Воздух! Воздух!

Не хватает воздуха! Нечем дышать!

Я дернулся всем телом, но держали меня крепко. Сразу двое человек навалились сверху, прочно прижав мои руки и ноги к холодному каменному полу, а еще один — смуглый носатый коротышка — навис надо мной и душил, вцепившись обеими руками в шею.

И все же я ухитрился чуть извернуться вбок, и хватка слегка ослабла. Затем коротко втянул воздух, и это придало мне немного сил, освободил правую руку и тут же резко ударил носатую морду коротышки кулаком в переносицу.

Удар получился знатный — нос хрустнул, убийца со стоном отвалился в сторону, непроизвольно схватившись за собственное лицо, и этим дал мне простор для маневра.

Но двое других тоже времени не теряли. Они уже были на ногах и на мое тело тут же обрушился град ударов. Били и пинали жестко, куда придется: в корпус, голову, имея лишь одну цель — искалечить, а лучше убить.

Самое плохое — я никак не мог встать и лишь закрывал лицо руками, непроизвольно свернувшись в позу эмбриона.

Мне не давали ни малейшего шанса на ответную атаку и, думаю, так бы и забили насмерть, если бы не…

Откуда-то справа, из невидимого мне пространства шагнула крупная тень.

Нет, не тень — то был черный человек — огромный и могучий.

Левой рукой он схватил за шею моего врага, приподнял его над землей, притянул к себе, перехватил второй рукой за подбородок и резко дернул голову, легко свернув ему шею. Потом отбросил мертвое тело в сторону и приготовился сразиться с очередным противником.

Но я тоже не упустил своего момента, и как только частота ударов немного ослабла, сумел подбить последнего под колени и сбить с ног. Потом подмял под себя, забрался сверху и начал кулаками месить его лицо, превращая смуглую физиономию в кровавую кашу.

Бил я долго, чувствуя, что тело подо мной давно перестало дергаться, но все никак не мог остановиться. Потом все же оторвался, с трудом поднялся на ноги, опершись на разбитые в кровь костяшки пальцев.

Камера четыре на шесть метров. Каменный пол и стены, крохотное отверстие высоко над головой в качестве единственного окна наружу. Тяжелая железная дверь с зарешеченным оконцем. В камере несколько десятков человек — испуганных, жмущихся у стен и явно не желавших принимать участие в потасовке.

Что же, их право.

Из трех убийц в живых остался лишь тот, что душил меня.

Он все еще ползал на коленях и стонал, держась за сломанный нос. Кажется, он даже не успел сообразить, что его товарищи уже мертвы.

Я медленно подошел к нему. Врага нельзя оставлять в живых, его нужно уничтожать сразу, чтобы потом не ударил в спину.

Носатый коротышка поднял на меня затуманенный от боли взгляд. Потом в глазах мелькнуло понимание и тут же страх — настолько сильный, что он затмил боль. До него дошло, что ситуация в корне изменилась и что теперь жертва — это он сам.

Проще всего было взять его шею в плотный захват и просто душить и душить, пока все не кончится, но… что-то не позволяло мне поступить подобным образом.

А через пару секунд было уже поздно.

Громко топая сапогами, в камеру ворвались четверо охранников и сержант. Один из охранников сходу ткнул меня дубинкой в живот, и я тут же непроизвольно согнулся пополам. Было бы что выблевать — сделал бы это мгновенно, но желудок был пуст, и я лишь судорожно стал открывать рот в надежде получить новую порцию воздуха.

Сержант помог носатому подняться и вывел его из камеры, охранники подхватили с пола два трупа и уволокли их прочь, не сказав ни слова.

Через минуту все было кончено, и народ, до этого державшийся поодаль, начал негромко переговариваться между собой, вот только я не мог разобрать ни слова, потому что все еще не пришел в себя после крепкого удара.

Наконец, чуть отдышавшись, я разогнулся и увидел прямо рядом с собой человека, который помог в критический момент. Если бы не он…

Огромный сенегалец оскалил зубы в белоснежной улыбке и сказал на чистом французском языке, который я прекрасно понял, хотя никогда прежде на нем не говорил.

— Однажды ты спас мне жизнь, тубаб*. Люди моего народа помнят добро!

Я чуть потряс головой, окончательно приходя в себя. Точно, я знал этого человека — видел его совсем недавно при обстоятельствах… я вспомнил те обстоятельства и охнул, а также я вспомнил и прочее, что слегка выветрилось из моей контуженной головы.

Но лучше бы я ничего не вспоминал — было бы куда проще! Правильно говорят: многие знания — многие печали. В эту секунду я в полной мере ощутил старый тезис на собственной шкуре.

— Где мы?

Сенегалец уже не улыбался. Он был серьезен, даже мрачен.

— Городская тюрьма города Марсель. Тебя притащили сюда без чувств и бросили. А те люди — корсиканцы — хотели убить тебя. Но мы их победили! Добро пожаловать в ад, тубаб!

— Господин штабс-капитан, что с вами? Вы так резко побледнели! Хотите воды?

Темнота в моих глазах внезапно зашлась легкой рябью, как зыбь на воде от дуновения ветерка, и вдруг обрела четкость.

Прямо напротив меня стоял чуть полноватый, аккуратно подстриженный мужчина лет пятидесяти с бородой и усами. Круглое пенсне, казалось, чудом держалось на его носу. Но главное заключалось в том, что одет он был в странную военную форму очень старого, еще царского образца. И погоны на плечах русские, но необычные — золотые, с двумя синими полосками и крупной арабской цифрой «5» посередине. На груди — орден Святого Владимира четвертой степени, а на шее — Святая Анна. Удивительное дело!

Мужчина с явной тревогой во взгляде смотрел на меня.

Я же чуть пришел в себя, встряхнул головой и уточнил:

— Что, простите?

— Попейте, князь, вам явно дурно, — он взял в руки графин и налил воды в стакан, после чего протянул его мне.

Князь? Это он мне?

Я машинально отпил половину и поставил стакан обратно на обтянутую зеленым сукном поверхность широкого стола.

— Вы должны беречь себя, Николай Владимирович. Последствия того ранения будут сказываться еще долго, — он подошел ближе и отечески потрепал меня по плечу. — А в сложившихся обстоятельствах здоровье — это единственная ценность, которая у нас еще осталась.

Откуда-то в голове всплыло его имя — Владимир Станиславович Нарбут, полковник, командир Пятого Особого пехотного полка, входящего в состав Третьей пехотной бригады Русского экспедиционного корпуса. Вот откуда цифра «5» на погонах.

Так, стоп! Это явно не сон, а самая что ни на есть явь. Но… какого черта здесь происходит?

Где я? Почему меня называют чужим именем-отчеством и, более того, именуют князем и штабс-капитаном?

И тут, словно прорвало плотину памяти, воспоминания полились бурным потоком.

Николай Владимирович Гагарин — таковым было мое новое имя. Родился в Москве в 1890 году в январе месяце, числа двадцать шестого, из потомственных дворян, православный христианин. Отец — князь Владимир Константинович Гагарин — к сожалению, скончался несколько лет назад, оставив после себя десятерых детей. Коля был самым младшим из всех. Так что вовсе не удивительно, что кроме имени и княжеского титула, он получил в наследство сущие копейки, которые моментально растратил. Мать — Ольга Дмитриевна Гагарина — в девичестве Засецкая, — умерла еще раньше, в 1902 году от мозгового удара. Получил домашнее образование по общим наукам, после закончил Александровское военное училище по первому разряду и в 1911 году выпустился оттуда в чине подпоручика, попав во Второй гренадерский Ростовкий полк. С пометкой «успешно» закончил Офицерскую гимнастическо-фехтовальную школу, активно занимался спортом, а именно боксом и греко-римской борьбой. Воевал в Мировой войне в составе 279-го пехотного полка, был ранен, пожалован чином поручика и орденом Святой Анны Четвертой степени с надписью «За храбрость» и Святым Станиславом Третьей степени с мечами и бантом. Весь 1915 год провел в своем полку, а год спустя был переведен в Пятый особый пехотный полк с повышением в чине до штабс-капитана. Вот только полк этот входил в состав Экспедиционного корпуса Российской Императорской армии и участвовал в боевых действиях на территории Франции, где мы сейчас и находились, — этакий подарок французам от Николая Второго. За бои во время апрельского наступления текущего 1917 года получил Святого Владимира Четвертой степени с мечами и бантом и ранение в грудь, от которого до сих пор не до конца оклемался.

Краткая справка о том, кем я теперь являлся, мгновенно появилась в памяти, лишь только я об этом подумал.

Да, сейчас на дворе семнадцатый год прошлого столетия, и каким-то образом я, обычный человек из двадцать первого века, здесь очутился. Ладно, не совсем обычный, но далеко не исключительный в своей сфере деятельности. В воспоминаниях по этому поводу был легкий затык, но на меня сейчас свалилось столь много новых данных, что с провалами в памяти я решил разобраться позже.

Никакого шока от своей новой роли и перемены не только места, но и времени, я не испытывал. Лишь недоумение и полнейшее непонимание происходящего. Ничего, главное — не паниковать, все рано или поздно образуется.

Я огляделся. Обычный рабочий кабинет человека военного. Стол, несколько стульев, полки, забитые папками с документами, стол, на котором стояла мраморная черная чернильница, рядом лежали несколько перьевых ручек, ковровое покрытие на полу. Сабля в ножнах на стене и тут же рядом портрет императора Николая Второго.

— Вы все поняли, что я сказал, штабс-капитан? — Нарбут с сомнением смотрел на меня, видно опасаясь, что я потеряю сознание словно кисейная барышня.

— Будьте столь любезны повторить вашу последнюю фразу? — хотя я и знал его имя-отчество, но вот о чем шел наш разговор совершенно не представлял. Эта часть информации была мне недоступна.

— В России революция идет полным ходом, — мрачно ответил Владимир Станиславович, — но это вы и без меня знаете. Наша беда заключается в том, что все полки особых пехотных бригад вскоре будут расформированы. Это точные сведения, я уже имел беседу с Николай Александровичем. И произойдет это буквально на днях.

Он имел в виду генерал-майора Лохвицкого, который возглавил обескровленную потерями Первую особую пехотную дивизию, ныне состоявшую из остатков Первой и Третьей особых пехотных бригад.

Я уже не удивлялся своим знаниям местных реалий. Тело штабс-капитана, а главное — его память были в полном моем распоряжении, внедрившись в сознание чудесным образом. Вот только куда делась личность самого Гагарина? Я помнил все, что помнил он, но это было словно я листал книгу в библиотеке, по малейшему запросу мгновенно находя правильный ответ. Но никакого контакта с сознанием Николая Владимировича у меня не случилось.

Что же, если так вышло, побуду пока князем — это даже интересно!

— И что же с нами произойдет?

— Сложный вопрос, князь. Возможно, французские власти предложат нам воевать за них, либо же пойти служить на гражданские предприятия, а от остальных скорее всего потребуют убраться прочь. Вот только убираться нам некуда.

— Служить на фабрике? — удивился я. Вместе с памятью князя мне по наследству перешли и некоторые черты его характера, а Николай Владимирович отличался весьма горячим нравом. — Ни за что!

— Понимаю, это не для вас… — задумался полковник. — Что же, тогда попытайтесь вернуться домой, пока еще есть такая возможность, и выполните там свой долг до конца!

— Но деньги, — намекнул я, — на дальнюю дорогу потребуются средства, которыми я совершенно не располагаю. Мы не получали денежное довольствие в полном объеме уже довольно давно, вы и сами это знаете.

— И вряд ли что-то получим в дальнейшем, — Владимир Станиславович был честен. — Французы больше не желают нам платить, и я ничего не могу с этим поделать.

— То есть вы попросту предлагаете мне убраться из лагеря на все четыре стороны без гроша в кармане? — мрачно уточнил я.

Нарбут пожал плечами.

— Нам всем придется тяжело, князь. Не забывайте о том, что вскоре ситуация может еще более усложниться. Ходят слухи, что всех несогласных французы планируют отправить в цепях в свои африканские колонии. А это, сами понимаете, смерти подобно. Так что выбор невелик.

Все это требовало серьезного обдумывания, спонтанно решать я не хотел.

— Ступайте, князь, — правильно понял заминку полковник, — пара дней у вас еще имеется.

— Слушаюсь, ваше высокоблагородие! — браво ответил я, щелкнув каблуками, развернулся и покинул кабинет.

Бегом спустившись по широкой лестнице на первый этаж, я строго взглянул на караульных, замерших у двери по стойке смирно, и вышел на улицу.

Ярко светило солнце, дул легкий осенний ветерок, но во Франции было далеко не столь холодно, как в это время года в России. Погоды стояли теплые, и так будет вплоть до самого Рождества.

Лагерь Ла-Куртин, в котором я волею судеб оказался, был самым обычным — можно сказать типовым полевым французским лагерем и представлял собой стандартную базу с казармами, учебными плацами и складскими помещениями. Наш полк не стоял отдельным русским лагерем, а был интегрирован в состав французской армии, поэтому его обустройство соответствовало французским стандартам и нуждам.

Так и предполагалось изначально. Русский экспедиционный корпус появился, как писали газеты этого времени, «в качестве демонстрации единства Антанты» для помощи союзникам на Западном фронте — во Франции и Македонии, но воевал не сам по себе, а в составах армий: французской и греческой, что делало его поистине уникальным образованием.

Солдаты, попадавшиеся мне навстречу, выглядели пестро и необычно. Я не переставал удивляться этой дикой смеси униформ и элементов одежды.

Шинели — чаще французские, хотя уже не новые, сильно заношенные. А вот светлые, защитного цвета гимнастерки из тонкого сукна, гимнастерные штаны — шаровары, да мягкие сапоги с пряжками сбоку у колен — все больше наши, русские. На головах тоже полных разброд — русские фуражки чередовались с французскими касками Адриана.

Видно за прошедшее время, да за сражения, экипировка смешалась, адаптировалась, солдаты приноровились к ситуации, в условиях фронта используя французские материалы и предметы экипировки. Да и трофейные образцы иногда встречались, но, конечно, вся немецкая символика с них была тщательно удалена.

А вот оружие и подсумки у всех были французскими. У солдат — пятизарядные винтовки калибра 8 миллиметров образца 1907–1915 года с примкнутыми длинными штыками — лучшее оружие французской армии, в которой большая часть войск все еще воевала старыми ружьями Лебеля конца прошлого столетия, и квадратные черные подсумки — два спереди на поясном ремне, один — на плечевых ремнях, выглядевшие весьма удобными на вид.

Я вытащил свой револьвер.

Ух ты! Настоящий «Наган» образца 1895 года — штатный револьвер офицеров русской армии — наше оружие, родное. Он был чуть более громоздким, чем французские аналоги, но простым в обращении и весьма надежным.

Покрутив револьвер в руках, я сунул его обратно в кобуру. Уверенности в себе значительно прибавилось. Мужчина с оружием — дважды мужчина!

Я шел сквозь лагерь, что называется, интуитивно. С кем-то из офицеров здоровался, на иных солдат чуть повышал голос, если видел, что они занимаются профанацией, но все это шло из нутра Гагарина, который прекрасно здесь ориентировался. Я же сам лишь мог смотреть по сторонам и наблюдать за местной жизнью, которая уже давно прошла, но на самом деле вот она — здесь и сейчас.

Меня изумляло все вокруг. Я постоянно натыкался глазом на разные поразительные мелочи и чуть притормаживал, пытаясь сообразить, что и для чего предназначалось. К счастью, память Гагарина тут же выдавала верные ответы на все вопросы.

Поэтому до квартиры я добрался не так быстро, как планировал.

Мне на глаза попался солдат, ведший за собой на коротком поводке настоящего медведя — точнее, еще медвежонка, но уже достаточно крупного. Я даже остановился от неожиданности — зрелище было весьма необычное, но медвежонок вел себя смирно, лишь с любопытством крутил мохнатой башкой по сторонам. Кажется, его просто выгуливали, как обычную собаку. Подивившись в очередной раз местным реалиям, а пошел дальше.

В качестве жилищ для офицеров и солдат французы выстроили ряд двухэтажных каменных казарм, в одной из которых и находилась моя временная квартира. Чуть в стороне виднелись сборно-щитовые бараки. Как видно казарм на всех не хватало.

Офицерское собрание располагалось на естественной возвышенности, в центре лагеря отдельным строением — штаб, а конюшни и складские помещения в стороне, ближе к лесу. Там же стрельбище и плац.

Я вошел в казарму и поднялся на второй этаж, где находилась моя квартира, как мне подсказывала память. Впрочем, квартира — громко сказано. Просто комната с небольшой прихожей и весьма скромной обстановкой.

Я распахнул дверь и вошел внутрь. Налетевший сквозняк с громким стуком захлопнул дверь за моей спиной.

— Ядрена кочерыжка, вашбродие! Что же вы так пугаете! — от окна, в которое он только что пялился, отошел паренек чуть за двадцать. Был он невысок, полноват, с постоянно бегающими по сторонам чуть на выкате глазами.

Прохор Осипов. Вот, пожалуй, единственное наследство от батюшки, которое мне досталось. Слуга, денщик, повар, конюх — он совмещал все возможные должности и находился при мне уже больше пяти лет. За это время я изучил его повадки и привычки, но до сих пор удивлялся врожденной крестьянской жадности, этакой простоватой хитрости и тотальной лени. Тем не менее служил он мне все это время сравнительно честно, воровал в меру, и претензий я не имел. Вот только, начиная с апреля, когда в солдатской среде появились агитаторы, Прохор стал меняться. Поначалу эти перемены касались мелочей — то сапоги мне плохо начистит, то чернила купить забудет, и поначалу я списывал это на его природную лень, но чем дальше тем больше. И взгляд у него стал недобрым, даже злым. Мне, точнее Гагарину, это совершенно не нравилось, но если князь надеялся, что смутное время закончится, то я точно знал — дальше все будет только хуже.

— Прошка, давно я тебя плеткой по спине не хаживал?

— Никогда не хаживали, вашбродие! — довольно осклабился мерзавец. — Токма стращаете все!

— Вместо того, чтобы в окно глазеть, полы бы лучше надраил. Вон, смотри, доски тряпки просят.

— Дык я же третьего дня оттирал, — возмутился Прохор, — когда вы изволили вином красным все вокруг облить!

Я на секунду окунулся в воспоминания князя. Да, было дело! Перепил за картами в компании офицеров, проигрался, в огорчении в комнату еще две бутылки притащил, да разбил одну ненароком. Неловко вышло, одной-то бутылки тогда не хватило.

Ах да Гагарин! Так вот ты какой? Игрок и пьяница, и в то же время спортсмен, меткий стрелок, боксер. Как же ты, Николай Владимирович, так ловко все совмещать умудрялся? Впрочем, не малец какой, за двадцать семь лет жизни обзавелся привычками и опытом, а вот состоянием — не получилось. Как был бедный, хоть и родовитый, таковым и остался по сей день. Но тут характер виноват — любил кутить и деньгами сорить не к месту. Офицерское жалование уходило влет, после приходилось занимать под княжеское слово и расписки — это для особо недоверчивых. До поры все отдавал, но этот карточный долг… дьявол! Да что же такое, я только сейчас понял, что теперь сумма висит на мне, а сумма-то немалая — целых две тысячи рублей золотом, копейка к копейке. Или же во франках, по текущему обменному курсу. Прежде платили французы вовремя, и в сравнении с тыловыми частями в России в корпусе выходило больше — тут и столовые, и жалование, и даже квартирные — при том что жилье имелось, хоть и этакое бестолковое, зато было бесплатным. Так что в сумме получалось прилично. До поры до времени, но вот уже третий месяц выплаты задерживали, урезали, и, как сказал полковник, денег можно больше не ждать. Да даже если бы их внезапно дали, мне был не хватило и близко. Две тысячи — это жалование вместе со всеми надбавками примерно за год, и где взять такие деньжищи я не представлял. А сроку мне — неделя.

Вляпался же, сам того не желая. Хорошая история! Ничего, и не из такого дерьма выбирался. Что-нибудь придумаю. Неделя — это, если разобраться, очень даже много. За это время может произойти масса других неприятностей. А если что — всегда можно застрелиться, — тогда долг чести будет погашен, ведь расписки в этот раз Гагарин не оставлял, проиграл под честное слово, да еще кому — французскому офицеру!

Merde!

Кстати, а ведь я прекрасно говорю по-французски и на сносном уровне знаю немецкий и итальянский. Вот что значит хорошее домашнее образование и прекрасные педагоги, коих старый князь нанимал для своих детей исключительно из носителей языка. И знания Николая легли в мою память как свои собственные. Пока это был единственный плюс в сложившейся ситуации, который я обнаружил, но настроение улучшилось.

Я снял шинель и бросил ее на кровать, а сам подошел к умывальнику сполоснуть лицо. В небольшой зеркальце, висевшем сверху, отражался сравнительно молодой темноволосый мужчина со строгим, слегка презрительным выражением лица. Легкий шрам на виске, подкрученные вверх офицерские усы, телосложение атлета — князь выглядел весьма импозантно. Если он — теперь это я, и если все надолго, то я вполне доволен этим телом. Впрочем, мое былое тело было не хуже, а в чем-то и превосходило данный экземпляр. Вот только прежний я был старше лет на двадцать, и один этот факт перевешивал в положительную сторону все перемены.

Молодость и здоровье — это главная ценность в жизни, все остальное можно добыть, если приложить определенные усилия.

Полковник говорил о перенесенном Гагарином ранении, но пока я не чувствовал его последствий. Проведя рукой по груди под нательной рубашкой я нащупал старый шрам, но никаких болезненных ощущений при этом не испытал. Буду считать, что я уже выздоровел окончательно. Тем лучше.

Освежившись, я уселся на единственный в комнате стул и уставился на Прохора. Ему мой взгляд не понравился. Прошка явственно занервничал, не понимая, чем именно я недоволен. А выбор проступков был большой, к тому же он всегда что-то скрывал и недоговаривал.

— Ваше сиятельство, барин, желаете чегось?

— А скажи-ка мне, мил человек, ты у солдатских костров трешься вечерами?

Вот тут Прошка испугался не на шутку. Его лицо в мгновение ока побелело, а взгляд остекленел. Да кто же тебя так застращал-то? В этом следовало разобраться. Время на дворе смутное, чуть отвлечешься — штык в спину воткнут.

— Нигде я не трусь, зачем-то мне? — скороговоркой забормотал он в ответ, не глядя мне в глаза. — У меня и своих дел полным-полно! Некогда мне всякое слушать, что людишки болтают!

— Что ты слышал, подлец? — я в мгновении ока оказался рядом с ним, схватил рукой за шиворот и, чуть напрягшись, приподнял над полом — сил хватило.

— А-а-а-а! Барин! Не убий!

— Говори, скотина!

— Первая бригада Совет собрали, будуть требовать, чтобы, значица, домой в Россиюшку всех вертали! А еще…

— Что?

— Некоторые поговаривают, что Третья бригада ненадежная. И надобно всех офицеров разоружить, тогда солдатики поймут, кто прав, а кто нет.

О том, что бойцы Первой бригады выбрали Временный дивизионный совет солдатских депутатов, я уже знал. Люди там были жесткие и упертые — в основном бывшие рабочие из Москвы и Самары, — и на компромис идти не хотели. Но с ними либеральничали, вели переговоры, надеясь, что новоявленные депутаты одумаются.

Не одумаются. Придут резать ночью офицеров, бить их штыками сонных.

— Дурак ты, Прошка! Сущий олух царя небесного! Ты думаешь, если меня убивать придут, тебя пощадят?

— Про убивства не калякали, — перепугался Осипов. — Только разоружить желают и под арест посадить!

— Когда?

— Мне не докладывались, я птица невеликая. Может сегодня, может завтра…

Я медленно поставил его обратно на пол, а потом не сдержался и влепил крепкую затрещину. Заслужил!

Прохор отлетел в сторону, врезавшись спиной в стену, и медленно осел на струганные доски пола.

— За что?..

Я, не отвечая, даже не прихватив шинель, выскочил из комнаты. Нужно успеть предупредить Нарбута — время не терпит! Восстание может начаться в любую минуту. Уж если Прошка все знает, значит дело находится на финальной стадии.

К счастью, Владимир Станиславович все еще был в кабинете, и мне хватило двух минут, чтобы обрисовать обстановку. Боевой офицер, участник множества военных кампаний, он все уловил сходу. И решение принял моментально.

— Революцию тут устроить решили? Не получится! — зло выдохнул он. — Значит так, штабс-капитан. Передайте мой приказ через тех, в ком вы полностью уверены. Ночью уводим Третью бригаду в соседний лагерь в Фельтон!

Уйти удалось без шума и драки. Полки выступили за два часа до наступления темноты.

Никто не пытался нас остановить. Побоялись крови? Вряд ли. Скорее всего попросту были еще не готовы. Мы успели вовремя.

И все же это было временное поражение.

Оставшиеся в лагере провожали нас гиканьем и громким свистом. Мятежники стучали в котелки, кричали обидные слова вслед. Кое-кто даже махал портянками на палках, выказывая этими знаками полное свое презрение.

Мы стерпели, не поддались на провокации.

До Фельтона дошли походным строем за час-полтора — лагерь располагался в паре верст от Ла-Куртина и был почти точной его копией, разве что размером помельче.

Третья пехотная бригада, в которой имел честь служить Гагарин, состояла из солдат и офицеров опытных, прошедших всякое. Их было не так легко «заговорить» агитаторам, запудрить мозги. К тому же солдаты в основном были набраны из крестьян Уфимской губернии — упертых и недоверчивых людей, «политически неграмотных» — как называли их активисты. Они имели свое мнение и не велись на заманчивые посулы. Именно поэтому и оказались «ненадежными» товарищами для Первой бригады, набранной в основном из рабочего люда. Если бы план удался, то дальше мятежникам было бы куда проще. Но мы ушли, спутав им все карты.

Правда ушли не все. Часть Третьей бригады нарушила приказ и осталась в Ла-Куртине. К счастью, таких было меньшинство.

До утра располагались лагерем на новом месте. В казармах было недостаточно коек, поэтому расположились биваком — ставили походные палатки, жгли костры. Было холодно — хоть и осень, но ночью температуры стояли низкие.

Прошка, про которого я совершенно позабыл за всей суетой, оказался тут как тут, не пожелав остаться в Ла-Куртине. Чуял, мерзавец, что так просто эта история для Первой бригады не закончится. Гнать я его не собирался — привык за годы. Какая — никакая, а память о доме. Пусть дом тот был не мой, а Гагарина, но я постепенно срастался с его личностью, вот только во многих вопросах мы расходились во мнениях. Князь был слишком азартен, я же — довольно рассудителен. Князь принимал любой косой взгляд за личный вызов, я отличался куда большим хладнокровием и выдержкой. И лишь в одном мы думали с ним совершено одинаково: честь и Родина для каждого из нас была превыше всего.

Осипов навел суету, стараясь оправдаться в моих глазах, и через час подал горячий суп, что пришлось весьма кстати. За хлопотами по устройству полка я сильно проголодался, зато солдаты разместились с максимально возможным комфортом и тоже получили горячее питание. К подобной работе мне было не привыкать — в своей прошлой (или будущей) жизни я долгое время занимался схожими делами, оставалось лишь понять местную специфику. Но ничего сложного — чуть покопался в памяти Гагарина, поспрашивал других офицеров, стараясь не выдать свое неведение… и все удалось совершить самым лучшим способом.

Потом даже умудрился поспать пару часов и ничего мне не снилось, хотя до сих пор в сознании словно бы стояла некая пелена, за которой время от времени я вспоминал себя прошлого, но полной картины уловить никак не мог.

Вот только отчего-то это меня мало тревожило. Я как бы принял сам факт произошедшего, и, не зная причин и последствий, был готов играть свою роль. Нервничать и терзаться было не в моем характере. Советоваться с кем-либо я тоже не собирался. Просто так стало. Точка.

Так что я лег, закрыл глаза, а потом вновь открыл их, когда Прошка начал теребить меня за плечо.

За окном рассветало. Плотный туман стелился над лагерем. Пахло свежим навозом.

— Кофею испейте, вашбродие! — Осипов протягивал мне небольшую чашку, от которой исходил чудесный аромат. — Я уж постарался, сварил, почти как вы любите! Песка вот только не нашел, на костришке сварганил!..

Н-да, от такого подарка небес сложно было отказаться. Мой денщик всячески пытался доказать свою полезность и извиниться за былое молчание и сомнения.

Я отпил обжигающий губы глоток.

Блаженство! Причем удовольствие я испытывал больше от аромата, чем от самого напитка.

Прошка уже протягивал мне кусок холодной говядины и ломоть хлеба. Я быстро позавтракал — мало ли когда удастся перекусить в следующий раз, оделся и пошел искать палатку, в которой Нарбут временно разместился. Полковник как раз выходил из нее, заметил меня и поманил за собой.

— Пойдемте, штабс-капитан, будете присутствовать при разговоре.

По дороге мы не перемолвились ни словом, но я чувствовал, что сейчас решится судьба Первой бригады, а возможно и всего Экспедиционного корпуса.

Французы использовали нас как пушечное мясо, кидая в бой вместо своих солдат. Пусть. Такова судьба солдата — умирать за чьи-то интересы. Но когда это интересы твоей страны — не так обидно, когда же ты дохнешь за чужаков, а те в ответ еще и нос кривят — вот это обидно вдвойне.

В генеральской палатке Лохвицкого, несмотря на ранний час, было полно людей. Некоторых из них я вспомнил, других видел впервые.

Встав скромно в сторонке, я принялся рассматривать присутствующих, пытаясь понять кто есть кто.

Сам Николай Александрович Лохвицкий — с подкрученными усами и усталым лицом, пил холодный морс из стакана, недовольно фыркая.

Полковые командиры в основном помалкивали, больше слушая.

Говорили исключительно на французском. Среди русских офицеров, переведенных в экспедиционный корпус, не было ни одного, кто не владел бы языком — это было одним из критериев отбора.

Какой-то французский генерал, имени которого я не знал, громко распинался в недопустимости сложившийся ситуации. Мол, любой бунт должен быть подавлен на корню, подобное принципиально невозможно во французской армии, и он желал бы, чтобы русский корпус так же держался в строгости.

Вот только он забыл упомянуть о том, что как раз строгости у французов на самом деле не хватало — сплошные вольности. В кафе за одним столиком можно было встретить французских солдат и офицеров рядом, они даже здоровались за руку, что у нас было попросту недопустимо. Да и обращение к старшему по званию было этаким запанибратским — «мой капитан», «мой генерал», а о телесных наказаниях они и слыхом не слыхивали.

У нас же все обстояло куда строже. Розгами били нещадно, но исключительно за провинности. Впрочем, подобное происходило лишь когда полки стояли в тылу. На фронте пороть солдат офицеры не рисковали — слишком опасно. Накажешь такого, пусть даже за реальную огрех, а в следующем же бою поймаешь пулю в спину.

— Думаю, ситуацию еще можно исправить, — ответил русский генерал-майор, до этого внимательно слушавший разговор.

Строгого генерал-майора я узнал. Выудил его имя из памяти Гагарина — это был Михаил Ипполитович Занкевич — представитель Ставки Верховного Главнокомандующего и Временного правительства во Франции. Он тут принимал окончательно решение по любым вопросам.

При нем находился высокий и статный адъютант в чине поручика, бритый наголо, с очень знакомым лицом, которое я никак не мог вспомнить.

— Я пойду к солдатам и скажу, чтобы они подумали о своем долге. Пусть те, кто готовы честно служить дальше, выйдут из лагеря и станут в районе Клерво, — сообщил всем присутствующим Занкевич.

— Они откажутся, — покачал головой Нарбут.

— Значит начнем обстрел! — заявил французкий генерал.

— Стрелять по своим? — уточнил Нарбут.

— Они даже для вас уже чужие. Вы только послушайте, что пишут их агитаторы, — француз вытащил из кармана свернутый пополам лист бумаги, аккуратно раскрыл его и начал громко читать: «Мы не желаем класть свои головы и проливать свою кровь на защиту Шампанских виноградников, служащих целям удовольствия и утехи для генералов, банкиров и прочих богатеев. Долой войну! Требуйте возвращения в Россию!»

Интересно, а что вы хотели, господа-товарищи? Нашли себе безмолвный скот и думаете, что все до единого пойдут на убой с улыбкой на устах? Уверен, эти листки читали жадно и по много раз, потом передавали друг другу. Нет, русский человек — не раб, и рабом никогда не был.

И все же… уж очень отчетливо я представлял себе то море крови, которое вскоре прольется.

Революция — это всегда кровь. И смерть. А гражданская война — когда брат убивает брата, а сын — отца, — худшее, что может приключиться со страной.

Если бы я мог все остановить, непременно сделал бы это. Но что я могу сделать? Тем более находясь здесь, во Франции, вдалеке от родины. Хорошо, если получится просто выжить… да и это будет сродни чуду.

Зная будущее и прошлое можно пытаться изменить настоящее. Но не в моем нынешнем положении.

— Я лично присутствовал на одном из их собраний, — Занкевич говорил негромко, но слышали его все. — Убогое зрелище. Однако не без претензий. Бригадный комитет выбрали, председателя назначили — фамилия у него такая еще… чухонская…

— Ян Болтайтис, — подсказал адъютант.

— Вот-вот, Болтайтис, — кивнул генерал. — Это что за фамилия вообще? Рыбья? Цирк-шапито, господа! Но третьего дня капитан Разумов был избит солдатами Первой бригады. И что было тому причиной? Он всего лишь назвал этот сброд с красными тряпками «дикой толпой дураков». Подобное нельзя спускать им с рук! Я предлагаю проучить мерзавцев-зачинщиков и сделать это показательно!

— Поддерживаю, — француз кивнул.

Остальные одобрительно загудели.

Занкевич внимательно следил за реакцией каждого присутствующего в помещении, его порученец стоял рядом. Где же я его видел, черт подери? Какое удивительно знакомое лицо!

— И все же для начала я попробую договориться, не хочу понапрасну тратить человеческие жизни, — окончательно решил Занкевич, и никто с ним не спорил. — А если не получится, тогда штурмуем лагерь!..

Все вышло плохо.

Занкевич не договорился.

Товарищи из Совета попросту послали его по известному адресу, и это крайне обидело генерал-майора. Настолько, что он полностью отказался от помощи французов в подавлении бунта и решил действовать исключительно собственными силами.

После ультиматума мятежников события начали развиваться весьма стремительно.

В Третьей бригаде отобрали семьсот пятьдесят самых надежных солдат и офицеров — исключительно добровольцев, вооружили их помимо прочего шестью французскими пушками калибра 75-миллиметров и выступили в сторону лагеря Ла-Куртин.

Разумеется, я был в их числе. Просто потому, что того требовали долг и честь. Не мои, а князя Гагарина, но став единым целым, я не мог полностью игнорировать его личность. Как только я пытался это делать, память штабс-капитана начинала шалить, а этого мне совершенно не нужно было в данный момент.

Ситуация, однако, была дурацкая. Первая бригада просто просила вернуть их домой, а их заставляли идти на войну и дальше умирать во имя Франции.

Сам я за лягушатников подыхать не собирался и вполне мог понять желания Совета, но… когда ты солдат, от тебя мало что зависит. Есть воля начальства, ты обязан ей подчиниться. Иначе трибунал и в худшем случае — расстрел, а в лучшем — тюрьма или каторга.

Оба генерала: и Лохвицкий и Занкевич шли вместе с нами. Адъютант Занкевича, имени которого я так пока и не вспомнил, так же неотлучно находился рядом.

Когда бригада встала в виду лагеря, начав подготавливать пушки для обстрела, я случайно оказался рядом с поручиком, который как раз доставал папиросу из бумажной пачки.

— «Дюшес»? — прочитал я название на коробке.

— От фабрики «Дукат». Люблю их, всегда беру с собой в избытке. Десять штук за шесть копеек. Угощайтесь, штабс-капитан!

Я вытащил одну папиросу и прикурил от спички, любезно зажженной поручиком.

Чуть закашлявшись с непривычки, выдохнул дым. Давненько не курил. Князь предпочитал сигары, которые сложно было достать в постоянных переездах. Я же в своей прошлой жизни полностью избавился от дурной привычки. И все же здесь и сейчас это было уместно.

— Крепкий табак! Продирает!

Поручик промолчал. Он неотрывно глядел в серое небо, словно надеясь найти в нем ответы на все вопросы.

И тут я наконец вспомнил, где видел это лицо — его портрет висел в комнате студенческого общежития у одной моей давней подруги. Она была ярой фанаткой, знала почти все стихи наизусть. Кое-что запомнил и я.

Собравшись с мыслями, продекламировал:

Я вспомнил его фамилию — Лемар. Именно этому человеку задолжал Гагарин сумму, которой у меня в наличии не имелось.

За всеми событиями я, признаться, совсем позабыл о долге князя. А теперь кредитор явился лично и требует немедленной оплаты. Ситуация неприятная, остается лишь просить дальнейшей отсрочки, но, признаться, я совершенно не представлял, где раздобыть подобную сумму в кратчайшие сроки. Да и просить я бы не стал — князь все же, гордость имею.

У меня не имелось почти ничего, что я мог бы продать. Занимать денег у кого-то я тоже не собирался — все мои знакомые офицеры сейчас сидели с пустыми карманами. Жалования мне не видать, да даже если бы его выплатили — той суммы не хватило бы на покрытие долга.

Улыбнувшись французу, я расстегнул кобуру и положил ладонь на рукоять револьвера. Кажется, все же придется стреляться — это единственный выход из сложившейся ситуации. Все иные способы неприемлемы.

Кто сейчас доминировал: я или осколки было сознания князя Гагарина? Человек современный, мой ровесник вряд ли стал бы стреляться из-за карточного долга, а вот боевой офицер всегда ставил честь превыше жизни. Наши личности сливались в единую целую, совершенно новую личность.

Я — князь! Живу и умру так как сам сочту правильным.

Револьвер легко выскользнул из кобуры, я быстро вздернул руку вверх.

Ну его к черту, всю эту чертовщину! Покончим со всем разом!

— Нет! Стойте!

Лемар успел в последнюю секунду, схватив меня за кисть и отведя ее чуть в сторону. Выстрел грянул, но пуля ушла куда-то высоко в небо.

Сегодня не судьба…

— Зачем вы остановили меня, господин Лемар?

— Мне не нужна ваша смерть, князь, мне нужны мои деньги!

— У меня их, к сожалению, нет. И не предвидятся. По крайней мере, в обозримом будущем. Ваше начальство в этом постаралось, почти перекрыв выплату довольствия для корпуса. А сейчас вы помешали исполнить долг чести, тем самым опозорив меня.

— Вы просто слишком поспешили, господин штабс-капитан! — Лемар чуть понизил голос. — У меня имеется к вам одно предложение, приняв которое, вы полностью покроете сумму карточного долга, и даже можете остаться в прибыли!

Я воскресил в памяти обстоятельства того рокового вечера, когда Гагарин проигрался в хлам этому офицеру. Поначалу все шло хорошо — князь был в плюсе и пребывал в превосходном настроении, выигрывая, пусть небольшие суммы, но по-много он и не ставил, помятуя о плачевном состоянии собственных финансов.

Потом же в офицерский клуб пришли французы, игра обрела статус соперничества, пили много шампанского, а дальше…

Что же было дальше?

С какого-то момента ситуация явно вышла из-под контроля, но это не было вызвано алкоголем — князь мог выпить ведро шампанского и сбить точным выстрелом сидящего на ветке дерева воробья за сто шагов.

Нет, тут явно нечто иное!

Что если?..

В памяти всплыла полуразмытая картинка: чадящий дымок, исходящий от масляных ламп, просторный офицерский клуб, большой круглый стол, за которым шла игра. Громкие голоса, тапер играет на фортепиано приятную мелодию, официант подносит бокал шампанского, князь выпивает его и… провал.

А затем — утро, комната в казарме, а через час приходит этот Лемар в сопровождении пары мрачных французских офицеров и двух русских офицеров корпуса, сообщает о долге, все собравшиеся это подтверждают, и обозначает срок — неделя.

