Лекарь Империи 15

Глава 1

— Ну и видок у него, — присвистнул Фырк, материализуясь у меня на плече. — Как будто его переехал каток, потом сдал назад и переехал ещё разок для верности. Двуногий, может, ну его? Пусть сидит себе, страдает, рефлексирует о своей никчёмной жизни? Нам-то какое дело? У нас Орлов в подвале, Вероника в истерике, Архивариус где-то злобно хихикает… А мы тут будем с этим придурком возиться?

Я не ответил.

— Что тебе ещё надо? — Грач фыркнул. — О чем ты вообще говоришь?

— Ты болен, Денис, — повторил я спокойно.

Он дёрнулся так, будто я влепил ему пощёчину. Потом его губы скривились в подобии усмешки — кривой, болезненной, совершенно не убедительной.

— Ты бредишь. Окончательно свихнулся на своих диагнозах. Я здоров как бык. Просто устал. Стресс, недосып, идиоты вокруг — обычный набор любого лекаря, который вынужден работать в этом дурдоме.

— О-о-о, он ещё и отбрехивается! — Фырк аж подпрыгнул от возмущения. — Слышь, ты, огрызок яблочный! Тебе тут лучший диагност Империи, между прочим, диагноз ставит, а ты тут «стресс, недосып»! Да у тебя на морде написано, что ты болен! Крупными буквами! С восклицательными знаками!

Я мысленно усмехнулся. Фырк, конечно, был пристрастен, но в данном случае — абсолютно прав.

— Стресс, — кивнул я, делая вид, что соглашаюсь. — Конечно. Стресс объясняет всё. Кроме одной маленькой детали.

Я поднял руку и начал загибать пальцы. Тот самый жест, который Грач использовал в реанимации, когда издевался над моей командой. Когда упивался своим превосходством.

Пусть теперь попробует собственное лекарство на вкус.

— Первое, — я загнул мизинец. — Ты не ешь мясо. Вообще. С самого детства. Один запах жареной котлеты вызывает у тебя рвотный рефлекс. Я прав?

Грач открыл рот, чтобы что-то сказать, но я не дал ему и слова вставить.

— Второе, — безымянный палец присоединился к мизинцу. — Яблоки. Ты живёшь на них. Я видел в кафе гору огрызков — штук двадцать, не меньше. И это только за пару часов. Знаешь, зачем тебе яблоки, Денис? Пектин. Растворимая клетчатка. Она связывает токсины в кишечнике и выводит их из организма. Твоё тело само, без участия твоего гениального разума, нашло способ выживать.

— Да это просто…

— Третье! — я повысил голос, и Грач заткнулся. — Твои вспышки ярости. Эти внезапные приступы агрессии, когда ты готов убить любого, кто стоит у тебя на пути. Ты думаешь, это твой характер? Твой знаменитый «сложный темперамент»? Нет. Это отёк мозга. Твои нейроны пухнут от аммиака, и каждый раз, когда уровень токсинов в крови подскакивает, ты превращаешься в неуправляемую машину разрушения.

— Двуногий, ты прямо как в кино! — восхитился Фырк. — «Нейроны пухнут от аммиака»! Красота! Драма! Я бы заплакал, если бы умел! Продолжай, продолжай, у меня прямо мурашки по шерсти!

— Четвёртое, — средний палец. — Ты провалил тест на обратный счёт. От ста отнимать по семь. Помнишь? Твой хвалёный гениальный мозг начал «буксовать», когда когнитивная нагрузка чуть-чуть возросла. Это не усталость. Не стресс. Это печёночная энцефалопатия. Латентная, но она есть. И она прогрессирует.

Грач побледнел. Его руки, лежавшие на коленях, сжались в кулаки с такой силой, что побелели костяшки.

— Заткнись, — процедил он сквозь зубы. — Ты не знаешь, о чём говоришь.

— Знаю, — я посмотрел ему прямо в глаза. — У тебя недостаточность орнитин-транскарбамилазы. Генетический дефект цикла мочевины. Редкая штука, один случай на пятьдесят тысяч, поэтому большинство лекарей о ней даже не слышали. Твоя печень не способна нормально перерабатывать белок — точнее, не способна утилизировать аммиак, который образуется при его расщеплении. И этот аммиак накапливается в крови. Медленно. Постоянно. Неумолимо. Отравляя твой мозг. Всю твою жизнь, Денис. Всю твою недолгую жизнь ты живёшь в состоянии хронического отравления.

Тишина.

Где-то в глубине здания хлопнула дверь. За окнами шумел ветер, раскачивая голые ветки деревьев. Обычные звуки обычной больничной ночи. А здесь, в полутёмном холле моего новенького, с иголочки, Диагностического центра, который я ещё толком не успел открыть, время словно остановилось.

— Вау, — выдохнул Фырк. — Двуногий, я, конечно, знал, что ты умный. Ну, относительно умный. По сравнению с другими двуногими. Но это… это прямо уровень! Высший пилотаж! Шерлок Холмс нервно курит в сторонке! Хотя, стоп. Если он болен, то почему мы его жалеем? Он же всё равно сволочь! Больная сволочь — это не то же самое, что здоровая сволочь?

— Хороший вопрос. Философский даже. Но ответ на него мог подождать.

Грач смотрел на меня так, будто я только что сообщил ему о смерти близкого человека. В каком-то смысле так и было. Я только что убил его представление о самом себе.

— Чушь, — выдавил он наконец, и голос у него был хриплый, надтреснутый, совсем не похожий на тот уверенный баритон, которым он ещё вчера раздавал команды в реанимации. — Полная и абсолютная чушь! Я лекарь! Хороший лекарь! Я бы знал, если бы со мной что-то было не так! Я бы почувствовал!

Он вскочил на ноги — резко, судорожно — и тут же покачнулся. Я тоже встал, загораживая ему путь к выходу.

— Двуногий, осторожнее, — голос Фырка вдруг стал серьёзным. — Я вижу его ауру. Она… нехорошая. Мутная, с какими-то зеленоватыми прожилками. И пульсирует как-то странно. Он реально на грани. Ещё чуть-чуть — и сорвётся.

Я знал. Именно поэтому и давил.

Мне нужно было, чтобы Грач сломался здесь и сейчас. Под моим присмотром. В двух шагах от реанимации, где есть всё необходимое для экстренной помощи. А не где-нибудь в тёмной подворотне, один, без помощи. Потому что следующий криз мог стать для него последним.

Да, я манипулировал и провоцировал. Но иногда, чтобы спасти человека, нужно сначала сделать ему очень больно.

— Ты бы знал? — я шагнул к нему, и мой голос стал жёстче. — Правда, Денис? Ты бы знал? Ты даже не понял, почему ненавидишь собственного отца.

Он отшатнулся, словно я ударил его.

— Не смей… — прошипел он. — Не смей говорить о нём!

— Почему? — я не отступал. — Ты думаешь, Шаповалов — плохой родитель? Думаешь, он тебя не любил? Не заботился? Бросил на произвол судьбы?

— Он…

— Нет, Денис. Он любил тебя. Очень любил. И как любой любящий отец, он хотел, чтобы его сын рос здоровым и сильным. Ел как следует. Не капризничал за столом. «Ложечку за маму, ложечку за папу» — помнишь?

Я видел, как его лицо меняется. Как в глазах вспыхивает что-то тёмное, болезненное, старое. Рана, которую он прятал много лет под слоями цинизма, злости и показного равнодушия.

— Каждый раз, когда Игорь Степанович заставлял тебя съесть эту чёртову котлету, — продолжал я, — он вливал в тебя яд. Не зная об этом. Не понимая. Он думал, что делает как лучше. Что ты просто капризничаешь, как все дети. А ты… ты злился. Но не на него. Ты злился, потому что твой мозг горел. Потому что аммиак бил по нейронам, и ты не мог контролировать собственные эмоции. И эта злость со временем превратилась в ненависть. Буквально, ко всему миру.

— Замолчи! — Грач схватился за голову обеими руками. — Замолчи, слышишь⁈ Ты не знаешь! Ты ничего не знаешь!

— Двуногий, — Фырк явно нервничал. — Может, хватит? Он сейчас лопнет. В прямом смысле. Я серьёзно!

Но я уже достал из кармана протеиновый батончик. Обычный, из автомата в холле. Я прихватил его по дороге, потому что знал, что он понадобится. Такие вот маленькие режиссёрские детали, которые отличают хорошего диагноста от посредственного.

— Съешь, — я протянул батончик Грачу. — Один укус. Докажи, что я ошибаюсь.

Он уставился на упаковку так, словно я предлагал ему не протеиновый батончик, а гранату с выдернутой чекой. Его лицо позеленело — буквально, я не преувеличиваю. Кадык дёрнулся в судорожном глотательном движении.

— Ты же лекарь, — продолжал я. — Рациональный. Циничный. Умный. Белок — это просто белок. Аминокислоты. Строительный материал для мышц. Ничего страшного, верно? Так что тебе мешает взять и съесть?

Он не мог.

Я видел это по его глазам. Одна мысль о том, чтобы положить в рот кусок концентрированного белка, вызывала у него физический ужас. Не отвращение — именно ужас, впечатанный в подкорку годами страданий, о причинах которых он даже не догадывался.

— Не могу, — прошептал он. — Я не…

И тут его накрыло.

Я ждал этого. Готовился. Но всё равно было жутковато смотреть, как человек буквально разваливается на части у тебя на глазах.

Стресс от разоблачения, физиологический страх перед белком, скачок кортизола и адреналина — всё это ударило разом, запуская каскадную реакцию. Уровень аммиака, и без того высокий из-за голодания и нервного напряжения, подскочил до критических значений.

Грач покачнулся. Его зрачки расширились так, что почти полностью съели радужку.

— Что ты… — он попытался сделать шаг и чуть не упал. — Что ты со мной сделал?

— Ничего, — я подхватил его под руку. — Это делает твой собственный организм. Уже много лет.

— Двуногий, он падает! — завопил Фырк. — Лови его! Лови, пока не разбил свою дурную башку об этот дорогущий мраморный пол!

Ноги Грача подкосились. Он рухнул на колени, потом завалился на бок. Тело выгнуло дугой, изо рта пошла пена.

Тонико-клонические судороги. Классическая картина аммиачной интоксикации мозга. Всё как по учебнику, который я когда-то читал в другой жизни.

— Код Синий! — заорал я во всю мощь лёгких. — Код Синий в холле! Каталку сюда! Немедленно!

Я опустился рядом с Грачом, перевернул его на бок, чтобы не захлебнулся рвотой. Под моими руками его тело билось в конвульсиях, словно пыталось вырваться из собственной кожи. Пена на губах окрасилась розовым — прикусил язык.

— Держись, сволочь, — прошипел я сквозь зубы. — Не вздумай сдохнуть. Не здесь. Не сейчас. Не в моём центре.

— Ага, точно! — поддержал Фырк. — Нам тут трупы не нужны! Это плохо для репутации! Хотя, если подумать, труп Грача — это не самое худшее, что могло бы случиться… Нет-нет, двуногий, я пошутил! Спасай его, спасай!

Топот ног по коридору. Грохот распахивающихся дверей. Через холл к нам уже бежали люди в белых халатах — санитары с каталкой, за ними Тарасов и Зиновьева.

— Что случилось⁈ — Тарасов с разбегу опустился на колени рядом со мной, моментально оценивая ситуацию взглядом опытного реаниматолога. — Судороги? Эпилепсия? Травма головы?

— Гипераммониемия, — отрезал я. — Печёночная энцефалопатия. Острый криз.

— Печёночная?.. — Зиновьева подошла ближе, наклонилась, чтобы лучше разглядеть лицо пациента. И замерла как вкопанная. — Подождите. Это же… это же Грач⁈

В её голосе было столько яда, что хватило бы отравить средних размеров слона.

Тарасов тоже пригляделся. Его лицо, и без того не отличавшееся особой приветливостью, окаменело окончательно.

— Точно он, — процедил Глеб. — Он же… козлина! Он…

— На каталку, — перебил я. — Быстро. Живо. Времени нет.

Никто не двинулся с места.

— Зачем? — Зиновьева скрестила руки на груди, и её красивое лицо исказилось гримасой презрения. — Зачем мы должны его спасать? Пусть сдохнет. Туда ему и дорога. Вселенная сама решает свои проблемы.

— Поддерживаю, — кивнул Тарасов. — Одним говнюком меньше — мир станет чище. Естественный отбор в действии.

Я посмотрел на них.

— Знаете что, — сказал я, и мой голос был тихим, но таким, что услышали все. — Я вас понимаю. Правда понимаю. Грач — мерзавец. Он пытался уничтожить всё, что мы строим. Он заслуживает наказания. Но не смерти от болезни, о которой он даже не знал.

Я поднялся на ноги, не отпуская голову Грача.

— Мы — лекари. А не судьи или палачи. И уж тем более не боги, решающие, кому жить, а кому умирать. Мы лечим всех. Тех, кого любим, и тех, кого ненавидим. Потому что в тот момент, когда мы начнём выбирать, мы перестанем быть лекарями. Мы станем чем-то другим. Чем-то, чем я становиться не собираюсь. И вам не позволю.

Пауза.

Зиновьева отвела взгляд первой. Потом Тарасов.

— Чёрт, — буркнул Глеб. — Ненавижу, когда вы правы.

— На каталку его, — повторил я. — И в реанимацию. Бегом.

— Красиво задвинул, двуногий! — восхитился Фырк, пока санитары перекладывали бессознательного Грача. — Прямо речь на вручении Нобелевской премии по гуманизму! Я чуть не прослезился! Хотя, если честно, я бы на их месте тоже засомневался. Грач реально тот ещё подарочек…

Мы понеслись по коридору. Каталка грохотала колёсами по мраморному полу, Тарасов на бегу проверял пульс, Зиновьева уже доставала из кармана телефон — предупредить дежурную смену.

— Глюкоза! — командовал я. — Десять процентов, литрами! Нужно остановить катаболизм, пока его собственные мышцы не добили его окончательно!

— Поняла! — отозвалась Зиновьева.

— Бензоат натрия! Аргинин! Нужны препараты, связывающие аммиак!

— Бензоат есть в укладке! — крикнул Тарасов. — Аргинин… не уверен!

— Найти! Достать! Украсть, если понадобится!

Двери реанимации распахнулись перед нами. Дежурная бригада — три медсестры и молоденький ординатор, которого я не помнил по имени — повскакивали с мест.

— Острая гипераммониемия! — я уже стягивал перчатки, чтобы надеть стерильные. — Недостаточность цикла мочевины! Где препараты?

Следующие сорок минут слились в один непрерывный поток действий.

Мы ставили катетеры — в обе руки, в подключичную вену. Лили глюкозу — литр, второй, третий. Вводили бензоат натрия — медленно, под контролем давления. Боролись с судорогами — диазепам, потом ещё диазепам, потом фенитоин, когда диазепам перестал справляться.

Команда работала молча и зло. Без обычных шуточек и подначек. Они делали своё дело профессионально и качественно, но в каждом движении читалось: «Мы делаем это не для него. Мы делаем это для тебя, шеф. Потому что ты попросил».

И я был им за это благодарен.

— Аммиак падает, — доложила Зиновьева, глядя на монитор. — Был четыреста двадцать, сейчас триста восемьдесят.

— Хорошо. Продолжаем инфузию.

— Судороги прекратились, — добавил Тарасов. — Давление стабильное. Сатурация девяносто шесть.

— Отлично.

— Двуногий, — Фырк, который всё это время сидел на спинке кровати и внимательно наблюдал за происходящим, наконец подал голос. — Ты же понимаешь, что он очнётся и снова попытается тебя укусить? Он не из тех, кто испытывает благодарность. Скорее наоборот — разозлится, что ты видел его слабым.

— Пусть попробует, — я проверил зрачки Грача. Реагируют на свет. Медленно, но реагируют. Это хорошо. — Пусть попробует укусить без аммиака в мозгах. Может, выяснится, что он не такая сволочь, какой был всю жизнь. Может, это болезнь делала его таким.

— А может, он просто сволочь, которая вдобавок ещё и больна. Такое тоже бывает, знаешь ли.

— Бывает. Но это уже не моя проблема. Моя проблема — поставить диагноз и назначить лечение. Что я и сделал.

К концу часа состояние Грача окончательно стабилизировалось. Уровень аммиака упал до двухсот — всё ещё высокий, но уже не критический. Судороги прекратились, давление держалось на приемлемых цифрах, сердце билось ровно и уверенно.

Он выживет. Сукин сын выживет.

— Всё, — я отступил от кровати, с наслаждением стягивая перчатки. Руки гудели от напряжения. — Дальше поддерживающая терапия. Контроль аммиака каждые два часа. Если полезет вверх — бензоат. Я вернусь.

— Куда вы? — спросила Зиновьева.

— Звонить его отцу.

Я вышел в коридор, прислонился к стене и несколько секунд просто стоял, закрыв глаза. О, черт, как же я устал. Сколько я уже на ногах? Сутки? Больше? В какой-то момент перестаёшь считать.

— Эй, двуногий, — Фырк потёрся о мою щеку. — Ты как? Живой?

— Относительно.

— Хочешь, я скажу что-нибудь ободряющее? Типа «ты молодец» или «я горжусь тобой»?

— Хочу.

— Ну… — он замялся. — Ты молодец. Наверное. Спас человека, который этого не заслуживал. Это либо очень благородно.

— Спасибо, Фырк. Очень ободряюще.

— Всегда пожалуйста!

Я достал телефон и набрал номер Шаповалова. Несколько гудков, потом знакомый голос — усталый, напряжённый, настороженный:

— Да, Илья?

— Игорь Степанович, зайдите в реанимацию нового корпуса. Срочно.

Пауза. Долгая, тягучая, наполненная страхом.

— Что случилось? — его голос дрогнул.

— Приходите. Объясню на месте.

Я повесил трубку и снова закрыл глаза.

Сейчас придёт Шаповалов. И мне придётся сказать ему, что его сын, которого он не видел много лет, которого считал предателем и неблагодарным ублюдком, на самом деле всю жизнь был тяжело болен. Что все эти ссоры, все эти обиды, вся эта ненависть — следствие генетического дефекта, а не злого умысла.

Что он сам, того не ведая, травил собственного ребёнка каждый раз, когда заставлял его есть «нормальную еду».

Как, скажите на милость, сообщить такое человеку?

— Прямо, — подсказал Фырк, словно прочитав мои мысли. — Без экивоков. Как ты обычно и делаешь. Шаповалов — крепкий мужик. Выдержит.

— А если не выдержит?

— Тогда у нас будет два пациента вместо одного. Но ты справишься. Ты всегда справляешься.

Странно, но от этих слов стало немного легче.

Шаповалов появился через десять минут. Я услышал его шаги ещё в конце коридора — быстрые, почти бегом. Он вылетел из-за угла с таким лицом, словно готовился увидеть труп.

— Что случилось⁈ — он схватил меня за плечи, и я почувствовал, как дрожат его пальцы.

— Ваш сын, — я осторожно высвободился из его хватки. — Идёмте.

Мы вошли в реанимацию. Шаповалов замер на пороге, увидев сына.

Грач лежал на кровати, опутанный проводами и трубками, как муха в паутине. Бледный до синевы, осунувшийся, с запавшими щеками и тёмными кругами под глазами. Но дышал. Ровно и глубоко. Мониторы мерно пищали, отсчитывая удары сердца.

— Господи, — прошептал Шаповалов. Он подошёл к кровати медленно, словно боялся спугнуть. — Что… что с ним произошло?

Я встал рядом. Положил руку ему на плечо — жест, который обычно не позволял себе с коллегами. Но сейчас он был не коллегой. Сейчас он был отцом у постели больного ребёнка.

— Недостаточность орнитин-транскарбамилазы, — начал я. Спокойно, без драматизма. Просто факты, как учили на курсе врачебной этики, который я прогулял в прошлой жизни, но всё равно усвоил на практике. — Редкий генетический дефект цикла мочевины. Сцепленный с Х-хромосомой, поэтому у мужчин проявляется тяжелее.

Шаповалов слушал молча. Я видел, как меняется его лицо — от непонимания к осознанию, от осознания к ужасу.

— Его печень не способна нормально утилизировать аммиак, который образуется при расщеплении белка, — продолжал я. — И этот аммиак накапливается в крови, отравляя мозг. Это врождённое, Игорь Степанович. Он болен с самого рождения.

— С рождения?.. — Шаповалов повторил это слово так, будто оно было на незнакомом языке.

— Все эти годы. Все симптомы — вспышки ярости, непереносимость мяса, перепады настроения — это не характер. Не капризы. Не вредность. Это проявления болезни. Он не мог это контролировать.

Тишина.

Шаповалов смотрел на сына. На это измождённое лицо, которое даже во сне хранило выражение боли и усталости. На руки, безвольно лежащие поверх одеяла. На грудь, мерно вздымающуюся в такт работе аппарата ИВЛ.

— Господи, — повторил он, и его голос сломался. — Я же его ругал. Постоянно ругал. За то, что не ест мясо. Заставлял силой. «Ты мужчина, ты должен есть нормально!» Я думал, он капризничает. Думал, назло делает. Характер показывает…

Он замолчал, судорожно сглотнул.

— А ему было плохо, — продолжил он тихо, почти шёпотом. — Ему было плохо каждый раз. А я не видел. Не понимал. Господи, я же лекарь! Я должен был заметить! Должен был понять!

Его плечи затряслись. Железный человек, прекрасный хирург, гроза операционных — он стоял посреди реанимации и беззвучно плакал, зажав рот ладонью, чтобы не разбудить сына.

Сына, которого потерял много лет назад.

И которого сейчас, может быть, получил шанс вернуть.

— Ну вот, — тихо сказал Фырк. — Я же говорил, что он выдержит. Хотя «выдержит» — это, наверное, громко сказано. Но по крайней мере не упал в обморок и не побежал топиться в ближайшей реке. Уже прогресс.

Я не ответил. Просто стоял рядом, держа руку на плече старого хирурга, пока тот оплакивал все эти потерянные годы.

— Теперь мы знаем, — сказал я наконец, когда Шаповалов немного успокоился. — И теперь мы можем это лечить. Диета с ограничением белка. Препараты, связывающие аммиак. При правильной терапии Денис сможет жить нормальной жизнью. Не совсем нормальной, но близко к тому.

Шаповалов кивнул, не отрывая взгляда от сына.

— Спасибо, — прошептал он. — Илья… Спасибо тебе.

— Не за что.

— И… — он повернулся ко мне, и в его глазах, красных от слёз, горела такая благодарность, что мне стало неловко. — И ты думаешь, он сможет стать… нормальным?

Глава 2

Мы стояли у койки Грача уже минут двадцать. Шаповалов как памятник самому себе, только без постамента и торжественной таблички. Я чуть в стороне, на случай если старый хирург вдруг решит грохнуться в обморок или выкинуть что-нибудь столь же театральное.

