Вот видишь, ты знаешь как их зовут. — вздыхает Нина: — в самом деле, Кать, ты бы оттаяла немного. Тебе самой так жить тяжело. Зачем тебе наверх, а? С твоим уровнем игры ты в первой лиге звезда будешь. «Текстильщик» в Иваново — команда от предприятия, тебе тут условия уже создали, квартиру выдали по ордеру, премию выписали за игру. После этого сезона я к руководству подойду, они с радостью тебе и зарплату повысят и машину выделят… да что угодно. Тебе в Иваново даже лучше будет чем в Москве, пойми. Там ты будешь лишь одна из многих, даже если в команду высшей лиги попадешь. И ты сама знаешь какие условия у кандидатов на первых порах — общежитие, туманные перспективы и сто двадцать рублей в месяц. А ты… ну давай честно, не молодеешь, Кать. Может по паспорту Дуське Кривотяпкиной всего девятнадцать лет, но мы же знаем, что тебе уже двадцать пять. Скоро у тебя показатели падать начнут. А если ты в Иваново останешься… — она наклоняется чуть вперед: — провинция умеет ценить верных, Кать. Даже если ты играть не сможешь, тебя на предприятие устроят… и не чесальщицей, уж поверь. С такого и начинается карьера, Кать.

— Серьезно? — девушка с пластырем поворачивает свою голову к собеседнице: — ты сейчас серьезно призываешь меня в Иваново остаться?

— В этом есть свои плюсы.

— Ты же сама говорила…

— Да, говорила. Но подумала хорошенько. Когда ты ко мне в раздрае пришла и с паспортом этой Дуськи — я тоже толком не соображала. Помочь подруге — конечно помогла. Но… вот выйдешь ты на уровень высшей лиги и выше… там же ты как на ладони будешь! Это тут тебя не узнает никто, а там — совсем другое дело! Ладно что прическу сменила и шрам на щеке, да пластырь твой дурацкий… но манеру игры не подделаешь! Тебя по силуэту узнавать будут! Ты когда сверху вниз «молнию» выдаешь — сразу Рокотову видно!

— Я изменилась. И игру меняю.

— Недостаточно. База у тебя все та же. Фундамент твоей игры тот же. Движения те же. Да ты когда на площадке забываешься — начинаешь себя как Рокотова вести, как будто снова в сборной играешь. Одевайся уже, Кривотяпкина… замерзнешь так сидеть.

— Ага. — девушка еще раз протирается полотенцем: — но, серьезно, Нин. Иваново?

— Рыба ищет, где глубже, а человек — где лучше. Чем в Москве лучше? Суеты больше, метро есть да на виду ты постоянно и все. А жить и здесь можно хорошо. Воздух… ну хорошо, в самом Иваново не очень, но если за город выехать — красота! Духи французские и кроссовки американские и тут можно достать, если на хорошем счету у руководства будешь. На предприятие выделят дефицит, сама знаешь. Ивановские текстильные производства — всесоюзного значения. Предприятие не забудут. Перестройка, хозрасчет, гласность, все это, что новый генсек объявил — Ивановскому предприятию только на пользу. Раньше все в общую копилку уходило, а теперь завод богатеть будет, как во времена НЭПа. Где тебя в Москве к руководству таким производством допустят? Нигде. А тут тебе и стараться не надо, через год ты в козырях ходить будешь. Что тебе нужно, Кать? Пальто французское, туфли итальянские, вино заграничное, паштеты твои… все что нужно у тебя будет. Быстрее чем в Москве. Там ты еще с низов пробиваться будешь, а тут через год уже считай пробилась. Нет, даже по результатам этого сезона, по первой игре — ты уже пробилась. Николай Ильич о тебе знает, отзывается хорошо, даже если мы и проиграем Птичкам — все равно ты уже звезда.

— Звезда местного масштаба. — усмехается Катя-Дуся, натягивая футболку.

— А больше и не надо. Для того, чтобы жить хорошо — достаточно. Ладно. — Нина встает со скамейки: — вижу, что не убедила. Тебе же не это важно, а? Не деньги и не шмотки, не квартира или машина, нет. И все равно — не торопись уходить в ТТУ, не факт, что они в этом сезоне выстрелят. Тебе же будет лучше если ты вместе с командой поднимешься, а не просто перейдешь в ту, что получше. Почему Железнова такая популярная стала? Да она в одиночку свою команду в чемпионат страны с самого низа привела. Да, чемпионат среди юниоров и да, второе место а не первое, но если бы она после первых матчей в дивизионе просто перевелась бы в команду чемпионов — никто бы ее не заметил. Просто талантливая девочка, мало ли таких… Ее и ценят за то, что она своих не бросила. Довела их до чемпионата, хотя все видели что играет по сути она одна за всех. Эта история людей тронула, понимаешь? А ты сейчас «маугли», савант, дикая девчонка из джунглей провинции, у которой талант, тебе нужно свою легенду создавать, а не носиться из команды в команду.

— … посмотрим. — говорит девушка, вставая и натягивая колготки: — но согласись, если «Текстильщик» из турнира вышибут, то я остаток года на скамейке просижу.

— Можно прикомандироваться. Вон как Железнова к Птичкам ушла — на время. — пожимает плечами Нина: — отыграть остаток сезона в другой команде как легионер. Просто в этом году как раз и не нужно переводиться. Прижми попу, Кривотяпкина и работай на земле, в поле, со всеми вместе. Раздели со своей командой успех и поражение, прекрати уже звезду во лбу включать. Эти девочки ни в чем не виноваты, это не они тебя из сборной вышибли. Они — те, кто завтра с тобой вместе на площадку выйдут, Кать. Те, кто будут вместе с тобой проливать пот, кровь и слезы, получать синяки и шишки. Перестань усложнять им жизнь.

Девушка промолчала. Молча оделась, свернула волосы в клубок и спрятала под шапку. Также молча встала и взяла свою сумку, закрыла шкафчик.

— Подбросить? — спрашивает у нее Нина: — я же все равно в ту сторону еду.

— Не, спасибо. Пешком пройдусь. Подумаю… — говорит Катя.

— Хорошо. Завтра я за тобой лично заеду с утра. Сегодня пораньше спать ложись. Выпей бокал своего любимого вина и спать. Но только бокал!

— Без сопливых скользко.

— Ага. До завтра.

— До завтра. — и она вышла из раздевалки. Прошла по коридорам спорткомплекса и толкнула дверь наружу. Октябрьский ветер ударил в лицо. Она натянула шапку поглубже, спрятав короткие волосы, и зашагала по улице Батурина в сторону центра.

Иваново в этот час был серым и сонным. Фабричные трубы дымили на горизонте, редкие прохожие спешили по своим делам. У газетного киоска очередь — завезли свежий номер «Работницы». Мимо прогромыхал трамвай, обдав Катю запахом горячего металла и электричества.

Она свернула на проспект Ленина, собираясь зайти в булочную, когда услышала голоса.

— Я же говорила — налево надо было!

— Ты говорила направо!

— Нет, я говорила налево, а ты сказала, что направо короче!

У фонтана — выключенного, с опавшими листьями на дне чаши — стояли три девушки. Одна постарше, лет восемнадцати-девятнадцати, с каштановыми волосами, убранными в конский хвост. Вторая — совсем мелкая, лет четырнадцати, в спортивном костюме, который был ей явно велик в плечах. С ними была еще одна, неприметная и молчаливая.

Обе озирались по сторонам с выражением полной растерянности.

— Аленка, ну сделай что-нибудь! — жалобно сказала младшая. — Мы уже час ходим!

— Кто так строит… — говорит ее собеседница и чешет затылок: — кто так строит, я вас спрашиваю? Вроде советский город, а построен как лабиринт чтобы немецко-фашистские захватчики заблудились и с голоду померли в этих бетонных джунглях. Это ты, Сашка виновата! Сусанин!

Третья участница группы молча подняла бровь и покачала головой.

Катя остановилась. Спортивные костюмы на девочках были одинаковые — синие, с белыми полосками. Команда. Спортивная команда, только что приехали, Иваново не знают, женская спортивная команда, которая только что приехала…

«Птички», — поняла Катя. — «Заблудившиеся Птички».

Она могла пройти мимо. Должна была пройти мимо. Завтра они будут по разные стороны сетки, и эти девушки выйдут на площадку против неё. У них нет шансов. Она помнила тех, кого стоило бы помнить из «Птичек» — ту же Железнову, Бергштейн или Волокитину с Синицыной. Но этих… этих она не помнила. Значит — ничего особенного. Середнячки. Но младшая выглядела такой потерянной…

— Эй, — окликнула Катя, прежде чем успела себя остановить. — Вам куда?

Девушки обернулись.

— В гостиницу «Советская»! — выпалила младшая. — Мы гуляли-гуляли, а потом… — она махнула рукой, — … потерялись.

— Мы не потерялись, — сказала старшая: — это заговор! Заговор со стороны наших соперников! Они специально так город построили! Понастроили тут лабиринтов! И… я не там свернула. Может быть.

— Три раза, — уточнила младшая: — три раза, Алена!

Катя хмыкнула.

— «Советская» — это вам обратно по проспекту и направо на Карла Маркса. Минут десять ходьбы.

— Спасибо! — расплывается в улыбке младшенькая: — а меня Оксана зовут. Это вот — Алена и Саша… она больше молчит, но тоже классная, а вас как?

— Меня зовут Евдокия и это я построила город так чтобы вы тут заблудились. — отвечает Катя, девочка закашливается от неожиданности и быстро-быстро моргает.

— Эээ… в смысле? — осторожно спрашивает она.

— Вы же из «Стальных Птиц»? Добро пожаловать в Иваново. Завтра встретимся. — кивает Катя и уходит. На душе у нее становится неожиданно хорошо. За спиной слышится приглушенный голос: — Это же она! Точно она! Вы чего, девчонки⁈

Спорткомплекс «Ивановский Текстильщик» гудел как растревоженный улей. Трибуны — старые, деревянные, с облупившейся синей краской — были забиты на две трети. Для первой лиги это много. Для провинциального Иваново — аншлаг. Человек четыреста, может пятьсот — работяги с текстильных фабрик, их жёны, дети, студенты из местного политеха. Пахло здесь специфически: потом, семечками, дешёвым одеколоном и почему-то жареными пирожками, которыми торговали на входе.

В первом ряду сидела группа мужиков в одинаковых синих спецовках — видимо, целая бригада с какого-то цеха. Один из них, краснолицый, с усами как у моржа, держал в руках самодельный плакат: «ДУСЯ — НАША ГОРДОСТЬ!» Буквы были выведены красной краской, криво, но от души.

— Давай, Текстильщик! — орал он, перекрывая гул трибун. — Порви этих залётных!

Чуть выше, на деревянных скамьях, расположилась молодёжь — парни и девушки, студенты. Они скандировали, хлопая в ладоши в такт:

— Тек-стиль-щик! Тек-стиль-щик!

У одного из парней был горн — настоящий пионерский горн, медный, помятый. Он периодически дудел в него, создавая впечатление большой игры на большом стадионе.

В углу трибуны, особняком, сидела небольшая группка в синих спортивных костюмах. Болельщики «Птиц» — те, кто приехал с командой. Человек десять, не больше. Среди них тренер и медик, небольшая группа поддержки.

Комментаторская будка располагалась под самым потолком спорткомплекса — крошечная застеклённая кабинка, больше похожая на скворечник, чем на рабочее место. Чтобы попасть сюда, нужно было подняться по железной лестнице. Внутри — два стула, обитых потрескавшимся дерматином, стол с микрофоном на гибкой ножке, пульт с тремя тумблерами и красной кнопкой «ЭФИР», и окно во всю стену, выходящее на площадку. Отсюда зал был виден как на ладони — и трибуны, и скамейки запасных, и сама площадка, расчерченная белыми линиями.

— Итак, мои дорогие радиослушатели, продолжаем вещание с матча между командами первой лиги, нашим «Текстильщиком» и гостями из далекого Колокамска, командой «Стальные Птицы»! Ближайший час вы проведете в нашей компании, вместе с Зоей Пряхиной, мастера спорта по волейболу, тренера ДЮСШ номер четыре города Иваново…

— Здравствуйте.

— И… мною, Людмилой Сорокиной, корреспондентом «Ивановской Правды», курирующей отдел культуры и спорта, потому что бессменная ведущая программы «Радар Ивановского Спорта», Наташа Давыдова конечно же укатила в отпуск! Пожелаем Наташе насладиться черноморскими пляжами пока мы, я и Зоя — освещаем этот не побоюсь этого слова исторический поединок! Скажите, Зоя Николаевна, то, что наши девчата наконец вышли в первую лигу и более того — выиграли свой первый матч в этой лиге и не у кого-нибудь, а у «Буревестника» — разве это не прекрасно?

