— Пусть они думают, что девочка — монстр. — говорит Илзе и аккуратно стряхивает пепел в хрустальную пепельницу, поставленную на стол. Они сидят на кухне вдвоем — она и этот молодой тренер по волейболу. Илзе объясняет ему что и у него, и у нее есть перспектива, что Лиля Бергштейн на самом деле только растрачивает свой талант… где там? В первой лиге? В какой-то областной команде?

Что значит областная команда, когда впереди — мировая слава! С ее задатками ей место в первой сотне ракеток мира! А кукольная внешность и искренняя улыбка только подстегнут к ней интерес… это в Союзе не так важно, но за границей она сразу же станет суперзвездой! Ну и конечно же воспользоваться тем, что ее неправильно поняли, нельзя разрушать этот миф, пусть он пройдет с ней, пусть соперницы видят в ней чудовище, а не добрую и невинную девочку из далекого сибирского города

— … поймите, такую искреннюю и наивную девочку съедят. — говорит она: — конкуренция в мире большого тенниса нешуточная, это вам не командные виды спорта, тут как в фигурном катании, интриги и подковерная возня. И потом нам на руку имидж хладнокровной садистки и чудовища, мы это используем.

В ответ на ее тираду тренер поводит своими широкими плечами и качает головой. Она не убедила его? Гонорары, заграничные поездки, слава, квартира в Москве… она надавила на все кнопки…

— Илзе Карловна, — говорит он, наклоняясь вперед и разгоняя ладонью клубы табачного дыма: — когда я в первый раз Лилю встретил — я ее тоже не совсем понимал. Наверное, до конца и сейчас не понимаю. Но совершенно точно могу сказать, что она вовсе не «наивная и добрая девочка». У нее в жизни было… всякое. И она приняла решение что в любой ситуации нужно радоваться и не воспринимать происходящее серьезно. Наверное, если бы не возраст, если бы не ее брызжущая во все стороны энергия, то ее можно было бы сравнить с умудренным жизнью старцем — она понимает, что на самом деле ничего не имеет значения. Победа или проигрыш, квартира в Москве или Колокамске, деньги и слава… видите ли, она намного глубже. Многие считают ее легкомысленной, но она сознательно выбрала относиться к жизни легко, не более того. За все время что я ее знаю, я видел ее серьезной только один раз. Вернее будет так — только одного человека она восприняла серьезно.

— Дай-ка угадаю, — сухо говорит Илзе: — это были вы?

— Нет, не я. Ее нынешняя подруга Арина Железнова. В товарищеском матче против «Крыльев Советов» Железнова вывела ее из строя, ударив мячом в лицо. Серьезно так ударив, кровь из носу, сотрясение… я отправил Лилю на скамейку запасных. Но едва восстановившись она запросилась обратно — и тогда я в первый раз увидел ее серьезной. И Арина тоже. — он улыбается: — сейчас, конечно, смешно вспоминать, но тогда я не на шутку забеспокоился что она Арину убьет мячом, три раза точно ей в голову со всей своей дури… уж чего-чего а дури в Лиле хватает. С того самого момента Арина от нее отстать и не может. Единственный человек, которого Лиля восприняла серьезно… — он вздыхает и потирает лицо ладонью: — понимаете она не добрая. И не жестокая. У нее своя система моральных координат.

— Поэтому вы с ней спите? — обостряет Илзе.

­— В том числе и поэтому тоже. — не стал упираться Виктор: — но вообще она меня завораживает. В нашей команде много фактурных персонажей, чего только Юля Синицына и Валя Федосеева стоят, но Лиля даже тут особняком стоит.

— Это опасный прецедент. — предупреждает его Илзе, слегка огорченная что собеседник не дрогнул и не стал отрицать очевидного, тогда бы у нее был лишний крючок. Чтобы воздействовать на девочку через тренера. Узнай федерация про сексуальные отношения между тренером и подопечной — скандал выйдет, его наверняка уволят. А если девочка в теннис уйдет, а его консультантом сделать — так ничего страшного, все довольны, все пляшут и поют как в индийских фильмах.

— Я понимаю. — наклоняет голову тренер этой волейболистки: — понимаю и принимаю все риски. Опять-таки и это тоже ее выбор. Как и решение, где и во что играть. В волейболе ее держит не желание сделать карьеру и выбиться в люди, а привязанность к своим друзьям из команды, они для нее как семья. Видите? Другая система координат. Илзе Карловна, я вам заранее говорю, чтобы вы поняли и не испытывали иллюзий, не строили планы исходя из неверных данных, понимаете?

— И как же вы видите мои действия? И ее поведение? — она гасит окурок в пепельнице и складывает руки на груди: — мне нужна эта девочка, у нее потенциал! И не только мне, всей стране!

— Прямо всей стране…

— Престиж страны на международной арене в том числе зависит и от побед наших спортсменов на соревнованиях. И чем популярней виды спорта, тем лучше. У мужчин это футбол и бокс, а у женщин — фигурное катание и теннис.

— Что касается ваших действий, то вы тут сами как-нибудь… — пожимает он плечами: — а Лиля будет делать то, что захочет.

— Или все-таки то, что вы ей скажете? — прищуривается Илзе.

— То, что она захочет. — отвечает тренер: — пусть вас ее позиция «скромной послушной девочки» не обманывает. Если она захочет, то горы свернет. Не захочет — хоть кол на голове чеши. Моя задача в команде при работе с ней — дать ей то, чего она хочет. Позволить играть так как она это видит и не мешать.

— Хм. — Илзе откидывается назад и барабанит кончиками пальцев по столу. Смотрит на Виктора. Думает о том, что несмотря на молодость этот тренер понял, как именно обращаться с некоторыми дарованиями. Большинство предпочитают ломать через колено, заставляя делать так как скажут и только единицы могут себе позволить дать таланту развиваться естественным путем. Действительно, если девочка не психопатка, тогда она — аутистка. Не понимает и не принимает социальные нормы, ведет себя согласно собственному, придуманному кодексу правил. С другой стороны, судя по его рассказам она способна быть жесткой, даже жестокой… и на самом деле неплохо ориентируется в социуме. Значит защитный механизм. Защита от чего?

— Так что я не думаю, что нам нужно будет следовать имиджу «чудовища». — продолжает Виктор: — люди сами выводы сделают. Если кто-то ее на корте сможет достать… тогда они увидят ее серьезной. Я ее люблю, но, когда я ее такой вижу — даже мне неуютно становится. — он улыбается: — а ведь я всякого повидал.

— Хорошо. — говорит Илзе: — я просто пыталась предупредить. И хотела как лучше. Мое предложение остается в силе, Виктор Борисович, вы можете позвонить мне в любое время. Вы или она. — она достает белый картонный прямоугольник визитной карточки и кладет ее на стол. Виктор с любопытством разглядывает ее.

— Что же… — продолжает она, вставая из-за стола: — не буду вам мешать, у вас завтра ответственный матч.

Грунтовый корт номер три в спортивном комплексе «Лужники» пах сырой глиной и осенью. Небо затянуто тучами, но дождя пока нет — синоптики обещали сухую погоду до вечера. Ветер слабый, южный, едва шевелит флаги над трибунами. Температура — плюс четырнадцать. Для грунта — идеально.

Корт окружён невысокой зелёной оградой. За ней — трибуны на триста мест. Заполнены наполовину. Может, чуть больше. Человек двести. Журналисты в первых рядах — с блокнотами, камерами, магнитофонами. Тренеры, судьи, функционеры федерации — в центре. Любопытные зрители — сзади и по бокам. Кто-то пришёл специально (пошли слухи про вчерашний матч между Бергштейн и Ковалёвой). Кто-то случайно (просто гуляли в «Лужниках», увидели табличку «Четвертьфинал. Вход свободный»).

На судейской вышке — мужчина средних лет, в тёмном костюме, с папкой для записей. Лицо строгое, усатое. Главный судья турнира. Рядом с вышкой — двое линейных судей, по одному на каждой стороне корта. Молодые, в белых рубашках.

У задней линии, справа от корта — столик с водой, полотенцами, запасными ракетками. Рядом — скамейка. На ней сидит Виктор Борисович — широкие плечи, короткая стрижка, спортивная куртка. Лицо спокойное, но глаза внимательные. Смотрит на корт.

В трибунах, третий ряд — Арина, подруга и соперница Лили. Тёмные волосы собраны в хвост. Смотрит на Лилю, не отрывая взгляда. Рядом с ней — Илзе Янсоне. Седые волосы, строгий костюм. В руке — сигарета. Лицо невозмутимое. Смотрит на корт, как энтомолог на редкое насекомое.

За ними — группа журналистов. Шушукаются, кивают, переглядываются, разве что пальцами на Лилю не показывают.

— Это та, что вчера Ковалёву разгромила?

— Она самая. Какая-то волейболистка из Колокамска, представляете! Вот сенсация будет если и сегодня…

— Да не придумывайте вы! Кляйн её за десять минут съест. Восточногерманская школа тенниса, дисциплина…

— Не знаю… Ковалёва-то третий номер посева была. Одна из трех фавориток.

— У Ковалёвой колено болело. Вот и всё. Видели, как эта Бергштейн вчера ее по корту гоняла?

— Жалко что меня вчера не было…

В трибунах, слева от корта — делегация ГДР. На скамейке Кляйн сидит ее тренер — полковник Герхард Мюллер. Седые волосы, коротко стриженные. Лицо жёсткое, изрезанное морщинами. Узкие губы. Холодные серые глаза. На нём — тёмный костюм, белая рубашка, узкий галстук. На коленях — кожаный блокнот, открытый на чистой странице. В правой руке — карандаш. Мюллер сидит неподвижно. Смотрит на Кляйн. Не моргает.

На трибунах — группа поддержки девушки из ГДР ее мать, Хильдегард Кляйн и сестра Ингрид. Похожа на Гизелу — те же светлые волосы, те же серые глаза. Но лицо чуть мягче.

На корте — сама Гизела Кляйн. Высокая, жилистая, мускулистая. Волосы светлые, коротко острижены. Лицо угловатое, скулы острые. Глаза серые, холодные. На ней — тёмно-синяя спортивная форма с эмблемой ГДР на груди.

Она смотрит на противоположную сторону корта.

Там — Лиля Бергштейн. Она стоит у задней линии и прыгает на месте. Пружинисто. Легко. Как волейболистка перед подачей. Переминается с ноги на ногу.

Она улыбается. Кляйн смотрит на неё, не испытывая никаких эмоций, как и учил ее тренер. Чем меньше вовлекаешься в игру эмоционально, тем легче играть самой, тем труднее сопернице задавить тебя морально или раздергать. Теннис на высоком уровне — это не только техника, сила и скорость, это и психологические игры.

Но Кляйн тренировалась с шести лет. Каждый день. Без выходных. Её тренер — полковник Мюллер — говорил: «Теннис — это война. Корт — поле боя. Противник — враг. Ты — оружие. Точное. Безотказное. Смертельное».

Она выиграла двенадцать турниров в ГДР. Четыре — международных. Играла на Уимблдоне (второй круг). На Ролан Гаррос (третий круг). На Открытом чемпионате США (первый круг, вылетела от Навратиловой — но это Навратилова, там не стыдно).

Кляйн — седьмой номер посева на этом турнире. А эта девчонка — вообще никто. Волейболистка из провинции. Играет первый серьёзный турнир в жизни. Вчера обыграла Ковалёву — но Ковалёва была травмирована, все видели, как она хромала. Воспринимать ее как соперницу? Даже не смешно.

Кляйн сжала ракетку.

Судья поднял микрофон: — Матч четвертьфинала всесоюзного турнира. Лиля Бергштейн — он кивнул в сторону Лили — против Гизелы Кляйн. Счёт в сетах: ноль—ноль. Первый сет. Подаёт Кляйн.

Лиля подняла руку, помахала в сторону трибун.

— Всем привет! — крикнула она, широко улыбнувшись.

Кто-то в трибунах рассмеялся. Кто-то махнул в ответ.

Потом Лиля повернулась к Кляйн. Широко улыбнулась.

— Hallo! Viel Glück! (Привет! Удачи!)

Кляйн замерла. «Она говорит по-немецки?»

Лиля наклонила голову набок, всё ещё улыбаясь:

— Ich bin Lily. Aus Kaliningrad. (Я Лиля. Из Калининграда.)

Пауза. Лиля чуть запнулась, потом добавила мягко:

— Früher Königsberg. (Раньше Кёнигсберг.)

Кляйн молчала. Смотрела на эту… эту улыбающуюся блондинку в дешёвой форме, которая стояла на противоположной стороне корта и говорила на её языке.

«Калининград. Кёнигсберг». Бывшая Восточная Пруссия. Немецкий город. Отобранный. Переименованный. Заселённый советскими людьми. А эта девочка… она немка?

— Du… du bist Deutsche? (Ты… ты немка?) — спросила она.

— Ja. Meine Eltern sind Deutsche. Wolgadeutsche. (Да. Мои родители — немцы. Поволжские немцы.)

Она улыбнулась ещё шире:

— Aber ich bin in Königsberg geboren. (Но я родилась в Кёнигсберге.)

На трибунах делегация ГДР напряглась.

— Gut, — сказала Кляйн. — Dann lass uns spielen. (Хорошо. Тогда давай играть.)

Лиля кивнула:

— Ja! Ich freue mich! (Да! Я рада!)

Кляйн отвернулась от этой улыбающейся блондинки и направилась к линии подачи, доставая из кармана шорт новый жёлтый мяч. Она чувствовала на себе взгляд полковника Мюллера — тяжёлый, оценивающий, холодный, как всегда. Он наблюдал за каждым её движением, анализировал каждый шаг, каждое решение. Двенадцать лет тренировок научили её не обращать внимания на это давление, превратить его в топливо для своей игры.

Она встала у линии. Ноги на ширине плеч, вес перенесён на левую ногу. Мяч в левой руке, ракетка в правой. Глубокий вдох. Выдох. Концентрация.

«Сто двадцать пять километров в час. Правый дальний угол. Покажем этой провинциалке, что такое настоящий теннис».

Подбросила мяч высоко и ровно над головой, проследив его траекторию до самой верхней точки. Взмах ракеткой — резкий, взрывной, отточенный тысячами повторений на тренировках.

БАХ!

Мяч сорвался с её ракетки как снаряд из пушки — низко, резко, с сильным вращением, придававшим ему дополнительную скорость после отскока. Сто двадцать пять километров в час, может быть даже чуть больше. Идеальная подача, именно такая, какую требовал полковник Мюллер: точная, безжалостная, не оставляющая сопернице времени на размышление. Мяч летел прямиком в правый дальний угол корта, туда, куда большинство теннисисток не успевают добежать даже при всём желании.

Трибуны ахнули — звук был такой, словно зрители разом втянули воздух.

Мяч впечатался в грунт, подняв облачко красной пыли, отскочил низко и устремился дальше, к самой ограде корта.

«Эйс», — с удовлетворением подумала Кляйн, уже готовясь услышать объявление счёта судьёй.

И тут раздалось:

ПАХ!

Мяч вернулся.

Кляйн замерла на месте, не веря своим глазам. Мяч описывал высокую дугу в воздухе, летел медленно, с сильным навесом, и приземлился ровно за линией подачи, почти в самом центре корта. Она моргнула раз, другой, пытаясь осознать произошедшее, и только тогда посмотрела на противоположную сторону.

Ее соперница стояла в правом дальнем углу корта — именно там, куда прилетела та убийственная подача. В её правой руке всё ещё застыла ракетка после удара, а на лице играла довольная улыбка.

«Она приняла⁈ Как она вообще успела туда добежать⁈ КАК⁈»

На трибунах слева от корта полковник Мюллер размеренно делал пометки в своём кожаном блокноте, не меняя выражения каменного лица. Его карандаш скользил по бумаге ровными движениями: «Reaktionsgeschwindigkeit: außergewöhnlich» — скорость реакции исключительная.

Рядом с ним Хильдегард Кляйн ещё сильнее сжала кожаную сумочку, так что костяшки пальцев побелели. Она наклонилась к полковнику и прошептала с плохо скрываемым беспокойством:

— Das kann nicht sein… (Этого не может быть…)

Мюллер даже не поднял головы от блокнота:

Лиля медленно выпрямилась, потирая ушибленное плечо ладонью. Покрутила рукой осторожно, проверяя амплитуду движения — вроде ничего не сломано, не вывихнуто, просто больно и уже начинает наливаться тупой, ноющей болью. Подняла упавшую ракетку, сжала её в правой руке.

И посмотрела на Кляйн. Она наклонила голову набок, всё ещё потирая плечо, и на её лице не было ни злости, ни обиды — только растерянность.

Потом прищурилась. Совсем чуть-чуть, едва заметно. Улыбка не исчезла полностью, но поблекла — как свет лампы, когда напряжение в сети падает. Лицо стало серьёзнее. Внимательнее.

Лиля повернула голову и посмотрела на скамейку у корта.

На Виктора. Их взгляды встретились через пространство корта, через остаточный шум трибун, через всё происходящее вокруг. Она посмотрела на него, слегка наклонив голову вправо, словно говоря «ну ты видел?».

Виктор сидел на скамейке, широко расставив ноги, руки на коленях. Он смотрел на Лилю несколько секунд, потом перевёл взгляд на Кляйн — та стояла у линии подачи, отвернувшись, делая вид, что готовится к следующей подаче.

Виктор вздохнул — тяжело, устало, с лёгким раздражением, как человек, который видел подобное сто раз, знал, что это произойдёт, но всё равно надеялся, что обойдётся. Потёр лицо ладонью, провёл рукой по коротко стриженным волосам. И развёл руками. Бывает.

Лиля смотрела на него ещё пару секунд, словно ждала, что он скажет что-то ещё, даст какой-то знак. Но Виктор только покачал головой.

Она медленно кивнула. Приняла к сведению. Повернулась обратно к корту.

Лицо осталось серьёзным. Внимательным. Глаза — чуть прищуренными, изучающими соперницу по-новому, словно видя её впервые. Но на губах по прежнему играла эта отвратительная ухмылочка, она по-прежнему считала себя лучше, считала себя выше и лучше…

Кляйн вернулась к линии подачи, доставая из кармана тот же мяч — судья сказал «переподача», значит, повторная попытка. Пальцы слегка дрожали, но не от страха или сомнения, а от адреналина, который начал бурлить в крови, прогоняя усталость и наполняя тело новой, острой энергией.

«Один раз — это могло быть случайностью. Судья не уверен. Зрители не уверены. Даже эта дурочка не уверена. Но если я сделаю это ещё раз… тогда все поймут. И тогда она испугается. Или разозлится. Или растеряется. Всё что угодно — лишь бы перестала улыбаться и играть так, словно это для неё игра, а не война».

Судья вернулся на вышку и объявил:

— Пятый гейм. Счёт три—один. Подаёт Кляйн. Переподача.

Кляйн встала у линии. Подбросила мяч — на этот раз нормально, высоко. Замахнулась. Ударила — в правый дальний угол корта, быстро, резко, сто двадцать пять километров в час.

Удар!

Мяч полетел низко над сеткой, впечатался в угол корта с глухим звуком, подняв облачко красной грунтовой пыли. Хорошая подача. Сильная. Точная.

Лиля рванула за ним — быстро, легко, её ноги будто не касались земли. Три широких шага по диагонали, и она уже у мяча, ракетка поднята, замах, удар — длинный, кручёный, глубоко к задней линии Кляйн.

Кляйн отступила, приняла мяч, ударила обратно — в левый угол, жёстко.

Лиля побежала туда. Догнала. Вернула — укорочённым ударом, мяч едва перелетел через сетку и упал у самой белой линии, почти не отскакивая.

Кляйн рванула вперёд к сетке, ноги уже горели от усталости, но она заставила себя бежать, потому что каждое очко на счету. Успела! Едва достала мяч ракеткой, отбила его — слабо, высоко, без силы и точности. Мяч полетел обратно к Лиле по навесной траектории, медленно, предсказуемо, описывая ленивую дугу в воздухе.

Лиля шагнула вперёд, заняла позицию у сетки, подняла ракетку, готовясь ударить.

И в этот момент Кляйн приняла решение.

Она развернулась, отбежала к задней линии, заняла устойчивую позицию, и когда Лиля ударила (возвращая мяч в центр корта), Кляйн замахнулась и ударила изо всех сил — не в свободную зону корта, не в дальний угол, куда теннисисты бьют, чтобы выиграть очко, а прямо в Лилю, которая всё ещё стояла у сетки после своего укороченного удара, не ожидая, что мяч полетит в неё.

Удар!

Мяч сорвался с ракетки Кляйн как пуля — плоский удар, без вращения, вся сила ушла в скорость. Прямая линия. Цель — центр груди, чуть ниже, туда, где находится солнечное сплетение.

Лиля увидела мяч слишком поздно. Её глаза расширились от неожиданности. Она попыталась отпрыгнуть назад, подняла руки инстинктивно, защищая лицо, но мяч летел слишком быстро, слишком прямо.

Удар пришёлся точно в цель — в грудину, на пару сантиметров ниже центра груди, почти в солнечное сплетение. Глухой, тяжёлый звук, словно кто-то ударил кулаком в боксёрский мешок, наполненный песком.

Лиля задохнулась. Гизела Кляйн с мрачным удовлетворением смотрела как ее соперница упала, хватая воздух ртом. Наконец ты начнешь воспринимать меня серьезно, подумала она, наконец я стерла эту ухмылку с твоего лица.

Стук в дверь. Три раза. Негромко, но настойчиво. Айгуля открыла глаза. Лежала на широкой кровати, укрывшись тёплым одеялом. Комната просторная — двуспальная кровать, письменный стол, мягкое кресло у окна, шкаф-купе, телевизор на тумбочке. Ковёр на полу. Хороший номер. Витька настоял, чтобы одной из звёзд команды дали лучшее, что было в ведомственной гостинице. Так и сказал «нашей звезде».

Она посмотрела в потолок, ещё толком не проснувшись, и перевернулась на бок. Показалось, что стучат?

Витька сейчас в Москве с Лилькой, и с этим нужно что-то делать. В смысле — всё, что у них тут происходит — ненормально же. Они с Лилькой пара, но эта Лилька… ведёт себя так, будто не против. Совсем не против.

Она усмехнулась. Её мать всегда была против волейбола, считала, что это харам вообще, что нормальные девушки в таких коротких шортиках и маечках на потребу мужикам прыгать на площадке не будут, что всем этим спортом только развратные девки занимаются. Хотела её замуж выдать как можно скорей, потому что «кто же тебя после такого в жёны возьмёт⁈».

Потому Айгуля и убежала из дома — надоело с мамой ругаться. Кроме того, она первая Витьку заметила на той тренировке, но постеснялась сразу обозначить, что они — пара. Вот эта Лилька и появилась… но злится на нее тоже не выходит. Лилька она не как все.

Стук повторился. Тихий, но чёткий. Айгуля села на кровати, прислушалась. Может, ей просто послышалось? Или кто-то в соседний номер стучит? Она провела ладонью по лицу, отгоняя остатки сна, и босиком подошла к двери. Приложила ухо к холодной деревянной поверхности.