К гадалке не ходи — Гагарину что-то подмешали в напиток!

Вот тут я кардинально поменял свою точку зрения. Одно дело — честный долг, и совсем иное — мошенничество. Нет уж, французик, ты ответишь за это!

Только проигрыш и долг уже стали достоянием общественности, значит и расчет должен пройти так же, чтобы никто не смог обвинить князя Гагарина в том, что тот не платит по счетам.

Но для начала послушаем, о чем хочет рассказать французик.

Выглядел он взволнованно, постоянно подкручивая левой рукой тонкие усики и поправляя форменное кепи. О чем-то переживает? Что же тревожит его душу настолько, что он готов простить столь крупный долг?

— Говорите, сударь! — я распрямился и чуть свысока глянул на Лемара. Теперь в выигрышном положении находился уже я. Француз явно желал получить некую услугу, иначе он явился бы в компании приятелей и говорил иным тоном.

— Понимаете, — его голос чуть дрогнул, — я желаю жениться…

— Так женитесь, сударь, — милостиво кивнул я, — хотя, исходя из своего опыта могу сказать — дурное это дело. Любовь и прочие романтические чувства проходят быстро, а дальше остаются лишь сплошная обыденность и разочарования.

— Любовь? — удивился Лемар. — Речь идет о крупном приданном. Сотни тысяч франков! Возможно даже миллион!

Ага, теперь все понятно! Что такое пара тысяч по сравнению с подобным кушем? Ерунда! Вот только, при чем здесь я?..

— Да-да, только вы можете мне помочь, господин штабс-капитан, — быстро затараторил француз, правильно поняв мой взгляд. — Только от вас зависит мое… хм… счастье.

— И благополучие, — добавил я.

— И оно тоже, — согласился Лемар. — Итак, у моей возлюбленной, которая души во мне не чает, есть отец…

— Он же нынешний хозяин будущего приданного? — уточнил я.

— Именно. Так вот, этот человек владеет крупной ювелирной лавкой. И он, представьте себе, не слишком-то рад нашему грядущему с Мадлен союзу.

Еще бы, ничего удивительного. Лемар — явный мелкий жулик, альфонс и кидала, хоть и офицер. В Российской Императорской Армии он долго бы не продержался — людей без чести там не жалуют, но у французов свои критерии отбора.

— И что вы желаете от меня?

— Мне нужна услуга… — он вновь замялся, явно не зная, как приступить к сути вопроса.

— Говорите же, — поторопил я.

— В общем… я хочу, чтобы вы помогли устроить мне похищение невесты! — выпалил он наконец. — Мы тайно обвенчаемся, и у ее отца уже не будет иного выбора, кроме как признать наш брак. За это после вы получите от меня двадцатую часть ее приданного! И, конечно, карточный долг будет полностью покрыт…

Я даже слегка опешил от его наглости. Неудивительно, что к своим товарищам с подобной просьбой он не пошел — его либо подняли бы на смех, либо имя Лемара было бы опозорено навек — красть девку из-за денег стыдно. А вот русский офицер, случайный гость в этой стране, к тому же обремененный крупным долгом — хороший вариант. Такой не станет болтать языком, сделает все, чтобы рассчитаться, а потом… вот в это и главный вопрос — что будет потом?

— Это станет наказанием для гнусного отца за высокомерие и наглость! — с пафосом провозгласил Лемар. — А там уж я подумаю, оставить ли ее при себе или отослать в монастырь! Сами понимаете, имея средства, можно найти кого-то и породовитее…

Каков гаденыш, ты только посмотри! Конечно, бедную девку ты забудешь в ту же минуту, как только доберешься до сундуков ее отца. А меня-то пошто за дурака держишь? Или это прежний Гагарин вел себя неподобающим образом, вызвав впечатление человека, готового на гнусности? Вряд ли… так в чем же дело? Не люблю когда чего-то недопонимаю!

Но в любом случае, дорогой господин француз, в эту игру можно играть и вдвоем!

— Допустим, я вам помогу, сударь, — задумчиво начал я. И Лемар тут же оживился. — Но…

— Но? — уточнил он, а глаза его забегали влево-вправо. Вот же человек, совершенно не может скрывать собственные эмоции. Еще одно подтверждение, что в карты француз выиграл нечестно.

— Но я хочу пересмотреть свою долю! — твердо ответил я.

На самом деле брать деньга с подобного дела было подло, и делать этого я не собирался, но если бы не показал сейчас свою заинтересованность, Лемар не поверил бы в искренность моих слов. А так…

— Сколько вы хотите?

— Допустим… двадцать процентов от вашей грядущей прибыли и ни франком меньше!

— Но это же наглость? — у француза даже слюна выступила на краешках губ. — Имейте совесть, штабс-капитан!

— Совесть? — я повысил свой голос ровно на тот градус, чтобы он полностью прочувствовал ситуацию. — Вы предлагаете мне, князю Гагарину, представителю древнейшего рода, занесенного в «Бархатную книгу», похитить невинную девицу, честную дочь своего отца? И у кого? У лавочника! Да за такую постыдную идею, высказанную слух, я имею право прикончить вас на месте! И ни один человек после не сумеет в чем-либо обвинить меня!

Для наглядности я вновь положил ладонь на рукоять револьвера, только уже не с намерением стреляться, и Лемар, поняв это, проникся. Он и сам все прекрасно осознавал, а сейчас окончательно увидел чем это грозит ему лично.

— Десять процентов, князь! Вы получите их, клянусь! Поверьте, это очень большие деньги!

— А я уже передумал, — холодно парировал я, — вы слишком долго сомневались. Теперь меня устроит минимум треть…

— Хорошо, я согласен на двадцать процентов! И будьте вы прокляты!

— Я и так проклят, — равнодушно отмахнулся я. — Рассказывайте ваш план!

Лемар замялся.

— Вечером после построения вы можете покинуть территорию лагеря?

— Вполне. Это офицерам не возбраняется.

— Тогда встретимся на постоялом дворе «Золотой петух», вторая комната, вы легко найдете это заведение в городке, что в паре лье отсюда.

Он быстро откланялся и ушел, а я лишь покачал головой, размышляя.

В том, что хитрый французик явно затеял похищение со смертоубийством, я уже не сомневался. Куда проще прикончить несговорчивого отца в процессе, а после повесить все на меня. Итог: он останется с молодой женой и крупным приданным, а я… пойду под суд, а после — прямиком на плаху. Значит, надо выдавить из этой ситуации все плюсы, и нигилировать минусы.

Может пойти в жандармерию и все рассказать? Сразу нет. Пока преступление не совершено, мне никто не поверит.

Или отправиться к Нарбуту с той же целью? Тоже отпадает. Он просто запретит мне покидать лагерь, а долг чести никуда не исчезнет.

Друзей в бригаде у меня не имелось — Гагарин был одиночкой и приятелями за все время так и не обзавелся, оставалось рассчитывать исключительно на себя.

Можно было выбрать и третий вариант: пойти к этому ювелиру и сдать Лемара? Но я не знаю ни его имени, ни адреса.

Ладно, буду действовать по ситуации.

Бей первый, а там разберемся! — этим принципом я часто руководствовался в прежней жизни, когда дела принимали дурной оборот, буду пытаться и в этой вести себя соответственно.

Вечером встречусь с французом — это решено.

И главное — следить, чтобы Лемар не вытащил припасенный козырь из рукава — ведь он явно задумал некий хитрый ход, а мне этого совершенно не нужно.

Вот такая двойная проблема нарисовалась — выжить, обдурить француза и суметь расплатиться с долгом.

Прошка в палатке вел мещанскую жизнь — то есть попросту дрых, свесив левую ногу с лежанки и негромко похрапывая.

Вот же скотина!

Я походя стегнул его перчаткой по розовой щеке, и парнишка моментально вскочил на ноги, сонно потирая глаза.

— Вашбродие! Извольте… откушать? Испить? Имеются суточные щи и бутылка коняки. Шампаньской нетуть, не извольте гневаться!

— Коньяка, дурень! — привычно поправил я. — Налей немного! Да не щей — сам их хлебай, вон харю отъел, — а благородный напиток — квинтэссенцию Солнца, как сказал… хм… как скажет один очень умный и честный человек.

— Странный вы стали, вашбродие, раньше все шампаньской желали. Коняки не хотели вовсе. А сейчас даже словом не попрекнули.

— Неси скорее! — мне требовалась легкая разрядка, а нет ничего лучше, чем пятьдесят грамм хорошего коньяка. Тут главное не увлечься, и не превратить пятьдесят в пятьсот.

Коньяк был хороший — местный, французский. Содержимое рюмки провалилось в организм, как огненный шар в ледяной сугроб.

— Ещесь? — ехидно поинтересовался Прошка, хорошо зная вкусы князя.

— Довольно! — удивил я его. — Подготовь мне к вечеру одежду, чтобы в город мог выйти, да сапоги начисть до блеска! Все понял?

— Сделаю, — с явным недовольством в голосе ответил денщик. И уже отходя, добавил вполголоса: — Правильно товарищи говорят — эксплуататоры кругом, враги народные!..

— Что ты там вякнул, мерзавец? — негромко уточнил я.

— Молчу, вашбродие, как пить дать, молчу!

Очень он мне не нравился в последнее время. Но сейчас ни на кого нельзя было положиться, каждый мог преподнести сюрпризы. Революционеры, бомбисты, нигилисты, члены разных крикливых партий, агитаторы и прочие подонки — я прекрасно помнил, чем все кончилось. Кровь и смерть. Боль и страдания. Гибель Империи.

Впрочем, власть виновата сама. Слишком мягко решала вопросы, слишком много либеральничала с теми, кого нужно было давить сразу. Террористы всех мастей, грабители, убийцы, насильники — в ряды новой власти скоро запишутся все, кто только сумеет туда пролезть.

Я не был за красных, я не был за белых. Я был сам по себе и против бессмысленного насилия. Жаль, что и в будущем, и в прошлом я пришелся не ко времени.

Удалось чуть подремать. Потом вышел в расположение роты, проверил солдат, сделал внушение унтерам, вернулся в палатку, умылся, побрился — какой уважающий себя офицер будет небрит? — надел приготовленную Прохором одежду — как раз и время рандеву подошло. Револьвер сунул в карман — со стороны незаметно, но при нужде вытащить — секундное дело.

Прошка выгладил для меня сорочку — тонкую, некогда довольно дорогую, но уже видавшую виды, а так же хорошенько отутюжил брюки в тонкую полоску, которые я заправил по-простому в сапоги, и сюртук. Шинель я оставил в казарме, а вместо нее накинул на плечи плотную куртку, а на голову надел однотонную кепку. Теперь я выглядел, как обычный французский буржуа, и только выправка могла выдать во мне военного.

Докладывать Норбуту об отлучке не стал — сейчас во временном лагере порядки были не столь строгие, как прежде. Офицеры могли свободно посещать соседний лагерь, коротая там вечера в окружении товарищей за карточным столом. А уж если местные кокотки возжелают составить компанию — тем лучше, такое тоже не возбранялось!

Дежурные офицеры проводили меня завистливыми взглядами — им сегодня отдых не грозил, Норбут был строг с проверками — мог и разжаловать в солдаты за особо грубые провинности.

Можно было взять лошадь в армейской конюшне, но я решил прогуляться. И не прогадал.

Вечер был чудо как хорош.

Теплый ветерок, сменивший утренний бриз, разноцветье на деревьях, общее ожидание грядущей зимы, ощущавшееся на подсознательном уровне — природа словно говорила со мной, и ей было не важно, понимаю я ее слова и намеки или нет.

Получасовая прогулка пешком полностью выветрила алкоголь из организма, освежила голову, заставила собраться и сконцентрироваться. Я был полностью готов к встрече с французом.

Городок, в котором было назначено место встречи, был мелким и провинциальным — церковь, кладбище, постоялый двор совмещенный с трактиром — вот и все достопримечательности. Наши офицеры сюда не совались — скука смертная.

Пока я шел по пустынной центральной улице, мне не встретилась ни одна живая душа. Город словно вымер, несмотря на близкое присутствие лагеря. Даже странно, уж французские-то офицеры должны были сюда наведываться вечерами, сидеть безвылазно в лагере они не желали. Или они все же предпочитали далекий, но куда более крупный Лимож с его торговыми кварталами, игральными домами и не потасканными проститутками?

«Золотой петух» оказался самым обычным, ничем не примечательным постоялым двором. В паре шагов от городской площади, окруженной фахверковыми домами со всех сторон, «Петух» привечал гостей потертой вывеской с названием заведения и флюгелем в виде некогда гордой, а ныне выцветшей птицы почему-то без хвоста — видно, давно отвалился, да так и не приделали обратно.

— Н-да, петушок, даже жаль тебя, — невольно прошептал я, взглянув на флюгель.

Тот в ответ взволнованно заскрипел на ветру, соглашаясь.

Эх, бедолага, мы все тут временные.

Тяжелая дверь поддалась с трудом, тускло звякнул колокольчик. Я вошел в хорошо натопленную комнату и громко сказал:

— Эй, кто здесь есть? Хозяин!

В ответ тишина.

В помещении витали запахи затхлости и пыли. И только ни одного посетителя…

Гостей здесь явно не ждали и владелец мог уйти по своим делам. Хорошо, что Лемар заранее сообщил мне номер комнаты. Их тут и было-то всего пять — я выяснил это, поднявшись по скрипучей деревянной лестнице наверх.

Так-с, корявые прибитые номерки на комнатах с латинскими цифрами: «I», «II», «III»…

Все двери плотно закрыты, но я был уверен, что гостей в этом заведении нет. Слишком тихо вокруг — ни звука, ни шороха. И едой не пахнет — для постояльцев хозяин наверняка уже готовил бы сытный ужин.

И еще — собаки у трактира не лаяли, а подобное заведение без собак представить было сложно.

Странно все.

Я толкнул дверь с цифрой «II». Она легко поддалась, открывшись внутрь.

Где-то в комнате дико чадила масляная лампа, едва освещая крохотное пространство убогой комнатушки.

Зачем нужно было назначать встречу здесь, совершенно непонятно. Неприятное место.

Я сделал пару шагов вперед, осматриваясь.

Кровать, сундук у стены, кривоногий стул.

Где-то внизу внезапно заорал кот. Я отвлекся, шагнул еще вперед и чуть в сторону, и споткнулся обо что-то, едва не упав.

Дьявол!

С трудом удержав равновесие, я перевел взгляд ниже.

Конечно, иначе и быть не могло. Сбоку от кровати в полутьме комнаты лежало мертвое тело. Мужчина одетый в форму офицера французских войск.

Кто бы сомневался⁈..

Я тяжело вздохнул, взял лампу со стола, уже предвидя, кого именно сейчас увижу, потом склонился и поднес лампу к лицу трупа.

Господин Лемар, собственной персоной, таращил остекленевшие глаза в вечность.

Он был безоговорочно мертв уже несколько часов. Причину искать долго не пришлось — из груди торчал длинный четырехгранный клинок — штык от винтовки Мосина.

И тут, как по заказу, на улице послышались приближающиеся громкие мужские голоса, лошадиное ржание и лай собак.

Вот же вашу мать!

Совсем рядом, буквально в двух шагах, — кажется, из плотно закрытого сундука, донесся еле слышный девичий писк, заставивший меня от неожиданности на мгновение вздрогнуть:

— Помогите!

Почему со мной постоянно приключается всяческое дерьмо? Карма такая или просто я притягиваю неприятности, как большой магнит?

Голоса все приближались и я уже мог разобрать отдельные фразы:

— Мы на месте!

— «Золотой петух», все верно. Сообщение было именно об этом заведении.

— Не зря же мы ехали так долго. Надеюсь, нас не обманули и мадемуазель там? Ее отец обещал хороший куш тому, кто вернет беглянку домой.

— Да этим девкам что надо? Большой Ла Писун, да немного романтики. Жак, знаешь сколько таких девиц я уложил в кровать, прочитав пару любовных сонетов?

— Ты известный ловелас, Гиермо, да и учился в приходской школе аж три года — образованный, это придает тебе шарм…

Дальнейшую болтовню я не слушал. Собаки все не унимались, разлаявшись до хрипа. Чуяли они меня? Возможно. Или же просто тявкали от злобы и желания услужить.

Я выглянул в окно, стараясь остаться незамеченным, и увидел трех жандармов в форме и на лошадях. Они неспешно подъезжали к заведению, а собаки бегали вокруг.

— Помогите! — настойчиво повторил голос из сундука, проявляя явное недовольство.

Вздохнув, я пошел отпирать. Сделать это оказалось не сложно, навесного замка не было, потребовалось лишь открыть защелку.

Уже догадываясь, кого увижу внутри, я откинул крышку наружу.

— А-а-а-х! — выдохнуло полной молочной грудью чудное существо, выглянув из сундука.

— Вы свободны, мадам!

— Мадемуазель! — возмутилась она, встав в полный рост.

Выглядела девушка эффектно — кудрявая как молодой барашек, игривая, при этом натуральная блондинка, одетая в красивое платье с глубоким вырезом — просто Мэрелин в ее лучшие годы — в общем, весь набор, соответствующий юной и богатой девице на выданье из хорошей, но, увы, не знатной семьи, у нее имелся.

Однако она не казалась испуганной. Протянув мне царственным жестом руку, чтобы я помог ей выбраться из сундука, она перешагнула через бортик и достаточно требовательно поинтересовалась:

— Вы кто, сударь? Друг Гийома?

Ага, получается Лемара звали Гийоном — это я понял, но на вопрос отрицательно покачал головой.

А потом она увидела тело и завизжала так, что у меня мгновенно заложило уши.

Рефлексы на опасность сработали сами по себе, короткий удар в челюсть — и тело Мадлен рухнуло прямо в мои подставленные вовремя руки.

— Простите, мадемуазель, так получилось! — прошептал я, но никто мне не ответил.

Я замер на месте с бездыханной девицей, прислушиваясь к голосам.

За окном до сих пор бубнили нечто невнятное — эх, повезло, короткий крик никто не услышал. Но что делать с этим… хм… весьма аппетитным телом?

Гормоны молодого князя взыграли, теперь я не хотел просто бросить ее здесь в номере, а хотел… хм…

Оправдания нашлись быстро: первое, она видела меня в лицо и сразу же опознает при случае, так что лучше прихватить девку с собой. А второе…

Я все же опустил ее на ковровое покрытие пола — исключительно на минутку, вернулся к мертвому телу Лемара и одним сильным движением попытался выдернуть из его груди штык.

Не получилось. Тот, кто нанес удар, обладал поистине звериной силой, умудрившись пробить тело француза насквозь и пришпилить его к доскам пола. Получается, Лемар уже бездыханным лежал на полу — иначе подобного удара не получилось бы. Вот только с идентичностью убийца перестарался — ни у одного из наших солдат не было нынче подобных штыков — все пользовались исключительно французскими винтовками и соответствующими штыками. Получается, преступник не знал толком об обмундировании и экипировке частей корпуса и просто отыскал где-то русский штык, понадеявшись, что жандармерии все сразу станет понятно. Ошибся, мерзавец!

Этой истории пытались придать русский след, но исполнители не удосужились изучить текущую ситуацию. Впрочем, почему я был уверен, что это дело станут расследовать честно? Русский штык, моя персона на месте преступления — разве нужны еще доказательства? Все очевидно.

Бежать отсюда! Срочно!

Потом рассказать обо всем Нарбуту — тот прикроет, скажет, что я весь вечер был в расположении части. И пусть жандармы пытаются что-то доказать — руки коротки. Да и не их это компетенция, дело передадут военной прокуратуре.

Девица чуть застонала в полузабытье и дернула ногой.

Вот моя главная проблема — свидетель!

Я слегка шлепнул ее по щеке и тут же, как только она распахнула огромные глаза, прикрыл рот девицы ладонью.

— Молчать! — шикнул я, заметив, что она вновь собирается завизжать.

На всякий случай посмотрел на нее фирменным взглядом от которого прежде шарахались даже матерые бандиты. Сработало.

Мадлен поперхнулась криком и часто-часто закивала кудрявой головкой.

— Вот и славно!

Что же дальше? Выбраться из трактира, избежав жандармов внизу, а там видно будет. Главное, отдалиться как можно дальше от тела невезучего женишка-Гийома.

Меж тем Мадлен бочком-бочком отодвинулась от меня и внезапно подскочила к телу Лемара, но не бросилась на него с рыданиями, а принялась изо всех сил пинать его в бок довольно острым носком сапога.

— Сволочь! Подлец! Свинья! — начала было она покрикивать, но поймала мой взгляд и резко сбавила тон, добавив все так же яростно, но уже шепотом: — Дегенерато! Кастрато! Дерьмоедо!

— Мадемуазель владеет итальянским?

— Мадемуазель жалеет, что не самолично прикончила этого прохиндея. Представляете, сударь, он посмел засунуть меня в сундук и держать там!

Одной загадкой стало меньше. Значит Лемар сам упрятал свою невесту в под замок. Любопытно. Но зачем он звал меня помочь с ее похищением?

Логично предположить, что цель, из-за которой он заманил меня на этот постоялый двор, была иной. Собственную гибель он вряд ли предвидел, получается его тоже обманули.

— Он общался с кем-то перед происшествием?

— Был один огромный страшный человек, весь заросший бородой с крупным шрамом на лбу. Я видела его из окна, когда он приехал. Но Гийом называл его не по имени.

— А как?

— Он звал его просто — Казак. Гийом засунул меня в сундук перед самой их встречей и приказал сидеть тихо, если хочу жить. Но изнутри я ничего не слышала — лишь голоса бубнили нечто невнятное, а потом раздался крик и тишина. Я сидела тихо-тихо, как мышь! Час или два. После попыталась выбраться, но изнутри сундук не открывался. Думала, задохнусь! Кричала, завала на помощь — бесполезно! А потом пришли вы, господин, мой спаситель! — она смотрела на меня особым женским взглядом, значение которого сложно перепутать. Но мне было не до девки.

И все же она сообщила мне весьма важную информацию. Возможно, этот Казак и есть убийца. Теперь у меня имеется свидетель в виде Мадлен, ее нельзя отпускать — девушке грозит опасность. Причем она так же важна для меня, как и я для нее. Я могу прикрыть ее от смерти и доставить к отцу, а она подробно опишет пресловутого Казака жандармам, если случится подобная необходимость.

— Идешь со мной! — коротко бросил я, готовый к тому, что Мадлен вновь попытается поднять ор. Но она на удивление промолчала и накинула не плечи короткую шубку из соболя, до этого валявшуюся на кровати.

На тело Лемара она больше не смотрела.

Крепкая девка, боевая. Тут еще непонятно, кто кого из них захомутал — французик ее или наоборот. Я даже посочувствовал на миг Гийому — человек имел столько надежд, строил долгосрочные планы, а теперь что? Лежит себе, таращит остекленевшие глаза в потолок и плевать ему, что будет дальше. Для него все кончено. навсегда

Голоса раздавались уже на первом этаже. Пора выбираться из этого клятого заведения.

Подхватив с кровати первую попавшуюся тряпку, я обмотал ей нижнюю половину лица. Если попадусь кому на глаза, потом не сумеют опознать меня перед полковым начальством.

Мадлен смотрела на это с удивлением.

— Не отставай, удавлю! — пригрозил я, открывая дверь в коридор.

Он был так же пуст, как и при моем появлении. Это к лучшему. Жандармы еще осматривались внизу, но скоро они доберутся до лестницы.

Мы вышли из комнаты, девица держалась прямо за моей спиной, не отставая ни на шаг. Коридор пока был все так же пуст и безлюден — то что надо!

Еще поднимаясь по ступеням, я приметил и второй спуск вниз в конце коридора. Эта лестница была более узкая, неудобная и слишком крутая — видимо предназначалась для прислуги. Но сейчас это был наш шанс.

Я буквально скатился по ступеням вниз, едва не споткнувшись и оказался перед невысокой дверью, ведущей на задний двор. Мадлен спускалась медленно и неторопливо — по-царски! Чуть приподняв юбки, смотрела глазками, куда поставить ножку в высоком кожаном сапожке, потом шагала, держась за верхнюю ступень рукой, и вновь процедура повторялась.

Я засмотрелся на стройные ножки в облегающих штанишках под плотной юбкой, приподнятой чуть выше щиколоток.

Кровь сама по себе начала приливать, вот только вовсе не к тому органу, который отвечает за разум. Хорошо быть молодым! Но сейчас не самое подходящее время для подобных развлечений.

Я поспешно отвернулся, но Мадлен — вот же приметливая девка — все увидела и поняла совершенно однозначно. Судя по ее довольной полуулыбке, она уже считала меня прочно попавшим в ее женские сети. Быстро же она забыла жениха, чей труп даже еще не до конца остыл.

Оказавшись во дворе, я быстро оглядел подворье — нарубленные дрова под навесом, пара небольших подсобных сараев, чуть вдалеке длинное строение — конюшня.

Более подробно осматриваться было некогда, я схватил Мадлен за руку и потащил сквозь двор наискосок к арке ворот. Девица не сопротивлялась — более того, прильнула ко мне боком и тугой грудью, вызывая изрядное волнение организма.

Эх, говорил же старик Ширвиндт: «Только тогда ты обретешь полную свободу, когда продашь дачу и станешь импотентом!»

Так вот по поводу второго пункта… мне это точно не грозило. Гагарин был полон энергии и плотских желаний, и это передавалось мне в полной мере.

Правая рука собственной волею обвила талию девушки и притянула ее аппетитное тело ближе.

Мадлен пискнула, но в этот раз не испуганно, а довольно, поощряя на дальнейшие действия. Ее ротик призывно приоткрылся, алый язычок облизал полные сочные губы, глаза томно закатились.

— Вы только не упадите… мадемуазель, — я слегка ткнул ее в бок кулаком, разрушая атмосферу амура.

Она недовольно хрюкнула, но сообразила смолчать.

Внезапно налетел сильный ветер и тут же, как по приказу, с неба хлынул проливной дождь. Я моментально промок, девица тоже, но выбора у нас не имелось — разве что вернуться обратно в дом в руки жандармов, что прибыли по мою душу.

Кто-то весьма ловко подстроил эту историю! Не сомневаясь, что виновником гибели Лемара выставят меня. Еще бы: русский штык, русский офицер, крупный долг — только идиот станет искать иных виновных. Мне же найти этого Казака — истинного убийцу было просто необходимо. Но это после…

Наконец, мы выбрались на городскую улицу, обойдя постоялый дом кругом. У входа в «Петуха» были привязаны три лошади. К счастью, собак жандармы взяли с собой в заведение.

— Мадлен, а вы умеете ездить верхом? — подкрутив ус, поинтересовался я.

— С детства в седле!

— Замечательно, нам предстоит небольшая верховая прогулка. Пусть погодные условия не особо благоволят, но что это значит для молодой души, которой главное свобода. Не так ли?

Мадлен посмотрела на меня внезапно серьезно.

— Вы говорите странное. Но мне нравится! Едем!

Я сложил ладони в лодочку, и она оперлась на них ногой, легко взлетев в седло. Каурая лошадка была смирная на вид, я же оседлал вороного жеребца, который нетерпеливо бил копытом, взрыхляя землю. Третью лошадь я отвязал от коновязи, стегнул по крупу, и она лениво побежала вперед по мощеной улочке. Даже если ее поймают, времени будет потеряно изрядно, и погоня станет бессмысленной.

Мы пронеслись по вечернему городку насквозь. Если кто и наблюдал за этой сумасшедшей скачкой сквозь полуприкрытые окна, то мог разглядеть лишь размытые тени. Мадлен сидела в седле как влитая. Все мои рефлексы тоже сработали как надо. Если в прежней жизни я не слишком много ездил верхом, но князь отдал этому занятию много часов своей жизни. И теперь я был им.

Миновав город, мы проехали еще пару верст, пока я не сделал знак остановиться.

Мы сблизили лошадей, и я не мог не залюбоваться Мадлен. Ее грудь широко вздымалась, глаза блестели о возбуждения, а душа требовала продолжения безумной скачки.

О погоне я не волновался — те люди уже не смогут догнать нас при всем желании. Но с этой историей пора было заканчивать, хотя бы в первом приближении. Собственно, направление движения я выбрал, исходя из предположений, которые пора было подтвердить.

— Ваш отец живет в Лиможе?

— Откуда вы… — удивилась Мадлен, — да, у него там большой дом, но… вы намерены вернуть меня ему?

— А что же мне с вами делать?

— Мы могли бы… я вам настолько не нравлюсь?

— Вы прекрасны, мадемуазель! — не погрешил я душой. — Но мы, люди военные, не вольны распоряжаться собственной судьбой. Мы идем туда, куда нас посылает Его Императорское Величество, и погибаем там во славу Отечества!

— Но это же… глупо! — на ее глазах выступили искренние слезы. — Вы не должны… не обязаны этого делать! Оставайтесь со мной, и вам будет обеспечено хорошее будущее! Клянусь! Вы спасли меня, а я спасу вас! Отец поймет!

Я крепко задумался. В конце-концов это был вариант. Жениться на этой симпатичной, что уж скрывать, девице, получить то самое приданное, на которое точил зуб Лемар, и зажить припеваючи. Может даже обзавестись собственными виноградниками и погребами с трехсотлитровыми винными бочками — мечта моей прошлой жизни…

Нет. Вряд ли я здесь для этого. Не стоит гневить того, кто дал мне второй шанс на жизнь.

— У русского офицера своя судьба и своя Родина.

— Жаль…

Следующий час мы просто гнали лошадей в сторону Лиможа. Чем более мы приближались к городу, тем медленнее ехала Мадлен. Мне приходилось постоянно осаживать своего жеребца и поджидать девицу.

Наконец я не выдержал:

— В чем дело, мадемуазель? Вы понимаете, что только дома у отца будете в безопасности?

Мадлен неопределенно повела плечами. Столько в этом было женственности и сексуальности, что я вновь невольно засмотрелся.

— Дом, отец… сударь, вы понимаете, что я жила в аду? Гийом, каким бы он ни был, вытащил меня оттуда, дал свободу, подарил возможность вдохнуть полной грудью!

Для наглядности она чуть отвела с стороны полы шубки, демонстрируя аппетитные полушария сочных грудей.

Мои руки сами потянулись, желая схватить, потискать, помять, стащить ее с седла, бросить на траву… ведь она и сама не против, специально провоцирует…

Стоп! Не мои это мысли — вновь остатки личности Гагарина активировались. Никогда я не был насильником и становиться им не собирался. Тем более Мадлен слишком молода для меня. Да, она свежа и прелестна, и девушки в этом времени созревают рано — даже странно, что она еще не замужем и не родила пару-тройку розовощеких младенцев, — но для меня это ничего не значит. У меня свой кодекс, и я буду придерживаться его в любой ситуации.

И все же взгляд я отвел с трудом.

— Лучше быть живой, но пожить временно взаперти, или мертвой, но свободной?

Спросил я спокойным тоном, надеясь, что она поразмыслит над вопросом. И Мадлен оправдала ожидания, тут же отыскав ключевое слово.

— Что значит «временно»?

— У вашего отца есть еще дети?

— Нет, я единственная дочь. Сына Бог ему так и не дал.

— Как я понимаю, он не молод и очень богат?

— Вы хотите сказать, сударь?..

— Все мы смертны. Господин Лемар как раз на это весьма надеялся, желая получить доступ к вашему состоянию. Не спешите! Рано или поздно вы станете очень богатой девушкой, которая полностью сможет распоряжаться своей судьбой. И перед вами откроются двери всех домов! Сейчас же, если будете гневить родителя, имеете шанс вовсе лишиться его расположения и наследства. Вы меня понимаете?

— Кажется, да… — ее глаза широко распахнулись. Она уже мысленно видела будущие перспективы и желала ими обладать. — Нужно покаяться, папан меня простит. Он ведь любит меня! А дальше…

— И что же дальше?

— Никто не живет вечно. Вы правы, сударь! Спасибо за урок! Едем же скорее, мне немедленно нужно попасть домой!

Она пришпорила лошадь, и та сорвалась с места в галоп.

А я ехал следом и думал — не совершил ли ошибку? У меня создалось впечатление, что Мадлен по своему поняла фразу о недолговечности человеческого бытия. Уж не задумала ли она ускорить завершение земного пути своего папан?..

Вскоре мы выбрались на открытое пространство. Вокруг темнели поля, а впереди показался Лижон.

Приехали!

— Извольте объясниться, господин штабс-капитан!

Нарбут снял пенсне и тщательно протер его платком, что всегда было у него признаком нервного напряжения, после чего вновь нацепил пенсне на нос.

Я сделал морду кирпичом, вытянувшись во фрунт.

— Ни в чем не провинился, господин полковник! Чист аки ангел Господень!

— Где вы были прошлым вечером, Николай Владимирович? — Нарбут тяжело опустился на стул. Вид у него был утомленный.

— Как вы себя чувствуете, Владимир Станиславович? — мне очень не нравилось, как он выглядел. Глубокие отечные круги под глазами, чуть желтоватый оттенок кожи, хроническая усталость. — Вам бы выспаться…

— На том свете отоспимся, князь. Не уходите от ответа! Так где вы были прошлым вечером?

Соврать? А смысл. Лучше рассказать все как есть. Полковник Нарбут — человек понимающий, он и прикроет и поможет.

— Началось все несколько дней назад, еще до мятежа, — начал я, — одним проклятым вечером я сильно проигрался в карты…

Говорил я долго, стараясь не опускать мелочи и свои предположения. И про то, что в шампанское что-то подмешали, и про Казака, которого я лично не видел, но который явно играл ключевую роль в этой истории.

И, разумеется, финал.

Я доставил Мадлен до дома в целости и сохранности, передав прямиком в руки любящего папан, с которым после имел долгую и содержательную беседу.

Ювелир Бомарше оказался умнейшим человеком, он крайне проникся тем, что я ему поведал. И, думаю, поверил мне во всем.

Я — лицо незаинтересованное. На руку и прочие прелести его дочери не претендующий, как и на ее приданное. Просто случайный человек, оказавший услугу.

И моим предостережением ювелир не пренебрег, обещав охранять свою дочь всеми силами и тут же отдавший приказ усилить охрану дома, а прекрасную Мадлен посадить на время под замок.

После от предложил денег, но я отказался. Неприлично наживаться на спасении девушки. Пусть я и находился в крайне плачевном финансовом состоянии, но брать плату за подобный поступок было ниже моего достоинства.

А когда Бомарше узнал, что я — русский князь, то настойчиво стал уговаривать остаться погостить в его доме, пожить немного, освоиться, приглядеться к городу, а потом… кто знает, может присмотреться получше и к прекрасной Мадлен.

Его понять было можно — отдать девицу нужно было в такие руки, которые сумели бы удержать ее норов в узде, а лучшего кандидата и представить сложно. Родовитый, хорош собой, тем более — спаситель дочери. А то что беден, как церковная мышь — то дело поправимое. Зато будет предан дому. Французский еврей по происхождению, Бомарше таил в душе надежду, что его потомки станут настоящими аристократами, а тут такой удобный случай.

Но я вновь вынужден был отказаться, чем поверг старика в сильное уныние. Он уже явно представлял в своих мыслях меня с Мадлен в качестве супругов, да грядущий выводок детишек, которых он будет нянчить и перед которыми в будущем откроются двери всех приличных домов Франции. Жаль, но мечтам ювелира не суждено было сбыться… по крайней мере, при моем непосредственном участии.

Напоследок он попытался еще раз уговорить меня, понял, что это бесполезно, глубоко вздохнул и сел за стол, написав мне несколько рекомендательных писем к своим деловым партнерам в Париже и Марселе и пообещав, что те помогут мне в случае надобности. И со своей собственной стороны он гарантировал всяческую поддержку, если я все же передумаю.

Хороший человек, честное слово!

Распрощались мы сердечно, а вот Мадлен я больше не увидел — девица сразу по прибытии в отчий дом удалилась в свою девичью комнату строить планы на будущее. На меня она совершенно разобиделась, но это даже к лучшему.

Я отправился в обратный путь и к утру вернулся в расположение части.

Полковник выслушал меня со всем вниманием, лишь время от времени постукивал костяшками пальцев по деревянной поверхности стола. Конечно, кое-что в рассказе я опустил, но в целом передал историю без искажений.

Когда я замолк, Наврут тоже молчал пару минут, обдумывая ситуацию. Потом поднял на меня запавшие от усталости глаза:

— Князь, вы должны быть осторожны!

— Это я уже понял, — улыбнулся я.

— Не время для веселья, — не принял он предложенный тон. — Кто-то желает вас убить и делает все, чтобы это осуществить, причем намереваясь обставить все как стечение обстоятельств. Явных причин для подобного я не вижу, но это не значит, что они отсутствуют в принципе. Просто вы о них не знаете. У вас есть враги?

Я пожал плечами. У Гагарина было много недоброжелателей, но вот явных врагов я припомнить не мог. Мелкие стычки, даже дуэли — все это случалось время от времени, но в итоге каждая история разрешалась к обоюдному удовлетворению. Денег и земель у князя не имелось, каких-либо сбережений тоже. Он был простым офицером, хоть и знатного рода.

— Все конфликты давно в прошлом. Я не припомню никого, кто имел бы ко мне претензии.

— Значит вы просто чего-то не знаете, — задумчиво повторил Нарбут. — Сейчас, в наше время перемен, ситуация меняется каждый день самым радикальным образом. Кому-то и где-то вы все же перешли дорогу. Советую подумать и понять — кому именно, иначе… это может вас погубить.

— Я подумаю…

— С утра в часть явились жандармы. Но их юрисдикция не распространяется на корпус, тем более ничего толком предъявить они не могли. Поэтому ушли не солоно хлебавши. И все же советую отныне не покидать расположение полка до особых распоряжений.

— Слушаюсь, господин полковник!

— Это ненадолго, князь, — он вновь смотрел на меня по-отечески, но с сожалением. Так смотрят на тех, с кем собираются попрощаться навсегда. — Сегодня на совещании окончательно решился вопрос — Особый Экспедиционный корпус будет расформирован уже в ближайшие дни! Возможно, зря вы отказались от предложения господина ювелира. Там у вас могло бы быть обеспеченное будущее. Ступайте и подумайте на досуге, чему вы посвятите свою дальнейшую жизнь…

Я вышел из кабинета в слегка подавленном состоянии. Вот значит и все — кончился очередной период жизни. Пусть я и не хотел служить в армии, но быт тут был налажен, а сейчас будущее вновь стало слишком туманным и неопределенным. Возможно нам будут предложены варианты или же, что более вероятно, всех просто поставят перед фактом: служить французам или…

Вот что конкретно будет это «или» — главный вопрос.

Полковник говорил о работе на фабриках или заводах — этот вариант я сразу отмел, не мое. Интеграция во французскую семью — как это назовут столетие спустя, — тоже мне не подходит, эту возможность я решительно отмел в сторону. Мадлен — прекрасна, не спорю, но свобода мне дороже.

Проще всего пуститься в вольное плавание, а там — куда выведет кривая судьба.

Меня тянуло вернуться в Россию. Я прекрасно понимал, что сейчас самый неподходящий для этого момент, но…

Родина.

Слово это для кого-то не значит ничего — лишь набор звуков, но для меня оно несло смысл всей жизни. Все, что я делал прежде — я делал во благо ее. Все мои планы и надежды были связаны с ней, я никогда не мыслил своей жизни на чужбине.

Так почему я должен отказаться от страны, которая меня вырастила и воспитала, в час ее испытаний? Время перемен — страшное проклятье, но я уже в который раз в своей жизни оказался в таком периоде. Сначала Перестройка, разрушившая великую страну и труд жизни многих поколений. Потом смутные девяностые, где нужно было просто умудриться уцелеть. Потом многообещающие нулевые. Затем еще одно десятилетие, окончательно поднявшее Россию с колен, давшее надежду на лучшую жизнь. Что было дальше, я уже не знал…

Решено, если мне предстоит умереть еще раз — сделаю это в окружении родных березок. Я прекрасно понимал, что князю Гагарину там нынче будут ни слишком рады, и что скорее всего революционный трибунал мгновенно вынесет приказ о моем расстреле. Но это не могло меня остановить.