— Да.

— … и мы возвращаемся к сегодняшнему матчу. Как я уже и говорила, это исторический момент и во многом он стал возможен благодаря нашей новой звезде, нашей красавице и комсомолке Евдокии Кривотяпкиной. Смешная фамилия, смешная привычка носить полоску пластыря на переносице, но ее результаты вовсе не смешные. Мы мало что знаем о ней, но… капитаны команд сходятся и обмениваются рукопожатиями! Зоя, ты же знакома с капитаном нашей команды… ой, прошу прощения что я сразу на «ты», можно на «ты», да? Я обычно не перехожу на ты с первой минуты знакомства, просто я очень сильно нервничаю, у меня такое бывает, я когда нервничаю, у меня ладошки начинают потеть и несу всякую околесицу… извините.

— Да.

— Да? Что — «да»? Прошу прощения, Зоя Николаевна, я забылась. Это у меня первый прямой эфир, получается меня сейчас все слышат, боже, позорище какое!

— Да на оба вопроса. Да, ты можешь называть меня на «ты» и да, я знаю Женьку Глебову.

— А! Здорово! И… они кидают монетку!

— Это жеребьевка. Одна команда выбирает себе сторону на площадке, а вторая получает право первой подачи.

— Спасибо что ты с нами, Зоя, а то я в этом совсем не разбираюсь, несмотря на то что готовилась. Это сложнее чем мне казалось… И право первой подачи досталось нашим! «Текстильщик» начинает! На подачу выходит капитан, Женя Глебова! Она мне напоминает актрису Евгению Симонову, ну ту, которая «Кареглазая» в Афоне! Там еще Леонид Куравлев играл. Интересный фильм, кстати. На мой взгляд Куравлеву с самого начала фильма надо было Симоновой предложение делать, она же его любит, по глазами было видно. А он за какой-то непонятной…

— Люда, мы комментируем матч.

— А! Точно! Мяч у Евгении Симоновой… то есть Глебовой! Конечно же Глебовой! Она вскидывает руку и… удар! Или… подача! Ой.

— Как ожидалось. «Птички» тоже не пальцем деланые.

— Одна из них передает другой, а та…

— Железнова!

— Ой…

— Очко команде противника. «Стальные Птицы» размочили счет на нашей же подаче. Будет туго. На месте нашего тренера я бы уже выпустили «Терминатора» на площадку.

— «Терминатора»?

— Евдокия Кривотяпкина практически не совершает ошибок в игре и всегда ведет себя хладнокровно и выверенно. Кто-то из команды прозвал ее «машина-убийца», вот прозвище и закрепилось.

— «Терминатора» нужно выпускать, я согласна, Зоя. Потому что первая же подача принесла нашей команде очко и…

— Принесла очко команде противника.

— Да! Точно! Команде противника. Это плохо. Плохо же?

— Конечно плохо! Первый мяч в игре — это важно! Это как предзнаменование! Как пророчество! Очень трудно, знаешь ли, против течения плыть. Я считаю что Нина Сергеевна совершила ошибку, усадив «Терминатора» на скамейку в первой партии… мы должны были доминировать с самого начала! Первый мяч это… это…

— Как потеря девственности?… извини, я волнуюсь, потому могу нести всякое, извини…

— Нет, ну в целом ты права. — неожиданно соглашается с ней Зоя Пряхина: — наверное и так можно сказать. Первый мяч… хм… в любом случае сейчас будет вторая подача. Надеюсь, наши смогут исправить ситуацию.

— Мяч у другой команды. Высокая девушка с хвостиком и номером «восемь»… какая-то Синицына Ю. Не знаешь кто такая?

— Без понятия. В команде «Птичек» я хорошо знаю только двоих — номер пять и номер десять. Пятый номер — это Лилия Бергштейн, про нее из Ташкента легенды привезли что она и в теннис играть умеет и с тренером своим мутит…

— Да что ты говоришь⁈

— А десятая — это Арина Железнова, ну про нее все кто волейболом интересуется знает. «Гений поколения», единственная несовершеннолетняя в высшей лиге. Командирована от «Крыльев Советов».

— А разве это честно? Присылать к нам таких вот монстров из высшей лиги⁈

— Правила дозволяют иметь легионеров в составе команды, если их число не превышает двадцати пяти процентов от общей численности.

— Ох, ну хоть бы предупредили заранее, что к нам каких-то чудовищ из высшей лиги везут! Я бы морально подготовилась, валерьянки попила бы перед эфиром. Ну или настой пустырника…

— Помогает?

— Помогает. Вот, тут написано что Юля Синицына раньше играла за команду области, «Красные Соколы», у нее кличка страшная — «Черная Птица». Видимо из-за того, что она сама страшная… И… эта Синицына с восьмым номером уже подаёт! Ого какой прыжок! Это… разрешено вообще⁈

— Это силовая подача. С прыжка. Сложный элемент.

— И… ой! Мяч как пушечное ядро! Наши… наши не успели! Это что, ещё одно очко «Птицам»⁈

— Эйс. Подача навылет. Ноль-два.

— Ноль-два! Мы проигрываем ноль-два и матч только начался! Зоя, скажи что-нибудь обнадёживающее! Скажи, что мы победим! Скажи, что Иваново не начинает войны, но заканчивает их! Скажи что позади Москва, хотя вообще не позади а черт-где к юго-западу, но ведь если мы будем смотреть на северо-восток, то юго-запад будет сзади! Мы не можем проиграть, Зоя и вовсе не потому, что я поставила на победу бутылку шампанского и баночку черной икры, а потому что не можем! Иваново — это город девушек, неужели мы не могли выбрать из стольких девушек талантливых⁈ Зоя! Скажи что-нибудь обнадеживающее!

— Хм.

— Это не обнадёживающее! Это вообще не слово! А мяч снова в руках этой ужасной и отвратительной Синицыной! Посмотри какая у нее уродливая морщинка на лбу когда она хмурится! Уверена, что в старости она станет каньоном! Оврагом! Это сейчас она тут прыгает со своими длинными ногами и руками, но скоро сгорбится и станет морщинистой! Ай! Снова в прыжке! Зоя! Зоя!

— Прекрати меня трясти уже! Очко команде соперников. Никто из наших такие подачи не сможет принять. Время выпускать «Терминатора», иначе мы так в засадном полку все Куликово поле просидим…

Счёт 0:5. Пятая подача «Птиц» подряд. Синицына с восьмым номером методично расстреливала заднюю линию «Текстильщика» с методичностью отбойного молотка, и никто не мог ее остановить.

Нина Сергеевна, тренер «Текстильщика», сидела на краю скамейки и чувствовала, как у неё начинает дёргаться левый глаз. Она покосилась вправо. Катя — нет, Дуся, Дуся Кривотяпкина, нужно привыкнуть — сидела на самом краю скамейки, чуть в стороне от остальных запасных. Спина прямая, руки на коленях, взгляд устремлён на площадку. Она не ёрзала, не кусала губы, не грызла ногти — ничего из того, что делали остальные девочки, когда нервничали. Просто сидела и смотрела. Спокойная. Конечно, подумала Нина, чего ей волноваться, она столько матчей видела… а тут — первая лига, почти любители.

— Дуся, — тихо позвала Нина.

— Да.

— Выходишь. Меняешь Свету.

— Нет.

Нина моргнула. Озадачилась. Развернулась к собеседнице полностью, всем телом и посмотрела на нее внимательно. Та даже головы к ней не повернула, просто «Нет» и продолжает на площадку смотреть как ни в чем ни бывало.

— Что значит «нет»? — спрашивает Нина, начиная закипать. Ну, Катька, снова из тебя звезда полезла… и какого черта я с тобой согласилась дело иметь…

— Рано.

— Рано⁈ — Нина едва удержалась, чтобы не повысить голос. — Мы проигрываем ноль-пять! Они нас размазывают! Что значит «рано»⁈

Девушка повернула голову. Медленно, плавно, как сова. Её глаза — серые, холодные, с каким-то странным выражением — встретились с глазами тренера.

— Синицына устаёт, — сказала она. — Силовая подача с прыжка — энергозатратный элемент. Ещё две-три подачи, и она начнёт ошибаться. Или её заменят.

— И что? — не понимает Нина.

— Если меня выпустить сейчас, я сломаю её серию. Мы отыграемся, возьмём пару очков, может быть, догоним. Но Синицына отдохнёт и вернётся во втором сете свежей. — Дуся чуть наклонила голову, как будто объясняла очевидное несмышлёному ребёнку. — А если подождать, она совершит ошибку. Если выйду я — то она уступит сопернику, у нее будет стимул играть лучше. Если она сама совершит ошибку — то в следующем сете будет бесполезна. Начнет сомневаться в себе.

Нина открыла рот. Закрыла. Снова открыла.

— Ты… ты серьёзно сейчас?

— Я всегда серьёзна, Нина Сергеевна.

На площадке раздался свист. Шестое очко «Птиц». Трибуны притихли — даже самые преданные болельщики начали терять надежду. Мужик с плакатом «ДУСЯ — НАША ГОРДОСТЬ» сидел с таким лицом, будто его любимая собака только что описала его новые туфли.

— Дуся… — Нина понизила голос до шёпота. — Мы не можем слить первый сет. Ты понимаешь? Это первая лига. Это серьёзные соревнования. Мы можем проиграть, но мы обязаны показать руководству красивую игру и то, что мы старались, понимаешь? Иначе и меня и тебя ссаными тряпками погонят…

— Не переживай ты так, Нин. — Дуся на мгновение перестает быть Дусей и становится Катей Рокотовой, уверенной в себе и опасной: — я знаю.

— Откуда ты знаешь⁈

Дуся снова посмотрела на площадку. На Синицыну, которая готовилась к очередной подаче. На Железнову, которая стояла у сетки, скрестив руки на груди. На маленькую фигурку либеро с пятым номером — Бергштейн, кажется — которая что-то говорила своим, активно жестикулируя.

— Потому что я знаю эту команду, — сказала Дуся тихо, почти про себя. — Знаю, как они играют. Знаю их сильные стороны и слабые. Знаю, что Железнова взрывается, когда её злят, и начинает бить в полную силу, забывая о тактике, она — их ударный кулак. Знаю, что Бергштейн — сердце команды, и если выбить её из колеи, остальные растеряются. Эти «Птички» у меня как на ладони. У них есть сердце, есть руки, способные сжаться в кулак, но нет головы. Нет мозгов. Вернее так — у них голова отдельно от тела, вон на скамейке сидит. — она кивает в сторону тренера «Стальных Птиц», который что-то говорит своим запасным.

Нина хотела спросить, что это значит, но в этот момент на площадке раздался свист.

— Аут! — крикнул судья.

Синицына промахнулась. Её подача ушла за пределы площадки — совсем немного, на пару сантиметров, но этого хватило.

— Вот, — сказала Дуся. — Она устала. Начала торопиться. Совершила ошибку. Совершила ошибку — начала сомневаться в себе. Она перфекционистка и очень плохо переносит собственные ошибки. Все, можешь считать, что Синицыной больше нет на площадке. И… хочешь пари? Тренер сейчас ее заменит.

Нина посмотрела на счёт. 1:6. Одно очко — благодаря ошибке соперника. Тренер команды соперников поднимает руку. Замена.

— А вот и моя очередь. Я выхожу. — говорит Дуся и встает со скамейки запасных, разминает шею и плечи, несколько раз подпрыгивает на месте: — давай.

— Что?

— Скажи судье что мы тоже меняемся.

— А! Точно… — Нина поворачивается к судье и делает жест рукой: — у нас тоже замена! Кривотяпкина вместо Меркуловой выходит!

— … и счёт становится один-шесть! Синицына промахивается! Наконец-то! Зоя! Зоя, ты видела⁈ Она промахнулась! Эта ужасная Синицына с её ужасными длинными руками и ужасной силовой подачей наконец-то промахнулась! А я уже думала, что сейчас прямо тут в комментаторской будке свою шляпку съем от злости. Как можно так подавать и все время попадать куда надо⁈

— Аут.

— Это же хорошо, да⁈ Это значит, что мы ещё можем выиграть⁈ Скажи, что мы можем выиграть!

— Все возможно. Это спорт.

— Ура! Зоя сказала, что мы можем выиграть! Вы слышали, дорогие радиослушатели⁈ Наш эксперт, мастер спорта Зоя Пряхина, официально заявляет, что у «Текстильщика» есть шанс! И… о! Замена у «Птиц»! Синицыну уводят! Её уводят, Зоя!

— Логично. Она сломалась.

— Сломалась⁈ Как сломалась⁈ Она же не робот! Хотя, если подумать, с такой подачей…

— Психологически сломалась. Судя по всему она из тех что плохо переносят ошибки. Одна ошибка — и всё, в голове каша. Тренер «Птиц» правильно делает, что убирает её. Пусть остынет.