Мониторы попискивали.

Зелёная линия ЭКГ ползла по экрану ровными волнами — синусовый ритм, шестьдесят восемь в минуту.

Сатурация девяносто семь.

Давление сто десять на семьдесят.

Идеальные показатели для человека, который час назад бился в судорогах на моём новом мраморном полу.

— Двуногий, — Фырк материализовался у меня на плече и зевнул так широко, что я увидел все его крошечные зубки, включая те, о существовании которых даже не подозревал. — Мы тут ещё долго будем торчать? Не то чтобы я жаловался, хотя кого я обманываю — я именно что жалуюсь. Скучно! Грач дрыхнет, Шаповалов молчит, ты молчишь. Это не медицинская драма, это театр мимов! Причём плохой театр. Провинциальный. Из тех, куда ходят только родственники актёров, да и те — исключительно из жалости и под угрозой лишения наследства. Я, между прочим, существо тонкой душевной организации! Мне нужен экшен! Интрига! Драма! А тут что? Попискивание мониторов и созерцание унылой физиономии твоего наставника. Тоска смертная, двуногий. Тоска смертная!

Я мысленно отмахнулся от него. Сейчас было не до препирательств с пушистым нытиком.

Шаповалов пошевелился. Поднял руку, словно хотел коснуться лица сына, но в последний момент передумал. Его пальцы дрожали. Слегка, почти незаметно, но я видел.

— Он всегда был худым, — произнёс Шаповалов тихо, почти шёпотом. Голос у него был такой, будто он не спал неделю. Хотя, если подумать, не спал он от силы часов шесть. Но для человека, который только что узнал, что его сын всю жизнь медленно умирал от генетической болезни — это, наверное, ощущалось как вечность. — С детства. Мы думали — конституция такая. Астеник. Его мать была такой же — тонкокостная, изящная… Я думал, это от неё.

Пауза. Тяжёлая, вязкая.

— А это был голод, — продолжил он. — Хронический белковый голод. Всю жизнь. И я не видел. Не понимал.

— О-о-о, начинается! — Фырк закатил глаза с таким драматизмом, что ему позавидовал бы любой столичный актёр. — Самобичевание! Терпеть не могу, когда двуногие начинают себя жалеть! Это так… так непродуктивно! И бессмысленно! Хочется подойти, треснуть их по носу и сказать: «Эй, ты! Хватит ныть! Делай что-нибудь полезное!» Но нет, они будут сидеть и страдать, и рвать на себе волосы, и причитать «ах, я такой плохой, ах, я такой слепой», вместо того чтобы встать и начать исправлять ситуацию! Двуногие — удивительные создания. Столько энергии тратят на самокопание, что хватило бы на постройку пирамиды. Или двух. Или целого города пирамид!

На этот раз я был склонен с ним согласиться. Хотя бы частично.

Смартфон в моём кармане завибрировал. Я достал его, глянул на экран.

«Прибыл следователь Мышкин. Ожидает в холле. — Охрана».

Ну вот. Начинается веселье.

— Игорь Степанович, — я мягко коснулся его плеча. — Нам нужно идти.

Он вздрогнул, словно очнувшись от транса.

— Что?

— Есть ещё кое-что, — я выдержал его взгляд. — Касательно Дениса. И вам это не понравится.

Шаповалов посмотрел на меня. Потом на сына. Потом снова на меня. В его глазах мелькнуло смятение. Какое-то усталое принятие того факта, что этот день собирается бить его снова и снова, пока не добьёт окончательно.

— Что ещё может быть хуже? — спросил он. Голос у него был такой, будто он уже заранее знал ответ и просто хотел услышать его вслух. — Хуже, чем узнать, что твой сын всю жизнь медленно умирал, а ты этого не замечал?

— Ох, двуногий! — Фырк аж подпрыгнул от предвкушения. — Он ещё спрашивает! Наивный! Прямо хочется его обнять, погладить по головушке и сказать: «Дедушка, ты даже не представляешь, какой сюрприз тебя ждёт!»

Я мысленно шикнул на него. Не время.

— Пойдёмте, — сказал я Шаповалову. — По дороге объясню.

Он бросил последний взгляд на Грача. Провёл рукой по воздуху над его головой — не касаясь, просто очерчивая контур. Жест, который я видел у него в операционной сотни раз — так он проверял границы опухоли перед тем, как сделать первый разрез. Только сейчас он проверял не опухоль. Он пытался нащупать границы собственного горя.

— Я вернусь, — прошептал он. — Слышишь, сын? Я вернусь.

Грач, разумеется, не ответил. Он был слишком глубоко под седативными, чтобы слышать что-либо, кроме собственных снов. Интересно, что ему снится? Яблоки? Горы яблочных огрызков? Или, может, отец, который заставляет его есть котлету?

Мы вышли из реанимации.

Корнелий Фомич Мышкин обнаружился в холле, где он с интересом разглядывал потолочную мозаику. Вид у него был такой, будто он прикидывал, сколько эта красота стоит и можно ли её как-нибудь конфисковать в пользу государства.

На нём была форма Инквизиции, но без того показного пафоса, который так любили некоторые его коллеги. Никаких развевающихся плащей, никаких мрачных взглядов исподлобья, никаких многозначительных пауз перед каждой фразой.

Просто немолодой мужчина с усталым лицом и внимательными глазами. Такой, тип «добрый дядюшка-следователь», который сначала угостит тебя чаем с баранками, а потом ненавязчиво выведает все твои секреты, включая те, о которых ты сам не подозревал.

— Разумовский! — он повернулся к нам и расплылся в улыбке. Улыбка была хорошая, располагающая. Из тех, которым хочется доверять, даже если знаешь, что не стоит. — А я уж думал, ты меня тут до утра мариновать будешь! Замёрз весь, пока стоял! Холодно у тебя тут, Илья. Красиво, но холодно. Как в склепе. Только мертвецов не хватает для полноты картины.

— Корнелий Фомич, — я пожал его протянутую руку. Рукопожатие было крепким, уверенным. Рука человека, который привык добиваться своего. — Рад видеть. Хотя предпочёл бы при других обстоятельствах.

— А когда у нас с тобой были «другие обстоятельства»? — хмыкнул он. — Каждый раз, как встречаемся — то труп, то покушение, то ещё какая-нибудь весёлая история. Начинаю думать, что ты магнит для неприятностей. Или неприятности магнит для тебя. Или вы оба — магниты, и притягиваетесь друг к другу с неодолимой силой. Физика, Илья! От неё не убежишь!

— Это не я магнит. Это неприятности сами меня находят.

— Ага, конечно. Так все говорят. А потом выясняется, что они эти неприятности сами себе на голову накликали. Ну да ладно, не будем о грустном.

Мышкин перевёл взгляд на Шаповалова и слегка склонил голову:

— Игорь Степанович. Давно не виделись.

— Да уж, — сухо ответил Шаповалов. Голос у него был такой, будто каждое слово давалось ему с трудом. — Лучше бы и не виделись дальше

— Точно! Ну да ладно, не будем о прошлом. Настоящее, как я понимаю, гораздо интереснее.

Мы двинулись по коридору к моему кабинету. Мышкин шёл рядом со мной, вертя головой по сторонам и время от времени издавая одобрительные звуки.

— Ну ты размахнулся, Илья! — он провёл рукой по стене. — Мрамор, артефакторика, освещение… Такого уровня даже во Владимире поискать. А в Муроме и подавно. Как тебе удалось раскрутить на все это Штальберга? Я не осуждаю, просто интересуюсь. Профессиональное любопытство, знаешь ли.

— Он сам раскрутился. И это не мрамор, — поправил я. — Искусственный камень на магической основе. Дешевле и практичнее. И никаких демонов. Просто хороший бизнес-план и умение торговаться с поставщиками.

— Ещё и экономишь! — Мышкин рассмеялся. — Всё-таки ты удивительный человек, Разумовский. Другой бы на твоём месте золотом всё обложил — для статуса, чтобы все видели и завидовали. А ты — практичность, рациональность, «искусственный камень на магической основе»… Скучный ты человек, Илья. Но уважаю.

Мы подошли к двери моего кабинета.

Мышкин вошёл первым и остановился, оглядываясь.

Мой кабинет по-прежнему выглядел не слишком обжитым. Мягко говоря.

— Сразу видно, Разумовский, — тут же усмехнулся Мышкин, — что ты не кабинетная крыса. Тут у тебя как в музее. Красиво, но жизни нет. Даже пылинки ни одной! Подозрительно чисто. Так бывает, когда хозяин почти не появляется. Всё время в полях, со скальпелем?

— В полях надёжнее, Корнелий Фомич, — я кивнул на кресла для посетителей. — Там враг обычно перед тобой, а не за спиной.

— Философ! — Мышкин покачал головой и сел. — Ты, Илья, с каждым годом всё философичнее становишься. Скоро книги начнёшь писать. «Мудрые мысли лекаря Разумовского о жизни, смерти и врагах за спиной». Бестселлер, уверен!

Шаповалов опустился в кресло рядом — тяжело, словно на плечах у него лежал невидимый груз. Ну, учитывая обстоятельства, груз был вполне реальным. Просто не физическим.

— Ну-с, — Мышкин откинулся на спинку и сложил руки на груди. Вид у него стал серьёзным, деловым. Режим «добрый дядюшка» выключился, режим «следователь Инквизиции» включился. — Рассказывай, Илья. Что за срочность? Твоё сообщение было весьма лаконичным. Ни подробностей, ни намёков. Я всю дорогу гадал, что у тебя там стряслось. Убийство? Покушение? Заговор? Эпидемия? Нашествие демонов?

— Почти угадал, — сказал я. — Покушение.

*

Процедурная.

Глеб Тарасов ненавидел тишину.

На фронте тишина означала, что сейчас что-то случится. Что-то плохое. Взрыв, атака, засада — неважно что именно, но обязательно плохое. Тишина была врагом. Она была предвестником смерти.

Здесь, в процедурной Диагностического центра, тишина означала примерно то же самое. Ну, может, не смерть. Но точно ничего хорошего.

Он молча отмерял препараты для инфузомата, стараясь сосредоточиться на цифрах и не думать о том, для кого эти препараты предназначены. Бензоат натрия — пятьдесят миллилитров. Фенилацетат — тридцать. Аргинин — двадцать пять. Сложный коктейль для связывания аммиака, который прямо сейчас отравлял мозг человека, лежащего в реанимации.

Человека, который ещё вчера пытался уничтожить их всех.

Александра Зиновьева стояла рядом, проверяя расчёты. Её безупречный маникюр постукивал по планшету. Тук-тук-тук. Раздражающий звук в раздражающей тишине.

— Всё-таки поражаюсь я Разумовскому, — Тарасов не выдержал первым. Голос у него получился глухой, недовольный. Впрочем, у него всегда был такой голос. Профессиональная деформация. — Спасать того, кто хотел нас уничтожить. Это что, какой-то особый вид мазохизма? Или он просто святой? Хотя нет, на святого он не тянет.

Зиновьева подняла голову от планшета. Её идеально подведённые глаза — даже поздним вечером она умудрялась выглядеть так, будто только что вышла из салона красоты, и это бесило Тарасова неимоверно — встретились с его взглядом.

— Я тоже об этом думаю, — призналась она. — Постоянно. С того момента, как увидела Грача на полу. Знаешь, Глеб… иногда я забываю, что мы лекари.

— В смысле?

— В прямом. Хочется дать волю чувствам. Он ведь чуть не убил Ингу. Нашу пациентку. Чуть не подставил Семёна — парнишка и так нервный, а тут ещё этот аудитор со своими проверками. И теперь мы должны стоять тут и готовить ему лекарства? Как будто ничего не было?

Тарасов хмыкнул. Ему нравилось, когда Зиновьева говорила то, что он сам думал. Это случалось редко — обычно она несла какую-то столичную чушь про «протоколы» и «стандарты качества» — но иногда, вот как сейчас, в ней просыпался нормальный человек.

— Мы тут меньше недели, — сказал он, закручивая крышку на флаконе. — Меньше недели, Зиновьева. Оба прошли такой жёсткий отбор, что до сих пор вспоминаю с содроганием. Думал — вот она, элита медицины. Лучшие из лучших. Светочи диагностики. Будем разгадывать сложнейшие случаи, публиковать статьи в «Вестнике Гильдии», ездить на конференции, пить дорогой коньяк и обсуждать редкие синдромы…

— И?

— И что я получил? — он невесело усмехнулся. — Сплошной криминал, интриги, отравления. Менталисты-Кукловоды какие-то. Аудитор-психопат, который травит пациентов. Я, честно говоря, начинаю жалеть, что ввязался. На фронте было проще.

Зиновьева отложила планшет и посмотрела на него. Не с высокомерием, как обычно, а с каким-то… пониманием, что ли.

— Не совпадает с ожиданиями, да? — спросила она тихо. — Я тоже… Я думала, будем сложные диагнозы щёлкать, как орешки. В белых халатах, в красивых кабинетах. Умные разговоры за чашкой кофе. «А вы слышали про случай Мюнхгаузена в Петербурге?» — «О да, коллега, это было феноменально!» А тут…

— А тут война, — закончил за неё Тарасов.

— Война, — согласилась она. — Настоящая война. Только без окопов и автоматов. Хотя, может, с автоматами было бы проще.

Они помолчали. Тишина снова заполнила процедурную, но теперь она была другой. Не враждебной. Скорее, задумчивой.

— Знаешь, — Зиновьева первой нарушила молчание, — когда я увидела его там, в холле, в судорогах… Первая мысль была: «Так тебе и надо, мразь». Прямо так, этими словами. Ужасно, да?

Тарасов пожал плечами.

— Человечно.

— Может быть. Но Разумовский прав в одном, — она взяла со стола готовый пакет с раствором. — Если начнём выбирать, кого лечить, а кого нет — станем как Грач. Будем решать, кто достоин жить, а кто нет. Это не наша работа. Не наше право. Мы не боги. Мы даже не судьи. Мы просто лекари. Наше дело — лечить. А судить пусть другие.

— Философия, — буркнул Тарасов. Но в его голосе не было насмешки.

— Нужно дать этому месту время, — продолжила Зиновьева. — И себе тоже. Мы только начинаем. Всё ещё может измениться. Может, через месяц будем вспоминать эту неделю и смеяться. Ну, или плакать. Но это уже детали.

Тарасов долго смотрел на неё. Потом медленно кивнул и взял вторую капельницу.

— Ладно, — сказал он. — Пойдём лечить врага. Надеюсь, этот сукин сын того стоит.

— Надеюсь, всё это того стоит, — эхом отозвалась Зиновьева.

*

Изолятор. Подвальный уровень.

Подвал больницы был местом, куда нормальные люди старались не заходить.

Не потому, что там было страшно. Ну, то есть, страшно тоже было — полумрак, гудение магических барьеров на грани слышимости, синеватые блики защитных контуров на стенах — но не в этом дело. Просто там находились вещи, о которых лучше не знать. Вещи, от которых нормальному человеку хочется убежать подальше и забыть, что он их видел.

Например, тело Сергея Петровича Орлова.

Оно лежало на койке в центре изолятора. Неподвижное. Застывшее. Грудь едва заметно поднималась и опускалась — единственный признак того, что это всё ещё живой человек, а не очень реалистичный манекен.

Хотя «живой человек» — это было громко сказано. То, что лежало на койке, было скорее оболочкой. К которой сейчас подбирался кое-то очень умелый, чтобы подёргать за ниточки откуда-то издалека.

Игнатий Серебряный стоял над Орловым уже третий час.

Руки вытянуты над головой «пациента». Глаза закрыты. Лицо мокрое от пота. Футболка — он давно снял пиджак — прилипла к спине. Кожа приобрела нездоровый сероватый оттенок, губы побелели, на висках вздулись вены.

Он шёл по следу.

Представьте себе лабиринт. Бесконечный, запутанный, где каждый поворот ведёт в тупик или в ловушку. Это была паутина, сотканная из лжи и иллюзий, где одно неверное движение — и ты увяз навсегда.

Вот примерно так выглядел ментальный след Архивариуса.

Шпак нервно ходил рядом, не отрывая взгляда от напарника. Он был ненамного моложе Серебряного, но сейчас выглядел как перепуганный студент на экзамене. Руки дрожали. Лоб блестел от пота.

— Игнатий, — позвал он в третий раз за последние полчаса. — Игнатий, ты меня слышишь? Пульс у тебя частит. Это нехорошо. Это очень нехорошо.

Молчание.

Серебряный не мог ответить. Он был слишком глубоко. Слишком далеко. Где-то там, в ментальном пространстве, где обычные законы физики не работают, а время течёт по своим собственным правилам.

Противник был силён. Очень силён. Он петлял, путал следы, ставил ловушки — одна хитрее другой. Ложные образы, эмоциональные якоря, петли памяти, зеркальные отражения… Классический набор опытного менталиста, который не хочет, чтобы его нашли.

Но Серебряный был упрям.

Двадцать лет работы на Империю научили его многому. В том числе — не сдаваться. Даже когда больно и страшно. Даже когда каждая клеточка тела кричит: «Остановись! Хватит! Ты себя убьёшь!»

— Может, тебя сменить? — Шпак подошёл ближе, протягивая руки к плечам напарника. — Третий час, Игнатий! Ты же ядро себе сожжёшь! Это не стоит того! Мы найдём другой способ!

Молчание.

Мышцы на шее Серебряного напряглись так, что казалось вот-вот порвутся. По щеке скатилась капля пота, упала на пол. За ней ещё одна. И ещё.

А потом из носа пошла кровь.

Тонкая красная струйка скользнула по губам, по подбородку, закапала на белую футболку. Кап. Кап. Кап. Как метроном. Как обратный отсчёт.

— Игнатий! — Шпак уже не просил, а требовал. — Ответь мне! Разорви контакт! Вернись! Слышишь меня⁈ Это приказ!

Ничего.

Шпак выругался. Длинно, грязно, с упоминанием всех известных ему демонов и парочки неизвестных. И шагнул вперёд, чтобы физически разорвать контакт. Схватить Серебряного за плечи, оттащить от Орлова, прервать эту самоубийственную погоню…

И в этот момент…

Удар.

Невидимый, но ощутимый. Как будто кто-то взял воздух в комнате и швырнул его во все стороны одновременно. Шпака отбросило назад. Он влетел спиной в стену с глухим стуком и сполз на пол, хватаясь за голову. В ушах звенело. Перед глазами плыли круги. Зубы лязгнули так, что он прикусил язык.

Серебряный рухнул как подкошенный.

Барьеры вокруг Орлова мигнули, зашипели, выплюнули сноп искр — но устояли. Тело на койке даже не шелохнулось. Лежало себе, дышало ровно, как ни в чём не бывало.

Тишина.

Шпак потряс головой, пытаясь прийти в себя. Попробовал встать. Ноги не слушались. Попробовал ещё раз. Получилось, но мир вокруг качался, как палуба корабля в шторм.

— Что случ…? — начал он.

И замер.

Серебряный лежал на полу, раскинув руки. Лицо залито кровью — из носа, изо рта, даже из уголков глаз. Выглядел он так, будто его переехал поезд, потом сдал назад и переехал ещё раз для верности. Жуткое зрелище. Такое, от которого хочется отвернуться и забыть.

Но глаза.

Глаза Серебряного были открыты. И в них не было даже усталости.

В них была улыбка.

Дикая, торжествующая, почти безумная улыбка человека, который только что совершил невозможное.

— Я нашёл его, — прохрипел он. Голос был как наждачка по стеклу. — Шпак… я знаю, где сидит кукловод.

Шпак застыл.

— Что?

— Архивариус, — Серебряный попытался сесть, не смог, снова упал. — Я видел его… чувствовал… Он в Нижнем. В старом городе. Есть там такой… такой особняк… заброшенный… с красной крышей… Я запомнил координаты. Всё запомнил.

Он закашлялся, выплёвывая кровь. Шпак бросился к нему, подхватил под плечи, помог сесть.

— Ты идиот, — сказал он. — Ты чёртов идиот, Игнатий. Ты чуть не сдох.

— Но не сдох же, — Серебряный снова улыбнулся. Кровь на зубах делала эту улыбку жуткой. — Значит, было не зря.

— Тебе в больницу надо. Наверх. К Разумовскому.

— Потом. Сначала — доложить. Мы нашли его, Леонид. Мы нашли эту сволочь. Теперь ему не спрятаться.

Шпак хотел возразить. Хотел сказать, что здоровье важнее, что доклад подождёт, что нельзя так рисковать жизнью ради какого-то следа. Но посмотрел в глаза напарника — и промолчал.

Потому что понял: Серебряный прав.

Они нашли Архивариуса. Впервые за много месяцев охоты — нашли.

И это меняло всё.

*

Когда я закончил рассказывать, в кабинете повисла тишина.

Не та уютная тишина, которая бывает между старыми друзьями. И не та рабочая тишина, которая бывает, когда люди обдумывают услышанное. Нет, это была тишина совсем другого рода.

Тяжёлая. Давящая. Как грозовая туча, которая вот-вот разразится молнией.

Мышкин сидел неподвижно, сцепив руки на коленях. Лицо — маска. Профессиональная маска следователя, который выслушал показания и теперь просчитывает варианты. Я знал этот взгляд. Видел его много раз. Обычно после такого взгляда кому-то становилось очень плохо. И этот кто-то, как правило, сидел в наручниках.

Шаповалов…

Шаповалов выглядел так, будто я только что ударил его. Снова. В третий раз за эту ночь. Сначала диагноз сына. Потом новость о том, что сын травил себя всю жизнь. Теперь — это.

— Нет! — он вскочил с кресла так резко, что чуть не опрокинул его. Начал метаться по кабинету — из угла в угол, как зверь в клетке. — Нет, Илья! Этого не может быть! Игорь… Денис… да, он озлоблен. Да, он полон желчи. Да, он ненавидит весь мир, включая меня. Но убийство⁈ Хладнокровное отравление пациентки⁈ Я не верю! Просто не верю!

— Ой, как интересно! — Фырк, который до этого молча наблюдал за происходящим с моего плеча, оживился. — Папаша в отрицании! Классическая первая стадия! Сейчас будет торг, потом гнев, потом депрессия, потом принятие. Или нет, подожди, я путаю. Сначала гнев? Или торг? А, неважно! Главное, что представление продолжается! Двуногий, у тебя попкорна нет случайно? Нет? Жаль. Такое шоу — и без попкорна. Варварство!

Я мысленно шикнул на него. Опять не время.

— Игорь Степанович, — голос Мышкина был сухим, профессиональным, без тени сочувствия. Он включил режим следователя, и в этом режиме эмоции были лишней переменной. — За десять лет его путешествий и жизни с такой болезнью психика могла измениться. Необратимо. Вы сами слышали диагноз — хроническое отравление мозга аммиаком. Органическое поражение. Это не характер, это физиология. Плюс накопленная обида, ненависть, чувство несправедливости… Мотив у него был. И возможность тоже.