— Кто там? — спросила она тихо, стараясь не разбудить соседей.

— Это я, Николай, — ответил знакомый голос с той стороны двери. — Открывай.

Она узнала этот голос сразу. Низкий, спокойный, без лишних эмоций. Тот самый Николай, который на базе отдыха в Ташкенте стоял между ней и теми людьми, вместе с Витькой.

Айгуля отодвинула цепочку, повернула ключ в замке и приоткрыла дверь. На пороге стоял Николай в тёмной куртке, джинсах и ботинках. Лицо небритое, щетина дня на три, под глазами залегли тёмные тени усталости. На щеке — полоска засохшей грязи, волосы растрёпаны. От него пахло бензином, дорожной пылью и потом. В руках он держал потёртую спортивную сумку, которую нёс так, будто она весила добрый пуд.

— Можно войти? — спросил он, и хотя голос звучал ровно, в нём проскальзывали нотки усталости. Айгуля молча отступила в сторону, пропуская его. Он вошёл, прикрыл за собой дверь и осторожно поставил сумку на пол. Она стукнула глухо и тяжело, будто внутри были кирпичи. Николай разогнул пальцы, потёр ладонь — на коже остались красные полосы от ручек.

— Тяжёлая, — сказал он, перехватив её взгляд. — хотя свое добро не тянет обычно.

Айгуля смотрела на сумку, потом на него. В горле пересохло.

— Что это? — спросила она, хотя уже догадывалась.

Николай снял куртку, повесил её на спинку стула и тяжело опустился на краешек кровати. Потёр лицо ладонями, провёл пальцами по волосам, откидывая их назад. Выглядел он так, будто не спал трое суток, а может и больше.

— Твоё наследство, — ответил он после паузы, поднимая на неё усталые, покрасневшие глаза. — Ехал неделю. Самолетом само собой такое не вывезти, да и поездом тоже, там вес ого какой, транспортная милиция осматривает. Так что пришлось на места машину брать и ехать через полстраны. Дороги у нас конечно… — он помотал головой: — хороша страна родная, но дураки и дороги…

Айгуля медленно присела на корточки рядом с сумкой, не решаясь прикоснуться к ней. Молния слегка разошлась под тяжестью содержимого, и в щели что-то тускло поблёскивало.

— Это… — она подняла глаза на Николая, — это от него?

— От Салимова, — кивнул он, доставая из кармана мятую пачку «Беломора». — Да. Твоего отца.

Он закурил, глубоко затянулся и выдохнул дым в сторону приоткрытого окна. Рука его слегка дрожала — от усталости или от чего-то ещё. Айгуля резко отшатнулась от сумки, будто от неё исходил жар. Встала, отступила на шаг, обхватила себя руками за плечи.

— Я не хочу, — сказала она, и голос её дрогнул. — Я не хочу ничего от него. Я же говорила. На базе говорила. Он мне не отец. Мой отец — Салчаков. Который меня растил. Который…

— Знаю, — спокойно перебил Николай, стряхивая пепел в пустую пепельницу на тумбочке. — Ты это уже говорила. Я помню. И всё равно привёз.

Он затянулся снова, посмотрел на неё через дым.

— Потому что это твоё, Айгуля. Хочешь ты или нет — это твоё по праву. И ты имеешь право знать, что оно существует.

— Нет! — она качнула головой, голос стал громче. — Нет. Это… это кровавые деньги. Украденные. Он… он разворовывал государственные средства. Брал взятки. Людей в тюрьмы сажал ни за что. А я… я должна это взять? Пользоваться этим?

Николай молчал, глядя на неё усталыми, но твёрдыми глазами. Докурил сигарету, затушил окурок о подошву ботинка и убрал его в карман куртки.

— Знаешь, я не горазд речи говорить, как Витька, — сказал он устало: — я тебе привез, ты делай что хочешь. Хочешь в окно выкинь…. Хотя нет, не выкидывай. Ночь на дворе всех перебудишь, грохот… менты приедут. Если что — оно у меня пока полежит, а как решение примешь…

— У меня все есть, — голос Айгули стал выше: — Я работаю! Играю! Мне платят!

— Платят вам там копейки, — сказал Николай, и потер себе виски кончиками пальцев: — Ты живёшь в гостинице. Поссорилась с матерью. Ушла из дома. У тебя нет ничего, кроме спортивной формы, кроссовок и паспорта. Нет… — он обводит взглядом номер: — ты на хорошем счету у Комбината и Витька тебе конечно все организует, но от помощи не отказываются. Твой отец…

— Он не мой отец!

— Твой отец действительно много усилий приложил чтобы это все… скопить. — говорит Николай, глядя на сумку: — и тут только часть. Там бидон молочный на сорок литров был закопан, представляешь? Я его даже вытащить в одного не мог… — он качает головой: — тяжелый зараза. Золото — в цепочках, слитках, даже песок есть и самородки. Пачки денег… доллары в основном. Но есть и рубли. Так что все я сюда не принес, не смог бы. Остальное внизу, в машине пока. Я у себя спрячу, а ты потом, как место найдешь для хранения — так и заберешь. И знаешь что? Ты хоть наизнанку вывернись, а он все равно твой отец. Кровь — не водица, Айгуля. Как жить, как поступать — твое решение, но уж родителей не выбирают. — он усмехнулся: — если бы я мог выбрать… ай, ладно.

— Забери это пожалуйста. — говорит Айгуля: — я все равно не буду…

— Как скажешь.

— И… ну ты же старался, возьми себе. За труды и вообще…

— Себе я уже взял. — хмыкает Николай: — за труды. Знаешь что? Ты с плеча не руби, лучше с Витькой посоветуйся как приедет. Уж он найдет что с этим делать… и кстати, ты теперь богатая невеста будешь. С приданым.

— … с приданым? — она задумчиво смотрит на сумку.

Съемочная площадка

Трибуны негромко гудели в ожидании матча. Не сказать, что аншлаг, но и не пусто. Зрители сидели кучками — специалисты, тренеры, журналисты с блокнотами, несколько иностранных делегаций и конечно же обычные зеваки от мира тенниса, энтузиасты и болельщики. Теннис в СССР не был так популярен как футбол или хоккей, но всё же собирал свою аудиторию, особенно в крупных городах. Виктор очень сильно сомневался, что если бы подобное соревнование в Колокамске проходило, то туда хотя бы десяток зрителей пришёл. Всё же сибирская провинция «элитные» виды спорта не очень жаловала. Для тенниса нужно слишком много — корт для каждого игрока, ракетка, теннисные мячики, которые надёжно стали дефицитной статьёй в восьмидесятые… отчасти потому Лиля в теннис и не играла, попробуй теннисные мячи в Колокамске достань. И это, уже не говоря о площадке для большого тенниса, нужна довольно большая и ровная, а еще желательно огороженная высокой защитной сеткой по периметру, если вы конечно не хотите после каждого розыгрыша мячик в кустах искать. Потому что терять мячи во время тренировки могут позволить себе люди, у которых этих мячей валом, а в Колокамске поди еще найди их. В общем более неудобного для массового увлечения вида спорта еще поискать, разве что гольф.

Футбол и волейбол в свою очередь были народными видами спорта — один мячик на несколько игроков, импровизированные ворота или сетка, и всё, пошла игра. Один мяч, а сколько веселья. Для футбола вообще — два кирпича поставил и все, готовы ворота, пошли мяч гонять. А волейбол всегда был такой альтернативой футболу для девушек — даже если сетки нет, встали кругом и мячик друг другу перекидывают… ну или воображаемую сетку натянули — ниже этого уровня считаем, что мяч в сетку попал и все. Поэтому ничего удивительного в том, что Лиля Бергштейн и остальные девушки играли в волейбол — народный вид спорта. Было бы удивительно если бы они в гольф играли…

Так думал Виктор, оглядываясь по сторонам в ожидании начала матча. Они сидели на тренерской скамейке впереди у трибун — Виктор, Арина и Илзе Карловна, новый тренер Лили от федерации. Сидели и смотрели, как Лиля вышла на корт первой. Белая юбка, белая футболка с красной полосой на рукаве. Она подошла к своей половине, положила сумку на скамейку, достала ракетку, проверила натяжение струн. Всё это — улыбаясь своей широкой улыбкой.

— Вчера заседание комиссии было, — говорит Илзе, глядя на другую, пока пустую половину корта. — Насчёт нашей звёздочки. У Кляйн сотрясение мозга.

— Так ей и надо, — отзывается Арина. — Решила мою Лильку бить! Никто не смеет Лильку бить! Только я!

— Погоди, Арина… — морщится Виктор, поворачиваясь к Илзе. — И что решили?

— Как видишь, решили ничего не делать, — отвечает женщина. — Доказательств намеренного удара нет, сошлись на том, что сделать это сознательно и целенаправленно было бы сложно, что Лилия на самом деле ответила ударом в силуэт, чтобы было сложней взять мяч. Эта техника не запрещена, хотя и считается сомнительной, но на международных турнирах такое допускается. Так что никакой дисквалификации. Сделали замечание, попросили быть аккуратнее. Да где же эта румынка? А… вот она. Обычное дело, даже тут нервы тянет.

— Это… у нее манера такая? — переспрашивает Виктор.

— Кто-то прозвал эту Попеску «Карпатской Лисой», — поясняет Илзе. — Она довольно техничная соперница, сильный бэкхенд, уверенная в розыгрышах на задней линии, но может и к сетке выйти… но знаменита она тем, что хитрая как лисица. В каждом своём матче она — разная. Подстраивается под игру соперниц, становится очень неудобной. Как говорят про таких — «играет головой».

Попеску действительно появилась на площадке. Высокая, темноволосая, в элегантном белом платье с румынским флагом на груди. Шла не торопясь, помахивая рукой трибунам, улыбаясь кому-то в толпе. За ней, чуть поодаль, шагал грузный мужчина лет пятидесяти пяти с седыми усами и папкой под мышкой — её тренер, Штефан Димитреску.

Виктор наблюдал за румынкой, отмечая детали. Та двигалась как актриса на сцене — каждый жест выверен, каждый шаг рассчитан. Подошла к своей скамейке, села, начала неторопливо перебирать вещи в сумке. Достала полотенце, бутылку воды, запасную ракетку. Положила всё аккуратно, по порядку. Никакой суеты, никакой спешки. Будто не на полуфинал пришла, а на прогулку в парке.

Судья на вышке откашлялся в микрофон.

— Полуфинал женского одиночного разряда. Мария Попеску, Румыния, против Лилии Бергштейн, СССР. Первая подача — Попеску.

Они вышли к сетке для жеребьёвки. Виктор видел, как Попеску протянула руку первой, улыбнулась тепло, по-дружески. Лиля пожала её, ответила что-то — слов отсюда было не разобрать. Рукопожатие короткое, деловое. Но Виктор заметил, как глаза румынки скользнули по лицу Лили, задержались на секунду. Оценивающий взгляд. Профессиональный.

Первый сет начался спокойно. Попеску подавала уверенно, но без особой силы. Виктор сразу понял — прощупывает, изучает. Смотрит, как Лиля двигается, как отвечает, какой рукой предпочитает бить. Лиля отвечала точно, старалась держать мяч в игре, не рисковать. Первые два гейма прошли быстро — каждая взяла свою подачу.

— Пока нормально, — тихо сказала Арина.

— Пока, — согласилась Илзе, но в её голосе Виктор уловил нотку беспокойства.

На третьем гейме всё изменилось.

Лиля подавала. Первая подача — в корт, хорошая, глубокая. Попеску отбила с бэкхенда, мяч полетел по диагонали. Лиля метнулась вправо, достала, послала обратно.

Виктор подался вперёд, следя за розыгрышем. Десять ударов. Пятнадцать. Двадцать. Лиля бегала по корту, доставая каждый мяч, а Попеску… Попеску почти не двигалась. Стояла в центре своей половины и перекидывала мяч то влево, то вправо, заставляя соперницу метаться из угла в угол.

Надо было бы, конечно, Лиле сказать, чтобы и она ее гоняла… — подумал он, а то опять в свою игру играет… только выматывается попусту. Но… это ее игра, так она жизнь видит.

Наконец Лиля нашла момент, ударила сильнее, мяч прошёл мимо Попеску и приземлился в углу корта.

— Аут! — тут же крикнула Попеску, поднимая руку.

Виктор нахмурился. Мяч был хорошим. Он видел это даже отсюда — жёлтый мячик коснулся белой разметки, а не ушёл за неё.

Судья на вышке наклонился вперёд, посмотрел на линейного. Тот молчал, не поднимая флажка.

— Мяч был на линии, — голос Лили донёсся с корта.

Попеску улыбнулась, развела руками. Сказала что-то — Виктор не расслышал, но увидел, как румынка обернулась к своему тренеру. Димитреску тяжело поднялся со скамейки и пошёл к судейской вышке.

— Что происходит? — спросила Арина.

— Оспаривает, — коротко ответила Илзе. Губы её сжались в тонкую линию.

Виктор смотрел, как Димитреску разговаривает с судьёй — негромко, но настойчиво, размахивая руками. Судья слушал, хмурился, качал головой. Лиля стояла у сетки, сжимая ракетку. Даже отсюда было видно, что ей неймется, она переносила вес тела с ноги на ногу, нетерпеливо подпрыгивала на носочках, что-то бормотала себе под нос, взмахивая ракеткой.

А Попеску тем временем отошла к своей скамейке. Села. Взяла полотенце, неторопливо вытерла лицо. Отпила воды. Поправила шнурки на кроссовках.

Виктор почувствовал, как что-то холодное шевельнулось в груди. Он понял. Понял, что происходит.

Она отдыхает, пока её тренер спорит. А Лиля стоит и ждёт. Остывает. Теряет ритм. Это ее раздражает, вот к бабке не ходи. Лилька любит, когда игра продолжается, все эти остановки ей мешают сосредоточиться, она фокус долго удерживать не может и если это намеренная тактика, то…

Обсуждение длилось минуты три. Наконец судья поднял руку.

— Очко засчитано. Мяч был в корте.

Попеску пожала плечами, поднялась со скамейки. Виктор видел, как она что-то сказала Лиле — с улыбкой, дружелюбно. А потом вернулась на позицию, свежая и отдохнувшая.

Лиля подавала. Мяч ушёл в сетку.

— Чёрт, — выдохнула Арина: — как так-то? Она же с мячом что угодно делать может, как так? В сетку… Виктор Борисович, что происходит⁈

Виктор промолчал. Он смотрел на корт, и с каждой минутой картина становилась яснее. К середине первого сета система румынской спортсменки работала как часы. Каждый спорный мяч — а спорным становился почти каждый мяч, который Попеску не могла достать — превращался в долгое обсуждение. Димитреску поднимался со скамейки, шёл к судье, спорил, размахивал руками, требовал посмотреть след на корте. Иногда к обсуждению приглашали Лилю — она должна была подойти, показать, куда, по её мнению, упал мяч, объяснить, почему считает его хорошим.

А Попеску в это время отдыхала. Виктор считал. После первого спора — три минуты отдыха для румынки. После второго — четыре. После третьего — снова три. И бог с ним что Лиля за это время успевала остыть, она даже остывшая десять очков фору дала бы, но концентрация рассеивалась. Пока каждый мяч обсуждали по три минуты — Лиля успевала заскучать и помахать рукой Арине, пожонглировать ракеткой, увлечься чтением надписей на щитах что установлены вдоль корта, начать пританцовывать… и новый розыгрыш заставал ее врасплох, неподготовленной. Более того — ей все это начинало надоедать.

— Она её разводит, растягивает… — тихо сказал Виктор. Илзе кивнула.

— Вижу. Очередная хитрость Попеску. Затягивание игры через апелляции. Это уже не матч, а судебный процесс какой-то получается…

— И что, это по правилам?

— Формально — да. Игрок имеет право оспаривать решения судьи. Имеет право просить посмотреть след на грунтовом покрытии. Имеет право требовать переигровки при помехе. — Илзе скривилась. — Правила написаны для честной игры. Никто не оговаривает количество обращений за апелляцией, формально она права. Фактически… на нее посмотрят косо, но на нее и так смотрят косо, ей что с гуся вода. Вообще-то я думала, что нам это на руку… Лилия играет в бешеном темпе и устает, я думала, что ей перерывы на пользу… — Илзе прикусывает губу.

— К сожалению нет. — говорит Виктор, глядя на площадку, где сама румынка отдыхала в тенечке, пока ее тренер спорил с судьей. Сделать так же? Пойти спорить с судьей за каждый мяч? Толку-то… самая главная проблема, которую пока не видит Илзе и Арина, но уже видит он и наверняка видит сама Попеску — в том, что Лиле становится скучно.

После очередного затянувшегося спора — на этот раз Димитреску требовал проверить след от мяча аж в двух местах, утверждая, что мяч дважды коснулся корта — Виктор увидел то, чего боялся. Лиля стояла у задней линии и набивала мяч ракеткой. Подбрасывала вверх, ловила на струны, снова подбрасывала. Раз, два, три, четыре… На пятнадцатом ударе она начала крутить ракетку между подбросами — сложный трюк, который требовал концентрации и ловкости. На двадцатом — добавила перехват за спиной.

Трибуны зашептались. Кто-то даже захлопал.

— Что она делает? — прошипела Арина. — Это же матч, а не цирк!

— Ей скучно, — тихо ответил Виктор. Он видел это по её лицу. Игра с ракеткой увлекла Лилю куда больше, чем ожидание решения судьи. Глаза заблестели, на губах появилась улыбка — настоящая, не вежливая. Она даже не смотрела в сторону судейской вышки, где Димитреску продолжал что-то доказывать.

— Очко засчитано, — наконец объявил судья. — Игра продолжается. Подача Бергштейн.

Лиля поймала мяч рукой, рассеянно посмотрела на корт. Вышла на позицию. Подбросила мяч для подачи — и ударила как-то вяло, без огонька. Подача прошла, но слабая, удобная. Попеску легко отбила, и следующий розыгрыш румынка выиграла в три удара.

— Она играет спустя рукава, — сказала Илзе, и в её голосе прозвучало недоумение. — Почему? Она же может лучше, гораздо лучше…

— Потому что ей интереснее жонглировать, чем играть, — ответил Виктор.

Илзе повернулась к нему, нахмурившись.

— Что?

— Попеску её прочитала, поняла. Лиля потеряла интерес к матчу. Для неё сейчас теннис — это рутина, обязаловка. А вот крутить ракетку — это весело, это ново, это интересно. А если Лиле что-то неинтересно, то… — он пожимает плечами.

— Это меня в ней и бесит. — говорит Арина: — Лилька никогда не понимает, что важно, а что нет. И вообще она… такая!

— Это же турнир на Кубок Дружбы Народов! — моргает Илзе: — это… национальный турнир, с международным статусом! Да, без занесения в рейтинговые таблицы, но его результаты все равно учитываются! А для нее — это шанс выбиться в мир большого тенниса, сразу на уровень серьезных игроков, заявить о себе!

— И… к сожалению для нее это ничего не значит. — говорит Виктор, наклоняясь вперед и глядя на корт.

Следующие два гейма подтвердили его слова. Между розыгрышами Лиля находила себе развлечения: то балансировала ракетку на пальце, то пыталась попасть мячом в конкретную точку на заборе за кортом, то просто смотрела на облака, запрокинув голову. А когда приходило время играть — играла механически, без души, словно отбывая повинность.

— Но… надо что-то делать! — говорит Илзе вставая со скамейки: — объявим тайм-аут! Надо с ней поговорить! Объяснить! Нельзя же так! Я ей скажу…

— Так не получится. — прерывает ее Виктор: — так вы только хуже сделаете… — он переводит взгляд на корт, где опять перерыв на апелляцию мяча, Попеску ушла отдыхать, а ее тренер спорит с судьей, тыча пальцем и требуя замерить след от мяча на грунте, провести экспертизу. Лилька тем временем крутит ракетку, резко отпуская рукоять вниз и подставляя руку, чтобы та, прокрутившись — с звонким шлепком легла ей в ладонь. Со стороны создавалось впечатление что ракетка — парит в воздухе, а рукоять сама собой послушно притягивается к ее ладони.

— Лиля! — повышает голос Виктор. Девушка оглядывается на него и весело машет рукой, мол, привет, я тут. Виктор прикладывает ладони ко рту.

— Астрахань! — кричит он. Девушка на корте — замирает. Опускает ракетку. Задумывается.

— Новокузнецк! — отвечает она.

— Калининград! — говорит Виктор.

— Мяч засчитан Бергштейн. — слышен голос судьи, который закончил с апелляцией Попеску: — подача Бергштейн!

— Душанбе! — откликается Лиля, отбегая к задней линии и вскидывая мячик над головой. Удар! Стремительный, сильный, резкий! Мячик словно исчезает в воздухе, желтой молнией размазывается по пространству…

— Эйс! — голос судьи. Попеску вскидывает руку, требуя апелляции, ее тренер вскакивает с места, а Лилька, не обращая на это внимания — поворачивается к Виктору.

— Ереван! — говорит он.

— Новосибирск! — откликается Лиля и подпрыгивает на месте, ее глаза горят: — кто проиграет — будет мороженым угощать! Или нет! Играем на желание!

— Не было аута! — тем временем спорит тренер Попеску с судьей.

— Что это такое? — не понимает Илзе, глядя на повеселевшую Лилю: — что это было? Вы же наоборот ее от игры отвлекаете… почему она играть стала лучше?

— Колокамск! — выкрикивает Виктор с улыбкой. Поворачивает голову к Илзе.

— Понимаете… — говорит он шепотом: — ее проблема в том, что она и думает, и двигается слишком быстро. Когда ей дополнительно задачка подкидывается, она воспринимает это как вызов. Она вполне в состоянии одновременно в «города» играть и на корте держаться. Более того… — он усмехается: — когда она азартно играет в теннис, ей важно чтобы игра шла, понимаете? А когда мы с ней в города играем… она перестала следить за тем, чтобы ее соперница взяла мяч и начала играть так как умеет на самом деле.

— Проще говоря ей много думать вредно. — добавляет Арина: — тяжело Лильке думать, ей действовать нужно. Когда перерыв — она маялась, не знала, чем себя занять, а теперь…

— Киров!

— Владивосток!

— … на «К» меня загнать пытаешься… ладно. Курск! — Лиля забывает про апелляцию и спор между судьей и тренером соперницы, поворачивается к трибунам, туда где сидит Виктор, упирает руки в бока.

— Кабанск!

— Нет такого города!

— Ладно… Курчатов!

— Ага! — торжествует Лиля: — сейчас…

— Апелляция отклонена. — усталый голос судьи: — мяч за Бергштейн. Подача за Бергштейн.

— Лилька, твоя подача! — кричит ей Арина и Лиля кивает, берет мячик у подбежавшего мальчика, крутит его в руке, задумавшись.

— Владивосток! — выкрикивает она, подбросив мяч в воздух и… удар!