— Откуда ты это знаешь, Зоя?

— Я двадцать лет в волейболе. Насмотрелась.

— О! У наших тоже замена! Кто-то выходит… номер девять… это же… Зоя! Это же она! Тренер выпустил «Терминатора» на площадку! Ура!

Трибуны ожили. Сначала — один голос, потом второй, третий, и вот уже весь зал скандирует:

— ДУ-СЯ! ДУ-СЯ! ДУ-СЯ!

Мужик с плакатом вскочил на ноги, размахивая своим творением над головой. Парень с горном выдал торжественную трель — фальшивую, но от души. Студенты топали ногами так, что деревянные трибуны ходили ходуном.

— Какая поддержка! — Люда почти кричала в микрофон. — Вы слышите это, дорогие радиослушатели⁈ Весь зал скандирует имя нашей звезды! Дуся Кривотяпкина выходит на площадку, и сейчас мы отыграемся за наши обиды и поражения! Как ныне сбирается Вещая Дуся отмстить неразумным хазарам! То есть Птичкам!

— Вообще-то комментаторы не должны так явно болеть за одну команду, Люда.

— Можно подумать нас кто-то из Колокамска будет слушать! Радиостанция «Вечернее Иваново» только на область и вещает, нужно знать свою аудиторию! Сегодня вместе со всеми людьми доброй воли в области мы болеем за нашу, советскую команду из простых Ивановских девушек! Может быть, в нашей команде нет знаменитых легионеров, таких как Арина Железнова из высшей лиги, нет вундеркиндов вроде Бергштейн и всяких «Черных Птиц», но простые советские девушки, ткачихи, повара, медсестры…

— Секретари комсомольских ячеек.

— Чего?

— Пафос поубавь, Людк. С той стороны тоже простые советские девушки играют.

— Мяч в игре! Подача! Отбив! Пас! Удар!… у меня нет слов! Номер девять, «Терминатор», Евдокия Кривотяпкина, наш природный талант только что разметала защиту «Стальных Птиц» и вколотила мяч прямо в центр площадки! Два-шесть!

— Кого-то она мне напоминает…

Будка комментаторов

Время замерло, растянулось, как патока на морозе. Светлана висела в воздухе на пике прыжка, с отведённой для удара рукой, с мячом прямо перед глазами, в той самой точке, где всё сходится воедино — тысячи повторений на тренировках, сотни часов работы над техникой, бесконечные «давай ещё раз» от тренера. Идеальная позиция. Идеальный момент. Внизу, под ней, уже опускались «лошадки» — Аня и Айгуля сделали своё дело, отвлекли защиту, создали иллюзию атаки, и теперь Светлане оставалось только довершить начатое, вколотить мяч в площадку с такой силой, чтобы никакая защита не успела среагировать.

А потом перед ней возникла эта стена. Девятый номер команды противника каким-то невозможным образом оказался прямо перед ней, в воздухе, на уровне сетки, там, где никого не должно было быть. Руки, выставленные в блоке. Холодные, серые глаза.

«Девятка» знала. Она знала, что именно в этот момент, именно в этом месте, появится Светлана с занесённой для удара рукой. Знала заранее.

Эта мысль пронеслась в голове Светланы за ту долю секунды, что оставалась до удара, но тело уже совершало движение, отработанное до автоматизма, мышцы сокращались помимо воли, плечо шло вперёд, разгоняя руку. Останавливаться было поздно. Она всё равно ударила, вложив всю силу в это движение, потому что выбора попросту не существовало — тело не умело отменять удар на полпути.

Удар! В такие моменты, когда тело уже «заряжено» на удар, когда поздно что-либо менять в игре, остается только одно — вложить в удар всю свою силу, надежда на силовой проход блока, то, что так хорошо получалось у Федосеевой, пробить блок, откинуть руки защиты в стороны и молиться. Либо чтобы мяч пролетел между рук, если кисти слабые или не выставлены надлежащим образом, либо чтобы ушел в аут отразившись от блока.

Но мяч отскочил назад, закрутившись вокруг своей оси, и полетел вниз, на их сторону площадки. Шлепок. Она приземлилась на долю секунды поздней мяча, который ударился об покрытие площадки и откатился в сторону.

Обернувшись назад, она увидела взгляд Лильки, которая нипочем в жизни такой мяч не взяла, даже не отражение, а почти скидка вниз, вдоль сетки, прикрытый ее же собственным телом в падении.

— Сходка! — звучит голос Маши Волокитиной, и все девчонки привычно тянутся к центру, раскрывая руки для объятий. Дурацкая манера каждый раз обниматься, мелькает в голове у Светланы, особенно сейчас, когда они мяч профукали и как профукали — в своей собственной «колеснице»! Меньше всего на свете ей сейчас хочется идти в центр, обнимать товарищей по команде и видеть их лица, их глаза… да, никто ничего не скажет, запрещено «негативить», но все равно все понятно, вон как Лилька на нее посмотрела — с разочарованием во взгляде…

Но она все равно пошла, потому что Маша — капитан команды и хотя Светлана с этим не была согласна, но голосование есть голосование и авторитет капитана подрывать нельзя.

Слева на ее плечо легла рука Салчаковой Айгули, справа на талию — рука Лильки Бергштейн. По плечу похлопала Валя Федосеева. Круг образовался.

— Значит так. — говорит Маша: — Свет, не парься, ты хорошо отыграла. У них «девятка» жжёт, она как молния двигается.

— Быстрая и умная. — поддерживает ее Айгуля: — а как двигается. Но зато остальные на два уровня хуже играют. Как деревянные собачки стоят.

— Почему собачки? — не понимает Светлана.

— Потому что кошечки — гибкие. — поясняет девушка: — а собачку на руки возьмешь она сразу как деревяшка замирает. Вот и они такие же… но «девятка» просто молодец.

— Дайте мне мяч я ей врежу. — говорит Арина Железнова: — врежу разок в бедро со всей дури или в печенку, у нее сразу прыти-то поубавится.

Светлана взглянула на «гения поколения» и только головой покачала. Вот никуда из Железновой ее агрессия не делась, как была гопницей, так и осталась, а еще «высшая лига» и в журналах про нее пишут, ей бы в бокс, да нету женского бокса в СССР. Трудно с ней, только благодаря Лильке и авторитету Виктора Борисовича и можно сладить…

— Никаких «врежу». — тут же пресекает попытку Маша: — играем без перегибов и без травм. Играем честно. И причин для паники нет, счет три-шесть. Следим за «девяткой», пробуем «колесницу» на скидку, анализируем. Лиля!

— Да!

— Готовься принимать отбивы с жесткого блока если скидка не пройдет.

— Всегда готова!

— Света. — Маша поворачивается к ней и ободряюще кивает: — все правильно сделала, не переживай. Это разведка боем.

— Поняла. — недовольно бурчит Светлана, но в душе ей становится легче и светлее. Они расходятся по своим местам на площадке, не дожидаясь свистка судьи. Глупая традиция, думает Светлана, собираться в центре после каждого розыгрыша, идиотская, только время тратить… но на душе у нее стало легко. Разведка боем, подумала она, глядя на вражескую «девятку», которая стояла, положив руки на бедра и смотрела на них, разведка боем…

Светлана нашла взглядом Лильку, улыбнулась ей и кивнула. «Девятка» противника, Евдокия Кривотяпкина, играет отлично, даже лучше, чем отлично и это неожиданно для первой лиги, для Иваново, для команды «Текстильщика», но даже если так — она одна.

— На медведя я друзья, на медведя я друзья выйду без испуга… — тихонечко напела она себе под нос: — если с другом буду я, если с другом буду я…

— А медведь — без друга! — подпела ей Лилька. Светлана усмехнулась и перевела взгляд на скамейку запасных, на тренера, который почему-то настоял на этой дурацкой традиции…

Скамейка запасных команды «Стальные Птицы»

Шесть-шесть. Катя Рокотова, ныне же — Евдокия Кривотяпкина стояла в центре площадки, уперев руки в колени, и пыталась отдышаться. Лёгкие горели. Ноги налились свинцом — тем особенным, тягучим свинцом усталости, который появляется не от одного рывка, а от сотни. От бесконечных бросков к мячу, от прыжков, от приземлений, от снова рывков, снова бросков, снова прыжков.

Третий сет. Всего третий сет, а она уже выжата как лимон. Пот стекал по вискам, по шее, пропитывал футболку на спине. Она чувствовала, как влажная ткань липнет к лопаткам, как солёные капли щиплют глаза. Пластырь на переносице отклеился с одного края и раздражал, но не было сил поправить.

Шесть-шесть. Она вытащила эти шесть очков в одиночку. Два блока. Три атаки. Один приём, который по всем законам физики не должен был получиться — мяч летел в аут, но она всё равно за ним нырнула, вытянулась в невозможном шпагате, достала кончиками пальцев и каким-то чудом подняла.

Шесть очков. И ни одного — от команды. Катя подняла голову и посмотрела на противоположную сторону сетки.

«Птицы» стояли в своём кружке — опять в этом проклятом кружке, — и кто-то из них смеялся. Смеялся. После полутора часов игры, после трёх сетов, после десятков розыгрышей — они смеялись. Маленькая либеро, номер пять, что-то говорила, размахивая руками, и остальные улыбались, кивали, касались друг друга — легко, естественно, как дышали.

Они даже не запыхались. Катя перевела взгляд на их капитана, Волокитину. Та стояла в центре круга, спокойная, собранная, и на её лице не было ни капли пота. Ни одной. Словно она не играла, а наблюдала. Словно всё это — разминка перед настоящей работой.

А потом Катя посмотрела на Железнову. «Гений поколения». Та самая Арина Железнова, о которой писали журналы, которую звали в сборную, которая могла бы в одиночку разнести любую защиту. Она тоже стояла в кругу. Рука на плече соседки. Слушает. Не рвётся вперёд, не требует мяч, не орёт на партнёрш. Просто — часть команды. Один голос в хоре. Да, возможно самый талантливый в этом хоре, возможно лучший, но всего лишь один голос. И ее устраивает такая роль, она поет вместе со всеми. Она могла бы не передавать тот пас, а показать себя во всей красе, не надеяться на свою либеро, а сделать все сама и получить очки личного рейтинга, которые и определяют ценность игрока в конце сезона, его привлекательность для рекрутеров.

Но она предпочла играть в команде и при этом — явно получала удовольствие.

А у Кати…

Она обернулась.

Шарина возилась с кроссовком у боковой линии — уже третий раз за сет. Меркулова смотрела куда-то в потолок, избегая встречаться взглядом. Глебова, капитан, листала что-то в голове — губы шевелились беззвучно, то ли молитва, то ли счёт. Остальные стояли порознь, каждая в своём мире, каждая сама по себе.

Пустота. Вокруг Кати — всё та же пустота. Два метра до ближайшей партнёрши. Три — до следующей. Словно она заразная. Словно от неё можно подхватить что-то опасное. Может, и можно, подумала она. Может, неудача и правда передается воздушно-капельным путём.

Первый матч в лиге, с «Буревестником» она тоже играла одна, без команды. Но вытянула легко, не напрягаясь. «Буревестник» был типичной командой первой лиги — они играли неплохо, страховали друг друга, пытались разыгрывать комбинации и продумывать тактику… Однако их общий уровень заставлял желать лучшего. Комбинации у них не получались, тактика разваливалась на глазах, а командной сыгранности не было, они путались в конфликтных зонах, порой не могли понять чего хочет партнер по команде и быстро выдохлись. И да, в «Буревестнике» не было таких как Железнова или Бергштейн.

Поэтому свой первый матч в лиге Катя вытащила сама. Одна. Да, волейбол — командная игра, но она полагала что с такими трудностями не столкнется в первой лиге… в конце концов «Текстильщик» тоже команда областного значения, ну должны они хотя бы по минимуму свой хлеб отрабатывать⁈ Шарина больше думает о том, как она выглядит со стороны, Глебова хоть и капитан — ничего не решает, предпочитает плыть по течению, Крылова, святая простота «а че такого?»…

Свисток! Мяч в воздухе и Катя снова бросается к нему, берет, передает Шариной, чтобы та просто подвесила его над сеткой со своей стороны, чтобы у Кати была возможность выпрыгнуть вверх и воткнуть мяч в покрытие площадки на стороне соперника сверху-вниз!

Шарина передает мяч обратно ей же, в глазах паника, она не понимает что от нее требуется! Вот тупая курица… правило третьего касания вынуждает Катю отправить мяч на сторону соперников, просто отправить, без удара. И конечно же этим немедленно воспользовалась мелкая либеро, которая не совершает ошибки Шариной и подвешивает мяч над сеткой, давая команде разыграть комбинацию с обманным пайпом.