— Но это мой сын!

— Именно поэтому вам так трудно это принять, — Мышкин говорил спокойно, размеренно. — Я понимаю, Игорь Степанович. Правда понимаю. Но моя работа — искать истину, а не утешать родственников. Истина бывает жестокой. Часто — жестокой. Почти всегда, если честно.

Шаповалов остановился у окна, спиной к нам. Его плечи поникли. Он вдруг показался мне очень старым. Не тем железным хирургом, которого я знал много лет, а просто уставшим пожилым человеком, которому выпало слишком много испытаний за одну ночь.

— Я не хочу в это верить, — сказал он глухо. — Это слишком. Сначала болезнь. Теперь это. Что дальше? Что ещё вы мне скажете? Что он серийный убийца? Что он ел младенцев на завтрак?

— Ну, насчёт младенцев не уверен, — пробормотал Фырк. — Он же белок не переносит. Хотя, с другой стороны, если их хорошенько проварить…

— Фырк, блин! —я мысленно врезал ему подзатыльник. Есть вещи, о которых шутить нельзя даже ему. — Разошелся! Угомонись…

— Мы никого не обвиняем голословно, — сказал я вслух. — Презумпция невиновности работает, пока не доказано обратное. Корнелий Фомич здесь именно за этим. Я лечу тело, он ищет правду. Каждый делает свою работу.

Я достал из кармана флешку и положил на стол.

— Здесь видеозапись с камеры в палате Инги. Грач зашёл к ней на двенадцать минут. А потом у неё начался криз. Вышел, тщательно вытер руки, съел яблоко. Его фирменный жест после стресса — пектин связывает токсины. Совпадение? Может быть. Но слишком много совпадений для одного человека.

Шаповалов резко обернулся.

— Видеозапись — не доказательство! Он мог просто зайти проверить пациентку! Он же аудитор, это его работа!

— Мог, — согласился я. — Поэтому Корнелий Фомич и проведёт расследование. Осмотрит палату, опросит персонал, изучит улики. Если Денис невиновен — это выяснится. Если виновен — тоже выяснится. В любом случае, правда выйдет наружу.

Мышкин взял флешку со стола и убрал во внутренний карман мундира.

— Начну с осмотра палаты, — сказал он, вставая. — Потом допрошу дежурных медсестёр и охрану. И… — он помедлил, глядя на Шаповалова, — и допрошу подозреваемого, когда он придёт в сознание.

— Он мой сын, — голос Шаповалова сломался.

— Он подозреваемый в покушении на убийство, — мягко, но твёрдо ответил Мышкин. — Я понимаю, что вам тяжело, Игорь Степанович. Правда понимаю. У меня тоже есть… племянники. И если бы кто-то из них… — он не договорил, покачал головой. — Но закон одинаков для всех. Даже для детей заслуженных хирургов. Даже для больных детей заслуженных хирургов.

Он направился к двери, но остановился на пороге.

— Илья, если что-то изменится в его состоянии — сообщи немедленно. Мне нужен этот допрос.

— Сообщу.

Мышкин кивнул и вышел. Его шаги затихли в коридоре — размеренные, уверенные. Шаги человека, который знает свою работу и умеет её делать.

В кабинете остались только мы с Шаповаловым. Ну и Фырк, разумеется. Который теперь обиженно пыхтел на шкафу и что-то бурчал про себя. Но его по-прежнему никто не видел, кроме меня.

— Я не верю, Илья, — прошептал Шаповалов. Он всё ещё стоял у окна, глядя на тьму за окном. — Просто не верю. Не хочу верить.

Я подошёл и встал рядом. Помолчал, подбирая слова. Потом сказал — жёстко, но без злости:

— Ваше неверие и слепота уже довели нас до этой точки, Игорь Степанович. Вы не видели его болезнь — двадцать лет не видели. Не видели его ненависть и во что он превратился за эти годы. Отворачивались, закрывали глаза, убеждали себя, что всё в порядке. Вера хороша в храме. Здесь, в больнице, нужны факты. Сейчас вера не поможет. Нам остаётся только ждать.

Он вздрогнул. Не от слов — от правды в этих словах.

— Жестоко, Илья.

— Честно, — поправил я. — Это разные вещи. Хотя иногда выглядят одинаково.

Мы стояли молча, глядя за окно. Пошел снег крупными хлопьями. Красиво. Почти мирно. Если не знать, что творится внутри этого здания.

— Завтра утром он очнётся, — сказал я наконец. — И тогда всё решится. Либо он объяснит, что делал в палате Инги. Либо…

Я не договорил. Не было смысла.

— А если… — Шаповалов запнулся. — Если он виновен? Что тогда?

Глава 3

Веронику я нашёл в коридоре третьего этажа, в закутке у окна, где стояли два продавленных кресла и кофейный автомат, который работал через раз. Сейчас он, судя по мигающей красной лампочке, как раз находился в стадии «не работаю, отвалите».

Она сидела, подтянув колени к груди, и смотрела в темноту за окном. Волосы растрепались, тушь немного размазалась — видимо, плакала, пока никто не видел. Моя Вероника. Сильная, гордая, несгибаемая Вероника Орлова, которая никогда не показывает слабость на людях. А сейчас выглядела как потерянный ребёнок.

— Эй, — я подошёл и сел рядом. Кресло жалобно скрипнуло под моим весом. Надо бы сказать завхозу, чтобы заменил эту рухлядь. Хотя какой завхоз в одиннадцать вечера. — Ты как?

Глупый вопрос. Очевидно, что не «как», а «никак». Но иногда глупые вопросы — единственный способ начать разговор.

Вероника повернула голову. Глаза красные, но сухие. Уже выплакалась.

— Как папа? — спросила она вместо ответа. — Что с ним делают? Эти менталисты… они его не убьют?

— Двуногий, скажи ей правду! — Фырк материализовался на подлокотнике соседнего кресла и уставился на меня с укоризной. — Скажи, что её папаша — пустая кукла, которой управляет какой-то маньяк! Что внутри него сидит ментальная бомба, которая может рвануть в любой момент!

— Успокойся, Фырк, — мысленно сказал я. — Ты иногда вообще не чувствуешь момент.

Тот лишь фыркнул и отвернулся.

— Серебряный работает, — сказал я Веронике. — Он ищет след. Скоро найдет, где прячется тот, кто это сделал. Осталось немного и всё закончится.

— Скоро — это когда?

— Не знаю, — честно признался я. — Но я верю Серебряному. Он вытащит твоего отца. А пока Сергею Петровичу безопаснее там, в изоляторе, под защитой барьеров. Там его никто не достанет.

Вероника помолчала. Потом кивнула — медленно, устало.

— Я понимаю. Умом понимаю. Но всё равно… — она не договорила, отвернулась к окну.

— Ох, двуногие! — Фырк вздохнул с таким драматизмом, что ему позавидовал бы любой трагик. — Вечно вы всё усложняете! Эмоции, чувства, переживания… Почему нельзя просто принять факты и жить дальше? Папа — кукла? Ну и что? Зато живой! Не разлагается, не воняет, даже дышит самостоятельно! Это же прогресс! Это же оптимизм! А вы сидите тут, киснете, портите себе настроение… Непрактично!

Я проигнорировал его философствования.

— Поехали домой, — сказал я Веронике. — Тебе нужно поспать. В нормальной кровати, а не в этом кресле.

Она покачала головой.

— Не могу. Не хочу быть одна. В пустой квартире, где всё напоминает о папе… Я там с ума сойду, Илья.

— Тогда ко мне в кабинет.

Она посмотрела на меня — удивлённо, с тенью улыбки.

— В кабинет?

— У меня тут, в кабинете есть комната отдыха. Для ночных дежурств. Диван, душ, даже чайник работает. Не люкс, конечно, но лучше, чем это кресло.

— О-о-о! — Фырк аж подпрыгнул. — Двуногий приглашает самочку в своё логово! Это же классика! Древнейший ритуал! «Пойдём ко мне, я покажу тебе свою коллекцию бабочек»! Только у тебя вместо бабочек — медицинские справочники и грязные носки! Романтика!

— У меня нет грязных носков, — машинально возразил я вслух.

Вероника удивлённо моргнула.

— Что?

— Ничего. Пошли.

Комната отдыха в Диагностическом центре была маленькой, но уютной. Ну, относительно уютной. По сравнению с коридором — точно уютной.

В нее вела маленькая неприметная дверь прямо из кабинета. Все было продумано специально комфорта, чтобы уж если и вставала необходимость оставаться в Центре, я был максимально отдохнувшим.

Диван, который раскладывался в некое подобие кровати. Столик с электрочайником и набором растворимого кофе. Маленький холодильник, в котором обычно хранились энергетики и просроченные йогурты. Душевая кабинка за перегородкой. И окно с видом на больничный двор, где сейчас было темно и пусто.

Еще по дороге к Веронике я заказал доставку. Так и знал, что она не захочет никуда идти и придется ночевать здесь. К нашему появлению, она приехала. Две порции лапши и что-то, что называлось «роллы с лососем», но подозрительно напоминало нарезанную колбасу с рисом. Впрочем, в одиннадцать вечера выбирать не приходилось. Ели бы и колбасу с рисом, и не жаловались.

Вероника сидела на диване, поджав под себя ноги, и ковыряла лапшу палочками. Ела мало, больше перекладывала с места на место. Но хотя бы пыталась.

— Знаешь, — сказала она вдруг, — я всё думаю. Если бы я раньше заметила… Если бы обратила внимание на то, как папа себя ведёт… Может, можно было бы что-то сделать?

— Нельзя, — ответил я. — Ментальное воздействие такого уровня невозможно обнаружить без специального оборудования. Или без менталиста рядом. Ты не виновата.

— Но я его дочь! Я должна была почувствовать!

— Вероника, — я отложил свою коробку с лапшой и посмотрел ей в глаза. — Ты не экстрасенс. Ты не менталист. Ты — лекарь скорой помощи. Очень хороший лекарь, между прочим. Но даже хорошие лекари не могут видеть то, что скрыто за барьерами и иллюзиями. Перестань себя винить.

Она молча смотрела на меня несколько секунд. Потом вздохнула и отставила коробку с лапшой.

— Я устала, Илья. Так устала…

— Тогда ложись спать.

— А ты?

— А я рядом.

— Ути-пути! — Фырк закатил глаза. — Какая нежность! Какая забота! «Я рядом»! Прямо как в тех дурацких романах, которые читают старые девы и скучающие домохозяйки! Сейчас ещё скажи «Я никуда не уйду» и «Ты в безопасности»! И добавь что-нибудь про звёзды в её глазах! Давай, двуногий, не стесняйся! Дави на сентиментальность!

Я мысленно пообещал ему неделю без сладкого. Хотя он и так не ел сладкое. Но это детали.

Мы легли на разложенный диван — Вероника у стены, я с краю. Не раздеваясь, просто сняв обувь. Было не до романтики. Было до усталости. До того момента, когда тело отказывается функционировать, а мозг требует перезагрузки.

Вероника прижалась ко мне, положила голову на плечо. Её волосы пахли чем-то цветочным — шампунь или духи, я не разобрался. Просто приятный запах живого человека рядом.

— Спасибо, — прошептала она. — За всё.

— Спи, — ответил я. — Завтра разберёмся.

Она закрыла глаза. Через несколько минут её дыхание стало ровным и глубоким. Уснула. Наконец-то.

Фырк бесшумно спрыгнул на диван и свернулся клубком у наших ног. Маленький, пушистый, невидимый для всех, кроме меня. Но почему-то от его присутствия стало теплее.

— Спокойной ночи, двуногий, — пробормотал он сонно. — Не храпи слишком громко. А то разбудишь свою самочку.

Я хотел ответить что-то едкое, но не успел. Усталость накрыла меня, как волна, и я провалился в сон.

Проснулся я от того, что солнечный луч упал прямо на лицо. Наглый такой луч, бесцеремонный. Пробрался сквозь щель в жалюзи и принялся выжигать мне сетчатку через веко.

Вероника ещё спала, свернувшись калачиком и обняв подушку. Выглядела мирно, почти счастливо. Впервые за последние дни.

Я осторожно встал, стараясь не разбудить её. Поправил одеяло, которым она успела обмотаться, как коконом. Наклонился, поцеловал в висок — легко, почти невесомо.

— М-м-м, — она что-то пробормотала во сне, но не проснулась.

— Ну вот, начинается! — Фырк уже сидел на подоконнике и наблюдал за мной с выражением глубокого скептицизма. — Поцелуйчики! Нежности! Скоро начнёшь приносить ей кофе в постель и завтрак на подносе! С розочкой! Обязательно с розочкой! Потому что без розочки — это не романтика, а так, бытовуха! А потом женишься, заведёшь детей, растолстеешь, облысеешь, будешь ходить в одних и тех же трениках и жаловаться на поясницу! Классический сценарий! Я уже это видел миллион раз!

— Где ты видел? — усмехнувшись, я посмотрел на него устало. — Ты столько не живешь!

— По телеку, — не моргнув глазом ответил Фырк.

— Ох, мой маленький и дорогой друг, — сказал я. — Иногда мне хочется тебя придушить.

— Ого! «Придушить»! Какая грубость! Какая бестактность! И это благодарность за мою службу? За мои бесценные советы? За мою неоценимую помощь в диагностике? Я оскорблён, двуногий! Глубоко оскорблён! Буду дуться на тебя как минимум… — он задумался, — … как минимум пять минут! Или пока не увижу что-нибудь интересное! Зависит от того, что наступит раньше!

Я вышел из комнаты, тихо прикрыв дверь.

Коридоры Диагностического центра в семь утра были пусты и гулки. Мои шаги отдавались эхом от стен. Где-то вдалеке гудел лифт, слышались приглушённые голоса — утренняя смена заступала на дежурство.

Реанимация встретила меня привычным попискиванием мониторов. Здесь ничего не изменилось за те несколько часов, что я спал. Грач по-прежнему лежал на койке, опутанный проводами и трубками. Мониторы по-прежнему отсчитывали его пульс и давление. Капельница по-прежнему капала.

Но кое-что всё-таки было иначе.

Шаповалов сидел в кресле у кровати. Видимо, так и просидел всю ночь. Голова откинута назад, рот приоткрыт, из горла вырывается тихий храп. Старый хирург спал сном праведника. Или сном человека, который слишком устал, чтобы бодрствовать.

А Грач…

Грач не спал.

Он лежал, глядя в потолок широко открытыми глазами. Взгляд осмысленный, ясный, спокойный. Никакой мути или злобы, никакой привычной желчности. Просто человек, который смотрит в потолок и о чём-то думает.

— О, смотри-ка! — Фырк запрыгнул мне на плечо и вытянул шею, разглядывая пациента. — Спящая красавица проснулась! И даже не превратилась в чудовище! Хотя, стоп, он и был чудовищем. Значит, превратился в человека? Это вообще возможно? Может, его подменили ночью? Может, это не настоящий Грач, а какой-нибудь доппельгангер? Или клон? Или… или…

— Или просто аммиак упал до нормы, и мозг начал работать как положено, — закончил я мысленно.

— Скучный ты, двуногий. Совсем без фантазии.

Я подошёл к койке. Грач медленно повернул голову и посмотрел на меня. Без ненависти и презрения. Просто посмотрел.

— Разумовский, — голос у него был слабый, хриплый, как будто он не говорил несколько дней. — Ты.

— Я, — подтвердил я очевидное. — Как самочувствие?

Он помолчал, словно прислушиваясь к собственному телу. Потом медленно произнёс:

— Голова… пустая. Странное чувство. Будто из неё вынули гвоздь. Который торчал там годами. Ржавый, кривой, постоянно царапал изнутри. А теперь — нет его. И там, где он был теперь пусто. Непривычно.

— Поэтично! — оценил Фырк. — «Гвоздь в моей голове — как заноза в сердце простолюдина»! Хотя нет, это уже перебор. Но всё равно красиво! Кто бы мог подумать, что этот желчный ублюдок умеет в метафоры!

Я встал у края койки и начал стандартный неврологический осмотр. Зрачки — реагируют на свет, симметричные. Рефлексы в норме. Координация насколько можно проверить в лежачем положении тоже в норме.

— Посмотри на отца, — сказал я, кивнув в сторону храпящего Шаповалова. — Потом на меня. Что чувствуешь?

Грач послушно перевёл взгляд на отца. Долго смотрел — секунд десять, может, пятнадцать. Потом на меня. Так же долго, внимательно, словно пытаясь что-то найти в моём лице.

— Ничего, — сказал он наконец. — Пустота. Спокойствие. Раньше, когда я смотрел на него — внутри всё закипало. Хотелось кричать, бить, ломать. А сейчас… сейчас просто старик в кресле. Мой отец. Уставший, постаревший. И мне его… как будто жаль?

Он произнёс последнее слово с удивлением, словно сам не верил, что способен на такое чувство.

— Это нормально, — сказал я. — Аммиак больше не давит на лимбическую систему. Эмоциональные реакции приходят в норму.

— Нормально, — повторил Грач с кривой усмешкой. — Забавное слово. Я не помню, когда в последний раз чувствовал себя нормально.

Я молча ждал. Иногда лучший способ получить информацию просто молчать и слушать.

— Я догадывался, — продолжил он, глядя в потолок. — Не то чтобы знал точно, но… Иногда, в редкие моменты просветления — а они случались, когда я несколько дней почти ничего не ел — я думал: «Чёрт, это же симптомы энцефалопатии. Это же классика. Раздражительность, агрессия, когнитивные нарушения…» Читал статьи. Сравнивал. Всё сходилось.

— И что мешало обратиться к лекарю? Или заняться собой… самому?

Грач усмехнулся грустно и без злости.

— А ты как думаешь? Стоило мне об этом подумать, как тут же накатывала такая злость. Такая муть в голове. Как будто кто-то переключал тумблер. Щёлк, и всё. Мысль исчезала, оставалась только ярость. На весь мир. На себя. На идиотов, которые лезут не в своё дело. Я запихивал проблему в дальний угол и убеждал себя, что всё в порядке. Что я просто устал. Что все вокруг идиоты, а я один нормальный.

— Классическое вытеснение, — кивнул я. — Плюс токсическое влияние на лобные доли. Они отвечают за критическое мышление и самоанализ. Когда они повреждены человек теряет способность объективно оценивать себя.

— Научно, — Грач снова усмехнулся. — Ты всегда был хорош в науке, Разумовский. Точно лучше меня.

— Ну, это спорный вопрос. Ты тоже неплох. Когда твой мозг не отравлен.

Он посмотрел на меня долго, внимательно.

— Ты меня спас, — сказал он. — Зачем?

— О, вот это интересный вопрос! — Фырк аж подпрыгнул от возбуждения. — Давай, двуногий, расскажи ему! Расскажи, как ты героически бросился спасать своего злейшего врага! Как ты рвал на себе рубашку и кричал «Не умирай, сволочь!». Как ты лично делал ему массаж сердца и дышал рот в рот! Хотя нет, рот в рот ты ему не делал. Слава богам. А то я бы не пережил такого зрелища.

— Потому что я лекарь, — ответил я вслух. — Это моя работа.

Грач молча смотрел на меня ещё несколько секунд. Потом кивнул.

— Справедливо.

Шаповалов проснулся от звука наших голосов.

Вернее, не проснулся, а вынырнул из сна, как утопающий из воды. Резко, судорожно, с хриплым вздохом. Несколько секунд сидел, моргая и пытаясь понять, где находится. Потом его взгляд упал на койку.

На Грача.

На Грача, который спокойно и осмысленно смотрел на него в ответ без привычной злобы.

— Де… Игорь? — голос Шаповалова сорвался. — Ты… ты очнулся?

— Очнулся, — подтвердил Грач. — Давно уже. Смотрел, как ты храпишь. Впечатляющее зрелище, кстати. Как будто концерт.

Шаповалов вскочил с кресла так резко, что чуть не опрокинул капельницу. Подбежал к койке, замер, не зная, что делать — то ли обнять, то ли проверить пульс, то ли просто стоять и смотреть.

— Сынок, — выдавил он. — Господи, сынок…

И тут его прорвало.

Слова полились потоком. Сбивчивые, путаные, перемешанные со всхлипами. Извинения, объяснения, оправдания. Всё, что копилось годами, всё, что он не мог или не хотел сказать раньше.

— Прости меня. Я был слеп. Я был таким идиотом. Требовал от тебя невозможного. Заставлял есть эту чёртову еду, думал, что ты капризничаешь, что назло делаешь. А ты страдал. Всё это время страдал, а я не видел. Не хотел видеть. Был занят своей карьерой, своими операциями. Я тебя травил, сынок. Своими руками травил. Каждой котлетой, каждым бифштексом. Господи, как ты вообще выжил? Как ты меня не убил?

Грач слушал молча. Его лицо было растерянным. Как будто он не знал, как реагировать на этот поток эмоций.

— Пап, — сказал он наконец, прервав очередную тираду Шаповалова. — Пап, остановись.

Шаповалов замолк на полуслове.

— Я… — Грач сглотнул. — Я не знаю, что происходит. Раньше, при одном взгляде на тебя, мне хотелось кричать. Швырять вещи. Говорить гадости. А сейчас… сейчас мне просто жаль. Тебя. Себя. Нас обоих. Столько лет потеряно. Столько времени… впустую.

— Это моя вина, — Шаповалов снова начал извиняться. — Если бы я раньше понял…

— Нет, — Грач покачал головой. — Не только твоя. Моя тоже. Я мог обратиться к лекарям. Мог провериться. Хотя бы сам попытаться разобраться, что со мной не так. Но я предпочитал злиться. Это было проще. Удобнее. Не нужно было думать и анализировать. Просто злись на весь мир и всё. Универсальное решение.

Он помолчал. Потом медленно, с видимым усилием, поднял руку. Слабую, дрожащую, с торчащим из вены катетером.

— Прости меня, пап. Я столько дров наломал. Столько гадостей наговорил. Столько боли причинил. Тебе, себе, всем вокруг.

Шаповалов смотрел на эту протянутую руку, как на чудо. А это и было что-то невозможное, почти нереальное.

А потом схватил её. Обеими руками. Крепко, словно боялся, что она исчезнет.

— Это ты меня прости, сынок. За всё. За всё.

Я стоял в стороне, чувствуя ком в горле. Странное ощущение. Я думал, что давно разучился так реагировать на чужие эмоции. Профессиональная деформация и всё такое.

Фырк сидел на моём плече и молчал. Просто молчал. Без комментариев и своих обычных ехидных замечаний. Для него это была высшая степень уважения к моменту.

— Знаешь, — сказал Грач тихо, не выпуская руку отца. — Я ведь скучал по тебе. Все эти годы. Даже когда ненавидел — скучал. Это было… больно. Очень больно.