Красные ли белые — все они русские, я не мог сейчас выбрать ни одной стороны. Мои предки дрались на полях Великой Отечественной, пройдя путь от Челябинска до Берлина, а предки князя — принимали участие в многочисленных сражениях, столетия за столетием, но всегда под русским флагом. И сейчас, когда наши воспоминания слились в единое целое, я решил не мудрствовать лукаво, а действовать по ситуации. Главное, попасть домой!

Когда цель была задана, в душе воцарилось полное равновесие. Я более не волновался ни о чем, кроме дел насущных.

Вернусь на родину, а там и стены помогут…

Вот только обратный путь выйдет крайне затруднительным. А ведь как красиво все начиналось…

Перед глазами внезапно мелькнула яркая картинка — старое воспоминание князя Гагарина.

1916 год, Марсель.

Машина тряслась на кочках и ухабах, я матерился вполголоса, стараясь не вылететь из открытого кузова. Это мне хоть и с трудом, но удавалось.

Оказалось, я был прав в своих предположениях. Перед самым отъездом я навестил Нарбута и сообщил ему о своем убытии из полка, на что он рассказал мне главную новость. Французы не собирались отпускать и офицеров — слишком ценный ресурс — и планировали задействовать их в новообразованном «Русском легионе чести», назначив там командиром полковника Георгия Семеновича Готуа — храброго боевого офицера.

Я был уверен, что офицеры искренне захотят вступить в новый полк — возвращаться в Россию они не видели смысла, а тут их звания и регалии все же сохранятся. Впрочем, ходили слухи, что как раз офицерские звания в русском полку отменят, и это многих заставляло возмущаться.

Французы же просто не желали платить больше — вот и вся причина.

Но мне на это было уже плевать, я уехал в тот же вечер.

Нарбут меня благословил и не препятствовал. Он всегда относился ко мне по-отцовски и пообещал, что мой отъезд не будет объявлен дезертирством — он скажет, что отправил меня в долгосрочный отпуск по ранению, которое все еще должно было меня беспокоить. А там уж… если я не вернусь, никто и не вспомнит. Время перемен.

Идея с отпуском была превосходной, попасть в число разыскиваемых дезертиров я не желал, а официальное направление на «воды в Форж», завизированное французами, с подписями и всеми необходимыми печатями, было как раз тем спасательным билетом, в котором я нуждался. Владимир Станиславович обо всем побеспокоился заранее, раньше меня зная, каковым будет мое решение.

Напоследок Нарбут протянул несколько купюр.

— Все что могу, Николай Владимирович.

Я собрался было отказаться, но он строго взглянул на меня:

— Эти деньги мне по сути не нужны, а вам, князь, они весьма пригодятся. Что бы вы ни задумали… желаю удачи!

Я взял деньги — пять купюр, достоинством по двадцать франков каждая, с портретом на аверсе Пьера Террайля де Баярда, прозванного «рыцарем без страха и упрека».

Что же, это был хороший знак. Подобной суммы вполне хватит на первое время, а там я что-нибудь придумаю.

Конечно, если бы не экстраординарная ситуация, я так просто не завершил бы службу.

Но вот теперь я подпрыгивал в кузове французского грузовичка Berliet модели 1914 года и ждал, когда эта поездка наконец завершится. Меня милостиво согласился принять на борт лагерный снабженец Жак, отправившийся в Клермон-Ферран за припасами. Мое предписание его не интересовало, а вот компания в дороге — да. Но я не желал болтать о пустом те часы, что нам предстояло ехать, и решил расположиться в кузове, о чем весьма быстро пожалел.

Казалось, Жак специально мстит за то, что я проигнорировал его общество, и теперь выискивает каждую неровность дороги, чтобы досадить мне. Приходилось терпеть — иначе придется топать своим ходом около девяноста верст… тьфу ты, сотню километров — никак не мог переключить привычное для Гагарина исчисление на новый лад.

Ехать нам по темному времени предстояло часа два, и городок Клермон-Ферран располагался на востоке, а мне же требовалось двигаться на юг. Но до Марселя — более пятисот километров, и пешком я их точно не пройду, а вот найти поезд из Клермон-Феррана вполне возможно, тем более что сто франков лежали в портмоне в моем кармане — вполне достаточная сумма для короткого путешествия с отсутствием каких-либо удобств в вагоне третьего класса, где перевозили преимущественно рабочих, крестьян или солдат, или даже с умеренным комфортом во втором классе.

Сам не заметил, как забылся тревожным сном и проспал всю дорогу. Проснулся лишь, когда машина остановилась и я услышал голос Жака:

— Вылезайте, месье, прибыли!

Я чуть протер глаза тыльной стороной правой ладони, подхватил саквояж и выпрыгнул через борт грузовика.

Автомобиль тут же рыкнул, обдав меня выхлопными газами, и, сорвавшись с места, умчался прочь. Я же остался один на один с ночным городом.

Прямо напротив того места, где я стоял — буквально в двадцати шагах — возвышался кафедральный собор. Я непроизвольно задрал голову вверх, но все равно не смог охватить его целиком взглядом — черные мрачные башни и шпили, выполненные в готическом стиле, тянулись метров на сто в небеса. Стены же уходили в обе стороны, и я не видел, где они оканчиваются. А ночь придавала ему еще более мрачный, даже зловещий вид. Передо мной словно был не собор — святилище для верующих, а замок древнего злого демона — ужасающий и подавляющий волю.

Да, собор подавлял. Собственно, для этого он и был построен.

Все, что церковь веками возводила в Европе, несло лишь одну цель — показать ничтожество человека перед лицом Бога. И внутреннее убранство таких величественных сооружений было слишком отстраненное и требовательное, всем свои видом доказывающее: ты — лишь жалкий червь в этом мире, ты должен подчиняться, должен платить, должен склонить голову, должен, должен…

Строгие лица с икон взирали с презрением и холодностью на тех, кто смел ступать по каменному полу собора. Здесь находился очередной бастион католицизма — непреклонный и непримиримый.

В этом мне ближе были русские церкви с ликами святых с добрыми, человеческими взглядами, полными сострадания и сочувствия.

Русские святые просили и помогали, европейские — требовали беспрекословного подчинения. Вот и все основное отличие, но в нем заложена вся суть и главное различие нашего менталитета.

Мы не привыкли подчиняться, мы действуем своим умом. Европейцы же с рождения и до смерти идут чужим заданным курсом, не задумываясь и не рассуждая.

Именно поэтому Россия и Европа всегда и во все времена были врагами, лишь изредка вступая в краткосрочные союзы, как сейчас против в очередной раз обнаглевшей Германии.

— Любуетесь? — раздался негромкий, но приятный женский голос.

Я обернулся. В пяти шагах стояла маленькая, сухонькая старушка, с интересом меня разглядывавшая. Одета она была старомодно, но элегантно и со вкусом. Бархатное темно-зеленое платье с рукавами-жиго и узким силуэтом в стиле «песочные часы», корсет, миниатюрная шляпка и приталенное пальто. На ногах — мягкие сапожки.

Впрочем, старушка — это я погорячился. Несмотря на свой возраст, а на вид ей было где-то пятьдесят пять, женщина была весьма аккуратная и ухоженная. Что она делала в столь поздний час у собора?

— Люблю гулять по городу, когда на улицах никого нет, — правильно поняла она мой вопросительный взгляд. — Мне кажется, что города только по ночам и просыпаются, а днем они не живут, а дремлют, пока их обитатели ведут активный образ жизни.

У нее был ярко выраженный парижский акцент, считавшийся эталоном французского языка — четкий, быстрый и ясный, что делало ее речь энергичной и немного резкой.

— Никогда об этом не думал, мадам, — я почтительно склонил перед ней голову. — Могу сказать одно: прогуливаться в это время суток крайне опасно. Мало ли какие нехорошие люди вам повстречаются по пути, а жандармов я тут что-то не вижу…

— Да кому я нужна, молодой человек? — всплеснула дама руками. — У меня нет при себе ни денег, ни иного ценного имущества. Я для преступников неинтересна!

— И все же, я бы не советовал… Позвольте проводить вас, дабы удостовериться, что вы в целости доберетесь до дома!

— Благодарю, месье, это весьма любезно с вашей стороны, и я непременно воспользуюсь предложением. А сейчас скажите, если не секрет, что вы сами делаете здесь в этот час?

Я пожал плечами:

— Только прибыл в ваш город, но сделал это, как вы верно заметили, в неурочный час. В данную минуту озабочен поисками ночлега.

— Вы — русский? — ее взгляд неожиданно попытался пронзить меня насквозь. — Я слышу легкий акцент.

— Совершенно верно, — я еще раз склонил голову, — офицер, еду на лечение после ранения из Ла-Куртина на воды. Есть предписание.

— Ваше имя?

— Гагарин, Николай Владимирович, — не счел нужным скрывать я.

— Дворянин?

— Честь имею!

Старушка кивнула, видно приняв для себя решение.

— Считайте, Николя, что вы уже отыскали комнату на эту ночь. У меня найдется, где вас приютить! — сообщила старушка столь безапелляционным тоном, что я не нашелся с возражениями. Да и зачем спорить? Кровать и сон — все что мне нужно сегодня, и если она готова это предоставить, я буду благодарен. Вряд ли в ее скромном жилище меня будут ожидать неприятности?..

— Благодарю вас, мадам, это весьма любезно. Позвольте узнать ваше имя?

— Зовите меня мадам Дюбуа, — мягко улыбнулась она. — Следуйте за мной, месье Гагарин!

И, не слушая возражений, она величественно двинулась вдоль собора, а я пошел за ней.

Внезапно где-то позади едва заметно шевельнулись тени.

Револьвер мгновенно оказался в моей руке. Я развернулся, выискивая цель. Кто за нами следит? Местные ночные грабители?

— Успокойтесь, молодой человек, — мадам успокаивающе положила свою руку мне на предплечье, — это всего лишь мои… хм… друзья. Они не причинят вам зла!

А старушка-то оказалась весьма не проста! Еще бы она не чувствовала себя в безопасности, гуляя по ночам, когда ее непрестанно охраняли. Что за черт, я ведь даже не почувствовал присутствие посторонних! Слишком уж увлекся разговором, потерял бдительность. Раньше со мной подобного не случалось. Или это личность Гагарина виновата? Он-то ведь и вовсе не глазел бы по сторонам — привык видеть лишь прямую угрозу. Нет, нельзя сваливать вину на отсутствующих. Виноват я сам, и больше этой ошибки не повторю.

Мы неспешно пошли по ночному городу, вдыхая свежий воздух полной грудью. На присутствие теней я более внимания не обращал. Мадам Дюбуа молчала, и я тоже не спешил портить тишину резкими звуками своего грубого голоса.

Идти оказалось недалеко, буквально полквартала. Мощенные булыжниками мостовые, двух- трехэтажные старинные домики, узкие проулки — мадам Дюбуа уверенно вела меня вперед, остановившись через десять минут перед фахверковым строением с полузакрытыми расписными ставнями, сквозь которые виднелся яркий свет от многочисленных ламп, горящих внутри. Перед входом в дом дежурили два дюжих молодца с короткими окованными железом дубинками, болтающимися в специальных креплениях у широких кожанных поясов.

Тут же материализовались из тьмы еще двое — практически близнецы этих, что у дверей. Такие же крепкие, короткостриженные, лобастые, молчаливые — те самые тени, все это время охранявшие женщину.

Серьезные ребята.

Кто же вы такая, мадам Дюбуа?

Но когда двери распахнулись перед нами, и мы вошли внутрь, все вопросы отпали сами собой.

Дом был шикарным: мраморные полы, высокие потолки с роскошными люстрами, мягкие кресла и диванчики в просторном холле нижнего этажа, резные столики, на которых стояли блюда с закуской и бокалы с напитками. Дорогая бордовая ткань драпировала стены, а приятная музыка заполняла все вокруг.

Но не это было главной изюминкой данного… заведения?

Девушки — молодые, красивые, в легких полупрозрачных одеждах, — они плавно перемещались по холлу, мило общаясь с посетителями. Те — важные, в дорогих костюмах, с перстнями на пальцах и сигарами в руках, выпивали, пробовали еду и закуски, а потом уходили по лестнице наверх в комнаты, уводя под руку очередную хихикающую девицу.

Чуть в стороне, в особом закутке сидели молодые люди крепкого сложения, одетые практически одинаково — и двубортные костюмы с несоразмерно широкими плечами. Они не ели и не пили, лишь искоса поглядывали в сторону общего веселья. Ага, явные телохранители тех важных господ, что развлекаются с местными доступными девушками.

Ядрен-батон, как выразился бы мой бывший денщик Прохор! Да ведь я попал в самый настоящий бордель! Причем бордель элитный, предназначенный для удовлетворения низменных потребностей самого высшего общества этого чертова городка.

— Мадам, мадам! — увидев нас, к старушке тут же подскочила крупная девица, облаченная, в виде исключения, во вполне приличное глухое платье, закрывающее все ее прелести. — У нас тут ситуация!

— Не кричи, Жоли, — властным жестом остановила ее Дюбуа. — Ты испугаешь нашего гостя!

— Прошу прощения, — стрельнула та глазами в мою сторону, — могли бы вы уделить мне минуту вашего драгоценного времени?

— Разумеется, но сначала приготовь комнату для этого господина. Он останется у нас на ночь. Да позаботься о том, чтобы никто не помешал ему отдыхать.

— Третий этаж? — сходу предложила Жоли. — Там хорошая изоляция, не будет слышно ничего снизу!

— Молодец! Устрой там господина Гагарина, а потом поговорим.

— Я вполне могу подождать, — с благодарностью поклонился я мадам Дюбуа, — насущные проблемы куда важней моего сна. Тем более что я прекрасно подремал в дороге.

— Как знаете, — не стала отказываться старушка и тут же повернулась к Жоли: — Рассказывай!

— У господина Гарро пропала фамильная брошь с сапфиром, которую он всегда носил на плаще. Это подарок его покойной матери, особая вещица, — перепуганным голосом затараторила девушка, — Он обвиняет в краже Марину. Она должна была обслуживать его сегодня! Грозится разорить наше заведение, а воровку сослать на каторгу!

— Марину обыскали? — спокойным тоном поинтересовалась мадам Дюбуа.

— Проверили все ее вещи и комнату, ничего не нашли. Она клянется, что брошь не брала! Плачет!

— Понимаете ли, месье Гагарин, — старушка повернулась ко мне, — господин Гарро — финансист и промышленник, постоянный клиент нашего заведения. Публичный скандал устраивать он не будет, не захочет афишировать свои визиты в этот дом, но навредить заведению ему по силам.

Я задумался. Ситуация сложилась пренеприятнейшая. Если эта девушка — Марина и правда стащила украшение, то возможностей припрятать брошь у нее было хоть отбавляй. Дом большой, тайных мест множество.

— Вы уверены в своей девице? — спросил я.

— Уверенным можно быть исключительно в себе и в Боге. Нет, я не уверена в ее честности, но до этого дня подобных инцидентов не случалось.

Мадам Дюбуа была взволнована, хотя и старалась этого не показывать. История могла выйти боком заведению.

— Марина — честная девушка! — вставила Жоли.

Мог ли я чем-то помочь? Сомневаюсь. Но кодекс дворянской чести требовал от меня, чтобы я сделал все возможное для защиты невиновного.

— Я хочу поговорить с господином Гарро. Это возможно?

Старушка взглянула на меня с некоторым сомнением.

— Не думаю, что он захочет общаться с вами…

— Я — князь! — одним движением я скинул шинель на руки опешившей Жоли. — Он будет со мной говорить! Ведите!

Мадам Дюбуа кажется вовсе не удивилась моим словам. Она кивнула и первой пошла по лестнице на второй этаж. Жоли осталась внизу. Мы попали в коридор, стены которого были обиты зеленой тканью, и дошли до самой дальней его части. Из некоторых чуть приоткрытых дверей раздавались приглушенные томные стоны. Девушки честно отрабатывали свои деньги.

Хозяйка заведения негромко постучала в крайнюю дверь и тут же решительно ее распахнула. Мы вошли внутрь.

Посреди просторного будуара, оформленного в «стиле Людовика XVI», стояла огромная кровать с балдахином, множеством бархатных подушек и невесомыми шелковыми простынями. Небольшой туалетный столик сбоку был сплошь заставлен флаконами с духами, пудреницами и дорогими безделушками. На толстом ковре у стены притулилась изящная кушетка — для предварительного общения с клиентом, рядом с которой на резном столике были блюда с фруктами и бокалы с шампанским. Стены, обтянутые алым бархатом, сплошь были украшены позолоченной лепниной и огромными зеркалами, визуально расширяющими пространство. Чуть приглушенное освещение создавало интимную атмосферу. Сразу видно, что заведение мадам Дюбуа весьма солидное.

Но обстановка меня интересовала мало. Посреди комнаты, уперев руки в обширные бока, стоял разгневанный мужчина. Он был полон и высок, обладал густой бородой, а пальцы его рук были сплошь в золотых перстнях. Из одежды — брюки и атласная рубашка, жилет же и пиджак валялись на кушетке.

У кровати на полу сидела миловидная девица лет двадцати и самозабвенно рыдала. Следов побоев на ее лице я не заметил, и на том спасибо.

— А, мадам Дюбуа, наконец-то вы соизволили явиться! — мужчина грозно поднял указательный палец вверх, а потом навел его на девицу. — Эта воровка стащила мою брошь!

Мое присутствие он проигнорировал, видно посчитав за одного из охранников заведения.

— Ничего я не брала, — сквозь слезы прошептала Марина. — Я — порядочная девушка!

— Воровка, дешевая шлюха! — заорал Гарро. — Ты будешь наказана!

Пора было взять дело в свои руки. Я шагнул вперед.

— Позвольте представиться — князь Гагарин!

— Князь? — Гарро чуть стушевался. — Но…

— Прежде чем обвинять бедную девушку в преступлении, которого она возможно не совершала, могу я задать вам пару вопросов?

— Что? — растерялся финансист. — Вопросов? Каких вопросов? Впрочем, задавайте!

— Вы уверены, что брошь была на вашем плаще, когда вы пришли сегодня в этот дом?

— Разумеется, я уверен! — возмутился Гарро. — Я никогда ее не снимаю — это подарок матери!

— Можете сказать, когда вы заметили пропажу?

— С полчаса назад. Плащ упал на пол с кушетки, я наклонился, чтобы его поднять и увидел, что брошь отсутствует! В комнате кроме нас двоих никого не было. Кто еще, кроме нее, мог украсть ценность? — он вновь ткнул пальцем в сторону девушки, и та тут же вновь разрыдалась.

Я поморщился. Гарро был слишком шумен и груб, но по своему прав. Куда мог деться предмет в закрытой комнате, из которой никто не выходил? Загадка.

— Давайте еще раз с начала, — попросил я. — Вы пришли в комнату к девушке. И что дальше?

— Что? — задумался финансист. — Я прошел за ширму, умыл руки и лицо, потом снял плащ, бросил его на кушетку, затем снял пиджак и жилет…

— Подождите, — заинтересовался я. — Вы говорите, умыли руки и лицо?

— Да, разумеется. Личная гигиена — превыше всего!

Я в два шага дошел до ширмы и отодвинул ее в сторону. За ней ничего не было.

— Как же вы умывались?

— Тут стоял медный рукомойник и кувшин с чистой водой, — слабым голосом пояснила Марина, — но его уже унесла Жоли.

— Так Жоли заходила в комнату? Вы же говорили, что здесь больше никого не было!

— Да, она принесла фрукты и шампанское и забрала рукомойник, чтобы его почистить…

— Мадам Дюбуа, — повернулся я к хозяйке, — не могли бы вы попросить Жоли вернуть рукомойник обратно? Очень надеюсь, что она еще не успела выплеснуть из него воду.

— Да-да, конечно! — старушка с неожиданной для ее возраста скоростью выскользнула из комнаты, и уже через пару минут появилась вновь, а следом за ней вошла раскрасневшаяся от волнения Жоли с медным рукомойником в руках.

Совершенно не брезгуя, я сунул руку в мутноватую воду и пробежался пальцами по дну.

Ага! Вот оно!

Нащупав предмет, я торжественно вытащил его на поверхность.

Синий камень ярко заиграл бликами при свете ламп. Брошь была массивная, но вот заколка оказалась сломана.

Жоли вскрикнула от волнения.

Я протянул украшение финансисту и пояснил:

— Вы зацепились ей за рукомойник, когда умывались, и не заметили, как брошь упала в воду. Рад, что смог помочь отыскать вашу потерю.

— Я ведь как раз собиралась слить воду в канаву, — прошептала Жоли. — Еще бы минут десять…

Гарро взял брошь в руки. Выглядел он чуть смущенным.

— Беру свои слова обратно, — на заплаканную девушку он старался не смотреть, — погорячился…

— Все в порядке, господин Гарро, — старушка взяла вещи финансиста с кушетки и подала их ему, помогая одеться, — всякое случается, главное, неприятная ситуация разрешилась к всеобщему удовольствию.

— Пожалуй, мне пора…

— Приходите еще, вы всегда желанный гость в этом доме!

Когда мужчина вышел, мадам Дюбуа повернулась ко мне.

— Благодарю вас, князь, за ваше вмешательство! Чем могу отплатить за услугу?

Я чуть устало улыбнулся хозяйке заведения:

— Если ваше предложение еще в силе, я хотел бы немного отдохнуть.

Но отдохнуть мне не дали. Буквально через четверть часа, едва я успел скинуть верхнюю одежду и сполоснуться с дороги, в дверь комнатки, выделенной для меня мадам Дюбуа, быстро-быстро постучали и, не дожидаясь ответа, дверь, чуть скрипнув, приоткрылась, и внутрь скользнула девичья фигура, едва различимая в тусклом свете единственной лампы. В руках ночная гостья держала бутылку вина.

Я с интересом уставился на пришедшую, пока не разбирая ее лица. Но фигуру была ладная, стройная. На плечи девушки была накинута легкая шаль. Она тут же ловко заперла дверь на ключ изнутри, а потом повернулась, поставила бутылку на столик и шагнула ко мне.

Шаль упала на пол, а под ней была лишь прозрачная ночная рубашка, легко позволявшая видеть все прелести ее молодого тела: тонкую талию, увесистую грудь с крупными ареолами сосков, изящные руки, волну длинных вьющихся волос, опускавшихся ниже талии.

И лицо — правильный овал, большие, будто вечно изумленные глазища, ровные белые зубы, длинные ресницы и красиво изогнутые черные брови.

Конечно, я ее сразу узнал. Это была Марина, но теперь она преобразилась самым кардинальным образом. От былого испуга не осталось и следа, глаза были сухими — ни слезинки, а взгляд… девушка казалась загадочной и одновременно невероятно притягательной.

Через мгновение она оказалась в моих объятьях.

Я начал было:

— Если это знак благодарности, то, право, не стоит…

Но Марина положила свою ладонь на мои губы, призывая к молчанию, и потянула к разобранной постели. От нее пахло цветами и жарким летом. Следом за шалью и ночная рубашка соскользнула с ее плеч, и девушка осталась полностью обнаженной.

Мой организм отреагировал именно так, как должен был. Возбуждение затмило разум. Впрочем, ничего плохого в сложившейся ситуации я не видел. Даже если это был лишь способ сказать мне «спасибо», он вполне приемлем. Ведь все происходит по доброй воле и взаимному согласия, так что же еще надо двух взрослым людям?..

Оказалось, многое. Следующие часы вымотали меня так, как не изнуряли многочасовые маневры и построения на плацу.

Марина оказалась невероятно страстной, умелой и изобретательной. Понятие «стыд» у нее отсутствовало в принципе, и дело было вовсе не в ее профессии. Этой ночью она полностью раскрылась, отдала без оглядки всю себя, не думая ни о чем.

Я, признаться, был приятно удивлен выносливостью своего тела. Такой марафон под силу только молодым. Все же как приятно вновь обрести второе дыхание! Да какое — второе? Третье, четвертое, пятое!..

Марина извивалась в моих объятиях, сладко стонала, кусала губы, непроизвольно впиваясь ногтями в спину, но это только придавало мне бешеной страсти. Я брал ее снова и снова, спереди и сзади, целовал ее разгоряченное тело и чуть припухлые губы, и никак не мог насытиться ей до конца, высвобождаясь от скопившегося за последние дни внутреннего напряжения. Мне все было мало, но и она не собиралась останавливаться, с каждым последующим разом уводя нас на новый виток страсти.

Наконец мы устало откинулись на мокрые от пропитавшего их пота простыни.

— Не могу больше… — простонала девушка. — Со мной такое впервые…

Она глубоко дышала, пытаясь чуть прийти в себя.

Признаться, давно у меня не было подобной ночи. А может и никогда…

Я провел рукой по ее телу, чуть сжав упругую грудь, потом опустился ниже, пробежавшись пальцами по плоскому животу, и, наконец, добрался до кучерявых волос на лоне.

Француженка задышала чаще, ее соски вновь отвердели, я почувствовал как по ее коже пробежали мурашки. И я сам вновь, уже в который раз за ночь, ощутил новый прилив сил.

И все вновь закрутилось, завертелось, хотя минутой раньше казалось, что подобное уже невозможно — нет в человеческом организме таких сил. Оказалось, есть! Наши тела переплелись, содрогаясь в экстазе. Я вновь овладел ей, а она обхватила меня руками и ногами, словно стараясь слиться навеки в единый организм.

Кто говорит, что проститутки не способны дарить любовь по-настоящему, ошибается. Они, как никто иной, чувствуют любую фальшь. Просто души у многих из них выгорели до пепла. Но Марина была слишком юна и еще не утратила способность чувствовать.

Другие считают секс с девушкой за деньги постыдным. Они просто ханжи и мало что понимают в жизни. Я видел много раз, как солдаты, получавшие горестные известия из дома о смерти жены или о том, что невеста ушла к другому, чернели и впадали в крайнюю стадию меланхолии, Вися буквально на волоске от гибели — когда идешь под пули, не думая о страхе и смерти. Многие так и гибли, не обретя утешения. Другие, кому повезло чуть больше, находили спасение в объятиях обладательниц древнейшей профессии, которые буквально за волосы вытягивали их с того света в новую жизнь. Знаю это точно, потому как и сам был однажды на грани, и если бы не одна особа, то…

Вот только жениться на проститутках все же не нужно, но я и не собирался этого делать. И вовсе не потому, что стоит опасаться измен — «честные» девицы наставляют рога своим суженным гораздо чаще, чем те думают. Просто отпечаток многолетней работы на этом тяжелом поприще оставляет неизгладимые следы как на теле, так и в душе человека. Но Марине было еще далеко до возраста «выхода на пенсию», чему я, признаться, был искренне рад.

Когда все кончилось, я поднялся на ноги. Взяв со стола бутылку вина, которая, к счастью, была уже откупорена, я поискал взглядом бокалы или стаканы, не нашел, и просто сделал несколько больших глотков.

— Дай и мне, — попросила Марина, томно раскинувшись на простынях.

Она была прекрасна в своей наготе и бесстыдстве. Я с удовольствием смотрел на это божественное тело и не мог наглядеться.

Девушка отпила пару глотков и с заметным сожалением встала прямо на постели. Лунный свет из-за полуприкрытых ставень окутывал ее стройный силуэт, делая похожей на морок, виденье, волшебное существо, живущее исключительно по ночам.

— Мне пора!

Она быстро оделась и так же плавно скользнула к двери и лишь на пороге обернулась, произнеся едва слышно:

— Спасибо…

И тут же исчезла в темноте коридора, из которого все еще доносились громкие голоса и звуки музыки.

Я запер дверь, проверив засов — многолетняя привычка никогда не ложиться спать, если не уверен в собственной безопасности. Потом вернулся в постель, все еще хранившую цветочный аромат, лег и мгновенно заснул крепким сном молодого и полного сил человека.

Ранним утром, когда я вышел в коридор, в доме царила тишина. Я был полностью одет, разве что шинель держал на сгибе локтя, а револьвер вместе с портупеей убрал в саквояж, оставив лишь поясной ремень. Подумав, срезал погоны с плеч шинели и красные петлицы с воротника и тоже бросил в саквояж. Я больше не военный, и знаки отличия мне не положены. Офицерское галифе из плотного сукна цвета хаки было весьма удобным, менять его на простые брюки я пока не стал, а вот китель снял, надев вместо него толстый свитер. Теперь я выглядел как обычный эмигрант — одетый в то, что было под рукой. Особых подозрений такой наряд вызывать не должен.

Злоупотреблять гостеприимством хозяйки я не собирался и готов был двигаться дальше. До Марселя путь неблизкий, и чем скорее я отправлюсь в дорогу, тем быстрее достигну конечной ее точки.

Внизу, в просторном холле, где вчера играла музыка и веселились многочисленные гости, на кушетке сидела мадам Дюбуа. Кажется, она специально ожидала именно меня и, не зная в котором часу я пробужусь, сидела тут уже давно.

Я коротко поклонился хозяйке дома, а она дружелюбно кивнула мне в ответ.

— Как вам спалось, князь? — по легкой улыбке я догадался, что ночной визит Марины не являлся для нее секретом.

— Спасибо, прекрасно выспался!

— Рада это слышать, — мадам пристально смотрела на меня, словно ожидая еще каких-то слов, но я уже мыслями был в дороге, прикидывая в уме, каким маршрутом лучше двинуться дальше.

— Еще раз хочу поблагодарить за гостеприимство! Мир вашему дому!

Я шагнул было к двери, полагая, что на этом все, но хозяйка внезапно остановила меня. Она поднялась на ноги легко, как молодая, и быстро подошла ко мне.

— Постойте, князь, у меня есть к вам одно предложение!

Что еще? Может денег попросит за услуги Марины и ночлег? Что же, сто франков у меня имелись, и хотя я не думал, что девушка желает оплаты, но у ее хозяйки планы могли быть иными.

— Сколько с меня? — поинтересовался я, потянувшись рукой к портмоне.

— Что вы, сударь, не обижайте наше заведение. Я не беру деньги с тех, кто оказал мне услугу, а ваше вчерашнее участие оказалось весьма кстати. Вы сумели решить все миром, элегантно, без скандала и применения силы раскрыв это дело. Господин Гарро ушел в легком смятении, в глубине души чувствуя себя виноватым в несправедливых обвинениях. Это значит, что в следующий раз он будет очень щедр с моими девушками.

— Тогда я не понимаю…

— Я хочу, чтобы вы работали на меня, князь! — без обиняков, глядя мне прямо в глаза, сказала мадам Дюбуа, и теперь я увидел ее настоящую — жесткую, решительную, сильную. — Понимаю, это не совсем подходит особе вашего ранга, но вижу ваше слегка стесненное финансовое положение и считаю, что могу его весьма улучшить. У меня есть охранники и вышибалы, но именно человека как вы, мне не хватает. Человека, способного решать деликатные ситуации. Помимо этого заведения, у меня есть еще несколько… скажем так, предприятий, которые приносят изрядный куш. И там тоже вы будете полезны. Конечно, с каждого удачно решенного вопроса вы получите свою долю. Как вам место начальника охраны и моей правой руки? Поверьте, это весьма хорошие деньги!

Я задумался. С одной стороны, поработать на мадам я вполне мог. Круг проблем, которыми бы мне пришлось заниматься, был бы достаточно обширен, но и кошелек наполнился бы быстро шелестящими купюрами. И никаких проблем в том, что князь работает в службе охраны публичного дома, я не видел. Каждый зарабатывает как может и умеет.

Но… принять предложение хозяйки заведения значило затормозиться в самом начале пути. А задерживаться во Франции дольше необходимого я не хотел. Никогда не был особенно сентиментален, но сейчас меня неудержимо тянуло на родину, хотя я и понимал, что она переживает не самые лучшие времена, и вряд ли мне там будут рады. Но все же…

И если поначалу подобное странное желание казалось глупостью и блажью, то теперь я полностью переменил свое отношение к этому вопросу.

Этой ночью со мной случилось нечто вроде внезапного озарения. Пребывая во сне, я неосознанно обдумывал собственную ситуацию. И вот что мне… скажем так, пригрезилось: само мое появление в этом времени теоретически может стать некоей точкой бифуркации. События вполне могут пойти иным путем, в лучшую ли сторону или худшую, сложно сказать, но ничего еще не предрешено. Мы сами можем менять судьбы, не только свои, но и окружающих нас людей. Та встреча с Гумилевым… если он послушает мой совет, то останется жив. Скольких еще я мог спасти? Десятки, сотни, тысячи…

А что если попытаться идти напролом? Например, убрать с доски одну или сразу несколько ключевых фигур, сыгравших большую роль в истории? Или дать вовремя правильный совет тому, кто принимает решения? Или же просто оказаться в нужном месте, в нужное время?

Я еще не представлял себе толком, что конкретно могу сделать, но уверился в одном — то Нечто, или Ничто, отправившее меня сюда, имело в моем отношении некие планы. И первым пунктом в них было возвращение в Россию.

Противиться этому я не мог и не хотел. Если кто-то сделал на меня ставку, она обязана сыграть, иначе я потеряю всяческую ценность, и меня самого могут снять с доски.

Поэтому я ответил мадам с той же твердостью и прямотой, с которой она сделала предложение:

— Ваши слова весьма лестны, но, к сожалению, вынужден отказаться. У меня есть неотложные дела, от которых я не могу отказаться. В другое время я вероятно согласился бы занять эту должность, но не сейчас.

Еще одна возможность, которой я не воспользуюсь. Сначала ювелир Бомарше и его дочь — прекрасная Мадлен, теперь мадам Дюбуа и целый выводок девиц легкого поведения. Эх, в другое время, в иной жизни…

— Что же, — она оглядела меня и поняла, что решение окончательно, — очень жаль, господин Гагарин, очень жаль…

— Честь имею!..

Я еще раз поклонился на прощание и, теперь уже никем не задерживаемый, вышел на улицу.

Утро разгоралось постепенно, наполняя все вокруг солнечным светом. День обещал выдаться теплым, насколько это возможно в холодное время года.

Я прекрасно помнил дорогу до собора и пошел в его сторону, будучи уверенным, что найду там свободный таксомотор, который довезет меня до главного вокзала.

Так и произошло. Чуть в стороне от собора на небольшом пятачке стояли две машины и одна крытая двуколка. Шоферы и кучер курили, пуская в небо синий дым, и общались между собой.

Быстрым шагом я приблизился к их компании и спросил:

— Уважаемые, мне нужно на вокзал!

— Лошадь или авто? — спросил бородатый водитель, одетый как классический шофер, в полувоенную одежду, брюки-галифе, короткую кожаную куртку, кожаную же фуражку с очками-гогглами поверх, плотные перчатки и высокие шнурованные ботинки. Второй шофер выглядел примерно так же, разве что был чисто выбрит. Извозчик же отличался отсутствием гогглов и носил кепку вместо фуражки.

— Автомобиль подойдет, — согласился я.

— Поехали!

Он пошел первым и остановился у ярко-красного с черным тентовым верхом Рено Typ AG-1. Хорошая машина для этого времени: двухцилиндровый двигатель, скорость до сорока пяти километров в час, надежный и удобный, разработанный специально как такси. Пассажирская кабина была укрыта со всех сторон от дождя, а вот водитель, располагавшийся впереди, был открыт всем ветрам. Поэтому и соответствующий выбор одежды, и гогглы, и толстые перчатки.

Бородач, ворча что-то себе под нос, распахнул передо мной дверь и я залез внутрь, бросив саквояж на свободное кресло.

— Эх, прокачу! — то ли предупредил, то ли напугал шофер и с силой захлопнул дверь.

Сквозь мутное переднее стекло я увидел, как таксист крутанул пусковую рукоятку. Мотор затарахтел, машина резко вздрогнула как проснувшийся посреди ночи жеребец, дернулась и через минуту мы уже мчались по булыжным мостовым Клермон-Феррана, не пропуская по пути ни одну лужу. Брызги и грязь летели из-под колес, редкие прохожие с ругательствами шарахались в стороны, но водителю было глубоко наплевать на окружающих.

Ехать было не слишком далеко — с четверть часа, и все это время я даже сквозь стекло слышал, как таксист громко ругается, подлетая на очередной кочке. Я же любовался просыпающимся утренним городом, его любопытной архитектурой, домами, выстроенными из того же черного камня — вольвика, что и собор. Это придавало городскому облику немного мрачный и загадочный вид.

Вскоре мы промчались мимо еще одного собора, уже более классического, но разглядывать его я уже не стал. Мне вполне хватило впечатлений.

Площадь перед двухэтажным зданием вокзала оказалась просторная, но была уже сплошь заставлена экипажами, телегами и автомобилями. Уличные торговцы потихоньку начинали раскладывать свои товары на лотках.

К моему удивлению по проложенным на брусчатке рельсам прогрохотал самый настоящий электрический трамвай, остановившись чуть в стороне от вокзала. Это был простой зеленый двухосный вагон с деревянным каркасом, металлической обшивкой и открытой торцевой площадкой для входа пассажиров и работы вагоновожатого. Верхняя штанга с бегунком хитрым образом соединялась с медной трубкой, подвешенной над путями.

Машина остановилась в ста — ста пятидесяти шагах от вокзала, прямо напротив массивного строения с лаконичной надписью «Банк Франции», сразу за припаркованным «Пежо Typ135» с закрытым верхом, и я выбрался наружу.

— Сколько с меня, уважаемый? — местных расценок я не знал, но переплатить не боялся. Деньги нынче мало что стоили, и цены сильно скакали, но это понятно — инфляция, война…

— По таксометру, — буркнул тот в ответ, — посадка — один франк, и по полфранка за километр. Итого, три франка пятнадцать сантимов.

Я протянул одну купюру в двадцать франков.

— Возьмите пять! — щедро предложил я.

Таксист молча отсчитал сдачу, забрался на свое место и умчался, даже не поблагодарив.

Да и черт с ним!

Пройдя мимо «Пежо», мотор которого работал, я заметил, что на водительском месте сидит человек и курит в окно, нервно барабаня пальцами по рулевому колесу.

Меня отвлекла толстая торговка с лотком в руках, которая ходила по площади и кричала во всю луженую глотку:

— Пирожки! Свежие, горячие! Налетай!

В животе непроизвольно заурчало. Я не ел со вчерашнего дня, а ночной марафон забрал все мои силы. Надо купить штук пять! А лучше — семь!..

Я двинулся было к ней, но торговка уже скрылась в здании вокзала. Там же у входа стояли трое полицейских в темно-синей форме и плоских фуражках и внимательно разглядывали всех входящих и выходящих. К некоторым они подходили и задавали вопросы, но за эти пару минут, что я осматривался, никого не задержали.

Конечно, я предпочел бы с ними не встречаться. Любой контакт с представителями власти непредсказуем, а мне хотелось всего лишь сесть в поезд и уехать своей дорогой. Но полицейские, судя по их виду, расположились здесь на весь день.

Ладно, рискну!

Я размеренным шагом уверенного в себе человека пошел к вокзалу. Конечно, меня остановили.

— Месье, задержитесь на секунду! — окликнул меня один из полицейских — еще совсем сопливый парнишка лет двадцати.

Двое других были старше и опытнее, они мазнули по мне быстрыми, оценивающими взглядами. Я почувствовал их внутреннее напряжение, поэтому старался не спровоцировать на конфликт, но и показать, что скрывать мне нечего.

Чуть нахмурившись, я приблизился к полицейским и негромко поинтересовался:

— А в чем, собственно, дело?

— Попрошу ваши документы для проверки! — потребовал молодой.

Пожав плечами, я открыл саквояж и достал паспорт, французское удостоверение с печатями и предписание.

Сначала бумаги изучил молодой, быстро пробежав по ним глазами, потом он передал документы одному из старших коллег, и тот уже проверил все досконально. Потом, не выпуская бумаг из рук, спросил:

— Вы — русский?

— Князь Гагарин, к вашим услугам! — до хруста в шее резко кивнул я.

— Служите в русском корпусе? — он демонстративно поглядел на мои плечи, где должны были находиться офицерские погоны. Но их там уже не было. Мой титул особо его не заинтересовал.

— Служил в звании штабс-капитан, ныне отправлен на лечение по ранению. Следую в Марсель.