— Эйс! Снова!

— Как она играет… — качает головой Илзе: — какая подача! Попеску даже дернуться не успела…

— Апелляция!

— Казань!

Она сидела на кухне у Арины и смотрела в пространство, обхватив ладонями кружку с остывшим чаем. Сколько она так сидела — она и сама не знала. Прошел финал, прошло награждение участников, вручение медалей, какие-то люди говорили какие-то слова, кто-то надел ей на шею медаль и вручил приз. Потом ей задавали вопросы. Вспышки фотоаппаратов, чьи-то лица, улыбки, кто-то лез к ней с плакатом и ручкой, ее даже толкнули в спину… а потом Витька понял что-то и отвел ее в машину. Привез домой и напоил чаем. Ничего не говорил и она была ему за это благодарна.

Арина куда-то исчезла, один раз взглянула ей в глаза, протянула что-то вроде «Уууу… как все запущено… не буду лезть». И исчезла. Ей Лиля тоже была благодарна. Потому что прямо сейчас у нее не было сил с кем-то говорить, спорить, отстаивать свою точку зрения, выяснять кто прав, а кто нет.

Чай совсем остыл, но, чтобы налить новый нужно было вставать, включать чайник, наливать заварку из заварника, белить его молоком… или резать лимон и доставать сахар из сахарницы в виде красного помидора. Сейчас это казалось слишком трудным, слишком утомительным… даже держать голову прямо казалось утомительным, а чуть ниже груди, в солнечном сплетении казалось свернулась гадкая и холодная гадюка, которая тянула ее вниз тяжелым камнем.

Она не глядя потянулась за сахарницей. Пусть будет холодный чай с сахаром. Может быть ей не хватает глюкозы? Жанна Владимировна рассказывала, что такое гипогликемия, предупреждала что она слишком много энергии жжет и может с таким столкнуться. Немного сахара и все пройдет, верно? У Аринки в серванте есть вазочка с конфетами… «Мишки на севере» и «ласточка», есть печенье, хорошее, бельгийское.

Пальцы наткнулись на холод металла, и она взглянула на стол. Серебряный кубок турнира Дружбы Народов СССР, фигурка теннисистки, которая замахивается ракеткой для подачи в прыжке. Рядом на столе — медаль. Тоже серебряная.

Она отвернулась. Села, прижав колени к груди, забравшись на стул босыми ступнями и обхватила руками ноги, глядя перед собой.

— Ну что, Данила-мастер, не выходит каменный цветок? — на кухне появился Виктор. Он принес с собой вазочку с конфетами и включил чайник: — сейчас чай будем пить. С конфетами.

— Я проиграла. — говорит Лиля, глядя прямо перед собой: — проиграла.

— Ты будешь безмерно удивлена, но все порой проигрывают. — отвечает Виктор, заглядывая в заварник: — тааак, пустой, нужно снова заваривать. Не знаешь где у Аринки чай хранится?

— В шкафчике что рядом с плитой висит. Не хочу чай.

— Кофе? На ночь? Можно и кофе… ты как себя чувствуешь вообще?

— Погано…

— Ну надо же. — говорит Арина, отлипая от косяка двери, у которого она стояла, слушая их разговор: — оказывается и Моцарты могут грустить.

— Арина… — Виктор морщится: — не надо…

— А я вот как скажу, я в тебе разочаровалась, Лилька! — говорит Арина и тычет в девушку пальцем: — вот!

— И… правильно… — Лиля опускает голову: — правильно сделала. Я — неумеха. Ничего не стою. Проиграла… ничего не могла сделать. Я… я старалась, но…

— Вовсе не поэтому! — отчаянно мотает головой Арина: — а потому что ты такая дура! Вот! Это же международный турнир, идиотка ты Колокамская! Международный турнир Дружбы Народов! Тут лучшие игроки страны собрались и мировые не самые слабые! Попеску эта в сотню лучших ракеток мира входит, а Гавелкова и вовсе в топ-пятьдесят! Ты чего⁈ Второе, сука место! Серебро международного турнира! Да за такое тебе уже мастера спорта положено, а еще два таких турнира — так и мастера спорта международного класса! Очуметь по двум видам спорта, совершенно разным! Это как… и боксером быть и шахматистом одновременно!

— И я не справилась. — кивает Лиля: — все правильно, Арина. Ты можешь меня даже ударить я не обижусь. И… можешь перестать дружить…

— Дура ты, Бергштейн. — говорит Арина: — никогда я с тобой, блаженной идиоткой, дружить не перестану!

— Я же проиграла!

— Давай-ка я тебе чаю налью. Нового. — Виктор забирает кружку с остывшим чаем из рук у Лили: — и… это как те слепцы, что ощупали слона и каждый сказал что слон — это что-то другое. Ты видишь поражение. Я вижу победу. Кто из нас прав? — он выключает закипевший чайник, промывает заварник кипятком и насыпает туда заварки из жестяной коробочки из-под бельгийского печенья.

— Сперва надо фарфор нагреть. — поясняет он свои действия: — и кстати, в Китае первую заварку сливают, считают ядом. Выпивают как раз вторую и последующие. У нас все наоборот, первую заварку ценят. Сейчас чай будет готов.

— Все вы знаете, Виктор Борисович. — говорит Арина: — все умеете. Видишь, Лилька? Даже в личной жизни тебе везет. Вон какой у тебя парень. В волейболе ты удалась, уверена, что после этого сезона тебя в высшей лиге заметят. Даже на этом теннисном турнире второе место заняла. Хорошо… — она прижимает кончики пальцев к вискам: — хорошо, чертова ты Моцарт, вот скажи, если бы «Стальные Птицы» в этом сезоне второе место в первой лиге заняли бы — ты бы расстроилась, что не первое? Мол, проиграли сезон?

— Второе место в первой лиге — это очень круто. — моргает Лиля: — я бы обрадовалась.

— Интересно почему ты такую же логику к себе не применяешь. — сухо роняет Арина: — хотя я понимаю. Ты считаешь, что ты — богиня, а мы все мусор у тебя под ногами и такие убогие как мы могут довольствоваться вторыми местами, а ты всегда выигрывать должна? Что ты такая совершенная, а мы — говно?

— Нет! Конечно же нет!

— А выглядит именно так!

— Чай готов, — Виктор наливает в кружку чай и пододвигает к Лиле: — молоко, сахар? Лимон?

— … молоко.

— Хорошо. — он «забеляет» ее чай и наклоняется вперед: — Арина в чем-то права, Лиль. Ты безжалостна к себе. Второе место на таком турнире — это очень хорошо. Даже Илзе Карловна так сказала, помнишь? Никто не ожидал что ты второе место возьмешь, в финале ты с Гавелковой столкнулась, а она фаворит турнира по всем прогнозам. И, кстати, победа далась ей нелегко.

— … — Лиля отворачивается. Они не поймут, думает она. Эта самая Илзе Карловна сказала ей «если бы ты постаралась, если бы отнеслась серьезно…».

— Странная ты, Лилька. — Арина садится на краешек стула и смотрит на нее: — ты порой гордишься такими вещами, которых следовало бы стыдиться и стыдишься того, чем следовало бы гордиться. Вот сейчас например — да никто не верил, что ты первый матч выиграешь. Это… и как до тебя не доходит⁈ — она закатывает глаза: — это тренировки! Каждый день, понимаешь⁈ Тренировки, тренировки, тренировки! Режим, отказ от общения с друзьями, от общения с семьей, от развлечений и личной жизни, от того, чтобы полежать в кровати утром еще парочку минут, это пот, кровь и слезы! А ты такая — идешь по жизни маршем и города берешь как будто не замечая! Все тебе легко дается! Ты еще и смеешься по пути! Ничего серьезно не воспринимаешь!

— Неправда! — выкрикнула Лиля и вдруг почувствовала, как что-то внутри сломалось, прорвалось: — неправда! Я… — слезы потекли по щекам: — я… у меня всегда так! Понимаешь⁈

— Не понимаю! — Арина выпрямляется и складывает руки на груди: — ничего не понимаю!

— Я… неправильная! — Лиля собралась было вскинуться и убежать, но Виктор сел рядом и молча обнял ее. Она уткнулась ему в плечо и зарыдала, стиснув в пальцах ткань его мастерки и обильно орошая ее слезами.

— Ну, ну, ну… — тихий голос Виктор: — не надо, Лиль, ты правильная. Все у тебя правильно, все как надо.

— Чего это с ней? — Арина смотрит на них с Лилей: — я… что-то не то сказала?

— Ты сегодня все не то говоришь. — кивает Виктор: — но, наверное, это твое «не то» и есть то, что нужно было сказать… — он вздыхает: — ты никогда не задумывалась, почему Лиля ко всему относится так…

— Легкомысленно? Несерьезно? Поверхностно? — безжалостно перечисляет Арина, складывая руки на груди.

— Я… это неправда!

— … почему она так относится? — Виктор обнимает Лилю и гладит ее по голове: — и никто не говорит, что это неправильно. Я спросил — почему?

— Да потому что она «Победительница по жизни», — отвечает Арина: — потому что она всемогущий Моцарт, а мы все тут твари дрожащие. Потому что все ей легко дается! Потому что она чертова инопланетяка, вот почему!

— Да? Но ты же видишь, что она взяла серебро. Что она в принципе может взять второе место, верно?

— … я проиграла…

— Да не проиграла ты… — морщится Виктор: — но не об этом речь, Лиль. Давай вот сейчас у Арины спросим — почему она тебя порой терпеть не может.

— Да потому что Лилька не от мира сего! Потому что она что к волейболу, что к теннису, что к жизни вообще — легкомысленно относится! И ко мне тоже! А я ее подруга! Лучшая! А она… — Арина задыхается от возмущения.

— Можно ли все время выигрывать? — задает вопрос Виктор. Тем временем Лиля потихоньку перебирается к нему на колени и сворачивается там в клубочек, обхватив колени руками. Он прижимает ее к себе и гладит по голове.

— Конечно нет. — безапелляционно отвечает Арина.

— Правильно. Скажи мне, Арина, ты сильно переживаешь когда проигрываешь?

— Ну… как все. Проигрывать неприятно. — пожимает она плечами.

— Вот. — вздыхает Виктор: — а Лиля у нас оказывается перфекционист. Отчаянно пытающийся защитится от собственного перфекционизма. Если каждый раз, когда ты считаешь, что терпишь поражение ты страдаешь, то есть один выход. Защита от боли. Не воспринимать это всерьез. Ведь если ты и не старалась, то вроде и не проиграла, понимаешь?

— … — Арина смотрит на затихшую Лилю и моргает. Задумывается.

— У меня папа отставной военный. — тихо говорит Лиля: — он… всегда должен быть порядок. В комнате. В школьном портфеле. В голове. Если нет порядка… то заставлял сидеть неподвижно. Час. Иногда больше. — она отворачивается: — терпеть ненавижу сидеть неподвижно.

— Теперь понятно, почему у тебя в хате такой бардак. — у Арины расширяются глаза: — и остальное тоже понятно.

— Я из дома в семнадцать убежала вместе со Светкой… она в институт поступила в Колокамск и я с ней рванула. — Лиля вытирает слезы с глаз: — она в малярную бригаду устроилась, училась заочно, а я на гормолзавод, а там соревнования были, вот меня и заметили… — она пожимает плечами: — я понимаю, что это неправильно, что нужно быть серьезней, но не могу. Вот я была серьезной на турнире и чего? Проигрывать — больно. Нельзя. Нельзя проигрывать.

— Боже, а я думала это я поломанная. — сказала Арина: — в этой команде вообще здоровые люди есть? Кроме Вальки Федосеевой… и Синицыной наверное, вот кому на всех насрать…

— У тебя на самом деле удивительно здоровая психика для восемнадцатилетней девушки. — говорит Виктор: — здоровая агрессия, умение отстаивать свои границы, и ты достаточно самостоятельная… правда есть фиксация на Лиле, а в остальном…

— Лилька — моя лучшая подруга. — твердо заявляет Арина: — и я не собираюсь с ней нянчиться. Я ей правду в глаза скажу, как есть. За спиной не буду наушничать и сплетни таскать. Я ее люблю. Лилька! Я за тебя… да все что хочешь! Хочешь — водки бутылку выпью? Залпом? Или Витьке в глаз дам?

— Не надо водку залпом. — Лиля вздыхает: — и Витьку не обижай, он старается.

— Об этом речь. — Виктор снова гладит ее по голове: — я — стараюсь. А ты? Как измерить относительное? В чем твоя победа?

— Не понимаю? — хмурится Лиля.

— Единственный критерий, который тут применим — это насколько ты постаралась. А ты — старалась, я видел. В финале ты играла изо всех сил, и не твоя вина что ты не взяла золото. Всегда побеждать невозможно. Но каждый раз постараться… это возможно. Например… вот тебя возьмут и пригласят играть в теннис греческие боги. Аполлон там, Афина и кто еще… сам Зевс. Выиграть в теннис у Зевса… вряд ли кто сможет.

— Нечестно с богами в теннис играть. Они же… боги!

— То есть ты заведомо проиграешь. Но можно сдаться, а можно — приложить усилия.

— Мне кажется она Афину бы выиграла… а может и Аполлона. — Арина встает и подходит к холодильнику: — у меня мороженое еще есть, от вчера осталось. Будете?

Кабинет Геннадия Павловича располагался на третьем этаже здания Спорткомитета, в самом конце длинного коридора с паркетными полами и портретами заслуженных спортсменов на стенах. Дверь обита коричневым дерматином, на табличке — «Заместитель председателя по международным связям». За дверью пахло сигаретным дымом, растворимым кофе и неуловимой бюрократической затхлостью, которая, казалось, впиталась в сами стены.

Сабина Казиева сидела на жёстком стуле напротив массивного письменного стола и старалась сохранять нейтральное выражение лица, как и всегда при встрече с высоким начальством. Рядом — Зинаида Тимофеевна Громова, главный тренер «Крыльев Советов», женщина с короткой седеющей стрижкой и лицом, которое за двадцать лет тренерской работы научилось не выражать ничего лишнего.

Геннадий Павлович был невысоким, плотным мужчиной лет пятидесяти пяти, с обширными залысинами и густыми бровями, которые жили своей отдельной жизнью — то хмурились, то удивлённо ползли вверх, то грозно сдвигались к переносице. Сейчас брови выражали начальственное нетерпение и сложную международную ситуацию.

— … очень рад! Личная встреча с такими прекрасными людьми! — улыбается Геннадий Павлович, разводя руками в стороны: — чаю? Кофе? Леночка сейчас сообразит…

— Спасибо, не надо. — говорит Громова: — мы только что пообедали. Геннадий Павлович, скажите, зачем вы нас вызвали? Мы с вами… в смысле с международным отделом нечасто дела имеем…

— Сразу к делу, а? — качает головой хозяин кабинета: — что же, все верно, к чему кота за хвост тянуть. К делу так к делу… — Он откинулся в кресле, постукивая авторучкой по стопке бумаг. — Значит так, товарищи советские спортсмены. Ситуация следующая. Прага — город-побратим Москвы. Связи давние, крепкие. Культурный обмен, торговля, спорт. — Авторучка описала в воздухе круг. — В рамках укрепления социалистического содружества запланирован товарищеский матч по волейболу. Женские команды. Москва — Прага. За Москву соответственно вы, как «Крылья Советов», так сказать высокое доверие от партии и правительства выпало вашей команде. Не «Спартаку» и не «ЦСКА», а именно вам, как команде от столицы.

Он замолчал, глядя на них поверх очков в тяжёлой роговой оправе.

— Вопросы?

— Геннадий Павлович, — осторожно начала Зинаида Тимофеевна, — мы, разумеется, понимаем важность международных связей…

— Вот и славно, что понимаете. — Брови чуть приподнялись.

— … однако у нас через десять дней матч с «Уралочкой». — Тренер сложила руки на коленях. — Ключевой матч сезона. Если мы его пропустим или выставим ослабленный состав — потеряем позицию в турнирной таблице. Весь сезон насмарку. У нас вот уже четыре года «Уралочка» список рейтинга возглавляет, каждый сезон кубок уносит.

Мордвинов поднял брови ещё выше — казалось, они вот-вот уползут на лысину.

— И?

— И мы не можем отправить основной состав в Прагу. — Зинаида Тимофеевна выдержала паузу. — Никак не можем. Это поставит под угрозу результаты всего года.

Геннадий Павлович медленно положил авторучку на стол. Перестал улыбаться. Покачал головой и вздохнул.

— Зинаида Тимофеевна, — произнёс он с расстановкой, — я, видимо, чего-то не понимаю. Давайте проясним.

Он придвинул к себе папку, раскрыл её.

— Вот тут — распоряжение. Подписано. Согласовано с Министерством, с комитетами. На самом верху согласовано. — он поднял палец и сделал паузу, чтобы все присутствующие осознали: — Согласовано с чехословацкой стороной. Согласовано с нашим посольством в Праге. — Палец постукивал по каждому пункту. — Всё оформлено. Даты утверждены. Принимающая сторона готова. Билеты зарезервированы. Гостиница забронирована. Культурная программа составлена. И вы мне говорите — «не можем»?

Сабина переглянулась с тренером. Зинаида Тимофеевна сидела неподвижно, только желваки чуть заиграли на скулах.

— Геннадий Павлович, мы не говорим «не хотим», — вступила Сабина. — Мы говорим, что есть объективные обстоятельства…

— А я вам объясню, товарищ Казиева, что такое «объективные обстоятельства». — Мордвинов наклонился вперёд, упираясь локтями в стол. — «Объективные обстоятельства» — это когда все померли. Вот это объективные обстоятельства… а вы все живы, здоровы, пользуетесь благами и привилегиями как советские спортсмены команды высшей лиги! Если бы вы по показаниям здоровья не могли играть — это были бы объективные обстоятельства, — Он выдержал паузу. — А когда у вас матч с «Уралочкой» — это не «объективные обстоятельства». Это ваши внутренние дела, которые вы обязаны решать сами, не перекладывая на международный отдел. Более того… — он снова поднял палец: — когда партия ставит вопросы таким образом, то даже объективные обстоятельства не могут служить оправданием. Умрите, но сделайте.

— Но рейтинг…

— Рейтинг, — Мордвинов поморщился, будто услышал неприличное слово, — это ваша забота. Внутренний рейтинг команды в турнире — это ерунда, ребяческая забава. У нас тут международные отношения. И моя забота — чтобы советский спорт достойно представлял страну на международной арене. Чтобы наши чехословацкие товарищи видели: Советский Союз — надёжный партнёр. Что мы держим слово. Что если договорились — значит, сделаем.

Он откинулся в кресле.

— Вы представляете Москву. Столицу Союза. И вы поедете в Прагу. Точка.

Зинаида Тимофеевна молчала. Сабина чувствовала, как внутри закипает глухое раздражение, но лицо держала.

— А если мы разделимся? — спросила она. — Часть команды — на «Уралочку», часть — в Прагу?

— Да ради бога. — Мордвинов пожал плечами. — Ваше дело, как организуете. Мне нужен результат: команда «Крылья Советов» играет в Праге в указанные сроки. Кто конкретно поедет — решайте сами. Я прослежу чтобы выездные дела оформили быстро, не задерживали, через министерство.

— А сроки можно уточнить? — Сабина достала блокнот.

— Можно. — Он порылся в бумагах. — Выезд — через восемь дней. Матч — на десятый день. Возвращение — на двенадцатый.

Сабина поджала губы. Десятый день — это как раз…

— Как раз когда «Уралочка», да. — Мордвинов словно прочитал её мысли. — Бывает. Накладки случаются.

— Накладки… — тихо повторила Зинаида Тимофеевна.

— Именно. И ваша задача — эти накладки разрешить. Вы — тренер команды высшей лиги. Вот и решайте проблемы. — Он встал, давая понять, что аудиенция окончена. — Жду списка выезжающих через три дня. И не забудьте — на каждого нужны характеристики, выездные дела. Всё как положено, по регламенту.

— Разумеется, — сухо сказала Зинаида Тимофеевна, поднимаясь.

— И ещё, — Мордвинов поднял палец. — Не позорьтесь там. Товарищеский матч, конечно, не чемпионат мира, но всё-таки. Чехи — народ памятливый. После шестьдесят восьмого… — он поморщился, — впрочем, это уже политика, не ваша епархия. Ваше дело — приехать, сыграть достойно, улыбнуться в камеру, пожать руки. Дружба народов и всё такое. Должны же мы им показать, что мы не только танками можем… мягкая так сказать сила.

Он протянул руку для рукопожатия. Сабина пожала — ладонь была сухой и прохладной.

— Удачи, товарищи.

Они вышли в коридор. Дверь с табличкой «Заместитель председателя по международным связям» закрылась за ними с мягким щелчком.

Сабина выдохнула и повернулась к своей спутнице.

— Зинаида Тимофеевна…

— Не здесь. — Тренер уже шла по коридору быстрым шагом, каблуки стучали по паркету. — Идём. Зайдем в кафешку — поговорим.

Сабина откинулась на спинку дивана, скрестила руки на груди и обвела взглядом присутствующих — неспешно, оценивающе, как тренер осматривает команду перед важным матчем. За окном уже совсем стемнело, и в комнате горела только настольная лампа, отбрасывая тёплые тени на стены.

— Такие дела, — сказала она наконец. — Прага. Международный матч. Через восемь дней выезд. Формально вы едете как «Крылья Советов», представляете Москву и весь Советский Союз заодно. Нам с Зинаидой Тимофеевной главное — чтобы всё прошло чисто, без эксцессов. Приехали, сыграли достойно, достойно сыграли, слышала, Железнова⁈ Без международных инцидентов и скандалов мне! Сыграли, улыбнулись в камеру, пожали руки чехословацким товарищам — и домой. Вопросы есть?

Виктор, который стоял у окна, скрестив руки на груди, повернулся к ней.

— Сколько человек нужно для заявки?

— Минимум восемь. Лучше десять — мало ли, кто заболеет или ногу подвернёт. Запас карман не тянет, как говорится.

Лиля, сидевшая на краешке кресла, вдруг подалась вперёд, и глаза у неё заблестели тем особенным светом, который появляется у детей при виде новогодней ёлки:

— Прага? — переспросила она, словно не веря собственным ушам. — Настоящая Прага? Это же… это же Чехословакия! Заграница! Я за границей никогда не была! Там Карлов мост! И замок на холме! И эти… как их… куранты с фигурками! Я в «Вокруг света» видела фотографии, там так красиво… и пиво чешское, темное. И светлое. И колбаски, кнедлики, колбаса кровяная и…

— Пааадумаешь, Прага. — пренебрежительно протянула Арина, закатывая глаза: — Город как город. Мы в прошлом году с «Крыльями» в Болгарию ездили — тоже все ахали и охали, а там, между прочим, ничего особенного. Пляж, море, гостиница советская. — Она пренебрежительно дёрнула плечом. — Чехословакия — это даже не капстрана. Соцлагерь. Не Париж какой-нибудь.