В воздух взлетают две девушки — Салчакова А. и Чамдар А., обе с азиатскими чертами лица, высокие и стройные, у одной черные волосы заплетены в многочисленные длинные косички, вторая — с конским хвостом. Катя не реагирует на их прыжок, они — обманка. Сейчас за их спиной, невидимая для нее — набирает разгон Кондрашова или Волокитина… вот тогда и нужно будет выпрыгивать в блоке и…

Опасность! Словно яркая лампа вспыхивает в голове, и она дергается к сетке, но уже поздно! Одна из азиаток в полете легко касается мяча рукой и посылает его вниз, вдоль сетки! Скидка! Скидка, но Катя не успевает…

Звонки шлепок мяча о покрытие площадки и тут же — свисток судьи, оповещающий о завершении розыгрыша. Ее провели. Катя встает, упирает руки в бока и смотрит как Птички за сеткой собираются в кружочек, о чем-то довольно щебеча. Наверняка что-то в духе «смотрите как мы ее здорово обманули, дурочку такую».

Она скрипнула зубами. Если бы у сетки стоял кто-то… если бы в ее команде все выполняли свою часть работы…

В её команде? Она оглянулась на партнёрш — на этих пятерых незнакомок в одинаковых футболках, которых она за несколько месяцев так и не удосужилась узнать. Шарина. Меркулова. Глебова. Зубова. Крылова. Пять фамилий. Пять человек, с которыми она делила площадку, раздевалку, автобус на выездные матчи — и о которых не знала ничего, кроме их игровых недостатков.

Шарина — тупая курица, думает о своей причёске и о том, как она будет выглядеть на камеру, уже представляет себя в глянцевом журнале. Меркулова — злится, смотрит волком, она не любит быть на вторых ролях.Женя Глебова — капитан, который не тянет. Так себе капитан. Вон у Птичек Волокитина — та внушает. Она просто на своих смотрит, и они хвосты прижимают, даже эта неугомонная либеро, даже Железнова… они играют на голову выше ее, но все равно слушаются. Вот что значит быть лидером. А Глебова — не тянет.

Катя смотрит дальше. Зубова — серая мышь, трясётся при каждом свистке, как ее в команду вообще взяли? Крылова — деревня, бьёт сильно, думает медленно, постоянно мажет.

Вот и всё. Вот и вся её «команда». А на той стороне сетки… Катя снова посмотрела на «Птиц». Они уже разошлись из своего кружка, но что-то осталось — невидимые нити, которые связывали их даже на расстоянии. Бергштейн бросила короткий взгляд на Волокитину, та едва заметно кивнула. Салчакова и Чамдар, те самые азиатки — даже двигались синхронно, как будто танцевали давно отрепетированный танец. Железнова, эта малолетняя стерва со взглядом убийцы, вписывалась в общую картину — занимала своё место, не больше и не меньше.

Они знали друг друга. Доверяли друг другу. Они были…

Командой. А у Кати — сослуживцы. Нет, даже не сослуживцы. Сокамерницы, которых заперли в одной клетке и заставили вместе играть в мяч.

И кто в этом виноват?

Голос в голове звучал непривычно — тихо, без обычного сарказма. Просто вопрос. Простой, честный вопрос.

— Сходка! — неожиданно для себя говорит Катя-Дуся. Девушки — переглядываются, не веря своим ушам. Никто не двигается с места.

— Сходка! — повышает голос Катя: — ну же! В центр! В круг!

— Тайм-аут! — быстро ориентируется в ситуации Нинка с тренерского места, складывая ладони буквой «Т»: — берем тайм-аут!

— Сходка. — повторяет Катя уже тише и девушки тянутся к центру, переглядываясь и как будто сомневаясь. Это раздражает Катю, так и охота прикрикнуть на них, заорать «Чего вы телитесь как коровы на пастбище, тупые курицы⁈», но она сдерживает себя. Они не виноваты, говорит она себе, они не виноваты, что они тупые курицы, это ивановские девчата, чего от них ожидать? Крылова та вон вообще третий день как с пальмы слезла или где в области таких выращивают?

Они наконец встали в круг. Слишком медленно, слишком долго… тайм-аут это тридцать секунд, а не сорок минут чтобы вот так вразвалочку идти в центр… Катя привычным усилием погасила вспышку раздражения внутри. И потом — кругом это можно было назвать с большой натяжкой. Слишком большие расстояния. Слишком напряжённые плечи. Слишком много пустоты между телами. Скорее встали рядом.

Катя посмотрела на них — на эти пять лиц, пять пар глаз.

Шарина — обиженная, взгляд в пол, красные пятна на щеках. Ждёт окрика.

Меркулова — губы сжаты в линию, руки скрещены на груди. Щит поднят, забрало опущено.

Глебова — в глазах что-то похожее на надежду. Или на страх. Или на то и другое сразу.

Зубова — теребит край футболки, голова втянута в плечи. Мышь, загнанная в угол.

Крылова — единственная, кто смотрит прямо. Жуёт жвачку. Ждёт, когда это закончится.

Ну же, сказала себе Катя. Ты видела, как это делают Птички. Ничего сложного. Просто скажи что-нибудь хорошее. Нужно всего лишь легко пошутить. Боже, помоги мне легко пошутить…

— Так, — собственный голос прозвучал хрипло, и она откашлялась. — Так. Девочки. Мы… мы неплохо держимся. С той стороны Железнова, мать ее. Гений поколения.

Пять пар глаз уставились на неё. Никто не ответил.

Похвали кого-нибудь, подсказал внутренний голос. Волокитина всегда кого-то хвалит. Вспомни.

— Крылова, — Катя повернулась к ней, пытаясь изобразить улыбку. Губы не слушались — получилось что-то среднее между оскалом и гримасой. — Хороший был удар в начале сета. Сильный.

Крылова перестала жевать. Моргнула. Переглянулась с Меркуловой — быстро, недоверчиво.

— Чё? — спросила она.

— Удар, говорю, хороший, — повторила Катя. В горле першило. — Ну, тот, который… в аут ушёл. Но сильный.

Повисла тишина. Где-то на трибунах кто-то кашлянул, и звук разнёсся по залу, как выстрел.

— А вообще, — Катя попыталась добавить лёгкости в голос, — а вообще, чего вы все такие смурные? Хороним кого? Не корову проигрываем, девчата, взбодритесь.

Она замолчала, понимая, что несёт какую-то чушь. Шутка умерла, не родившись. Глебова смотрела на неё с выражением человека, наблюдающего автокатастрофу. Зубова, кажется, вообще перестала дышать.

Ладно, подумала Катя. Ладно. С юмором не получилось. Тогда — тактика. Деловой разговор. Это ты умеешь.

— Значит так, — она выпрямилась, и голос сам собой стал жёстче. — Они бьют в конфликтные зоны. Между мной и Шариной, между мной и Меркуловой. Надо чётче делить площадку. Когда я кричу «мой» — значит мой. Не надо лезть.

Шарина подняла голову. В её глазах что-то мелькнуло — не обида, нет. Что-то острее.

— А когда ты кричишь «мой» и не успеваешь? — тихо спросила она. — Мне что, стоять и смотреть?

Катя почувствовала, как внутри что-то натянулось.

Не срывайся, приказала она себе. Не срывайся. Волокитина никогда не срывается. Она спокойная. Она…

— Если бы ты нормально принимала, — услышала она собственный голос, — мне бы не пришлось за тебя бегать. — сказала она и тут же пожалела о сказанном.

Но слова уже вылетели. Шарина побледнела, потом покраснела. Отступила на шаг — и пустота вокруг Кати стала ещё шире.

— Послушай… — Катя запнулась, пытаясь исправить: — Я не это имела в виду…

— Мы поняли, — процедила Меркулова. — Всё как всегда. Мы тупые, ты одна нормальная.

— Да погоди ты! — Катя почувствовала, как внутри поднимается знакомая волна раздражения. — Я пытаюсь помочь! Пытаюсь объяснить!

Глава 11

Старенький «Икарус» трясся по вечерней дороге, и Лиля смотрела в окно на проплывающие мимо фонари. Иваново уже заканчивалось — потянулись пустыри, какие-то склады, одинокие деревья. Позади, в салоне, девчонки галдели. Победа грела — три-ноль, чистая работа, даже несмотря на то, что соперник оказался немного слабее ожидаемого. Хотя нет, не соперник. Соперница. Одна.

— А вы видели, как она в третьем сете? — голос Алёны Масловой перекрыл гул мотора. — Прямо как бешеная носилась! Я думала она сейчас сквозь пол провалится! Или сотрется!

— Девятка у них зачётная, — отозвалась Наташа Маркова: — одна за всех выложилась. Совсем как я когда раньше играла — вас всех на себе тянула. Нам, гениям сложно жить, все вокруг завидуют.

— Ты Маркова помолчала бы. — говорит Маша Волокитина: — уж кто бы говорил. Толку от тебя в команде было — только за газировкой гонять. И с мужиками непонятными под лестницей…

— Это было один раз! Один раз! И вообще я не знала, что Аленка с ним крутит!

— Никто не назовет тебя Строителем Мостов или Тем Кто Варит Отличный Эль, но стоит трахнуть одну овцу… — задумчиво произносит вслух Салчакова Айгуля: — чего⁈ Чего вы на меня смотрите? Это аллегория на ситуацию!

— Кстати, да. — говорит Наташа Маркова: — стоит один раз Холодкову «голландский штурвал» сделать под лестницей и все. Клеймо на всю жизнь. Я может быть еще Нобелевскую премию получу за мир во всем мире, может лекарство от рака открою и разгадаю тайны египетских пирамид, а меня так и будут называть «та, что Сереге Холодкову под лестницей дрочила»? Несправедливо.

— Вот как вы всех уже достали со своим Холодковым, Маслова и Маркова. — гудит Валя Федосеева: — сто лет назад было же. Проехали.

— А Валька себе мужика присмотрела во время матча! — тут же говорит Наташа Маркова: — такого, большого. Наверное культурист. Вот прямо мяса кусок здоровенный, посмотреть бы как у них это будет. Такие вот события нужно в «Мире Животных» освещать, голосом Дроздова.

— Никакой он не культурист. — отзывается Валя: — он библиотекарь вообще.

— Врешь! Не бывает таких библиотекарей. У него каждый кулак с мою голову. И вообще он на дерево похож!

— На какое дерево? — удивляется Валя.

— На дуб! Высокий и кряжистый, плечи — во! — Маркова раскидывает руки в стороны: — как Кинг-Конг! Утащит нашу хрупкую Валюшу и изнасилует на ветке! У-уг! — Наташа подражает обезьяне, делает вид что чешет под мышками и ищет насекомых в голове у соседки. Маслова отбивается от нее.

— Кажется я понимаю. — говорит Валя: — Почему все ваши споры терпят. Вас перебивать чревато последствиями. Лучше продолжайте про Холодкова говорить. Давайте тему сменим пока я вам двоим голову не открутила.

— А… ладно. Я, кстати без головы совсем ни на что не гожусь. Это вон Масловой что с головой что без — не отличишь, а у меня как у Федота-стрельца. «Такой я не к чему ни на службе ни в дому, потому как весь мой смысел исключительно в уму!»

— Эй! — возмущается Алена: — сама дура! Кто Холодкову под лестницей…

— Опять начинается!

— Вот сейчас встану и…

— Не вставай, Валюша, сиди пожалуйста, я тебя умоляю! Так… о чем мы говорили? — Наташа бросает быстрый взгляд на Валю Федосееву: — так ты будешь у этого режиссера в фильме сниматься? Крепостную Варвару играть?

— Да ну ее в пень эту роль. — говорит Валя: — там же нужно голой сниматься… ну как голой — в разорванной рубашке, белая такая. Типа исподнее. А под рубашкой — ничего нет.

— То есть в толпе задницей сверкнуть это нормально? Как же сцена «разгоряченные крестьянки во время сенокоса купаются в речке»? — задает вопрос Наташа Маркова.

— А я и туда пока не соглашалась. — отвечает Валя.

— А чего так? — Маркова привстает со своего места: — Валь? Ты чего, пуританка? Это же искусство! Или ты стесняешься?

— Да если бы я одна была! — защищается Валя: — а нас толпа на том купании! Вы все… вон какие. На Лильку посмотри, на Юльку Синицыну или на кого угодно — вы все стройные и гибкие как тростинки, а я… — она разводит руками: — не удалась.

— Тааак. — говорит Наташа Маркова: — ну допустим. А чего тогда роль крепостной Варвары не берешь? Там-то ты одна будешь. Сцена «попытки зверского изнасилования крепостной девушки», ты там от троих мужиков отбиваешься, как по мне так ты просто идеальна в такой сцене, там сразу видно, что тебя хрен изнасилуешь, ты сама кого угодно…

— А там я совсем одна буду. Голая. Стыдно же. — говорит Валя.