— Оружие при себе имеете?

— Револьвер, — не счел нужным скрывать я. Это не запрещалось.

— С немцем воевали?

— Многократно участвовал в сражениях на Западном фронте.

Полицейские поглядели на меня с явным уважением.

— Спасибо за вашу кровь, пролитую во имя Франции! — старший торжественно отдал мне честь, приложив правую руку ладонью вперед к своей фуражке, а другой рукой протянул документы обратно.

Вот и славно. Разойдемся краями.

И в эту секунду бахнуло так, что у меня мгновенно заложило уши. Стекла в здании банка, у которого буквально пару минут назад я находился, вылетели наружу вместе с черным вонючим дымом и копотью.

Женщины пронзительно завизжали.

Черт!

Кто-то только что подорвал внутри банка бомбу!

Полицейские мгновенно позабыли обо мне и бросились в сторону банка, на ходу доставая шестизарядные револьверы — кажется, MAS1892, все еще стоявшие на вооружении в полиции.

Подумав мгновение, я вытащил из саквояжа револьвер, сунул его в карман шинели и пошел следом. Лучше бы воспользоваться ситуацией и зайти в здание вокзала, но вечное любопытство — главный минус моего характера — тянуло узнать, в чем там дело.

Я пошел следом и успел как раз к апофеозу.

Дверь банка распахнулись во всю ширь и на улицу выбежали три человека. Каждый держал в левой руке по холщовому мешку с видными издали крупными штампами «Banque de France», перетянутые сверху бечевкой и опломбированные свинцовыми пломбами, в правых же руках у двоих были револьверы, у третьего же — ручной пулемет системы Шоша с узнаваемым бубликообразным магазином, а на его поясе в специальных креплениях я заметил еще несколько пристегнутых магазинов — про запас. Пулемет даже на вид выглядел тяжелым — больше десяти килограмм чистого веса — и массивным, но мужчина был ему под стать и с легкостью удерживал его одной рукой, зажав приклад подмышкой.

Тут же взревел мотор припаркованного поодаль «Пежо», которое я приметил прежде. Машина с прогазовкой сорвалась с места и в мгновение ока домчалась до бегущих людей, лихо затормозив прямо перед ними.

Полицейские прямо на бегу открыли огонь, но все пули летели мимо. Надо больше времени проводить на стрельбищах, но на подобные тренировки начальство всегда жалело деньги. Еще бы, каждый выстрел встанет в копейку, а если их сто, тысяча?..

Грабители — а кем еще могли являться вооруженные люди, выбегающие с оружием из банка после взрыва с опечатанными денежными мешками в руках? — тут же начали отстреливаться, укрывшись за «Пежо», причем куда более удачно чем полиция. Молодой полицейский, летевший вперед с вытянутой рукой, в которой был зажат револьвер, в какой-то миг словно наткнулся на стену, нелепо дернулся и кубарем покатился по земле.

И тут заработал пулемет. Все кто находился вокруг: и полицейские, и гражданские бросились наземь, закрыв головы руками, я же едва успел спрятаться за выступ здания. А вот позади…

Дико заржала лошадь, а потом закричала совсем по-человечески. Упала и не поднялась тучная женщина, схватился за пробитую пулей ногу старик в тулупе, рухнул мужчина в пальто и с тростью в руках.

Сволочи! Твари! Бьют без разбора по всем вокруг, и все ради денег! Ублюдки!

Ситуация была критическая — еще чуть-чуть и грабители запрыгнут в автомобиль, и поминай как звали. Тот что с пулеметом — буквально парализовал всю площадь, не давая никому возможности поднять голову и поливая все вокруг свинцовым градом. Магазинов у него на поясе было много — отстрелял очередной, тут же поменял и так по кругу.

Французы даже не пытались геройствовать, укрывшись кто где мог. Только периодически постреливали в сторону машины — этого пока хватало, чтобы не дать возможность грабителям забраться внутрь и скрыться.

Молодой полицейский лежал недвижимо, бессмысленно тараща мертвые глаза в высокое небо.

Но все бы ничего, однако это было лишь начало.

С крыши одного из домов высунулся бородатый человек, осмотрелся и с силой швырнул ручную гранату вниз в сторону залегших людей.

Громыхнуло знатно, во все стороны полетели осколки. Кто-то испуганно вскрикнул, другая женщина буквально заскулила от боли. Но мне повезло, не зацепило. Полицейские тоже уцелели, а вот случайные прохожие вновь пострадали, судя по многочисленным стонам вокруг.

А бородач уже примерялся кинуть вторую гранату.

Я оказался под перекрестным обстрелом, и речь уже не шла о том, чтобы остаться сторонним наблюдателем. Тут дело выживания.

К черту!

Я чуть сместился в сторону, высунувшись из-за уступа — вот он, гад! Уже поднял руку с зажатой в ладони гранатой, готовый сделать новый бросок.

Ну же, как учили когда-то: прицелиться, замедлить дыхание, плавно нажать на спусковой крючок…

Оружие дернулось в моей руке — расстояние было достаточно велико для точного выстрела. Я надеялся хотя бы напугать его, заставить спрятаться, не дать швырнуть свою чертову гранату… но все вышло гораздо лучше.

Первый же мой выстрел попал ему в плечо, граната вывалилась из его руки, но не на площадь, а прямо под его собственные ноги. И убежать он уже не успел.

Бахнуло вновь, и больше этот человек на крыше не показывался.

Минус один!

Все это действие заняло совсем мало времени, но пулеметчик уже закинул мешок в машину, взял свое грозное оружие в обе руки и вновь начал палить во все стороны без разбора.

Вот он — самый опасный из оставшихся.

Быстро высунуться из-за своего уступа, прицелиться… дальше по отработанной схеме.

Вот только в этот раз я промазал — видно взрыв гранаты все же слегка меня оглушил.

Я рассердился. Какого дьявола? Всегда выбивал всегда минимум девяносто пять из ста. Да, пусть из более современного оружия, но эту отговорку оставь для слабаков!

Соберись и действуй, как учили!

Огонь!

Следующий выстрел пришелся в цель — пуля попала пулеметчику точнехонько в середину лба. Позади него на машину брызнуло красным и черным, тело чуть постояло и завалилось набок. Пулемет вывалился из рук, упав рядом с уже мертвым телом.

А я, не теряя времени, стрелял в следующего — на этот раз менее удачно, угодив ему куда-то в область шеи. Грабитель перекувырнулся, вывалившись из-за автомобиля.

Последние выстрелы я оставил для водителя. Нельзя позволить ему скрыться с деньгами!

Пули пробили ветровое стекло, окрасив его кровью. Машина еще пару раз чихнула и заглохла. Последний оставшийся в живых бандит бросил мешок и побежал к спасительному проулку, даже не попытавшись помочь товарищам.

Мой револьвер щелкнул вхолостую — патроны кончились. Но вслед беглецу раздались несколько выстрелов — оставшиеся в живых полицейские пытались честно отработать свое жалование. Одна пуля попала тому в спину — грабитель упал и больше не поднялся.

Все было кончено.

Я вытер пот с лица и попытался чуть успокоиться. Адреналин играл в крови, требуя продолжения действия.

Из здания банка выходили окровавленные люди — все в копоти, грязные, израненные. Кое-кого несли на руках, другие могли двигаться сами. Полицейские осторожно поднимались на ноги, зыркая по сторонам — вдруг у бандитов есть и другие сообщники?..

Тем временем я быстро перезарядил револьвер, достав коробку с патронами из саквояжа. Потом оставил его у стены, а сам осторожно, чуть пригнувшись, пошел вперед. Нужно было довершить начатое.

Один из бандитов точно был еще жив, и водитель возможно тоже. Хотя про последнего я сомневался — пули легли хорошо, прямо напротив головы и корпуса, и шанс уцелеть у него был минимальным.

Рывком преодолев разделяющее нас расстояние, я оказался рядом с последним живым грабителем. Он сидел, облокотившись на машину спиной и одной рукой зажимал рану на шее, а дрожащими пальцами другой пытался всунуть патроны в барабан револьвера.

Не успел.

Пинком я выбил оружие из его рук.

— Не дергайся, сволочь! Или сдохнешь!

Он поднял чуть мутный взгляд на меня:

— Ты кто такой? Почему ты вмешался?

— Случайный прохожий, — пожал я плечами, — вам, парни, просто не повезло.

— Мадам Дюбуа этого так не оставит… ты уже мертвец…

Ох ты ж, как любопытно-тол! Кажется, я слегка пересекся интересами с моей потенциальной работодательницей. Уж не на эту ли акцию она пыталась меня подписать? А что, куш крупный — в машине и рядом с ней лежали три увесистых мешка, набитые ценностями — скорее всего купюрами… но если они успели обчистить личные ячейки, то результат мог быть еще весомее.

Убивать неудачного грабителя я не стал, просто ткнул его рукоятью револьвера в висок, чуть придержал свалившееся набок тело и оставил трофей полиции. Пусть уж они со всем разбираются. В конце концов, это их работа.

Тут как раз оба флика добрались до машины. С револьверами в руках, бешеные как собаки. Тот — старший, с кем я уже общался, резко спросил:

— Этот жив?

— Вполне. Через четверть часа очнется.

Второй полицейский проверил пульс и кивнул, мол, еще дышит.

— Что-то узнал про них? — продолжал допытываться старший.

— Ничего, — про мадам и ее дела распространяться я не стал, пусть сами копают — это их работа, а хозяйка борделя все же предоставила мне кров на ночь, когда я в нем нуждался, — это многого стоит.

— Благодарю за помощь, месье! — он слегка поклонился.

— Я могу следовать дальше?

— Езжайте! Я бы лично посадил вас в вагон первого класса за ваше геройство, но нет времени.

— Понимаю, — я обернулся через плечо на тело молодого полицейского, лежащего лицом в грязи. Бедолага. У каждого в жизни есть свои границы удачи или же ее отсутствия. Можно оступиться на лестнице и свернуть шею, а можно всю жизнь ходить под пулями и не получить ни одного ранения. Говорят, фортуна любит смелых. Чушь! Фортуна, она же судьба, не имеет любимцев. Все основано исключительно на личном везении…

Опросы меня в качестве свидетеля, снятие показаний и прочие формальности местных фликов не интересовали, и на том спасибо. Иначе застрял бы в этом городишке еще на сутки минимум, а мне тут чертовски надоело и хотелось уже убраться поскорее как можно дальше.

Поэтому, недолго думая, я подхватил свой саквояж и быстрым шагом пошел к зданию вокзала.

Мертвая лошадь, погибшая от выстрелов, частично загораживала проход. Она была впряжена в двуколку и теперь кучер суетился вокруг нее, пытаясь понять, что делать.

Старику в тулупе уже оказывали посильную помощь, как и выжившим клиентам банка. А вот тучная женщина лежала не шевелясь — погибла, и ее лицо кто-то накрыл ее же шалью в ожидании прибытия уже вызванных по телефону санитаров и врачей. Но, по моему мнению, тут скорее требовалась труповозка.

Пока шел, увидел еще несколько трупов гражданских, но считать их не стал. Этот день внезапно стал для них последним. Интересно, можно ли подготовиться к смерти, тем более когда они приходит столь внезапно?..

К площади уже неслись новые машины полиции, откуда-то из переулка спешила на помощь целая рота солдат — слишком поздно, все уже кончено. Я нырнул наконец в дверь вокзала и лишь там слегка передохнул.

Люди толпились у окон, пытаясь понять, что происходит снаружи, но кассы при этом исправно работали, и я неспешно подошел к свободному столу.

— Один билет до Марселя, — улыбнулся я полноватой даме с явными усиками над верхней губой.

— Прямых нет, месье! — хмуро ответила она, сверившись со своими списками. Суматоха снаружи ее нисколько не занимала. Несмотря на ранний час, она уже выглядела утомленной — просто такой типаж вечно недовольной жизнью женщины.

— А какие есть?

— Могу предложить вам воспользоваться услугами железнодорожной компании PLM. Поезд идет через Лион с остановками в Роане, Валансе и Авиньоне. В Лионе пересадку делать не надо, к составу прицепят другой головной вагон.

Это мне подходило, но все же я уточнил:

— Сколько времени займет дорога?

— Если повезет, то часов за десять доберетесь до места. Но я бы на вашем месте рассчитывала примерно на сутки. Возможны задержки, — мадам-кассирша тяжело вздохнула, мысленно отсчитывая часы до окончания рабочего дня, который только начался. — Гражданские поезда приоритета в проезде в военное время не имеют. Иногда придется подождать, пока пройдут армейские составы.

В будущем этот маршрут будет занимать часов шесть, но сейчас… озвученные цифры для страны, участвующей в войне, показались мне вполне приемлемыми.

— Понимаю… сколько с меня?

— Билет первого класса — сто франков, второго — шестьдесят, третьего — тридцать франков, месье.

Что же, и цены вполне божеские.

Лучше взять место подешевле, тогда сохранится чуть больше денежного резерва. Я уже открыл было рот, чтобы озвучить свое желание, но не смог произнести ни слова.

Князь Гагарин не поедет в жалком третьем классе — это церковным колоколом отчетливо прогремело в моей голове!

Ага, хотим роскоши даже в мелочах — натура требует! Ну что же, средства пока позволяют, пусть и не первый класс, но можно и пойти на поводу у своего альтер-эго.

— Второй класс, пожалуйста!

Я дал ей три двадцатки, — с учетом такси, у меня оставалось еще тридцать пять франков — целое состояние, если умело им распорядиться! Но мне было нужно как можно быстрее добраться до места, а там поглядим…

— Вам повезло, ждать почти не придется, поезд на Лион как раз минут через сорок отходит со второй платформы! — она выбила мне на специальном компостере стандартный билет — небольшой прямоугольный картонный бланк зеленого цвета размером примерно с визитную карточку. На нем были указаны пункт отправления и прибытия, цифра «2», продублированная несколько раз, — класс вагона, а так же цена и серийный номер — во избежания подделок и прочих недоразумений.

— Благодарю…

Я отошел от стола продажи билетов и поискал взглядом давешнюю латошницу с ее аппетитными пирожками. Но она уже успела куда-то скрыться, благо, помимо нее тут были и другие продавцы снеди.

Два круассана с сыром, отварная сосиска с дижонской горчицей и чашка кофе подняли мое настроение на новый уровень, но опустошили кошелек еще на пять франков — перебор, конечно, но на вокзале цены всегда выше, чем в нескольких шагах снаружи на улице. Вот только выходить из просторного здания вокзала я не хотел — суматоха с грабителями продлится еще долго, и повторно привлекать внимание к собственной персоне не нужно. Отпустили с миром — и слава Богу!

Вторая платформа была еще пуста, но я заранее вышел на нее и сел на лавочку в ожидании поезда. Пассажиры постепенно собирались, живо обсуждая между собой случившуюся на улице перестрелку. Хорошо хоть, о моем участии в этом деле никто не догадывался, хотя краем уха я и слышал рассказы о некоем человеке, сумевшем в одиночку обезвредить целую банду. Как же быстро реальность перерастает в легенды, ведь еще даже полчаса не прошло, а люди уже успели все исказить и переиначить!

Когда до прибытия поезда оставалось не больше четверти часа, на платформу вбежал запыхавшийся давешний полицейский. Увидев меня, он широко замахал руками.

Я встал с места, тревожимый дурными предчувствиями. Сейчас все же задержат до выяснения, как обязательно сделали бы в будущем, и плакали мои денежки. А могут и вообще посадить под замок. Все же я застрелил двух человек и ранил третьего. Конечно, мои действия можно было квалифицировать как самооборона, плюс посильная помощь сознательного гражданского населения полиции, но по факту — это все же было тройное убийство.

Я не ощущал по этому поводу ничего, ни малейших сожалений. Застрелил и застрелил, сами виноваты. Вооруженное ограбление — та же самая война, но в локальном масштабе. Преступники знали на что шли, обычных людей они не щадили. Так почему я должен терзаться мучениями, прикончив пару ублюдков? Нет, господа, не дождетесь!

— Месье Гагарин! — полицейский наконец добрался до меня и первым делом схватил мою правую руку и начал ее усиленно трясти, выражая таким образом бесконечную благодарность. — Если бы не вы…

Прочие пассажиры с интересом наблюдали за разворачивающимся перед их глазами действием. Сложить два и два было легко, и все уже поняли, что тот самый герой, застреливший налетчиков, стоит прямо перед ними. Дьявол! Мне излишнее внимание совершенно ни к чему…

— Я сделал лишь то, что на моем месте сделал бы каждый уважающий себя мужчина, — попытался я вырвать свою руку из цепкого захвата. — Как ваш молодой товарищ?

— К сожалению, он погиб, — помрачнел француз. — Но вы спасли его честное имя, не дав преступникам скрыться. Полиция города Клермон-Ферран в неоплатном долгу перед вами!

— Право, не стоит, — меня этот разговор тяготил, но как разорвать цепи благодарности и не обидеть человека, я пока не понимал.

Тем временем полицейский перешел к сути:

— Моя фамилия Мартан, я — бригадир городской полиции, и у меня к вам предложение!

Опять начинается! Да что же это такое?

— Поступайте к нам на службу, месье! Такие люди очень нам нужны в это тяжелое время. Кадровых офицеров не хватает! Многие наши товарищи на фронте, другие — в военной полиции, а здесь в городе тоже нужны сильные руки, крепкие плечи и умные головы. Вот преступники и распоясались, почувствовали слабину! Я лично поговорю с господином комиссаром, он — умный человек и непременно согласится со мной. Можете смело рассчитывать на должность суб-бригадира, а через несколько месяцев станете бригадиром. После и до инспектора недалеко! Поверьте, это отличная перспектива карьерного роста!

Я верил. Более того, в иной ситуации мог бы и согласиться. Служба в полиции — это не работа на хозяйку борделя.

Военная служба всегда считалась делом благородным, а полицейская — постыдным, недостойным честного человека. Все эти «грязные» дела — усмирения пьяниц, поимка воров, контроль над рынками — воспринималось многими как нечто совершенно негероическое и приземленное. К тому же нужно было постоянно контактировать с низшими сословиями — от этого никуда не деться. В общем, чин полицейский стоял в неписанном табеле о рангах куда ниже чина военного.

Но я считал иначе. Государственная служба имеет разные стороны, главное — действовать во благо своего отечества.

Именно поэтому я не мог принять предложение Мартана. Франция — не моя страна, мне нет до нее никакого дела.

— Вынужден отказаться, месье бригадир, — твердо ответил я. — Мое ранение не позволяет мне вести активный образ жизни, иначе я остался бы в полку. А сколько времени займет лечение, я не знаю. Прошу понять мою ситуацию.

— Не позволяет, говорите? Я только что своими глазами видел, как вы обезвредили целую банду. Впрочем, дело ваше. Жаль, очень жаль… — француз принял отказ и не пытался более уговаривать. — Но если передумаете, знайте — тут для вас всегда найдется достойное место!

— Благодарю вас, месье! Мне пора…

На перрон, пронзительно гудя и обдавая густым дымом все вокруг, прибыл поезд. Точно по расписанию! Удивительно для военного времени, когда гражданские составы вечно опаздывали из-за приоритетного движения эшелонов с войсками и боеприпасами. Но сейчас других поездов на вокзале не было — повезло!

На дверях и стенках кузова вагонов второго класса была четко обозначена цифра «2», оставалось лишь найти свое место по билету.

На перрон вышла группа жандармов, которые тут же начали проверять билеты и удостоверения личности пассажиров. Искали, как обычно, шпионов и дезертиров. Еще и эти могут придраться к моим далеко не идеальным документам…

Повезло, что бригадир Мартан еще не ушел. Он перекинулся парой слов с командиром группы и кивнул на меня. Потом они пожали друг другу руки, и Мартан наконец ушел с перрона.

Ко мне жандармы не подошли.

Я нашел свой вагон, показал усатому контролеру в униформе свой билет, и он тут же потянул ручку двери купе, открывающегося наружу, прямо на платформу. Я кивком поблагодарил его, забрался внутрь и с комфортом устроился на мягком сиденье с обивкой, сунув саквояж под лавку. Хорошо все же, что я не взял билет в третий класс — там лишь деревянные лавки, и долго сидеть на них тяжело, а путь предстоял длинный.

Мест в купе было восемь — по четыре на каждой из скамей, и вскоре внутрь один за другим начали заходить мои будущие попутчики: первыми появились две дамы — пожилая мать и улыбчивая, веснушчатая дочь лет восемнадцати — они заняли места прямо напротив меня, потом вошел полный священник в сутане, усевшийся рядом, а следом — высокий мужчина в кашемировом пальто и с черным кожаным портфелем в руках, за ним — молодой кудрявый парень, по виду студент. Последней в купе забралась, кряхтя, дряхлая старушка — ее поддерживал под руку кондуктор. Он усадил старушку у окна, еще раз пересчитал пассажиров, убедившись, что все на месте, вышел и закрыл дверь в купе снаружи. Через пару минут поезд вновь издал долгий гудок и тронулся с места.

Я увидел в окно, как на перрон быстрым шагом вышел крупный мужчина — настоящий гигант с черной как смоль бородой. Но поезд не ждал опоздавших, и мужчина так и остался стоять, глядя вслед удаляющемуся составу. Не повезло.

Мысли мои переключились с бородача на пейзаж за окном. Наконец-то я выбрался из этого города, чуть не ставшего моей могилой. Если бы грабители стреляли чуть точнее…

Марсель, жди меня, я уже в пути!

— Это все из-за войны, — авторитетно произнес месье Ришар — тот самый мужчина в пальто и с портфелем. Правда пальто он уже давно снял, а портфель сунул под сиденье. — Сейчас любой военный состав имеет приоритет перед гражданским, отсюда и постоянные задержки на перегонах, и медленная скорость. На нас, обычных людей, всем плевать, все на нужды армии! Человеческое время нынче ничего не стоит!

Мы ехали уже второй час, и соседи по купе невольно разговорились.

— Но это же правильно, — слегка удивилась мадам Моро, едущая вместе с дочерью Колетт в Париж, где она намеревалась пристроить свое чадо в пансион для благородных девиц, — наши мальчики воюют, им тяжело! Мы должны затянуть пояса потуже, чтобы хоть как-то облегчить их участь!

— Война — это грех! — заявил кюре Тома. — Люди должны проводить больше времени в мыслях о Господе нашем, а не убивать друг друга.

— Это несомненно, месье священник, вот только господа в правительстве думают совершенно иначе. Война — это бизнес, как говорят американцы. А бизнес — это деньги… очень большие деньги! — чуть насмешливо парировал Ришар.

— Слышали шутку? — встрял молодой Габриэль, который и правда оказался студиозом. — Генералу сообщают, что снаряды кончились и больше стрелять в немцев нечем. А он отвечает: «Ничего страшного, переходите в психологическую атаку. Просто бегите на врага и кричите „Бу!“ Те либо подумают, что вы сумасшедшие и отступят, либо умрут со смеху. В любом случае мы победим!»

Колетт тихонько хихикнула, но маман тут же ткнула ее локтем в бок.

— Нельзя смеяться над святым! — наставительно подняла она указательный палец вверх.

— Согласен, грешно! — поддержал кюре.

Месье Ришар скупо улыбнулся. Старушка, имени которой мы так и не узнали, потому что сразу по приходу в купе она задремала у окна, чуть всхрапнула во сне.

— Говорите тише, чтобы не разбудить мадам! — громким шепотом потребовал священник.

— Да ее и пушкой не разбудишь, — ухмыльнулся Габриэль, ничуть не снижая голос.

Коллет вновь засмеялась и тут же опять получила тычок в бок от матери.

Я все это время предпочитал отмалчиваться и в дискуссии не вступал, разглядывая проплывающие за окном пейзажи, но к беседе прислушивался с интересом. Все же обычные французы — весьма милые люди. Конечно, со своими недостатками и достоинствами, но по больше части они казались мне довольно приятными.

Мы как раз проезжали очередной густой лесной массив и иногда в купе становилось так темно, словно мы ехали в туннеле. Тусклое солнце никак не могло пробиться сквозь кроны столетних деревьев.

— А вы читали, что в России революция? — перевел разговор Ришар и для наглядности развернул свежую газету. — Их временное правительство свергнуто, а к власти пришли так называемые большевики! Это ведь катастрофа для Антанты! Большевики — сплошь немецкие агенты, и их цель — позволить Германии перебросить войска на Западный фронт. В стране теперь царит хаос и анархия, новая власть — это самые настоящие варвары. Я предрекаю им скорый крах!

Вот и началось! Точнее, свершилось то, чего я ждал. История идет своим чередом, и мое появление здесь пока что ничего не изменило. Впрочем, я ведь еще ничего и не сделал. Теперь у руля большевики, прольется море крови. Стоит ли возвращаться в страну, где идет гражданская война? Да. Я знал это точно, и решения своего не поменяю.

— Согласен, — кивнул между тем кюре, — марксистские теории несут угрозу всей европейской цивилизации. Коммунизм водворился в России в силу стечения многочисленных случайных обстоятельств. Этого не должно было произойти, но, к сожалению, произошло.

— А как же Великая французская революция? — не выдержал я. — Разве это не одно и то же? Народ высказал свою волю, снес ненавистную власть и теперь будет жить, как считает правильным.

— Молодой человек, — кюре зашелся красными пятнами, — если вы считаете, что эти события идентичны, вы глубоко заблуждаетесь. Да, и то и другое называется одним словом — «революция», но идеологии, цели и последствия у них совершенно разные. Наши предки почти сто тридцать лет назад говорили о идеях свободы, равенства и братства, идеалах Руссо — вы же читали труды этого философа? А большевики с их марксизмом и ленинизмом проповедуют лишь социальный коммунизм. А это гиблая теория, и не может общество — целая огромная страна жить успешно, опираясь на эти псевдоидеи. К тому же большевики хотят уничтожить религию, как основу государства. Лишь за одно это они должны быть сами ликвидированы поголовно! Слышите, поголовно!

В этот момент купе накрыла очередная порция тьмы — весьма короткая, секунд на тридцать, но за эти мгновения успело произойти очень многое.

Я почувствовал легкое колыхание воздуха рядом с собой. Словно кто-то резко поднялся на ноги.

И тут же раздался оглушительный женский визг.

Вагон тут же вынырнул из тьмы, я быстро огляделся — но все сидели на своих местах. Лишь мадам Моро — а визжала именно она — продолжала оглушительно голосить.

— Мама, мама, что случилось, успокойтесь! — Коллет взволнованно трясла ее за руку, но мадам не унималась.

— Что с вами? Может дать воды? — кюре переключил внимание на мадам, впавшую в самую настоящую истерику.

— Осквернили! — захлебываясь словами, выдохнула та из себя. — Мое тело только что осквернили! Никто и никогда, даже мой покойный супруг не позволял себе подобное… а тут! Кто из вас это сделал, признавайтесь?

Она обежала быстрым взглядом все купе, задерживаясь по очереди на каждом мужском лице, проигнорировав лишь старушку, так и продолжавшую дремать. Ее не разбудил даже пронзительные крики мадам. Железная бабка!

— Да что у вас случилось, объяснитесь наконец! — потребовал Ришар.

— Кто-то схватил меня… схватил… — она все никак не могла договорить фразу до конца, потом все же собралась с силами и завершила: — Схватил за грудь, пока было темно!

— Вот так шутка, — выдохнул Ришар и для наглядности поднял обе руки вверх: — Это точно был не я, клянусь!

И не я, уж точно. И вряд ли кюри.

Все дружно повернулись на Габриэля. Подобные забавы вполне в студенческом духе, вот только вышло это весьма невовремя — нам еще ехать и ехать, а оскорбленная мадам Моро вполне может вызвать полицию, дабы арестовать «насильника».

— Я тоже этого не делал! — возмущению студиоза не было предела. — Да и зачем, посудите сами? Мадам Моро, при всем моем уважении, немного старовата для меня. Вот если бы об оскорблении заявила ее дочь, то я мог бы попасть под логичное подозрение…

— Наглец! — возмутилась мадам, а Коллет опять хихикнула — при всей нелепости ситуации, ее веселый характер постоянно брал верх над дочерней солидарностью. — Да как вы смеете! Я найду на вас управу!

— Мадам, еще раз, я не трогал вас, поверьте! — говорил он весьма правдоподобно, и выглядел искренним.

— Может быть, вам показалось? — предположил Ришар, искоса поглядывая на женщину.

Логичное предположение. Мадам Моро выглядела весьма мнительной особой и вполне могла выдать… хм… желаемое за действительное.

— И вы против меня, месье? — она попыталась подняться на ноги, но дочь ее удержала. — Мне-то подумалось, что вы — приличный человек!

— Ну право слово, мадам, — вступил кюре, — подумайте сами, кому здесь потребовалось бы хватать вас за столь интимное место? Молодой человек сидит слишком далеко, он бы не успел — мы пребывали в темноте недолго. Русский офицер вообще был занят своими мыслями. В его стране революция! До женских ли ему прелестей? Господин Ришар мог бы дотянуться до вас при желании, но зачем? Остаюсь лишь я, но не думаете же вы, что я…

— Нет-нет, она так не думает, — с едва сдерживаемым смехом заговорила Коллет. — Конечно же, вы не причем, месье кюре!

— А кто тогда? — мадам все еще пребывала в шоке. — Неужели, мне и правда показалось?..

Она уже явно сомневалось в себе, нервно теребила пальцы, прикусывала нижнюю губу. Выдвинув такое обвинение неправомерно, она могла совершенно потерять лицо. Этого мадам боялась больше всего.

Мне показалось, что старушка уже не спит, а только делает вид, и внимательно слушает.

Пора было вступить в игру. Я все это время молчал, оценивая ситуацию, но сейчас негромко заговорил, и все в купе услышали мои слова в воцарившейся до этого тишине:

— Я не думаю, что вам показалось, мадам Моро. Поглядите-ка вниз!

Все взгляды тут же переместились в указанном мной направлении. Чуть справа от мадам, у самой стены лежал неприметный мешочек, размером с кулак, даже меньше.

— Вот то, что оскорбило вас своим касанием! — торжественно сообщил я.

— Что это? — мадам Моро чуть наклонилась и подняла мешочек. — Да ту же внутри простой песок! Но он слегка влажный!

— Именно! Некто в этом купе кинул в вас данный предмет с тем, чтобы отвлечь внимание от иного события. И вы своими криками прекрасно его отвлекли!

— Что? Но… зачем? — мадам совершенно не понимала, что сейчас происходит. — От какого иного события?

— Прошу всех здесь присутствующих проверить личные вещи и в первую очередь перевозимые ценности! — официальным тоном потребовал я.

Это заявление вызвало настоящий переполох в купе. Кюре тут же полез куда-то под рясу, но через мгновение с облегчением выдохнул. Уж не знаю, что он там прятал, но все было на месте. Мадам Моро даже не дернулось — видно ничего ценного при себе не имела. Ее дочь тоже замерла на сиденье, смиренно положив руки на колени, но весь ее вид говорил о живейшем интересе.

Габриэль схватился за карман и вытащил оттуда несколько купюр мелкого достоинства — все его богатство.

А вот Ришар мгновенно побледнел и резким жестом достал свой портфель, который прежде положил под сиденье. Щелкнул замочек, портфель открылся, мужчина сунул руку внутрь… и с ошарашенным видом вытащил ее обратно. В руке ничего не было.

— А-а-а… где? — прошептал он вполголоса, а потом уже громче: — Где мои бумаги? Господа… дамы… у меня в портфеле лежали облигации на крупную сумму. Теперь их нет!

Вот и нашлась наша жертва, замечательно!

Признаться, я уже начал было сомневаться в своих умственных способностях, сначала погрешив на студиоза. Конечно, я не думал, что он решил облапать мадам Моро, но вот ее дочку — весьма вероятно. Поезд в тот момент чуть качнуло, Габриэль мог в темноте промахнуться и схватить за грудь не ту, кого хотел. Таково было мое первоначальное предположение.

Но кое-что меня смутило, потом я нашел взглядом пресловутый мешочек, сопоставил факты и поменял свое мнение.

Все внезапно сложилось, и теперь я точно знал, кто в купе — преступник.

— Я все видела! — резко открыв глаза, внезапно сообщила старушка звонким и ясным голосом.

— И что вы видели, мадам? — почти прокричал Ришар, все еще сжимая в руках свой портфель. Вид у него был весьма отчаянный, словно в портфеле хранилась вся его жизнь.

— Она что-то спрятала себе под юбки! — палец старушки, несмотря на разделяющее их пространство, казалось, уперся прямо в грудь Коллет.

— Что? — не поняла мадам Моро. — Моя дочь? При чем здесь она?

— Бабка сошла с ума! — неожиданно грубо заявила девушка. И это выдало ее с головой.

— Где мои бумаги? — Ришар взвился с места, нависнув над Коллет. — Живо, отдайте их!

— Что вы себе позволяете, месье! — ее мать попыталась было встать, но мужчину с силой толкнул ее в священное место — в грудь, причем без всякого пиетета, и мадам вновь оказалась на сиденье.

Кюре взволнованно вскрикнул и схватился за сердце.

Габриэль, до этого момента без слов наблюдавший за происходящим, взлетел со своего места, сжимая в правой руке медицинский скальпель. Еще бы секунда, и лезвие вонзилось бы в шею Ришара, перерезав сонную артерию.

Но я успел на мгновение раньше.

Перехватив руку юноши, я резко дернул ее вниз и вывернул назад, уронив Габриэля лицом в пол. Скальпель выпал из его ладони. Громко хрустнуло — сломалась кость. Я не признавал полумер, особенно с потенциальными убийцами. Студиоз заорал от невыносимой боли, а я надавил коленом ему на спину, не давая шевельнуться.

— Вот наш преступник номер один! — сообщил я присутствующим, а потом кивнул в сторону Коллет: — А вот его сообщница. Назовем ее номер два! Мадемуазель, извольте приподнять ваши юбки, иначе я сам это сделаю!

Видно тон мой был достаточно убедителен. Девушка чуть привстала и выполнила требуемое.

— Колени разожми, красавица! — холодно улыбнулся я и сильнее нажал на спину студента. — Покалечу!

Это подействовало. Коллет испуганно вскрикнула, ноги ее чуть разошлись в стороны и на пол упала связанная синей лентой связка бумаг.

— Мои облигации! — облегченно выдохнул Ришар и тут же подобрал их, практически забравшись под юбки к девушке.

Но сейчас ни ей, ни ее матери уже не было ни малейшего дела до этической стороны вопроса. И если Коллет все осознавала и понимала, то мадам Моро явственно растерялась.

— Но… как?.. Что?.. Почему?..

— Намедни я читал в газете заметку о ворах и мошенниках, — неожиданно сказал кюре. — Их личности полиции неизвестны, но предположительно действовали двое: мужчина и женщина. Причем весьма юных лет. Уж не с ними ли мы здесь имеем дело?

— Именно! — подтвердил я. — Они заранее выследили месье Ришара, зная, что он повезет с собой ценные бумаги, и выкупили билеты в одно с ним купе. Хорошо постарались, хвалю! Даже собственную маман прихватили для достоверности, попросив ее о сопровождении в очередной пансион. Не так ли?

— Моя дочь не воровка! — отрезала мадам Моро, но голос ее дрожал. — Она всегда на виду… почти всегда…

— Но периодически вы отправляете ее на учебу то туда, то сюда? — уточнил я.

— Она никак не может найти взаимопонимание с преподавателями. У нее весьма ранимая душа! И пансионы те очень уважаемые, исключительно для девушек хорошего происхождения!

— Вот только ваша дочь в них не находилась, — предположил я и, кажется, попал в цель, — а шлялась невесть где, там и познакомилась с нашим студентом. А после они прекрасно спелись — нашлись две родственные души. Жаль лишь, что талант свой применили не в той сфере, за что теперь и будут страдать…

Теперь уже Коллет взвилась с места и попыталась вцепиться мне в лицо своими ногтями. Но Ришар вовремя перехватил ее и пихнул обратно на сиденье.

— Сволочь! Флик! Полицейская ищейка! — Коллет перестала казаться обаятельной. Ее лицо гневно перекосилось, тут же став жестоким и некрасивым, обнажив истинную ее сущность.

— Дочь моя? Но…

— Ах, маман, хоть сейчас замолчите уже наконец! Надоели с вашими нравоучениями! У нас с Габриэлем было бы прекрасное будущее! Все было давно спланировано! И средств на жизнь вполне хватило бы… если бы не этот русский мерзавец! Чего бы вам не сгнить в своей варварской стране? Зачем вы приехали сюда?

— Я воевал за вашу Францию, — пожал я плечами, — дрался с немцами на Западном фронте, и поверьте, делал это честно.

— Жаль, что вы там не подохли как собака!

— Поверьте, многие желали бы того же…

Мадам Моро разрыдалась словно ребенок, отчаянно и безнадежно, уткнувшись лицом в бархатную обивку сиденья, но никто не кинулся ее успокаивать. Ее прежняя жизнь разрушилась в одночасье, и теперь ей придется с этим существовать до конца дней.

До Лиона мы так и доехали. Кто-то рыдал, другие молчали, третьи обдумывали свою грядущую участь. А прибыв на станцию, кюре вызвал полицию, вкратце объяснив им суть дела, и незадачливых воришек увели.

Габриэль баюкал сломанную руку, Коллет шла с высоко поднятой головой, а за ней семенила мадам Моро, ежесекундно вытирая слезы.

— Я тоже схожу здесь, — Ришар протянул мне руку, которую я крепко пожал. — Благодарю от всего сердца!

— Я сделал то, что сделал бы любой честный человек на моем месте, — уже в который раз повторил я свою мантру.

— Возьмите это… — он протянул мне двести франков. — В качестве скромного гонорара за отлично выполненную работу. Если бы не ваше вмешательство, я заметил бы пропажу уже в отеле, но было бы слишком поздно, и я потерял бы все!

Подумав, я принял деньги. В конце концов, он прав — я немного поработал сыщиком. Так что деньги эти честно заслужил, и они весьма мне пригодятся.

— Что ж, прощайте!

— Прощайте, и не зевайте больше!

— Вы не хотели бы стать моим компаньоном? — внезапно повернулся ко мне Ришар. — Дела у меня идут хорошо, но… иногда требуется нестандартное решение вопросов. И вы с вашим умом прекрасно подошли бы для этой роли! Дам вам двадцать… нет, тридцать процентов! Поверьте, это весьма щедрое предложение!

Ну вот опять. Еще одна вероятность будущего. Ришар казался вполне адекватным и, думаю, вел бы себя честно по отношению ко мне, но… он зарабатывал на войне. Я глянул мельком в его облигации — сплошь от фирм, производящих оружие, боеприпасы и поставляющих провиант на фронт. Если он вкладывает деньги в подобные компании, то прекрасно понимает, что делает деньги буквально на крови. Мне подобное не подходило.

— Откажусь, — ответил я без дальнейших пояснений.

— Весьма жаль, месье. И спасибо вам за помощь!

Он вышел, не обернувшись.

Все я в очередной раз сделал правильно.

— Ох, пожалуй, и мне пора, — старушка, казалось вновь задремавшая, медленно поднялась с места и направилась к выходу из купе.

— А ведь вы же ничего не видели? — я чуть придержал ее за локоть. — Ни как Габриэль кинул мешочек с песком в мадам Моро, ни как Коллет ловко вытащила портфель из-под сиденья и достала из него бумаги?

— Да что вы? У меня зрение отвратительное, да и спала я крепким сном! — широко улыбнулась пожилая дама. Все ее зубы были целы, а улыбка — ослепительна. Когда-то давно она явно была первой красавицей, да и сейчас с годами не утратила ни обаяния, ни природного шарма. — Потом проснулась от криков, сообразила что к чему и просто решила немного вам подыграть…

В Лионе состав нашего купе переменился самым кардинальным образом. Девицу и студиоза забрала полиция, мадам Моро, Ришар и старушка, имени которой я так и не спросил, вышли на этой станции, и из первоначального состава остались только мы с кюре.

Он вскоре вернулся, качая как китайский болванчик головой от возмущения:

— Это же надо, месье, как печально наблюдать, что столь молодые люди уже полны разврата в душе! Что же с ними станет дальше?