— Ты была в Париже? — распахнула глаза Лиля. — очуметь! Правда была⁈ А Эйфелеву Башню видела⁈

— Не была. Но представляю, что ничего интересного. — отрезала Арина таким тоном, будто это она оказывала Парижу честь, а не наоборот.

Сабина едва заметно усмехнулась — похоже, характер Железновой за время командировки в Колокамск ничуть не изменился.

— Так, — Виктор оттолкнулся от подоконника и прошёлся по комнате, потирая подбородок. В тусклом свете лампы его лицо казалось сосредоточенным и чуть встревоженным. — Давайте прикинем. У нас в команде… сколько у нас сейчас активных игроков, которых можно быстро собрать? Вообще у нас тоже скоро матч будет… но через месяц. Время есть.

— Вы мне должны. Ты и Маша. — говорит Сабина и тычет пальцем в Арину: — я вам эту идиотку отдала, хотя у нее контракт на сезон с «Крыльями».

— Эй! — возмущается Арина.

— И потом это же шанс! Выедете за границу, себя покажете, на людей посмотрите, вы чего⁈

— Да не в этом дело. — морщится Виктор: — я все понимаю, но людей можем не набрать.

— У вас же целая команда, — пожала плечами Сабина, с лёгким недоумением глядя на него. — «Стальные Птицы». Двенадцать человек в заявке на сезон, насколько я помню. В чём проблема-то?

— Проблема в том, — медленно произнёс Виктор, — что я не уверен, что все наши сейчас доступны. После матча в Иваново я перерыв объявил, отпуск дал. До следующего матча как раз месяц был, вот и… — он пожал плечами: — у людей планы. Точно знаю, что Валя Федосеева в кино снимается у Савельева.

— В кино? — Сабина округляет глаза: — про волейбол документалку снимают?

— Она — крепостная крестьянка Варвара, которую насилуют трое барчуков на грязной дороге. — вставляет Лиля: — вот прямо много раз, пока режиссер не скажет «хватит»!

— Режиссер говорит «стоп». — поправляет ее Виктор.

— Точно! — щелкает пальцами Лиля: — это как стоп-слово у нас, да? «Красный» — значит полный стоп, все вынуть и веревки развязать!

— Господи, с вами не соскучишься. — Сабина качает головой: — серьезно кино у вас там снимают? И… Валю Федосееву в главной роли?

— Не совсем в главной… — считает своим долгом поправить Виктор: — в эпизодической, но очень важной. По крайней мере так режиссер говорит.

— Этот Савельев просто на Вальку запал. — Арина складывает руки на груди: — терпеть старых похотливых мужичков не могу! Подавай ему чтобы рубаху на ней до пупа разорвали… не я точно в кино сниматься не буду!

— Так. — говорит Сабина, поднимая руки над головой: — вот вообще неинтересно кто у вас кому там рубашки рвет и кого на грязной дороге… того. Мне важно чтобы матч в Праге прошел как надо, и чтобы там выступали «Крылья Советов». Потому что Прага и Москва оказывается, города-побратимы, ясно?

— Ладно, давай выясним сперва кто где, — Виктор повернулся к Арине. — Я твоим телефоном воспользуюсь?

— В прихожей, на тумбочке. Рядом с зеркалом. Там провод длинный, ты можешь сюда перетащить, если что…

— Позвоню Маше. Она капитан, она должна знать, она у нас ответственная.

Виктор вышел в коридор. Половицы скрипнули под его шагами, потом раздался щелчок телефонного диска — и ещё один, и ещё, — а затем до оставшихся в комнате донёсся его голос, деловитый и бодрый:

— Алло? Колокамск, пожалуйста. Да, межгород. Номер…

Лиля повернулась к Арине и сверкнула улыбкой:

— А ты правда была за границей? В Болгарии?

— Ну была, — Арина изучала свои ногти с таким видом, словно это было самое интересное занятие на свете. — Ничего особенного, говорю же. Жара, пляж, все носятся с этим морем, будто в жизни воды не видели. Скукотища.

— А море какое? Тёплое?

— Мокрое, — отрезала Арина. — Лилька, ты иногда как маленькая, честное слово. Кто из нас старший?

Из коридора донёсся голос Виктора:

— Маш! Привет! Слушай, тут такое дело… Что? Как — в кино? Подожди, я не понял…

Сабина чуть приподняла бровь, прислушиваясь. Арина перестала разглядывать ногти и тоже повернула голову к двери.

— … все четверо? И Алёна тоже? А перенести никак нельзя?…а Марина? Куда — в деревню?.. Надолго?.. А Света? Как это — не знаешь где она⁈

Лиля и Арина переглянулись. Даже на лице Арины мелькнуло что-то похожее на беспокойство — впрочем, она тут же взяла себя в руки и снова приняла скучающий вид.

Виктор появился в дверях, развел руками, в одной руке он держал телефон с длинным проводом, тянущимся в коридор.

— Маша перезвонит через пару минут, — сказал он. — Сделает пару звонков, уточнит.

— Что говорит? — Сабина подалась вперёд, и в её голосе впервые прозвучала настороженность.

— Подождём. Она сама всё расскажет. Но предварительно — примерно, как я и ожидал. Если червей выпустить из банки, то чтобы их собрать обратно — нужна банка побольше.

Они ждали в тишине. Лиля теребила край футболки, Арина демонстративно зевнула, Сабина постукивала пальцем по подлокотнику дивана. Виктор стоял в дверях, прислонившись плечом к косяку, и смотрел куда-то сквозь стену.

Телефон зазвонил — резко, пронзительно, разрывая тишину.

Виктор снял трубку, послушал секунду и кивнул:

— Маш, тут все собрались. Сабина Казиева из «Крыльев» тоже здесь. Давай рассказывай, что у нас с командой.

Он нажал кнопку громкой связи, и из динамика раздался голос Маши Волокитиной — чуть приглушённый расстоянием и шумом уличного автомата:

— Значит так, ребята. Я тут пока вас ждала, обзвонила всех, кого смогла. Ситуация… — она помолчала, подбирая слово, — … такая как обычно. Как всегда бывает.

— Давай по порядку, — попросил Виктор.

— По порядку. Валя Федосеева, Алёна Маслова, Наташка Маркова и Аня Чамдар — все четверо заняты на съёмках у Георгия Александровича. Ну про Вальку все понятно, с нее Савельев не слезет пока свою «крепостную Варвару» не снимет. Остальные в массовке, в той самой где «разгоряченные крестьянки после сенокоса бегут купаться в речке». Он под это дело павильон построил, чтобы никто не замерз… сами понимаете какие траты, девчонки все бросить и уехать теперь не смогут. Они ж обещали. Поступить так — всю съемочную группу подвести.

— Четверо сразу, — констатировала Сабина негромко.

— Четверо, — подтвердила Маша. — Едем дальше. Марина Миронова уехала к родителям, в деревню. Отпуск у неё, две недели. Там ни телефона, ни телеграфа — глухомань полная, письмо неделю идёт.

— Понятно, — кивнул Виктор, хотя Маша этого видеть не могла. — Дальше.

— Светлана Кондрашова. — Маша тяжело вздохнула, и в динамике что-то зашуршало. — Вы же знаете Светку. Когда у неё перерыв между играми — она выключает телефон, никому не говорит куда едет, и исчезает. Может на даче у каких-нибудь знакомых, может в Крым укатила, может вообще в палатке на берегу речки сидит с удочкой — никто не знает. Появится через неделю, загорелая и недовольная.

— Она всегда недовольная. — роняет Арина.

— То есть Свету мы не найдём, — сказал Виктор, и это прозвучало не как вопрос.

— Не найдём, — подтвердила Маша. — Пробовала звонить её маме — мама сама не знает, куда дочь подевалась. Говорит, Светка ей открытку пришлёт, когда вернётся.

— А Айгуль? — спросила Арина, и в её голосе, несмотря на напускное равнодушие, прозвучала надежда.

В трубке повисла пауза.

— У Айгуль семейные обстоятельства, — сказала Маша наконец. — Николай, кстати вернулся, его с ней видели, они вместе куда-то собирались, а потом она пропала. Со мной правда поговорила сперва, сказала так и так, отпуск по семейным обстоятельствам. Какие у нее там обстоятельства… ну вы помните, что в Ташкенте было. Я, честно говоря, сперва переживала даже, но с Колей она не пропадет, он парень надежный.

— Понятно, — тихо сказала Лиля.

Виктор сел на табуретку в коридоре, привалился спиной к стене. Потёр лицо ладонями.

— Маш, давай подведём итог. Кто у нас остаётся?

— Я и Юлька Синицына. Юлька в Колокамске, я с ней только что разговаривала, она готова ехать хоть завтра. Вы трое — в Москве. Итого пятеро.

— Пятеро, — эхом повторил Виктор.

— А нужно минимум восемь, а лучше десять, — добавила Маша, и в её голосе слышалась растерянность.

В комнате стало очень тихо. Только где-то за стеной приглушённо бубнил телевизор соседей, да на кухне мерно гудел холодильник.

Арина первой нарушила молчание:

— А из «Металлурга» кого-нибудь взять? Или из молодёжной команды? Там же есть девчонки, которые нормально играют…

— Аринка, — голос Маши стал терпеливым, как у учительницы, объясняющей очевидное, — это международный матч. Выезд за границу. На каждого человека нужно оформлять выездное дело — характеристики с места работы, справки, согласования с комитетом. За неделю это сделать невозможно. Разве что на тех, у кого уже всё оформлено.

— А у кого оформлено? — спросила Лиля.

— Вот это и есть главный вопрос, — вздохнула Маша. — У меня — нет, никогда за границу не выезжала. У Юльки — нет. У девчонок из «Металлурга» — тем более нет, откуда? Заводская команда, они дальше области никогда не играли.

— Не, это фигня. — прерывает их Сабина, наклоняясь вперед к телефонному аппарату: — выездные дела оформят и все сделают, даже если никогда за границей не были и проверку через органы продавят, мне сам Геннадий Павлович обещал, любых давайте. Но только чтобы сыграли достойно! Никакой молодежки к черту! Вообще желательно чехов выиграть… я не просто так к вам обратилась! Я бы тоже могла в молодежку спуститься и кучу студенток на выезд послать, уж они бы обрадовались!

Виктор поднял голову и посмотрел на Сабину. Развёл руками.

— Видишь, как получается, Сабин, — сказал он. — Нет у нас команды. Не то что десять человек — восемь не наберём. Просто физически нет людей.

Сабина промолчала, глядя на него в упор. Потом медленно поднялась с дивана, одёрнула юбку, подошла к окну и некоторое время смотрела на тёмную московскую улицу, на жёлтые пятна фонарей, на редких прохожих внизу.

— В общем так, — сказала она наконец, не оборачиваясь, — мне, честно говоря, всё равно, кого вы туда привезёте. Вы с Машкой мне должны. А я — должна предъявить в Министерство список команды «Крылья Советов» на выездной товарищеский матч в Праге. И чтобы все были совершеннолетние и играть умели. На уровне! Желательно победить, но если даже нет — тут главное продемонстрировать игру на уровне. Понимаете? Я потому к вам и пришла, что у вас есть игроки такого уровня. Не все, но есть. Та же Железнова, хоть и вредина малолетняя…

— Мне уже восемнадцать! Я уже старая!

— … и либеро у вас ничего. Диагональная хорошая… в общем вы сможете. Но мне нужны игроки!

— Но где мы… — начал Виктор.

— Это уже ваши проблемы. — Сабина складывает руки на груди. — Три дня, Виктор. Через три дня мне нужен список. Кого хотите — берите. Хоть из других городов, хоть из других команд. Хоть вообще из других видов спорта — лишь бы мяч через сетку перекинуть умели. Маша! Ты здесь?

— Я тебя слышу. — отзывается телефонный аппарат голосом Волокитиной.

— Ты мне должна. — Сабина выпрямляется: — список команды, крайний срок — три дня. Лучше — раньше. Желательно — еще вчера. Вам шанс выпадает себя показать, что-нибудь придумаете.

— А давайте девчонок позовем? — говорит Лиля: — тех, с которыми играть было интересно?

— Каких еще девчонок? — моргает Арина: — с какими еще девчонками ты играла так, что тебе весело было? Погоди-ка… — она подбирается.

— О, я вижу у вас есть варианты. — кивает Сабина: — вот и отлично. А я пойду, пожалуй, — она встает с места: — вам подумать нужно, а я в метро, пока не закрылось. Завтра… лучше все-таки список завтра передать. Виктор? — она поворачивает голову: — убедительная просьба не тянуть до последнего, у нас и так куча дел… а вашим еще до Москвы добраться нужно будет. У нас на все, про все — восемь дней. Матч через десять. Значит через восемь дней на каждую уже выездные дела должны быть. И да, ты тоже едешь, без твоих «особых тренировок» тут никак, покажите достойный матч, не смейте мне наше имя позорить, слышишь, Железнова⁈

— Почему сразу я⁈

— Потому что я тебя знаю! Дверь за мной закрой… — и Сабина Казиева, капитан команды «Крылья Советов» — вышла из комнаты.

— До свидания! — весело прокричала ей вслед Лиля и помахала рукой. Виктор пошел провожать гостью, а когда вернулся, то застал ее забравшейся в кресло с ногами и увлеченно вертевшей диск телефона с прижатой к уху трубкой.

— Лилька! — вернувшаяся из коридора Арина уперла руки в бока: — только не говори мне что ты задумала…

— Алло! — говорит Лиля в трубку: — алло! Междугородний, да! Мне пожалуйста номер в Ташкенте! Да!

— Лилька!

— Алло! Привет! Это я!… как не помнишь? Между прочим обидно! Мы же так весело играли в прошлый раз! А ты чего не спишь так поздно? — говорит Лиля в трубку. Арина делает шаг вперед и нажимает на кнопку громкой связи на аппарате.

— … чего тебе надо, идиотка мелкая? — раздается в комнате ворчливый голос: — нас из-за тебя чуть не дисквалифицировали, между прочим. Терпеть тебя не могу, Бергштейн. И тебя и всю твою команду. Особенно эту выскочку Железнову!

— Эй! А чего я-то сразу опять⁈

— Я тебя тоже очень люблю! — говорит Лиля: — слушай, у нас тут недостаток в команде, нужно в Прагу скататься… хочешь с нами?

— Ты с ума сошла, дурочка мелкая? — в голосе звучит раздражение: — и не звони мне больше!

— Гульнара Тимуровна! — делает шаг вперед Виктор и наклоняется к аппарату: — это Виктор Полищук, я тренер команды.

— А тебя я помню. — хмыкает голос: — значит это не просто звонок с целью поиздеваться над павшим соперником? А то от вашей либеро всего можно ожидать…

— Нет, по этому поводу она сама позже позвонит. У нас действительно предложение, путевка в Прагу на товарищеский матч под эгидой «Крыльев Советов», надо через восемь дней уже тут быть в полной готовности, а у нас половины команды не хватает. — говорит Виктор: — нам нужна «Колесница Каримовой» в ее оригинальном виде.

— Я с Каримовой играть не буду! — фыркает Арина: — она старая стерва!

— О! А я слышу, что выскочка тоже с вами! В таком случае я подумаю. — в голосе появляется веселая нотка: — если ее это бесит, то может я смогу Зульфию и Надьку уболтать!

— Я понимаю, у всех свои планы и…

— Какие тут планы, если из-за вас мы из рейтинга вылетели? Год коту под хвост…

— Ну так что? — говорит Виктор, наклоняясь над аппаратом: — Гульнара Тимуровна, у вас такая возможность отомстить нам всем подряд… сыграть с нами в одной команде. Показать, что наш выигрыш был случайностью и…

— А ты сукин сын, Полищук, знаешь, на что надавить. Хорошо. Записывайте. Я и мои девчата в деле.

Щелчок и короткие гудки. Лиля задумчиво чешет подбородок.

— Вить, а у тебя телефона «девятки» из Иваново нет? Которая Кривотяпкина?

Бутылка «Бордо» была уже наполовину пуста. Катя сидела за кухонным столом, уронив голову на руки, и смотрела на тёмное окно. За стеклом моросил дождь — мелкий, занудный, типично ивановский. Капли стекали по стеклу кривыми дорожками, и в их отражении лампочка под потолком расплывалась жёлтым пятном.

На столе — пепельница из чешского хрусталя, полная окурков. Рядом — початая пачка «Мальборо», сигареты вынуты, чтобы потом переместиться в пачку из-под «Явы». Маскировка. Всё в её жизни теперь — маскировка.

Катя налила себе ещё вина. Рука чуть дрогнула, и несколько капель упали на белоснежную скатерть. Она смотрела, как красное расползается по ткани — медленно, неотвратимо. Не стала вытирать.

Какая разница.

В коридоре щёлкнул замок. Катя не пошевелилась — она знала этот звук. Единственный человек, у которого был ключ.

— Кать? — голос Нины из прихожей. — Ты живая? Третий день уже…

Шаги. Скрип половиц. Нина появилась в дверях кухни — в мокром плаще, с зонтом в руке, с выражением лица, которое Катя помнила ещё со времён учебы в ДЮСШ. «Ну и что ты опять натворила».

— О господи, — сказала Нина, оглядывая кухню. — Рокотова, ты серьёзно? Кать…

— Кривотяпкина, — поправила Катя, не поднимая головы. — Меня зовут Дуся Кривотяпкина. Евдокия Фёдоровна. Из деревни под Архангельском. Чесальщица третьего разряда. Третьего? Или какого? В Архангельске холодно.

— Ага. Чесальщица. С французским вином и хрустальной пепельницей. — Нина прошла к столу, взяла бутылку, посмотрела на этикетку. Покачала головой. — Ты хоть понимаешь, сколько это стоит? Это же твои последние запасы.

— И что?

— И то. — Нина села напротив, сняла мокрый плащ, бросила на спинку стула. — Кать, хватит. Сколько можно? Возьми себя в руки, не первый раз же…

— Иди к черту, Нинка. — отвечает Катя, подперев подбородок ладонью: — имею право. Команда наша мимо турнирной таблицы пролетела как фанера над Парижем… фьююю! — она показала, как именно пролетела: — мне теперь год шанса ждать. Шанса! Чтобы на площадку первой лиги выйти! Смешно… — она подняла бокал, посмотрела на свет кухонной лампы через него и отпила глоток вина.

— Тебе завтра на тренировку. — предупредила ее Нина.

— Какую тренировку, Нин? — Катя подняла голову. Глаза у неё были красные — то ли от вина, то ли от чего-то ещё. — Какую, к чёрту, тренировку? С кем? Зачем? С этими… я даже слов не могу найти…

— Это твоя команда.

— Это не команда. Это кружок кройки и шитья, который иногда выходит на площадку. — Катя потянулась за сигаретой, прикурила. Выдохнула дым в потолок. — Ты видела, как они сегодня играли? Видела?

— Видела.

— И?

Нина помолчала.

— Плохо играли, — признала она наконец.

— Плохо⁈ — Катя хрипло рассмеялась. — Нин, я в десять лет лучше играла. В десять! Когда мы с тобой на пустыре мяч набивали, помнишь? Мы были лучше, чем они сейчас. А им — по двадцать.

— Кать…

— Знаешь, что самое страшное? — Катя затянулась, прищурилась сквозь дым. — Им плевать. Понимаешь? Им вообще плевать. Они отбыли свои два часа и разбежались. Ни одна не осталась отработать подачу. Ни одна! А я… — она замолчала, уставившись в окно.

— А ты? — тихо спросила Нина.

— А я торчу в этой дыре и делаю вид, что я — Дуся Кривотяпкина. Деревенская дурочка, которая случайно научилась играть в волейбол. — Катя повернулась к Нине. — Ты знаешь, каково это? Каждый день притворяться хуже, чем ты есть? Нарочно мазать? Нарочно падать? Играть вполсилы, чтобы никто не заподозрил?

— Знаю, — сказала Нина ровным голосом. — Я каждый день на это смотрю.

Они помолчали. Дождь за окном усилился, забарабанил по жестяному карнизу.

— Налей мне тоже, — сказала Нина наконец.

Катя удивлённо подняла бровь, но молча достала из шкафа второй бокал. Тоже чешский, тонкий, на высокой ножке. Налила вина.

— Прозит, — сказала Нина, поднимая бокал.

— Прозит.

Они выпили. Нина поставила бокал, покрутила его в пальцах.

— Кать, я не просто так пришла.

— Догадываюсь.

— У нас ещё есть шанс.

Катя фыркнула:

— Шанс? Какой шанс, Нин? «Текстильщик» в этом сезоне даже из области не выйдет. Ты сама это знаешь. Мы проиграли «Стальным Птицам» — а ведь они тоже только в этом году вышли в первую лигу. Теперь что? Ждать следующего сезона?

— Ничего не поделаешь… — разводит руками Нина.

— Год, Нина. Целый год. — Катя покачала головой. — Ещё год в этой дыре. Ещё год притворяться. Ещё год играть с этими… — она не договорила, махнула рукой.

— Год — это не так долго.

— Для тебя — может быть. А для меня… — Катя замолчала, глядя на свои руки. Руки волейболистки — сильные, с мозолями на ладонях. — Я чувствую, как теряю форму, Нин. Каждый день. Когда играешь вполсилы — ты не тренируешься, ты деградируешь. Ты же это понимаешь, Нин.

Нина открыла рот, чтобы что-то сказать, но тут в коридоре зазвонил телефон. Резко, пронзительно — в тишине квартиры звук показался оглушительным.

Катя и Нина переглянулись.

— Кто это может быть? — спросила Нина. — Поздно уже.

— Понятия не имею. — Катя нахмурилась. — Мне вообще никто не звонит. Кроме тебя.

Телефон продолжал звонить — настойчиво, требовательно.

— Может, не брать? — предложила Нина.

Катя помедлила. Потом встала, чуть покачнувшись — вино давало о себе знать. Вышла в коридор.

Телефон стоял на тумбочке у зеркала — старый, чёрный, с дисковым номеронабирателем. Катя сняла трубку.

— Алло?

— Алло! Привет! — в трубке зазвучал весёлый, звонкий голос. — Это Дуся? Дуся Кривотяпкина? Которая «девятка» из «Текстильщика»?

Катя напряглась. Голос был незнакомый — молодой, девчоночий, с какими-то странными интонациями. Слишком радостный для позднего звонка.

— Кто это? — спросила она осторожно.

— Это Лиля! Лиля Бергштейн! Мы с тобой играли, помнишь? Ну, когда ваш «Текстильщик» против наших «Стальных Птиц»? Ты ещё мне так классно мяч отбила, прямо вот бам — и я думала всё, а потом — вжух! И бац! Я тогда ещё подумала, ничего себе какая девочка, надо запомнить!

Катя прикрыла трубку рукой и повернулась к Нине, которая вышла в коридор вместе с открытой бутылкой «Бордо» в одной руке и бокалом в другой. Встала, прислонившись к дверному косяку, налила себе еще.

— Какая-то Лиля Бергштейн, — одними губами произнесла она. — Из «Стальных Птиц».