— Я тебя, Федосеева не пойму. — вздыхает Салчакова Айгуля: — тебе и так не эдак и эдак не так.

— Как на мой взгляд так этот режиссер на тебя запал. — говорит Маркова: — сразу же видно было! Ему именно такая как ты и нужна, Кустодиевская женщина он сказал, чтобы ляжки — во! А у кого у нас ляжки — во? Только у тебя. Виктор Борисович! — повышает она голос, вставая со своего сиденья: — а Виктор Борисович!

— Чего тебе? — откликается со своего места Виктор, он сидит рядом с Лилей и только что вел с ней тихий разговор: — что ты орешь на весь автобус, Маркова? Только не вздумайте мне снова мозги своим «голландским штурвалом» парить!

— Да я не про то! — кричит Маркова: — Виктор Борисович, а Валя стесняется!

— Отстань ты от нее, — советует Виктор: — у нее свои тараканы. Как на мой взгляд… — он тоже привстает со своего места и оглядывается: — Валя!

— Мммм?

— У тебя прекрасное тело и если бы у меня такое было я бы нипочем не стеснялся. — говорит он: — но это твой выбор. И я тебя умоляю не надо Наташке и Аленке головы откручивать, у нас матч через месяц. А открученную голову назад не приставишь, я у Жанны Владимировны узнавал. Все, дискуссия закрыта. Лучше вон, о загрязнении океанов и угнетении негров в Африке поговорите. — он садится на свое место. Шум, гвалт и хохот в автобусе продолжается, а Виктор — снова поворачивается к Лиле Бергштейн.

— Не переживай. — говорит он: — это же не навсегда. Один турнир и все. Два дня идет, быстро все.

— Все равно не по себе. — признается она: — я как будто команду бросаю. И Машу.

— Я с тобой еду. — напоминает Виктор: — и твоя поклонница, Арина тоже. Мы же у нее на квартире жить будем.

— Да! — внезапно веселеет Лиля: — точно! Проведем парочку дней в Москве, я как будто в гости к Аринке съезжу! И… и в теннис поиграем!

— Вот, правильный настрой! — кивает Виктор.

— Виктор Борисович! Ай! Помогите!

— Валя, отпусти ты ее… и не по голове, я умоляю. У нее и так с головой проблемы. — говорит Виктор: — бей по попе, ладошкой, вот так…

— Ай! Все равно больно! Виктор Борисович!

— А ты Валю не доставай и больно не будет. — советует Виктор: — если сперва думать, а потом говорить то вообще не будет больно. Или стыдно.

— У меня все по-другому работает! Это нарушение свободы слова! Да все, все! Молчу! Больше ни слова про тебя не скажу, Валя! Отпусти! — Маркова вырывается и поправляет растрепанные волосы: — все, я, все! Давайте лучше Лильке хорошего пути пожелаем, они втроем едут и на одной квартире вместе жить будут. Ага! Задумались⁈

— Там же сплошной разврат на этой квартире будет. Фу, мерзость. — задумчиво выдает Салчакова Айгуля: — надо было с ними ехать.

Аэропорт Иваново оказался именно таким, каким все его себе представляли — маленьким, провинциальным, затерянным где-то между полем и промзоной. Одноэтажное здание из серого кирпича, плоская крыша с ржавыми потёками, облупившаяся краска на стенах. Над входом — выцветшая надпись «Аэропорт Иваново».

Внутри пахло хлоркой из туалета и чем-то кислым из буфета. Зал ожидания — если это можно было так назвать — представлял собой узкое помещение с низким потолком и гудящими люминесцентными лампами. Десяток пластиковых кресел, привинченных к полу, половина со сломанными спинками или продавленными сиденьями. Киоск «Союзпечать» в углу — за мутным стеклом пылились открытки с видами Плёса и прошлогодние журналы «Работница». Рядом — буфет с вечными бутербродами: заветренный сыр на подсохшем хлебе, посеревшие варёные яйца и чай цвета йода в неизменных гранёных стаканах.

На стене висело расписание рейсов — три направления: Москва, Ленинград, Сочи. Москва — дважды в день, остальные — по средам и субботам. Под расписанием кто-то приклеил плакат «Экономь электроэнергию!» с нарисованной лампочкой.

— Красота! — оценила Арина, оглядываясь. — Прямо Шереметьево, только лучше.

— Тише ты, столичная штучка, — одёрнула её Маша Волокитина. — Не позорь мне команду тут. Итак, нажаловалась журналисту из «Советского Спорта» что в гостинице кровати тесные и одеяла колючие, тоже мне принцесса на горошине.

— Так они правда тесные! Даже двуспальная в номере у Витьки и Лильки — там едва нас четверо поместилось! А одеяла… ой! Подзатыльник-то за что⁈

— Хватит орать. — рассерженной змеей шипит на нее Маша Волокитина: — На нас и так косо смотрят… про ваши «особые» тренировки в федерации легенды ходят и…

— Так говоришь, будто тебя там не было… — ворчит Арина, но замолкает.

Девчонки из команды ввалились в зал шумной толпой — пятнадцать человек в одинаковых спортивных костюмах, с сумками, с хохотом. Пожилая женщина за стойкой регистрации посмотрела на них поверх очков и вздохнула. Видимо, не в первый раз.

— Так, — Виктор посмотрел на табло. — Рейс через сорок минут. Регистрация уже идёт. Лиля, Арина — паспорта.

Лиля полезла в сумку. Руки у неё почему-то подрагивали — это заметили все, но никто не сказал. Она летала и раньше, и на соревнования, и на сборы. Но сейчас всё было по-другому.

— Эй, — Арина толкнула её локтем. — Ты чего застыла? Паспорт давай.

— Да, сейчас…

Регистрация прошла быстро. Три билета, три посадочных талона, три места в хвосте самолёта. Виктор сунул документы во внутренний карман куртки и кивнул в сторону зала:

— Полчаса ещё.

Команда уже оккупировала половину кресел. Наташа Маркова успела сбегать в буфет и теперь жевала тот бутерброд с засохшим сыром, морщась от каждого укуса, но не останавливаясь. Валя Федосеева сидела рядом, листая какой-то журнал. Айгуля Салчакова разглядывала расписание рейсов так внимательно, будто собиралась выучить его наизусть.

— Лилька! — Алёна Маслова вскочила первой. — Ты там давай, покажи им всем!

— Кому — всем? — не поняла Лиля.

— Ну… теннисистам этим. Москвичам. Всем!

— Конечно покажу. Все покажу и всем. Я ж не Валька, стесняться не буду, пусть смотрят. — говорит Лиля и улыбается озорной улыбкой.

— Еще и ты меня подкалывать будешь, мелкая. — говорит Валя, вставая со своего места: — ладно, хорошей тебе дороги. Витьку береги, а то Аринка уведет.

— Валя! — вспыхивает Арина Железнова: — больно нужно мне! Я… да у меня своих полно!

— Кстати, а где «бортпроводники» твои? — удивляется Виктор, оглядываясь: — отпустила что ли?

— Ну их. — машет она рукой: — они меня уговаривали в «Крылышки» вернуться. А я в «Крылышки» не хочу.

— Прямо беда. — говорит Маша Волокитина и приобнимает Арину за плечи: — твоей карьере это было бы лучше конечно, но нам лучше, когда ты с нами.

— И мне лучше. Никуда я не собираюсь.

— Ага, конечно, — фыркнула Наташа, не прекращая жевать: — Сейчас Лилька всех там порвёт, потом ее в сборную по теннису заберут, и мы тебя больше не увидим. Тоже поди в теннис намылишься.

— Глупости. — отмахивается Арина, но потом поворачивается к Лиле: — это правда?

— Чего — правда? — спрашивает Лиля.

— Ты собираешься из команды уходить?

— Нет конечно.

— Никуда она не собирается. — говорит Виктор: — но на турнир скатаемся. Вряд ли там чего выиграем, все-таки турнир на кубок «Дружбы Народов в СССР», там сильные игроки соберутся, турнир международный, хоть и не на рейтинг. Типа товарищеского матча, в таблицах не учитывается. Призовые кстати в валюте и суммы крупные, чтобы из-за рубежа к нам приехали. И я понимаю, что Лиля у нас вундеркинд и вообще богиня волейбола, я и сам ей периодически поклоняюсь…

— Так вот как это называется… — задумчиво говорит Салчакова Айгуля: — когда ты ее на столе…

— … и я благодарен тебе, Айгуля за комментарий. Очень вовремя. Но не об этом хотел сказать. Арина, ты зря переживаешь. Я понимаю, что мы все привыкли на Лилю смотреть как на волшебницу, но чудес не бывает. Она — такая же как вы все, волейболистка. Да, у Лили отличная координация и владение собственным телом, но рефлексы! Наработанные годами тренировок рефлексы, понимаете? Там будут профессионалы, зарабатывающие себе на жизнь, жесткие и обученные за границей. И что Лиля вот прямо их обыграет — сильно сомневаюсь. В общем не переживайте, Лиля, конечно, постарается, но вероятность что она в призовые выйдет… — он качает головой.

— А вот и выйду! — упирает руки в бока Лиля: — ты чего меня раньше времени хоронишь⁈

— Да я, наоборот, чтобы не переживала, когда проиграешь…

— Не буду я переживать, подумаешь турнир! — машет рукой Лиля: — но и проигрывать не собираюсь. Сегодня не проиграли и там не проиграю. Ракетку только купить надо.

— Видела я как-то теннисисток. — говорит Наташа Маркова: — у них те ракетки как скрипки Страдивари — все заграничные, настроенные, со специальными струнами, по индивидуальному заказу… а ты — купить…

— Там и обувь нужна специальная и форма. — кивает Салчакова Айгуля: — правильно, конечно, Витька говорит.

— Да и не тренировалась наша Железная Кайзер в теннисе примерно… никогда? — предполагает Алена Маслова.

— Руки у нее короткие. — говорит Валя Федосеева: — и сама маленькая. Метр с кепкой в прыжке. — и все окружающие закивали головами, соглашаясь.

— Чего⁈ — вскипела Лилька, оглядываясь: — да что вы говорите такое⁈

— Точно. — Маша Волокитина разводит руками: — Лилька, давай правде в глаза посмотрим. У тебя ни формы, ни обуви, ни ракетки своей нет. Ты и не тренировалась толком, а едешь сразу после матча с «Текстильщиком», где выложилась на полную, без периода восстановления. Сегодня самолет а завтра уже турнир в Москве, так что… — она качает головой: — конечно же ты их всех выиграешь.

— А?

— Выиграет. — кивает Салчакова: — это ж Лилька. Она если захочет, то что угодно выиграет, хоть сейчас на Уимблдон.

— А мне кажется, что ее нужно на Олимпиаде сразу на все индивидуальные виды спорта записывать. — говорит Валя Федосеева: — она ж феномен.

— На фигурное катание.

— Да я кататься на коньках не умею!

— Научишься.

Шереметьево встретило их гулом, светом и толпой. После крошечного ивановского аэропорта — контраст оглушительный. Высокие потолки, стеклянные стены, эскалаторы. Приятный женский голос, объявляющий рейсы не только на русском, но и на английском. Люди в форме, люди в костюмах, люди с чемоданами на колёсиках, люди, которые торопятся, толкая перед собой тележки с багажом…

Зал прилёта — огромный, с мозаичным панно во всю стену: космонавты, рабочие, колосья пшеницы. Под панно — киоск «Берёзка» с витриной, полной импортных сигарет и шоколада. Рядом — обменный пункт валюты, закрытый в такой час.

— Ну вот мы и в Москве. — выдохнула Арина, озираясь по сторонам: — терпеть не могу столичную суету. Они тут все какие-то нервные, словно опаздывают как белый кролик на аудиенцию к королеве, которая такая «голову ему долой!».

— Если ты опаздываешь на такую встречу, где тебе могут голову отрубить, то и понервничать можно. — замечает Лиля: — хотя кролика жалко. Он из-за Алисы столько всего пережил.

— Это не из-за Алисы а из-за самодурства и диктатуры Королевы Червей. — говорит Арина: — она диктатор и самодура, играет в гольф жирафами и казнит всех налево и направо.

— Арина, еще раз — твои родители не будут против если мы с Лилей у тебя на квартире остановимся? — спрашивает ее Виктор: — может я им позвоню, поговорю?

— Виктор Борисович! — девушка закатывает глаза к потолку: — ну сколько говорить, что я сама уже живу! Папа и мама в Серпухове. А квартира мне от федерации волейбола через «Крылья Советов» выделена. Мама сказала, что если я в Колокамск переберусь, то надо ее сдавать, но я сдавать не буду. Мало ли что… никогда не знаешь когда тебе понадобится в Москве перекантоваться, вот как сейчас.