— Ничего. Посидят в тюрьме пару лет и либо успокоятся, либо продолжат свою карьеру.

— Как вы сказали? Карьеру? Какое верное слово…

Он погрузился в свои мысли, а я вышел на перрон чуть подышать свежим воздухом. А когда вернулся, наше купе уже было забито под завязку новыми пассажирами. Предназначенное для восьми человек, сейчас внутри было не менее десятка французских солдат, включая одного капрала, в придачу каждый с винтовкой Лабеля и ранцем. Плюс кюре и я.

Несколько пассажирских вагонов второго и третьего класса уже прицепили в хвост к другому составу, перевозящего теплушки с солдатами.

По напряженным взглядам солдат я понял, что самое время представиться.

— Штабс-капитан Гагарин, следую в отпуск по ранению!

Капрал машинально принял строевую стойку.

— Вы русский, господин капитан?

— Русский, — ответил я.

Витавшая в воздухе напряженность мгновенно спала.

— Русский! Вива ла Рюс! Русские — братья! — загомонили солдаты.

Меня радостно стали хлопать по плечам. Можно было считать, что знакомство состоялось.

— Вы ехали в этом купе?

— Да, вот мое место.

— Ну-ка, освободи! — он бесцеремонно согнал с сиденья молоденького рядового, и я без лишних слов уселся на скамью. Ехать предстояло долго, а стоять всю дорогу я не собирался.

В купе стало невероятно тесно, но жаловаться бесполезно — время особое, армия в приоритете. Кюре тоже сдавили с двух сторон, но он переносил лишения стоически, как и положено деятелю церкви.

— Больше народу — веселее! — ухмыльнулся в густые усы капрал. Он был на вид постарше прочих, опытнее.

Одеты французы были привычно — яркая форма начала войны давно сменилась, адаптировавшись под новые реалии, и теперь все носили двубортные шинели небесно-голубого цвета, которые при движении можно было удобно подогнуть, под ними серо-голубую форму, призванную маскировать солдат на фоне неба и тумана, шаровары, на голове — стальные шлемы Адриана сине-серых расцветок, на ногах — коричневые ботинки с обмотками.

Это обмундирование я видел многократно, да и многие солдаты Экспедиционного корпуса носили элементы французской формы — своя старая быстро изнашивалась. В том числе солдаты давно перешли с высоких кожаных сапог на ботинки.

В купе заглянул кондуктор и сообщил внезапную новость:

— Господа, мы вынуждены были поменять наш маршрут. Теперь поезд следует не в Марсель, а в Турин через Альпы. Экстренные меры, вызванные военной необходимостью и нехваткой составов!

— Но… у меня билет до Авиньона, — растерянно попытался протестовать кюре.

— Тогда вам придется выйти здесь и ждать другой поезд, — пожал плечами кондуктор. — Билет вам обменяют бесплатно, обратитесь к работникам вокзала.

С несвойственной служителям церкви руганью, кюре выбрался из вагона и ушел в сторону касс.

Дьявол! Этого еще не хватало. Кажется, командование решило экстренно перебросить солдат в Италию, дабы они помогли выстоять против наступления войск Центральных держав и укрепить линию обороны, уже трещавшую по швам.

— А долго ждать другой поезд? — раздраженно спросил я. — Я следую в Марсель.

— Как повезет. Может пару часов, а может и пару суток. Сейчас приоритет — фронт.

Н-да, придется выходить из поезда прямо здесь, не ехать же мне в Турин — это совсем в другой стороне от мое цели.

— Месье, — внезапно обратился ко мне капрал, — чего вам торчать в Лионе и ждать у моря погоды, езжайте с нами в Турин. У меня там живет свояк, у него есть машина. За сотню-другую франков он мигом домчит вас до Марселя. Я дам адресок!

Я задумался. Предложение было интересным, тем более что ждать в Лионе можно было куда дольше, чем несколько часов. Если командование затеяло массовую переброску войск, то все составы будут реквизированы минимум на несколько суток.

Получается, и правда, проще сделать небольшой крюк, в итоге сэкономив массу времени. До Турина ехать часов шесть-восемь, и оттуда на машине до Марселя еще примерно столько же… пусть чуть дольше. Получается, за сутки с небольшим я должен добраться до места. Подходит!

— Отличная идея, капрал! Я остаюсь с вами!

Меня начали хлопать по плечам, называть «своим парнем» и настоящим солдатом. С субординацией у французов все было очень плохо. Рядовой запросто здоровался за руку с офицером, а за нанесенное оскорбление офицер мог и по морде схлопотать, и это было в порядке вещей. В наших полках подобное представить было попросту невозможно…

Пока шла посадка, я вновь ненадолго вышел на перрон — слишком уж тесно и душно стало в купе. К тому же французы нещадно дымили. Кто-курил трубку, другие самокрутки, капрал — смолил папиросу, и я очень быстро стал задыхаться от стоявшего столбом дыма.

Вокзал Лиона гудел как растревоженный улей. Люди бегали, искали свои вагоны, гражданские пассажиры ругались с работниками вокзала, но шансов у них не было — придется ждать другие поезда. Те же, кто захотел отправиться в Турин вместо Марселя, остались на своих местах — их тоже было немало.

Обычно военных не смешивали с гражданскими при перевозках, но сейчас все шло шиворот-навыворот. Поэтому я вовсе не удивился царящей неразберихе — видал и хуже.

К составу все цепляли и цепляли новые вагоны, я насчитал их уже около двадцати: несколько стандартных пассажирских, штук пятнадцать — итальянского производства с легкими кузовами, еще пара багажных — в голове и хвосте.

А потянет ли паровоз такой тяжелый состав? Это был стандартный 2−3–0 — паровоз с тремя движущими осями в одной раме и тремя бегунками. На похожем Док Браун разгонял «ДеЛореана» и Гарри Поттер с друзьями ехал в Хоггвартс. Неожиданные воспоминания о будущем на мгновение слегка вырвали меня из окружающей обстановки, но тут же протяжный свисток кондуктора вернул в реальность. Я теперь здесь, и это навсегда.

Специалистом я не был и все же понимал — военные слегка перестарались, попытавшись одним махом транспортировать как можно больше солдат. Скорость, конечно, упадет, а на подъемах паровоз будет едва плестись, но зато на спуске доберем потерянное время.

Поезд проторчал в Лионе почти до вечера. Наконец, часов в шесть, посадка окончательно завершилась, и состав тяжело тронулся с места.

В тесноте да не в обиде, верно? Это мне пришлось испытать на собственной шкуре.

Одиннадцать человек в купе, предназначенном для восьмерых — перебор, а с учетом ружей и ранцев — перебор вдвойне, и все же было даже весело.

Несколько солдат сидели на полу, другие тесно — на скамьях. Я разместился у окна, ничуть не страдая от давки — дело привычное, перетерплю. А вот Гагарин в глубине моего сознания весьма негодовал, но я легко подавил эту локальную революцию.

Хорошо, что кюре решил сойти в Лионе — с ним было бы еще хуже.

У солдат нашлось вино и легкая закуска в виде сыра, полукопченых колбасок, зеленого лука, чеснока, помидор. Они щедро делились со мной, а я укорял себя за то, что не додумался взять побольше провианта на станции. Я купил только пару пирожков, которые уже давно съел сам.

Поэтому я угощался — иначе обидел бы французов — но весьма умеренно.

Что лучше всего идет под вино в мужском обществе? Конечно, разговоры о женщинах.

— Была у меня одна, — мечтательно рассказывал Пепе — еще не старый мужчина с отсутствующим левым ухом, — мясистая — есть за что подержаться! Зад, сиськи — все на месте! К тому же работала на ферме — всегда в доме свежее мясо, яйца, молоко. Ух я ее драл! И так, и этак! И вдоль, и поперек! Было время!

— А чего при ней не остался, с такими-то ее достоинствами? — подначивал капрал, фамилию которого я уже запомнил — Жирардо, а вот имя его постоянно вылетало из моей головы.

— Так муж вернулся из рейса, — захлопал глазами Пепе, — оказывается, моряк он был, ходил на корабле по полгода. А моя время его прибытия взяла и проворонила, раззява!

— Не прибил?

— Пытался, но я убежал! — Пепе ухмыльнулся, продемонстрировав два выбитых зуба. — А это плата за мимолетное счастье! Не так уж и дорого, как я сужу.

— А с ней-то что стало?

— Этого я не знаю, более мы не виделись. Но при ее талантах, уверен, она нашла способ помириться с супругом!..

Потом разговор перешел на другую историю, на третью, четвертую… но все крутилось вокруг войны и женщин.

Я слушал-слушал, потом слегка задремал, облокотившись головой о мягкую обивку, а когда проснулся, купе уже целиком погрузилось в сон.

Солдаты спали как собаки — где удалось прилечь или присесть, но им было не привыкать. Я поднялся на ноги, чтобы чуть размять затекшие мышцы, стараясь ни на кого не наступить ненароком. Чуть повернул корпус влево-вправо, сделал пару наклонов, упер руки в бока и потянул поясницу — стало легче.

— Не спится? — капрал приоткрыл левый глаз. — Мы как раз проезжаем Альпы, еще несколько часов и доберемся до Турина. Вот держите, я тут написал адрес свояка — найдете его без проблем! Скажете, что от Жирардо, и он возьмет с вас за поездку по-божески, не обидит!

— Благодарю, — я спрятал листок в карман шинели.

Капрал опять закрыл глаза и тут же захрапел. Настоящий солдат способен спать стоя и даже на марше, а уж в тесном купе второго класса — сам бог велел.

Я выглянул в окно. Горы сплошной стеной высились и слева, и справа. Где-то высоко в небе светила полная луна. Из оконных щелей тянуло холодом, а снаружи шел первый снег.

И все же вид открывался просто волшебный. Я невольно залюбовался, впадая в легкий транс под равномерный стук колес.

Внезапно я заволновался.

Поезд шел на подъем — сначала бодро на предварительном разгоне, потом все медленнее. И все же мы продвигались вперед, если и снизив скорость, но не до минимума.

Преодолев подъем, мы заехали в очередной туннель, коих было достаточно много на всем протяжении пути. Крутые уклоны и резкие спуски — весьма опасный участок.

А теперь мы забрались на высшую точку перевала. Вновь выбравшись на открытое пространство, состав опять пошел на спуск.

Крутоватый уклон или мне лишь кажется?

Я приник лицом к стеклу, пытаясь увидеть то, что не мог видеть со своего места. И все же… да, слишком круто.

Поезд, до этого едва шевелившийся, начал существенно разгоняться. Сначала немного, потом быстрее, еще быстрее.

Заскрипели тормоза, но это не дало ожидаемого эффекта — поезд разгонялся все сильнее.

Твою же мать!

Сидя в купе, сложно определить собственную скорость, но судя по тому как мелькали деревья за окном — мы мчались уже не меньше шестидесяти километров в час, все набирая ход.

Я дернул за дверную ручку.

Дерьмо! Не открывается!

Поезд все разгонялся, и я затряс спящего капрала.

— Беда! Кажется, у нас проблемы с тормозами!

Тот проснулся мгновенно, сходу оценил обстановку и уже через полминуты все купе бодрствовало.

Я все еще боролся с дверью, открывавшейся в нормальном состоянии прямо на перрон.

Солдаты пока не паниковали, но по их лицам я видел, что они уже близки к этому.

— Сначала нужно опустить окно! — сказал капрал, и тут же кто-то выполнил этот приказ.

В купе ворвался морозный воздух вперемешку с запахом горелого угля. По моим оценкам, сейчас мы уже набрали скорость километров в сто и продолжали ускоряться.

Жирардо высунул голову наружу и осмотрелся, а когда втянул ее обратно и повернулся ко мне, глаза у него были ошалелые.

— Если дальше поворот, мы не войдем в него! — сказал Жирардо. — Слишком быстро едем!

— Матерь божья! — выдохнул кто-то справа от меня.

— Нужно повернуть внешнюю ручку двери снаружи! Иначе нам ее не открыть! — Жирардо точно знал, что делать. — Пепе, высунься за окно и освободи нас!

Солдат мгновенно выполнил приказ, двое других придерживали его за ноги, чтобы не улетел прочь, дверь качнулась наружу, резко открывшись, и он все же чуть не вывалился из купе — товарищи едва успели ухватить его за штаны и затащить обратно.

Где-то впереди на головных вагонах отчаянно скрипели тормоза, но этого было недостаточно. Ручные тормоза тоже похоже не справлялись. Состав несся вперед как бешеный!

Машинист, если он опытный профессионал, не должен был соглашаться на этот рейс… но его могли и заставить это сделать.

— Я узнал этот участок, впереди Модианский туннель! — спокойным голосом сообщил капрал. — Если мы влетим внутрь — нам конец.

Он был прав. На такой скорости вагоны сойдут с рельсов и обязательно загорятся — все «итальянцы» обшиты деревом — огромный минус. А что потом? Образуется гигантская печь с крайне высокой температурой и конец, живых тут не останется. Кто не погибнет от удара, сгорит в огне или задохнется в дыму.

— Будем прыгать на ходу! — решил я. — Если не прыгнем, то умрем!

В то же время даже смотреть в открытую дверь было страшно. Деревья, камни — все мелькало с огромной скоростью. Шанс выжить — минимальный.

— Я пойду первым! — решился капрал и шагнул в проем. — Во славу великой Франции! Гип-гип, ура! Кто не трус — за мной!

Мгновение, и его фигура исчезла где-то позади во тьме. Жив или нет? Неизвестно, но вряд ли стоит надеяться на лучшее. Скорость огромная, вероятность приземлиться удачно — минимальная. Но дальше будет еще хуже.

Молоденький солдат вцепился в дверной проем, заблокировав его своим телом, и никак не решался прыгнуть вслед за капралом.

Остальные неуверенно топтались за ним.

— Посторонись! — гаркнул я.

Солдаты раздались в стороны.

Я мощным пинком вышиб молодого наружу, схватил свой саквояж в правую руку, перекрестился и рыбкой прыгнул за борт, постаравшись сгруппироваться в полете как только возможно.

Удар! Отшибло все, включая возможность дышать. Я покатился кубарем куда-то вниз, бьясь всеми частями тела о неровности склона, при этом каким-то чудом все еще пребывая в сознании. Саквояж сразу же улетел куда-то прочь, вырвавшись из моих рук, но это меня уже совершенно не волновало.

В глазах мелькали огненные вспышки, мысли плыли, я никак не мог сосредоточиться, и все же увидел, как вскоре случилась катастрофа.

На входе в поворот туннеля сцепка между тендером и остальными вагонами разорвалась. Локомотив уехал куда-то вперед, а вот дальше…

Первый вагон развернуло боком, в него врезался второй, потом третий… Вагоны сминали друг друга, одновременно блокируя проход. Деревянные конструкции вспыхнули мгновенно — сработали и свечи, и перегретые тормозные колодки, и перевозимые боеприпасы, которые тут же начали взрываться.

Как гармошка, вагоны вкладывались один в другой, перемалывая находящихся в них пассажиров. Уже никто не смог бы выбраться из этого кошмара. Все, кто там находился — гарантированно мертвы.

Я закрыл глаза.

Сколько же людей сейчас умерло здесь, на дьявольском перегоне? Пятьсот человек, тысяча? Сосчитать их я не мог, но догадывался, что число очень велико.

Криков жертв слышно не было — стоял жуткий гул и треск, а пламя полыхало высоко, почти до неба.

Боже! Спаси и сохрани!

Я встал на колени, голова все еще кружилась. Потом собрался с силами и поднялся на ноги.

Впереди творился настоящий ад.

Пламя горело так ярко, что слепило глаза, я не мог ничего толком рассмотреть впереди.

Мой саквояж сгинул где-то во тьме, но я заранее переложил в карманы шинели паспорт и самые нужные бумаги, а так же револьвер и всю наличку.

Ордена, медали, личные вещи — все пропало, но это мелкие неприятности, о которых даже думать стыдно, когда вокруг происходит такое…

«Люди… кто-то же должен был выжить, кроме меня?» — мелькнула в голове лихорадочная мысль.

С трудом, периодически падая на колени, я выбрался на насыпь и осторожно побрел вперед, стараясь не упасть со склона.

Слева внизу заметил неподвижное тело в голубой шинели, а рядом — еще одно.

Непонятно на что надеясь, я кубарем скатился с насыпи и пробрался к солдатам. Зря старался. Оба были мертвы. Одного я узнал — это был Пепе. Парню оторвало обе ноги, а на лице застыл жутковатый предсмертный оскал.

Постояв несколько секунд возле них, я побрел дальше.

В голове мутилось, меня вырвало какой-то мутной кашей, но я все шел и шел, надеясь найти хоть кого-то живого…

Еще солдаты. Даже сквозь плотную метель было видно — мертвецы. Все тела жутко изуродованы, у многих отсутствовали конечности.

Неожиданно для себя я нервно расхохотался — эти еще легко отделались. Там впереди, на входе в туннель царило настоящее пекло. Даже за несколько сотен шагов жар обжигал кожу.

Немного поколебавшись, я прикрыл лицо локтем и упорно пошел дальше.

Трупы, сплошные мертвые тела. Все, кто рискнул спрыгнуть с поезда, погибли. Я не видел ни одного живого.

— Помогите! — внезапно донеслось до моего слуха. — На помощь!

Есть выжившие! Есть! Почти теряя сознание, я крикнул так громко, как только мог:

— Я уже иду! Иду… иду… иду…

Эту ночь я помню как в смутном сне, где все куда-то бегут, события сумбурны, сумасшедши, и ты никак не можешь вырваться из замкнутого круга, разве только проснуться… но в этот раз так не получилось.

Из примерно тысячи пассажиров, ехавших на поезде, в живых осталось не больше сотни. И то многие были настолько изранены, что вряд ли протянут до утра.

Несколько человек умерли буквально на моих руках, но других удалось спасти.

Из тех кто уцелел в катастрофе и мог передвигаться, каждый работал за десятерых. Мы таскали пострадавших и погибших… до которых могли добраться — кого-то пытались реанимировать, других перевязывали обрывками одежд, чтобы хоть как-то остановить кровь и прикрыть страшные раны.

Обожженные до черных корок люди, многие из которых еще были живы и дико кричали, будут наверное долго еще мне снится.

А туннель все полыхал, не переставая.

Уже ближе к рассвету весь черный от копоти стоявший неподалеку солдат вгляделся вдаль и радостно вскрикнул:

— Помощь идет!

Со стороны Лиона с безопасной скоростью двигался состав со спасателями. Потом уже я услышал, что наш машинист выжил. Паровоз пролетел сквозь туннель, добрался до следующей станции, и теперь к месту пожара с двух сторон спешила подмога — британские и шотландские солдаты, работники станций, французы — сюда ехали все кто только мог.

И как только первый солдат соскочил с вновь прибывшего поезда, я практически рухнул на землю от невероятной усталости. Но меня успели подхватить, положили на носилки и тут же унесли в вагон отогреваться — пальцев рук и ног я не чувствовал уже давно.

Оказавшись в относительной теплоте, я рухнул на первую попавшуюся свободную лавку, мгновенно уснул и проспал несколько часов кряду. Ни крики вокруг, ни прочая суета меня не беспокоили — я этого всего просто не слышал, столь много сил потерял этой ночью.

Когда я очнулся, пожар за окном все не прекращался, а снег вокруг был полностью черным от копоти.

— Что там? — я схватил за руку пробегающего по вагону солдата.

— Настоящий ад! Никогда такого не видел! Тушить будем не меньше суток, — быстро ответил он и побежал дальше.

Н-да, попал я в ситуацию. Жаль людей, погибших столь нелепо и внезапно, но от подобного никто не застрахован. Ни в этом времени, ни в будущем.

А что делать мне?

Итак, ситуация: я в горах, в глубоком ущелье, доступ к которому с боковых сторон долины в это время года практически невозможен, а туннель в сторону Турина теперь заблокирован надолго. Кажется, придется возвращаться в Лион. Вот так укоротил себе путь. Но знал бы прикуп — жил бы в Сочи!

Я пошел сквозь вагон. Раненные лежали чуть не один на другом, а вокруг них суетились врачи, медбратья и солдаты, стоял невыносимый запах крови, рвоты и смерти, который ни с чем не перепутаешь. Наконец, выбрался из поезда.

Картина, открывшаяся моему взору при дневном свете, была чудовищна. Все та же смерть и разрушения. Даже я, человек военный, видевший на своем веку всякое, был поражен масштабами катастрофы. Огромное облако дыма в месте аварии вздымалось к самим небесам. Подойти ближе — значит задохнуться. Но люди пытались подобраться, чтобы вытащить хоть кого-то еще…

Трупы… десятки, сотни… куда бы я не поворачивал голову, везде лежали тела.

Почти все из тех, что прыгали на ходу, тоже погибли, но некоторым повезло чуть больше остальных.

— Русский, это ты? — внезапно услышал я смутно знакомый голос.

Обернувшись, я увидел капрала Жирардо. Вот уж не ожидал этой встречи.

— Спасибо тебе, русский, — он подошел, схватил меня за руку и начал ее неистово трясти, — ты спас мне жизнь, брат. Если бы тогда не разбудил, я был бы уже мертв!

От избытка эмоций, он перешел на «ты», но я не стал его поправлять. Выжившие этой ночью по-праву могли называться «братьями».

— Кто-то еще из твоих парней уцелел?

— Вряд ли… я никого не видел. Да и мне чудом повезло — когда спрыгнул, угодил прямиком в сугроб. А в двух шагах от него лежали крупные валуны — врезался бы в них и точно бы разбился.

— Судьба любит тебя, капрал!

— Да и тебя не обходит вниманием? Есть ранения?

— Цел и невредим.

— Мы с тобой фартовые, брат! — загоготал он нервическим смехом. — Что делать думаешь?

— Хочу выбраться отсюда, только не знаю как. Мне надо в Марсель.

— Это я помню. Жаль, что мой свояк никак тебе в этом уже не поможет. Но, знаешь что, тут ребята на дрезине собираются в обратный путь. Если желаешь, я поговорю с ними, и тебя подбросят до Монмельяна. А там уж разберешься на месте!

Я мысленно прикинул. Это было куда лучше, чем вернуться в Лион. Монмельян располагался в преддверии Альп со стороны Франции, и оттуда я вполне мог найти транспорт вдоль горной гряды на юг.

— Мне подходит, Жирардо! Благодарю!

— Оставайся здесь, я быстро!

Капрал убежал договариваться, но вскоре вернулся и проводил меня к легкомоторной дрезине, переоборудованной в открытую платформу для перевозки раненных.

На платформе прямо на закрепленных стандартных армейских носилках уже лежало человек шесть — из самых тяжелых, кого необходимо было как можно скорее доставить в госпиталь, и еще несколько сидели, прислонившись к невысоким бортам — эти были ходячие, но здесь ими заняться толком не могли, поэтому отправили в ближайшую больницу. За всеми следил молодой плечистый санитар, но Жирардо подвел меня не к нему, а к водителю лет сорока — угрюмому французу без левой руки — рукав его куртки был заправлен внутрь.

— Вот этот русский! — представил меня капрал. — Он спас мне жизнь!

— Забирайтесь! — хмуро кивнул водитель. — Я отправляюсь через минуту!

Просить себя дважды я не заставил, тут же залез на платформу и устроился на свободном месте.

— А ты, Жирародо, разве не едешь?

— Нет, — мрачно ответил капрал, — попробую отыскать хоть кого-то из своего отделения… живых или мертвых…

Командир отвечает за своих солдат. Я бы на его месте тоже остался и искал тела. А если повезет, то и уцелевших. Ведь выжили же мы с капралом, значит могли выжить и другие — времени, чтобы выпрыгнуть у них было достаточно, а уж суметь приземлиться… тут кому как повезло.

И все же я надеялся на лучшее. Французы были славными солдатами и щедро делились со мной едой, я это ценил и желал им удачи.

Дрезина тронулась с места, набирая ход. Ветер отчаянно бил мне в лицо, но я не жаловался. Выбраться из этой передряги относительно целым — уже хорошо. Потеря личных вещей и наград — ерунда, легко отделался. Главные бумаги при мне, так что личность свою я сумею подтвердить при необходимости. Деньги тоже лежат в портмоне, а револьвер — в кармане.

Время от времени водитель дрезины оборачивался и поглядывал на меня, как мне показалось, с некоторым подозрением. Но увидев, что я приметил его интерес, перестал следить за моими действиями, вот только плечи его были напряжены. Да и черт с ним!

Раненные тяжело стонали, плохо перенося дорогу. Санитар весь измотался, переходя от одного солдата к другому, и я, конечно, ему помог. Никакой брезгливости, подавая страдальцам глоток воды или укрывая их одеялами, я не испытывал. Кого-то периодически рвало, но для этого у нас имелись пара ведер — главное успеть вовремя их подставить. Другие требовали обезболивающее, но у несчастного санитара все ампулы с морфином давно закончились, поэтому бедолагам приходилось терпеть, стиснув зубы.

— Благодарю вас, месье, — санитар на секунду остановился передохнуть, — вы мне весьма помогаете, хотя не обязаны…

— Я тоже солдат и хочу быть полезным.

— Это уже вторая ходка за сегодня, персонала не хватает. А все окрестные больницы скоро будут переполнены. Такого ужаса никто не ожидал!

Я промолчал, да и что тут скажешь. Санитар вытер пот со лба и вернулся к своим обязанностям.

Так мы и ехали всю дорогу, а на перроне Монмельяна — небольшого городка в самом преддверьи Альп, дрезину уже ждали местные врачи и солдаты. Водитель живо соскочил на землю и быстрым шагом направился к вокзалу. Раненных споро перетаскали в грузовики и повезли в ближайшую больницу.

У меня поинтересовались, требуется ли мне помощь, но я отказался. Терять время я не хотел, да и занимать чужое место — тоже.

Я лишь прошел в туалетную комнату в здании вокзала и тщательно вымыл и лицо, и шею, и руки. Потом скинул шинель, свитер и рубашку, и быстро сполоснул тело до пояса. На лбу нашлась длинная царапина, а все мое тело было в синяках и ссадинах, но это не удивительно — побился, пока катился с насыпи.

Вода после меня была черная от крови и грязи.

Потом я оделся, кое-как очистил шинель и галифе, чтобы не пугать людей и вышел из туалетной комнаты. Офицерскую фуражку я каким-то чудом умудрился не потерять ни при падении, ни после. Вот же удивительное дело!

Тут-то на выходе меня и приняли. Навстречу шагнул широко мрачный мужчина в длинном черном пальто, он чуть развел руки в стороны, словно готовясь обнять как старинного друга. В тот же момент в спину мне уперлось дуло револьвера, и хриплый голос произнес негромко:

— Военная контрразведка! Сохраняйте спокойствие, господин офицер, никаких резких движений!

Так вот куда так спешил водитель дрезины — он моментально сдал меня местным полицейским, а те передали это дело в компетенцию агентам контрразведке, как видно случайно оказавшимися здесь в таком количестве.

Сопротивляться я и не думал, краем глаза заметив еще двоих, контролирующих меня с боков. Тот — самый первый ловко пробежался пальцами по моему телу, вытащил револьвер и сунул его себе в карман. Документы не тронул.

— В чем, собственно, дело?

— Прошу пройти с нами!

— Я арестован?

— Пока нет, мы просто хотим с вами побеседовать…

Быстро они сработали. Впрочем, чего я ожидал? Военное время, все силовые структуры работают на износ: ловили «пораженцев» всех мастей, предателей, дезертиров, марксистов и немецкую агентуру, присматривали за фабриками и заводами, чтобы не допустить там распространение идей коммунизма, жестко проверяли всех иностранцев и беженцев — задач перед ними стояло множество. Совершенно не удивительно, что меня задержали — вокзал неподалеку от места столь масштабной катастрофы уже был под присмотром, а донос водителя дрезины сыграл роль катализатора. Я просто слишком расслабился и не заметил внимания к своей персоне, а ведь должен был вычислить агентов сразу, как только ступил на перрон.

Вот только сразу четыре агента в маленьком городишке, не многовато ли? Вероятно их направили расследовать причины катастрофы, а мной они заинтересовались после доноса, как лицом, прибывшим непосредственно с места происшествия.

Один агент шел впереди, еще двое — чуть позади меня, отставая на полшага, и последний — позади, на расстоянии пары метров для общего контроля за ситуацией. Классическая коробочка. Хорошо хоть наручники не надели, и вообще пока что вели себя предельно вежливо, учитывая ситуацию.

А ведь их начальство наверху уже наверняка требовало отчетов: почему произошла катастрофа? Кто виноват? Была ли это диверсия или несчастный случай?

В таких ситуациях спецслужбы любых стран работают одинаково. Первым делом ищут крайнего, чтобы слегка сбавить накал страстей, а потом уже разбираются досконально.

И мне вовсе не улыбалось стать «козлом отпущения» даже на время. Нет уж, господа, не дождетесь!

Если начнут выбивать признание силой, буду держаться. Основные методики допросов я знал и был уверен, что ничего не подпишу под давлением. Но если станут применять пытки… тут уж и самый сильный человек рано или поздно сломается. Опять же, пытки бывают разные. Какой уровень воздействия они могут ко мне применить? Вряд ли будут ломать слишком уж жестко, зачем? С другой же стороны, кто я им? Иностранный офицер, едущий на лечение по ранению — весьма сомнительный тип со слабой легендой. Конечно, все мои слова проверят, и это займет уйму времени. Черт! Кажется, я здесь застрял надолго.

Все эти мысли крутились у меня, пока наша группа шла наискосок через зал ожидания и поднималась по лестнице на второй этаж, где находились административные помещения.

Мне в глаза бросился крупный мужчина — настоящий гигант, одетый в длинное черное кашемировое пальто и шляпу. Но главное — его борода, — густая, иссиня-черная, придававшая ему сходство с православным батюшкой. Вот только глаз у него был злой, цыганский. Мужчина стоял чуть в стороне от снующей по вокзалу толпы, прислонившись к высокой колонне, и смотрел, не отрываясь, на нашу процессию. Стоп! А не этого ли человека я видел в Лионе, опоздавшего на мой поезд? Двух таких колоритных персонажей за столь короткий срок встретить сложно. Значит, это точно был он. И что он делает здесь? Как и я, ищет пересадку?..

Мы вошли в небольшую комнату, и мысли о бородаче мгновенно выскочили из моей головы. Было не до него. Кажется, за меня все же решили взяться всерьез.

Двое из четырех агентов остались снаружи у двери в качестве охранников, ну и чтобы никто не потревожил нас во время беседы.

Самый первый, очевидно старший группы, уселся за небольшой прямоугольной формы стол и предложив мне стул, стоявший прямо напротив. А последний встал прямо за моей спиной. Его я видеть не мог, но инстинктивно чувствовал его присутствие. Сидел я лицом к окну, вдобавок старший включил настольную лампу и направил ее прямо мне в лицо.

Ха! Классика! Хотят запугать сходу, чтобы поплыл и не ломался. Не на того напали, господа. Все ваши фокусы мне известны заранее. Где вы учились — я преподавал.

— Итак, приступим… — размеренным тоном произнес старший агент и сделал паузу, давая мне возможность начать оправдываться.

Но я молчал. Никогда не говори первым и вообще старайся говорить поменьше. Пусть они спрашивают, тем самым выдавая свою информацию и намерения. Часто бывает, что арестованные рассказывают совершенно неожиданные сведения, не те, которые хотел услышать следователь. Поэтому молчи и слушай. Очень внимательно.

Он взял чистый листок бумаги из стопки на столе, обмакнул перо в чернильницу и принялся что-то писать красивым, каллиграфическим почерком.

Я даже не стал пробовать разглядеть, что он там пишет. Просто безразлично отвернулся в сторону, стараясь скрыться от неприятного света яркой лампы, слепящей глаза.

Агент с невозмутимым лицом наблюдал за моими действиями, потом все же отвел лампу в сторону.

— Ваши документы! — нейтральным голосом потребовал он.

Я передал все, что у меня осталось, и агент внимательно изучил каждую бумагу, тщательно проверяя их, в том числе на свет. Потом придвинул документы обратно ко мне, и я сунул все в карман.

— Моя фамилия Лармонт, офицер разведки, начальник группы. Назовите себя?

— Штабс-капитан Гагарин, — устало начал я. Ведь ты только что все прочел и видел мое имя. Проверяешь? Ну ладно, тогда выдам все скопом: — Служу в Экспедиционном корпусе, еду в отпуск по ранению. Наш состав потерпел крушение по дороге в Турин. Сумел выжить, выпрыгнув на скорости. После всю ночь помогал спасать уцелевших. Затем на дрезине вернулся в Монмельян. Следую в Марсель.

— Цель вашего визита в Марсель? — все так же равнодушно уточнил старший Лармонт.

Сказать правду? Нет, лучше придерживаться легенды.

— Морской воздух полезен для здоровья.

— Вы знаете, что у вас на родине случилась революция?

— Наслышан.

— Вы разделяете идеи большевиков?

— Ни в коем разе.

Я говорил уверенным тоном, не оставляющим сомнения в верности моих слов.

— Планируете вернуться в Российскую Империю?

— Может быть, если подвернется попутный корабль. Я могу еще послужить своему государю-императору.

— Он отрекся от престола, вы не знали? У вас больше нет императора.

— Да, но я не отказался от своей присяги. Я дрался здесь, буду драться и там. Пока не умру.

Я отвечал автоматически, не особо задумываясь и задействовав чувства и эмоции князя, который искренне, всей душой ненавидел большевиков.

Мой ответ понравился старшему агенту, я видел это по его глазам.

— Поговорим о крушении поезда, — переменил он тему. — Видели ли вы что-то необычное во время или до поездки? Странных людей? Непонятное поведение кого-либо? Чувствовали ли опасность?

— Ничего особенного, — не соврал я, — все шло штатно, разве что наш вагон прицепили к составу, идущему на Турин, а не в Марсель.

— И тем не менее вы решили остаться в поезде? — поднял бровь Лармонт.

— Мне предложили добраться автомобилем из Турина прямиком до Марселя за разумные деньги. Я согласился.

Казалось, он мне верит. Голос Лармонт не повышал, к насилию не прибегал. Да и его напарник за моей спиной вел себя смирно. Может, обойдется?

Не обошлось.

— Зачем вы подорвали состав? — внезапно тон его изменился, из мягкого доброжелательного превратившись в стальной, свирепый. — Назовите состав вашей группы? Кто командир? Кто отдавал приказы? Где вы взяли взрывчатку? На кого вы работаете?

Каждый новый вопрос он выделял интонационно, резки приблизив свое лицо к моему и оскалив зубы словно зверь, готовый вцепиться в мою глотку.

Хорошо работает, на контрасте, но ведь я правда не при делах…

Нет, не поверят…

— Штабс-капитан Гагарин, — повторил я, — служу в Экспедиционном корпусе…

И тут же получил крепкий удар сзади по голове.

В глазах словно на миг вспыхнули искры.

Дьявол! Больно!

Ударить русского офицера, дворянина⁈.. Немыслимо ни для полиции, ни для контрразведки, разве что они не поверили моим бумагам и посчитали паспорт и предписание фальшивыми.

И все же слишком уж резко они перешли к иному подходу!

— Молчать! Не врать! Смотреть мне в глаза! Отвечать только на поставленные вопросы!..

Но договорить он не успел.

В коридоре за тонкой стеной раздались два быстрых выстрела, а потом послышались явные звуки падения тел.

В ту же секунду дверь в комнату распахнулась и в проеме появился огромный бородач, которого я приметил еще внизу. В руке он держал револьвер, который при его габаритах казался детской игрушкой.

Но игрушкой он не был.

Еще два выстрела, один за другим, без раздумий и колебаний.

Старший агент Лармонт и его напарник не сумели ничего сделать и погибли, не успев даже выхватить оружие.

Бородач чуть повернул плечами, проходя в дверной проем, и молча наставил оружие прямо мне в лицо.

Этот человек застрелит меня без разговоров и сантиментов. Видно, что передо мной матерый убийца, профессионал.

В минуты смертельной опасности некоторые замирают от страха, сковывающего все члены, а у меня наоборот мозг начинает работать особенно хорошо, анализируя на ходу то, что прежде крутилось где-то в подсознании.

И вот внезапно я вспомнил смутный рассказ девицы Мадлен — дочери еврея-ювелира Бомарше о страшном человеке с черной бородой, который уже однажды пытался провернуть фокус с убийством, очевидно заколов Лемара русским солдатским штыком и заманив меня на место преступления одновременно с жандармами. Только в тот раз мне удалось уйти вместе с Мадлен, сейчас же деваться просто некуда. Бородач перекрывал единственный путь отхода и держал револьвер так ловко, что было понятно — он умеет с ним обращаться. Впрочем, четыре трупа тоже могли бы это подтвердить.

Холодок пробежал по моему позвоночнику, я невольно выставил обе руки вперед и негромко вскрикнул:

— Что тебе от меня надо… Казак!

Ствол револьвера чуть опустился, он смотрел на меня уже с легким удивлением во взоре. Я добился своего, выиграл несколько секунд жизни.

— Вот даже как, князь? Ты знаешь мое прозвище? Любопытно, откуда?

Это хорошо, что тебе любопытно. Это дает мне небольшую временную фору. Теперь ты не станешь стрелять, постараешься выведать все, что мне известно. А тем временем кто-то мог услышать звуки выстрелов и позвать на помощь полицию и жандармов…

— Кто ты и зачем убил этих людей? — ответил я вопросом на вопрос.

— Я убил? — наигранно изумился бородач. — Нет, это ты их убил! Вот из этого револьвера! — он продемонстрировал оружие, которое держал в правой руке. — Потому что ты враг, агент большевиков и шпион. К счастью, у господ агентов хватило сноровки прикончить тебя в ответ.

Он быстро подошел к телу Лармонта, охлопал его карманы, все это время держа меня на прицеле и контролируя каждое движение, и, достав его револьвер, положил на стол.

Ага, интересно придумал, хоть и примитивно. Инсценировать взаимное смертоубийство. Мол, я застрелил агентов, а они — меня. В итоге, все мертвы, и вопросов ни к кому нет.

— Ну что, будешь говорить, князь? Или покончим со всем поскорее? Все равно за твою смерть давно уплачено…

Он подошел вплотную и положил левую руку мне на плечо, буквально придавив меня к стулу. Силища в нем была необыкновенная. Уж насколько я был атлетически сложен и физически крепок, но явственно понимал, что этот человек при желании может просто сжать меня в «дружеских» объятьях и раздавить. При этом Казак не гнушался страховки. Его револьвер все так же был наведен прямо мне в голову.

Краем глаза я заметил, как Лармонт, которого я считал мертвым, чуть шевельнулся на полу. Казак смотрел прямо на меня и не увидел этого движения, и это меня спасло.

Агент неловким движением вытащил из кармана пальто складкой нож-бабочку, раскрыл ее и, рывком сместившись к бородачу прямо по полу, рубанул его по единственному уязвимому месту, до которого смог дотянуться — щиколотке на левой ноге.

Очевидно он все же что-то повредил в организме Казака, потому как тот невольно чуть вскрикнул от боли, непроизвольно отведя револьвер от моей головы, и заметно пошатнулся, всем весом оперевшись на меня, — одна целая нога не могла держать столь крупную массу его тела.

— Вот же живучий, собака, — удивленно произнес он и всадил одну за другой две пули в тело офицера. Тот конвульсивно дернулся и затих, в этот раз окончательно.

Но я воспользовался моментом, скинул с себя чужую руку, извернувшись из-под нее, с силой оттолкнув Казака прочь и вскочил на ноги. Он успел вскинуть оружие, но револьвер щелкнул вхолостую. Я ведь считал выстрелы, их было ровно шесть: по одному в каждого агента в самом начале и два в Лармонта только что, — так что барабан был пуст.

Бородач взрыкнул недовольно и потянулся к револьверу Лармонта, который все так же лежал на столе, но нога внезапно подкосилась и он повалился вперед, переворачивая и стол, и оба стула.