Нина нахмурилась:

— Либеро? Мелкая такая? С короткими светлыми волосами и у которой пружинка в одном месте?

— Алло? Алло! — продолжал щебетать голос в трубке. — Ты там? Не бросай трубку! У меня очень важное дело! Очень-очень!

Катя убрала руку от трубки:

— Слушаю.

Ленинская комната спорткомплекса «Заря» в этот вечер была непривычно пустой и тихой. Обычно здесь было шумно, всегда было кому галдеть — вся команда, тренерский штаб, «железновские» фанаты, обязательно заскочит кто-то из своих, заводских болельщиков. А сегодня буквально пять человек.

Маша Волокитина сидела за столом президиума, постукивая пальцами по красной скатерти с золотистой бахромой. Портрет Ленина за её спиной указывал рукой куда-то в сторону окна, словно намекая, что светлое будущее — там, за пределами этой комнаты.

Валя Федосеева заняла собой половину дивана у стены — после душа её волосы ещё не высохли до конца и топорщились в разные стороны. Алёна Маслова сидела рядом, закинув ногу на ногу и покачивая носком кроссовки. Наташа Маркова устроилась чуть в стороне, с блокнотом наготове — очки для важности уже на носу, хотя читать ей было решительно нечего.

— Значит так, — наконец сказала Маша и обвела взглядом присутствующих. — чего я вас всех собрала несмотря на отпуску. Витька из Москвы звонил. Наша Лилька серебро на турнире взяла.

— А я думала, что она золото домой привезет. — говорит Алена Маслова: — это ж Лилька! Удивлена что все московские тренера за нее еще не передрались.

— Бергштейн — всего лишь человек. И краток ее долгий век. Что резонансом по струне. Как вольный ветер по волне. Команде мало серебра, команда очень сильно зла… — говорит Синицына, открывает свой блокнот и строго глядит на Алену: — это я к тому, что даже серебро на международном турнире в одиночном зачете — это серьезное достижение. Особенно с учетом того, что она не тренировалась надлежащим образом.

— Это-то понятно. — тянет Алена: — но все равно я надеялась… в конце концов это же Лилька! Она как будто из ртути вся, сейчас тут, а потом — там! У меня от нее голова постоянно кружится…

— Юлька права, «серебро» Кубка Дружбы Народов в Москве — это круто. — встревает Наташа Маркова: — но я Аленку понимаю, тоже хотелось «золота»…

— «Золото» — это не ваше, а Лилькино. — гудит Валя Федосеева: — лучше поздравьте ее как приедет. Давайте подарок вскладчину купим… что-нибудь хорошее за купоны в заводской спецзакупке.

— А давайте! — встрепенулась Наташа Маркова, открывая блокнот: — правда давайте чего-нибудь ей купим!

— И чего ей покупать, если у нее все есть? — задает резонный вопрос Алена Маслова: — вы у нее дома были вообще? У нее дома склад, а не квартира советской спортсменки. Она мне в прошлый раз джинсы подарила, настоящие «Левайс», американские…

— Значит сувенир. И вообще, ей наверняка что-то нужно…

— Ей нужно порядок дома навести. О! Пошли у нее дома уберемся может? Полы там вымоем и посуду… у кого ключ есть? Маша?

— … и еще один повод есть. — сказала Маша Волокитина: — если вы галдеть прекратите, то мы к нему подойдем как раз.

— А где Сашка? Изьюрева? — вдруг спросила Алёна, оглядываясь.

— Тут я, — тихий голос из угла.

Все повернули головы. Саша Изьюрова сидела на стуле у самого окна, почти сливаясь с бордовой шторой. Как она туда попала и когда — никто не заметил.

— Господи, Изьюрова, ты как привидение, — Алёна приложила руку к груди. — Сердце в пятки ушло.

— Извините, — прошептала Саша и покраснела.

— Ладно, все на месте, — Маша хлопнула ладонью по столу. — Кроме Аньки. Кто-нибудь знает, как она?

— Температура тридцать восемь и семь, — сказала Наташа, заглянув в блокнот. — Я ей звонила перед собранием. Лежит, кашляет, жалуется на жизнь.

— Бедная Анька, — вздохнула Валя.

— Ничего, оклемается. — Маша выпрямилась. — А теперь к делу. У меня новости.

Мятая тетрадь с надписью —

Самолёт был не новый, но красивый и чистенький. Ил-62М — гордость «Аэрофлота», международные линии. Широкий салон, кресла в тёмно-синей обивке, ещё не протёртые, пахнущие свежей тканью. На подголовниках — белые салфетки с вышитым логотипом. Иллюминаторы чистые, без царапин. Даже пепельницы в подлокотниках блестели, будто никто ни разу не стряхивал в них пепел. Когда Советский Союз хотел того, то умел производить впечатление. Социалистический гигант, первый советский турбореактивный дальнемагистральный пассажирский самолёт 1-го класса с расширенным салоном повышенной комфортности — в середине салона, под потолком даже висели экраны телевизоров. По три кресла с каждой стороны.

Команда, два помощника тренера, сам тренер и медик Жанна Владимировна — расселись «согласно купленным билетам». За организацию поездки отвечала Сабина Казиева, которая скинула всю ответственность на Виктора и помахала ручкой, дескать у меня на носу матч с Свердловской «Уралочкой». Все знают, что в чемпионате страны постоянно встречались два клуба — «Динамо» из Московской области и «Уралочка» из Свердловска. «Уралочка» стремительно набирала опыт и уверенно лидировала, а «Динамо» выиграло в восьмидесятом и восемьдесят третьем годах. Выбить «Уралочку» из турнирной таблицы, особенно после позорного проигрыша в восемьдесят четвертом для Сабины было делом чести, как и для всей команды «Крыльев Советов».

Ряд 13, места D-E

Прага. Две недели назад.

Два дня до матча. Дождь не прекращался третьи сутки. Он барабанил по жестяному козырьку над служебным входом, стекал по водосточным трубам, собирался в лужи на растрескавшемся асфальте парковки. Спорткомплекс «Олимп» в такую погоду выглядел особенно уныло — серый бетон потемнел от влаги, окна запотели изнутри, а от главного входа тянуло сыростью и чем-то затхлым, подвальным.

Милош Гавел сидел в тренерской — крошечной комнатке между раздевалками, которую громко называли «кабинетом». Два на три метра. Стол, заваленный бумагами. Два стула — один для него, один для посетителей. На стене — тактическая доска с магнитными фишками, схема волейбольной площадки, выцветший календарь за прошлый год, который никто не удосужился снять. В углу — электрический чайник с треснувшей крышкой и две кружки с коричневыми разводами внутри.

Из коридора доносились глухие удары мяча и скрип кроссовок по паркету — команда тренировалась в главном зале. Гавел слышал голос Ярославы Коваржовой, отдающей команды, и короткие ответные выкрики. Сыгрывались. Притирались друг к другу.

Хотя чего там притираться — они и так полгода вместе. Сборная есть сборная. Лучшие из лучших, сливки игроков страны, они все время вместе.

Он посмотрел на бумаги перед собой. Три листка машинописного текста, присланные с утренней почтой. Без обратного адреса, без подписи. Просто данные.

«По запросу сообщаем следующее…»

Гавел читал — и чем дальше читал, тем меньше ему нравилось прочитанное. Дверь скрипнула. В щель протиснулась Хана Немцова — мокрые волосы прилипли ко лбу, на шее полотенце.

— Тренер, там… — она осеклась, увидев его лицо. — Что-то случилось?

Гавел молча кивнул головой, мол ты-то мне и нужна. Немцова зашла, притворила за собой дверь. Полотенце осталось висеть на шее — она крутила его кончик в пальцах, как всегда, когда нервничала.

— Собери наших. Коваржовых, Махачкову-старшую. И Моравцову позови. Всех кто сейчас в зале.

— Капитана? — брови Немцовой поползли вверх. — Она же…

— Позови. Всех.

Немцова ушла. Гавел остался сидеть, глядя на листки. За окном — узким, под самым потолком, забранным решёткой — небо наливалось свинцом. Дождь усилился.

Через десять минут в тренерской стало тесно. Близняшки Коваржовы стояли у стены — обе в тренировочных майках, обе с одинаково скрещенными руками. Павла Махачкова присела на край стола, игнорируя недовольный взгляд Гавела. Хана Немцова осталась у двери — как часовой. Квета Моравцова вошла последней и замерла на пороге, не зная, куда себя деть.

— Садись, — Гавел кивнул на единственный свободный стул. — Ты у нас капитан, пусть даже формально. Тебе тоже нужно знать.

Квета села. Стул скрипнул под ней — жалобно, протяжно.

— У нас проблема, — сказал Гавел, глядя на документы, что держал в руках. Донесения разведки. Звучало серьезно, слишком серьезно для какого-то там товарищеского волейбольного матча, но этот матч курировали на самом верху.

Он положил листки на стол. Придавил ладонью, будто они могли улететь.

— Эта команда, — продолжил он, — за последние два месяца провела два матча в первой лиге. Официальных, зачётных. Ни одного поражения. Ни одного проигранного сета. Они рвут всех в своей лиге как голодные акулы.

Пауза.

— И что? — Ярослава Коваржова пожала плечами. — Первая лига. Они там всех рвут, мы здесь всех рвём. Уровни разные. У нас сборная страны, у них первая лига…

— Они не в первой лиге играли, — сказал Гавел. — до этого года команды «Стальные Птицы» из Колокамска не существовало вовсе.

Молчание. Девушки переглядываются. Парочка Ярка-Мирка синхронно закатывают глаза.

— Извините. — говорит Квета: — я чего-то не понимаю? Мы же записи смотрели их матчей с «Автомобилистом» и «Текстильщиком»…

— Этой команды не существовало, а команды-доноры… — тренер еще раз взглянул в бумаги: — местные, городские команды, одна от комбината металлургического, так и называлась «Металлург», а вторая от городского молокозавода, «Красные Соколы». Эти команды до объединения из области не выходили, их максимум — городские турниры.

— Такого не бывает. — безапелляционно заявляет Павла Махачкова, одна из «рыжых куниц», она трясет головой: — не может быть чтобы две половинки команд, играющих на таком уровне, резко вышли в первую лигу. Да они даже не сыгрались еще! Сборная сперва всегда хуже играет, первые матчи… это же командная игра. Вон у нас сколько конфликтов было с Яркой-Миркой!

— Зато потом сыгрались. — кивает Ярослава Коваржова, складывая руки на груди: — но это потому, что нам Петра нравится.

— Петра всем нравится. — отрезает Павла и приобнимает свою младшую сестренку, которая стоит тут же, опустив голову вниз и внимательно изучая линолеум на полу: — она у меня молодец.

— Перестань…- тихо говорит Петра, втягивая голову в плечи: — ты меня смущаешь перед девчонками…

— Ничего не могу с собой поделать, ты такая миленькая! — выдает Павла и сжимает пальцами ее щеки: — какие щечки! Вы видели какие щечки⁈ Как персики!

— Отстань! — Петра отбивается от своей старшей сестры, но безуспешно. Милош Гавел вздыхает и перебирает документы на столе. Ярослава тычет Павлу пальцем в бок. От двери доносится тихое фырканье Ханны Немцовой, которая наблюдает за происходящим приподняв одну бровь.

— Махачкова, прекращай. — говорит Ярослава: — видишь же тренер что-то нам сказать хочет.

— А чего тут рассусоливать? — удивляется Павла, не отпуская Петру: — нам сиятельный пан Гавел сейчас скажет, что русские открыли секретную технологию тренировок, это же у пана Гавела «магнус опус», идея фикс и все такое. В прошлый раз сколько он носился, доказывая, что румынки на стероидах и под допингом, а они просто сливовицы напились за день до матча и страдали… бедняжки.

— А хорошо мы с ними потом в баре посидели… — улыбается Ярослава и тычет Мирославу локтем в бок: — помнишь?

— А… а я почему не помню? — вступает в разговор Магдалена Прохазкова: — как играли помню, а насчет бара… не помню?

— Ты ж тогда еще мелкая была, в прошлом году. — отвечает ей Ярослава: — спать упала… да и алкоголь тебе нельзя было. И темы мы взрослые обсуждали…

— Вот вы сволочи… только попробуйте меня в этом году за бортом оставить…

— В этом году у нас матч с русскими. Вряд ли мы с ними брататься после будем. — хмыкает Ярослава: — разгромим команду «Большого Брата» и выкинем из страны к черту. Они только танками и умеют…

— Яра! — негромко предупреждает ее тренер и оглядывается по сторонам: — прекрати говорить такие вещи…

— Все так думают. — отвечает девушка: — только вслух сказать боятся.

— И тебе не следует так говорить. — тренер опускает ладонь на стол, заканчивая дискуссию: — на этом все. Никаких обсуждений политики. Мы — спортсмены и мы обязаны сделать все, что в наших силах на нашем фронте — на площадке. А с остальным пусть наверху разбираются. Я вас потому и собрал, что наши друзья из федерации волейбола в СССР интересные сведения собрали по соперницам.

— Что они с уровня города до уровня национального чемпионата первой лиги резко поднялись?

— Не только. Мало кто знает, но до того, как подняться на уровень первой лиги эта команда в том же составе сыграла товарищеский матч с «Крыльями Советов». Кстати, тогда Железнова играла за «Крылья».

— И что? Высшая лига раскатала городскую команду от предприятия? Это как бы не новость… или? — Павла отпустила Петру и прищурилась, глядя на тренера: — да не может быть! Они выиграли?

— Они выиграли. — кивает тренер: — записей того матча не осталось, но безвестная городская команда выиграла команду высшей лиги страны.

— Пся крев. — выдает Павла: — вот… курва! Погодите, так получается, что «Крылья Советов» отправили к нам не команду-аутсайдера, а тех, кто у них выиграли⁈ То есть… — она вскидывает руку и сильно трет лоб: — коварные русские отправили филиал из провинциального города, ожидая что Ярка-Мирка расслабятся и начнут готовиться спустя рукава, а сами присылают своих лучших янычаров⁈ У русских есть янычары? Или… как их назвать⁈ Головорезы из далекой Сибири, безжалостные северные женщины с суровыми лицами и крепкими ногами…

— Павла, закройся. Когда это мы к тренировкам спустя рукава…

— Нет, в самом деле это как-то… чересчур параноидальное мышление… нет? — говорит Квета Моравцева, все еще чувствуя себя чужой в этой команде. Словно мышонок в комнате полной кошек. Еще бы, такие люди, такие игроки… титаны. Чего только пара «Ярка-Мирка» стоят… а сестры Махачковы⁈ А лучшая либеро в национальной сборной Ханна Немцова? Или вундеркинд Магдалена Прохазкова? И остальные тоже все на уровне, одна она…

— Не обращай внимания, капитан. — Ярослава оскаливается, обнажая крепкие, белоснежные зубы: — Павла у нас слишком умная, сама себя перехитрит если ее не трогать. Сама придумает, сама обидится, сама все разрулит… столько суеты на пустом месте.

— Вообще-то там среди них есть одна… — говорит Петра Махачкова, опуская голову и краснея: — ну… большая. И сильная.

— Ты моя-то! — умиляется Павла: — Петра заговорила! Иди сюда, моя маленькая сестренка!

— Пожалуйста не трогай меня!

— Если бы они не были сестрами, то это, пожалуй можно было бы назвать пытками и унижениями. — говорит Ярослава, глядя как Павла обнимает Петру и пальцами сжимает ее щеки, превращая губы в «утиный клюв».

— Это и есть пытки и унижения. — добавляет Мирослава тихо: — но Петра и правда умилительная. В отличие от тебя, Павла. В тебе ничего умилительного.

— И чья в этом вина? — оборачивается Павла, на секунду оставляя Петру в покое: — чья? Я вынуждена стать жесткой, потому что в моей команде две дылды-близняшки, у которых отсутствует чувство такта! Я вам Петру не отдам!

— Может все-таки тренера послушаем? — осторожно говорит Магдалена: — девочки?

— … а чего его слушать? — Павла поворачивается к тренеру: — пан Гавел сейчас скажет, что «достичь этого без секретных препаратов КГБ невозможно» и что мы будем играть против стальных роботов, изготовленных в недрах исследовательских институтов СССР и предназначенных для прямого отражения танковой атаки стран НАТО, но проходящих испытания на волейбольной площадке. Разные модели, от «Сибирской Великанши» и до «Мелкокалиберной Убийцы Врагов Коммунизма».

— Так. — не выдерживает Квета Моравцева, вставая: — а ну хватит тут бардак нарушать! Слушаем тренера!

Наступает молчание. Все поворачивают свои головы и смотрят на Квету. Та стоит, не понимая, что на нее нашло. Кто она такая и кто они? Она — всего лишь номинальный капитан, никто по сути. Они — игроки национальной сборной, по сравнению с ней — небожители.

Но… ей надоело это переливание из пустого в порожнее.

— Мы тут чтобы выиграть, а не чтобы языком молотить. — говорит она, чувствуя, как сильно у нее пересохло в глотке: — слушаем пана Гавела. У него есть сведения, которые могут нам помочь выиграть. А кому слушать неинтересно — вот идите и потренируйтесь лучше!

В наступившей тишине было отчетливо слышно тиканье больших настенных часов, висящих прямо над лозунгом про спорт и здоровый образ жизни.

— А ну-ка повтори что ты тут только что провякала, капитан… — прищуривается в ее сторону Ярослава Коваржова, отделяясь от стены и делая шаг вперед: — как ты там меня назвала?

Квета сглотнула, глядя как Ярослава нависает над ней как темная скала. Вот и все, подумала она, вот и конец моей карьеры в спорте…

— Я… я просто говорю, что… — она вздохнула, чувствуя, как в груди поднимается что-то темное и злое: — я говорю, чтобы ты жопу свою к стенке прижала и заткнулась! Дайте уже тренеру сказать!

— Ого. — улыбается Павла: — а она тебя уделала, Ярка. Правда, прижмите свои дупы уже… пусть пан Гавел скажет.

— Ты же первая ему сказать не давала… — ворчит Ярослава, но отступает назад и снова прислоняется к стенке тренерской комнаты.

— Спасибо, Квета. — говорит Гавел: — тяжело порой с вами бывает… — он качает головой: — тем более что и тема… щекотливая, скажем так.

— Щекотливая? — Павла отпускает Петру и та — вырывается, недовольно поправляя торчащие во все стороны волосы.

— … в общем Павла права. — Гавел вздыхает: — это как раз тот случай когда мальчик кричал «волки, волки», а волков не было. Но когда волки появились — ему никто не поверил. И да, раньше я много раз говорил о том, что существуют особые методики тренировок спортсменов и что спецслужбы многих стран обкатывают свои способы создания суперсолдат именно в спорте, где существует прямо сравнение между людьми, где так легко ставить эксперименты, где результат будет зафиксирован и виден сразу же. С времен создания первитина для улучшения результатов человека что в спорте, что в бою — нет больше границ и запретных тем. Мы с вами сражаемся на передовой фармацевтики и психологии, проходим под нижней границей допустимого в допинг-контроле. Ваши результаты в соревнованиях — это не только ваши результаты… это результаты всей страны!

— Что-то мне это не нравится. — говорит Павла, складывая руки на груди: — в прошлый раз такую лекцию мы слушали перед тем, как нас в барокамеры загнали на пять часов. Чтобы повысить кислородный обмен. Такая скукотища была… а у Петры еще и клаустрофобия.

— Да тише ты. — откликается Ярослава: — капитан сказала, чтобы все закрылись. Давай тренера послушаем.

— … и как выяснилось советские ученые смогли найти подход с неожиданной стороны. Впрочем… — он качает головой: — как всегда. Как ожидалось от «Большого Брата». У СССР намного больше ресурсов и возможностей. А еще их никогда не останавливали этические и моральные рамки. Для советского спортсмена главное — результат. Остальное не имеет значение, даже собственная жизнь, здоровье или социальная изоляция. Вот с кем вы имеете дело.

— А вот теперь это и мне не нравится. — моргает Ярослава.

— Мрачновато как-то, — добавляет Магдалена.

— Пожалуйста продолжайте, пан Гавел. — говорит Квета Моравцева.

— Продолжать. Тема в общем старая. В отличие от мужчин женский организм испытывает как приливы, так и отливы. — тренер встает из-за стола и закладывает руки за спину: — вы все это знаете. Но советские ученые в своих секретных лабораториях зашли дальше… знаете ли вы что натуральный подъем уровня гормонов в крови не может считаться допингом? Это естественные изменения… однако в то же время спортсменка с повышенным уровнем серотонина и окситоцина, с адекватным выделением дофамина — показывает результаты на порядок выше, чем без такового. Уровень гормонов можно поднять искусственно, существуют препараты, но они все могут быть обнаружены с помощью допинг-контроля. Однако есть способ поднять таковой уровень без препаратов, естественным путем… и по всей видимости советские ученые решили пойти именно этим путем. В качестве площадки для эксперимента была выбрана никому не известная команда из сибирской провинции…

— Мы как будто научно-фантастический фильм смотрим. — звучит завороженный голос Ханны Немцовой. Все оглядываются на нее, она выставляет вперед ладони, будто защищаясь: — чего вы? Мне нравится фантастика!

— Повышение уровня гормонов в крови естественным путем… — прищуривает глаза Павла Махачкова: — они даже на такое готовы ради победы⁈ Бедные девочки…

— Я бы в жизнь не пошла на это. И ради чего? Чтобы матч выиграть? Бред какой… — Ярослава выпрямляется: — и Мирка тоже не пошла бы. Это же ужас. А они? Они что и правда…

— Секретные технологии советских ученых… — говорит Магдалена: — а… какой это способ?

— Да. — хмурится Квета Моравцева: — я не поняла. Все как будто понимают, а я…

— Ха. Ладно Магда не понимает, она маленькая еще, а уж ты-то должна. — поворачивается к ней Ярослава: — ты чего, капитан? Вспомни, когда ты встаешь с утра и все вокруг словно поет, все вокруг такое классное и все люди такие замечательные, как будто они все как наша Петра — милые и добрые? Не припоминаешь, после чего у тебя такое бывает?

— Сто лет у меня такого не было. — не понимает Квета. И действительно, давным-давно она себя так не чувствовала, разве что когда студенткой была и с Томашом встречалась в общежитии и… она почувствовала как ее глаза расширяются от внезапного понимания.

— Аааа…. — тянет она и Ярослава, которая смотрит на нее — удовлетворенно кивает.

— Вот то-то и оно. — говорит она: — вот тебе и «аааа», капитан. С той стороны девчонки готовы на такое пойти ради победы. Как по мне, так отвратительно! Они заставляют девушек… бррр! — она передергивает плечами: — еще, наверное, с каким-нибудь мерзким функционером, чиновником от спорта… прямо рабство какое-то!