— Ну… ладно. — говорит Виктор, поднимая сумки — свою и Лилину сразу: — потому что мы с Лилей вполне можем и в гостинице переночевать. И, кстати, Белый Кролик опаздывал не к Королеве Червей, а к Герцогине. И играли они не в гольф, а в крикет. И не жирафами а фламинго.

— А вы, Виктор Борисович тоже тиран! И самодур, вот!

— Это еще почему? — удивляется Виктор, шагая впереди девушек.

— Потому что… потому что придираетесь по мелочам! И вообще, не даете свободы! Угнетаете команду!

— Как на мой взгляд у вас в команде наоборот слишком много свободы. — рассеянно отзывается Виктор, следуя к выходу: — кто там нас встречать должен, Лиль?

— Какой-то Теплицкий. — отзывается Лиля, вытягивая шею и разглядывая встречающих: — не вижу пока никого с такой фамилией.

— Как ты можешь фамилии по лицу узнавать? — озадачивается Арина: — ты что, экстрасенс?

— Да по табличкам же. Там фамилии написаны. — говорит Лиля и тычет пальцем в людей, которые держат в руках таблички с фамилиями.

— Это фамилии тех, кого встречают, умница ты наша. — Арина качает головой: — Лиль, я вот клянусь иногда, кажется, что это я из нас двоих старшая! Ты чего?

— А! — сияет Лиля улыбкой: — а я-то искала фамилию «Теплицкий». Ну тогда вон стоит с табличкой «Бергштейн»… я думала что однофамилец. С другой стороны, а почему бы не держать плакат со своей фамилией? Мы же знаем, что нас Теплицкий встречать будет, вот и стоял бы…

— О, господи, Лилька! — Арина ускоряет шаг и они все вместе подходят к встречающему их мужчине с листком бумаги на котором написана ее фамилия. Мужчина лет пятидесяти, невысокий, плотный, в сером костюме несмотря на тёплый вечер. Аккуратные усы с проседью, очки в роговой оправе.

— Бергштейн это она. — говорит Арина и тычет пальцем в Лилю: — вы ее ждете. Здравствуйте.

— Здравствуйте. Теплицкий, — представился он: — Борис Львович. Федерация тенниса. Я вас, так сказать, курирую на время турнира.

— Виктор Полищук, — Виктор протянул руку. — Тренер. А это у нас группа поддержки, Арина Железнова.

Теплицкий пожал руку Виктору, потом Лиле — коротко, деловито. На Арину только кивнул.

— Машина у входа. Идёмте, поздно уже.

Он развернулся и пошёл к выходу, не оглядываясь. Шёл быстро, уверенно — человек, который знает куда идти и не собирается ждать отстающих.

— Приятный, — шепнула Арина Лиле на ухо. — Прямо душка. Тебе такие старые нравятся?

— Тише ты, стрекоза. — одернула ее Лиля.

Чёрная «Волга» ждала у самого входа — там, где обычным машинам стоять не положено. Теплицкий сам сел за руль, кивнул на заднее сиденье:

— Располагайтесь.

Лиля оказалась слева у окна. Сумки — в багажнике. «Волга» мягко тронулась, выруливая на шоссе. Москва за окном — ночная, светящаяся. Широкие проспекты, яркие фонари, редкие машины. После Колокамска — как другая планета. прижалась носом к стеклу, разглядывая проплывающие мимо дома — высокие, красивые, с освещёнными окнами.

— Значит так, — заговорил Теплицкий, глядя на дорогу. — Турнир начинается завтра в десять утра. Кубок Дружбы народов СССР, товарищеский, без рейтинга. Но состав приличный — чехи приехали, немцы из ГДР, румынка одна сильная. Наших тоже хватает.

— Понятно, — сказала Лиля.

— Вы будете выступать от клуба «Буревестник», Подольск. Там участница заболела, освободилось место в заявке. Оформили вас как замену.

— «Буревестник»? — переспросил Виктор. — Это добровольное спортивное общество?

— Именно. Студенческое, в некотором роде. Но на турнире это формальность, главное — заявка подана.

Теплицкий замолчал, обгоняя медленно ползущий грузовик. Потом продолжил:

— Иногородним спортсменам положено общежитие. На Лужнецкой набережной, рядом со стадионом. Комната на двоих, удобства на этаже, питание в столовой. Всё оплачено Федерацией.

— Спасибо, — сказала Лиля. — Но я остановлюсь у подруги.

Теплицкий бросил на неё быстрый взгляд в зеркало заднего вида, чуть помолчал, переваривая информацию, переспросил: — У подруги?

— У меня, — подала голос Арина. — Квартира на Соколе. Двухкомнатная, места хватит.

— Это… нестандартно, — Теплицкий чуть нахмурился. — Обычно спортсмены живут централизованно. Режим, питание, контроль…

— Я её проконтролирую, — сказала Арина серьёзным голосом. — Честное комсомольское. Подъём в шесть, зарядка, холодный душ, овсянка без соли. Отбой в девять. Никаких мальчиков. Или наоборот — ровно столько мальчиков сколько нужно. И девочек. Гормональный подъем, секретные тренировки.

Виктор кашлянул.

— Борис Львович, — сказал он. — Лиля — взрослый человек. И потом, она не кадровая теннисистка, она у вас в гостях, так сказать. Один турнир. Думаю, можно сделать исключение.

Теплицкий помолчал. «Волга» свернула на широкий проспект, залитый светом фонарей.

— Как хотите, — сказал он наконец. — Это ваша ответственность. Завтра в девять тридцать жду на кортах «Динамо». Знаете где это?

— Найдём, — сказала Арина.

— Петровка. Любой таксист знает. — Теплицкий помолчал и добавил, не отрывая взгляда от дороги: — номер участницы выдадим. Своя форма есть?

— Нет.

— Ракетка?

— Нет.

— Обувь для грунта?

— Нет.

Пауза. Длинная, тяжёлая.

— Ясно, — сказал Теплицкий. В этом «ясно» было всё: и скепсис, и усталость, и «за что мне это».

— Я куплю, — быстро сказала Лиля. — Завтра с утра. Магазин «Спорттовары»…

— Не успеете, — перебил Теплицкий. — Магазины с девяти, а вам к половине десятого на кортах. — Он вздохнул. — Ладно. Подберём что-нибудь из клубного инвентаря. Размер обуви?

— Тридцать шестой.

— Рост?

— Метр шестьдесят пять.

— Угу.

«Волга» свернула с проспекта в тихие переулки. Сталинские дома, арки, дворы с деревьями.

— Куда едем? — спросил Теплицкий.

— Песчаная улица, дом двенадцать, — сказала Арина. — Третий подъезд.

Ещё несколько минут тишины. Только шуршание шин по асфальту и далёкий гул ночного города.

Машина остановилась у подъезда с тяжёлой деревянной дверью. Теплицкий заглушил мотор, но не вышел.

— Значит, завтра в девять тридцать. Не опаздывайте. Жеребьёвка в десять, первые матчи — в одиннадцать.

— Будем вовремя, — сказал Виктор, открывая дверь.

— И ещё.

Теплицкий обернулся. Посмотрел на Лилю — прямо, оценивающе.

— Я читал ту статью из немецкого журнала. В переводе разумеется. Не знаю, что там было на самом деле — журналисты любят, так сказать, приукрасить. Но руководство заинтересовалось, а значит — мы должны попробовать. Это наш долг. Девушка, что вы обыграли в Ташкенте — это десятая ракетка мира, но… — он пожимает плечами: — это был не рейтинговый матч, она скорее всего сильно не старалась, могла быть не в форме, площадка не соответствовала международным стандартам и еще много различных факторов. Тем не менее руководство считает, что у вас есть потенциал. Волейбол — это конечно хорошо, но большой теннис — намного престижнее, за ним будущее. В командных видах спорта многое зависит от того, в какую команду ты попадешь, а в теннисе все зависит только от тебя самого. И я понимаю, что у вас только что рейтинговый матч первой лиги прошел, понимаю, что для корта вы не готовились, понимаю что у вас даже своей ракетки нет… но… — он замолчал и поджал губы. Вздохнул.

— Постарайтесь не опозориться. Хотя бы первый круг пройдите. Чтобы показать, что Артур Сергеевич насчет вас не заблуждался. В противном случае… будет обидно. — закончил Теплицкий.

— Постараюсь, — сказала Лиля ровным голосом. Виктор приподнял бровь. Это вот «постараюсь» было сказано слишком ровным голосом.

Они вышли из машины, Виктор забрал сумки из багажника, обменялся рукопожатием с Теплицким и некоторое время смотрел вслед удаляющимся красным стоп-сигналам черной «Волги».

— Ты, Лиль на него внимания не обращай. — сказала Арина, проводив машину взглядом: — он дурак и все тут. Ты же Ирия Гай, инопланетянка с планеты как-то-там. Высший разум и все такое. Не надо тут геноцид местного населения проводить, ты разумное и доброе существо, насилие — это не выход.

— «Постарайтесь не опозориться». — прищуривается Лиля вслед отъехавшему автомобилю Теплицкого.

— Да ну его. — сказал Виктор: — ты-то чего вскинулась, Лиль? Ты у нас и так мастер спорта по волейболу, скоро будешь мастер спорта международного класса, ты уже все и всем доказала. Это у тебя скорее хобби и развлечение, не принимай близко к сердцу.

— Точно! — кивает Арина: — нельзя быть во всем хорошим и даже отличным. Ты вот, например порядок дома наводить не умеешь, у тебя вечно хомяки дохнут. От антисанитарии.

— Чего⁈ Ильич жив!

— Живее всех живых. — машинально добавляет Виктор: — Арин, ну где там твоя хата? Веди нас, Сусанин!

Глава 14

Глава 15

Женская раздевалка располагалась в полуподвальном помещении — туда вела узкая лестница с обшарпанными перилами и табличкой «Осторожно, ступеньки». После мраморной роскоши холла контраст был разительным: крашеные зелёной краской стены, низкий потолок с трубами, тусклые лампы в плафонах из мутного стекла. Пахло хлоркой, потом и чем-то цветочным — видимо, кто-то щедро облился дешёвыми духами.

Лиля толкнула дверь и вошла. Длинное помещение: деревянные скамейки вдоль стен, металлические шкафчики с номерами, большое зеркало в углу — треснутое по диагонали и заклеенное пластырем. Справа — проход в душевые, откуда доносился шум воды и эхо голосов. Слева — ещё одна дверь, закрытая, с надписью от руки: «Не входить».

В раздевалке находились три девушки. Одна — совсем молоденькая, лет семнадцати — торопливо переодевалась в углу, отвернувшись ко всем спиной. Вторая — полноватая, с рыжими кудрями — сидела на скамейке и сосредоточенно наматывала бинт на запястье. Третья…

Третья смотрела прямо на Лилю. Худощавая, с короткой тёмной стрижкой, лет двадцать четыре-двадцать пять. Сидела, закинув ногу на ногу, уже переодетая — белая форма, кроссовки. На правом колене виднелся тонкий белёсый шрам, похожий на полумесяц.

— Новенькая? Я тебя раньше не видела. — сказала она. — Или замена? Что-то с Наташкой случилось?

— Замена, — Лиля огляделась в поисках свободного шкафчика. — А что, видно?

— Значит Наташку заменили. — девушка кивнула на скамейку напротив. — Садись, вон там свободно. Я Света. Морозова. «Локомотив».

— Лиля. Бергштейн. «Буревестник».

— Да, в курсе, «Буревестник», Подольск, Наташка должна была приехать, Соловьева, — девушка, которая представилась Светланой нахмурилась: — видимо решила пропустить. Турнир-то товарищеский, в таблицу рейтинга не попадет. Значит Лиля? Сама-то откуда будешь?

— Колокамск. — отвечает Лиля, поставив сумку на скамейку и взявшись за дверцу шкафчика.

— Не знаю такого города. Это же город, да?

— Город. — кивает Лиля: — хороший город, мне там нравится. И тебе бы понравилось. Приезжай ко мне в гости, я тебе все там покажу.

— Странная ты девочка, Лиля из Колокамска. — усмехается Света: — сразу в гости звать. Мы же тут все конкурентки, ты должна на меня глазами зыркать и пытаться шилом в бок ткнуть, тем более ты из провинции.

— Ты любишь, когда тебя шилом тычут в бок? — удивляется Лиля, снимая куртку: — меня, конечно, Наташка Маркова разным извращениям учит но чтобы прямо шилом… палец пойдет? Могу ткнуть, он у меня твердый! — она поднимает вверх указательный палец и смотрит на собеседницу.

— У вас там в вашем городе Колокамске все такие странные? — на лице у Светы появляется улыбка: — в гости зовут, пальцами тычут…

— У нас все нормальные. — твердо говорит Лиля, стягивая с себя футболку: — Синицына Юлька, например совершенно нормальная. Правда она стихи пишет, как капитализм победить оргиями советских спортсменов, но в остальном совершенно нормальная.