Нет, конечно, я мог попытаться… подобрать с полу оружие, арестовать Казака, сдать его полиции. Но кто знает, что еще припасено у него в кармане, какие разрешительные документы имеются, и будет ли мое слово иметь больший вес, чем его? Ведь списать смерть четырех агентов на меня так просто…

Поэтому я просто-напросто выскочил за дверь, захлопнув ее за собой, и быстрым шагом спустился по лестнице, пересек зал в обратном направлении и вышел на улицу. Жаль, но собственного револьвера я лишился — он так и остался в кармане одного из агентов.

День уже перевалил за половину, и солнце ярко светило с небес. Раненных, которых мы доставили на вокзал, уже увезли, но пассажиры живо обсуждали катастрофу. Я слышал обрывки разговоров — толком никто ничего не знал, всю информацию мгновенно засекретили, но земля слухами полнится.

— Говорят, три тысячи человек сгорело заживо!..

— Марксисты и до нас добрались, чтоб им пусто было!..

— Нет, это немецкие шпионы. Внедрились и работали машинистами, заложили бомбу, потом спрыгнули с состава и были таковы…

Я прошел сквозь толпу, лавируя между неторопливыми горожанами, и, выбравшись на привокзальную площадь, тут же бросился к первому такси.

— Свободен, шеф?

— Садитесь, месье! Мигом доедем! — акцент у него был явно русский.

Я забрался на сиденье — крыша была сложена, а стекло между пассажирской кабинкой и креслом водителя — опущено, так что шофер меня прекрасно слышал. Поэтому я негромко попросил по-русски:

— Отвезите меня в приличный отель по вашему выбору.

— Офицер? — повернулся через плечо шофер и тронул авто с места.

— Фронтовик, — кивнул я.

— Средствами, как понимаю, не обременены?

— Вас не обижу.

— Да я к другому… думаю, какой отель вам подобрать: попроще или поприличнее?

— Нечто среднее сгодится, — я обернулся, глядя в окно, и все ждал выскочит ли Казак из здания? Так и не дождался. Машина свернула за угол и быстро покатила вперед.

Это происшествие выбило меня из колеи. Дела и так шли не ахти, а тут еще персональный киллер вновь нарисовался. Кто ему меня заказал? Точнее, конечно, не меня, а князя Гагарина, который был мастак ссориться с людьми — характер нетерпимый, резкий. Но нанять убийцу такого уровня и отправить его по моему следу мог лишь человек с очень большими деньгами. Значит это того стоило!

Многое бы я отдал, чтобы узнать, в чем дело, но не возвращаться же обратно. Как только трупы обнаружат, поднимется такая суматоха, что лучше мне быть как можно дальше от этого места.

Несколько служащих видели, как агенты вели меня наверх, и вполне могли запомнить мои приметы. Значит я стану главным подозреваемым в убийстве.

Дерьмо!

А вот Казак скорее всего выйдет сухим из воды и продолжит свою гонку. Теперь мне придется постоянно оглядываться через плечо в поисках его исполинской фигуры. Интересно, какой у него рост? По моим прикидкам — не меньше двух метров, а то и повыше. А уж хватка как у медведя — такому лучше в руки не попадаться. Никакое знание борьбы, бокса и рукопашного боя не спасет — он просто не почувствует мои удары. Если бить — то наверняка. Агент Лармонт сделал то единственное, что мог, — подрезал ему щиколотку. Теперь хотя бы Казак слегка охрамеет, а в идеале и вовсе на время потеряет способность ходить, если пострадало сухожилие.

— Давно живете во Франции? — спросил я, присмотревшись к водителю. Был он уже не молод, но и не стар — чуть за сорок. Мрачноватое обветренное лицо, усы, крепкие плечи.

— Полгода, — лаконично ответил тот.

— Нравится?

— Привыкаю.

Неразговорчивый тип. Впрочем, наши люди никогда не отличались деланным дружелюбием.

— Про революцию слышали?

— От нее и сбежал. Ничего хорошего из этого не получится. У нас всегда под правильными лозунгами вершатся кровавые дела.

Тема была исчерпана. Вскоре машина остановилась у двухэтажного пансиона, во дворе которого росли кусты роз.

— Хозяйка — женщина приятная, лишнего не потребует, и завтраки у нее сытные, — пояснил шофер. — С вас три франка!

Я дал четыре и спросил:

— Сотню заработать не желаете?

— А что делать надо? — подозрительно уточнил он. — На всякие сомнительные дела не соглашусь, сразу предупреждаю!

Мой непрезентабельный внешний вид, синяки и небритость, потрепанная после катастрофы одежда — я прекрасно понимал его подозрения. Сам бы на его месте не доверял подобному типу.

— Ничего сомнительного, просто нужно довезти меня до Марселя.

Шофер прикинул что-то в уме.

— Чуть больше трехсот километров, и обратно мне столько же ехать. Честно говорю, сотни мало. Нет выгоды. Вот если бы я в обратную сторону попутчика взял, тогда бы еще куда ни шло…

Я мысленно сосчитал свои финансы. Двести франков, что заплатил мне Ришар, были нетронуты, плюс остатки от той сотни, которую дал Нарбут.

Если я сейчас отдам все деньги, то останусь на нуле и ни на какой корабль не попаду. С другой стороны, не торчать же в Монмельяне ожидая, пока Казак меня отыщет, а он это сделает — в его сыскных качествах я не сомневался.

— Плачу две сотни, но едем прямо сейчас! — я передумал заселяться в пансион — что мне там делать? Поспать я и в дороге могу.

— Сотню авансом, сотню — по-прибытию, — выставил свои условия водитель, и я, не торгуясь, вытащил купюры из портмоне и отсчитал сто франков.

— Договорились!

Деньги это были не то чтобы слишком большими, но и не маленькими. Таксисты никогда не отличались высокими заработками, и сейчас в лучшем случае зарабатывали двадцать-двадцать пять франков в день чистыми, за вычетом расходов на бензин и аренду машины. Своих машин почти ни у кого не имелось — слишком дорогое удовольствие. Такие подробности я выудил из памяти Гагарина, в которой хранилось множество интересных фактов и историй.

Получается полдня до Марселя, там переночевать, полдня — обратно. Минус бензин, минус два дня аренды таксомотора. Итого ему на руки останется сто-сто пятьдесят франков — вполне достаточная сумма, чтобы согласиться на мое предложение.

Мы заехали на заправку, где шофер залил полный бак и еще две канистры, которые он вытащил из багажного отсека. Теоретически этого должно было хватить до Марселя, так что лишний раз останавливаться нам не придется.

— Как вас зовут? — спросил я, пока суть да дело.

— Иван Иванович Миллер.

— Николай Владимирович Гагарин, — я протянул ему руку. Он снял перчатку и крепко пожал ее. — Будем знакомы!

Через десять минут отправились. Единственное, что меня смущало — я остался без оружия, и из-за этого чувствовал себя голым. Привык, что в кармане или кобуре всегда имеется решающий аргумент в любом споре. А сейчас ни ножа, ни хотя бы кастета. Полагаться можно лишь на свои кулаки и навыки, которые, к счастью, никуда не делись. В целом, это тоже немало.

Скорость «Рено Typ 1 AG» была невысокая — километров тридцать пять-сорок в час, но зато мотор звучал ровно, Миллер вел аккуратно, объезжая ямы и разного рода выбоины, и я, откинувшись на мягкую спинку сиденья, слегка задремал.

Проснулся я через часок-полтора, бодрый и отдохнувший.

— Хорошо едем, Иван Иванович! Очень плавный ход!

— Авто отличный, — полуобернувшись улыбнулся он и нежно погладил левой рукой рулевое колесо. Впервые улыбнулся, кстати, за все время нашего короткого знакомства. Сразу видно: машину любит куда больше, чем людей и на эту тему общаться готов бесконечно. Вот и сейчас, подумал и добавил: — Это же знаменитое «марнское такси» — лучше машины не было и уже не будет!

— И чем же оно знаменито? — поинтересовался я.

— Да вы что, Николай Владимирович, неужели не слышали? Так я сейчас расскажу! Сам я еще в четырнадцатом году тут не жил, но люди говорили, что однажды случилась нужда у французских генералов срочно перебросить войска из Парижа к река Марна — немцы там наступали, а людей не хватало. И знаете, что они сделали?

— Что же?

— Реквизировали больше тысячи парижских такси! Многие вместе с водителями, которые отказывались отдавать машины в чужие руки. И вся эта армада прямым ходом направилась к реке, мигом доставив туда целую пехотную дивизию, которая сходу вступила в сражение. Что называется, с колес! Шесть тысяч человек привезли таксисты столь экстравагантным образом. Остальные солдаты прибыли уже поездами, по-старинке, но дивизия на такси произвела настоящий фурор! И основу того флота составляли как раз такие вот «Рено».

— И что, победили они в тот раз? — Гагарин слышал об этом сражении, но без подробностей, и мне реально было интересно.

— Полный разгром врага. Операцию назвали в итоге «Чудо на Марне» — по названию реки, а на такси французы стали буквально молиться. Машина их объединила, получается.

— Хитро придумал генерал, — похвалил я, — нестандартное решение.

— Что самое интересное, после таксистам оплатили их работу и бензин по счетчикам! Вот это уже я называю настоящим чудом на Марне! Говорят, на всех вышло около семидесяти тысяч франков! Патриотизм, поддерживаемый финансово, работает вдвойне, не так ли?

— Полностью согласен с вами, Иван Иванович. К сожалению, у нас бы так не получилось.

— Вот-вот, отобрали бы легко, а вот вернуть и оплатить забыли бы… поэтому и революция… слишком уж далеки наши генералы от народа.

Спорить с этим утверждением было глупо.

Времена меняются, а некоторые истины не требуют доказательства, априори оставаясь аксиомами. Я и в будущем насмотрелся разного произвола высших чинов, которые мнили себя богами на земле, а остальных и за людей не считали, поэтому и не продолжил службу ни в армии, ни позже в Системе.

И с тех пор привык быть сам себе хозяином. Всегда знаешь, что во всех своих бедах и проблемах виноват только ты. Как и в удачах и взлетах. Некого винить, некого и благодарить. Идеальная жизненная позиция с моей точки зрения.

— Так вы говорите, Иван Иванович, с полгода во Франции?

— Эмигрировал после февральских событий. Забрал жену, детей, продал все что было и уехал. И, знаете, не жалею ни на секунду. А чем страшнее там становится, тем мне здесь спокойнее. Все правильно сделал. Ведь какая главная задача мужчины? Уберечь семью от горя и бед. Я с этим с грехом пополам справляюсь. А уж страну мне не по рангу спасать. Там других спасателей хватает, да все никак справиться не могут…

Выбор по-человечески понятный. Семья — на первом месте у любого, кто не давал присягу. У человека военного дело по-идее иначе… на практике же все не так просто. Вот, скажем, князь Гагарин — я уже достаточно хорошо изучил его характер, чтобы быть уверенным, он без сомнения сложил бы голову за царя и Отечество, если бы в том была нужда. И в то же время он не слишком-то стремился стать офицером, просто в его ситуации не было иного выбора, чем пойти по военной стезе. Родись он старшим сыном, с большим удовольствием занялся бы делами иного рода. Но… так вышло, и служил он честно, и погиб бы так же честно. Кровь предков, завоевывавших славу и титулы с оружием в руках, давала о себе знать. Я же — иное дело. Я присяги царю не давал. Да и царь сам сложил с себя корону Российской Империи, предав таким образом всех, кто верил в него и умирал во имя его.

Сложное нынче время.

Впрочем, в России какую эпоху ни глянь — всегда время сложное. Не дают нам жить легко и свободно, так и хотят в грязь втоптать, да сапогом попереть. А мы все сопротивляемся…

Дорога петляла вдоль гор, которые высились слева, а справа — сплошная идиллия: густые лесочки, обширные луга — нынче черные, а летом — цветущие разноцветом, иногда попадались чуть подмерзшие по такой погоде озерца. Осень выдалась для этого края неожиданно суровая, непривычная. Обычно климат здесь куда мягче, а чем южнее — тем теплее. Пальмы, море, белый песок…

Канны, Ницца, Сен-Тропе — все Лазурное побережье было сказочным местом, и я бы остался где-то там на время, слегка передохнуть, но… когда-нибудь в другой раз, если доведется.

Сделали остановку. Миллер достал припасенную корзинку, а в ней бутыль с легким столовым вином, полголовки сыра, пара колбас, хлеб.

Я тут же понял как сильно проголодался и в очередной раз стукнул себя по лбу — не догадался купить снеди в городе, теперь глотай слюни.

Но Иван Иванович оказался человеком не жадным и щедро со мной поделился.

«Вот так стал гордый князь нахлебником, — мелькнула мысль, — сначала у французов в поезде харчевался, теперь у бедного таксиста последний кусок хлеба отбираю…»

Пообещав мысленно угостить его в первом встречном придорожном заведении, я с удовольствием угостился предложенным.

Обед на свежем воздухе вдвойне вкуснее. Легкие облачка, проплывающие в небесах, пение птиц, едва ощутимые дуновение ветерка — все это разгоняет аппетит до невиданных высот. И по сравнению с таким простым столом, накрытым прямо на траве, даже изысканный ужин в дорогом ресторане потом кажется безвкусным и пресным.

Когда мы перекусили, а Иван Иванович начал бережно собрал остатки еды обратно в корзину, а я на пару минут отошел в ближние кусты, чтобы облегчиться.

И тут идиллия окончилась.

— Николай Владимирович, — чуть напряженным голосом позвал меня таксист.

— Что-то случилось? — я все еще пребывал в состоянии единения с природой.

— Кто-то едет следом, причем очень быстро, — он ткнул пальцем назад на дорогу. — Кажется, за нами погоня!

Все лирическое настроение с меня как ветром сдуло. Я выскочил на дорогу и уставился в указанном направлении.

Иван Иванович был прав, за нами действительно была устроена погоня. Он ошибся в единственном нюансе — по дороге мчались целых три автомобиля, а не один. Просто они ехали друг за другом цепочкой, и почти сливались в единое целое. Но молодые глаза князя сумели разглядеть все детали.

— Плохо дело, — мрачно сообщил я, запрыгивая в машину в то время как водитель уже крутил рукоятку стартера, — их слишком много. Сможем оторваться?

— А кто это? Они за вами?

— Возможно, — ответил я, — но лучше проверять не будем. Места здесь глухие. Я не исключаю самого плохого, свидетелей оставлять не будут.

Миллер заколебался, но после секундного промедления кивнул:

— Постараюсь хотя бы держать дистанцию.

Мотор затарахтел, и через пару секунд мы резво сорвались с места.

Дорога была далеко не идеальная. Постоянные повороты, ямы и неровности не позволяли и близко набрать максимально возможную скорость, тем более я видел, что таксист бережет свою машину, не гонит напропалую. Просто он не до конца понимает, что сейчас от его скорости зависят наши жизни.

Я не знал, кто едет по наши души: Казак и его люди или же полицейские, каким-то образом оперативно вышедшие на мой след, но был уверен в одном — их там слишком много, у них явно есть оружие и огромное желание меня убить наконец, а заодно обязательно прикончат и свидетеля-шофера. Мы же можем надеяться исключительно на скорость «Марнского такси». Как жаль, что я сейчас не в знаменитом «Марсельском такси», а за рулем не Даниэль — уж он бы запросто ушел от любой погони.

— Гони, Иван Иванович! — крикнул я, оглянувшись назад и чувствуя, что расстояние постепенно сокращается. — Гони как от дьявола!

Пугать шофера раньше времени не хотелось. В конце концов, он мог просто остановить авто и потребовать, чтобы я вышел. Принудить его без применения насилия я не смогу, а заниматься гоп-стопом и уводить таксомотор слишком уж плебейски. Вот если бы я смог выкупить машину… но такой «Рено» стоил тысяч пять-шесть франков, а у меня в кармане оставались считанные сантимы.

Надо признать, таксист старался. И все же нас постепенно нагоняли. То ли машины у них были новее и мощнее, то ли водители опытнее, но с каждой минутой преследователи казались все ближе и ближе.

— Дерьмо! Без оружия как без рук! — выругался я вслух, вспоминая свой револьвер, оставшийся на вокзале у мертвых агентов.

— Это сойдет? — Миллер сунул руку куда-то под сиденье и извлек оттуда отличную боевую машинку — новинку этого года, — револьвер «Кольт» М1917, — и протянул его мне. — Заряжен и полностью готов к бою!

— Откуда такое богатство? — удивился я. — Их же только в этом году начали выпускать…

— Досталось по случаю, — невозмутимо ответил он. — Портовый город, контрабанда… А пассажиры ведь разными бывают, нужно иметь средство для самообороны.

Я быстро проверил оружие — очень ухоженное, совершенно новое. Две обоймы в форме полумесяца по три патрона каждая были на месте. И сразу на душе стало легче. Обидно умирать, не имея возможности даже огрызнуться, а теперь… шансы, конечно, не сравнялись, но вцепиться кому-то в глотку я уже сумею.

И все же это меня не спасет. В каждой из преследующих нас машин могло находиться по три-четыре человека, итого девять-двенадцать в сумме. Даже если я застрелю парочку, остальные воспользуются численным преимуществом и прикончат и меня, и Иван Ивановича, который вообще погибнет ни за грош.

Если в авто люди Казака, то почему на вокзале он был один и без прикрытия? Будь с ним еще пара человек, я не смог бы уйти живым из кабинета. Он произвел на меня впечатление профессионала-одиночки, поддержка ему не требовалась, тем более такая массовая.

Но если за мной гонятся другие люди, то кто именно? Кому я еще перешел дорожку?

Версию с полицией я откинул в сторону, как несостоятельную. Не успели бы они так быстро сориентироваться и выйти на мой след. Даже если бы Казак рассказал им, что, мол, это я убил агентов, то отследить мой отъезд и организовать погоню они попросту бы не успели. Разве что помчались наугад, предположив, что я выберу именно это направление. Но в такую точную интуицию я не верил.

Получается, меня преследует еще какая-то неизвестная группа?

Что же ты такого натворил, князь, что за твоей жизнью охотится сразу столько разных людей?..

Вопрос был, разумеется, риторическим и ответа не требовал. Более того, я предпочел бы этот ответ и не знать, а лучше убраться как можно дальше от нагоняющих нас машин.

— Не уйдем, — сообщил мне Миллер спокойным голосом. Он выглядел таким же чуть мрачноватым и насупленным, но никак не испуганным. — Что им от вас надо?

— Если бы я знал… но, боюсь, ничего хорошего.

— Через триста метров есть съезд, я сверну туда. Дорога там узкая, идет чуть в гору. Слева — скала, а справа — обрыв. Как приблизятся на расстояние выстрела, цельтесь в водителя первой машины. Если убьете его или хотя бы раните, есть вероятность, что авто остановится и заблокирует дорогу. Это наш единственный шанс!

План был хорош.

Я взглянул на Иван Ивановича с уважением. Отсутствие страха, быстрый ум, решительность — этот человек явно в прошлом бывал в разного рода переделках.

Но все вышло еще лучше и в тоже время неожиданнее.

Мы свернули на нужную дорогу и проехали немного вперед, уведя автомобиль за крутой поворот, я выскочил из машины и вернулся назад, укрывшись за большим валуном.

Оставалось только ждать преследователей. Они появились буквально через минуту — почти нагнали нас, и если бы не идея Миллера съехать на горную тропу, то на широкой дороге быстро взяли бы в клещи.

За рулем сидел незнакомый мне мужчина, рядом с ним устроился еще один, чем-то внешне слегка похожий на первого. Оба смуглые, с четкими скулами и слегка волнистыми темно-каштановыми волосами. Оба не выглядели крупными, скорее — среднего роста, но были поджарыми, опасными на вид. Да и одеты они были схожим образом — во все черное.

Я, не раздумывая долго, выстрелил, но не в водителя — убивать незнакомого мне человека вот так сходу, даже не зная, что он от меня хочет, я не стал. Пуля попала в капот, и водитель автоматически нажал на тормоз.

Моя идея была напугать, дать понять, что беззащитная жертва вооружена и вполне может огрызаться. Вдруг отступят?

Остановились и шедшие следом машины, на этой дороге — скорее даже полутропе — объехать препятствие было невозможно. Из кабин посыпались люди, как игрушечные солдатики из коробки. И было их ровно столько, как я и думал, двенадцать человек. У всех револьверы в руках, лица суровые. И все чем-то походи друг на друга, не как браться-близнецы, но словно люди одного роду-племени.

Нет, с таким явно превосходящим по числу противником, мне не совладать.

Но высшие силы, рок, судьба, фатум, госпожа удача — можно назвать как угодно, — в этот раз были на моей стороне.

Эхо от выстрела еще гуляло по горам, как внезапно по склону прямо на дорогу скатился первый камень. Я тут же сообразил, что сейчас будет, и опрометью бросился к нашей машине.

Так совпало или же это я своим выстрелом инициировал природный процесс, пробудив дремавшие до поры силы и устроив мини-апокалипсис на отдельном участке склона. Прямо за моей спиной затряслась земля, с горы сошла небольшая лавина: грязь, камни, земля, вырванные с корнем деревья — все вперемешку, полностью завалив кусок дороги прямо между мной и смуглыми преследователями.

Думаю, они не пострадали, хотя точно знать этого я не мог, но продолжить погоню в любом случае не имели ни малейшей возможности. Сначала придется разобрать завал, а это займет как минимум несколько часов.

Повезло! Хоть раз за эти дни мне просто повезло…

— Что случилось? — голос Иван Иванович все же выдал легкую степень волнения.

— Обвал, — коротко ответил я, запрыгивая на свое место, — можно ехать.

— Как видно, Господь Бог однозначно на вашей стороне, Николай Владимирович! Вы хоть разглядели этих людей?

— Смуглые как цыгане, темноволосые, среднего роста, крепкого телосложения, — перечислил я приметы.

— По описанию, корсиканцы, что б им пусто было! — выругался таксист. — Опасные ребята! И чертовски упертые — если уж захотят чего добиться, обязательно это сделают. Что вы с ними не поделили?

— Если бы я знал…

Дальнейшее путешествие протекало без приключений. Мы попетляли пару часов вдоль гор, потом вырулили на более цивилизованную дорогу и уже по ней продолжили свой путь.

Я время от времени оборачивался, чтобы посмотреть, не гонятся ли за нами? Ведь преследователи вполне могли вернуться обратно, и поехать по параллельной дороге. Но черные авто больше не появлялись позади. Либо все же горный обвал повредил их машины, либо они прервали погоню.

Хотел бы я знать, с какой стати эти корсиканцы, как определил их Иван Иванович, вообще гнались за мной. Уж с ними я точно никогда не пересекался, да и память Гагарина молчала. Вот уж на самом деле «черти из коробочки». Уж не мадам ли Дюбуа послала своих головорезов отомстить за то, что я невольно остановил ограбление банка, помешав ее планам? Вот же дьявольская старушка! А ведь такая милая на вид. Сомнительная, конечно, версия, но пока, за неимением других, буду придерживаться ее. Надеюсь, я более с ней и ее людьми не встречусь.

Одну за другой миновали с десяток деревень и несколько мелких городков, проезжая их без остановки. До Марселя оставалось рукой подать — буквально несколько часов, и мое желание убраться наконец из Франции росло с каждой минутой по мере приближения к цели пути. Слишком уж много всего произошло за последние дни, и, признаться честно, я лишь чудом остался жив. Да, катастрофа поезда была случайностью, но все прочее: и смерть Лемара, которую хотел списать на меня Казак, и убийство агентов, и чертовы корсиканцы — перебор! Рано или поздно кто-то из них все же доберется до меня, а я даже не знаю, в чем провинился. А кто даст гарантию, что нет и еще кого-то еще, кто так же охотится на меня?..

Так что родные березки на далеком берегу временно отошли на второй план, а главным стал вопрос банального выживания. Чем дальше от французских земель — тем целее я буду!

Вот только финансы… ключевой фактор, способный меня притормозить. Без денег не купить билет на корабль, не раздобыть оружие, не найти надежное убежище. Остатков средств могло хватить лишь на то, чтобы пару раз перекусить уличной едой и переночевать в дешевом отеле, и не больше.

И, что самое плохое, мне в голову не приходила ни одна стоящая идея как по-быстрому немного подзаработать. На черта, спрашивается, знание далекого будущего, если оно не приносит своих дивидендов в полузабытом прошлом?..

— Иван Иванович, — я тронул шофера за плечо, — а вы случаем не знаете, как в Марселе можно быстро заработать на билет домой?

— Хотите вернуться в Россию? Не советую!

— Прекрасно осознаю все опасности, но… душа просит…

— Ностальгия что ли замучила? — скептически усмехнулся он. — Бывает. Сочувствую.

— Вроде того, — не стал оправдываться я, — и все же?

— Ну… — таксист задумался, — чтобы вот так прямо много денег — понятия не имею, иначе сам бы заработал. Можно пойти в доки грузчиком, но там нынче забастовки — хотят прибавки к зарплате, так что вариант так себе. Город этот — настоящая клоака. Вы там бывали?

— Да, доводилось.

— В последнее время многое изменилось. Слишком много всякого отребья собралось в Марселе. И портовые банды орудуют, и солдат разномастных полным-полно: индусы, австралийцы и даже, прости Господи, ново-зеландцы, не говоря уж о наших, русских, кто как и вы, пытается вернуться домой. А гавань постоянно под угрозой. Немцы и австро-венгры не дают спокойно спать! Напасть эта новая — подводные лодки, — постоянно атакуют суда, до которых только могут добраться. В общем, город этот нынче — гиблое место, а порт его — просто ад на земле! Ни за что бы туда не сунулся, да деньги срочно нужны…

Он замолчал.

Информация надежды на быстрый успех совершенно не внушала, но я всегда был оптимистом в душе и решил, что обязательно что-нибудь да придумаю. В любом случае, в Марселе я смогу затеряться на время, а как заработаю на билет — поминай как звали.

Стремительно темнело, и я видел, что Миллер нервничает. Он явно желал добраться до города до ночи, но непредвиденное изменение маршрута не позволило этого сделать.

— Остановимся где-то на ночлег? — предложил я.

— Люди тут в деревнях не слишком гостеприимные, а мы с вами оба иностранцы, да и деньгами не богаты. Могут отказать…

— В темноте мы лишь съедем с дороги, еще машину повредим, чего мне бы совершенно не хотелось. Давайте так, Иван Иванович, я оплачу постоялый двор, мне это еще по-карману.

Нехотя он согласился, и вскоре мы въехали в очередной городок, состоящий из трех улочек и пары десятков домишек, но с непременной церковью, возвышавшейся над всеми окрестными строениями.

— Понятия не имею, где мы, — оглядываясь по сторонам, сообщил таксист. — Никогда здесь прежде не бывал.

— Ничего, везде живут люди. Сейчас спросим местных. Вон как раз мальчишка бежит. Остановите-ка авто, спрошу куда нам ехать!

«Рено» замедлил ход, а я, не дожидаясь полной остановки, спрыгнул на ходу.

Мальчишка лет десяти на вид и не собирался бежать. Он остановился и с любопытством разглядывал таксомотор.

— Скажи-ка, любезный, где в вашем городе можно переночевать двум усталым путникам? — я покрутил между пальцев монетку в пятьдесят сантимов — вполне щедрое вознаграждение за столь мелкую услугу.

— Мадам Тома берет на постой, — он все еще глазел на машину, а потом чуть стесненно спросил: — Могу показать где ее дом, а взамен можно прокатиться до места с вами?

— Запрыгивай вперед к шоферу! — улыбнулся я.

— Гип-гип ура! — выкрикнул паренек, мгновенно забрался на сиденье рядом с Иван Ивановичем и тут же поинтересовался: — А погудеть дадите?

— Сначала дорогу покажи, малец, — хмыкнул таксист в усы, — а там погудишь уж, так и быть!..

Мадам Тома оказалась приятной, еще не старой женщиной. Мы сговорились на десяти франках за ночь, но без завтрака — несмотря на низкую цену, мой бюджет явственно пробивал дно кошелька.

Таксомотор загнали в крупный сарай, перед этим все-таки позволив мальчишке громко бибикнуть, что он с удовольствием и сделал три раза подряд.

Комната была скромная: две кровати, небольшой стол, пара стульев и шкаф. Прочие удобства были во дворе, но я и не ждал встретить комфорт пятизвездочного отеля. Большего нам и не требовалось. Миллер прихватил с собой корзину с остатками еды и вина. Мы поднялись в комнату, и он споро собрал скромный ужин на столе.

— А сами не хотите вернуться домой? — спросил я, когда мы слегка перекусили, немного выпили и сидели друг напротив друга на стульях, расслабившись после утомительного дня.

— Ни за что! — категорически ответил он. — Хотите верьте, а хотите — нет, но у меня предчувствие!

— И что вам кажется?

— Россию ждут тяжелые времена. Мне даже сны приходят иногда… идет страшная война, солдаты умирают тысячами, железные танки с крестами, города бомбят… Жутко! Я просыпался весь в поту и до утра не мог уснуть… Это все выдумка, бред, понимаю, но не хочу подвергать своих детей даже гипотетической опасности. Понимаете?

Я понимал. Возможно, он видел будущее. Почему нет? Если я сумел попасть в семнадцатый год, то и человек отсюда вполне мог лицезреть картины грядущего. Провидец? Всякое возможно. Если ему снилась Великая Отечественная, которая случится чуть более чем через двадцать лет, с ее нечеловеческой жестокостью, переходящей все границы добра и зла, то никогда и ни за что он не увезет семью туда, где их ждет столь страшная судьба.

Я не стал рассказывать ему, что в итоге страна победит, пусть и ценой миллионов жизней своих граждан, что враг будет разбит и справедливость восторжествует на долгие годы и десятилетия. Не стал говорить и о том, что потом придет новый враг, и нас будут ожидать новые испытания на стойкость.

Всегда есть добро и есть зло. И они ведут непрестанный бой.

Главное в жизни — не ошибиться и не стать случайно на другую сторону. А ошибиться легко — в уши всегда льется непрерывный поток дезинформации, выискать из которой крупицы правды — задача не из простых.

И все же, зная судьбу мира на ближайшие сто лет, я не желал зла ни Миллеру, ни его семье. Во Франции, так кичившейся своей армией и так бездарно потерявшей все, им сейчас будет лучше. Даст Бог, выживут.

— Давайте ложиться спать, Иван Иванович! Завтра нас ждет трудный день…

Он тяжело кивнул, решив, что я ему не верю, и пошел к своей кровати. Я же допил последний глоток вина и потушил лампу.

Марсель, я уже совсем рядом!..

Марсель…

Этот город мне нравился и не нравился одновременно: крупнейший средиземноморский порт, главный логистический узел этого региона, служащий воротами для колониальных и союзных войск, поставок оружия, припасов и прочих ресурсов, своего рода «дверь на восток», при этом бурлящий, живой, развивающийся, и космополитически, и стратегически невероятно важный центр Франции, находился сейчас на грани военного и физического истощения — слишком уж тяжело дались ему и его жителям последние годы.

Я, ступив на мощеные улицы, поначалу банально растерялся. Слишком отвык в последнее время от крупных городов, где каждый сам себе хозяин. Мне уже вновь стали привычными уставные армейские отношения, порядок и четкая иерархия. Сейчас же приходилось перестраиваться на ходу.

Но и Марсель частично жил в военном режиме, а вся его портовая инфраструктура работала буквально на износ.

Иван Иванович высадил меня где-то в береговой части города, сердечно попрощался, получил обещанное вознаграждение и уехал прочь. Револьвер я ему с сожалением вернул, вновь оставшись без оружия, но выкупить оружие было банально не на что. Признаться, я бы не отказался от некоторой помощи Миллера, но даже не стал просить об услуге — он и так подверг свою жизнь опасности, связавшись со мной. Пусть возвращается скорее к семье, которую он даже не успел предупредить об отъезде.

Воздух был буквально пропитан запахами соленого морского воздуха, мазута, угольного дыма из труб пароходов и рыбьего рынка где-то неподалеку. Из многочисленных окон домов звучали патефоны: где-то военные марши, из других — популярные мелодии. Ссорились дети, что-то не поделив между собой. Дико орали чайки.

Со стороны порта доносились пароходные гудки, крики грузчиков, скрежет лебедок и звон трамваев, идущих вдоль набережной.

Народ вокруг — крайне сомнительный. Кого тут только не было: роты оборванцев и калек, выпрашивавших милостыню, разномастные солдаты, рабочие, докеры, проститутки, беженцы всех видов и мастей, числа коих было не счесть и прочие подозрительные типы. И лица разномастные: китайцы, греки, итальянцы, русские эмигранты. Но большинство все же французов — неприветливых, с усталыми, обветренными физиономиями.

Одеты все уныло — в темное или серое. Главное — не выделяться. Яркие тона практические не встречались.

На стенах домов я видел плакаты: «Вперед к победе!», «Подпишись на военный заем!», но тут же рядом висели объявления о грядущих забастовках, разного рода анархические листовки и призывы быть как русские и выйти из этой клятой войны…

Как же все это контрастировало с тем днем, когда мы только сюда приплыли. И где все те смеющиеся девушки, размахивающие лентами? Где многочисленные оркестры? Где толпы дружественно настроенного населения?

Война сожрала и перемолола все положительное, выдавив на поверхность самое мутное черное дно человеческих душ.

Сегодня внезапно потеплело, я даже снял свою шинель, предварительно сунув фуражку в ее карман, и перекинул через руку, оставшись в галифе и свитере.

— Господин не желает поразвлечься? — меня за рукав тронула «барышня», если можно было так сказать. Совсем еще девочка — лет четырнадцати, но накрашенная, напомаженная и даже надушенная вне всякой меры. При том одетая в платье и туфли не по росту и возрасту — все на даму постарше, с формами и статями, а не на эту мелюзгу, даже еще не оформившуюся в женскую суть.

Худая как спичка, с острым подбородком и живыми огромными глазами, она выглядела слишком нелепо в своей попытке казаться взрослой. Но, к сожалению, ей приходилось таковой быть. Явно я не первый мужчина, к которому она подошла сегодня…

Я смотрел на нее и не знал, что мне делать. Дать денег? Но карманы пусты. Читать нравоучения — боже упаси! Все что оставалось — невольно развести руки в стороны и покачать головой, показывая что в ее «услугах» не нуждаюсь.

— Козел! — внезапно по-русски заявила девчонка и отодвинулась в сторону, выискивая глазами нового потенциального клиента.

В другой ситуации я просто пошел бы дальше своей дорогой, как скорее всего сделал бы настоящий князь Гагарин. Или все же он остановился бы? Ведь девочка была своей — русской! Уж не знаю как в итоге поступил бы прежний владелец этого тела, но я не мог просто уйти и оставить ее в таком явно бедственном положении! Только сострадание и желание помочь делает нас людьми.

Дьявол!

— Стой! — я схватил ее за локоть. — Как звать?

Спросил я тоже на русском. Может, поэтому девчонка не стала яростно вырываться из моих рук, ограничившись лишь легкими попытками, но держал я крепко.

— Отпусти! Тебе какое дело?

— Помочь хочу! — честно ответил я. — Но не знаю как…

— Себе помоги, — девочка за словом в карман не лезла, — одет как нищий, в кармане ни копейки, а мнит себя прям царем-батюшкой!

— Князь Гагарин к вашим услугам, мадемуазель! — я чуть склонил голову в официальном приветствии, выпрямился, чуть развернул плечи и на мгновение стал самим собой прошлым — гордым аристократом из хорошей семьи, отвечающим за свои слова жизнью и честью.

Она замерла, покосившись на меня, оценила, скептически поморщилась, но все же ответила:

— Самый настоящий князь? Нашел, чем удивить! Тут в городе полно таких же важных господ, и с каждым днем приезжает все больше и больше! Вот только глядишь через пару дней — кто в таксисты подался, а кто в посудомойщики…

Девочка начинала меня раздражать. Ей, понимаешь, лучшего желаешь, а она… кобенится!

— Имя! — перебил ее я, уже жалея, что вообще ввязался в этот разговор.

— Лиза я! Что еще интересно? Про жизнь мою спросить хочешь, князь? Чего тебе вообще надо?

Девчонка зверенышем смотрела на меня, вся сжавшись под моей ладонью, которой я все еще держал ее за плечо, но не в испуге, а готовая напасть в любую секунду и драться насмерть.

Характер! Так чего же ты пошла телом торговать, иначе никак нельзя было?..

Я колебался.

Отпустить? Убежит! Хотя… куда ей в таком-то наряде…

Я убрал руку.

— Ничего мне не надо. Хотел помочь. Но вижу, что мои услуги вам, барышня, не требуются. За сим имею честь откланяться! — и демонстративно отвернулся, показывая, что тема разговора себя исчерпала и оппонент мне более не интересен.

Но не успел я сделать пару шагов, как меня остановили.

— Послушайте, как вас там… князь! Я не хотела обидеть… — тон ее изменился, стал более человеческим, и я обернулся.

Она стояла, вся такая нелепая, вульгарно одетая, разукрашенная совершенно идиотским образом, и мне в голову пришло совершенно логичное предположение:

— Первый раз вышла на промысел?

— А что, так заметно? — тут же ощерилась Лиза.

— Лучше способа не нашлось заработать?

— Пьянчуг резать не могу, — честно ответила она, — хотела разок, нашла даже одного — в канаве валялся, а вокруг никого… но рука не поднялась… даже кошель не взяла, а он толстый был, из кармана его торчал прямо на виду. Дура была! Но тогда Петенька еще не болел. Сейчас бы взяла без раздумий! Но больше мне такой шанс не выпадал, а деньги-то нужны! Я и решилась, все одно — пропадать! Так что с меня не убудет! Хоть брату помогу — лекарств куплю, он совсем плох стал…

Строила предложения она грамотно, значит получила кое-какое образование в прежней жизни. Явно не из низших сословий.

Думаю, она не стала бы откровенничать с первым встречным, но тут все совпало: попытка выйти на панель, отсутствие денег, болезнь брата, общая апатия и единственный человек, проявивший к ней дружеский интерес, да еще и соотечественник, — и вот ее прорвало на откровенность.

Глаза Лизы были сухими, но вот кулачки непроизвольно сжались. Я ощущал ее страх и при этом решимость, ее желание помочь близкому человеку.

Другая бы сдалась, а эта нет — решила пожертвовать собой, точнее, своим телом ради того, чтобы попытаться вылечить брата. Смелая и отчаянная, гордая!

— Значит так, Елизавета, сколько денег надо на лекарства?

— Много, там одни уколы стоят целое состояние, — устало ответила она, присев тут же на ступень ближайшего дома. — Да чего вам, князь? Идите своей дорогой!..

Она невольно перешла на «вы», стараясь дистанцироваться, но я уперся. Не мог я просто уйти, оставив ее одну. Кто она мне? Никто. Первая встречная.

И все же…

— Елизавета, а ты голодная? — перевел я тему, сам ощутив потребность в легком завтраке или даже в плотном обеде. — Мне бы не помешало перекусить. Составишь компанию? За еду плачу я!

В кармане оставалось чуть больше десяти франков — хватит, чтобы пообедать нам обоим. А потом что-нибудь придумаю.

— Как вас зовут, князь? — внезапно спросила девочка, строго поглядев мне прямо в глаза.

Я чуть было не назвал ей мое старое имя, но вовремя опомнился, и, чуть закашлявшись, ответил:

— Николай Владимирович!

— Я буду называть вас дядя Коля! А вы не зовите меня полным именем, отвыкла я. Зовите просто Лиза — так привычнее будет! — поставила она меня перед фактом и тут же скомандовала: — Ну что, идем кушать⁈..

— Э, нет, родная! — перехватил я инициативу. — В таком виде мы никуда не пойдем! Для начала надо смыть с тебя все это…

Я жестом указал на неумело нанесенный макияж — ее боевую раскраску, под которой девочка пыталась скрыть собственную внешность и возраст, хотя это не особо-то у нее получилось. Про одежду я пока промолчал — после.

Она подумала и кивнула.

Через несколько минут она подвела меня к весьма массивному сооружению, которое при ближайшем рассмотрении оказалось обычным питьевым фонтанчиком, хотя выглядело скорее как целая скульптурная группа.

Удивительно! Эти французы из всего сделают искусство, дай им только возможность!