— Я тоже, сынок. Господи, я тоже.

Они сидели так — отец и сын, разделённые десятилетием ненависти и непонимания, соединённые тонкой ниточкой прощения. Два сломанных человека, которые наконец-то нашли друг друга.

Красивая картина. Почти идиллическая.

Жаль, что я знал: скоро её придётся разрушить.

*

Ординаторская. Диагностический центр.

Пересменка — священное время для любого медика. Момент, когда ночная смена с облегчением сдаёт дела дневной, а дневная с ужасом понимает, что ей предстоит пережить следующие двенадцать часов.

Тарасов и Зиновьева выглядели так, будто их переехал трамвай. Потом сдал назад и переехал ещё раз. Мешки под глазами, помятая одежда, пустые стаканчики из-под кофе на столе — штук пять или шесть.

Семён и Коровин, заступающие на утреннюю смену, смотрели на них с сочувствием.

— Ну, как дежурство? — спросил Коровин, усаживаясь за стол и доставая из сумки термос с чаем. — Тихо было?

Тарасов и Зиновьева переглянулись. В их взглядах мелькнуло какое-то странное предвкушение.

— О, вы удивитесь, — Тарасов хмыкнул. — Пациенту во втором боксе. Будет вам сюрприз.

— Большим сюрпризом, — добавила Зиновьева с ехидной улыбкой. — Готовьтесь проявлять чудеса милосердия.

Семён нахмурился.

— Что за пациент? Кто-то сложный?

— Можно и так сказать, — Тарасов потянулся, хрустнув позвоночником. — Сложный. Очень сложный. Во всех смыслах.

— Да хватит вам интриговать! — не выдержал Коровин. — Говорите уже, кто там!

— А вот и не скажем, — Зиновьева встала и начала собирать свои вещи. — Сами увидите. Мы не хотим портить вам удовольствие.

— Какое удовольствие?

— От осознания, — она сделала театральную паузу, — что жизнь — штука непредсказуемая. И враги иногда становятся пациентами.

Семён побледнел. До него начало доходить.

— Погодите… Вы же не хотите сказать, что…

Договорить он не успел.

Дверь ординаторской распахнулась, и на пороге возник человек, при виде которого все разговоры мгновенно стихли.

Корнелий Фомич Мышкин.

В форме Инквизиции. Со значком на груди и выражением лица, которое не предвещало ничего хорошего.

— Доброе утро, господа лекари, — произнёс он. Голос был ровным, официальным. Никакой вчерашней теплоты и добродушия. — Надеюсь, не помешал?

Тарасов вытянулся по-военному — рефлекс, который, видимо, остался с армейских времён.

— Здравия желаю. Что-то случилось?

Мышкин проигнорировал его вопрос. Его взгляд скользнул по комнате, задержался на каждом из присутствующих и остановился на Зиновьевой.

— Александра Викторовна? — он слегка наклонил голову. — Будьте добры, пройдёмте со мной. Есть пара вопросов по вчерашнему вечеру.

Зиновьева застыла. Её лицо побледнело так быстро, словно из неё разом выкачали всю кровь.

— Я… — она сглотнула. — Какие вопросы?

— Рутинные, — Мышкин улыбнулся, но улыбка не достигла глаз. — Просто уточнить кое-какие детали. Это не займёт много времени.

— Но…

— Александра Викторовна, — голос Мышкина стал чуть жёстче. — Я не арестовываю вас. Пока. Я просто прошу ответить на несколько вопросов. Вы же хотите помочь следствию?

Зиновьева молча кивнула. Собрала сумку дрожащими руками и направилась к двери.

Тарасов шагнул вперёд.

— Стойте! Она всю ночь работала, она устала! Нельзя ли перенести…

— Нельзя, — отрезал Мышкин. — Следствие не ждёт. И вам, господин Тарасов, я бы тоже посоветовал никуда не уходить. К вам у меня тоже будут вопросы. Позже.

Он развернулся и вышел. Зиновьева последовала за ним, бросив на коллег взгляд, в котором читались страх и непонимание.

Дверь закрылась.

В ординаторской повисла тишина.

— Что это было? — спросил Семён шёпотом, словно боялся, что Мышкин услышит его через стену.

— Понятия не имею, — Тарасов медленно опустился на стул. — Но мне это не нравится. Совсем не нравится.

Коровин молча налил себе чаю. Руки у него тоже дрожали.

*

Кабинет главного врача. Это же утро.

Анна Витальевна Кобрук открыла дверь своего кабинета и замерла на пороге.

В её собственном кресле, за её собственным столом сидел человек.

Игнатий Серебряный выглядел так, будто не спал неделю. Лицо серое, осунувшееся, под глазами залегли тёмные круги. Но в самих глазах горел какой-то лихорадочный огонёк человека, который наконец-то нашёл то, что искал.

— Доброе утро, Анна Витальевна, — он улыбнулся. Улыбка была усталой, но довольной. — Простите за вторжение. Дверь была открыта.

— Она была заперта, — возразила Кобрук, закрывая за собой дверь. — На три замка и магическую печать.

— Была, — согласился Серебряный. — Теперь открыта.

Кобрук несколько секунд молча смотрела на него. Потом вздохнула и прошла к окну, встав спиной к свету.

— Я думала, вы уехали. Стащили моего пациента, которого мы до сих пор ищем, кстати говоря

— Это был спектакль, — Серебряный откинулся на спинку кресла. — Для наблюдателей. Я никуда не уезжал. Всё это время был здесь, в вашей чудесной больнице. Работал. С вашим пациентом все в порядке. Он жив и почти здоров.

— Работали, — повторила Кобрук. В её голосе не было вопроса. — И чего добились?

— Многого, — Серебряный сцепил пальцы перед собой. — Например, я выяснил, что в вашей больнице полно «спящих».

— Спящих?

— Так мы их называем. Люди под ментальным влиянием. Они сами не понимают этого — живут обычной жизнью, ходят на работу, общаются с коллегами. Но при этом видят, слышат и передают ему всё, когда он захочет. А иногда и делают то, что он хочет. Маленькие услуги. Незаметные действия. Переложить документ. Открыть дверь.

Кобрук побледнела.

— Кто именно? Назовите имена.

— Многие, — Серебряный покачал головой. — Персонал, санитары, даже врачи. Он крайне силён, Анна Витальевна. Архивариус — это не обычный менталист-отступник. Это кое-что… другое. Что-то, с чем мы раньше не сталкивались.

— И что вы предлагаете? Уволить всех?

— Нет. Это бы его спугнуло. И потом, они не виноваты. Они жертвы, а не преступники. Нет, мне нужно провести операцию, которую мы называем «Перенастройка». Изменить магические потоки в здании, поставить ментальные фильтры, экранировать помещения. Это сложная работа, требующая много ресурсов. Я уже вызвал спецгруппу из Москвы. Они прибудут завтра.

Кобрук молчала, переваривая информацию. Потом спросила:

— А вы не боитесь доверять мне? Вдруг я тоже… за него?

Серебряный улыбнулся. Но глаза остались холодными.

— Я проверил это ещё в свой первый визит, Анна Витальевна. И поставил защиту на ключевые фигуры. Вы, ваша секретарша, заведующие, Шаповалов, Разумовский — чисты. Пока. Поэтому я и разговариваю с вами так откровенно.

— Пока, — повторила Кобрук. — Мне не нравится это слово.

— Мне тоже, — согласился Серебряный. — Но других слов у меня нет. Архивариус — мастер своего дела. Он может взломать любую защиту, если очень захочет. Вопрос только во времени и усилиях. Поэтому нам нужно действовать быстро.

Он встал, и Кобрук впервые заметила, как он пошатнулся. Едва заметно, но заметно.

— Вы в порядке? — спросила она.

— Нет, — честно ответил Серебряный. — Но это неважно. Важно то, что мы его нашли. Впервые за много месяцев нашли. Теперь ему не спрятаться.

Он направился к двери, но остановился на пороге.

— Да, и ещё одно. Не вмешивайтесь если обнаружите что-то странное. Это часть плана.

— Какого плана?

Но Серебряный уже вышел, не ответив.

Кобрук осталась стоять у окна, глядя на утреннее солнце и пытаясь понять, во что превратилась её тихая провинциальная больница.

*

Эмоции улеглись. Шаповалов сидел рядом с сыном, держа его за руку, и они тихо разговаривали о чём-то — я не прислушивался, давая им личное пространство.

Пора было переходить к делу.

— Денис, — я подошёл к койке. — Нам нужно поговорить. Об Инге.

Грач посмотрел на меня. В его взгляде мелькнуло усталое принятие.

— Знал, что у тебя будут вопросы, — сказал он спокойно.

— Есть видеозапись как ты выходишь от нее, до ее отравления.

Шаповалов напрягся. Его рука сжала руку сына крепче. Грач вздохнул.

— Я был там. В её палате. Это факт, отрицать бессмысленно.

— Зачем?

— Зашёл оценить её состояние. И… — он замолчал, глядя в потолок. — И да, у меня родился план. Я хотел подменить её лекарства на пустышки. Или добавить слабительное. Что-нибудь мерзкое, чтобы сорвать вам работу. Чтобы посмотреть, как вы мечетесь, пытаясь понять, что происходит.

— Ого, — Фырк присвистнул. — Честность! Прямо-таки обезоруживающая честность! Не ожидал от него. Думал, будет врать, выкручиваться, придумывать отмазки. А он раз, и всё как на духу! Либо он и правда изменился, либо это какая-то хитрая тактика. Типа «признаюсь в малом, чтобы скрыть большое». Хотя что может быть больше, чем планирование диверсии?

— Ты её отравил? — спросил я прямо.

Грач медленно покачал головой.

— Нет. Не успел. Я стоял там, смотрел на капельницу и… наслаждался. Мне было приятно думать о том, как я буду пакостить. Я прокручивал это в голове, смаковал каждую деталь. А потом решил отложить на завтра. Чтобы растянуть удовольствие и подготовиться как следует. Я ушёл, даже не прикоснувшись к её лекарствам.

— Ты понимаешь, как это звучит?

— Понимаю, — он криво усмехнулся. — Звучит как слова человека, который пытается выгородить себя. «Я планировал преступление, но не совершил его» — очень удобная позиция. Можете проверить мои карманы, руки, что угодно. Я ничего не приносил в её палату и ничего оттуда не выносил.

Шаповалов смотрел на сына с болью в глазах.

— Игорь, — произнёс он тихо. — Ты же понимаешь, что планировать такое…

— Я был болен, пап, — перебил его Грач. — Не оправдываю себя, просто объясняю. Мой мозг был отравлен. Я не мог мыслить нормально, не мог контролировать свои порывы. Каждая мысль о мести доставляла мне физическое удовольствие. Как наркотик. Я был зависим от собственной ненависти.

Внезапно дверь реанимации открылась.

На пороге стоял Мышкин. Лицо непроницаемое, взгляд тяжёлый.

— О, пациент очнулся? — произнёс он, входя в палату. — Это хорошо. Значит, можно работать.

Он окинул оценивающим, цепким взглядом Грача. Потом перевёл взгляд на меня.

— Илья, выйди на минуту. Есть разговор. Не для лишних ушей.

Я переглянулся с Шаповаловым. Тот едва заметно кивнул — мол, иди, я присмотрю.

Мы вышли в коридор. Мышкин прикрыл за собой дверь и повернулся ко мне.

— Ну? — спросил я. — Что случилось?

Он молчал несколько секунд. Лицо было мрачным.

— Илья, — сказал он наконец. — У нас проблема.

— Какая? — напряженно спросил я.

Глава 4

Мышкин шёл быстро, молча, не оборачиваясь. Каблуки его форменных ботинок стучали по полу чётко, ритмично, как метроном. Или как обратный отсчёт.

Я шёл за ним и пытался понять, что именно меня ждёт. «Не для лишних ушей» — фраза, которая в устах следователя Инквизиции не предвещала ничего хорошего. Примерно как «присядьте, пожалуйста» в кабинете онколога. Вроде вежливо, но ты уже знаешь, что дальше будет плохо.

— Двуногий, — Фырк ёрзал на моём плече, вертя головой по сторонам. — Мне не нравится его походка. Видишь, как он спину держит? Прямо, как палку проглотил. Это походка человека, который несёт плохие новости и не знает, как их подать. Я такое видел миллион раз. Обычно после такой походки кого-нибудь арестовывают. Или увольняют. Или и то, и другое одновременно. Ты не напортачил чего-нибудь, пока я спал? Не ограбил банк? Не убил кого-нибудь? Не написал донос на императора? Нет? Тогда зачем он тебя тащит в такую рань?

Мы свернули в боковой коридор, прошли мимо склада, мимо хозяйственных помещений. Мышкин остановился у двери одного из свободных кабинетов — формально просто пустой комнаты, но атмосфера внутри была… соответствующая.

Стол. Два стула. Лампа. И… Александра Зиновьева.

Она сидела за столом, сгорбившись, как будто пыталась стать меньше. Или совсем исчезнуть. Просто раствориться в воздухе и нет её.

Тушь размазана, плечи трясутся. Она выглядела не как столичная штучка с безупречным маникюром, а как напуганная девчонка, которую поймали за руку на чём-то ужасном.

— Что… — начал я.

Мышкин молча положил на стол пластиковый пакет. Внутри — флакон. Обычный медицинский флакон, какие десятками стоят в любой процедурной. Но именно его мы убирали как вещдок.

— Капельница Инги, — сказал он. — Та самая. Отравленная.

Я посмотрел на флакон. Потом на Зиновьеву. Потом на Мышкина.

— И?

— Мы сняли отпечатки, — Мышкин сел напротив Зиновьевой, но смотрел на меня. — На флаконе только её отпечатки. Ничьих больше. Ни смазанных следов перчаток, ни частичных, ни наложенных. Только Зиновьева.

— Я не знаю! — Зиновьева вскинула голову, и я увидел, что глаза у неё красные, опухшие. — Я брала его со склада, да! Это моя работа! Я готовила растворы для инфузомата! Но я ничего не добавляла! Клянусь!

— О-о-о, мамочки! — Фырк аж присел от неожиданности. — Зиновьеву подозревают⁈ Нашу Зиновьеву⁈ Столичную фифу с маникюром⁈ В отравлении⁈ Это… это… — он замолчал на секунду, подбирая слова, — … это самая нелепая вещь, которую я слышал за последние сто лет! И я слышал много нелепых вещей, поверь мне! Я слышал, как санитар Петрович объяснял начальству, что украл спирт для «дезинфекции горла»! Я слышал, как интерн Васечкин доказывал, что перепутал мочу и апельсиновый сок «потому что цвет похожий»! Но Зиновьева — отравительница? Да она крови боится! Она при виде открытого перелома зеленеет! Какое, к чертям собачьим, отравление⁈

— У тебя был мотив, Александра, — Мышкин говорил сухо, по-деловому, отрезая эмоции скальпелем профессионализма. — Ты отгадала диагноз. Единственная из всей команды распознала отравление, определила вещество, назначила антидот. Героиня. А теперь представь, как это выглядит со стороны: ты сама создала проблему — сама решила. Закрепилась в штате, выделилась перед шефом, доказала свою незаменимость.

Зиновьева смотрела на него расширенными глазами.

— Вы… вы серьёзно? — прошептала она. — Вы думаете, я отравила пациентку, чтобы потом её спасти?

— Синдром Мюнхгаузена по доверенности, — кивнул Мышкин. — Это не я придумал, это медицинский термин. Врачи, которые создают или усугубляют болезнь пациента, чтобы выступить спасителем. Редкость, но бывает.

Я стоял, прислонившись к стене, и думал.

Мышкин формально был прав. Мотив есть, я его отметил сразу же. Отпечатки есть. Логическая цепочка выстраивается. Синдром Мюнхгаузена по доверенности — реальная вещь, я сталкивался с такими случаями в прошлой жизни. Медсестра в Саратове, которая добавляла калий в капельницы пожилым пациентам, а потом героически их реанимировала. Врач в Екатеринбурге, который вводил детям аллерген, чтобы диагностировать анафилаксию.

Но Зиновьева?

Нет. Не складывается.

— Корнелий Фомич, — я оторвался от стены. — Включи голову.

Мышкин поднял на меня усталый взгляд.

— Она включена.

— Плохо включена, — я подошёл к столу и взял пакет с флаконом. — Смотри сюда. В огромном Диагностическом центре, где этот флакон прошёл через пять пар рук — склад, кладовщица, медсестра, процедурная, наконец, сама Зиновьева — на нём только её отпечатки? Только её, Корнелий. Ни одного чужого следа. Ни смазанного, ни частичного. Даже кладовщица, которая снимала его с полки, не оставила отпечатков. Тебе не кажется это странным?

Мышкин молчал.

— Это не улика, — продолжил я. — Это подстава. Кто-то тщательно протёр этот флакон, убрал все следы, а потом аккуратно нанёс её отпечатки. Или просто протёр всё, кроме того места, где она держала его, когда брала со склада. Элементарная манипуляция. Не нужно быть гением, чтобы это провернуть.

— Двуногий дело говорит! — Фырк энергично закивал. — Наконец-то кто-то тут включил мозги! Я уж думал, придётся самому вести расследование! А что, я бы справился! Фырк-детектив! Звучит солидно! Фырк-детектив и дело об отравленной скрипачке! Бестселлер! Экранизация! Номинация на «Золотого грифона»!

Мышкин потёр переносицу. Долго, с нажимом, как будто пытался выдавить из себя усталость.

— Блин, Разумовский, — сказал он наконец. — Кто из нас следователь Гильдии, а?

— Ты.

— Вот именно. И я сам должен был это увидеть. Чёрт… Я спал четыре часа за двое суток. Глаз замылился.

Он замолчал, глядя на флакон. Потом выпрямился, и я увидел, как в его глазах снова зажёгся профессиональный огонёк. Усталый, но упрямый.

— Но это странность, Илья. Не алиби. Странность не освобождает её от подозрений. Мотив есть, отпечатки есть. Я обязан её задержать. По процедуре.

Зиновьева тихо всхлипнула.

Я подошёл к Зиновьевой. Встал напротив, положил руки на стол, нависая над ней. Не для запугивания, а скорее для контакта. Мне нужно было видеть её глаза. Вблизи и без помех.

— Смотри на меня, — сказал я. — В глаза.

Она подняла заплаканное лицо. Тушь размазана, нос красный, губы дрожат. Но взгляд — взгляд она не отвела. Посмотрела прямо, не моргая. Как человек, которому нечего скрывать.

Или как человек, который очень хорошо умеет притворяться. Но это мы сейчас проверим.

— Ты это сделала?

Голос у неё дрогнул, но ответ прозвучал твёрдо:

— Нет. Илья Григорьевич, клянусь всем, что у меня есть… не я. Я не отравительница. Я лекарь.

Я активировал Сонар.

Не в полную мощность — мне не нужно было сканировать её органы или искать патологии. Мне нужно было другое. Тончайшая настройка: пульс, микрореакции зрачков, уровень кортизола, потоотделение, микромимика. Всё то, что в прошлой жизни называлось полиграфом, а в этой интуицией опытного целителя.

Пульс — сто двадцать. Высокий, но ровный. Страх, не ложь. При лжи пульс скачет характерными рваными импульсами, при страхе — просто частит.

Зрачки расширены, но реагируют на свет симметрично. Нет тех микроколебаний, которые появляются, когда человек конструирует ложь на ходу.

Кортизол зашкаливает. Но опять же от страха, не от чувства вины. Разные гормональные профили, разные паттерны выброса.

— Фырк, — мысленно обратился я к своему пушистому детектору. — Аура?

Фырк уже сидел на столе, уткнувшись носом чуть ли не в лицо Зиновьевой. Та, разумеется, его не видела.

— Чисто, двуногий, — ответил он. — Ну, то есть, она вся перепугана до ботинок и, кажется, намочила штаны, но аура трясётся, как желе в землетрясение. И гнили нет. Той мерзкой гнильцы, которая появляется, когда двуногий врёт, зная, что врёт. Нету его. Ни капельки. Она чиста, как слеза младенца. Ну, или как младенец слезы. В общем, не она это, двуногий. Голову даю на отсечение. Хотя нет, голову не дам, она мне самому нужна. Хвост дам.

Этого было достаточно.

Я выпрямился, повернулся к Мышкину. Говорил громко, чтобы Зиновьева слышала каждое слово.

— Я верю своим людям. Она в моей команде, а это значит, я должен ей доверять. Это не она.

Мышкин смотрел на меня, прищурившись.

— Илья, «верю» — это не юридический аргумент.

— А «отпечатки на протёртом флаконе» — не доказательство. Мы оба это знаем.

— Мне нужны факты, а не вера.

— Факт первый — флакон протёрт. Факт второй — она опознала яд и спасла пациентку. Если бы она хотела убить Ингу зачем ставить диагноз? Факт третий я проверил её, и она не лжёт.

— «Проверил» — это как? На глазок?

— Именно, — ответил я. — Который, между прочим, ещё ни разу не ошибался. И ты это знаешь, Корнелий. Ты видел мои заключения. Ты знаешь цену моей диагностике.

Мышкин молчал. Потёр подбородок. Посмотрел на Зиновьеву — та сидела, замерев, боясь дышать. Потом снова на меня.

— Корнелий, — я понизил голос. — Я прошу тебя. Доверься мне. Копай дальше, ищи настоящего отравителя, но не ломай ей жизнь. Если я ошибусь — я возьму ответственность на себя. Всю. Полностью.

Пауза. Долгая, тягучая. Битва взглядов. Два упрямых мужика, каждый из которых привык, что последнее слово остаётся за ним.

Мышкин моргнул первым.

— Чёрт с тобой, Разумовский, — он выдохнул. — Твоего слова мне достаточно. Но если она сбежит…

— Не сбежит.

— … или если всплывёт что-то новое…

— Тогда разберёмся. Но сейчас — отпусти её. Ей нужен отдых, а не камера.

Мышкин потёр переносицу. Кажется, это был его любимый жест. И в итоге кивнул.

— Ладно. Свободны, Александра Викторовна. Но из города не уезжать. И быть на связи.

Зиновьева подняла на меня глаза. В них стояли слёзы, но уже другие — не от страха, а от облегчения и благодарности. От чего-то ещё, чему я не мог подобрать названия.

— Спасибо, — прошептала она.

Я кивнул.

— Иди отдыхай. Завтра — рабочий день.

— Надо же, какой ты у нас авторитетный! — Фырк наблюдал за происходящим с явным удовольствием. — Одно слово и цепной пёс Инквизиции поджал хвост! Отпустил подозреваемую! Без залога, без подписки о невыезде! Ну, почти без подписки. Ты опасный тип, двуногий. Очень опасный. Я бы даже сказал — харизматичный. Если бы не боялся, что ты зазнаешься и станешь совсем невыносимым.