— Хм. — говорит Света, отводя взгляд в сторону: — ты еще и бюстгальтер не носишь под футболкой, странная девочка из Сибири.

— Вообще-то я из Кёника. Кёнигсберга… ну Калининграда. Там выросла. — говорит Лиля, снимая штаны: — а бюстгальтеры мне в последнее время жмут. Да и… — она опускает взгляд вниз и вздыхает: — а зачем его носить. Синицына говорит, что у меня грудь Шредингера, то ли есть, то ли нету — непонятно, к чему сущности умножать. Вот у Вальки Федосеевой — ого, ты бы видела! Как приедешь — я тебе покажу какие у нее сиськи, каждая с мою голову.

Девушка с короткой стрижкой наконец улыбается и качает головой.

— Ты странная, сибирская девочка. — говорит она: — но ты мне нравишься. Не то что остальные… — она бросает быстрый взгляд на других девушек, которые молча торопятся переодеться и убраться из раздевалки: — ты открытая и веселая. Не понимаешь куда попала?

— Ээ… — подвисает Лиля, стоя на одной ноге, стягивая с другой носок: — в спорткомплекс «Динамо» на Петровке?

— Мда. — девушка откидывается на скамейке и упирается спиной в металлический шкафчик для одежды: — придется над тобой шефство брать, наивная сибирская девочка из… Кудакамска?

— Колокамска! — возмущенно поправляет ее Лиля, наконец справившись с носком: — ты чего, Свет? И зачем надо мной шефство брать? Ты ж сама сказала, что мы конкурентки.

— Ну положим мы в разных группах, так что шанс что мы с тобой в финале встретимся ускользающе мал. Ты хоть знаешь, с кем в первом круге?

— С Ковалевой.

— Во-от. — Света протянула это «вот» со значением. — Третий номер посева. Наталья Ковалева, безжалостная стерва. Добро пожаловать в мясорубку.

Лиля обвела взглядом раздевалку.

— А где она, кстати? Ковалёва?

Света хмыкнула и кивнула в сторону закрытой двери.

— Там. За углом, по коридору, отдельная комната. С диваном, зеркалом в полный рост и личным душем. Там же Соколова, там же вся остальная элита.

— А мы, значит… — Лиля обвела взглядом полуподвальное помещение с облупившейся краской.

— А мы — общая раздевалка. — Света усмехнулась. — Для запасных, замен, шестнадцатых номеров и прочего пушечного мяса. Добро пожаловать в клуб неудачников.

— А иностранки?

— Ещё дальше. У них отдельный корпус. Представительский. С коврами и буфетом. — Света помолчала. — Ты что, первый раз на таком турнире?

— На теннисном — первый.

Света посмотрела на неё странно.

— В смысле — на теннисном?

— В смысле — я волейболистка. — Лиля натянула белоснежную юбку «Адидас» и покрутилась, проверяя, не жмёт ли. — Сама не понимаю, чего тут делаю, но Аринка говорит что я как собака — вижу мяч и ничего не могу с собой поделать. Если я собака, то хочу быть такой как Лэсси а не доберман-пинчером, например. Если так подумать… — она поднимает голову и прикладывает указательный палец к подбородку: — это Юлька Синицына — доберман-пинчер. А Маша Волокитина — немецкая овчарка из фильма «Ко мне, Мухтар!». Алена Маслова — чихуахуа, она все время трясется и много говорит… Аринка Железнова она злая снаружи, но добрая внутри, она как будьтерьер. Интересно, а Салчакова кто? Кавказская овчарка? Нее, непохожа… — она трясет головой.

Рыжая девушка с эластичным бинтом перестала наматывать бинт и уставилась на Лилю. Молоденькая в углу обернулась, забыв про застёгнутую наполовину молнию.

Света моргнула.

— Погоди. Ты серьёзно?

— Серьезно что? У меня вид легкомысленный? — Лиля покрутилась на месте: — да где тут зеркало… а, вон!

— Погоди! Постой! Как тебя там… Лиля! Тебя записали на Кубок Дружбы Народов — он, между прочим, статус международного имеет, только вне рейтинга — и ты… не теннисистка?

— Я волейболистка. Играю за либеро в команде первой лиги «Стальные Птицы». — Лиля надела футболку, расправила три полоски на рукаве. — У нас только вчера матч в Иваново состоялся с «Текстильщиком», там у них такая «девятка» классная, Кривотяпкина Дуся, я бы с ней зазнакомилась, но срочно сюда полетели на самолете — чтобы к началу турнира успеть.

Повисла тишина. Даже шум воды из душа как-то притих.

— Это… — Света явно подбирала слова. — Подожди. Волейболистка. На теннисном турнире. Международном. Вместо Соловьёвой, которая КМС по теннису с двенадцати лет.

— Ну да. — Лиля пожала плечами. — А что такого? Мяч он и есть мяч. Круглый, прыгает, его надо бить. В волейболе руками, тут ракеткой. Принцип тот же. Вообще Синицына говорит, что вся эта история с мячиком идет от моего неустройства в личной сфере. Детские травмы и комплексы.

— Травмы. Это у меня сейчас от тебя травма будет, сибирская девочка. — говорит Света и прижимает ладони к вискам: — что ты такое говоришь вообще⁈ Ты хоть понимаешь, что Ковалёва тебя за двадцать минут раскатает по корту как тесто для пельменей?

— Двадцать минут — это хорошо. — серьезно говорит Лиля: — значит еще пообедать успею и в кино на дневной сеанс. Витька обещал нас с Аринкой на ВДНХ сводить, там робота показывают. Мороженного поесть… — она мечтательно зажмуривается: — Москва все-таки! А еще на Красную Площадь сходим, на Ленина посмотрим в мавзолее.

Рыжая девушка издала странный звук — то ли всхлип, то ли смешок. Молоденькая в углу посмотрела на Лилю как на говорящую обезьяну в цирке.

Света потёрла переносицу.

— Ладно. — сказала он: — Мавзолей. Допустим. Допустим, ты сумасшедшая, и это нормально. Тогда другой вопрос: кто тебя сюда вообще записал? Чья это светлая идея — волейболистку на Кубок Дружбы?

— Витька сказал «надо», я ответила «есть», — Лиля села на скамейку и начала доставать из сумки кроссовки. — я человек простой, Витька мне говорит, что делать, я слушаюсь. Как-то раз я пробовала сделать все по-своему, и чего? Только воск горячий пролила, едва Машке ожог не сделала, она потом день враскоряку ходила… Витька говорит, что я импульсивная и что мне надо свои импульсы под контролем держать, а я не могу сама. Говорит, что пока я принимающий решения модуль не отращу он будет за меня управлять.

— О, господи! — не выдерживает Светлана: — куратор твой кто⁈ На турнире кто тебя регистрировал⁈ Кто тебя ведет, сибирская деревяшка⁈

— А! Борис Львович «Душка» Теплицкий.

— Теплицкий… — Света замерла. — ну тогда понятно. Теплицкий, надо же. Что же, удачи тебе на турнире, девочка. У Теплицкого с федерацией сложные отношения. Я даже не знаю чего ему это стоило… — она качает головой.

— Теплицкий — это который на чемпионате Европы… — начинает было рыжая, но поймав взгляд Светы — осекается и замолкает. Поспешно заканчивает свои приготовления, закидывает сумку через плечо и выходит в дверь.

— Кстати и тебе советую ничего в шкафчике не оставлять. — говорит Света, проводив рыжую взглядом: — тут ничего не запирается, а мы все, как я уже и говорила — конкурентки. Лучше перестраховаться, чем… — она пожимает плечами.

— Что там про чемпионат Европы? — спрашивает Лиля: — сказали «А» говорите «Б».

— История тёмная. — Света понизила голос и оглянулась на дверь. — Он тогда главным тренером женской сборной был. И то ли он что-то не то сказал кому-то наверху, то ли сделал, то ли с федерацией поругался из-за тактики. В общем, после того чемпионата его с главных сняли. Сейчас числится консультантом. Вроде как опала, но не совсем. Ходят слухи, что он какую-то спортсменку защищал, которую хотели отстранить. Другие говорят — просто слишком умный и это кому-то не понравилось.

— Ну и ладно, — Лиля задумчиво покрутила в руках кроссовок. — дядька он вроде неплохой. Душка, как Аринка говорит.

— Близко с ним не знакома, но впечатления обаяшки он точно не производит, — Света усмехнулась. — полагаю, что у твоей знакомой хорошее чувство юмора. Ладно, сибирская принцесса, посмотрим на что ты способна… — девушка встала и закинула свою сумку на плечо.

— До встречи на турнире! — протягивает ей руку Лиля. Света смотрит на эту руку и пожимает ее после короткого колебания.

— Ты странная, девочка-сибирячка. — говорит она: — на турнире мы больше не встретимся. Мы в разных группах. Ты вылетишь после Ковалевой, а я… — она качает головой: — в полуфинал точно не выйду, там девочки сильные, из ГДР. Да и фаворитки… не, в конце на корте останутся Гавелкова и Соколова, они вечно друг с дружкой потом играют. У нас нет шансов. Но все равно… — было интересно познакомиться. Бывай. Если устоишь в матче с Ковалевой — сама тебе мороженого куплю.

— Класс. Бесплатное мороженое!

Сигаретный дым поднимался тонкой струйкой к безоблачному московскому небу. Илзе Карловна Янсоне стояла на трибунах глядя как заканчивался какой-то малоинтересный матч первого круга, и думала о том, что зря сюда приехала.

Кубок Дружбы Народов. Товарищеский турнир вне рейтинга. Смотрины для молодёжи и возможность для федерации отчитаться о международном сотрудничестве. Чехословакия, ГДР, Польша, Болгария — соцлагерь в миниатюре. Никаких сюрпризов, никаких открытий. Гавелкова возьмёт титул, Соколова дойдёт до финала благодаря тётке, остальные поделят утешительные места.

Скучно.

Три года назад Илзе смотрела на такие турниры другими глазами. Искала таланты, прикидывала потенциал, строила планы на годы вперёд. А теперь…

Теперь она — консультант. Почётная должность для тех, кого рано списывать и поздно возвращать. Смотрит, пишет отчёты, которые никто не читает, получает зарплату и ждёт пенсии.

Пятьдесят два года. Ещё не старость, но уже и не молодость. Достаточно, чтобы понимать: главное в жизни — позади.

— Всё ещё куришь эту свою отраву?

Илзе не обернулась. Голос она узнала бы из тысячи.

— Всё ещё пишешь свои некрологи живым людям?

Нина Волкова встала рядом, облокотившись на ограждение. Худая, резкие черты лица, короткая стрижка — практичная, без претензий. В руках — неизменный блокнот и ручка. Спецкор «Советского спорта», ведущая теннисной колонки, женщина, которая принесла на алтарь профессии две семьи, и бог знает сколько дружб.

В том числе и их дружбу.

— Некрологи пишут о мёртвых, — сказала Нина, доставая из сумочки пачку «Явы». — А я пишу о спорте. Это разные вещи.

— Иногда — одно и то же.

Нина хмыкнула, прикурила. Некоторое время они стояли молча, две немолодые женщины в окружении молодых спортсменок, тренеров, зрителей. Два острова усталости в море чужого энтузиазма.

— Давно тебя не видела на турнирах, — сказала наконец Нина. — Год? Два?

— Примерно.

— Вернулась в строй? Или просто мимо проходила?

Илзе затянулась, выпустила дым.

— Серёжа попросил. Сказал — посмотри, может, найдёшь что интересное.

— Понятно. Как сама? Как… дела? Дочка?

— Уехала к отцу. Сказала, что я ее не понимаю. Наверное, я и правда ее не понимаю. Возраст.

— Проблема отцов и детей. Матерей и детей. — Нина выпустила вверх клуб дыма: — между прочим сказали, что со следующего года курить на территории спортивного комплекса запретят. Дурная привычка, вредная для здоровья. Хотя на мой взгляд нет ничего более вредного для здоровья чем профессиональный спорт.

Илзе не ответила. На центральном корте закончился матч — предсказуемая победа фаворитки в двух сетах. Зрители вяло похлопали. Девушки пожали руки, пошли к раздевалкам.

— Не на что смотреть, — сказала Илзе наконец. — Все одинаковые. Играют по учебнику, двигаются по учебнику, думают по учебнику. Результат — средний. Потенциал — средний. Потолок — сборная, если повезёт. Те, кто должен выиграть — выигрывают. Кто должен проиграть — проигрывают. Какой вообще в этом смысл? — она подалась чуть вперед и оперлась на перила, глядя на происходящее на кортах сверху вниз.

— А тебе нужно что-то особенное?