Высотой композиция была около трех метров: на восьмиугольном чугунном цоколе насыщенного зеленого цвета стояли четыре кариатиды — изящные женские фигуры, символизирующие доброту, умеренность, милосердие и трезвость. Их лица были миловидны, но глаза опущены вниз, а над головой чугунные девушки держали куполообразную украшенную резьбой башенку*.

Вода в фонтанчике оказалась чистая, питьевая — поступавшая сюда очевидно прямо из Марсельского канала, тут же имелась металлическая кружка, пристегнутая цепочкой. О гигиене и антисанитарии никто, разумеется, еще не думал.

Я чуть сполоснул кружку, набрал в нее воды и отпил половину. Ледяная, аж зубы сводит, но вкусная!

Затем поманил Лизу пальцем и, когда она подошла, безжалостно смыл с лица девчонки весь нанесенный грим. Она визжала от холода, но не вырывалась — терпела.

Уже через пару минут на меня смотрело совсем иное лицо. Юная, естественная, живая, чуть дрожащая девочка-подросток — вот теперь она вновь стала настоящей. Я снял с себя пальто и накинул Лизе на плечи, прикрывая хрупкую фигуру, ужасное вульгарное платье и слишком уж вызывающее, не по-возрасту декольте.

— У тебя есть нормальная одежда?

— Дома есть старое платье… мы с братом арендуем крохотную комнатушку на последнем этаже, но она оплачена лишь до завтрашнего утра…

Я даже не стал интересоваться, каким образом она умудрилась снять комнату без родителей или попечителей. Главное, они пока жили не на улице, а завтра… видно будет, времени еще полно.

У ближайшего торговца я купил две порции буйабеса — густой похлебкой с морепродуктами, чесноком и травами, — несколько лепешек и целую горку мелкой жареной рыбешки впридачу. Из-за войны в городе образовался дефицит продуктов, но простую еду можно было приобрести без проблем, если в кармане водилась монета.

Лиза жадно набросилась на похлебку. Видно было, что она давно не ела — может, пару дней или даже дольше. Вероятно, поэтому она и не сбежала — у нее просто кончились силы и она на время перестала сопротивляться судьбе в моем лице.

Я тоже не отставал, изрядно проголодавшись: похлебка была сытной, рыба — хоть и костлявая, но невероятно вкусная, а лепешки свежие, только из печи, пусть и слегка грубоватые, и вскоре наши тарелки были абсолютно чисты — практически вылизаны до блеска.

И тут девочка опомнилась, в глазах ее мелькнуло настоящее отчаяние:

— Ох, что же это я! Надо было для Петеньки оставить! Он там один и голодный! Дура! Жадная дура! Хозяин гостиницы — мерзкий тип, крошкой не поделится. А у самого в подвале целый склад провианта, я точно это знаю — подслушала его разговор с поставщиками!

— Не волнуйся, мы возьмем твоему брату миску с похлебкой с собой, и рыбки не забудем, и лепешек, — я подошел к продавцу, выгреб последнюю мелочь из кармана и сделал заказ.

Миску пришлось купить, так просто мне ее давать отказались, но, к счастью, денег как раз хватило. Вот только теперь у меня в кармане было совершенно пусто, а еще нужно было придумать где остановиться на ночлег.

— Пойдем скорее, пока еда не остыла! — поторопил я Лизу, и девочка шустро побежала впереди, показывая дорогу и временами чуть запинаясь о длинные полы шинели, которая была ей слишком велика.

Мы шли по старой части города в районе порта. Тут селилась публика победнее: колониальные рабочие, эмигранты, солдаты и все прочие, кто не мог позволить себе большего.

Лиза прекрасно ориентировалась на местности, и через четверть часа мы добрались до цели — трехэтажного дешевого отеля, построенного, судя по всему, пару столетий назад. На улице крутился всякий сброд, на нас покосились, но с вопросами никто не лез. Да и внутри было грязно и неухоженно, но я понимал, что особого выбора у детей не имелось. Повезло еще, что их пустили сюда, могли бы и прогнать прочь без разговоров.

Узкая деревянная скрипучая лестница казалось сейчас провалится под ногами. Мы поднимались этаж за этажом, пока не оказались на самом верху. Тут была всего одна невысокая дверца, которую девочка быстро открыла ключом.

Н-да… думаю, это помещение изначально не предназначалось для сдачи. Крохотная каморка, в которой едва можно было развернуться. Скорее всего, прежде тут хранили швабры, метлы и прочий инвентарь, но потом хозяин решил, что нужно с толком использовать каждый сантиметр пространства, выгреб весь хлам и поставил внутри низкий топчан, который и арендовали Елизавета с братом. Весь свет в комнатушке поступал из крохотного люка-оконца, сейчас плотно закрытого.

В каморке было душно, пахло рвотой и потом. Ужасное место!

Петенька — кучерявый, светловолосый мальчишка лет шести, беспокойно спал, раскидавшись по постели. Его худощавое тельце было едва прикрыто серой простыней. Видно было, что ему очень плохо. Мальчик стонал во сне, кашлял и выглядел больным.

Во мне начала закипать злость. Хозяин гостиницы наверняка видел, в каком состоянии находится его постоялец, но пальцем о палец не ударил, чтобы помочь ребенку. Скотина!

— Можно тут раздобыть воды?

— В кухне на первом этаже можно спросить. Там командует мадам Зидони, она добрая, не откажет!..

— Я схожу, а ты пока разбуди брата и накорми, пока еда еще теплая. Ему нужно много сил, чтобы скорее поправиться!

— Вы думаете… — ее лицо чуть дернулось, но она справилась и продолжила: — Он поправится?

— Мы сделаем все возможное для этого! — пообещал я и, выйдя из крохотной каморки, пошел вниз по лестнице.

На самом деле я вовсе не был уверен в успешном исходе болезни. Петя на вид был очень слаб и бледен, вдобавок его кашель мне совсем не понравился. Понять бы, что с ним: простуда или что-то более серьезное? Я смутно припоминал, что примерно в это время случилась ужасная пандемия «испанского гриппа», унесшая по всей Франции почти триста тысяч человеческих жизней. Но Лизка вроде вполне здорова — не заразилась от брата, хотя постоянно была при нем, так что я надеялся, что у мальчика обычная простуда, пусть и протекающая в тяжелой форме из-за общей ослабленности организма. Показать бы его врачу — лучшее решение! Но денег на доктора у меня сейчас не было. Что же, значит придется срочно их раздобыть!

— Кто вы такой, сударь, и что делаете в моем доме? Что-то я вас не припомню⁈..

Мои мысли прервали самым бесцеремонным образом. Толстый лысый мужчина с маленькими крысиными глазками, схватил меня за рукав свитера и попытался остановить.

Ах вот ты какой, хозяин этой помойки!

Я смотрел на его лоснящееся от жира лицо и злость, до этого переполнявшая меня, превратилась в настоящую ярость. Видно, что-то такое промелькнуло у меня во взоре, потому как толстяк тут же отпустил мой свитер и даже сделал пару шагов назад.

Испугался, мерзавец?

И все же я постарался держать себя в руках.

— Моя фамилия Гагарин, — в этот раз я опустил свой титул, уж больно он не стыковался с моим нынешним обликом. — Я — дядя тех детей, которых вы поселили в жуткой каморке на самом верху под крышей.

— Ах, эти! — он безразлично отмахнулся. — У них оплачено лишь до завтра. С рассветом прошу их освободить помещение. Сейчас в городе невозможно отыскать жилье, так что комната не застоится без постояльцев! Надеюсь, вы не думаете, что сможете переночевать с ними вместе? Заплачено лишь за две персоны!

Он слегка расслабился, видно решив, что ничего плохого я ему уже не сделаю.

— Сколько вы содрали за них за эту помойку, месье? — я придвинулся к нему ближе, и в глазах моих мелькнула такая ослепительно-холодная ярость, что он заволновался вновь.

— Дешевле они ничего бы не нашли! — попытался отговориться он. — А если нет денег, то пусть ночуют в другом месте. Или заработают! Я видел, что девочка отправилась на промысел… — тут он внезапно замолчал, сообразив кому именно говорит эти слова.

Я сделал глубокий выдох, а потом резко ударил его в солнечное сплетение. Толстяк согнулся пополам и захрипел.

Добавить что ли локтем сверху? Нет, вырублю. А этого мне было ну нужно.

Требовалось другое. Я дал ему чуть прийти в себя, потом схватил за отвороты камзола и приподнял тушу вверх.

— Правильно ли я вас понял, месье, что вы не остановили мою племянницу этим утром, когда, оказавшись в безвыходном положении, она решилась на страшное? — мой тон казался спокойным, но это было лишь внешнее спокойствие. Я легко мог убить его в этот момент, и толстяк это прекрасно почувствовал.

— Я вызову полицию… — пролепетал он.

— Вызывайте! Я как раз собирался рассказать им, что у вас в подвале хранятся продукты, которые вы придерживаете и продаете на черном рынке. И это во время всеобщего дефицита? Боюсь, гостиницу немедленно реквизируют под госпиталь или казарму для английских солдат, вынужденных драться за вашу страну, а спать в походном лагере!

Толстяк замер. Эта вполне реальная угроза напугала его даже больше, чем физическое насилие. Спасибо Лизе, которая невольно рассказала мне о самом слабом место этого человека.

— Что вы хотите, месье? — и тон сразу стал другим, угодливым и приторно-сладким. Про полицию он больше не вспоминал.

— Первое, вы отведете детям более просторную комнату. Второе, выделите мне комнату рядом с ними. Пока на неделю, а там поглядим. Полупансион и мне, и детям. Надеюсь, кормят у вас не помоями? И, наконец, третье, вызовите доктора для мальчика. Он очень болен, ему требуется помощь и лекарства. И сделаете это все прямо сейчас, не теряя ни минуты!

— А кто будет за все платить, месье? — осторожно уточнил он. Жадность в толстяке боролась со страхом. И я не стал рисковать успехом, ожидая какое чувство победит в его душе.

— Я все оплачу при выезде, позже выпишите мне общий счет за все предоставленные услуги!

Это был компромисс. Он сделал вид, что мне поверил, но я прекрасно видел, что толстяк так просто этого не оставит. Нужно ожидать подвоха с его стороны, держать ухо востро. Но то будет после, пока он слишком дезориентирован неожиданной ситуацией, и это играло мне на руку.

— Слушаюсь, месье! Я пошлю за доктором немедленно!

История жизни Елизаветы Матвеевой и ее младшего брата Петра — потомственных дворян из небогатого рода — была вполне в духе времени: печальна и неизбежна. Их родители сразу после февральских событий этого года приняли решение уезжать. Россия с ее непредсказуемой историей их не устраивала. Если бы не дети, они, вероятно, остались бы, но страх за потомство — главная движущая сила человека, и особенно женщины, заставил их в срочном порядке паковать чемоданы.

Решение было принято вовремя, успели продать кое-что, в том числе небольшой домик в Санкт-Петербурге, и на вырученные деньги отправились сначала к берегам Турции, потом поездом в Грецию, там на перекладных до королевства Черногории, после паромом до Италии, ну а дальше вдоль побережья прямиком до Марселя.

Мать занемогла еще в Турции. Ей становилось все хуже и хуже, но она крепилась как могла, а потом в один несчастный день она отдала Богу душу. Случилось это уже в Марселе, где они сняли на первое время две комнаты в приличном пансионе.

После похорон, на которые ушла изрядная часть денег, у главы семейства началась черная депрессия. Он постарел за неделю лет на десять, полностью потеряв смысл жизни. Жену он любил до безумия, и после ее кончины совершенно потерялся. Даже дети перестали его заботить, настолько он погрузился в пучину собственной скорби и горя.

Лиза вынуждена была тянуть семью сама как могла. Отцу было плевать на еду, он стал пить, потом пропадать где-то по несколько суток кряду, а однажды и вовсе ушел и не вернулся. Девочка так и не узнала, жив ли он или погиб в одной из подворотен Марселя.

Но плакать и страдать она не могла — ей нужно было содержать брата, который тоже был слаб здоровьем — этим он пошел в маму. Деньги стремительно кончались, а надежды на светлое будущее не имелось.

Они переехали в пансион подешевле, потом еще раз, и еще, пока наконец не оказались там, где я их и встретил.

В тот день ситуация была критическая: деньги кончились совершенно, комната была оплачена лишь на последнюю ночь, Петя окончательно разболелся и метался в бреду. И тогда Лиза приняла отчаянное решение заработать любым способом.

Повезло, что именно я встретил ее в этот самый сложный момент ее молодой жизни.

Что делать дальше, она понятия не имела, лишь всей душой надеялась на чудо, хотя я видел, что в лучшее она уже не верит — жизнь опустила ее с небес на землю слишком быстро, лишив детства.

Все это она рассказала мне тем же вечером, когда мы сидели за чашечкой горячего чая в ее новой комнате, а Петя впервые за долгое время спал спокойно и почти не кашлял после укола доктора.

Хозяин гостиницы, имени которого я так и не удосужился узнать, сделал все в лучшем виде: и в комнаты поселил, и за доктором послал, оплатив из своего кармана его визит. Но я видел, что он делает это практически превозмогая себя, и еще раз сделал зарубку в памяти — следить за ним, он обязательно постарается рассчитаться за все свои обиды.

Я выслушал историю девочки молча, думая, как поступить. Брать ответственность за их судьбы? Это… тяжело. Я и сам перекати-поле, а тут дети, причем сразу двое. Пристроить их куда-то в хорошие руки? Но в Марселе у меня не было ни единого знакомого, тем более такого, который согласился бы принять участие в жизни незнакомых ему детей из далекой России.

Н-да, ситуация! И бросить их просто так я уже не мог — если взялся помогать, то доведи дело до конца — неписанный закон для любого благородного человека. Но как устроить их судьбу, совершенно не представлял.

— Ладно, Лиза, спокойной ночи! — я поднялся на ноги, отставив чашку в сторону. — Утро вечера мудренее! Пойду-ка я спать, устал очень. И ты отдохни, силы нам всем еще понадобятся!

Наутро я вышел в город осмотреться и прикинуть к чему сначала приложить свои усилия, дабы добиться скорейшего результата. Запросы мои были просты: заработать некоторое количество денег на первое время, чтобы хватило на гостиницу не только для меня, но временно и для детей, невольно попавших под мою опеку. Так же хотелось разузнать о судах, отправлявшихся в Крым.

Я побродил по порту, пообщался с разными людьми, и вот что узнал.

Маршрут, который мне предстояло преодолеть, был сложным: Марсель — Средиземное море — Мессинский пролив — Ионическое море — Эгейское море — пролив Босфор — Черное море — и наконец Крым.

Главная проблема состояла в том, что нынче суда требовали усиленного конвоя из-за активного действия немецких подлодок, буквально терроризирующих Средиземноморье. Поэтому желающих подвергнуться опасности было не так чтобы много, и в ближайшие дни — и даже недели никто не планировал отправление.

Это было и плохо, но и хорошо. Все равно пока что у меня не имелось достаточно средств, чтобы оплатить свое пребывание на судне. Мне требовалось время, и судьба предоставила его с избытком.

Вопрос долгосрочного планирования был решен — копи деньги, жди корабль — все просто. Теперь оставалось решить проблемы насущные, и тут все оказалось куда сложнее.

Устроиться даже на мелкую подработку в порту оказалось попросту невозможно — желающих было куда больше, чем текущих вакансий. Толпы мужчин толпились с самого раннего утра, поджидая зазывал, ежедневно набирающих людей для разовых работ — в основном грузчиками для погрузки-разгрузки судов и работы на складах. За места не просто дрались — за них реально могли убить. Причем местные, сформировавшие свои крупные группировки, во всю вытесняли пришлых, используя довольно жесткие методы.

Я поглядел на всю эту возню и пошел себе прочь — тут мне денег не заработать, это точно.

Побродил часок-другой по портовому району, изучая его и осматриваясь.

Город кипел и бурлил. Мимо, позванивая, проехал трамвай, через дорогу водитель автомобиля громко спорил с кучером экипажа за право проезда, группа африканцев в просторных одеяниях, с песнями и плясками шествовала по тротуару, а взвод индийских солдат в тюрбанах слаженно маршировал вдоль дороги.

— Рыба! Рыба! Свежая рыба! Еще утром плавала! Налетай!..

— Прекрасные цветы для вашей дамы! Не скупитесь, месье! Покупайте!..

— Пирожки только из печи! Вкусные, горячие!..

Вокруг царили всевозможные ароматы — чаще привычные, но иногда такие, что приходилось зажимать нос и быстрее пробегать мимо.

Особенно сильно пахло у рыбных рядов. К привычному рыбному запаху свежего улова, состоявшего в основном из дорад, сибаса, морских ежей и сардин, примешивались характерные ароматы осьминогов, кальмаров и тины. Но хуже всего несло от потрошенной рыбы, которую подготавливали к продажи прямо на месте. Над горами потрохов и рыбьих голов кружили многочисленные мухи, тут же бродили десятки котов, которым перепадало немало добычи. Эти запахи смешивались с ароматами местного мыла, которое варили где-то неподалеку, восточных специй, прованских трав и жарящихся на углях кусках мяса, а легкий бриз доносил до носа нотки морской свежести.

Нашарив в кармане последнюю мелочь, я купил у уличного торговца порцию жареных каштанов — не самая моя любимая еда, но на большее средств уже не хватало. Пока грыз каштаны, дошел до соседнего квартала, но везде одна и та же картина: никаких объявлений о поиске работников — ни в одном окне. Ни в кофейнях, ни в мясницких лавках, нигде. Все места были заняты, свободных вакансий не имелось.

Эх, как бы мне сейчас пригодились рекомендательные письма от ювелира Бомарше его деловым партнерам в Марселе, которые он дал мне в свое время как раз на подобный случай. Но письма пропали вместе с моим саквояжем во время катастрофы, а запомнить имя и адрес получателя я тогда не удосужился.

Месье Леви? Или Лави? Или как-то так… И если фамилия еще более-менее вертелась у меня в голове, то с адресом был полный швах. И где искать этого Леви в огромном городе, я не представлял. Да и что я скажу ему при встрече? У меня имелось для вас послание, но я его бездарно потерял? К сожалению, эта возможность для меня утрачена.

Если так пойдет и дальше, то сегодня на ужин придется затянуть пояса. Позор мне — не суметь раздобыть даже мелочь, чтобы накормить хотя бы детей! Или же опять придется запугивать хозяина гостиницы, но злоупотреблять этим я не желал — всему есть предел, и если он пока еще делает то, что я от него требую, то чуть перестараюсь — и гармония нарушится.

Нет, нужен иной источник дохода, и срочно!

— Помогите! Нет! А-а-а!..

Негромкий крик, донесшийся до моего слуха, тут же прервался. Я завертел головой в поисках источника шума, но окружающие никак не него не реагировали, занятые своими делами. Показалось? Но нет же, я отчетливо слышал!

Чуть в стороне от оживленной улицы, за аркой, ведущей во внутренние дворы, мелькнула чья-то тень. Отбросив бумажный кулек с недоеденными каштанами в сторону, я решительно двинулся в арочный проход.

«Оно тебе надо?» — спрашивал разум и тут же уточнял: «Прибьют же ненароком!», но я лишь отмахивался от подобных мыслей.

Сегодня не поможешь ты, а завтра не помогут тебе — закон сохранения справедливости в природе.

Поспел я как раз вовремя. Дворик, в котором я оказался, был глухим, перекрытым со всех сторон, кроме узкого прохода, домами. Немногочисленные оконца были такими крохотными, что разглядеть что-то сквозь них было нереально. Ни одной любопытной физиономии за стеклами я не приметил. Двор зарос высокими кустами, был неухоженным, мрачным. Казалось, что дома сверху сходились, почти полностью перекрывая малюсенький кусочек неба.

Почти центр города, вокруг множество людей, а здесь словно тропа в иной мир, живущий по своим законам.

Во дворике происходило действие, которое ни один уважающий себя мужчина не стерпел бы. Трое господ непонятной наружности внаглую грабили хорошо одетую даму, очевидно забредшую в этот двор по ошибке. Чуть в стороне неподвижно валялось тело седовласого мужчины — спутника женщины — убит или без сознания, не ясно, но помощи от него ждать не приходится.

— Серьги снимай с нее, кольца тоже и кошелек не забудь поискать!

— Забирайте все, ублюдки! — она гордо задрала подбородок. — Bastardo! Baciami il culo*!

— Слышал, что она сказала? — осклабился один из грабителей. — Просит поцеловать ее сочный задок! Так это мы запросто!

И одним движением он толкнул женщину, опрокинув ее спиной прямо на пожухлую с осени траву.

Дама отбивалась, как только могла — кусалась, царапалась, пиналась, старалась приподняться, но тут один из подонков влепил ей крепкую пощечину, голова жертвы дернулась, и женщина явно поплыла, сознание затуманилось, пока она безвольно не рухнула на землю.

Первый насильник тут же сжал ее руки, второй придавил ноги, а третий навалился сверху, одной рукой расстегивая пуговицы у себя на штанах. И тут же, справившись с заданием, задрал подол ее платья, обнажив белые сочные ляжки и изящные щиколотки. Одним рывком он разорвал исподнее, с радостным криком выставив руку с зажатым бельем над головой. Остальные одобрительно заржали!

— Давай, Жан-Люк, поспеши! — нетерпеливо поторопил его подельник. — Смотри, сочная какая баба! Жду — не дождусь своей очереди!

— Сейчас мы ее порадуем, Пьер! Что, мадам, соскучилась по настоящим мужчинам? Сразу трех получишь по цене одного!

Женщина чуть пришла в себя, но поделать ничего не могла — слишком крепко ее держали. Она попыталась было крикнуть, но тут же одна из рук крепко зажала ей рот.

Вот это я зашел на огонек! Право слово, вовремя, как всегда! И, как назло, в кармане пусто — ни ножа, ни кастета, ни хотя бы монет, завязанных в платок — было бы чем ударить. Но нет, все монеты я уже потратил, прочим оружием пока не обзавелся, придется опять полагаться лишь на кулаки, а у этих типов наверняка ножики по карманам…

А ведь правильно говорил мне тренер по борьбе — пусть ты хоть чемпион всей планеты, видишь нож в руке противника, отступи! А лучше — беги, нет в этом стыда, только лишь банальное самосохранение.

Но бежать я не мог — ситуация не располагала. Был бы один, запросто, а тут женщина в беде — не бросать же ее в такой ситуации? Да и морды у этих лягушкоедов отвратительные, такие попортить — сплошное удовольствие!

Как назло во дворике на земле не валялось даже подходящей крепкой палки, разве что… я поднял камень от уличной брусчатки размером с кулак. Как он сюда попал — бог весть, но мне пригодится любое подспорье.

— А что, господа, в Марселе вам больше никто не дает даже за деньги? — лениво поинтересовался я, подходя ближе. — Остается только силой брать?

Они настолько увлеклись своим делом, что полностью пропустили мое появление во дворике, и заметили меня лишь когда я заговорил.

Но было поздно.

Тот, кто держал ноги женщины, начал было разворачиваться, как тут же получил камнем прямо в лицо. Удар вышел знатным — нос ему я сбил набок, разбил в кровь губы и кажется выбил пару зубов. Он отвалился в сторону без единого стона, но сознание не потерял, лишь тряс головой из стороны в сторону, пытаясь прийти в себя.

Дальше — проще. Второй, что уже забрался на жертву сверху и чуть было не приступил к делу, пополз обратно как таракан, попытался подняться, но запутался в своих же штанах и тут же получил крепкий пинок носком сапога по ребрам.

Эх! Находился бы я чуть ближе, сумел бы попасть в лицо. Удар снизу вверх мгновенно выбил бы из него всю дурь. Но что есть, то есть…

Он отлетел, упав на спину, и схватился обеими руками за ребра. Надеюсь, сломал несколько! И все же его еще рано было списывать со счетов… мое внимание переключилось на последнего противника, который оказался самым шустрым.

Невысокий, чернявый, но весь какой-то кривой и скособоченный, двигался он удивительно ловко. В его руке блеснула сталь ножа, и я вынуждено чуть отступил, прикидывая, что делать дальше. Видно было, что с клинком он обращается мастерски, чуть зазеваешься — порежет моментально.

Плохо, что между нами не было никаких преград, и я не мог разорвать дистанцию. Из подручных средств кроме булыжника тоже ничего не имелось, но не кидаться же им? Хотя…

Именно это я и сделал.

Когда сбежать не получается и требуется обезвредить человека с ножом, выбора всего два: либо умудриться держать дистанцию, используя все, что есть под рукой, либо наоборот — резко сократить ее, буквально прилипнуть к вооруженной руке, не давая противнику возможности ей действовать. Никаких блоков — этого недостаточно, одна ошибка — и ты труп. Нужно умудриться схватить и жестко фиксировать кисть или предплечье нападающего, а потом вывернуть его руку так, чтобы оружие выпало само.

Коротко замахнувшись, я бросил булыжник прямо ему в лицо и в тот же момент прыгнул вперед. Насильник инстинктивно шарахнулся в сторону, уворачиваясь от камня, и я сбил его с ног, удачно вцепившись обеими руками в его запястье.

Повезло, что я упал сверху, придавив массой тела врага к земле и выбив из него дух на короткое время. Мое лицо оказалось прямо напротив его физиономии, и я тут же боднул его лбом, одновременно продолжая выкручивать руку.

Он непроизвольно вскрикнул от боли, а я все давил и давил пока что-то резко не щелкнуло, и его кисть тут же разжалась. Вывихнул? Сломал? Не знаю, но вот развить свой успех я не сумел.

Мое плечо ожгла резкая боль, а потом сильный удар по затылку и чей-то мощный пинок скинул меня с тела врага.

Увлекся! Пропустил нападение со спины!

Повезло, что сумел вовремя сгруппироваться и перекатиться, оказавшись лицом к врагам. Те двое, которых я временно списал со счетов, уже оклемались и не сбежали, а атаковали, стараясь не просто ранить — убить.

Еще один нож — теперь у того, что не мог так долго завязать штаны. Теперь он их уже завязал и с кривой с ухмылкой обходил меня слева, выжидая момент для удара.

А самый первый как раз вытаскивал чуть трясущимися руками револьвер из кармана куртки.

Ма-а-а-ть!

Вот это я, что называется, попал! Один против троих на кулаках я может и выстоял бы и даже победил, но против ножа и револьвера — увольте. Тут бы и Брюс Ли не справился, несмотря на всю его невероятную реакцию. Настоящую пулю на лету не поймает даже Гудини!

И все же я встал на ноги, принял стойку — колени чуть согнуты, левая рука прикрывает подбородок, правая сжата в кулак.

По раненной руке текла кровь, плечо сильно жгло, спина очевидно представляла собой сплошной синяк, но это меня в данную секунду нисколько не волновало — мелочи, а вот пуля в башке не лечится.

Насильник поднял ствол и направил его на меня.

Я судорожно оглянулся по сторонам — бежать некуда, единственный выход из двора перекрыт. Уже и третий ублюдок поднимался на ноги, вот только за ножом, валявшимся на земле, даже не потянулся — баюкает сломанную руку — этот уже не представляет опасности.

Два сухих выстрела слились в один. Потом грянул третий.

Тишина.

Ни звука, ни шороха.

Я все еще стоял на ногах, цел и относительно невредим.

Зато насильники упали на землю, все трое с дырками в головах.

Комбо, мать вашу!

Тот самый седовласый мужчина, которого никто давно не принимал в расчет, стоя на коленях, опустил револьвер и глубоко выдохнул, пытаясь оттереть кровь со лба.

— Ракеле… ты цела? — хриплым голосом позвал он.

— Жить буду, — послышался женский голос.

И тут я на время позволил себе расслабиться и потерять сознание.

Пробуждение было приятным.

Во-первых, я выспался в кои-то веки и чувствовал себя на все сто. Во-вторых, обстановка вокруг: накрахмаленные наволочки, шелковые простыни, свежие фрукты, вино и закуски на столике и кровати, свежий бриз из чуть приоткрытого окна. В-третьих, во сне я наконец полностью и окончательно адаптировался в изменившейся ситуации и более не был намерен терзаться сомнениями по этому поводу.

Я открыл глаза, потянулся всем телом, ощущая легкий дискомфорт в левом плече — ранение, но это мелочи, удар прошел по касательной, ничего жизненно важного не задето, и рука действует свободно. В целом же я ощущал себя прекрасно, и это радовало.

Последнее, что я помнил — подворотня, кровавая схватка трое против одного, внезапные выстрелы… тьма.

Но раз я жив, мы победили! Только узнать бы конкретнее, кто это — мы?

Я приподнял простыню. Простите?

Под ней я оказался… голым! Ни штанов, ни рубахи, ни исподнего!

Вот те — нате! Одежду-то пошто похитили, супостаты? Верните хотя бы труселя! Благо, в комнатке кроме меня никого не было, но вот за это как раз спасибо — не хочу, чтобы мое тело обозревали все, кому не лень. Что у нас еще? Столик с фруктами рядом с кроватью — замечательно!

Я сел в постели, взял кусок арбуза и откусил алую мякоть. Боже! Как же вкусно! Бархатный, сочный, сладкий — откуда такая роскошь зимой?

Содрав зубами воткнутую в бутылку пробку, я сделал несколько глубоких глотков, проигнорировав стоявший на столике бокал.

Отличное вино! Букет, вкус, послевкусие — все на высоте. Я не то чтобы разбирался как сомелье во всех оттенках и тонкостях, но отличить хорошее вино от дурного вполне мог.

Закутавшись в шелковую простыню, я прошелся по комнате. Первым делом подергал дверь — заперта снаружи. Прекрасно, значит я — пленник!

Окно сказало мне о том же — решетки, сквозь которые можно просунуть руку, но не протиснуть даже голову, не говоря уж об остальном теле. Замечательно! Не делай никому добро — вернется сторицей, вот только с отрицательным знаком. Столько лет прожил на этом свете, причем в двух временах и даже телах, и все никак не смог отучиться от дурацкой привычки помогать людям.

Сам виноват!

Ладно, что еще у нас есть в этой комнате? Собственно, ничего полезного, лишь только самое необходимое. Огромная кровать с балдахином, на которой уместились бы еще несколько таких как я, но сделанная просто, даже можно сказать грубо. Шкаф, стул, небольшой столик. В углу за ширмой — ночной горшок. Обычная спальня — видал я и пороскошнее.

Вот только, что я здесь делал? И главное — как отсюда выбраться?

Простыня постоянно сползала. Я подтягивал ее, но шелк слишком скользил в руках и вновь обнажал то одну, то другую часть моего тела. Благо, никто не видел этого позора. Интересно, как долго я здесь уже нахожусь? Пару часов или дольше?

Пора было кончать с этим представлением. Я вновь подошел к двери и затарабанил в нее кулаком что было мочи. Дверь затряслась от ударов, но выстояла, даже не шелохнувшись. Самое неприятное, что на мой зов никто не явился.

Игнорируют? Это они зря! Сейчас узнают, на что способен русский офицер в гневе!

Я огляделся в поисках подручных средств. Нужно отломать что-то крепкое, подпереть снизу дверь и попробовать высадить ее с петель — шанс на успех имеется. Закон Архимеда я в школе проходил и запомнил основной его принцип: чем длиннее плечо усилия, тем меньше нужно силы для перемещения груза. Дайте мне точку опоры, и я переверну Землю! Вот только где найти нужный рычаг?

О-о-о! Деревянные крепления для балдахина над кроватью выглядели вполне крепкими и надежными — то что надо!

Дальше я начал совершать поступки, которые были не приняты в приличном обществе, а именно — крушить все вокруг и портить красоту. Но те, кто меня запер в спальне, сами виноваты. Я стучал, просился на свободу, а с меня мало того что штаны сняли, так еще и дверь не открывают. Поставили ночной горшок и блюдо с арбузом — жри да мочись, понимаешь. Так дело не пойдет!

Через пять минут кровать была полностью разрушена. Ткань балдахина теперь валялась на ковре, матрас — перевернут, а все крепления были выломаны. Я выбрал самое надежное, как мне казалось, и, взяв палку наперевес, подошел с ней к двери…

…Которая в этот момент как раз и распахнулась во всю ширь.

На пороге стояла женщина лет тридцати, одетая в синее сатиновое платье, выполненное согласно последней моде в сдержанном стиле — чуть расширенное на бедрах, с укороченным подолом и свободной талией, — оно показывало, что современные женщины готовы отказаться от излишеств, чтобы помочь фронту, и принимают вынужденную практичность, даже некий аскетизм, при условии свободы движений.

Она изумленно расширила глаза, обозревая картину сражения человека и обстоятельств, а потом, ничуть не рассердившись, невольно рассмеялась и спросила, лукаво поглядев на меня:

— Боже мой, месье! Что вы тут натворили? Говорила мне мама — не оставляй мальчика одного в комнате без присмотра, обязательно устроит в ней войну и катаклизм! — по французски она говорила с легким акцентом, по которому было понятно, что это не родной для нее язык.

Признаться, на мгновение мне даже стало стыдно. Я взглянул на ситуацию со стороны и признал, что повел себя как варвар. Ни толики терпения, ни грамма толерантности.

Впрочем, я не виноват. Заключенный всегда ищет способы для побега, и я не был исключением из правила.

— Прошу простить меня, прекрасная мадам, — склонил я голову перед хозяйкой дома, в которой уже признал спасенную мной от бесчестья даму, — просто не люблю замкнутых пространств…

— Это вы меня извините, сударь! — она улыбнулась и тут же посерьезнела. — Я и не думала запирать вас здесь, замок на двери сам захлопнулся, а я не заметила.

Я сделал вид, что ей поверил, хотя на самом деле прекрасно понимал, что она обезопасила дом от моего внезапного визита, и дверь закрылась не сама по себе.

— Сколько я пробыл без сознания?

— Половину дня. Аллесандро помог дотащить вас до комнаты, потом мы вызвали доктора, он вас осмотрел и заверил, что с вами все в порядке — вам просто нужно было отдохнуть, а когда организм оправится, вы очнетесь. Так и произошло.

— Что сталось с теми преступниками? — вопрос был важный. Я не хотел опять привлекать к себе внимание местной полиции. Меня и так разыскивают в связи со смертью агентов контрразведки, и если я на этот раз попаду за решетку, уже точно оттуда не выберусь.

— Не знаю, — лицо женщины омрачилось воспоминаниями о пережитой угрозе. — Мы ушли оттуда сразу же, прихватив вас с собой… если бы не вы, месье, они бы…

— К счастью, все кончилось благополучно, — перебил я ее, пока она не расчувствовалась и не начала рыдать. Знаю я женщин, им только дай возможность. — Вы не могли бы вернуть мою одежду? Я себя неловко чувствую в этой… хм… тоге.

— Вы выглядите в ней как древнеримский патриций!

— Никогда не бывал в подобной роли. Если бы я родился в Риме две тысячи лет назад, вероятно оказался бы в шкуре бесправного гладиатора. Такого доля солдата.

Она присмотрела ко мне с чуть большим интересом.

— Вы образованы, умны, смелы — это простая констатация факта. Готовы прийти на помощь незнакомым людям, жертвовать собой. Зачем вам это?

Хороший вопрос. Если бы я знал на него ответ…

Я родился в то время и в той стране, когда помогать ближнему было нормально. Не нормально было пройти мимо, отвернув голову в сторону, словно тебя ничего не касается.

Мы просто были так воспитаны!

Встать стеной за друга в драке, заступиться за девушку, к которой пристают хулиганы, не пройти мимо человека в беде… нас так учили с детства в стране, которой большей нет.

— Странный вопрос, мадемуазель. Я мог помочь, и я помог. Где мои штаны, дьявол их забери! Мне, право, чертовски неудобно!..

— Un momento, arrivo*! — она вышла из комнаты, на этот раз не заперев дверь.

Мне передались языковые знания князя, и я прекрасно понял, что она сказала. Хм, любопытно, получается, что хозяйка дома — итальянка.

Вскоре она вернулась, держа в руках стопку одежды, сверху которой лежали начищенные до блеска сапоги.

Вещи были абсолютно чистыми, постиранными, заштопанными и выглаженными.

— Я взяла на себя смелость позаботиться о вашем гардеробе, — улыбнулась женщина. — Кстати, меня зовут Ракеле.

— Николай, — кивнул я, — могу я одеться?

— Да, конечно, как будете готовы, спускайтесь вниз. Я сварю кофе и покормлю вас. Вы наверняка жутко проголодались?

Признаться, она была права. В животе гудело как в иерихонских трубах. Есть хотелось дико.

Самое плохое, что денег я так и не заработал. Придется возвращаться в наше временное убежище с пустыми карманами, а дети останутся голодными. Они мне конечно совершенно никто, но я почему-то ощущал свою ответственность за их судьбы.

Ладно, в крайнем случае попрошу у хозяйки дома хлеба и сыра. Уж в такой малости она вряд ли откажет, а завтра что-нибудь придумаю.

Я оделся и вышел из комнаты, попав в крохотный коридорчик, в конце которого виднелась лестница, ведущая вниз.

Обстановка в доме была достаточно скромная, но вокруг было чисто и опрятно.

В просторной столовой Ракеле уже суетилась, лично накрывая на стол. Прислуги в доме не водилось. Того седовласого мужчину, который спас нас всех, я не увидел.

Одуряюще вкусно пахло свежесваренным кофе.

— Присаживайтесь, Николай! — она уже разливала напиток по крохотным чашечкам. — Выпейте кофе, настоящий итальянский! А потом я буду вас кормить!

Но сделать этого она не успела.

Громко хлопнула дверь, и в ту же минуту в комнату, сильно хромая, вошел усатый черноволосый мужчина лет тридцати-тридцати пяти на вид, среднего роста, но весьма крепкого сложения. Лицо его было нахмуренным, взгляд недовольным.

Ракеле живо бросилась навстречу вошедшему. Видно было, что она всерьез опасается его реакции. Муж? Тогда можно понять. Когда твою жену на улице чуть было не изнасиловали трое подонков, то настроение вряд ли будет радужным.

— Позволь познакомить тебя с этим господином — он мой спаситель! — извиняющимся тоном негромко произнесла женщина, и тут же повернулась ко мне: — Это мой супруг — Бенито!

А вот голос мужчины был резким и грубоватым, но при этом глубоким и проникновенным — таким хорошо вещать с трибуны в полный зал — будет слышно даже на последних рядах.

— Мне уже рассказали об этом происшествии! Ракеле, я ведь предупреждал — не выходить в город без меня! А если бы произошло непоправимое? Аллесандро уже слишком стар для того, чтобы суметь защитить!

Он быстро приблизился ко мне, протянул руку и крепко пожал мою ладонь.

— Примите мою глубочайшую благодарность, месье. Я ваш вечный должник!

— Князь Гагарин, Николай Владимирович, — представился я.

— Бенито Амилькаре Андреа Муссолини, журналист и издатель, — назвался и он, все еще тряся мою руку.

Я осторожно высвободил ладонь, молча глядя на этого человека. Теперь я точно знал, зачем судьба дала мне второй шанс.

Стоит ли марать руки кровью человека, который еще не совершил свои преступления, но обязательно их совершит в будущем — и ты это знаешь точно⁈..

Вшивый интеллигентишка наверняка начал бы рассуждать о недопустимости подобного деяния, о том, что убивать невиновного грешно, что нужно попытаться изменить человека, поставить его на путь истинный, побороть его внутреннее зло.

Я же был человеком простым и знал точно одну вещь: если есть шанс раздавить гниду, нужно сделать это незамедлительно, пока она кого-то не укусила.

По воле человека, что сидел сейчас передо мной, с аппетитом поглощая изрядных размеров порцию болоньезе и запивая ее бокалом красного сухого вина, погибнут десятки, сотни тысяч человек, а в Италии бурным цветом расцветет фашизм.

Могу ли я, зная все это, остаться в стороне и просто наблюдать?

Если бы я так поступил, то сам стал бы мразью, недостойной жить.

Пусть я не могу поменять настоящее, не могу остановить ад гражданской войны в России, но зато появилась возможность сделать будущее немного чище и светлее… пусть и грязными методами.