Зиновьева вылетела из кабинета, зажимая рот рукой, чтобы не зарыдать в голос. Быстро, неровно простучали каблуки по коридору и стихли за поворотом.

Мы с Мышкиным вышли следом. Он прислонился к стене и закрыл глаза. Вид у него был — краше в гроб кладут. Щетина, мешки под глазами, воротник мундира расстёгнут. Не следователь Инквизиции, а усталый мужик после двух суток без сна.

— Значит, не Грач, — сказал я. Не спросил — констатировал.

— Не Грач, — подтвердил Мышкин, не открывая глаз. — Улик нет. Я успел поговорить с Ингой, пока ты там драму с отцом и сыном разводил.

Я мысленно отметил: успел. Пока я возился с Шаповаловым и Грачом — Мышкин уже допросил пострадавшую. Профессионал. Несмотря на недосып и замыленный глаз — профессионал до мозга костей.

— И что она сказала?

— Что Грач зашёл, позадавал глупые вопросы, постоял у двери, побубнил что-то злобное себе под нос. Она не расслышала что именно, но интонация была, цитирую, «как у злого гнома из детской сказки» и вышел. К стойке с лекарствами не подходил. К капельнице не прикасался. К ней самой — тем более.

— Ага, — Фырк почесал за ухом. — То есть Грач приходил просто позлобствовать. Постоять, побубнить, насладиться собственной подлостью. А потом решил отложить злодеяние на завтра, потому что лень или потому что аммиак в мозгу подсказал: «Эй, дружище, ты и так еле на ногах стоишь, какие уж тут диверсии, иди лучше яблочко скушай».

— Если не Грач и не Зиновьева… — я посмотрел на Мышкина. — То кто? У нас призрак в больнице?

Мышкин открыл глаза. Жёстко, с нажимом потёр лицо ладонями, как будто пытался содрать с него усталость вместе с кожей.

— Не знаю, — сказал он. — Пока не знаю. Но я обязан расследовать это дело. И я переверну тут каждый камень, подниму каждую половицу и загляну под каждый плинтус. Кто-то отравил твою пациентку. У этого кого-то были доступ, знания и мотив. И я его найду.

— Или её, — заметил я.

— Или её. Или их. Не исключаю, что работала группа.

Я кивнул.

— Я и моя команда — к твоим услугам. Записи камер, журналы доступа, склад медикаментов — бери всё, что нужно.

— Возьму, — Мышкин оттолкнулся от стены и расправил плечи. Усталость никуда не делась, но в глазах снова появилась та цепкость, которая делала его одним из лучших следователей Гильдии. — И начну прямо сейчас. Пока следы не остыли окончательно.

Он двинулся по коридору, но остановился через несколько шагов.

— Илья.

— Что?

— Будь осторожен. Если это не Грач и не Зиновьева — значит, настоящий отравитель всё ещё на свободе. Он рядом. Возможно, очень рядом. И он знает, что мы его ищем.

Я хотел ответить что-нибудь остроумное, но не нашёл слов. Потому что он был прав. Где-то в моём новеньком, с иголочки, Диагностическом центре прятался человек, который хладнокровно отравил беззащитную пациентку.

И этот человек по-прежнему ходил по тем же коридорам, что и я.

— Весело, — пробормотал Фырк мне на ухо. — Просто чудесно весело. Отравитель-невидимка в нашем центре. Ходит среди нас, улыбается, здоровается, может, даже чай пьёт в ординаторской. И никто его не видит. Знаешь, двуногий, мне кажется, нам нужна не Инквизиция. Нам нужен экзорцист. Или санитарная служба по борьбе с крысами. Хотя крысы хотя бы честные — они воруют сыр и не прикидываются лекарями.

*

Ординаторская Диагностического центра.

Настроение в ординаторской было примерно как на похоронах, только без покойника. Пока без покойника.

Семён зашел туда и сразу сел за компьютер. Посмотрел в монитор пустыми глазами. Просто посмотрел, как бегут цифры на мониторе жизненных показателей Грача, даже не читал. Пульс, давление, сатурация. Всё в норме.

— Показатели стабилизируются, — сказал он, ни к кому конкретно не обращаясь. — Аммиак упал до восьмидесяти. Почти норма. Жить будет, гад.

Следом за ним зашел Коровин. Картина, которую он увидел, была мягко говоря… экстравагантной.

Тарасов ходил из угла в угол, засунув руки в карманы. Туда-сюда, туда-сюда. Как маятник. Или как зверь перед кормёжкой.

— Ну как вам сюрприз? — спросил он. — Понравился?

— Не смешно, Глеб, — Коровин присел в углу, прихлёбывая остывший чай из термоса. Его спокойствие на фоне всеобщей нервозности выглядело почти неприлично. — Это тоже человек. Хоть и сволочь.

— Человек, который пытался нас уничтожить, — уточнил Тарасов.

— Больной человек, — мягко поправил Коровин. — Который пытался нас уничтожить. Это разные вещи.

— По мне — одно и то же.

— По тебе много чего одно и то же, Глеб. Но ты же не всегда прав.

Тарасов хмыкнул, но спорить не стал. Вместо этого продолжил наматывать круги.

— Задолбался я ждать этого следователя, — буркнул он после очередного круга. — Увёл Зиновьеву полчаса назад. Что он с ней делает? Допрашивает? Пытает? Что?

— Инквизиция не пытает, — заметил Семён.

— Ага, конечно. А ежи не летают. Официально не пытает. А неофициально…

— Тарасов, хватит нагнетать, — Коровин отхлебнул чаю. — Мышкин — нормальный мужик. Разумовский бы не стал вызывать маньяка.

Семён оторвался от монитора и посмотрел на график дежурств, висевший на стене.

— Кстати, — сказал он, нахмурившись. — А Лена где? Ордынская. Она должна была сменить меня полчаса назад.

— Да не было твоей ведьмы, — отмахнулся Тарасов. — И слава богу. Без неё спокойнее. Может, заболела.

— Да вроде здоровая была, — возразил Семён. — Мы работаем с ней три дня, и она ни разу не опоздала. Ни на минуту. Она пунктуальная до зубовного скрежета. Если Ордынская не пришла — значит, что-то случилось.

— Или она проспала, — пожал плечами Тарасов. — Бывает.

— Или случилось, — упрямо повторил Семён. — Надо бы позвонить.

— Потом позвонишь. Сначала…

Дверь ординаторской распахнулась.

Влетела Зиновьева.

Тушь течёт, нос красный, волосы растрёпаны. Она была похожа на мокрую кошку, которую сначала выкупали, потом высушили, а потом снова выкупали уже в слезах.

Тарасов подорвался с места, как будто под ним взорвалась граната. В нём мгновенно проснулся тот самый бывший военный — большой, громкий, готовый защищать.

— Саша⁈ — он шагнул к ней. — Что случилось? Он тебя обидел? Этот инквизитор — он тебя тронул⁈

Зиновьева замотала головой. Попыталась что-то сказать, но вместо слов вырвался всхлип. Она рухнула на ближайший стул и закрыла лицо руками.

— Инквизитор… — выдавила она сквозь пальцы. — Хотел закрыть… Доказательства у него… Отпечатки мои на флаконе… Думал, я отравила…

Все замерли.

— Что⁈ — Тарасов побагровел. — Тебя? Подозревают? В отравлении⁈ Да я этому Мышкину…

— Подожди! — Зиновьева вскинула голову, и на её заплаканном лице вдруг появилось что-то совершенно неожиданное. Что-то светлое. — А Илья… Илья Григорьевич…

Она замолчала, переводя дыхание. Все смотрели на неё, затаив дыхание. Сдал? Не сдал?

— Илья Григорьевич защитил меня, — сказала она, и её голос зазвенел. — Встал горой. Сказал следователю, что верит мне. Что я не виновата. Что он берёт ответственность на себя. Слышите? Разумовский своих не сдаёт!

Тишина.

Тарасов медленно выдохнул. Сел обратно на стул. Потёр лицо ладонями.

— Вот же… — пробормотал он. — Вот же мужик.

Семён улыбнулся впервые за это утро. Тихо, почти незаметно, но улыбнулся.

Коровин отхлебнул чаю и одобрительно, по-стариковски кивнул.

— Я же говорил, — сказал он спокойно. — Вы его еще плохо знаете. Он своих не бросает.

В ординаторской что-то неуловимо изменилось. Как будто невидимая стена, которая до этого разделяла пятерых незнакомых людей, вдруг дала трещину. И через эту трещину потянуло теплом.

Они были командой. Может, ещё не семьёй, но уже точно не просто коллегами.

— Ладно, — Тарасов хлопнул себя по коленям и встал. — Хватит сопли разводить. У нас пациент в первом боксе, которого надо лечить. И нельзя позволить ему сдохнуть — иначе получится, что Разумовский зря старался. А мы такого не допустим. Верно?

— Верно, — сказала Зиновьева, вытирая слёзы. На её лице появилась бледная, но настоящая улыбка. — Верно.

*

Изолятор. Подвальный уровень.

Серебряный стоял над телом Орлова, и его руки дрожали.

Не от усталости. Больше от концентрации. Такой запредельной, что казалось ещё чуть-чуть, и воздух вокруг его пальцев начнёт потрескивать.

Он работал тонко. Ювелирно. Как нейрохирург, только вместо скальпеля — ментальные нити, а вместо операционного поля — чужой разум. Точнее, то, что от него осталось.

Шпак стоял у стены, скрестив руки на груди, и молча наблюдал. На его лице было написано всё, что он думал об этой затее. Ничего хорошего.

— Чего молчишь? — спросил он наконец. — Какие шансы?

Серебряный не ответил. Он был слишком глубоко в трансе, чтобы отвлекаться на разговоры.

— Игнатий.

Молчание.

— Да он труп, Игнатий, — Шпак шагнул от стены, его голос стал жёстче. — Признай это. Ты собираешься использовать его как проводник. Антенну для ловли сигнала. Ты хочешь бить через него, а его тело просто не выдержит отката. Оно и так еле держится. Сердце — на стимуляторах, мозг — на ручном управлении. Ещё один мощный импульс и всё. Конец. Скажешь его дочери, что её папа умер, потому что ты решил использовать его как радиоприёмник?

Серебряный сжал зубы. На виске забилась жилка.

— Другого выхода нет, — произнёс он, не открывая глаз. — Иначе мы не поймаем Архивариуса. Он слишком осторожен, слишком опытен, слишком хорошо прячется. Орлов — единственная ниточка, которая ведёт к нему. Единственный канал связи. Если я его потеряю — потеряю и след. И тогда Архивариус исчезнет. Снова. На месяцы. На годы. И продолжит делать то, что делает…

— А если ты убьёшь Орлова в процессе?

Серебряный открыл глаза и тяжело посмотрел на Шпака.

— Я буду аккуратненько. Насколько смогу.

Шпак хмыкнул.

— Аккуратненько он. Ну-ну. Скажи это его дочери потом. «Извините, Вероника Сергеевна, ваш папа немножко умер, но я был аккуратненько!»

Серебряный открыл рот, чтобы огрызнуться.

И в этот момент дверь изолятора открылась.

На пороге стоял молодой человек — лет двадцать пять, не больше. Коротко стриженный, подтянутый, с цепким взглядом профессионала. На нём был тактический комбинезон без знаков различия — ни нашивок, ни эмблем, ни опознавательных знаков. Как будто его выдернули из какого-то специального подразделения, о существовании которого знали не все.

Собственно, именно так оно и было.

— Магистр Серебряный? — голос ровный, без эмоций. — Периметр замкнут. Ловушки расставлены. Ментальные фильтры в рабочем режиме. Спецгруппа развёрнута на позициях. У нас всё готово.

Серебряный посмотрел на него. Потом на Шпака. Потом снова на оперативника.

Быстро работают. Два часа назад прибыли из Москвы и уже развернулись, замкнули периметр, расставили ловушки. Его команда — настоящие профессионалы. Он не переставал ей удивляться. Не чета местным «магам безопасности», которые только и умеют, что охранные печати на двери лепить.

— Тогда приступаем, — сказал он, и на его лице появилась улыбка. Нехорошая улыбка. Хищная. Как у охотника, который наконец-то загнал добычу в угол. — Будим спящих.

Глава 5

Когда я зашел в ординаторскую, то сразу понял, что что-то не так. Нет, не по лицам — хотя лица тоже были красноречивы. По атмосфере.

Бывает такое ощущение, когда заходишь в комнату и чувствуешь, что здесь только что спорили, или плакали, или собирались кого-нибудь убить? Вот примерно такое ощущение.

Семён стоял у графика дежурств, нахмурившись так, что брови сошлись на переносице. Коровин, как обычно, сидел в углу с термосом. Похоже, этот человек мог пить чай в эпицентре ядерного взрыва и не расплескать ни капли.

Тарасов подпирал стену со скрещёнными руками и выражением лица «мне всё не нравится, и я даже не буду скрывать, что мне всё не нравится». Зиновьева сидела за столом, обхватив чашку кофе обеими руками, как спасательный круг. Глаза ещё красные после утренних приключений.

— Илья, — Семён повернулся ко мне, и в его голосе звучала та особенная тревога, которая бывает у людей, привыкших к порядку, когда порядок нарушается. — Лены нет. Ордынской. Телефон не отвечает. Уже шестой раз набираю — «абонент недоступен».

— Как это — нет? — я нахмурился. — Она же пунктуальная. Я бы даже сказал, пунктуальная до патологии. Опоздать на минуту для неё всё равно что пропустить собственные похороны.

— Вот именно, — Семён кивнул. — Поэтому и беспокоюсь. Я уже проверил раздевалку, её вещи на месте. Сумка, куртка, сменная обувь. Значит, она приходила. Но где сейчас никто не видел.

— Ой-ой-ой, — Фырк материализовался у меня на плече и вытянул шею, словно пытался увидеть Ордынскую через стены. — Пропала ведьмочка! Исчезла! Растворилась в воздухе, как утренний туман! Или как мой аппетит при виде больничной каши! Это же интересно! Это же загадочно! Это же…

— Может, заболела? — предположила Зиновьева. Голос у неё был тусклый, усталый. Понятно, что после того, что она пережила за утро, ей было не до чужих проблем. — Пришла, почувствовала себя плохо, ушла домой. Бывает.

— Нет, — Семён покачал головой. — Она бы позвонила. Она всегда звонит. Даже когда в прошлый раз опоздала на три минуты из-за автобуса — позвонила и извинилась. Три минуты, Александра Викторовна. Три.

— Может, она в подвале, — предположил Коровин невозмутимо, отхлёбывая чай.

— Ордынская? — Тарасов фыркнул. — В подвал? Добровольно? Она же боится собственной тени. Нет, туда она бы не полезла.

— Я переживаю, что ей стало плохо, — поежился Семен.

— А по камерам смотрели? — приподнял бровь я.

Все уставились на меня, как на новые ворота. Вот они лекари, все сложные пути исходили, а до самого простого не дотумкали. И когда я их научу…

Семен хотел ответить, но не успел.

Свет мигнул.

Раз, два, три — как подмигнул. Лампы на потолке на долю секунды погасли, потом вспыхнули снова, но как-то неуверенно, будто сами сомневались, стоит ли им работать дальше.

А потом запищала аппаратура.

Мониторы в ординаторской, которые дублировали и транслировали показатели пациентов из реанимации — одновременно выдали тревожный сигнал. Не тот страшный, протяжный писк, который означает остановку сердца. Другой — прерывистый, раздражающий, как будильник в шесть утра.

Сбой электроники. Потеря сигнала.

— Семён, к Грачу! — я среагировал автоматически, не успев даже толком обдумать. — Зиновьева, к Инге! Проверить показатели, перезагрузить мониторы, доклад через минуту!

Семён рванул из ординаторской первым. Ему не нужно было повторять дважды. Зиновьева вскочила следом, расплескав кофе на стол. Тарасов шагнул к двери, но я остановил его жестом.

— Останься. Будь на связи.

Сам я вышел в коридор.

Тишина. Натянутая, как струна. Как будто здание задержало дыхание.

Свет снова мигнул. На этот раз дольше — секунды полторы полной темноты, а потом лампы зажглись с тихим гудением, которого раньше не было.

Через минуту вернулись Семён и Зиновьева. Запыхавшиеся, но с нормальными лицами. Без паники.

— С пациентами порядок, — доложил Семён. — Грач стабилен, мониторы перезагрузились, все показатели в норме.

— Инга в порядке, — добавила Зиновьева. — Просто сбой мониторов. Я перезапустила всё вручную. Она даже не проснулась. Крепкий сон у девчонки.

Я кивнул. Хорошо. Пациенты в безопасности. Это главное.

Но в груди нарастало что-то нехорошее. Не тревога — скорее, предчувствие. Тот самый внутренний голос, который в прошлой жизни не раз спасал мне задницу. Голос, который говорил: «Это только начало. Дальше будет хуже».

Я открыл рот, чтобы выругаться.

И в этот момент — Удар!

Невидимый. Но ощутимый всем телом. Как будто кто-то взял реальность, скомкал её, как бумагу, и швырнул об стену. Меня повело — ноги стали ватными, перед глазами потемнело, в ушах зазвенело так, что я на секунду оглох.

Я схватился за стену, чтобы не упасть. Пальцы скользнули по гладкому камню. Мир вокруг качнулся, как палуба корабля в шторм.

Длилось это от силы секунду. Может, две. А потом — отпустило. Резко, как будто выключили. Только в ушах ещё звенело, и ладони были мокрыми от пота.

— Ух, ёжики зелёные! — Фырк появился рядом, тряся головой так отчаянно, что его уши хлопали, как крылья маленькой, очень возмущённой птицы. — Двуногий, это было мощно! Это было… это было как если бы тебе в голову залили ведро кипятка, а потом сразу ведро ледяной воды! Или как если бы ты засунул палец в розетку, только палец — это весь ты, а розетка — это весь мир! Серебряный! Этот маньяк врубил свою шарманку на полную катушку! Без предупреждения! Без объявления войны! Без «пристегните ремни и приготовьтесь к взлёту»! Просто — бац! — и мозги всем в кучу!

Фырк выдал эту тираду на одном дыхании и сразу стало понятно, что его тоже колыхнуло не слабо. Он нервничал и его короткая шерстка стояла дыбом.

Я выпрямился, моргнул несколько раз, пытаясь сфокусировать зрение. Коридор перестал плыть и принял привычные очертания.

Операция Серебряного. Ментальное сканирование всего здания — мощное, грубое, бьющее по площадям. Поиск тех, кто находится под контролем Архивариуса.

Побочный эффект — вот это. Удар по всем, кто хоть немного чувствителен к ментальной энергии. А в больнице, набитой лекарями с Искрой, чувствительны почти все. Хотя, возможно это и был удар почти по всем. Нужно было разбираться.

— Мог бы и предупредить, зараза, — пробормотал я, вытирая лоб рукавом.

— Ха! Предупредить! — Фырк возмущённо топнул лапкой. — Менталисты и предупреждения! Это же два несовместимых понятия! Как «диета» и «торт»! Как «бюджет» и «ремонт»! Как «я буду аккуратненько» и реальность! Они живут в своём мире, двуногий! В мире, где все остальные — просто мебель! Которую иногда переставляют с места на место! А иногда — роняют!

Из ординаторской выглянул Тарасов.

— Что это было⁈ — в его голосе звучало профессиональное беспокойство кадрового военного, который привык, что непонятные вибрации обычно означают взрыв.

— Менталисты работают, — коротко ответил я. — Плановая операция. Побочные эффекты.

— Плановая⁈ — Тарасов посмотрел на меня как на идиота. — Это у вас тут называется «плановая»⁈ У нас на фронте за такие «плановые» под трибунал отдавали!

— Это не фронт, Глеб.

— Да я уже начинаю сомневаться!

Я не успел ответить на эту мысль, потому что в коридоре загрохотали шаги. Быстрые, тяжёлые — так бегают люди, у которых нет времени ходить.

Коровин влетел в коридор. И когда он успел выйти?

— Илья Григорьевич! — он задыхался, лицо красное. — Там медсёстры! На посту! Упали!

— Сколько?

— Две! Просто… рухнули! Как подкошенные! Я был рядом, услышал грохот после того как качнуло, подбежал — они лежат на полу, без сознания!

— За мной! — я рванул, на ходу бросив через плечо: — Тарасов, аптечку! Семён, каталку!

Бежать было недалеко — сестринский пост располагался в двадцати метрах по коридору. Я добрался за несколько секунд.

На полу, возле стойки с документами, лежали две медсестры. Одну звали Валентина, женщина лет сорока, опытная, спокойная. лежала на боку, руки раскинуты. Вторая — Настя, совсем молоденькая, недавно из училища. Лежала навзничь, голова запрокинута.

Я опустился на колени рядом с Валентиной. Пальцы на шею, пульс есть. Ровный, чёткий, около шестидесяти. Дыхание тоже есть, мерное, глубокое. Зрачки реагируют на свет, но вяло. Как будто она не в обмороке, а в глубоком сне. Или под наркозом.

Активировал Сонар. Быстро, поверхностно, потому что мне нужна была общая картина, а не детальный анализ.

Мозг — без патологий. Сердце — норма. Давление — чуть понижено, но некритично. Никаких признаков инсульта, инфаркта, отравления или травмы. Просто… выключились. Как лампочки.

— Двуногий, — Фырк сидел на стойке, разглядывая медсестёр с профессиональным интересом. — Я вижу их ауры. Знаешь, что интересно? Они… мерцают. Не так, как у нормальных двуногих — те светятся ровно, стабильно, скучно. А у этих — как будто помехи на старом телевизоре. Знаешь, такие полоски? Пш-пш-пш? Вот примерно так. Их ауры как будто… перезагружаются. Как те мониторы. Только тут перезапускается не железо, а люди.

Я понял.

Ментальное сканирование прошлось по больнице волной. Те, кто был под контролем Архивариуса — «спящие» — получили удар, который должен был разорвать ментальную связь. Сбросить чужое влияние. Очистить.

Но под раздачу попали и все чувствительные. Люди с развитой Искрой. Люди с тонкой нервной организацией. Люди, которые просто оказались не в том месте не в то время.

Дружественный огонь. Самый поганый вид огня.

А может это и были как раз те кто находился под влиянием? Точно знает только Серебряный.

Тарасов прибежал с аптечкой. Семён с каталкой.

— Живы, — сказал я, перемещаясь к Насте. Тот же осмотр, тот же результат. Глубокий обморок, без органических повреждений. — Обе живы. Просто отключились.

— «Просто», — повторил Тарасов с мрачной иронией. — Люди валятся без сознания, и это «просто».

— В палату их, — я поднялся. — Подключить мониторы, капельницу с глюкозой. Витальные показатели — каждые пятнадцать минут. Если в течение часа не придут в себя — зовите меня. Я хочу знать о каждом изменении.

— Может, реанимацию? — предложил Семён.

— Нет, — ответил я. — Должны справится так.