— Мне уже ничего не нужно, Нина. Я своё отработала.

— Все еще дуешься после той статьи о Вие Озоле? — осторожно закинула удочку Нина.

— Дуются девочки в третьем классе, Нин. Ты — ударила в спину.

— Твоя ученица бросила тебя, плюнула в спину, отплатила черной неблагодарностью и рванула за границу на сытные хлеба и долларовые гонорары. Я была обязана об этом написать, Илзе, ты же знаешь.

— Как будто тебя интересует мое мнение. Или мои чувства. Ты написала, потому что везде должна быть первой, Нин. Это профессиональная деформация. Поэтому у тебя нет друзей.

— А вот сейчас было больно. — говорит Нина, глядя на корт, где начиналась подготовка к следующему матчу: — я думала, что мы друзья.

— У тебя нет друзей, Волкова, ты одинокая как твоя фамилия. Потому что неинтересные люди тебе скучны, ты с ними сама не водишься, а те, кто интересны — ты про них рано или поздно статью напишешь, выставишь их на посмешище и вывернешь наизнанку перед публикой, потому что для тебя твоя профессия значит больше, чем дружба. Смирись. — Илзе гасит окурок о перила и выбрасывает его в стоящую рядом урну-пепельницу.

— Узнаю всегда мрачную Илзе, «Темную Илзе». — говорит Нина как ни в чем не бывало: — и как сегодня? Приглядела чего-то интересного? Ну же, поделись по старой дружбе!

— Интересно как далеко нужно тебя послать чтобы ты от меня отстала, Нина? И… нет, ничего интересного. Дождусь матчей фавориток и… пойду отсюда.

— Так ты не слышала?

— Нет.

— Но хочешь услышать?

— Нет и нет. Ты меня в свои драмы не затянешь, Нин, я в отставке. На заслуженном отдыхе, преподаю, пишу книгу и смотрю за морем. Приезжай ко мне в Юрмалу, там море совершенно другое… обязательно приезжай. У меня есть небольшая яхта, мы выйдем в море, и я постараюсь тебя там утопить.

— Так ты не слышала… — немало не обескураженная Нина улыбается: — тогда сейчас ты упадешь! В первом матче Ковалева встретится с волейболисткой!

— Нина, а ты замечала, что ты стала сильно сдавать в последнее время? Уже и морщинки у глаз появились и шуточки стали совсем не смешные. Что за кличка такая — «Волейболистка»? И почему это должно меня волновать?

— Ну это же ты у нас обожаешь истории про «дикие» таланты в провинции, про Д’Артаньяна из Гаскони и все такое! Девочка действительно волейболистка, мастер спорта по волейболу, играет в команде от сибирского городка, первая лига страны. Но в Ташкенте пересеклась с Катариной Штафф и сыграла с ней в теннис на спор! Слышала я что там какая-то мутная история, у нее там тренер — косая сажень в плечах, выдающийся самец, вот на него десятая ракетка мира и запала! И спор из-за мужчины решился дуэлью на корте! Представляешь⁈

— Ты, бы Нин, меньше сплетни слушала… глядишь у тебя у самой личная жизнь бы состоялась.

— У меня есть личная жизнь!

— Да? — Илзе впервые за все время разговора повернула голову и посмотрела на Нину. Та тут же стушевалась и отступила назад.

— У нас просто перерыв в отношениях… — говорит она: — и вообще! Не в этом дело, Илзе! Я не выдумываю, вот! — она тычет под нос своей собеседнице глянцевый журнал на иностранном языке: — видишь! Гэдээровское издание о спорте статью написало! Как «босоногая волейболистка» выиграла у десятой ракетки мира!

— Что… а ну дай. — Илзе забирает журнал и рассматривает фотографии. Действительно на фото девушка с босыми ногами и широкой улыбкой замахивается ракеткой. На втором снимке — Катарина Штафф, восходящая звезда германской сборной. Катарина стоит, готовясь принять мяч и лицо у нее удивленно-недоумевающее. Растерянное.

— В кои-то веки ты не врешь… — говорит Илзе.

— Когда это я врала⁈ Мои статьи — основаны на фактах!

— Основаны…

Корт номер три располагался в дальнем углу комплекса — не центральный, без крытых трибун, но с неплохим обзором. Грунтовое покрытие цвета тёртого кирпича, белые линии разметки, сетка с логотипом «Динамо» по центру. Вокруг — невысокие деревянные скамейки в три ряда, человек на пятьдесят. Сейчас там сидело от силы двадцать: несколько тренеров с блокнотами, пара журналистов, группка девушек в спортивных костюмах — видимо, участницы, ждущие своих матчей.

В первом ряду — Арина, которая вытягивала шею, осматриваясь по сторонам. Рядом — пустое место, где минуту назад сидел Теплицкий, теперь занявший позицию у тренерской скамейки возле корта.

Лиля стояла у задней линии, подпрыгивая на месте, разминая голеностопы. Волейбольные «Найки» несмотря ни на что держали грунт, может чуть хуже, чем специальная обувь, но разницы она не замечала, все же лучше, чем в новой обуви играть. Она попрыгала — сперва на одной ноге, потом — на другой. Покрутила плечами, задумалась и… прошлась колесом по корту, подпрыгнула, отряхивая ладони.

— Лилька! — послышался крик. Лиля обернулась и помахала рукой Арине, которая сидела рядом с Виктором.

— Не делай так, больше, дура! — крикнула ей Арина, сложив ладони у рта рупором: — на тебе ж юбка, а не шорты!

— А у меня все равно ничего не видно! Там шорты волейбольные! — ответила ей Лиля, так же сложив ладони у рта в рупор. Арина на трибуне с размаху ударила себя пятерней в лоб и закатила глаза.

— Спортсменки готовы? — подал голос судья, мужчина лет сорока в белой рубашке, который восседал на высоком кресле, похожем на спасательную вышку. Он поправил тёмные очки и постучал по микрофону.

— Матч первого круга Кубка Дружбы Народов. Корт номер три. Наталья Ковалёва, «Динамо» Москва, третий номер посева — против Лилии Бергштейн, «Буревестник» Подольск.

Жидкие аплодисменты с трибун. Кто-то кашлянул. Где-то скрипнула скамейка.

Лиля посмотрела на противоположную сторону корта. Ковалёва стояла у задней линии — высокая, широкоплечая, собранная. Тёмный хвост волос, белая форма, профессиональные кроссовки. Лицо — как маска. Ни улыбки, ни интереса. Серьезная. Симпатичная, но серьезная, похожа на Миледи из «Трех Мущкетеров», только у Миледи волосы рыжие были, а у этой темные. И она слишком серьезная — подумала Лиля. «Интересно, она вообще когда-нибудь улыбается?» Она совершенно точно знала, что нужно улыбаться, потому что «и тогда наверняка вдруг запляшут облака». Жить и не улыбаться это плохо, даже Юлька Синицына иногда улыбается, правда от ее улыбки мурашки по спине порой. От попы и до затылка мурашки.

— Жребий, — объявил судья. — Ковалёва?

— Орёл.

Монетка взлетела, упала, судья прихлопнул ее ладонью как муху, открыл ладонь, взглянул на результат.

— Решка. Бергштейн, ваш выбор.

— Подавать буду! — сказала Лиля, не задумываясь. Подача — это начало разговора. Ты говоришь сопернику: «Привет, давай поиграем!». Если есть выбор, то нужно начинать первой.

Лиля взяла мяч у болбоя — мальчишки лет четырнадцати в синей футболке, серьёзного, как маленький солдатик.

— Спасибо! — сказала она ему и подмигнула. Мальчишка покраснел до ушей и поспешно удалился. Она посмотрела ему вслед, думая о том, что он ей напоминает Колю Герасимова из «Гостьи из Будущего» про Алису Селезневу и миелофон. Было бы неплохо иметь миелофон, тогда всегда можно узнать, что будет на обед в заводской столовой Комбината… а еще можно было бы угадывать какие карты на руках у Маши, когда они в покер играют.

Она подошла к задней линии. Покрутила мяч в пальцах, ощущая ворсистую поверхность. Жёлтый, яркий, пахнет резиной и чем-то химическим. Хороший мячик. Было ясно что мячику очень хочется играть, лететь над белой сеткой, ударяться о туго натянутые струны ракетки и возвращаться, мячик не обижался за то, что по нему били, он был создан для этого. Как птица для полета. Некоторые люди такие же, подумала она, подкидывая мячик в руках, если их ударить им даже нравится, правда вот лететь над сеткой они не могут… разве что Валя Федосеева их ударит.

Она подбросила мяч еще раз. Теплый, упругий, ворсистый. Приятный. Интересно что будет на обед? Витька обещал на ВДНХ сводить…

— Бергштейн, — произнёс судья, — подавайте.

— Секунду! Знакомлюсь с мячиком. — серьезно ответила Лиля: — он довольно интересный.

— Лилька! Не тупи! — кричит с трибуны Арина: — ты чего⁈

Лиля в ответ только улыбнулась. Она знала, что Арина на самом деле желает ей добра и очень любит, даже если обзывается обидными словами. И вообще от некоторых людей обидные слова вовсе не обидны, а от некоторых необидные очень обидны. Она еще взглянула на соперницу, которая стояла на своей половине корта, готовая принять мяч. Значит Миледи?

Она подбрасывает мяч мысленно желая ему хорошего полета и отличного возращения. Рука описывает дугу… удар! Желтая молния сверкает в воздухе, и Лиля искренне расстраивается, увидев что Миледи дернулась к мячу но не успела, ее ракетка рассекла воздух.

— Пятнадцать — ноль! — объявил судья.

Тишина. Потом — одинокий свист с трибуны, свистит Арина, заложив два пальца в рот, Витька вытаскивает у нее пальцы из рта, что-то ей выговаривает. Наверняка что-то в духе «советские спортсмены не свистят с трибун». Лиле становится смешно.

— Подача у Бергштейн! — говорит судья, справившись с первым замешательством. Лиле же становится жаль Миледи, у нее такой вид… потерянный. Она кивает сама себе — значит переоценила она ее, надо будет подать ей под правую руку чтобы она не бегала по корту.

Лиля подбросила мяч, прицелилась — и подала мягко, аккуратно, прямо под правую руку Миледи. Чтобы той было удобно принять. Чтобы игра началась по-настоящему.

Ковалёва приняла — уверенно, глубоко, в угол.

Отлично. Она побежала к мячу, ноги сами несли её через корт, красная пыль взлетала из-под кроссовок. Успела, дотянулась, отбила — не сильно, по центру, чтобы Миледи не пришлось далеко бегать.

Ковалёва ударила в другой угол. Сильнее, резче.

Лиля рванулась влево. Тело пело от движения — мышцы, суставы, связки, всё работало слаженно, как хорошо настроенный инструмент. Как на волейболе, когда принимаешь сложную подачу и точно знаешь, куда полетит мяч.

Она отбила — снова мягко, снова удобно.

Ковалёва нахмурилась. Ударила ещё сильнее, ещё глубже.

Лиля достала и этот мяч. И следующий. И следующий за ним.

Пять ударов. Семь. Десять.

Розыгрыш продолжался, и Лиля чувствовала, как внутри разгорается что-то тёплое, светлое. Это было похоже на танец — только вместо музыки был стук мяча о грунт, вместо партнёра — Миледи на той стороне сетки, вместо зрителей… ну, зрители были, но Лиля о них забыла.

Мячик летал над сеткой — туда-сюда, туда-сюда — жёлтая комета на фоне голубого неба. Лиля провожала его взглядом и радовалась каждому удару. Даже когда приходилось бежать в угол, даже когда нога скользила по грунту, даже когда ракетка едва успевала к мячу — всё равно радовалась. На ее лице играла улыбка.

Двенадцать ударов. Пятнадцать. Восемнадцать.

На трибунах стихли разговоры. Кто-то привстал, чтобы лучше видеть. Нина Волкова перестала писать и смотрела на корт, забыв про блокнот. Илзе Янсоне медленно опустила сигарету, не донеся до губ.

Ковалёва била всё сильнее, всё злее. В её ударах появилось что-то личное, отчаянное. Она пыталась закончить розыгрыш — и не могла. Каждый её убойный удар возвращался. Каждая атака разбивалась о странную улыбающуюся девчонку, которая бегала по корту так, будто это самое весёлое занятие в мире.

Двадцать ударов. Двадцать два. Двадцать пять.

Лиля поймала себя на том, что напевает — тихо, про себя, почти беззвучно. Что-то из «Бременских музыкантов», кажется. «Ничего на свете лучше нету, чем бродить друзьям по белу свету…»

Мячик летел к ней — низко, быстро, с неприятным вращением. Она присела, подставила ракетку, подняла его свечой. Высоко, медленно, красиво. Как воздушный шарик на ниточке.

Глава 18

Глава 19

Глава 20