— Да ну, чушь. — сомневается Павла: — нужно чтобы гормоны крышу сорвали, а для такого с мерзким старикашкой никак не получится. Нужно чтобы — ух! А у меня такого чтобы «УХ!» вот уже лет пять не было. Где такого найти? Неее, там механистический подход, я уверена. Особые машинки! Я себе купила, когда в ФРГ катались…

­— Да о чем вы все говорите⁈ — не выдерживает Магдалена: — при чем тут старикашки и машины⁈ Как вообще можно естественным образом гормональный фон повысить⁈

Все оглядываются на нее и замолкают.

— Бедная девочка. — не выдерживает Ярослава: — сколько ей уже? Восемнадцать?

— Девятнадцать!

— Бедная девочка… — кивает Павла, соглашаясь с Ярославой: — девятнадцать лет и…

— Да и ладно. — говорит Квета: — я вот не знала, что так бывает до… лет до двадцати точно. Пока в общагу не переехала.

— О чем вы говорите⁈

— Кто-то должен ей объяснить… — размышляет Квета вслух. Поднимает взгляд на тренера. Действительно, думает она, кому как не старшему товарищу и объяснять…

— Я женат! И у меня трое детей! — тут же поднимает руки перед собой Гавел.

Гостиница «Интернационал» встретила их запахом хлорки и варёной капусты. Холл был просторным, но каким-то придавленным — потолки низкие, облицованные панелями под дерево, которые, наверное, казались модными лет пятнадцать назад. Теперь они просто казались тёмными. Люстра над головой — чехословацкое стекло, тяжёлое, гранёное — давала жёлтый, усталый свет. На стенах — панно с изображением трудящихся: рабочие с молотами, крестьянки со снопами, всё как положено. Под ногами — ковровая дорожка, красная с золотым узором, вытертая до белёсых проплешин там, где ходили чаще всего.

Девушки стояли у стойки регистрации, переминаясь с ноги на ногу. Дорога вымотала: автобус до аэропорта, потом самолёт, потом снова автобус из пражского аэропорта Рузине. За окнами холла темнело — ноябрьский вечер опускался на город быстро, и уличные фонари уже зажглись, рисуя на мокром асфальте жёлтые пятна.

Лиля Бергштейн вытянула шею, пытаясь разглядеть что-нибудь за стеклянными дверями. Там, за пределами гостиницы, был город. Прага. Она читала про неё — Карлов мост, Пражский Град, узкие улочки Старого Места… Всё это было где-то там, за дверями, за стеклом, такое близкое и такое недоступное… такое волшебное…

— Лилька, не вертись, — негромко сказала Маша Волокитина, капитан. Она стояла чуть впереди остальных, прямая, собранная, с капитанской повязкой на рукаве спортивной куртки.

— Я не верчусь, — отозвалась Лиля, но шею втянула.

Рядом с ней Алёна Маслова что-то шептала Юле Синицыной, показывая глазами на портье за стойкой — молодого чеха с усиками, который поглядывал на советских спортсменок с вежливым любопытством. Синицына поправила очки, вглядываясь в портье.

— Ни капельки не похож. — сказала она Масловой: — какой из него Марчелло Мастроянни?

— Да похож! Похож же! — отзывается Алена: — ты посмотри какой нос! Вылитый Марчелло Мастроянни!

— Во-первых Марчелло Мастроянни итальянец, а это чех. Во-вторых, ему сейчас уже сколько… шестьдесят лет? А этот молодой совсем. В-третьих, Марчелло Мастроянни актер, а это — администратор гостиницы. И в-четвертых…

— Юлька, с тобой разговаривать невозможно!

— Ты опровергаешь сама себя, Маслова. Как невозможно, если ты со мной разговариваешь?

— Арргхх! — Алена складывает руки на груди и демонстративно отворачивается.

Чуть в стороне держалась ташкентская тройка — Гульнара Каримова, Зульфия Рахимова и Надежда Воронова. Каримова стояла неподвижно, руки сложены на груди, лицо — как маска. Тёмные очки она так и не сняла, хотя в холле было темновато. Рахимова, «Газель», переплетала свои косички, позвякивая браслетами.

— Нормальные они девчонки. — говорит стоящая рядом с ними Надежда Воронова: — вон та, в очках — вообще странные стихи пишет, прямо с лету. Слушай, какая рифма к слову «в процессе», а? На месте?

— Принцессе. — отвечает Зульфия Рахимова и ее многочисленные браслеты звякают, соприкасаясь: — принцессы в процессе, вот как мы сейчас. А то, что девчонки прикольные я сразу поняла. Если бы наша Королева с ними не посралась еще… она же летела рядом с их Ариной, Принцессой Железякой.

— Помолчи, Рахимова. — морщится Гульнара Каримова: — у меня от тебя уже голова болит.

Ещё дальше, почти у самой стены, стояла Евдокия Кривотяпкина. Невысокая, стриженная под ёжика, с пластырем на переносице и тонким шрамом на щеке. Она разглядывала плакат на стене — что-то про социалистическое соревнование — с таким выражением лица, будто читала приговор. Рядом с ней Нина Петрова тихо переговаривалась с Виктором.

— Товарищи!

Голос прорезал гул холла, как нож.

Все обернулись.

К ним подошёл человек в сером костюме. Невысокий, сухой, с залысинами и аккуратно подстриженными усиками. Лицо — незапоминающееся, из тех, что видишь в очереди за колбасой и тут же забываешь. Но глаза — цепкие, внимательные, оценивающие. В руках — кожаная папка.

— Мост как мост, чего его смотреть… — говорит Каримова и осматривается, вглядываясь в лица, потом усмехается: — однако ты и есть мафия, мелкая либеро, а?

— Кто, я⁈ — Лилька подскакивает на месте и моргает глазами, словно стробоскоп на уроке физики: — да, я бы никогда… да какая из меня мафия⁈ Это… кто угодно, но не я! И…

— Все, поздно пить боржоми, мелкая, ты выбываешь, а ну показывай свою карту… — Гульнара тянется за картой Лили и переворачивает ее: — ну конечно, пиковый туз! Да мы тут главу банды «Черная Кошка» накрыли…

— А теперь Горбатый! Я сказала — Горбатый! — сипло передразнила Глеба Жеглова Зульфия Рахимова и продолжила уже нормальным своим голосом: — все, наша взяла, не умеете вы в мафию играть. Против нашего капитана в «мафию», пффф! — она машет рукой: — Королева сама по себе мафия! Попробовал бы кто против нее в Ташкенте быкануть, она бы…

— Да мы уж знаем… — бормочет себе под нос Арина Железнова, прищуриваясь на Каримову: — как вы там у себя гостей встречаете… мячи гелием перекачиваете и траву химикатами опрыскиваете…

— Смотри кто решил пожаловаться на наше гостеприимство… — наклоняет голову Надежда Воронова, глядя прямо на Арину: — а тебе про то, что волейбол игра не для маленьких девочек не говорили? Когда интервью в «Советский Спорт» брали, нет? Может еще поплачешь? Большие тети обидели девочку-вундеркинда…

— Слышь, ты! — вскидывается Арина.

— Арина… — вздыхает Маша Волокитина: — не лезь ты в бутылку, а? Хотя бы раз…

— Слушай свою мамочку. — прищуривается Гульнара Каримова: — а если собираешься всерьез в высшей лиге играть, то привыкай играть в любых условиях.

— И чего⁈ — встревает в разговор Алена Маслова: — и чего вы добились⁈ Все равно проиграли!

— Вот именно!

— Да мы… да мы просто за два дня до того…

— Помолчи, Зульфия…

— Нет, Гуль, они же не знают, думают, что победили нас всерьез! — вскакивает с места Зульфия Рахимова, ее лицо раскраснелось: — да мы всей командой за два дня до того в марафоне участвовали! Бежали легкоатлетическую программу IX Летней Спартакиады Народов СССР!! Вы вообще знаете, чего стоит марафон пробежать⁈ Да мы все неделю потом все как вареные были!

— Чего? — хмурится Арина: — да чего ты врешь! Выкручиваешься тут!

— Правда бежали, — кивает Надежда Воронова: — у нас завтра матч с вами, но руководство сказало «надо», вот мы и побежали… — она собирает карты со стола и начинает перетасовывать колоду.

— Кто же марафон бежит перед матчем? — выражает общее недоумение Алена Маслова: — вы чего, не знала, что матч будет? Нет, знали же. У нас жеребьевка была в Москве…

— Это моя вина… — морщится Гульнара Каримова и забирает колоду карт их рук у Вороновой: — надо было моих девчат отстоять… но…

— Да как ты отстоишь, если легкоатлеты отравились на выезде и всей командой слегли, а Республику представлять на марафоне нужно⁈ — всплескивает руками Зульфия: — особенно если сам Инамжон Бузрукович попросил! Гуля отказать ему никак не могла, вы чего⁈ Не знаете кто у нее отец⁈

— Не надо. — поднимает ладонь Гульнара Каримова: — какая разница. Проиграли и проиграли, нет оправданий проигравшим.

— Vae victis. Горе побежденным. — соглашается с ней Воронова и поворачивается к Арине: — но вы имейте в виду, что играли против команды, которая два дня назад марафон бежала. Конечно, мы не восстановились… вот если бы мы встретились, когда в полной форме — я бы посмотрела кто кого. И еще посмотрим. В следующем году, в следующем сезоне! — она с вызовом смотрит на Арину. Та в ответ складывает руки на груди и усмехается.

— Да хоть когда. Хоть сейчас. — говорит она: — в любое время дня и ночи, даже если мне руку за спиной завязать и одну ногу к другой примотать — я тебя все равно сделаю, Воронова. Ты на себя посмотри, вы с ней вон… — она вздергивает подбородком: — с Зухрой — две «коняшки» вообще! Только в связке с этой Пиковой Королевой и умеете!

— Я — Зульфия!

— Какая разница как там тебя зовут…

— Ты чего на нее бычишь⁈ — привстает Надя Воронова: — берега не путай, «вундеркинд», а то не посмотрю, что ты звезда…

— Кажется тут сейчас драка начнется… — замечает Алена Маслова: — Маш, а Маш? Ты…

— Не собираюсь вмешиваться. — скрещивает руки на груди Маша Волокитина: — чтоб ты знала, Вазелинчик, мне уже под сраку лет как для волейбола, а я вынуждена во все эти девчачьи разборки вникать. Правильно Витька мне говорит — дай им самим разобраться, так вернее будет.

— Драка! Драка! Все против всех, как «Человек с бульвара Капуцинов»! — ликует Лиля Бергштейн: — а давайте все вместе подеремся!

— Ты бы на своих намордник надела. — замечает Каримова, повернув голову к Волокитиной: — а то они покусают кого, дипломатический скандал выйдет.

— Вот от тебя бы я не выслушивала как мне со своей командой…

— Драка! Драка!

— А ну-ка заткнулись все! — прерывает общий хаос один голос и все тут же — замолкают. Оборачиваются на сидящую в углу с книгой девушку с короткой стрижкой, пластырем на переносице и шрамом на щеке. Она обводит всех взглядом, убеждается что все затихли, кивает головой и снова погружается в книгу. Некоторое время в гостиничном номере царит тишина.

— Дуська меня порой пугает… — шепотом произносит Алена Маслова: — у меня от нее мурашки по коже. Может она маньячилла, а?

— Если она — маньячилла, то говорить такое в ее присутствии как минимум недальновидно. — отвечает Юля Синицына: — это же элементарная логика, Маслова. Такое поведение делает тебя самой ближайшей потенциальной жертвой.

— Не все люди в голове калькулятор имеют! Я иногда сгоряча что-нибудь ляпну! — оправдывается Маслова: — Дуся! А, Дусь? Ты на меня не сердишься? Правда же?

— … — девушка с короткой стрижкой повернула голову буквально на пару градусов и измерила Маслову взглядом. Так же — молча, без единого звука — вернулась к чтению книги.

— Драка? — уже на два тона тише предлагает Лиля Бергштейн: — ну может на полшишечки, а?

— С тобой никто драться не собирается, Босоножка. — оповещает ее Каримова: — ты же подвижная как ртуть, как с тобой драться? Разве что сперва сеткой поймать… у кого-нибудь есть сачок?

— … я на Карлов Мост хочу… — грустит Лиля.

— Я тоже. — признается Зульфия: — ни разу за границей не была, у меня-то родители простые, не то, что…

— Думаешь я постоянно по заграницам раскатываю? — хмыкает Гульнара Каримова: — самой охота.

— Четыре дня за границей и все это время в номере сидеть! — подхватывает Алена Маслова: — нечестно! На четыре стены я и дома посмотреть могу!

— Побывать за границей и увидеть номер гостиницы… как романтично. И вспомнить не о чем…

— Хватит. — говорит Маша Волокитина: — всем нам охота выйти. Но нельзя. Да и невозможно, этот который в штатском, он же на этаже живет, да и портье ему наверняка доложит, а у нас третий этаж и…

— Там если из нашего номера окно открыть, то можно на крышу соседнего здания спуститься… у них тут такая тесная застройка. А с крыши там вниз пожарная лестница идет, я смотрела… — замечает Лиля: — дайте мне две секунды, и я уже на мостовой!

— Только не говори мне что ты об этом думала… — качает головой Маша: — это же заграница, Лиль! Да и время позднее, ночь на дворе и…

— Значит этот противный Курников уже спит!

— А если не спит⁈

— Тогда мы на него можем Дусю натравить. Она ему сердце вырвет и съест. А мы по Праге погуляем! — находится Алена Маслова. Девушка с пластырем на переносице и шрамом через все лицо — снова отрывается от книги и смотрит на Алену ничего не выражающим взглядом. Алена прячется за спину Вали Федосеевой.

— Если и уходить в самоволку, то только сейчас. — неожиданно говорит девушка со шрамом: — никто вас не хватится до утра.

— Серьезно? А ты откуда…

— Такие как этот… Курников, — губы девушки презрительно скривились: — он и сам рад за границу выбраться. У него в первые два дня своих дел будет много… а вот потом он за вас возьмется. Так что… — она пожимает плечами и снова утыкается в книгу.

— Ого… — Алена с уважением смотрит на нее: — а говорили: «Маугли», говорили из деревни… Машка! Пошли в самоволку!

— Нет. Нет, нет и нет, Вазелинчик. Ты вечно нашу команду в неприятности втягиваешь! А что, если нас поймают⁈

— Кто нас поймает? Кому мы нужны⁈

— Капиталисты. — выдает Синицына: — злобные империалисты, которые хотят опорочить систему образования и спорта в Советском Союзе и ловят на улицах советских спортсменок чтобы продать их в публичные дома по всему миру. Не то, чтобы это сильно отличалось от того, что с нами обычно Витька проделывает, но тут хотя бы деньги за это платить будут…

— О, господи, Машка! Пошли! Карлов Мост! И… — Алена оглядывается в поисках поддержки: — и потренируемся! Два дня в номере — у нас же затечет все! Без тренировок мы чехам всухую продуем! Басмачи, что скажете?

— Твоя капитан права, Вазелинчик, — откликается Гульнара: — неприятности нам не нужны. Сказали сидеть — значит будем сидеть. Есть такое понятие как дисциплина.

— И еще раз нас «Басмачами» назовешь, я тебе голову откручу и… куда-нибудь вставлю. — угрожает Надя Воронова: — что за манера обзываться? Все-таки грубые вы там в вашем Кудакамске…

— Колокамске!

— Какая к черту разница!

— Я сказала — нет. И это окончательное нет, Маслова, нравится тебе это или нет, понятно? — повышает голос Волокитина: — мы за границей все-таки! Лицо каждой из нас это лицо команды! И…

— И лицо социалистического лагеря в целом. — серьезно кивает Синицына: — Организации Варшавского Договора и мировой революции.

— Иногда я не понимаю, где ты правду говоришь, а где стебешься. — вздыхает Воронова.

— Никто не понимает. — усмехается Маслова: — это ж Юлька, ты еще ее стихи не… ах, да. Ты слышала. Мои соболезнования.

— Жаль. — пожимает могучими плечами Валя Федосеева: — я ради поездки сюда от роли отказалась и…

— Твоя роль тебя дома ждет. — прерывает ее Маслова: — Валь, ну ты чего? Этот Савельев на тебя молится просто! — она закатывает глаза и передразнивает кого-то: — Ах, «Кустодиевская» женщина, ах, коня на скаку остановит и в горящую избу войдет! Вот если бы ты ему дала, то главная роль… ай! Валька! Пусти! Я не со зла! Ай! Руку сломаешь! Как я играть потом буду⁈

— Отпусти ты ее уже. И не калечь моих игроков до матча. После — можешь. — вмешивается Волокитина: — давайте уже по новой раздавать. Витька сказал, чтобы мы три тура как минимум сыграли чтобы сблизиться как команда.

— Пока что-то не очень получается… сблизиться… — ворчит Маслова, поправляя растрепанную прическу: — ты Валь вообще шуток не понимаешь… и где Лилька?

— А?

Алёна завертела головой. Кровать у окна — пустая, только вмятина на покрывале, где кто-то сидел. Кресло — пустое, подушечка съехала на бок. Угол, где сидела Дуся с книгой — только Дуся, и книга, и этот её взгляд поверх страниц, который ничего не выражает и одновременно выражает слишком много.

— Была же тут… — Зульфия нахмурилась, браслеты звякнули, когда она развела руками. — Только что была… я же с ней разговаривала…

— Босоножка? — Каримова встала, медленно, как разворачивающаяся пружина. Окинула взглядом комнату — цепко, методично, будто пересчитывала инвентарь. — Эй, мелкая!

Тишина. Только батарея булькнула под окном, и где-то в коридоре хлопнула дверь.

— Она не… — начала Маша и осеклась.

Что-то изменилось в её лице. Что-то сдвинулось, как стрелка барометра перед грозой. Губы приоткрылись, потом сжались в тонкую линию. Между бровями залегла складка — глубокая, резкая.

— Она же не…

Все посмотрели на окно. Закрытое. Шторы задёрнуты — тяжёлые, плотные, с золотой каймой. За ними — чернота ноябрьского вечера.

— Это не наш номер, — медленно сказала Арина. Голос странный, будто со дна колодца. — Она говорила про окно в нашем номере. В триста четырнадцатом. Про крышу. Про пожарную лестницу…

Арина не договорила. Секунда — и в комнате стало тесно от понимания. Оно читалось на лицах: у Алёны — рот приоткрылся, глаза округлились, веснушки проступили ярче на побледневших щеках. У Зульфии — рука застыла на полпути к косичке, браслеты замерли. У Вороновой — желваки заходили под кожей, плечи напряглись, как перед прыжком.

Каримова чуть наклонила голову. Глаза сузились.

— Триста четырнадцатый, — сказала Каримова. Они вывалились в коридор толпой — все разом, толкаясь в дверях, путаясь в ногах. Чьё-то плечо ударилось о косяк. Чей-то локоть впечатался кому-то в бок. Кто-то зашипел «Тише!», и кто-то ответил «Сама тише!», Воронова чуть не сбила с ног Синицыну на повороте, но та как-то вывернулась, по-кошачьи, не потеряв очков.

Ковровая дорожка глушила топот — бордовая, с золотым узором, та самая, по которой они шли час назад, когда всё ещё было нормально, когда Лилька ещё была рядом, когда никто ещё не знал…

Коридор. Бра в виде подсвечников, матовый свет, тени на стенах. Пальма в горшке — листья качнулись от сквозняка, блеснули глянцем. Диванчик у окна, зелёный бархат, примятая подушка.

Мимо.

Лифт с решётчатой дверцей — латунные кнопки тускло поблёскивают, внутри темно и пусто.

Мимо.

Табличка «Úklidová místnost» со шваброй — нелепая, мирная, чужая.

Мимо.

Номер 314. Дверь — приоткрыта. Маша влетела первой. За ней — Арина, локти острые, дыхание рваное. За ней — Алёна, волосы растрепались, веснушки пылают. За ней — остальные, толкаясь и наступая друг другу на ноги.

Комната была пуста. Нет — не пуста. Полна следов. Кровати заправлены — аккуратно, углы подогнуты, подушки взбиты. Чемоданы у стены — Алёнин раскрыт, из него торчит рукав чего-то розового. Машин — закрыт на оба замка, как и положено капитанскому чемодану. Лампа горит на столе — мягкий круг света на полированном дереве, тень от абажура на стене.

И окно.

Распахнутое настежь. Тюлевая занавеска билась на ветру — тонкая, почти невесомая, как сдавшийся флаг.

— Лилька! — Маша бросилась к окну, схватилась за раму — костяшки пальцев побелели — высунулась наружу.

Ноябрьский воздух ударил в лицо. Сырой. Холодный. Пахнущий дымом и чем-то сладким — каштанами? Выпечкой из кафе внизу? — и ещё чем-то неуловимо чужим, заграничным, не нашим. Прагой.

Внизу — три этажа до брусчатки. Жёлтые пятна фонарей на мокрых камнях. Припаркованная машина — тёмная, угловатая, не «Жигули» и не «Волга», что-то здешнее, непривычное глазу.

Справа — стена соседнего дома. Почти впритык. Между ними — щель, узкая, меньше метра, чёрная как прореха в ткани города.

А слева — крыша.

Плоская. Покрытая чем-то тёмным-зеленым — с низким парапетом из потемневшего кирпича. И на этой крыше, уже у самого края, у ржавых перил пожарной лестницы — маленькая фигурка в спортивной куртке.

Лиля обернулась.

Свет из окна упал на её лицо — на секунду, на долю секунды. Глаза блестели. Щёки горели. На губах — улыбка. Такая, будто она только что распаковала подарок. Будто впереди — не ночная Прага без документов и денег, а что-то волшебное, что-то из книжек, из снов.

Она помахала рукой.

Коротко. Весело. Как машут, когда уходят ненадолго, когда точно знают, что вернутся.

Лилька летела по переулкам как мотылёк на свет — мелькнёт впереди силуэт в спортивной куртке, свернёт за угол, и нет её. Только едва слышный топот легких ног по брусчатке, удаляющийся, тающий.

— Куда она⁈ — выдохнула Арина, чуть не поскользнувшись на мокрых камнях.

— Туда! — Алёна ткнула пальцем в темноту. — Туда свернула!

Переулок был узкий, тёмный, зажатый между стенами старых домов — так близко, что можно было коснуться обеих стен, раскинув руки. Фонари горели через один, и жёлтые пятна света на мокрой брусчатке казались островками в море черноты. Между ними — ничего. Темнота, густая как чернила.

Они бежали. Все вместе, сбившись в кучу, толкаясь локтями. Дыхание вырывалось паром, ноги скользили на влажных камнях. Чьё-то плечо ударилось о водосточную трубу — глухой звук, сдавленное «Чёрт!».

— Вон она! — крикнула Зульфия.

Впереди, в конце переулка — силуэт. Спина в спортивной куртке. Мелькнула в жёлтом пятне света и исчезла за углом.

— Какая она у вас… быстрая… — пожаловалась Воронова: — чем вы ее там кормите? Она у вас на стероидах каких?

— Поймаю — подзатыльниками накормлю! — отзывается Маша: — и поджопниками! Вот оторва!