Тарасов и Семён аккуратно подняли Валентину на каталку. Коровин занялся Настей — несмотря на возраст и одышку, он обращался с ней бережно, как с ребёнком.

Я стоял в коридоре и думал.

Две медсестры — это только здесь, на нашем этаже. А сколько ещё по всей больнице? Центральная Городская — это огромный комплекс, сотни сотрудников. Если волна Серебряного накрыла всех…

— Фырк, — мысленно обратился я к своему пушистому радару. — Ты можешь просканировать здание? Хотя бы ближайшие этажи. Есть ещё пострадавшие?

— Двуногий, ты за кого меня принимаешь? — оскорбился Фырк. — За какой-нибудь примитивный сканер? Я — дух больницы! Я чувствую каждый камень, каждую трубу, каждую трещинку в штукатурке! Ну, в этом здании, по крайней мере. За пределами — увы, нет. Но тут… — он замолчал на секунду, принюхиваясь к чему-то невидимому. — Тут плохо, двуногий. На первом этаже упал санитар, в приёмном — ещё одна медсестра. На третьем — лаборантка. И это только те, кого я чувствую. Дальше мой радиус не достаёт. Больница большая, а я маленький. Ну, относительно маленький. Духовно я огромен!

Я выругался. Про себя, но выразительно.

— Серебряный, чтоб тебя, — прошипел я вслух. — Ты бы ещё ядерную бомбу сбросил. Для верности.

— Ну, справедливости ради, — заметил Фырк, — он предупреждал, что будет жёстко. Точнее, я слышал, как он сказал «аккуратненько». Но у менталистов «аккуратненько» — это примерно как у сапёров «немножко взорвать». Результат предсказуем. Шумно, пыльно и везде осколки.

Я достал телефон и набрал номер Кобрук. Она должна знать. Если по всей больнице люди падают в обмороки — это уже не побочный эффект. Это ЧП.

Гудок. Второй. Третий.

— Да, Илья? — голос Кобрук был напряжённым. Значит, уже знает.

— Анна Витальевна, у меня две медсестры без сознания. Состояние стабильное, угрозы жизни нет, но…

— У меня в приёмном то же самое, — перебила она. — И на первом этаже. И в терапии. Серебряный предупредил, что будут побочные эффекты, но я не думала, что настолько…

— Сколько всего?

Пауза. Я слышал, как она перебирает бумаги.

— Семь человек. Пока семь. Все — обморок, без повреждений. Должны прийти в себя в течение часа.

— Должны, — повторил я. — А если не придут?

— Тогда у нас с Серебряным будет очень неприятный разговор, — голос Кобрук стал жёстким, как скальпель. — Очень. Неприятный. Разговор.

Я отключился и прислонился к стене.

Семь человек. Семь сотрудников, которые просто выполняли свою работу и вдруг рухнули на пол, потому что какой-то столичный менталист решил «будить спящих».

А если среди этих семерых кто-то действительно был «спящим»? Если кто-то из них работал на Архивариуса — сам того не зная? Что с ними будет, когда они очнутся? Они вспомнят? Они поймут, что их использовали?

И самое паршивое — Ордынская. Которая пришла на работу, оставила вещи в раздевалке и исчезла. Пунктуальная, тихая Ордынская, которая боится собственной тени. Где она сейчас? Лежит без сознания в каком-нибудь тёмном углу больницы? Или…

— Двуногий, — Фырк потёрся о мою щёку. Непривычно тихо, без обычного сарказма. — Ты опять думаешь. Слишком много думаешь. У тебя от этого морщины будут. И залысины. И язва желудка.

— Фырк.

— Что?

— Найди Ордынскую.

Фырк посмотрел на меня. Потом кивнул — коротко, серьёзно.

— Сделаю, двуногий. Сделаю.

И исчез.

Не прошло и пяти минут, как по коридору застучали быстрые шаги. Маленькие, торопливые, не мужские.

Из-за угла вылетела санитарка — совсем молоденькая, лет девятнадцать, с круглыми от ужаса глазами и бейджиком, который болтался на шее, как маятник.

— Илья Григорьевич! — она чуть не врезалась в меня, затормозив в последний момент. — На складе! Там что-то странное! Там… там человек лежит! И ещё одна сидит! И она… она как неживая! Я зашла за бинтами, а там…

— Стоп, — я поднял руку. — Дыши. Медленно. Кто лежит? Кто сидит?

— Медбрат лежит! А сидит… — она сглотнула. — Та новенькая. Ордынская. Только она… она странная. Как кукла. Не моргает.

Я переглянулся с Тарасовым.

— Идём, — коротко бросил я ему. — Остальные — следить за пациентами!

Склад медикаментов располагался в конце коридора, за двумя поворотами. Обычно там было светло, чисто и скучно — стеллажи с коробками, холодильник для термолабильных препаратов, журнал учёта на столике у входа. Рутина.

Сейчас там было темно. Основное освещение вырубилось после второго мигания, работало только аварийное — тусклые красноватые лампы под потолком, от которых всё выглядело как декорация к фильму ужасов.

На полу, между стеллажами с физраствором и коробками с перевязочным материалом, лежал медбрат. Молодой парень, лет двадцати пяти, в голубой форме. Лежал на боку, подтянув колени к груди, как младенец. Дышал ровно. Спал.

А рядом, на ящике с физраствором, сидела Елена Ордынская.

Сидела прямо, как статуя. Руки на коленях, спина ровная, голова чуть запрокинута. Смотрела в одну точку — куда-то в стену, и не моргала.

Вид у неё был жутковатый. Бывают такие фарфоровые куклы — красивые, но мёртвые? Вот примерно так она и выглядела. Фарфоровая кукла в белом халате. Сломанная причем.

— Ну и картинка, — пробормотал Тарасов, опускаясь на корточки рядом с медбратом. Пальцы на шее проверка пульса. — Этот жив. Просто спит. Глубоко спит, как после наркоза. Зрачки реагируют. Дыхание ровное. Жить будет.

Я подошёл к Ордынской.

— Лена? — позвал я. — Ты меня слышишь?

Ничего. Ноль реакции. Зрачки расширены, но не реагируют на свет. Пульс — есть, ровный, замедленный. Дыхание поверхностное.

— Двуногий, — Фырк материализовался рядом с ней и заглянул ей в лицо. — Вот она где! Это не обычный обморок. Это что-то… ментальное. Её аура замкнулась в кокон. Как будто она сама себя заперла изнутри. Или кто-то её запер. Знаешь, как устрица захлопывает раковину? Вот примерно так. Только устрица — это она, а раковина — это её собственная защита. И она не собирается открываться. Ни за какие коврижки.

Я щёлкнул пальцами перед её лицом. Никакой реакции. Положил руку на плечо, слегка встряхнул.

— Лена! Это Разумовский. Ты в безопасности. Приди в себя!

И словно переключили тумблер. Ордынская вздрогнула. Моргнула. Ещё раз. Глаза сфокусировались, зрачки сузились, и из них хлынуло — страх, растерянность, облегчение. Всё разом, как поток воды через прорванную плотину.

— Илья Григорьевич? — голос хриплый, слабый, как будто она не говорила несколько часов. — Я… где…

— На складе. В Диагностическом центре. Ты помнишь, как сюда попала?

Она прижала ладони к вискам, зажмурилась.

— Я… я пришла рано, — затараторила она, заикаясь. — Раньше смены. Проверила пациентов — всё было в норме. А потом… — она раскрыла глаза и посмотрела на меня. — Потом меня потянуло сюда. Как магнитом. Я не хотела идти, но ноги сами несли. Зашла, а он… — она кивнула на медбрата. — Он стоял и переставлял лекарства. С полки на полку. Туда-сюда, туда-сюда. Как автомат. Я окликнула — не слышит. Я потрясла за плечо — не реагирует. Глаза открыты, но пустые. Как у рыбы на прилавке.

— Ого! — Фырк подскочил к медбрату и принялся его разглядывать, как энтомолог редкую бабочку. — Вот он, значит! Спящий! Настоящий, живой спящий! Ну, не совсем живой, и не совсем спящий, но суть ясна! Архивариус управлял им дистанционно! Как радиоуправляемой машинкой! Только машинка — это человек, а пульт — в голове у маньяка! Научный прогресс, двуногий! Ментальный интернет вещей!

— Как давно он тут стоял? — спросил я Ордынскую.

— Не знаю. Когда я пришла — он уже переставлял. Я попыталась… — она замялась, опустила глаза.

— Что попыталась?

— Ментально достучаться, — прошептала она. Словно призналась в чём-то постыдном. — У меня есть… небольшая чувствительность к ментальным полям. Не как у настоящих менталистов, но… Я хотела посмотреть, как это работает изнутри. Понять структуру контроля. Может быть, разорвать связь…

— Ты полезла в ментальное поле Архивариуса? — я не удержался от удивления.

— Кого-кого? — удивленно посмотрела на меня Ордынская.

— О нет, — Фырк схватился за голову обеими лапками. — О нет, нет, нет! Она полезла! Она, маленькая, тихая, запуганная Ордынская, которая боится собственной тени, — полезла в ментальное поле одного из самых опасных менталистов Империи! Добровольно! По собственной инициативе! Это… это… — он сделал паузу, подбирая слово, — … это либо невероятная храбрость, либо невероятная глупость! Причём разница между ними примерно такая же, как между гением и безумцем — то есть никакой!

— Не обращай внимания, продолжай, — махнул рукой я.

— А потом — вспышка, — продолжила Ордынская. — Яркая, белая. И всё. Провал. Дальше — вы.

Я посмотрел на медбрата, потом на неё.

Значит, вот как. Ордынская нашла «спящего». Того самого, через которого Архивариус действовал в больнице. Того, кто мог переставлять лекарства, менять флаконы, подсыпать яд в капельницы. Невидимая рука кукловода — вот этот парень в голубой форме, который сейчас мирно спал на полу среди коробок с физраствором.

А потом Серебряный врубил свою «шарманку», и под раздачу попали оба — и «спящий», и Ордынская, которая в этот момент была ментально связана с ним.

— Тарасов, — я повернулся к хирургу. — Этого парня — в отдельную палату. Под охрану. Никого к нему не пускать, кроме меня и Мышкина. И найди Мышкина — скажи, что у нас, возможно, найден тот, кого он ищет.

— Понял, — Тарасов кивнул и начал поднимать медбрата. — А с ней что? — он кивнул на Ордынскую.

— С ней я сам разберусь.

Ордынская попыталась встать — и тут же покачнулась. Я подхватил её за локоть.

— Осторожнее. Тебя только что вырубило на неизвестное количество времени. Не спеши.

— Я в порядке, — сказала она. Враньё, конечно. Она была бледная, как простыня, руки тряслись, и вся она была похожа на котёнка, которого выловили из ледяной реки. Но в её голосе звучало упрямство. Тихое, почти незаметное, но упрямство.

— Лена, слушай, — я начал и не договорил.

Потому что в этот момент мир взорвался.

БАХ!

Вторая волна. Сильнее первой. Намного сильнее.

Лампы аварийного освещения мигнули и погасли. На долю секунды — полная темнота. А потом лампы загорелись снова, но тускло, неуверенно, мерцая.

Меня шатнуло так, что я врезался плечом в стеллаж. Коробки посыпались на пол. В голове — грохот, звон, как будто кто-то ударил в колокол прямо у меня в черепе. Ноги подкосились, и я рухнул на одно колено, хватаясь за полку.

Из-за стеллажа донёсся голос Тарасова — длинный, многоэтажный, с упоминанием таких анатомических подробностей, что даже я, опытный хирург с двумя жизнями за плечами, узнал пару новых комбинаций.

Волна схлынула. Я поднялся, мотая головой, пытаясь вытрясти из неё звон.

— Ордынская!

Она сидела на ящике, в той же позе, в которой я нашёл её пару минут назад. Прямая спина, руки на коленях, стеклянные глаза, уставленные в пустоту.

Кататонический ступор. Опять.

— Лена! — я потряс её за плечи. Бесполезно. Она была как манекен — мягкая, тёплая, но абсолютно неподвижная. Не моргала. Не дышала. Нет, стоп — дышала, но так медленно и поверхностно, что едва заметно.

— Фырк! — мысленно строго сказал я. — Работай! Залезь в неё и дай пинка!

— Есть, босс! — голос Фырка прозвучал откуда-то из-за стеллажей. — Операция «Ментальный пендель» начинается! Внимание, пристегните ремни, поднимите столики, приведите кресла в вертикальное положение! Мы входим в зону турбулентности!

Он прыгнул.

Маленький синий комок шерсти взвился в воздух, описал короткую дугу и нырнул прямо в грудь Ордынской. Исчез. Растворился, как камень в воде.

Секунда.

Две.

Три.

Ордынская судорожно вдохнула — резко, с хрипом, как утопающий, которого вытащили из-под воды. Её тело выгнулось дугой, глаза распахнулись — огромные, дикие, полные ужаса.

— А-А-А! — она закричала, вцепившись в мои руки. — Что… где… кто…

— Тихо! — я схватил её за плечи, удерживая. — Лена, это я! Разумовский! Ты здесь! Ты в безопасности!

Она замолчала, хватая ртом воздух. Глаза постепенно сфокусировались. Дыхание — рваное, частое — начало выравниваться.

— Что… что это было? — прошептала она.

— Менталисты работают, — ответил я. — Ты опять отключилась. Ты в порядке?

— Да, — кивнула та.

— Прекрати ментальное воздействие, сосредоточься на реальности, — сказал я ей. — Помоги Тарасову с медбратом. Его нужно увезти в палату. Отвлечешься.

Ордынская кивнула, поднялась покачнувшись, но все же нашла в себе силы двинуться к Тарасову, который только что прикатил каталку. Вдвоем они стали поднимать медбрата.

Из её груди выскочил Фырк. Взъерошенный, с торчащей во все стороны шерстью и выражением крайнего возмущения на мордочке.

— Двуногий! — он отряхнулся, как мокрая кошка. — Больше! Никогда! Не проси меня! Туда лезть! Там… там такой бардак и хаос! Я думал, у тебя в голове беспорядок — нет, у тебя там идеальный порядок по сравнению с тем, что творится у неё! Шкафы перевёрнуты, двери нараспашку, воспоминания разбросаны по полу, как носки после стирки! А ещё там кто-то оставил следы! Чужие следы! Грязные такие, мерзкие, как будто кто-то прошёлся в сапогах по белому ковру! Архивариус, чтоб ему пусто было! Он и до неё добрался! Не полностью, нет, но… пощупал. Пощупал, понюхал и решил вернуться позже. Гадина!

Я похолодел.

— Фырк, ты уверен? Архивариус пытался подчинить Ордынскую?

— Не подчинить. Прощупать. Разведка боем. Она же биокинетик, у неё ментальная чувствительность выше среднего. Она для него как открытая дверь. Не заперта, без сигнализации, заходи кто хочешь. Он, видимо, наткнулся на неё случайно, когда она полезла проверять того спящего парня. И решил заглянуть на огонёк. А тут Серебряный со своей шарманкой — бац! — и все двери захлопнулись. И она захлопнулась вместе с ними.

И тут…

Волна паники.

Чужой паники. Не моей — я не паниковал, я вообще редко паникую. Это было извне. Откуда-то из глубины здания, из-под земли, из подвала, который я старался не вспоминать лишний раз.

Страх. Боль. Отчаяние. Как будто кто-то кричал — беззвучно, на частоте, которую не слышат уши, но чувствует что-то внутри. Что-то древнее, первобытное. То, что отвечает за инстинкт «беги или замри».

Я замер.

— Двуногий! — Фырк вынырнул из-за стеллажа, и вид у него был такой, какого я не видел ни разу за всё время нашего знакомства. Шерсть дыбом. Вся. Каждая шерстинка торчала, превращая его из милого бурундука в колючий рыжий шар. Глаза — огромные, дикие. Хвост — трубой. — Двуногий, мне плохо! Мне очень плохо! Шерсть дыбом встаёт! Внутри всё скручивается! Что-то… что-то страшное происходит! Что-то очень, очень плохое!

— Я тоже чувствую, — кивнул ему. — У тебя есть конкретика?

— Не знаю! — он трясся, и это было так непохоже на обычного Фырка. Вечно ироничного, вечно саркастичного — что мне самому стало страшно. — Серебряный фонит на весь квартал! Я не могу разобрать сигналы! Всё смешалось! Как если бы ты включил одновременно сто радиостанций на полную громкость! Шум, грохот, визг! Но сквозь этот шум… сквозь него… что-то пробивается. Что-то тёмное. Что-то холодное. И оно кричит, двуногий. Кричит от боли. А я не могу распознать источник.

Я почувствовал, как по спине побежал холодок. В больнице что-то происходит. Что-то страшное и неумолимое. Как будто должна произойти катастрофа, но я не понимал какая и самое главное — где именно.

— Помнишь, как мы нашли Борисову? — спросил я Фырка. — Когда ты усилил мой Сонар?

Фырк посмотрел на меня. Понял.

— Давай лапу, — сказал я.

— Давай руку, — поправил он.

Мы коснулись друг друга — моя ладонь и его крошечная лапка. И я закрыл глаза.

Сонар. Глобальный. Усиленный через связь с фамильяром.

Мир вокруг исчез.

Вместо него карта. Больница как живой организм, пульсирующий тысячами огоньков.

Вспышки страха в палатах. Пациенты, которые проснулись от вибрации и не понимают, что происходит.

Обмороки персонала — тёмные провалы, как дыры в светящейся ткани. Семь? Нет, уже девять. Ещё двое отключились после второй волны.

Хаос в приёмном — красный клубок тревоги, гнева, суеты. Там пытаются справиться с потоком пострадавших.

Ординаторская Диагностического центра — жёлтый, тревожный, но контролируемый. Моя команда. Держатся.

И…

Эпицентр.

Вот оно!

Глава 6

Я вылетел со склада, как пробка из бутылки шампанского. Только без праздничного хлопка и без всякого повода для празднования.

— Следи за Ордынской! — крикнул я Тарасову через плечо. — Если отключится — буди! Семён, Коровин, Зиновьева — в приёмное, там сейчас ад будет!

— Куда ты⁈ — голос Тарасова догнал меня уже в коридоре. — Разумовский! Стой!

Но я уже не слышал. Точнее, слышал, но не слушал. Разница принципиальная.

Коридор основного корпуса напоминал поле боя после артобстрела. Хорошего такого артобстрела — с фугасами, осколочными и парочкой термобарических для полноты картины.

Лампы мигали в эпилептическом припадке. Аварийный режим, красноватый полумрак, тени пляшут по стенам. Где-то надрывалась сигнализация — пронзительный, въедливый визг, который бил по ушам и по нервам одновременно. Воздух пах озоном и почему-то подгоревшей овсянкой из больничной столовой.

Люди. Везде люди. Выходили из кабинетов, держась за головы. Сидели на полу, привалившись к стенам. Стояли посреди коридора с потерянным видом, как будто забыли, куда шли и зачем живут.

Молоденькая санитарка с зелёным от тошноты лицом блевала в урну у поста охраны. Последствия ментального удара по вестибулярному аппарату. Морская болезнь на суше. Приятного мало.

— Двуногий! — Фырк несся рядом, еле поспевая за моим темпом. — Двуногий, объясни мне, пожалуйста, что именно ты собираешься делать⁈ Вот ты прибежишь в подвал — и что? Скажешь Серебряному: «Эй, магистр, полегче, вы тут людей калечите»? Думаешь, он послушает? Думаешь, остановится? Он там, между прочим, старается! Это как пытаться остановить поезда, крича ему «Тормози!». Не сработает, двуногий! Физика не позволит!

— Я не собираюсь останавливать Серебряного, — бросил я, огибая перевёрнутую каталку. — Я собираюсь спасти Орлова. Если его тело не выдержит нагрузки — он умрёт. А я лекарь. Моя работа — не давать людям умирать.

— Благородно! Героически! Самоубийственно! — Фырк всплеснул лапками. — Ты хоть понимаешь, что там сейчас творится⁈ Там ментальная буря! Ураган категории «все умрут»! Ты туда сунешься и тебя размажет по стенке, как комара по лобовому стеклу! И я вместе с тобой могу помереть, между прочим! А я ещё пожить хочу! У меня планы! Мечты! Я хотел увидеть, как ты женишься на Веронике и нарожаешь маленьких двуногих, которых я буду воспитывать и учить плохому!

— Фырк.

— Что⁈

— Заткнись и лети.

Впереди, у стены, я заметил знакомую фигуру. Пожилой мужчина в белом халате, седой, с аккуратной бородкой. Рентгенолог из диагностического отделения — кажется, Аркадий Михайлович. Хороший специалист, работает здесь лет тридцать. Сейчас он сидел на полу, привалившись спиной к стене, и хватал ртом воздух. Лицо серое, на лбу пот, рука прижата к груди.

Я затормозил.

Стенокардия. Классическая картина. Стресс от ментального удара спровоцировал спазм коронарных артерий. Если не купировать, может перейти в инфаркт.

— Нитроглицерин! — заорал я, не останавливаясь полностью, но резко замедляясь. — У кого есть нитро⁈

Мимо пробегала медсестра — средних лет, с аптечкой в руках. Я выхватил у неё баллончик с нитроспреем, не спрашивая разрешения.

— Эй! — возмутилась она.

— Потом! — бросил я через плечо.

Присел рядом с рентгенологом. Два пшика под язык. Проверил пульс частит, но ритмичный. Не фибрилляция. Уже хорошо.

— Дыши, Аркадий Михайлович. Глубоко и медленно. Скорая уже здесь.

— Какая… скорая? — прохрипел он.

— Ирония, — я похлопал его по плечу. — Вот видишь, уже понимаешь.

Из-за угла выскочил интерн — молодой парень с вытаращенными глазами.

— Что случилось⁈ Что происходит⁈

— Стенокардия, — я передал ему баллончик. — Нитро дал. Следи за ним. Если боль не пройдёт через пять минут, повтори. Если станет хуже — кардиореанимация во второй корпус. Справишься?

— Я… да… наверное…

— Не «наверное». Справишься. Это приказ.

И я снова побежал.

— Двуногий, ты только что остановился помочь какому-то деду! — Фырк нёсся рядом, возмущённо размахивая лапками. — Ты же торопишься! Ты же бежишь спасать отца своей невесты! А сам останавливаешься ради каждого встречного!

— Он бы умер, Фырк.

— И что⁈ Люди умирают каждый день! Это не повод тормозить, когда у тебя миссия!

— Это именно повод, — ответил я. — Потому что если я перестану останавливаться ради «каждого встречного» — я перестану быть лекарем. Стану просто человеком, который бежит куда-то по своим делам. А таких и без меня хватает.

Фырк замолчал. На секунду. Может, на две.

— Ненавижу, когда ты прав, — пробормотал он наконец. — Это так… так раздражает!

*

Приёмное отделение.

Семён и Коровин влетели в приёмное отделение одновременно — плечом к плечу, как два танка, прорывающих оборону.

И замерли.

Паника. Настоящая и очень качественная паника. Из тех, что описывают в учебниках по психологии толпы, а потом показывают в документальных фильмах про катастрофы.

Родственники пациентов — человек двадцать, не меньше — толпились у стойки регистрации, размахивая руками и перебивая друг друга. Кто-то кричал, кто-то плакал, кто-то требовал немедленно позвать главврача, директора, президента, императора и желательно самого Всевышнего.

— Нас тряхнуло! — орала полная женщина в цветастом платье. — Что взорвалось⁈ Где мой муж⁈ Почему никто ничего не говорит⁈

— Это теракт! — вторил ей тощий мужик в очках. — Я знал! Я всегда знал, что эти больницы — рассадник…

— Моя мама! Где моя мама⁈ Она в третьей палате! Я хочу к ней!

За стойкой регистрации немолодая, опытная медсестра пыталась что-то объяснить, но её голос тонул в общем гвалте. Рядом здоровый охранник с дубинкой охранник растерянно переминался с ноги на ногу, явно не зная, что делать.

Коровин остановился. Набрал воздуха в грудь. И рявкнул.

— ТИХО!!!

Обычно голос у него был негромкий. Спокойный, рассудительный, как у доброго дедушки. Но когда Захар Коровин хотел, чтобы его услышали — его слышали. Толпа замерла. Как по команде. Как будто кто-то нажал на паузу.

— Технический сбой, — Коровин говорил спокойно, размеренно, каждое слово — как гвоздь в доску. — Скачок напряжения. Всё под контролем. Пациенты в безопасности. Персонал работает. Через пять минут к вам выйдет дежурный лекарь и всё объяснит. А сейчас отойдите от стойки и дайте людям работать. Иначе вы мешаете нам помогать вашим родственникам.

Тишина. Несколько секунд.

Потом толпа начала расступаться. Медленно, неохотно, но расступаться. Кто-то ещё бормотал что-то недовольное, но общий накал спал. Паника отступила.

— Лекаря к третьему боксу! — добавил Коровин, уже обычным голосом. — И кто-нибудь принесите воды этим людям. Они напуганы.

Семён смотрел на него с нескрываемым восхищением.

— Захар Петрович, — прошептал он. — Как вы это делаете?

— Тридцать лет практики, сынок, — Коровин усмехнулся в усы. — И полное отсутствие страха перед истеричными родственниками. Они, в сущности, как дети — хотят, чтобы кто-то взрослый сказал им, что всё будет хорошо.

— А всё будет хорошо?

Коровин помолчал.

— Это уже не моя компетенция. Моя — чтобы здесь был порядок. Давай, работаем.

Семён кивнул и двинулся вдоль коридора, высматривая тех, кому нужна помощь. У стены сидела молодая медсестра и тряслась мелкой дрожью. Глаза пустые, руки сжаты в кулаки.

Истерика. Отложенная реакция на стресс.

Семён подошёл, присел рядом на корточки. Вспомнил, как Илья разговаривал с перепуганными пациентами. Как он брал их за руки, смотрел в глаза, говорил — не успокаивающе-сладко, а твёрдо, уверенно, как будто точно знал, что всё будет в порядке.

— Эй, — он взял её за плечи. Жёстко, но не грубо. — Смотри на меня.

Она подняла глаза. В них плескался страх.

— Ты нужна пациентам, — сказал Семён. — Соберись. Сейчас не время для паники. Потом поплачешь, потом побоишься. А сейчас — работаем. Ясно?

Она моргнула. Раз, другой. Сглотнула.

— Я… да. Да. Работаем.

— Вот и молодец.

Семён помог ей встать и отправил к стойке регистрации помогать Коровину. А сам пошёл дальше, выискивая следующего, кому нужна помощь.

Зиновьева была где-то рядом. Он видел мелькнувший белый халат в конце коридора. Тоже работала. Несмотря на всё, что пережила за это утро — работала.

Команда. Они были командой. И команда не бросала друг друга.

*

В это же время. Склад медикаментов.

Ордынская дёрнулась, пытаясь встать.

— Я должна идти! — её голос был высоким, срывающимся. — Я чувствую! Там… там больно! Очень больно! Илья Григорьевич… ему нужна помощь!

Тарасов схватил её за плечи и усадил обратно на ящик.

— Сядь! — рявкнул он. — Ты сейчас сама свалишься! Разумовский приказал сидеть!

— Вы не понимаете! — она рвалась из его хватки с силой, которой он от неё не ожидал. Маленькая, тихая Ордынская, которая боялась собственной тени. Сейчас она была как дикий зверёк, попавший в ловушку. — Там что-то страшное! Я чувствую! Это как… как…

— Как что⁈

— Как смерть! — выпалила она. — Там кто-то умирает!

Дверь склада распахнулась. На пороге стоял Шаповалов.

Старый хирург выглядел… неважно. Впрочем, он почти не спал. Максимум пару часов в кресле у койки сына. Лицо серое, глаза красные, но в них горел тот самый стальной блеск, который Тарасов видел у командиров на фронте. Блеск человека, который привык принимать решения в аду.

— Что происходит? — голос Шаповалова был хриплым, но твёрдым.

— Вот, рвётся эта полоумная к Разумовскому, — Тарасов кивнул на Ордынскую. — А он приказал её держать. Она нестабильна, её только что из ступора вытащили, она…

— Там армагеддон! — перебила Ордынская. — Я чувствую! Илья Григорьевич побежал один, а там…

— Тихо! — Шаповалов поднял руку, и оба замолчали. Он посмотрел на Ордынскую — долго, пристально, оценивающе. — Ты биокинетик?

— Да.

— С ментальной чувствительностью?

— Да. Небольшой, но…

— И ты чувствуешь, что там, внизу, происходит что-то плохое?

Ордынская кивнула. Глаза у неё были огромные, влажные.

Шаповалов повернулся к Тарасову.

— Пусти её.

— Что⁈ — Тарасов опешил. — Игорь Степанович, она же еле на ногах стоит! Разумовский приказал…

— Разумовский оперировал, пока я ему ассистировал, — перебил Шаповалов. — Я! Ассистировал! А он был адептом. Потому что он видел то, чего не видел я. Если он сейчас полез в этот подвал — значит, знает, что делает. И если эта девочка чувствует, что ему нужна помощь — значит, ему нужна помощь. Пусти её.

— Она одна не справится! — Тарасов упрямо мотнул головой. — Её нужно вести. Она шатается!

— Тогда веди.

— Но здесь пациенты! Грач в реанимации, медбрат этот под охраной, Залесская…

— Веди! — Шаповалов рявкнул так, что Тарасов инстинктивно вытянулся по стойке смирно. — За пациентами я присмотрю. Грач — мой сын, я его не брошу. С остальными справлюсь. Давно не дежурил, но руки помнят. А ты веди девчонку к Разумовскому. Это приказ.

Тарасов смотрел на него несколько секунд. Потом кивнул.

— Есть.

Он повернулся к Ордынской.

— Чёрт с тобой. Держись за меня. Пошли. Быстрее!

Ордынская вцепилась в его руку, как утопающий в спасательный круг. И они побежали — насколько позволяли её подкашивающиеся ноги.

Шаповалов смотрел им вслед. Потом повернулся к каталке, на которой лежал медбрат-«спящий», и тяжело вздохнул.

— Ну что, парень, — пробормотал он. — Давай знакомиться. Ты — марионетка психопата. Я — отец другого психопата. У нас много общего.

*

Лестничная клетка, ведущая на минус первый этаж, встретила меня так, как встречают незваных гостей — наглухо запертой дверью.

Массивная, металлическая, с электронным замком, который горел злобным красным глазом. Над замком табличка: «Служебное помещение. Вход только для авторизованного персонала». Рядом сканер для пропусков и панель для ввода кода.

Я дёрнул ручку. Заперто. Дёрнул сильнее — никакого эффекта. Дверь даже не шелохнулась. Монолит.

— Ну конечно, — пробормотал я. — Конечно же. Система безопасности. Автоматическая блокировка при скачке энергии.

— Двуногий, — Фырк подлетел к двери и принялся её обнюхивать, как собака — подозрительный пакет. — Тут защита. И я не про замок. Тут магическая защита. Серьёзная. Силовой контур, ментальный барьер… Кто-то очень постарался, чтобы сюда не лезли всякие любопытные. Ну, или чтобы оттуда не вылезло что-нибудь нехорошее. Как в банке! Нет, хуже. Как в банке, который находится внутри тюрьмы, которая находится внутри бункера, который находится на дне океана. Под охраной акул. Бешеных акул с лазерами на головах.

— Ты можешь открыть?

— Я? — он посмотрел на меня с выражением глубокого оскорбления. — Ты спрашиваешь меня — духа больницы, существо тонких материй и высших сфер — могу ли я открыть какую-то жалкую дверь? Конечно могу! Для меня это — как для тебя открыть форточку! Я просочусь туда, как туман сквозь щели, как дым через замочную скважину, как…

— Отлично. Открывай.

— … как мечта через закрытые веки! Но! — он поднял лапку. — Но есть один маленький нюанс. Крошечный такой нюансик. Я могу просочиться. Я — бестелесный дух, эфирное создание, сгусток чистой энергии. А ты — нет. Ты, двуногий, к моему глубочайшему сожалению, состоишь из мяса, костей и упрямства. И протащить тебя сквозь эту дверь я не смогу. Никак. Даже если очень захочу. Даже если буду тянуть изо всех сил. Ты просто размажешься по металлу, как… как… — он задумался, подбирая сравнение, — … как тот бутерброд…

— Фырк.

— Что?

— Мне нужно попасть внутрь. Сейчас.

— Ну так я же говорю — не могу тебя протащить! Физика не позволяет! Магия не позволяет! Законы мироздания не позволяют! Ты слишком… — он обвёл меня лапкой, — … материальный. Осязаемый. Мясной, в конце концов!

Я огляделся.

Коридор был пуст — все разбежались после ментального удара. Слева окно, за которым серело утреннее небо. Справа пожарный щит. Красный, с надписью «ПК-17». За стеклом огнетушитель, топор и лом.

Лом.

Старый добрый лом. Универсальный ключ ко всем дверям. Аргумент, против которого бессильны замки, засовы и системы безопасности.

Я подошёл к щиту и разбил стекло локтем. Осколки посыпались на пол, зазвенели. Выдернул лом. Грамм восемьсот, не меньше. Идеальный инструмент для деликатной работы.

— Ты серьёзно? — Фырк смотрел на меня с ужасом. — Ты серьёзно собираешься ломать дверь?

— Это единственный способ попасть внутрь.

— Но… но… — он замахал лапками. — Но можно же подождать! Найти того, у кого есть код! Позвонить охране! Связаться с Кобрук! Написать заявление в трёх экземплярах!

— Фырк. Там люди умирают. Прямо сейчас. Пока мы тут разговариваем.

Он замолчал. Посмотрел на меня. Потом на дверь. Потом снова на меня.

— Ладно, — вздохнул он. — Ладно. Круши. Варварствуй. Вандальничай. Но потом не говори, что я тебя не предупреждал. Когда тебе выставят счёт за ремонт — я буду стоять в сторонке и делать вид, что мы незнакомы.

Я подошёл к двери. Примерился. Размахнулся.

Первый удар по замку.

Металлический звон разнёсся по коридору, отдаваясь эхом от стен. Искры брызнули веером. Лом ударил точно в механизм — я целился в самое слабое место, туда, где электроника соединялась с металлом. Руку пронзила вибрация, отдалась в плечо.

Замок дрогнул. Но устоял.

— Давай, двуногий! — Фырк, забыв про свои возражения, теперь болел за меня, как за любимую команду. — Врежь ему! Покажи этой железяке, кто тут главный!

Второй удар. Сильнее. Точнее. Я вложил в него всё — и злость, и страх, и упрямство. Лом врезался в замок с хрустом, от которого завибрировала вся дверь.

Красный глазок мигнул. Погас. Снова мигнул уже слабее. И погас окончательно.

Третий удар и замок вылетел. Буквально оторвался от двери и улетел куда-то в темноту лестничной клетки, звеня и подпрыгивая по ступенькам.

— Есть! — завопил Фырк. — Торжество грубой силы над высокими технологиями! Я всегда говорил, что хороший лом лучше любого пароля!

Я толкнул дверь.

Она не открылась.

— Что за…

Толкнул сильнее. Навалился плечом. Дверь скрипнула, сдвинулась на сантиметр и застряла. Заклинило. То ли от деформации после ударов, то ли от защитных чар, которые всё ещё цеплялись за косяк, как умирающий за соломинку.

— Да чтоб тебя! — я упёрся в дверь обеими руками и надавил изо всех сил. Мышцы на руках вздулись, жилы на шее напряглись. Металл заскрежетал — противно, пронзительно, как ногтями по стеклу. Дверь поддалась ещё на несколько сантиметров.

Щель. Узкая, сантиметров двадцать. Может, двадцать пять. Для нормального человека — слишком мало.

Но я не собирался быть нормальным.

— Двуногий, — Фырк смотрел на щель, потом на меня, потом снова на щель. — Ты же не собираешься… Нет. Нет-нет-нет. Ты не пролезешь. Ты же не кошка! У тебя кости! Рёбра! Плечи! Эго, в конце концов! Твоё эго точно не пролезет в такую щель!

— Посмотрим.

Я выдохнул. Втянул живот. Повернулся боком и начал протискиваться.

Больно. Сразу стало больно. Край двери впился в грудь, потом в бок, потом в бедро. Металл был холодным и безжалостным. Он не собирался уступать ни миллиметра. Я продвигался сантиметр за сантиметром, чувствуя, как что-то рвётся — сначала халат, потом, кажется, кожа под ним.

— Осторожнее! — Фырк метался вокруг. — Левее! Нет, правее! Втяни плечо! Другое плечо! Дыши! Не дыши! Чёрт, я не знаю, что советовать! Я никогда не пролезал в щели — я сквозь них просачиваюсь! Это совсем другое!

Что-то хрустнуло. Не кости — ткань. Халат окончательно сдался и остался висеть на двери белым рваным флагом. Я протолкнул себя ещё на несколько сантиметров — и вывалился с другой стороны, едва не упав на ступеньки.

— Ты сделал это! — Фырк просочился следом, как дым. — Ты реально сделал это! Пролез! В эту щель! Как… как… я!

Я посмотрел на себя. Рубашка под халатом была порвана. На боку — длинная ссадина, из которой сочилась кровь. Плечо ныло так, будто по нему проехал грузовик.

Плевать.

Я побежал вниз по лестнице.

Внизу было темно.

Не просто темно — густо. Аварийное освещение не работало. Только редкие синеватые блики защитных контуров мерцали на стенах, создавая жуткие, пляшущие тени.

Воздух пах озоном. И…

Кровью.

— Двуногий, — Фырк прижался ко мне так, как никогда раньше не прижимался. Маленький, дрожащий комочек шерсти. — Мне тут не нравится. Мне тут очень не нравится. Тут… тут что-то неправильное. Что-то сломанное. Как будто реальность треснула, и из трещины лезет что-то… нехорошее.

— Я знаю.

— Может, вернёмся? Позовём подкрепление? Армию? Авиацию? Императорскую гвардию?

— Нет времени.

Я двинулся вперёд, ориентируясь на тусклое свечение впереди. Шаги гулко отдавались от бетонных стен. Здесь, в подвале, всё было по-другому — никакого мрамора и артефакторики, только серый бетон, трубы под потолком и запах сырости.

И тела.

Первое я увидел у поворота коридора. Молодой маг. В тактическом комбинезоне без знаков различия. Похоже спецгруппа из Москвы.

Сейчас он лежал у стены, привалившись к ней спиной. Ноги вытянуты, руки безвольно лежат на полу. Глаза открыты — мутные, расфокусированные, но живые. Он пытался двигаться. Руки скребли по бетону, пальцы царапали пол, но ноги не слушались. Как будто связь между мозгом и нижней половиной тела оборвалась.

Из ушей текла кровь. Тонкими красными струйками, которые уже начали подсыхать на шее. Из носа тоже. На губах розовая пена. Он пытался что-то сказать, но из горла вырывалось только сиплое шипение.

Я упал рядом на колени.

— Фырк, сканируй!

— Уже! — Фырк метнулся к магу, завис над ним, принюхиваясь и вглядываясь во что-то, невидимое обычным глазом. — Ментальная контузия. Тяжёлая, двуногий. Очень тяжёлая. Его накрыло волной отката, как удар кувалдой по голове. Только кувалда была ментальная, и била она не по черепу, а по разуму. Мозг в шоке. Нейронные связи частично порваны, поэтому ноги не работают. Но критических повреждений нет. Мозг цел, ядро цело. Жить будет. Если не полезет обратно…

Я проверил пульс — быстрый, нитевидный, но стабильный. Зрачки реагируют, хоть и вяло. Рефлексы частично сохранены. Дыхание поверхностное, частое, но ровное.

Маг наконец сфокусировал на мне взгляд. Узнал. Или просто понял, что перед ним человек, а не очередной кошмар.

— Стоять… — хрипел он, пытаясь поднять руку. — Нельзя… дальше нельзя…

— Что там происходит? — я наклонился ближе. — Где Серебряный?

— Контур… — он закашлялся, выплёвывая кровавую слюну. — Контур прорван… Защита не выдержала… Он слишком силён…

— Кто? Архивариус?

Маг кивнул. Слабо, едва заметно.

— Они… сцепились. Напрямую. Серебряный и… тот. Через проводника. Через этого… мужика. Серебряный хотел… хотел ударить по нему… а тот… тот ответил, — он схватил меня за руку. Пальцы были слабыми, но цепкими, как клещи утопающего. — Это мясорубка, лекарь. Понимаешь? Мясорубка. Они перемалывают друг друга. И всё, что между ними. Не входи. Сгоришь. Как мы все… сгорели.

— Сколько вас было?

— Пятеро. Вместе с магистром и Шпаком. Теперь… — он криво усмехнулся, и от этой усмешки мне стало не по себе. — Теперь не знаю. Может, никого. Может, все мертвы. Я не чувствую их. Связь оборвалась. Как будто… как будто свет выключили. Щёлк — и темнота.

— Двуногий, — Фырк потянул меня за рукав. — Тут ещё один. Вон там, у стены.

Я посмотрел туда, куда он указывал. Действительно ещё один маг из спецгруппы. Этот лежал ничком, лицом в пол. Не двигался. Но спина поднималась и опускалась дышит.

— И там, — продолжил Фырк. — За углом. Ещё двое. Один без сознания, второй… второй в коме, кажется. Глубокой. Я не уверен, что он выберется.

Четверо. Четверо профессионалов, элитных боевых магов лежали на полу, в крови и беспамятстве.

А Серебряный и Шпак — там, за дверью. В эпицентре.

— Ты должен… — маг снова вцепился в меня. — Должен вызвать… подкрепление. Связаться с Москвой. Сообщить… Код красный. Понимаешь? Код красный! Это не рядовая операция. Это… это война. Настоящая война.

— Я вызову, — сказал я. — Но сначала — туда.

— Нет! — он попытался удержать меня, но сил не хватило. Рука соскользнула. — Не ходи! Сгоришь!

— Не могу

Я огляделся. Рядом с магом валялась аптечка — стандартная полевая, с красным крестом на крышке. Видимо, кто-то из них принёс, но не успел использовать. Я открыл её, нашёл шприц-тюбик с анальгетиком. Промедол, судя по маркировке. Сильный, быстродействующий.

— Сейчас будет укол, — предупредил я. — Обезболивающее. Когда очнёшься голова будет болеть, но терпимо. Постарайся не двигаться. Помощь придёт.

Он хотел что-то сказать, но я уже вколол ему промедол в бедро. Через несколько секунд его лицо расслабилось, глаза закрылись. Не сон, а забытьё. Организм отключился, чтобы защитить себя.

Я встал и посмотрел на дверь в комнату. Она была приоткрыта.

Не полностью, лишь на несколько сантиметров. Её выгнуло, выперло изнутри, словно давлением. Словно что-то огромное и мощное ударило по ней с той стороны и почти прорвалось. Металл вспучился, руны потрескались, петли держались на честном слове.

Из щели бил свет.

Фиолетовый. Пульсирующий. И звук.

Не крик. Не стон. Гул.

Ву-у-у-у-у…

— Двуногий, — голос Фырка был еле слышен сквозь этот гул. — Ты уверен?

— Нет, — честно ответил я. — Но я иду.

Я подошёл к двери.

Фырк на моём плече сжался в комок. Маленький, дрожащий, совсем не похожий на того наглого бурундука, который обычно комментировал каждый мой шаг с сарказмом и иронией. Сейчас он был просто испуганным зверьком, который прячется от грозы.

— Двуногий, — прошептал он. — Не надо. Пожалуйста. Не надо.

— Надо.

— Там плохо…

Я все равно шагнул к двери. Положил ладонь на искорёженный металл — он был горячим, почти обжигающим. Толкнул.

Дверь открылась.

Тяжело. С протяжным металлическим скрежетом, от которого свело зубы. Петли завыли, как раненый зверь.

Свет хлынул мне в лицо.

Я зажмурился, закрыл глаза рукой и всё равно видел его сквозь веки. Он проникал везде. Он был везде.

А потом глаза привыкли.

И я увидел.

Комната была разрушена почти полностью. Стены трещали и дымились. Потолок просел в нескольких местах, оттуда сыпалась штукатурка и искрила проводка. Пол покрылся паутиной трещин, как будто по нему ударили гигантским молотом.

Шпак лежал в углу. Как тряпичная кукла, которую швырнули в стену и забыли. Руки-ноги раскинуты под неестественными углами, голова запрокинута, изо рта и носа кровь. Он не двигался. Не дышал.

Или дышал? Отсюда не разобрать.

Серебряный был в центре комнаты.

Он стоял на коленях. Его тело сотрясала крупная дрожь, как у человека с высокой температурой или в припадке. Руки упирались в пол, пальцы скребли бетон, оставляя на нём кровавые полосы.

Голова опущена, плечи ходят ходуном. И изо рта кровь. Она текла непрерывным потоком, капала на пол, собиралась в лужицу. Он захлёбывался, кашлял, сплёвывал, но кровь всё равно шла.

А его руки были направлены на койку.

На койку, где лежал Орлов.

Отец Вероники.

Его тело было выгнуто неестественной дугой. Опистотонус — так это называется в медицине. Тетанический спазм всех мышц-разгибателей, когда тело выгибается назад так сильно, что только затылок и пятки касаются поверхности. Обычно это бывает при столбняке, при отравлении стрихнином, при тяжёлых поражениях мозга.

Но это был не столбняк.

Орлова разрывало на части. Ментально.