— Если нас поймают — подзатыльниками не обойдемся… там могут и из комсомола попереть! — откликается на ходу Маслова: — это все Аринка сразу в окно полезла!

— Сидела бы тогда в номере! — огрызается Арина Железнова: — чего за мной поперлась⁈ Я бы и сама Лильку нашла!

— А чего я-то сразу? Куда все — туда и я! — девчонки вылетели за угол и завертели головами во все стороны в поисках своей подруги.

— Лево! — коротко скомандовала Маша.

Они свернули — и упёрлись в развилку. Никого.

— Куда⁈ — Алёна завертела головой. — Куда она делась?

— Какая у вас быстрая… — задумчиво произносит Каримова: — ей бы еще росту побольше… нам бы такую чтобы из конфликтных зон мячи вытаскивать, да в пару к Светке Пак… у нее контракт с вашей командой уже подписан?

— Я тебе Лильку не отдам, так и знай, Пиковая Королева!

— А я не только Лильку возьму. Ты тоже к нам давай, Железнова. Контракт в два раза жирнее обеспечу чем у вас с Металлургическим Комбинатом… — прищуривается Гульнара Каримова: — вы в паре хорошо сыгрались… я бы еще Синицыну у вас взяла. Вы подумайте… у нас в Ташкенте зимы мягкие, фруктов полно, я с руководством республики лично знакома…

— Потому-то и отказать не можешь, когда твоих девчонок на марафон выставили за два дня до матча! — едко замечает Алена.

— К сожалению. — морщится Гульнара: — но у этого есть и оборотная сторона. Когда я к ним с просьбой обращусь — они тоже не откажут. А у вас в вашей Колокамской автономной области — есть выход на руководство области? То-то же. Нам условия создают не чета вашим. Свой санаторий, квартиры, машины, возможность закупа в «Березке»…

— Во-первых иди-ка ты в задницу, Каримова. Во-вторых, если ты Лильку и Аринку решила материальными благами подкупить, то ты пальцем в небо и ногами в жир попала как за здрасьте. — Алена оглядывается по сторонам: — кажется я ее вижу! За мной! — и девушки побежали за ней.

— А, по-моему, все верно. — отзывается ровным голосом Юля Синицына, так, как будто и не бежит вместе со всеми: — чем, как не материальными благами переманивать Бергштейн и Железнову. Они обе материалистки и сибаритки, только одна бардачница, а вторая аккуратистка.

— Да я не о том! — поворачивается к ней Алена: — ты, Синицына у Лильки дома была? Нет? Ну так сходи посмотри, у нее не дом, а склад, да там у нее джинсы стопками сложены! Все есть! Да, бардак, но все есть. А у нашей Принцессы…

— Сама такая! — не остается в долгу Арина Железнова.

— А у нашей Принцессы в центре города особняк снятый и пятеро фанатов на побегушках… знаешь я думаю, что у руководства республики может и не хватить средств на содержание этих двоих. — продолжает Маслова: — и кроме того, почему это ты Аринку, Лильку и Юльку только упомянула?

— Потому что они лучше всех у вас играют.

— А… я⁈ Ты чего меня не переманиваешь? Предлагай мне квартиры, машины, заводы, пароходы и газеты… предлагай! Осыпай меня милостями и богатствами, царевна Будур!

— Ты чего, готова команду свою бросить, Вазелинчик⁈

— Нет, но было бы приятно если бы предложили! А то все такие с Ирией Гай и Принцессой Железякой носятся, а остальные⁈ — недовольно пыхтит Алена: — а как же Валька Федосеева? Айгуля Салчакова? В конце концов — я⁈

— Да тише вы! Хватит орать над ухом! — Маша остановилась и подняла руку. — Слушайте!

Тишина. Только их дыхание — рваное, громкое. Стук крови в ушах. Где-то капает вода — мерно, монотонно. И больше ничего.

— Мы её потеряли, — сказала Синицына ровным голосом: — впрочем можно с утра по моргам пройтись и если не найдем, то сразу в публичный дом. Или…

— Синицына, закройся, — оборвала её Арина. — вот никому ты не помогаешь…

— Направо, — вдруг сказала Каримова.

Все повернулись к ней.

— Почему? — спросила Маша.

— Там светлее. — Каримова кивнула в сторону правого переулка. — Она бежит на свет. Как… насекомое. У нее мозгов мало, она летит туда где светло и шумно.

Они побежали направо. Переулок тянулся бесконечно — мимо закрытых дверей, мимо тёмных витрин, мимо подворотен, из которых тянуло чем-то кислым и затхлым. Брусчатка под ногами стала ровнее, потом снова пошла буграми. Чья-то нога провалилась в щель между камнями — сдавленный вскрик, хромающий шаг, «Нормально, бежим дальше!».

Поворот. Ещё один. Ещё.

Никого.

— Её нет, — прошептала Зульфия. Браслеты на её руке звякнули. — Её нигде нет. Мы потеряли её в чужом городе посреди ночи… а завтра нам Курников как выпишет. И нас никогда больше за границу не выпустят.

— Мы не потеряли, — сказала Маша. — Никто не потерялся… но как я ее найду, так она у меня сразу же выхватит. Всерьез, не в шутку.

Воронова остановилась, упёрлась руками в колени, пытаясь отдышаться. Лицо красное, на лбу испарина.

— А если… — она не договорила. Все думали об одном и том же. Чужой город. Ночь. Незнакомые улицы, на которых все надписи — как из букваря инопланетян. И Лиля — одна, без документов, без денег, не зная ни единого слова по-чешски. Маленькая, шумная, наивная Лиля, которая думала, что мир — это приключение из книжки.

Маша прислонилась к стене. Камень был холодный, влажный — холод прошёл сквозь куртку, но она не шелохнулась. Закрыла глаза.

Она — капитан. Она должна была не пустить. Должна была схватить за шкирку ещё в номере, когда эта мелкая начала про окна и крыши рассказывать. Должна была…

— Маш? — голос Арины. Тихий. Непривычно мягкий.

Маша открыла глаза.

— Найдём, — сказала Арина. — Никуда она не денется. Она же Лилька. Её за километр слышно.

— Тихо! — голос Дуси. Негромкий, но все замолкли разом, будто кто-то выключил звук.

Она стояла чуть в стороне от остальных — никто не заметил, когда она туда переместилась. Голова чуть наклонена, глаза полуприкрыты. Слушает.

Тишина.

И сквозь неё — звук. Далёкий. Едва различимый. Гул. Не машина, не голоса — что-то другое. Много голосов сразу? Музыка?

— Туда, — сказала Дуся. И пошла — не побежала, пошла, уверенно, бесшумно, будто точно знала куда.

— Откуда она знает? — прошептала Алёна стоящей рядом Синицыной. — Она что — тоже инопланетянка как наша Ирия Гай?

— Не знаю, — прошептала та в ответ. Поправила очки. — Вот только Ирия Гай — добрая инопланетянка, а это… — она не закончила.

— Дуся Кривотяпкина — Весельчак У?

Они двинулись за Дусей. Через переулок, через арку — низкую, с осыпающейся штукатуркой, — через какой-то двор с мусорными баками. Облезлая кошка шарахнулась из-под ног, сверкнув глазами. Пахло сыростью, гнилью, чем-то кислым.

Дуся шла впереди. Остальные за ней — топая, задыхаясь, спотыкаясь в темноте. Она ни разу не оглянулась. Ни разу не замедлилась.

Ещё один поворот. Ещё один переулок — узкий, приходилось идти по двое. Стены давили с боков, небо над головой — узкая полоска черноты с редкими звёздами.

Звук становился громче. Гул голосов. Музыка — точно музыка, что-то духовое, бравурное. И свет — впереди, в конце переулка. Не жёлтый фонарный. Другой. Оранжевый. Живой. Пляшущий.

Пожар?

Они вырвались из переулка — и замерли.

Площадь ударила по глазам. Так бьёт солнце, когда выходишь из тёмного подвала. Только это было не солнце. Это был огонь. Сотни огней.

Факелы горели вдоль площади — настоящие, живые, с языками пламени, которые плясали и рвались к небу. Они торчали из железных держателей у стен, и стены эти — старые, потемневшие от веков — превращались в декорации к сказке. Дома с башенками, со шпилями, с узкими окнами и лепниной под крышами. Дома, которым было лет триста, или пятьсот, или тысяча — они стояли вокруг площади, и огонь танцевал на их каменных лицах.

Толпа. Люди — сотни, тысячи. Они двигались, смеялись, пили из высоких стеклянных бокалов что-то дымящееся. Гул голосов сливался в сплошной гомон. Где-то справа играл духовой оркестр — трубы, валторны, что-то бравурное. Где-то слева пели хором — нестройно, пьяно, весело.

Запах накрыл волной. Жареный гусь на огромных противнях. Корица и сахар — что-то сладкое крутилось на деревянных валиках над углями. Горячее вино, пахнущее гвоздикой. Каштаны на жаровнях — потрескивают, лопаются.

А над всем этим — часы. Орлой. Огромный циферблат — синий с золотом, с солнцем посередине, с луной, со странными символами. И снег — мелкий, редкий — кружился в свете факелов как блёстки.

— Ёлки-моталки… — выдохнула Алёна.

— Это что вообще?.. — прошептала Зульфия.

Маша стояла с открытым ртом. Забыла зачем они здесь. Забыла про Лилю. Забыла про всё.

— Вон она! — голос Арины. Резкий, как пощёчина.

Маша вздрогнула. Завертела головой.

— Где⁈

— Там! У оркестра!

В толпе, у помоста, где играли музыканты — мелькнуло знакомое. Спортивная куртка. Короткие светлые волосы. Лиля.

Она танцевала.

Не стояла, разинув рот. Не озиралась в поисках своих. Танцевала — в кругу каких-то девушек и парней, которых видела впервые в жизни. Руки взлетали вверх, ноги выделывали что-то немыслимое, голова запрокинута. Какой-то парень в кожаной куртке крутил её под рукой, она вертелась волчком и хохотала.

Рядом с ней — рыжая девушка в вязаной шапке. Они держались за руки, раскачивались в такт музыке. Лиля что-то говорила ей, наклонившись к уху, и рыжая смеялась, запрокинув голову.

— Она там с кем-то уже познакомилась⁈ — не поверила Алёна. — Мы её пять минут как потеряли!

— Три, — уточнила Синицына. — Три минуты сорок секунд, если быть точной.

— Лилька! — заорала Маша.

Бесполезно. Музыка съела голос.

Они ринулись в толпу. Локти, плечи, чужие спины. Кто-то ругнулся по-чешски. Кто-то пихнул в ответ. Пахло вином, потом, духами.

— Пропустите! — Воронова пробивала дорогу как ледокол. — Да куда вы все прёте!

— Это удивительно. — сказала Жанна Владимировна, оглядываясь вокруг: — и, наверное, слегка опасно, нет?

— Я не вижу тут никаких медведей. — откликнулся Виктор, тоже оглядываясь вокруг с нотками паники в голосе: — ни одного, я проверял. Хотя если ты видишь…

— При чем тут медведи? — хмурится Жанна Владимировна.

— Это очень опасные твари, поверь мне, — отвечает Виктор, снова опускаясь в плетенное кресло: — очень. Лично я боюсь медведей… но если их тут нет, то я не вижу опасности. Хотя… откуда взяться медведю на площади в Праге во время празднования дня Святого Мартина?

— Тебе бы все шуточки шутить… — прищуривается Жанна: — а как же комитетчик, который в гостинице сидит? Могут быть неприятности… у тебя, у меня, у всей команды.

— Тогда и надо говорить, что «я ожидаю неприятностей» а не «тут слегка опасно». Ничего опасного я не вижу, а неприятности мы переживем, — пожимает плечами Виктор и отпивает из своего бокала: — настоящее темное пиво можно попробовать только тут. Некоторые говорят, что и в Баварии, но лично я предпочитаю чешское. Что же касается неприятностей… ты всегда можешь сказать, что я тебя похитил.

— И заставил прийти на площадь? Есть сладости, пить пиво, петь песни и танцевать? — Жанна вздернула бровь вверх: — боюсь, что в КГБ мне не поверят. Что это за похищение такое где тебе приятное делают?

— Неужели тебя обычно похищают только чтобы сделать неприятно? С какими неприятными похитителями ты прежде встречалась! Но я не такой, нет, я похищаю девушек только чтобы сделать им приятно… ну и себе тоже. Немного.

— Прекрати делать мне смешно, поручик Полищук. — улыбнулась Жанна Владимировна: — твои детские подкаты работают только на молоденьких девчонок, которые таких как ты еще не встречали. Я уже старая, повидавшая виды… да и тело у меня уже не то, что было когда-то…

— В общем да. — кивает Виктор, оценивающе измерив ее взглядом: — ты старая. Но это дает мне шанс. Понимаешь, я всегда любил старичков, ты сможешь рассказать мне про то как видела живого Ленина и про охоту на динозавров, а я буду кормить тебя с ложечки и напоминать как тебя зовут когда настанет деменция.

— Полищук! Ты невыносим!

— А ты мне нравишься, Жанна. — он пожимает плечами: — старая ты или нет. А насчет морщинистости… давай проверим? Мне кажется, что до вынесения вердикта мы должны пристально рассмотреть все твои морщинистые места в составе комиссии…

— Даже не надейся! Я в ваших языческих мероприятиях участвовать отказываюсь. Женщина должна быть уникальной и единственной, Полищук, а весь ваш свальный грех хорош только в молодости, когда гормоны кипят. Вот вырастешь постарше и поймешь.

— Как сказала Маша Волокитина Арине Железновой — юный возраст — это единственный недостаток что гарантированно проходит со временем. Еще пива? Может на мост пойдем?

— Нет, мне тут хорошо. — женщина откидывает назад свои темно-русые волосы и еще раз оглядывается по сторонам: — тут уютно и не так шумно, как в центре…

Действительно, площадь в эту ночь казалась вышла прямо из старых сказок про Нильса и гусей, про Гензеля и Гретен, про горшочек, который варил, варил и наконец сварил удивительный праздник на всех, про Серого Волка и Красную Шапочку, которые наверняка сейчас были где-то в этой толпе на площади, танцевали и веселились, ели горячую уличную еду, обжигаясь и дуя на пальцы, пили темное пиво или сидр и подпевали хором веселые песни на чешском и немецком.

Старые фасады с балкончиками были украшены лентами, гирляндами и цветами, между которыми трепетали языки пламени факелов.

Виктор и Жанна устроились у уличного столика кафе — почти на границе между тихой улочкой и праздничным водоворотом. Под тентом с чёрно-зелёной надписью Pilsner Urquell стоял уютный запах кофе и свежей дрожжевой выпечки, немного отдававший корицей и вином. На столе у них — два бокала густого чёрного пива и до половины опустевшая тарелка с трдельниками; от поворота улицы с завидной частотой доносился аромат жареного гуся.

Здесь, на отшибе, праздник ощущался приглушённо, почти камерно. Проходящие мимо пары смеялись, кто-то что-то говорил, серебряным колокольчиком где-то раздавался звонкий, девичий смех.

— Йожин з бажин мочалем се плижи! Йожин з бажин к весници се ближи! — распевают неподалеку.

— Это не девушка, а шаровая молния. — качает головой Жанна Владимировна, глядя как девушка в бело-красной спортивной куртке поет сидя у фонтана и широко улыбаясь: — она и на гитаре играть умеет⁈ Вить, как ты с ней справляешься вообще?

— Никак. — отвечает Виктор, откидываясь на спинку плетенного кресла: — все очень просто, Жанна. Не можешь предотвратить — возглавь.

— Это поэтому мы с тобой убежали из гостиницы и нарушаем черте-сколько пунктов инструкций, сидя на улице в чужой стране и попивая алкоголь? — прищуривается Жанна: — и кстати, откуда у тебя местные деньги?

— У меня? — делает круглые глаза Виктор: — не понимаю, о чем ты. Это же страна социалистического лагеря, разве тут не бесплатно все раздают?

— Ты испытываешь мое терпение, Полищук… не дай бог мне тут придется расплачиваться натурой…

— А натура у тебя… — Виктор еще раз оценивающе оглядывает свою собеседницу.

— Ты такой же несносный, как и твои подопечные… — вздыхает Жанна: — убила бы тебя… ты этого добиваешься, а?

— Из рук глупца не принимай бальзама, яд мудрецом тебе предложенный прими… — наклоняет голову Виктор: — если моя судьба умереть в столь прекрасных руках, то…

— Напрашиваешься…

— Совсем забыл — в столь прекрасных, но уже повидавших виды и потасканных руках?

— Полищук, я — медик команды. Если не хочешь, чтобы я тебе клизму поставила… или слабительное прописала… и твои примитивные подкаты на меня не подействуют, я же тебе говорила. Я таких как ты насквозь вижу. И… разве ты не видишь, что у дамы закончилось пиво?

— Сей момент, барышня! Сейчас принесу! Пару бокалов темного пива и…

— И одного наглого тренера.

— И себя.

— Все, хватит бардака. — решительно говорит Маша Волокитина: — собираемся все и в номера, пока нас не хватились… и где Маслова⁈ Вазелинчик⁈

Она побежала в палатку, где булочки эти жарят с корицей, деньги на пиво

зарабатывать. — отзывается Арина Железнова: — у нас же денег нет, а тут праздник. Я бы тоже пива выпила… ни разу не пробовала и…

— Никакого пива! Ты еще несовершеннолетняя и…

— Мне уже восемнадцать стукнуло в октябре, ты чего, Маш⁈ Я давно уже не ребенок! Виктор Борисович подтвердит! И Лилька!

Маша беспомощно оглядывается по сторонам. Куда-то подевалась Алена Маслова и Валя Федосеева, это, не говоря уже о Саше Изьюревой, про которую она вообще не могла сказать была она с ними с самого начала или нет и играла ли в мафию в номере гостиницы… или спала в своем номере. И это было ужасно, в конце концов она капитан команды и должна была знать где все ее участники, что они делают и конечно же предотвратить весь этот бардак… что бы сделал Витька, если бы узнал, что они убежали из гостиницы? Они же и его подставляют…

Она оглянулась еще раз и приняла решение, шагнула вперед и положила руку на плечо Гульнары Каримовой.

— Пожалуйста. — сказала она: — присмотри за этой блаженной, — она кивнула в сторону Лильки, которая распевала песенки, стоя в толпе с какими-то девушками в спортивных шапках бело-сине-красного цветов.— Присмотри чтобы она куда-нибудь снова не влипла, пока я остальных найду, хорошо?

— Присмотреть? За ней? — Каримова смотрит на Лилю, которая вовсю веселится и отрицательно качает головой: — да чтобы я за такой… эй⁈ — она озирается по сторонам и понимает, что Волокитина только что исчезла.

Ранним утром в Праге было прохладно. Прохладно и тихо. По узким улочкам, по каменной мостовой тянулась странная процессия, состоящая из девушек в красно-белых спортивных куртках.

— Не спи, замерзнешь! — Маша Волокитина толкает в плечо Лилю Бергштейн, которая уютно расположилась на необъятной и теплой спине у Вали Федосеевой и уже кажется, начала похрапывать, пуская пузыри изо рта: — рота, подъем! Открывай глаза, Спящая Красотка!

— Не, бесполезно. — отзывается Валя: — если Лилька так вырубается, то ее из пушки не разбудишь…

— Он на меня точно запал, девчонки! — встревает в разговор Алена Маслова: — ну тот, высокий и кучерявый парень с гитарой!

— Он же с девушкой был. — отзывается идущая рядом Зульфия Рахимова и зевает во весь рот, спохватывается и прикрывает рот ладонью, оглядывается по сторонам.

— Это была его сестра! То ё муй братранес — он так сказал!

— Братранес? Интересно что это значит… — говорит Надя Воронова и поворачивается к Юле Синицыной: — Юлька! А ты как думаешь, что значит братранес?

— Значит брат принес ранец. — не моргнув глазом отвечает Юля: — не разочаровывай меня Надя-Ворона, ты не такая как они. Не начинай разговор о половых драмах Масловой, этот колодец не имеет ни дна, ни стен и упавшие туда не увидят дневного света во веки веков. С этого все начинается, ты начинаешь обсуждать с кем Маслова обжималась и все… пропал человек.

— Братанес — значит сестра! Вот! Значит он на меня запал! — торжествующе говорит Маслова, но быстро скисает и тоже зевает, вслед за Зульфией.

— Стоп! — Маша поднимает руку, сжатую в кулак, и процессия останавливается. Девушки вопросительно смотрят на капитана.

— Значит так. — говорит она: — за углом гостиница. Пройти через центральный вход не вариант, да он, наверное, и закрыт еще… рано же. У нас в Колокамске гостиницы только с восьми утра открываются.

— Не, если экстренное заселение, то можно в любое время. — говорит Маслова: — если командировка там…

— То стучаться надо и дежурного по гостинице будить. А тут — заграница! — Маша поднимает палец: — думать надо! Международный… ик! Скандал! — она икает и прикрывает рот рукой.

— Пиво тут хорошее. — невпопад говорит Гульнара Каримова и все кивают. Переглядываются.

— И эти хрустящие трудочки, обжаренные с корицей! — подхватывает Зульфия Рахимова: — лучшая ночь в моей жизни!

— Ну прямо лучшая. — хмыкает Гульнара Каримова: — если и впрямь лучшая, то у вас с Тимуром все не так уж и хорошо по ночам…

— Гуля! Не сплю я с Тимуром! Сплетни это все! — зажмуривается Зульфия.

— Тимур — это тренер мужской сборной республики, — доверительно наклоняется Надя Воронова к плечу Юли Синицыной. Та вздыхает.

— Вот, я же говорила. Начала обсуждать Маслову и скатилась до сплетен. Удивительно как все сплетни крутятся вокруг межличностных отношений и половых драм. Хотя тут все просто… — пожимает плечами Синицына.

— Где все просто? — удивляется Надя Воронова: — ничего простого нет! Это все сложно! Интрига, Синицына, интрига! Ты чего⁈ Тимур — женатый на Оксанке, которая в конторе приборостроительного работает, ну конопатая такая, у них даже ребенок есть! А за нашей Зулей сразу трое ухлестывают, один даже офицер РВСН! Видишь, как все закручено?

— Сложно — это когда гипотеза Пуанкаре или теорема Ферми, а у вас просто блядство и потакание низменным склонностям организма. — снисходительно машет рукой Синицына: — чего уж тут сложного?

— Вот как? И как бы ты проблему решила? Да отношения между мужчиной и женщиной в тысячу раз более сложные чем любая математическая проблема и вся ваша квантовая физика! — не выдерживает Надя Воронова.

— У этих двоих еще остались силы чтобы спорить. — вяло замечает Арина Железнова и зевает, прикрываясь ладонью: — пошли уже в гостиницу, а то я скоро прямо тут усну… везет Лильке, она на спине у Вальки спит… ей там тепло, наверное. Валь, а Валь?

— Больше места нету, я не автобус. — откликается Валя и Арина корчит жалостливую рожицу.