Две силы тянули его в разные стороны. Серебряный с одной стороны. Архивариус — с другой. А между ними — человеческое тело, человеческий разум, который не был создан для такого.

Глаза Орлова были открыты. Закатились, так что виднелись только белки. На губах — пена. Из носа текла кровь. Всё тело билось в конвульсиях, выгибаясь всё сильнее и сильнее, как будто кто-то накручивал невидимую лебёдку.

А над всем этим висело что-то.

Я не видел его глазами. Не мог увидеть — оно было за пределами зрения, за пределами восприятия, за пределами того, что может воспринять обычный человек. Но я чувствовал его. Кожей, костями, чем-то более глубоким, более древним.

Присутствие.

Архивариус.

Он смотрел на меня.

Я знал это. Чувствовал его взгляд — как прикосновение ледяных пальцев к затылку. Он знал, что я здесь. Знал, кто я такой. Знал, зачем пришёл.

И ему было любопытно.

— Двуногий, — голос Фырка был еле слышен. Дрожащий, срывающийся. — Он нас видит.

— Я знаю.

— Что будем делать?

Я сделал шаг вперёд.

Потом ещё один.

И ещё.

— Работать, — сказал я.

Глава 7

Приёмное отделение. Несколько минут назад.

Семён Величко никогда не считал себя героем.

Герои — это такие ребята из книжек и фильмов. С квадратными челюстями, стальными нервами и умением красиво произносить пафосные речи в нужный момент. Семён был обычным парнем из Мурома, который неплохо учился в медицинском, любил шахматы и терпеть не мог, когда вокруг творится хаос.

А хаос сейчас творился знатный.

Приёмное отделение напоминало растревоженный улей. Или, точнее, растревоженный муравейник, в который кто-то плеснул кипятком. Люди метались, кричали, требовали объяснений. Медсёстры пытались успокоить родственников. Охранник у входа делал вид, что контролирует ситуацию, хотя по его лицу было видно — он сам готов рвануть к выходу.

— Величко! — голос Коровина прорезался сквозь гвалт. — Третий бокс! Там бабуля в обмороке!

— Понял! — Семён рванул в указанном направлении.

Бабуля оказалась крепкой старушкой лет семидесяти, которая, судя по всему, просто перенервничала. Пульс частил, давление подскочило, но ничего критичного. Семён уложил её поудобнее, измерил давление, дал таблетку каптоприла под язык.

— Лежите спокойно, — сказал он как можно увереннее. — Всё под контролем. Технический сбой, ничего страшного.

— Сынок, — бабуля схватила его за руку. — А что тряхнуло-то? Война, что ли?

— Нет, что вы. Просто… электричество шалит.

— А-а-а, — бабуля успокоилась. — Ну, электричество — это ничего. Это бывает…

Семён кивал, делая вид, что слушает, а сам думал о другом.

Илья. Куда он побежал? В подвал, к менталистам? Один? Без поддержки? Это же… это же безумие. Даже для Разумовского, который, казалось, вообще не знал слова «невозможно».

— … и вот тогда-то я и поняла, что главное — это…

— Простите, — Семён мягко высвободил руку. — Мне нужно идти. Вы отдыхайте, я скоро вернусь.

Он вышел из бокса и почти столкнулся с Зиновьевой. Та выглядела бледной, но собранной — куда девалась утренняя истерика.

— Семён, там ещё двое в коридоре. Головокружение, тошнота. Похоже на последствия того… удара.

— Займёшься?

— Уже иду.

Она скрылась за углом, а Семён направился обратно к посту. На полпути его перехватил Коровин.

— Вроде стабилизируется, — сказал старый фельдшер, вытирая лоб. — Паника утихает. Люди успокаиваются. Если не будет ещё одного…

Он не договорил.

Потому что в этот момент в приёмное ворвался Тарасов.

Ворвался — это мягко сказано. Он влетел, как снаряд, сбив с ног зазевавшегося санитара и едва не опрокинув стойку с капельницами. На его плече висела Ордынская — бледная, с закатывающимися глазами, еле перебирающая ногами.

— Величко! — заорал Тарасов так, что у Семёна заложило уши. — Где Разумовский⁈

— Он… он побежал к лестнице. В подвал. А что…

— Туда… — Ордынская вздрогнула, её глаза на секунду сфокусировались. — Туда… быстрее… Он там. Ему больно. Они не справляются…

Голос у неё был странный. Не её голос. Как будто она говорила откуда-то издалека, из-под воды, из другого измерения. Семёну стало не по себе.

— Что происходит? — он подскочил к Тарасову. — Что с ней?

— Потом объясню! — рыкнул тот. — Короткая версия: в подвале ад, Разумовский туда полез, а эта… — он кивнул на Ордынскую, — … говорит, что ему нужна помощь. И я ей почему-то верю.

Семён посмотрел на Ордынскую. На её бледное лицо, на трясущиеся руки, на глаза, в которых плескалось что-то… нечеловеческое. Она была связана с тем, что творилось в подвале. Каким-то образом чувствовала это. Видела.

И если она говорит, что Илье нужна помощь…

— Я с вами, — сказал Семён.

Это вырвалось само. Без раздумий. Просто — вырвалось. И, произнеся эти слова, он понял, что не возьмёт их назад. Даже если захочет.

— Семён! — окликнул его Коровин. — Ты куда⁈

— Захар Петрович, вы за старшего! — крикнул Семён, уже двигаясь к выходу. — Зиновьева поможет! Мы скоро!

— Но…

Но Семён уже не слышал. Они втроём — он, Тарасов и полубессознательная Ордынская — бежали по коридору. Точнее, Тарасов бежал и тащил Ордынскую, а Семён старался не отставать.

Лестница на минус первый этаж. Дверь.

Сломанная дверь.

Замок вырван с мясом, металл погнут, в щели между дверью и косяком виднелись клочья белой ткани. Халат. Чей-то халат.

— Это он, — Тарасов присвистнул. — Разумовский. Ломом, похоже, работал. Ну и здоров же мужик…

— Быстрее, — прошептала Ордынская. — Быстрее…

Они протиснулись в щель. Семён с его габаритами ободрал плечо, но не заметил. И побежали вниз по лестнице. Темнота. Мигающие аварийные лампы. Запах озона и чего-то горелого.

И тела.

Первое тело лежало у поворота. Молодой парень в чёрном комбинезоне, без сознания. Второе чуть дальше, у стены. Третье прямо перед массивной дверью, из-за которой лился фиолетовый свет.

— Что за… — начал Семён.

И замолчал.

Потому что они подбежали к открытой двери изолятора и увидели то, что было внутри.

Хаос. Разрушение. Фиолетовые вспышки.

— Твою мать, — выдохнул Тарасов.

Семён не нашёл слов. Просто стоял на пороге и смотрел. И понимал, что всё, во что он верил о мире, о медицине, о реальности — всё это только что треснуло по швам.

*

Серебряный умирал.

Это было очевидно любому, кто хоть раз видел умирающего человека. А я видел их достаточно — и в этой жизни, и в прошлой. Серый цвет лица, судорожное дыхание, кровь изо рта, из носа, из ушей. Тело, которое сотрясается в конвульсиях. Глаза, закатившиеся под веки.

Классическая картина. Только причина — не инфаркт, инсульт или травма. Причина — ментальная перегрузка. Человеческий мозг, который попытался выдержать давление, для которого не был создан.

И проиграл.

— Фырк! — заорал я, бросаясь к Серебряному. — Барьер! Закрой нас от этой твари!

— Понял! — голос Фырка звучал непривычно — без сарказма и иронии. Просто голос солдата, получившего приказ. — Режим «Черепаха» активирован! Выстраиваю защитный контур! Двуногий, у тебя есть минута, может две! Потом он продавит!

Я упал на колени рядом с Серебряным. Схватил его за плечи, перевернул на бок, чтобы не захлебнулся кровью. Проверил пульс — частый, нитевидный, аритмичный. Зрачки — расширены, не реагируют.

Сонар. Быстро, поверхностно — мне не нужна детальная картина, мне нужно понять, что убивает его прямо сейчас.

Мозг. Сосуды головного мозга. Острый церебральный вазоспазм — артерии сжались так сильно, что кровоток почти прекратился. Ментальная перегрузка вызвала массивный выброс катехоламинов, те спровоцировали спазм, спазм привёл к ишемии. Ещё несколько минут и начнётся некроз. Потом инсульт. А следом… смерть.

Карман халата. Аптечка. Та самая, которую я схватил в коридоре.

Магния сульфат. Ампула. Шприц.

— Магистр, не дёргайся! — я набрал препарат и воткнул иглу ему в бедро. Внутримышечно, быстро, грубо. Не до изящества.

Магнезия — старое как мир средство. Спазмолитик, антиконвульсант, нейропротектор. В этом мире её, наверное, используют редко — зачем нутрицевтики, когда есть магия? Но магия сейчас не работала. Магия сейчас была проблемой, а не решением.

Три секунды. Пять. Десять.

Серебряный резко вздохнул — глубоко, с хрипом, как человек, который вынырнул из-под воды после долгого погружения. Судороги прекратились. Тело обмякло. Глаза открылись — мутные, расфокусированные, но живые.

— Что… — он закашлялся, выплёвывая сгустки крови. — Что ты мне вколол?

— Магнезия. Старая добрая химия. Двадцать пять процентов, десять миллилитров.

— Я чувствую… — он моргнул, сфокусировал взгляд. — Ясность. Как будто… как будто туман рассеялся.

— Это магний. Снимает спазм сосудов, улучшает кровоток. Плюс лёгкий седативный эффект — успокаивает нервную систему. Ты был на грани инсульта, магистр. Ещё пара минут и я бы тебя не вытащил.

Серебряный попытался сесть. Я помог ему, подперев спину.

— Шпак, — он повернул голову к углу, где лежало неподвижное тело. — Он…

— Не знаю. Сейчас не до него. Ты можешь стоять?

— Попробую.

Он встал, шатаясь, хватаясь за мою руку, но встал. Ноги держали. Уже хорошо.

— Орлов, — Серебряный посмотрел на койку. На тело, выгнутое дугой, окружённое фиолетовым маревом. — Он ещё жив. Но ненадолго. Архивариус… он тянет. Использует его как якорь. Как точку входа. Если я разорву связь Орлов умрёт. Если не разорву, тогда умрём все.

— Есть третий вариант?

— Нет. — Серебряный покачал головой. — Я пробовал. Пытался ударить по Архивариусу через канал, но он слишком силён. Слишком опытен. Он закрылся иллюзиями, я бью вслепую. Каждый мой удар он парирует, каждую атаку отражает. А каждое отражение — это откат, который идёт через Орлова. И через меня. Все пошло не по плану, Разумовский.

Это я и без него понял.

Я посмотрел на Орлова. На его тело, которое билось в конвульсиях и лицо, искажённое болью.

Отец Вероники. Человек, которого я обещал спасти.

— Должен быть способ, — сказал я. — Должен.

— Нет способа, лекарь, — голос Серебряного был усталым, пустым. — Я тридцать лет охочусь на таких, как Архивариус. Я знаю их методы, слабости и уловки. И я говорю тебе — способа нет. Я уже все испробовал, чтобы спасти твоего будущего тестя. Нужно рвать канал. Орлов умрёт, но больница будет спасена. Твоя невеста…

— Моя невеста потеряет отца.

— Лучше отца, чем жениха.

Я посмотрел ему в усталые, честные глаза. Он не врал. Действительно не видел выхода и считал, что это единственным путем.

Но я видел иначе.

— Ты бьёшь вслепую, — сказал я медленно. — Потому что он закрылся иллюзиями. Ты не видишь, куда бить.

— Да.

— А если бы видел?

Серебряный нахмурился.

— Если бы видел, тогда ударил бы точно. Одним ударом в узел связи. Там есть точка, где его сознание цепляется за Орлова. Разорвал бы связь чисто. Орлов бы выжил. Но я не вижу. Иллюзии слишком плотные.

— Я вижу.

Он уставился на меня.

— Что?

— У меня есть Сонар. Диагностический дар. Я вижу… — я запнулся, подбирая слова, — … не так, как ты. Не ментальные поля или энергетические потоки. Я вижу тело. Физиологию. Но если настроюсь могу увидеть и магию. Как она влияет на ткани, органы, нервную систему. Я могу найти точку входа.

— Ты уверен?

— Нет, — честно признался я. — Но это лучше, чем ничего.

Серебряный смотрел на меня несколько секунд. Потом кивнул.

— Ищи. Узел связи. Точку, где его сознание закреплено в Орлове. Она будет выглядеть как… как нарыв. Или опухоль. Как что-то чужеродное, что не должно там быть.

— Понял.

Я закрыл глаза и нырнул глубоко в Сонар. Не так, как обычно делаю для диагностики — поверхностно, быстро, по верхам. Сейчас мне нужно было увидеть всё.

Тело Орлова развернулось передо мной во всех деталях. Знакомая анатомия, понятная физиология. И посреди этой знакомой картины находилось нечто чужеродное. Тёмный узел в глубине мозга, от которого тянулись отростки к разным отделам. Узел, пустивший корни в чужом сознании.

— Вижу, — прошептал я.

— Двуногий! — голос Фырка был напряжённым. — Я поставил щит, он нас пока не замечает. Но долго не продержусь, эта тварь давит со всех сторон. Минута у тебя, может чуть больше.

Минута. Негусто.

— Нашёл! — громче сказал я.

Серебряный стоял рядом, привалившись к стене. Выглядел он откровенно хреново, но взгляд оставался цепким.

— Где именно?

— Продолговатый мозг. Самый центр управления — дыхание, сердцебиение, всё базовое. Тварь устроилась с комфортом. Если дёрнуть её силой, Орлов просто перестанет дышать.

— Не перестанет. Если я ударю точно, — Серебряный оттолкнулся от стены. — Направь меня туда.

— Как?

— Возьми за руку. Я подключусь к твоему восприятию и увижу то же, что видишь ты.

Звучало безумно. Впрочем, всё происходящее звучало безумно с самого начала.

Я протянул руку. Его холодные, жёсткие пальцы сомкнулись на моём запястье.

И мир изменился.

Странное ощущение — быть одновременно собой и кем-то ещё. Видеть двумя парами глаз, думать двумя головами. Неуютно и тесно. Будто пытаешься разделить собственную кожу с посторонним человеком.

— Вижу его, — выдохнул Серебряный. — Мерзость какая…

— Подожди. Не бей в лоб, он этого ждёт.

— Тогда как?

Я разглядывал паразита через Сонар. Центральный узел и отростки, которыми он держался за мозг Орлова. Три штуки. Три якоря. Если их срезать одновременно…

— Видишь эти нити? Они его фиксируют. Убери их — и центральный узел останется без опоры. Тогда сможешь выдернуть его чисто.

— Три цели одновременно, — Серебряный помолчал. — Сложно.

— Справишься?

Вместо ответа он ударил.

Через нашу связь я ощутил это как собственное действие — резкий выброс силы, разделившийся на три потока. Они прошли точно по моим меткам и рассекли отростки паразита.

Орлов страшно, нечеловечески закричал. Его тело дёрнулось, фиолетовое свечение вокруг койки вспыхнуло и тут же погасло.

Серебряный рухнул на колени, давясь кровью. Я сам едва устоял. В голове звенело, ноги стали ватными.

Рука Серебряного выскользнула из моей. Колени подогнулись, и я едва успел схватиться за край койки, чтобы не рухнуть на пол. В голове гудело так, словно кто-то запустил туда рой разъярённых пчёл.

— Двуногий, — Фырк материализовался у меня на плече, взъерошенный и явно потрёпанный. — Двуногий, ты как? Живой? Целый? Все конечности на месте? Мозг не вытек через уши?

— Вроде нет, — я потряс головой, пытаясь прогнать звон.

Серебряный полз к стене, оставляя за собой кровавый след. Добрался, привалился спиной, закрыл глаза. Дышал тяжело, с присвистом.

— Ушёл? — спросил он, не открывая глаз.

Я снова активировал Сонар. Орлов лежал на койке, грудь мерно поднималась. Живой. Но в глубине мозга, там, где раньше сидел паук со своими щупальцами, осталось тёмное пятно.

— Не совсем. Ядро на месте. Мы отрезали его от питания, но сам узел не вытащили.

Серебряный открыл глаза и посмотрел на меня так, будто я сообщил ему о смерти любимой собаки.

— Значит он все еще здесь и ничего не закончено. Нужно добивать сейчас. Пока ядро спит и защита ослаблена.

— Ты еле дышишь.

— Неважно. Другого шанса не будет.

Он попытался встать и тут же сполз обратно. Ноги не держали. Я видел по его лицу — он понимал это не хуже меня. Понимал, что один не справится. Что сил осталось на один, может два удара. А защита вокруг ядра, пусть и ослабленная, всё ещё была плотной.

— Шпак бы помог, — сказал Серебряный. — Вдвоём мы бы… Где он, кстати?

— Там, — я кивнул в угол, где лежало неподвижное тело. — Дышит, но в отключке. После такого отката раньше чем через сутки не очнётся.

Мы замолчали. В тишине было слышно только гудение повреждённой аппаратуры и тяжёлое дыхание Серебряного.

И шаги. Торопливые шаги в коридоре.

— Тогда мы поможем!

Голос Семёна. Я обернулся к двери и увидел их — Тарасова, который тащил на себе полубессознательную Ордынскую, и Семёна с медицинской сумкой через плечо.

— Какого хрена вы тут делаете⁈

— Шаповалов велел, — Тарасов аккуратно прислонил Ордынскую к дверному косяку. — Сказал — веди её к Разумовскому, она чувствует, что там плохо. Ну я и повёл. А этот, — он кивнул на Семёна, — увязался.

— Я не увязался! Я сам решил идти!

— Ага, конечно. Сам решил. После того, как я сказал, что иду.

Серебряный смотрел на них с выражением человека, которому вместо кавалерии прислали детский сад на прогулке.

— Хирурги? Серьёзно? Мне нужен менталист, а не…

— Ордынская — биокинетик, — перебил я. — Она работает с живой тканью напрямую. Регенерация, поддержание функций, контроль клеточных процессов.

Серебряный замолчал. Прищурился, разглядывая Ордынскую так, будто видел её впервые.

— Биокинетик? Сильный?

— Достаточно сильный.

Ордынская оторвалась от косяка. Стояла она нетвёрдо, но глаза были ясные. Странно ясные для человека, которого минуту назад тащили на себе.

— Я могу удержать его тело, — сказала она тихо, но уверенно. — Сердце, мозг, базовые функции. Могу не дать им отказать, пока вы будете работать внутри. Я чувствую как надо!

Серебряный смотрел на неё ещё несколько секунд. Потом кивнул.

— Это может сработать. Если она удержит оболочку, я смогу сосредоточиться на ядре. А ты, — он повернулся ко мне, — будешь моими глазами. Как раньше.

— А мы? — подал голос Семён.

— А вы вытаскивайте раненых наверх. Шпак, те трое в коридоре. Тащите их к медикам и не возвращайтесь. Здесь сейчас будет… — он помедлил, подбирая слово, — … шумно.

Ордынская встала у изголовья койки и положила ладони на виски Орлова. Её руки засветились — мягко, зеленовато, совсем не похоже на агрессивный фиолет, который здесь бушевал несколько минут назад.

— Чувствую его, — прошептала она. — Слабый, но стабильный. Держу.

Серебряный занял позицию напротив. Выглядел он паршиво — бледный, с запёкшейся кровью под носом, с трясущимися руками. Но глаза горели. Та самая одержимость охотника, который загнал добычу и не собирается отступать.

— Разумовский. Давай.

Я закрыл глаза и нырнул в Сонар.

Мозг Орлова раскрылся передо мной как карта. Извилины, сосуды, нейронные сети — всё знакомое, понятное. И посреди этого — тёмное пятно. Ядро Архивариуса. Оно пульсировало медленно, сонно, как сердце впавшего в спячку зверя.

Вокруг ядра — защита. Не такая мощная, как раньше, но всё ещё опасная. Я видел её структуру: переплетённые нити энергии, узлы-ловушки, ложные ходы.

— Вижу, — сказал я вслух. — Защита многослойная. Если идти напрямую — нарвёмся на ловушки. Но есть обходной путь. Слева, через височную долю. Там тоньше.

— Показывай.

Я взял его за руку, как в прошлый раз. Снова это странное ощущение раздвоенности — я и он, моё восприятие и его сила. Мы были как хирург и навигатор, как снайпер и корректировщик.

— Сюда. Видишь? Вот эта нить. Если её перерезать…

Серебряный ударил. Не кулаком силы, а скальпелем — тонким, точным. Нить лопнула. Защита дрогнула.

— Сердце! — крикнула Ордынская. — Аритмия! Держу!

Откат. Каждое наше действие отражалось на теле Орлова. Мы разрушали защиту, а его организм платил за это.

— Дальше, — процедил Серебряный сквозь зубы.

Я повёл его глубже. Мимо узла-ловушки, который сработал бы на любое грубое вмешательство. Через участок ложных образов, которые пытались увести в сторону. К следующему слою защиты уже ближе к ядру.

— Здесь плотнее. Одним ударом не пробить.

— Вижу. Подержи его… — Серебряный сделал что-то, чего я не понял, какое-то сложное плетение энергии, — … сейчас!

Он ударил. Защита затрещала, как лёд под ногами, и раскололась.

Ядро было совсем близко. Я видел его отчётливо — тёмный комок, вросший в ткань мозга, оплетённый последними нитями защиты. Спящий, но не мёртвый. Ждущий.

— Давление падает! — голос Ордынской звенел от напряжения. — Он слабеет!

— Ещё немного! — рявкнул Серебряный. — Я почти достал эту тварь!

Он собрал остатки сил для последнего удара. Я видел, как энергия концентрируется в его руках — яркая, почти ослепительная. Ещё секунда, и он…

Ядро открыло глаза.

Не буквально, конечно. Но именно так это выглядело — словно спящий зверь внезапно проснулся и уставился прямо на нас. И в этом взгляде не было страха. Была лишь насмешка.

Архивариус не защищался.

Он ждал. Всё это время — ждал. Позволил нам пробиться через защиту, подпустил к самому ядру. Дал поверить, что мы побеждаем.

А потом ударил.

Канал связи распахнулся. Широкий, как ворота. И через него хлынула сила, которой в спящем ядре просто не могло быть. Как будто он копил её. Прятал. Готовил для этого момента.

Волна фиолетовой энергии вырвалась из тела Орлова и ударила во все стороны разом.

Я услышал крик Ордынской — короткий, оборвавшийся. Услышал, как Серебряный врезался в стену. Услышал собственный голос, хотя не помнил, что кричал.

А потом меня подхватило и швырнуло.

Я летел. Долго, как будто целую вечность. А потом врезался во что-то твёрдое. В стену. Или в пол. Или в потолок — я уже не понимал, где верх, где низ. Мир превратился в калейдоскоп…

Конец фрагмента.