— … сама жизнь опровергает тебя, Надя-Ворона. Математические проблемы не решены лучшими умами человечества, а все эти ваши «отношения» решаются даже такими как Маслова!

— Эй! — возмущается Маслова, потом крутит головой: — она же меня тупой назвала, да?

— Она сравнила тебя с лучшими умами человечества… — говорит ей Арина.

— Ну если так…

— И в сравнении с ними ты конечно же тупая.

— Эй!

— Железнова, отстань от Масловой, Лилька проснется, ей и будешь мозги выкручивать. — говорит Маша и выглядывает из-за угла здания, быстро окидывает взглядом обстановку и возвращается обратно.

— На первый взгляд тихо. — говорит она: — но там может нас ждать засада.

— Точно. — кивает Маслова: — засада. Чертовы гуки повсюду на деревьях… это чертов ад, Джонни… вьетнамские партизаны везде!

— Nein! Nicht die Partisanen! — сквозь сон бормочет Лилька и пускает струйку слюны из уголка рта прямо Вале на плечо.

— Es gibt keine Parteigänger, schlaft, schlaft! — тут же утешает ее девушка рядом.

— А это кто такая? — удивляется Маслова: — и где Сашка?

— Тут я… — раздается тихий голос, и все оборачиваются.Сашка!

— Вот ты где! — умиляется Маслова: — а это кто⁈

— Это Катарина Штафф, десятая ракетка мира. — поясняет Маша Волокитина.

— Tatsächlich ist es bereits der fünfzehnte. — говорит Катарина, вытирая платочком края губ у спящей Лили.

— Все равно круто. — отзывается Валя Федосеева: — даже если пятнадцатая. Пятнадцатая ракетка в мире — это ого.

— Так. Отставить бардак. — говорит Маша: — значит план такой. Идем к той самой пожарной лестнице и забираемся по ней на крышу. Потом — залезаем в окно нашего номера и тихо-тихо — разбредаемся по комнатам, ясно? Без шума и пыли, как говорит наш босс.

— А кто у нас босс? — задает вопрос Алена: — и если это Витька, то почему? Его же с нами нет. А если это ты, то почему ты о себе в третьем лице говоришь? И если должность вакантная, то я хотела бы выставить свою кандидатуру.

— Алена!

— Чего Алена? Я умная и веселая и душа компании, без вредных привычек, не курю и не пью и…

— Да ты только что на моих глазах четыре кружки темного выдула!

— Du solltest mal bayerisches Bier probieren…

— Если ты нас пригласишь в Баварию — обязательно попробуем.

— А ну-ка заткнулись все! — повышает голос Маша и все — замолкают. Некоторое время она осматривает всех, складывает руки на груди и качает головой. — Боже, что за бардак. — говорит она наконец: — и за что мне такое. Вазелинчик — закройся! — упреждает она открывшую было рот Маслову. Алена закрывает рот и моргает глазами, быстро-быстро как стробоскоп на уроке физики в средней школе.

Собрание назначили на час дня, в номере триста двенадцать — самом большом из всех. Виктор пришёл без пяти, с папкой под мышкой и бумажным стаканчиком кофе, от которого пахло так, что Маслова, лежавшая ничком на кровати Арины, застонала и перевернулась на спину.

— Умираю, — сообщила она потолку. — И почему жизнь так несправедлива? Я и пила-то вчера всего ничего, а болею так, будто в одиночку все винные подвалы отсюда и до Моравии опустошила… а эта инопланетянка вчера все подряд пила, еще на площади начала… и хоть бы хны!

— Почему хоть бы хны? — отзывается Лилька, которая по-хозяйски забирает стаканчик с кофе из рук Виктора: — мне тоже стыдно. Немного.

— За что? За что тебе стыдно, птичка певчая? — поднимает голову Маша Волокитина: — за то, что ты в окно выпрыгнула как… как пума какая-то⁈ Я уж думала, что ты разобьешься, третий этаж на секундочку! Может за то, что убежала в ночь, никому ничего не сказала? Или за то, что каждый твой шаг по территории другого государства это готовый международный скандал⁈ За то что ты целовалась с какими-то студентами посреди бела дня⁈

— Черной ночи.

— Чего⁈

— Не бела дня, а черной ночи. — поправляет Машу Юля Синицына. Маша смотрит на нее трудночитаемым взглядом и вздыхает, сдерживаясь.

— Так охота порой взять палку и… — сочувственно кивает Гульнара Каримова.

— Я бы пулемет взяла. — отвечает Маша: — отдам вас всех Гуле Каримовой в рабство, на плантации хлопка в Ташкент, будете знать! Она вас научит!

— Отдавай. — соглашается Каримова: — я научу.

— Стыдно ей… — продолжает ворчать Маша, глядя на безмятежную Лилю: — не верю что тебе стыдно… ты вообще умеешь стыдиться? Физиологически?

— И… я так рад, что мы все вместе собрались. — прервал ее Виктор, поднимая руку. Он устроился на тумбочке и оглядел присутствующих.

В номер набились все — кто на кроватях, кто на полу, кто привалился к стене. Зульфия и Каримова заняли кровать Арины, подвинув страдающую Маслову к стенке. Надя Воронова сидела на ковре, скрестив ноги по-турецки и достав откуда-то блокнот, в котором уже чего-то черкала и судя по увлеченному виду — совсем не то, что сейчас требовалось. Синицына устроилась в единственном кресле, закинув ноги на подлокотник, и рассматривала потолок. Дуся Кривотяпкина стояла у двери, скрестив руки на груди, с крайне независимым видом.

Валя Федосеева заняла позицию у окна. Рядом, на краешке кровати Маши, сидела Лиля Бергштейн. Свежая, умытая, розовощёкая, и с бумажным стаканчиком с горячим кофе в руках, из которого она отхлебывала, смешно сморщив нос. Лиля выглядела отдохнувшей. Все остальные выглядели так, будто их переехал трамвай и все-таки схватило «страшидло» Йожин, который с бажин.

— Ненавижу Лильку, — прошептала Маслова, глядя на Лилю. — Всегда ее терпеть не могла. Почему у нее ничего не болит⁈

— У меня болит душа. — возражает Лиля и отхлебывает еще глоточек кофе: — а на обед говорят будет тушенное мясо и… — Алена тут же хватается за живот и стремительно несется в ванную комнату. Через несколько секунд оттуда доносится сдавленное «бууууээээ!».

— … тушенное мясо с овощами. — заканчивает Лиля: — кстати зря на завтрак не спускались, тут такие завтраки!

— Бууууэээ!

— Я бы сейчас мяса поела… — задумчиво говорит Валя Федосеева: — такой кусок побольше, чтобы поджарить на огне… вот как шашлык у Айгулиного отца в ресторане. Помните он на день рождения Арины готовил?

— Или плов. Плов Витька хорошо готовит.

— Плов я просто прекрасно готовлю. — задирает подбородок Виктор: — люди, которые хоть раз попробовали мой плов — больше не могут есть обычный, который в столовых готовят и выдают за плов. Плов — это не рисовая каша! Плов — это религия, это способ жить, это душа, это порыв, это…

— Это единый порыв социалистических стран к светлому будущему! — заканчивает за него Синицына. Виктор кивает.

— Точно! — говорит он: — отлично сформулировано. Надо будет попросить тебя, Юля, написать стихи про плов.

— На заказ не пишу. — откликается девушка и поправляет свои очки: — нужно вдохновение.

— Может мы уже начнем собрание? — говорит Маша: — а то у нас обычный бардак начинается, Вить.

— Запомни, Маш, только идиотам нужен порядок. Гении властвуют над хаосом. — откликается Виктор: — а где Саша Изьюрева? Потеряли ее где-то в городе? В бордель продали? Много хоть выручили?

— Вот я! — Саша тянет руку: — я здесь уже давно!

— Уффф! Сашка, не пугай так! То не было никого, а то вдруг ты появилась!

— Я всегда тут была!

— Значит не продали. Уже хорошо. Считаю, что, если все тут, никого в бордель не продали, на площади не потеряли, международных скандалов не затеяли и новых войн не развязали — значит молодцы. — провозгласил Виктор и открыл папку, которую принес с собой.

— Какой-то уровень ожиданий у тебя низковатый… — осторожно замечает Маша Волокитина: — просто не попали в неприятности и уже хорошо? А как же «вы представляете тут всю страну, высоко несите моральный флаг советских спортсменов»?

— Мне кажется нас с вами за границу отправили чтобы показать, что советские люди разными бывают. — говорит Надежда Воронова со своего ковра на полу: — чтобы показать «как не надо делать».

— Боги, убейте меня… — из ванной выходит Алена Маслова, бледная и с мокрым полотенцем на голове: — хорошо, что я в запасном составе…

Дверь открылась ещё раз — вошла Жанна Владимировна. Из пучка на затылке торчала шариковая ручка — воткнутая по привычке и забытая. Вторая ручка — в кармане халата, рядом с синей пачкой «Ту-134». Алена Маслова тут же изобразила стойку как хорошая охотничья собака, которая учуяла утку в зарослях впереди. Она молча толкнула Зульфию Рахимову локтем в бок и кивнула ей на Виктора. Виктор смотрел в папку. Наверное, слишком внимательно смотрел в свою папку.

Жанна Владимировна оглядела девушек — быстро, цепко, так, как она оглядывала пациентов. Задержалась на Масловой. Маслова немедленно выпрямилась, втянула живот и изобразила на лице бодрость и любовь к утренней физкультуре. Жанна Владимировна хмыкнула. На безымянном пальце левой руки белела полоска незагоревшей кожи — на месте кольца, которого уже не было.

Она села на стул у стены, закинула ногу на ногу и посмотрела на Виктора. Тот продолжал изучать папку.

— Витя, — сказала Жанна Владимировна. — Папку ты держишь вверх ногами.

Виктор перевернул папку. Маслова фыркнула в кулак. Зульфия закусила губу. Каримова посмотрела на Жанну Владимировну, потом на Виктора, потом снова на Жанну Владимировну — и слегка, едва заметно, кивнула, усмехнувшись.

— Я не поняла… — громким шепотом сказала Валя Федосеева: — и что, все уже знают?

— И ты туда же, Валя. — морщится Синицына: — какая разница кто с кем спит? Перед нами важная задача стоит!

— Кстати о том, у кого на что стоит… — задумчиво говорит Маслова себе под нос: — вы видели, как этот парень на меня смотрел? Это точно любовь. Интересно, а можно жениться на гражданине другого государства или обязательно паспорт получить надо? И… какая у кучерявого фамилия? У них тут фамилии смешные, не хочется такую…

— О чем речь? — в номер входит Наташа Маркова: — Аленка, ты опять мне ничего не рассказала⁈ Предательницы, ушли в ночь глухую сами! Уууу… а я⁈ Я тоже часть команды!

— Да у тебя тут у самой весело было! — парирует Маслова и выразительно указывает Марковой на Виктора и Жанну.

— Я тут не при чем, можешь даже не корчить мне рожицы! — отвечает Маркова: — я спать легла рано! Поверила вам всем что вы тоже ляжете, а вы… могли бы и разбудить, если на фестиваль пошли…

— Это не фестиваль. — говорит Лиля: — это праздник Святого Мартина.

— И как бы мы тебя позвали, когда эта блаженная в окно сиганула? — задается вопросом Маша: — мы ничего и не планировали, просто хотели ее догнать и в номер вернуть.

— И у нас, кстати получилось. — кивает Алена Маслова.

— Правда через шесть часов. — уточняет Гульнара Каримова с легкой улыбкой: — это была тяжелая погоня. На пути было много препятствий. Начиная от этих зажаристых трубочек с начинками, булочек с корицей, сладостей на палочках и…

— Предатели. — бормочет себе под нос Наташа: — не прощу! Чтобы завтра… ну хорошо после матча — со мной на площадь сходили! Тоже хочу хоть что-то увидеть кроме четырех стен и товарища Курникова!

— Пиво тут хорошее… — говорит Надя Воронова и вся комната молча кивает. Наташа подозрительно прищуривается, повернувшись к Жанне и Виктору.

— Вы-то куда киваете? — спрашивает она: — или вы тоже в самоволку ушли?

— Кхм! — повышает голос Виктор, вставая: — ладно, давайте к делу… у нас на носу товарищеский матч с…

— И ты, Виктор! — округляет глаза Наташа: — и Жанна Владимировна! Жанна Владимировна, от вас не ожидала! Ладно игроки, но мы-то с вами «взрослые» в этой команде!

— Ты меня младше, Наташка. — замечает Алена Маслова,

— … каюсь. — говорит Виктор: — думал ты с девчонками ушла, не додумался тебя разбудить.

— … зла на вас не хватает…

— И все-таки давайте вернемся к товарищескому матчу. Местный клуб «Олимп», город Прага, город-побратим Москвы, потому «Олимп» пригласил «Крылья Советов». Как мы все помним у Сабины не было возможности прилететь, вот она нас и попросила. На время этой поездки мы все — «Крылья Советов», такой вот карамболь…

— … предатели.

— Тяжелая международная обстановка, как говорит товарищ Курников. Матч, конечно, товарищеский, вне рейтинговой таблицы, но неожиданно всем стало очень нужно выиграть. — продолжает Виктор, сделав вид что не услышал реплики Марковой.

— Товарищеский. — сказала Каримова, сложив руки на груди: — в товарищеских матчах обычно самое мясо и идет. Потому что не дисквалифицируют, с матчей не снимут, в турнирной таблице не отразят. Гуляй, рванина…

— Вот потому-то никто с вами в товарищеские матчи играть не хочет! — заявляет Алена Маслова.

— Ага. — соглашается с ней Каримова: — так и было задумано. На черта нам товарищеские матчи?

— В смысле — «самое мясо»⁈ — вмешивается Наташа Маркова: — обычно наоборот же в товарищеских матчах все играют… ну слегка. То есть не напрягаются…

— Вы откуда такие вылезли? Ах, да… Колокамск… — качает головой Каримова: — провинциалки…

— Ты бы, Гуля, губу не надувала, а объяснила по-человечески. — вмешивается Маша Волокитина: — говори, чего думаешь, цену себе не набивай, не на восточном базаре чай.

— Ха. — Каримова пожала плечами: — товарищеский матч это способ установить пойнт, поставить свою точку. Точку зрения, если хотите. Вы вон с «Крылышками» сыграли в товарищеский матч и выиграли и чего? Это прошло без последствий? Нет же. Все скажут, что результатов от этого матча было больше, чем от всех ваших рейтинговых! У вас Железнова появилась, о вас в высшей лиге заговорили, появилась репутация какая-никакая, вы в первую лигу вышли! Порой товарищеские матчи покруче чем матчи на рейтинг будут… особенно если как у нас — матч между командами разных стран.

— Кстати, да. — задумчиво говорит Маша: — нам же Сабина что-то такое говорила, дескать матч важный. Но она не беспокоилась, сказала, что тут уровень ниже, чем у нас и что достаточно сыграть ровно…

— Вот-вот. — продолжает Каримова: — а теперь подумайте сами… матч важнее чем рейтинговый, но никаких фолов и отстранений от дальнейших матчей нет! Что будет если ваша Принцесса Железяка или Ирия Гай — начнут как в тот раз — лупить по лицам соперниц? Да ничего! В рейтинговых можно и дисквалификацию на сезон схватить, а в товарищеском этого нет. Хоть на носилках будут с площадки уносить — никаких последствий. Во время самого матча могут и отстранить, но… — она качает головой: — сами подумайте, кто тут судьи? Почему-то я уверена, что из СССР никого не будет.

— Фу так думать, Гульнара Тимуровна. — говорит Алена Маслова: — чехи — это не «Автомобилист», у них не как у вас в Ташкенте.

— Да, у них еще хуже. — не моргнув глазом говорит Гульнара.

— Откуда ты знаешь⁈

— Не знаю. Но! — девушка поднимает вверх палец: — таков принцип. Всегда готовься к худшему. Если на самом деле все не так уж и плохо — то обрадуешься. А если все так плохо, то по крайней мере не удивишься.

— Как жить с таким отношением…

— Твое беспокойство понятно, Гульнара. Но с этим мы все равно ничего поделать не можем. — сказал Виктор и разложил листы на тумбочке. — Перед нами чешский клуб «Олимп». Городской клуб, вторая чехословацкая лига. По нашим меркам — крепкий середняк первой лиги. Ничего запредельного.

— Откуда информация? — спросила Наташа от двери.

— От товарища Курникова. Он тоже заинтересован в том, чтобы мы выиграли.

По комнате прошла лёгкая рябь. Никто не поморщился, никто не хмыкнул. Просто все чуть-чуть подобрались. Как подбираются, когда упоминают имя человека, от которого зависит слишком многое и которому доверяют слишком мало.

— Состав. — Виктор взял первый лист. — Капитан — Квета Моравцова. Двадцать восемь лет, доигровщик. Основной нападающий удар — по линии, из четвёртой зоны. Играла за молодёжную сборную лет семь назад… — он продолжил перечислять игроков, раскладывая листы бумаги. Девушки слушали, кто-то сдерживал зевоту, кто-то действительно внимал, подавшись вперед.

— … вот такая команда. — развел руками в конце Виктор: — да, выглядит не очень впечатляюще, прямо скажем, но расслабляться не стоит. Даже на первый взгляд неприметная команда может преподнести сюрприз на площадке, вспомните наш матч с командой Сабины.

— Кто бы мог подумать, что мы будем за «Крылья Советов» играть в полном составе. — говорит Алена Маслова: — неожиданный поворот. Но этот «Олимп» и вправду не впечатляет…

— Расслабляться рано. Матч закончен тогда, когда ты о нем рассказываешь за кружкой… чая. — сказал Виктор и собрал листы в папку. — В пять — разминка, нам дали площадку на час. В шесть — ужин. Потом отбой. Завтра — игра. Разойдись.

Девушки начали подниматься — лениво, неохотно, как поднимаются люди, которым идти некуда, а тут хотя бы кровати мягкие. Зульфия потянулась к двери, Каримова за ней. Наташа ушла первой — молча, всё ещё остывающая.

Маслова подняла пульт, надавила на кнопку. Экран телевизора на стене номера мигнул, по нему побежали полосы — и ожил.

— О! Игра, смотрите! — оживилась Лиля: — смотрите — местные играют!

Маслова отдёрнула руку.

Зульфия, уже взявшаяся за дверную ручку, обернулась. Каримова остановилась в проёме. Арина спустила ноги с подоконника. Синицына оторвалась от потолка.

На экране шёл матч. Повтор — судя по логотипу «ČST» в углу и маленькой надписи «záznam». Зал — большой, тысячи на три. Полные трибуны. Флаги.

Сборная Чехословакии. Женская национальная.

Камера дала общий план — и Каримова шагнула обратно в комнату. Медленно. Не отрывая глаз от экрана. Прислонилась к стене и скрестила руки на груди.

На подаче стояли две девушки. Камера показала крупный план, и Маша подалась вперёд.

Одинаковые и высокие — метр девяносто с лишним, не меньше. Широкие плечи, длинные жилистые руки, короткие светлые волосы, подстриженные по-мальчишески. Лица — узкие, скуластые, с острыми подбородками и светло-серыми глазами.

Одна из них подавала. Силовая, в прыжке — мяч свистнул над сеткой и влетел в площадку так, что принимающая на той стороне даже не шелохнулась. Эйс. Камера крупно показала лицо подающей — никакой эмоции. Её сестра кивнула ей — одним движением подбородка.

— Близняшки, — сказала Маслова. — Жуткие какие. Словно в зеркале отражаются…

— Это кто? — спросила Маша.

— Ярослава и Мирослава Коваржовы, — сказала Лиля. Она сидела на кровати и смотрела на экран, чуть наклонив голову — так она всегда смотрела, когда читала чужую игру. — Центральные блокирующие.

— Откуда ты…

— Кто-то вчера рассказывал. Парень из университета, ну тот, который курсовую написать не может по фольклору. В очках такой. Я сказала, что в волейбол играю, а он про Яру-Миру рассказал.

— Яру-Миру?

— Это их прозвище. Яра-Мира.

На экране шёл розыгрыш. Соперницы атаковали — нападающая разбежалась, ударила. И обе Коваржовы поднялись одновременно. Четыре руки выстроили стену над сеткой. Мяч ударился в эту стену и рухнул вниз, по ту сторону.

— Как красиво. Молодцы. — сказала Валя, подавшись чуть вперед.

Камера переключилась. Новый розыгрыш. Связующая чехословацкой сборной получила мяч на трёхметровой — рыжеволосая, веснушчатая, с миленьким кукольным лицом. Она крутанулась на месте и отдала передачу за спину, не глядя — мяч полетел по длинной дуге через всю площадку, туда, где уже набирала разбег другая рыжая. Тоже веснушчатая. Похожая на первую — но ее черты были резче, сама она была крупнее и агрессивнее. Ее удар звонким шлепком принес команде еще одно очко.

— Сёстры? — спросила Арина.

— Сёстры, — кивнула Лиля. — Павла и Петра Махачковы. Павла — связующая, Петра — диагональный. Рыжие, видишь? Катарина сказала — они как злые куницы. Играют вместе с детства. Павла видит площадку с закрытыми глазами, а у Петры правая рука как пушка. Правда Петра — миленькая?

— Передача за спину вслепую, — сказала Маша. Помолчала. — Это не клубный уровень.

— Это национальная сборная, чего удивляться, — ответила Каримова, складывая руки на груди.

На экране — защита. Соперницы атаковали в пол, сильно, в аут казалось бы — мяч отскочил, полетел за площадку. И откуда-то из-за задней линии метнулась невысокая фигурка, вытянулась в полушпагате, достала мяч одной рукой у самого пола — и подняла. Мяч взмыл вверх, Павла подхватила, передача, атака, очко.

Камера — крупный план. Невысокая, жилистая, коротко стриженная. Цепкий взгляд из-под тяжёлых век. Поднялась с пола, отряхнула колено и вернулась на позицию.

— Хана Немцова, — сказала Лиля, прежде чем кто-то успел спросить. — Либеро. Метр семьдесят пять. Лучшая защитница в Чехословакии. Может быть, лучшая в Европе среди тех, кто моложе двадцати пяти.

— И откуда ты всех знаешь? — спросила Зульфия. — Неужели от какого-то парня на площади…

— Нет, конечно… — сказала Лиля. — Я почитала перед вылетом, кто есть кто у них в волейболе…

— Мы же не с ними играть будем, а с «Олимпом». С Кветой Моравцевой.

— А я не сразу поняла. — призналась Лиля: — ну и про «Олимп» нигде не написано, а про сборную есть статьи…

Тишина. Все смотрели на экран. Комментатор на чешском тараторил, захлёбываясь восторгом. На площадке чешки разыгрывали комбинацию, двигались быстро и слаженно, не совершая ошибок. Словно машина.

— Как здорово что это не с ними мы завтра на площадку выйдем. — говорит Алена Маслова.

— Это точно.

— А я бы с ними сыграла… — тянет Лиля и оглядывается: — чего⁈ Интересно же!