— Вижу по вашему виду, что вы воевали? — спросил Бенито, до этого рассуждавший о достоинствах и недостатках французской кухни. Его жена сидела молча, стараясь не гневить больше и так рассерженного мужа. Я тоже больше слушал, чем говорил. За прошедшие полчаса я узнал, что семья Муссолини прибыла в Марсель месяц назад, сняв на время небольшой домик. О причинах приезда Бенито не упомянул, а я и не спрашивал.

— Экспедиционный корпус Его Императорского Величества, — кивнул я. — Был ранен, отправлен долечиваться в тыл.

— Я тоже воевал с этими клятыми немцами! — он яростно сжал кулаки. — И тоже был ранен! Правда во время учебных стрельб, но сути дела это не меняет. Представляете, буквально в паре шагов от меня взорвался ствол бомбомета. Четверо солдат, находившихся рядом, погибли на месте. Доктора долго сражались за мою жизнь без уверенности в успехе… и победили. Потом мне сказали, что из тела извлекли больше сорока осколков, но я остался жив! Это судьба! Вы верите в фатум?

— И да и нет, — не стал скрывать я. — Каждому предназначено свое — это факт, но при этом я уверен, человек сам может менять собственную судьбу. Бог дает лишь возможность, а иногда подсказывает и способ, но действовать за нас он не будет.

— Как верно вы это заметили! — восхитился Муссолини. — Люди не равны и по своей природе, и по своим поступкам. Есть те, кто имеют право и те, кто нет! Ровно потому, что подобное право надо заслужить, зачастую заплатив за него собственной кровью. Я как раз сейчас готовлю статью в газету. По сути, это манифест-рассуждение о том, о чем мы сейчас с вами говорим, князь. Мы оба фронтовики, оба не гнулись под пулями, воюя за правое дело. Имеем мы с вами право управлять собственной страной? Или тыловые крысы и старые политики будут решать, как нам жить? Италия проиграла при Капоретто в октябре ровно потому, что решения принимали не те люди, которые должны были их принимать. Позор! Настоящие аристократы — те, кто прошел окопы, кто мерз и голодал, проливал кровь, свою и чужую, убивал врагов, чтобы его родина жила и дальше! Вы согласны со мной?

— Вполне разделяю эту точку зрения. Хотя должен добавить, что и в тылу есть множество дел и профессий, без которых победы не случится. Тыл не менее, а иногда — даже более важен, чем фронт.

— И все же они кровь не проливают, — нахмурился будущий дуче, которому явно не понравилась моя позиция, — значит, не могут быть приравнены к фронтовикам. Да, работа в тылу нужна, но не они лежат, прижав головы, когда строчит пулемет, не они задыхаются от газовых атак, не их тела протыкают вражеские штыки. Тыл — это безопасность! Я же хочу рассказать всей Италии, кто такой настоящий патриот. Как вам название моей будущей статьи? «Транчекратия» — то есть власть фронтовиков.

— Звучит красиво.

— Только сильная рука способна навести порядок. Насилие, как хирургический инструмент в руках опытного доктора, поможет вырезать эту язву — социалистов и пацифистов. Они — хуже немцев! Они — своего рода «внутренние немцы», разрушающие Италию изнутри. Вы ведь, князь, тоже не любите социалистов?

— Не слишком их жалую.

— Значит, вы меня понимаете. Нужно избавиться от предателей, чтобы они не сделали того с Италией, что ваши «внутренние немцы» проделали с Россией. Такая страна была, со столь славной историей… и такой бесславный финал…

— Это еще не финал, — покачал я головой. — Все только начинается.

— В чье жилище просочились социалисты, тот дом падет. Они, как черви, прогрызающие саму суть дома. Сначала забивают головы людей дешевой пропагандой и фальшивыми идеями, приходят на их плечах к власти, а после избавляются от исполнителей. Поверьте, князь, во всем виноваты евреи и социалисты! Чертовы социал-пораженцы, трусы и предатели! Я насмотрелся, как они бежали в Капоретто. Будь моя воля, истребил бы их всех, до последнего человека! Нация выше класса! Только сплотившись, встав плечом к плечу, итальянцы победят. Нам необходим национальный союз против внутреннего и внешнего врага.

Самое любопытное, что во многом я был с ним согласен, вот только никто и никогда не останавливается, получив в руки власть. Начиная с малого и правильного, все в итоге приходят к большому злу и огромной крови.

Муссолини умрет от моей руки, я это точно решил. Я не упущу такой шанс и, кто знает, может быть, не дам зародиться фашизму в Италии.

Вот только сделать это надо так, чтобы смерть дуче не выглядела убийством. Мне не нужно, чтобы из его фигуры творили кумира. Все требовалось обставить как несчастный случай, но действовать необходимо быстро и решительно, пока он в пределах моей досягаемости.

Что же придумать? Пока ответа я не находил.

Я ушел из дома Муссолини поздно, когда уже начало смеркаться. Ракеле объяснила мне, как добраться до гостиницы и пыталась вручить сверток со снедью, но я не взял. Теперь, когда я замыслил умертвить ее мужа, это было невозможно.

На прощание я пообещал посетить их с визитом еще раз. Под конец Ракеле не выдержала — зарыдала и убежала наверх — утренняя история плохо на ней сказалась

Ночной город жил своей жизнью. Проститутки, преступники всех мастей, пьяницы и загулявшие горожане, местные жители, спешившие добраться до дома — народу было полно, словно полутьма и не царила вокруг, и лишь редкие островки работающих уличных фонарей освещали местность в этих не самых респектабельных районах.

— Месье хочет большой и чистой любви? — одна из уличных дев попыталась завладеть моим вниманием, кокетливо поворачиваясь в самых выгодных ракурсах.

— Прийти ночью на сеновал? — уточнил я.

— Зачем же? У меня тут комнатка неподалеку, месье будет доволен. Пойдем?

— Месье будет доволен, когда окажется в свое постели, милая. Дай судьба тебе щедрых клиентов и мирной ночи!

Дева фыркнула, мгновенно потеряв ко мне всяческий интерес, и отошла в сторону.

Грабителей я не интересовал — сам выглядел не лучше, а то и хуже представителей ночной жизни. Плюс мрачное выражение лица, злой оскал, сбитые в кровь кулаки, общий вид человека, готового на все. Нет, ко мне не совались, даже обходили стороной.

Я все думал, где раздобыть немного наличных средств, и не находил решения.

— Эй, ты, psia krew*! Ну-ка поди сюда, dupa**! — раздался громкий голос.

Это мне? Я остановился и в удивлении обернулся. Чуть пошатываясь и держась за стену, вдоль дома в мою сторону шел человек. Он был уже изрядно навеселе, но на ногах пока держался.

— Ja pierdole! Стой, тебе говорят, жалкая французская морда! Ненавижу вас всех! Сейчас ты получишь свое, лягушатник!

Господин, судя по всему, был поляком. Причем набрался он почти до невменяемого состояния, как и положено представителям этой нации. И теперь явно искал ссоры, впрямую нарываясь на драку. Кровь взыграла или просто требовалось выпустить пар?

Не важно, сам виноват.

Я подождал, пока он приблизится, а потом одним ударом в солнечное сплетение выбил из него весь дух.

Поляк согнулся и выблевал содержимое желудка прямо себе под ноги.

Бедолага! Принял русского за француза, что смерти подобно.

В обычной ситуации я вряд ли стал бы шарить по его карманам, но тут утешил себя мыслью, что дети, над которыми я взял временное покровительство, не должны голодать. И если уж так вышло, что сама судьба сделала мне очередной подарок, нельзя разбрасываться ее дарами.

Гагарин попытался было взбрыкнуть, но в этот раз я сумел придержать его норов, еще раз напомнив мысленно про невинных детишек, оказавшихся на моем попечении. Сработало!

Я быстро проверил карманы поляка и вскоре стал обладателем сразу двух вещей: портмоне, в котором было несколько купюр и устрашающего вида стального зубчатого кастета, коим его бывший владелец, на мое счастье, не успел воспользоваться, хотя явно собирался это сделать.

Смотри-ка, гад какой, не зря я его оприходовал! Замешкался бы немного и получил бы кастетом в лицо.

— Бобер курва! — на прощание я пнул поляка ногой под ребра. Не люблю, когда пьяные мерзавцы ищут себе случайную жертву. Этому сегодня точно будет не до подобных развлечений.

Я отошел на некоторое расстояние и проверил содержимое чужого портмоне. Ого! Почти триста франков! Жить можно, и даже весьма вольготно. Уж точно ночевать на улице не придется, да и еды хватит на всех.

Да уж, князь, вот и опустился ты до банального гоп-стопа. Стыдно? Отчего-то совершенно нет, я даже улыбнулся, вспомнив поляка, в один миг превратившегося из нападавшего в жертву. Будет знать, как задирать честных людей.

Портмоне я выбросил, а кастет оставил, сунув в карман, потом продолжил свой путь к гостинице, размышляя о поворотах судьбы.

Желания материальны — это я точно знаю! Стоит чего-то очень захотеть и Великое Нечто-Ничто дает возможность получить это, но все же не просто так, а выполнив ряд обязательных условий.

Во-первых, нужно четко формулировать желаемое. Во-вторых, следить за знаками, не упускать их. И в-третьих, когда знак получен, действовать не раздумывая. Разумеется, недостаточно просто пожелать стать миллиардером, а потом бродить по улицам в ожидании соответствующего знака. Так это так не сработает. Но каждый богач, если конечно он не получил папиного состояния в наследство, с чего-то начинал. Важно сделать первый шаг, войти в Игру, а дальше все закрутится само собой.

Встретив очередного уличного торговца, я накупил всякого разного на ужин детям, и сразу же направился в наше временное убежище.

В гостинице было шумно. Подозрительные личности шатались и внизу, и на этажах, обкуривая пространство сомнительными ароматами, весьма похожими на запах гашиша. Я без раздумий отшвырнул в сторону пару типов, загородивших проход, готовый к ответной агрессии, но те лишь проворчали что-то вполголоса и ушли вниз по лестнице.

Сраная дыра!

Чертов хозяин пускает сюда всякий сброд, лишь бы платили звонкой монетой. Теперь, когда у меня есть деньги, нужно съехать в более приличное место. Но сделаю это завтра, сейчас слишком позднее время для того, чтобы искать новую гостиницу. Да и детям необходимо поесть, они и так целый день провели взаперти.

Дойдя до наших комнат, я с удивлением увидел, что обе двери приоткрыты и там происходит самая настоящая гульба. Веселые крики девиц легкого поведения, пьяный ор мужских глоток, звон стаканов, запах крепкого табака и еще чего-то приторно-сладковатого…

Что за дьявол?

Мимо своей комнаты я просто прошел — там не было моих вещей, а вот дверь в комнату детей распахнул во всю ширь.

Ни Лизы, ни Пети я не увидел — сплошь чужие взрослые лица. Какие-то размалеванные полуодетые бабы, их кавалеры ничуть не лучше мордами — сплошь шваль и голытьба. Но громкие, уверенные в себе, пьяные, веселые.

Я схватил первого же попавшегося уродца за грудки и притянул к себе. Гагарин во мне отступил на второй план, и сейчас здесь был только я — прежний — с холодным и беспощадным взглядом убийцы.

— Говори, тварь, где дети, что здесь жили!

Вся веселость слетела с него в мгновение ока. Кажется, он даже протрезвел и чуть было не обмочил штаны.

— Я никого не видел, месье. Когда мы сюда пришли, комната была пуста!

Отшвырнув его в сторону, я схватил табурет, расшиб его об угол, потом взял в руку одну из ножек и пошел искать хозяина гостиницы.

Тот нашелся в общем зале на первом этаже в окружении своих знакомых. Увидев меня, он поднял руку, привлекая внимание, и сразу несколько человек поднялись из-за столов, где до этого жрали и пили, и двинулись в мою сторону.

— Эй, русский! Ты тут больше не живешь, убирайся прочь! Тобой вскоре займется полиция! — хозяин притона был в приподнятом настроении.

Они надеялись на численное преимущество, но я был взбешен до такой степени, что сейчас хотел просто убивать.

И все же чуть сдержал свои эмоции и не стал доставать кастет — в таком состоянии точно прибил бы кого-то, но ножки стула вполне хватило.

Первому дал ножкой стула с оттягом по морде, свернув челюсть набок. Второго сбил на пол, пару раз пройдясь по ребрам носком сапога. Третьему ударил прямым в кадык, и тот захлебнулся кашлем и рвотой.

Желающих причинить мне вред мгновенно поубавилось, а вокруг хозяина гостиницы, как по мановению волшебной палочки, образовалось свободное пространство.

Он сначала не понял, что ситуация изменилась, а как понял, попытался бежать… но удар ножкой стула по ляжке сзади бросил его вниз — болеть будет еще долго, но я решил пока не калечить.

— Где дети, сволочь? — я рывком перевернул его харей вверх и склонился, дико сверкая глазами.

— Они… сами ушли… клянусь! Сразу после полудня!

Ножка стула заплясала в моей руке, живя своей жизнью.

Удар по жирному боку, тут же с другой стороны, переждать короткий свинячий визг, перевернуть тушу и опять с оттягом по спине, и еще раз!

— Сами ушли, сами! Не бейте!..

— Выставил он их за дверь, — сообщил тихий голос, — флика одного позвал, как вы ушли, тот ему что-то пообещал… а потом отправил детей на улицу.

— Не правда! Врет он все, тварь!

Следующий удар был уже не столь мягким. И все же я сдержал руку, не стал убивать, лишь вырубил ублюдка на время, а потом повернулся к невысокому, худощавому человечку и потребовал:

— Расскажите все, что видели!

— Я в этой гостинице уборкой занимаюсь, — пояснил тот, — меня уже и не замечает никто, смотрят как на пустое место. Я и привык, но в последнее время этот, — он ткнул кривоватым пальцем в валявшегося хозяина этого заведения, — совсем обнаглел, плату урезал вдвое, а работы требует больше и больше.

— Поэтому вы и решили все рассказать, — догадался я.

— А что мне терять? — пожал тот плечами. — Я так и так думал уходить в другой дом, там мне обещали лучшие условия. Все равно сейчас здесь ни один нормальный гость уже не квартирует, а убирать за всеми приходится мне… видели бы вы, что они творят с номерами…

— Так что с детьми? — вернулся я к главному. Проблемы уборщика меня интересовали мало.

— Как уже рассказал, выгнал он их, чуть не пинками. Мальчик совсем слабый был, еле на ногах держался, а девочка пыталась сопротивляться, кусалась, царапалась, да толку то? Он ее по лицу разок приложил, и на этом все кончилось. Ладно хоть не снасильничал, хотя мог бы…

Ярость, полностью заполнившая мою душу, требовала немедленного выхода, но пока я сдерживался как мог.

— Не видели, куда они направились? — без всякой надежды спросил я.

— Вниз по улице в сторону рынка. Можно попробовать там поискать, вряд ли они ушли слишком далеко…

— Благодарю, — я вытащил пять франков из стопки купюр, добытых мной у поляка. — Это вам за помощь… и советую немедленно отсюда убираться, скоро тут будет очень горячо!..

Уборщик кивнул, плюнул на тушу толстяка и, чуть приволакивая ногу, направился к выходу.

— Это всех касается! — громко сообщил я. — Вон отсюда! Немедленно!

Как ни странно, людишки послушались. Что-то ворча себе под нос, они один за другим потянулись к дверям.

— Этого с собой захватите! — потребовал я, и двое последних, подхватив хозяина за руки, утянули его на улицу.

Пожалел я его, а вот шалман этот жалеть не стал. Выбив кочергой полено из очага, я пинком отправил его прямо под портьеры, которые тут же зашлись веселым огнем.

Через минуту помещение пылало, я же вышел на лестницу и заорал во всю глотку:

— Пожар! Лю-ю-юди! Пожар!

Двери номеров открывались одна за одной и по лестнице вниз посыпались полуодетые постояльцы. В основном — бандитские морды да дешевые проститутки. Ни одного приличного на вид человека я не заметил, так что плевать — все сделал правильно.

Через четверть часа здание полыхало красивым синим пламенем. Уже мчались пожарные экипажи, соседи пытались тушить огонь своими силами, но я видел, что гостинице конец. К счастью, пламя не перекинулось на соседние строения, этого я не желал.

Вечернее небо озарялось яркими всполохами. Искры взметались чуть не до самого неба. Надеюсь, в пожаре не пострадал никто из случайных людей. Обычный же контингент притона мне было ничуть не жаль.

Я немного полюбовался на дело рук своих и пошел вниз по улице к рынку искать детей. Слишком поздний час на дворе — я слишком долго пробыл в забытье в доме Муссолини, и что могло случиться с парой несовершеннолетних в Марселе за это время — Бог весть.

Удивительное дело, я переживал за Матвеевых как за родных мне людей, хотя знал их всего ничего. Сыграло роль то, что они — русские? Или некий абстрактный отцовский инстинкт взял верх над разумом? Вероятно и то, и другое. «Мы в ответе за тех, кого приручили…». Сент-Экзюпери еще и близко не написал свою книгу, ему и самому было сейчас лет семнадцать… но я ведь читал ее в моем прошлом, и одновременно — в будущем. Любопытный казус. Главное, в этом тезисе я был полностью согласен с автором. Если причинил кому-то добро насильно, отвечай за дело рук своих!

Рынок в Ле Панье ночью был местом чертовски опасным, неприятным и весьма вонючим. Рыбная требуха, которую зачастую просто высыпали под ноги, воняла так, что запахи сшибали с ног. А местные обитатели, казалось, вовсе не чувствовали этих ароматов, даже носом не вели. Меня же знатно шатнуло, и, лишь прикрыв лицо отворотом шинели, стало чуть легче дышать.

Палатки торговцев уже закрылись к этому часу, вокруг сновала весьма сомнительная публика, и где искать детей, я совершенно не представлял. Более того, они могли уйти совершенно в ином направлении, слова уборщика до конца принимать на веру я не мог. И все же для начала решил искать здесь.

— Месье, дайте монетку! — ко мне подскочили несколько мелких пацанов, одетых в совершенное рванье. — Монетку дайте!

Поначалу я хотел было отмахнуться от попрошаек, но внезапно в голову пришла идея. Мистер Шерлок Холмс всегда использовал мальчишек в своих делах, чем же я хуже?

— Хотите заработать пять франков? — я вычислил взглядом вожака и обратился прямо к нему.

— На всех, месье, или каждому? — заулыбался тот щербатым ртом.

— Это мелкая разовая услуга, поэтому пять франков на всех. Но в дальнейшем я могу давать некоторые… хм… поручения, требующие изрядной ловкости и сноровки. И ваше вознаграждение, господа, мы можем обсудить!

Пацаны переглянулись между собой. Было им от семи до двенадцати лет, может и старше, но ростом никто не вышел, зато знанием окрестностей и скоростью мышления они запросто могли дать фору своим сверстникам, выросшим в более тепличных условиях.

Быстро посовещавшись, они приняли единогласное решение.

— Слушаю вас внимательно, месье! — важно ответил их главный.

— Я ищу детей — мальчика лет шести и девочку постарше. Они — русские эмигранты, могли прийти сюда на рынок примерно в полдень. Денег у них не было, к тому же мальчик сильно болен. Помогите мне их найти, от этого зависят их жизни!

— Роже, я видел их! — воскликнул один из членов шайки — рыжий и конопатый паренек, но старший резко обернулся и окинул его таким взглядом, что тот тут же съежился и замолк. Вероятно, так просто сдавать все свои карты он не желал. Может, мечтал повысить гонорар.

Я же возликовал в душе. Значит, я шел верной дорогой, и ребята где-то здесь рядом.

— Месье Роже, — как можно более вежливо начал я, стараясь своими словами возвысить авторитет парня перед остальными на как можно большую величину, — в этом случае промедление смерти подобно. Вы понимаете, что я имею в виду?

Лесть ли или невысказанная угроза, но мои слова подействовали.

Роже выдернул за рукав рыжего из толпы и приказал:

— Рассказывай!

И уже через несколько минут мы шли, пробираясь сквозь базарные ряды, куда-то вперед. Тем временем морозец опять крепчал, пошел мокрый снег с дождем, резкие порывы ветра проникали даже под шинель.

Фу-у-у! Мерзкая погодка!

Но я-то ладно, одет тепло, а вот каково детям? Особенно Пете, за которого я опасался больше прочего.

— Тут уже, недалеко! — возбужденно подпрыгивал рыжий. Остальная свора шла молча, но я за свою жизнь нисколько не опасался, хотя чего проще — ткнуть сзади заточкой в бок, а потом обобрать карманы. Однако эти пацаны не были убийцами — таких я бы почуял за версту.

— Вот тут! Смотрите!

Лиза и Петя сидели обнявшись, спрятавшись за уличным прилавком в самом дальнем закутке рынка, где я своими силами ни за что бы их не отыскал.

Губы у обоих были синие от холода, мальчик то ли спал, то ли уже умер, сходу я не разобрал. Девочка сидела неподвижно, баюкая брата на руках.

Я подбежал и поднял его почти невесомое тельце. Вроде дышит! Уже хорошо, главное — жив.

Лиза с трудом встала на ноги. Силы почти оставили ее.

— Держись, милая! Скоро все кончится! — попросил я. И тут же повернулся к пацанам: — Отведите нас к ближайшему приличному отелю!

Роже серьезно кивнул:

— Сделаем!

И первым бросился вперед, показывая дорогу. За ним побежали остальные мальчишки, а следом пошел и я с Петей на руках, и Лиза, слегка пришедшая в себя, но все еще вялая, сильно замерзшая.

Ничего, отогреется! Главное, дойти!

И мы дошли.

Петру Матвееву повезло, наверное в первый раз в его короткой жизни. Мы успели вовремя, и он выжил, хотя я в душе уже рассчитывал на иной исход дела.

Уличные пацаны мигом показали нам дорогу к вполне приличному на вид отелю, носившему название «Гнездо грифона» — полной противоположности притона, который я сжег без всякого сожаления.

И местный хозяин — мэтр Поль, как он представился, оказался человеком доброжелательным, спокойным и умным. Он сразу вызвал доктора для мальчика, предоставив нам две просторные смежные комнаты. Цены у него чуть кусались, но раздобытых мной денег с лихвой должно хватить на первое время, а там я опять что-нибудь придумаю.

Я вручил Роже честно заработанные пять франков, подумал и прибавил еще столько же. Потом крепко пожал руку.

И по его глазам увидел, что именно рукопожатие и признание в нем человека равного покорило его, а вовсе не деньги, хотя десять франков — сумма немалая для полуголодных пацанов. Потом мы распрощались, сговорившись вновь встретиться на днях.

Новый доктор, быстро явившийся на зов несмотря на поздний час, тоже был куда опытнее вчерашнего, он осмотрел больного и сделал укол, и Петя тут же забылся глубоким сном.

— Через недельку оклемается. Мальчик сильно замерз, но легкие чистые, — сообщил доктор и вытащил из чемоданчика пару склянок. — Вот лекарство. Принимать три раза в день по восемь капель из этой склянки, и по три капли — из второй. Следить, чтобы в комнате не было сквозняков — сейчас зима, воспаление легких нам совсем не нужно.

Заодно он осмотрел и Лизу, за которую я тоже сильно волновался, но признал ее вполне здоровой, посоветовав однако питаться лучше. Молодой организм требует много энергии — это я понимал и сам.

Ночь, проведенная в отеле «Гнездо грифона», была первой спокойной ночью за долгие дни. Я прекрасно выспался, хотя временами слышал, как стонал во сне Петя в соседней комнате. Лиза осталась при нем — строгая и сосредоточенная. Она очень переживала, но я более ничем не мог помочь. Теперь оставалось надеяться лишь на организм мальчика, вовремя давать ему капли, кормить крепким бульоном и следить за общим состоянием. Даст Бог, выкарабкается!

— Зачем вам все это? — спросила меня Лиза, когда доктор ушел. — Ведь я понимаю, что мы с Петенькой — лишь обуза…

— Считай, что этим я искупаю свои старые грехи, — честно ответил я.

— И все же? — голос девочки был настороженным. — Ведь мы никогда не сможем отплатить вам в полной мере, Николай Владимирович.

Я понимал ее опасения. Встретить кого-то, кто решил бы помочь бескорыстно первым встречным — это сказка. Но вот так сложились звезды. В другой момент я бы прошел мимо или просто не заговорил бы с Лизой, а сейчас постараюсь устроить так, чтобы их молодые жизни не оборвались на взлете.

Но как объяснить это девочке, которая никому не верит? Какие подобрать слова?

— Запомни, Лиза, русские своих не бросают. Иначе какие они после этого русские?

Как ни странно, это ее успокоило. Елизавета кивнула и занялась братом: проверила ему лоб ладонью, прикрыла одеялом и села у него в ногах, вскоре задремав от усталости.

Я лег спать в смежной комнате, где легко услышал бы любой шум или крик, но ночь прошла спокойно.

С раннего утра я уже был на ногах. Сообщив девочке, что вернусь поздно, но если что, она может по любым вопросам обращаться к мэтру Полю, я оставил ей тридцать франков на всякий случай.

Я боялся опоздать, но к счастью успел вовремя.

Когда я осторожно приблизился к особняку, в котором проживала чета Муссолини, Бенито и Аллесандро, которого я сразу узнал, хотя видел лишь мельком, как раз вышли на улицу, огляделись по сторонам и неспешно пошли вниз по улице. Ракеле с ними не было. Дуче опирался на трость — ранения сказывались на его подвижности, Аллесандро держался рядом. Кем он был? Телохранителем, другом семьи, поверенным в делах? Возможно, совмещал все роли сразу. Меня он спас, и я был благодарен. И все же это был враг, как и Бенито.

Когда мы договаривались о следующей встрече, Муссолини предложил вечернее время, заявив, что с утра у него запланированы важные дела. Но что за дела у него здесь в Марселе, когда он должен был находиться в своей редакции в Милане? Нечто заставило его покинуть Италию и отправиться во Францию, прихватив в собой супругу, но оставив детей на попечении нянек дома, и я очень хотел знать, в чем была причина.

Оба господина двигались по утреннему городу весьма целенаправленно, не останавливаясь, чтобы сделать глоток кофе или попробовать свежей выпечки. Аллесандро время от времени оборачивался, словно пытался заметить возможную слежку, и я вынужден был держаться на некотором расстоянии.

По улице мне навстречу дружно маршировали сразу несколько отрядов: индийские солдаты в тюрбанах, алжирские зуавы и сенегальские стрелки — они скорее всего двигались к местам временного размещения. Несмотря на столь яркие отличия, солдаты казались довольными — скалили зубы местным девушкам и женщинам, глубоко вдыхали в себя непривычный для них зимний морской воздух.

А вот продуктовые лавки через одну были закрыты — сказывался общий дефицит. Другие предлагали лишь весьма скудный, ограниченный ассортимент, который тем не менее мгновенно расхватывали за отсутствием лучшего.

У причала рядом с холстом стоял мужчина лет пятидесяти — высокий, грузный, лысый и в очках. Перед ним на мольберте был закреплен холст, на котором художник неспешно выводил что-то кистью. Когда я проходил мимо, к нему как раз приблизились двое полицейских и потребовали документы. Шпиономания была в самом разгаре, повсеместно искали немецких агентов, социалистов и прочих смутьянов, умело разжигающих гнев толпы.

— Месье Анри Матисс, уроженец Ле-Като-Камбрези… — услышал я, как полицейский вслух прочел данные паспорта.

— Совершенно верно, — закашлялся художник, — извините, господа, у меня бронхит, боюсь вас заразить…

Кинув быстрый взгляд на рисунок, я увидел нечто яркое и размытое, словно нарисованное ребенком, но при этом удивительно мягкое и успокаивающее. Корабли, облака, дома, люди…

Надо же, Матисс… я точно слышал эту фамилию прежде…

Прогулка оказалась не слишком долгой — уже через четверть часа Бенито и Аллесандро подошли к небольшой кофейне, которая работала, несмотря на общую ситуацию в городе. Муссолини зашел внутрь, а его спутник остался снаружи, внимательно оглядывая всех входящих.

Интересно! Судя по всему, у дуче тут назначена встреча, причем встреча важная. Возможно, именно из-за нее он и явился в Марсель и торчит тут столь долгое время. Мне обязательно нужно увидеть, с кем именно он будет говорить, а еще лучше — услышать этот разговор.

Вот только как попасть внутрь кофейни, минуя охранника?

Седовласый Аллесандро с револьвером в кармане сторожит единственный вход, он помнит меня в лицо — еще бы, тащил на своей спине, пока я был без сознания. Так что мимо него я не прошмыгну — без шансов.

Но у любого здания есть и черный ход, и это был мой единственный шанс.

Все дома на этой улочке стояли впритык друг у другу, и попасть на задний двор заведения оказалось не так-то просто. Я продирался сквозь густой кустарник, и если бы не шинель, точно разорвал бы свою одежду. Потом даже пришлось перебраться через кирпичную стену — к счастью, не слишком высокую, пока наконец не оказался в нужном месте.

Молодой паренек сидел на ступеньках заднего входа и курил папиросу. Увидев меня, он не слишком удивился и лишь поинтересовался:

— Тяжелое утро?

— Обычное, — кивнул я и вошел в дверь, оказавшись прямо в небольшой кухоньке.

Не обращая внимания на удивленные взгляды персонала, быстро миновал ее и оказался рядом с внутренней дверью, за которой находился зал на десять-пятнадцать столиков.

Бенито сидел спиной ко мне, заняв стол на четверых. Я аккуратно прошел сквозь зал и сел прямиком за его спиной. Нас разделяла деревянная перегородка, украшенная цветами и вьющимися растениями, так что видеть меня он не мог, для этого нужно было обойти перегородку кругом.

Зато я прекрасно слышал все, что происходило за его столиком — звон ложечки о чашку с кофе и тяжелое дыхание не слишком здорового человека.

Посетителей, несмотря на ранний час, было достаточно много — большая половина столиков оказалась занята, так что мне весьма повезло сесть в нужном месте. Я сделал знак официанту, и тот принес чашку кофе.

Позицию я занял как раз вовремя. Буквально через минуту в кофейню зашли двое мужчин. Я увидел их в отражении в зеркале напротив, пока они двигались по проходу. Высокие, широкоплечие, одетые в темные пальто и шляпы. Они молча прошли к Муссолини, сняли пальто, повесив их на вешалку рядом со столиком, и уселись за его стол, за все это время не произнеся ни слова.

Любопытные господа. Явно не местные. Не немцы — это понятно, и не итальянцы — лица иные. Так кто же? Британцы?

— Мистер Муссолини, я рад, что наша встреча удалась! — заговорил один из пришедших на итальянском, который благодаря Гагарину я неплохо понимал. Голос был низким, глубоким, располагающим, но с явным английским акцентом, скрыть который не удавалось. Значит, я был прав.

— Всегда открыт для дружеского общения! — я прямо спиной чувствовал, что Бенито в этот момент улыбнулся. — У меня с господином Хором всегда были самые прекрасные взаимоотношения!

Хор? Кто такой? Я не мог вспомнить это имя, и память Гагарина тоже бездействовала.

— Он тоже прекрасного мнения о вас, — подтвердил первый британец, второй же просто сидел молча, не подавая голоса.

— Сэмюэль Хор ведь стал главой резидентуры МИ5 в Риме совсем недавно? Я весьма рад, что он получил это место, достойное его по праву!

— Давайте ближе к делу, месье Муссолини. Мы недаром выбрали для встречи Марсель. Это своего рода нейтральная территория — и не Британия, и не Италия. Здесь нам будет комфортно.

— Я оценил ваш выбор, сэр. Готов внимательно выслушать все, что вы желаете предложить.

Я весь превратился в слух. Как же хорошо, что перегородка настолько густо украшена растениями. Меня за ними совершенно не видно, а агенты МИ5 не удосужились проверить соседние столики. Дилетанты! Как видно, на встречу с Бенито послали совсем зеленых новичков, не считая его слишком важной фигурой. Они ошибаются, это господа из МИ5, и очень скоро это поймут, вот только будет поздно…

— Тогда к делу, — голос англичанина посерьезнел, — нам нужно, чтобы вы и дальше агитировали за продолжение военных действий со стороны Италии. Ваша газета Popolo d’Italia идет верным курсом, держитесь его и все будет хорошо.

Муссолини долго не отвечал. Уверен, он сейчас прикидывает в голове, сколько можно содрать с британцев, чтобы не отпугнуть, но и не продешевить.

— Каждая подобная публикация требует определенных денежных вложений, — аккуратно начал он.

— Сколько вы хотите? — агент сразу перешел к сути вопроса.

— А сколько готов предложит господин Хор? — уточнил Бенито.

Правильная тактика, я бы тоже придерживался подобной. Не называй сходу свою цену, узнай сначала, сколько готовы дать… а потом торгуйся.

— Он уполномочил меня предложить вам семьдесят фунтов стерлингов в неделю! — строго ответил британец. — И это лично вам. Тираж газеты будет оплачиваться отдельно.

Ого-го! Я прикинул нынешний курс, вышло почти две тысячи франков. И это в неделю! Вполне серьезное предложение, но Муссолини так не считал.

— Минимум сто фунтов в неделю! — отрезал он. — Иначе моя газета не выпустит более ни одной статьи. И это мое последнее слово!

Круто зашел, поднял ставки до приблизительно трех тысяч франков — огромная сумма. И это в неделю, а в месяц выйдет все двенадцать тысяч, даже чуть больше — достаточно, чтобы жить безбедно. К тому же он получит еще и за тираж, а оттуда при умении тоже можно изъять солидную часть.

Теперь понятно, ради чего он сорвался в Марсель. Такой солидный куш стоил короткого путешествия.

— Ваше предложение принято, — голос агента был спокойным. Видно, Бенито не превысил запланированный бюджет, а значит даже чуть продешевил. — Так же от вас требуется нанять людей для разгона антивоенных демонстраций в Милане, но на это вы получите отдельное финансирование.

— Это несложно устроить, — согласился Муссолини. — Бездельников-пацифистов пора проучить как следует!

— Нам нужно, чтобы Италия ни в коем случае не выходила из войны. Добиться этого — ваша основная задача. Прилагайте все возможные усилия для ее достижения. Если у вас появятся новые задумки, изложите их при нашей следующей встречи. За толковые идеи последует хорошее финансовое вознаграждение, помните об этом!

— Да уж не забуду, — я не видел лица Бенито, но не сомневался, что он в этот момент усмехнулся. — Где и когда мы увидимся в следующий раз?

— Через месяц в Милане к вам подойдет наш человек. Ресторан «Савиньи», ровно в полдень. Пароль: «Ветренный нынче денек, не правда ли?» Отзыв: «Зима выдалась холодной!» Запомнили?

— Вполне.

— Тогда вот вам гонорар за первый месяц. Пересчитывать не надо, здесь ровно четыреста фунтов стерлингов. Деньги за первый тираж вы получите в Милане через неделю, а пока готовьте материалы. До встречи, мистер Муссолини!

По звукам отодвигаемых стульев я понял, что беседа завершилась. На всякий случай отвернулся к окну, но агенты прошли сразу к выходу, и Бенито остался за столиком в одиночестве.

— Faccia di merda! — негромко выругался дуче, когда дребезжание колокольчика на двери сообщило о том, что британцы ушли.

Это было невероятное ощущение — менять ход истории.

Я шел по улице и не мог поверить в то, что только что совершил. Это было тяжкое преступление, причем довольно подлое. Но… сколько человеческих жизней я при этом спас?

Для меня даже примерного понимания произошедшего было вполне достаточно, чтобы считать акт уже не просто убийством, а ликвидацией. Конечно, с человеческой стороны жаль Ракеле, она была ко мне добра. Однако это было большее, чем судьба одной семьи. Речь шла о будущем сразу нескольких стран, в том числе и России.

Мой мозг заработал четко как надежные швейцарские часы, просчитывая варианты.

Так получилось, что я подробно знал о «трудовом» пути товарища Муссолини. Увлекался историческими книгами в свое время, коротая армейские вечера.

Итак, в данный момент Муссолини еще не был ключевой политической фигурой Италии, но его газета набирала все больше веса. Теперь не будет той статьи, которой он столь кичился во время нашего совместного ужина, а значит не будет заложена идеология будущего итальянского фашизма.

И вот тут как раз я лично смогу увидеть основную историческую развилку. Именно энергия, несомненный журналистский талант и умения чувствовать толпу и отдельных людей, которыми отличался Муссолини, превратило измученных и разочарованных во всем ветеранов в мощную политическую силу.

Без Муссолини «Союз борьбы» все же может состояться, но возглавит его некто иной. И как итог — вряд ли новый лидер привлечет столько же сторонников.

А это в свою очередь означает, что еще через некоторое время, когда Италию захлестнет «красное двухлетие» — волна забастовок и крестьянских волнений — не будет никого, кто организует ветеранов в «ардити» — штурмовые отряды, массово громившие социалистов по всей стране.

Более того, в Италии теперь вполне возможна и революция по примеру Российской Империи. Хотя в отличие от моей родины, здесь король и армия скорее всего подавили бы восстание с присущими им жесткостью.

Это все краткосрочные, хотя и очень важные перспективы. В дальнейшем же все могло стать еще более интересно.

В 1934 году, когда нацисты убили австрийского канцлера, именно Муссолини фактически остановил аннексию Австрии Германией, пригрозив Гитлеру войной. Не было бы его, Австрию либо захватили бы, либо она осталась бы нейтральной в дальнейших «разборках», что уже само по себе сильно меняет расклад исторической линии, которая оказалась и не линия вовсе, а закрученная спираль.

Но это еще не все!

Без Муссолини с огромной долей вероятности не станет «Стального пакта» и Германия может вообще не начать Вторую мировую войну!

А даже если и начнет, то Италия почти наверняка останется при этом конфликте невоюющей державой, а значит не будет катастроф в Греции и Северной Африке, не будет высадки войск на Сицилию.

Не будет самого термина — «фашизм», ставшего нарицательным!

Итак, подытожу: отсутствие фашистского режима в Италии, сохранение независимости Австрии, нейтралитет Италии во Второй мировой войне, потеря ключевого союзника для Германии, да и послевоенная история Европы сильно бы изменилась.

И все это сделал я одним легким движением руки.

Голова кружилась от тысяч мыслей и предположений. И ведь вряд ли я сейчас учел все последствия — лишь слегка коснулся вершины айсберга.

Эффект бабочки…

Теперь Бенито Муссолини останется лишь в памяти своей жены, детей и немногочисленных друзей и сторонников, как один из ветеранов — уважаемый человек, погибший из-за нелепой случайности.

Но самое главное — я внезапно реально увидел, что мое присутствие здесь в этом времени может полностью поменять будущее. Перспективы открывались… будь здоров! Ведь есть и другие — те, кто станет значимой личностью… в будущем. А сейчас… сейчас они обычные люди, которых очень легко достать… при желании.

Все нужно хорошенько обдумать, но не сейчас, когда эмоции переполняют меня, а на свежую голову. Такого волнения я сам от себя не ожидал, считая себя человеком более спокойным и уравновешенным. Но и ситуация была чрезвычайная. Чуть успокоюсь, потом пораскину мозгами и что-нибудь придумаю.

Тем более, сейчас есть деньги, и деньги достаточные для того, чтобы начать новую жизнь: вернуться в Россию или же… продолжить делать то, что неплохо получилось в первый раз — творить новую историю!

Место гибели дуче я покинул без каких-либо проблем, еще до того, как к трамваю со всех сторон и из салона набежала толпа любопытных. Обернувшись напоследок, я увидел, как несчастный вагоновожатый сидит, прислонившись к вагону и держался в отчаянии за голову.

Никто не кричал: «Держите убийцу!» Никто даже не понял, что смерть Муссолини — не случайность. Буквально все приняли произошедшее за несчастный случай. Споткнулся человек, упал неудачно, да прямо под проходящий трамвай. Бывает…

Ожидать прибытия полиции я конечно не стал. После вчерашнего мой словесный портрет наверняка уже описали всем патрульным. Зря все же я оставил толстяка — владельца гостиницы — в живых. Хотя меня видели и другие постояльцы, но судя по их мордам, они не больно то стремились войти в контакт с полицией и описать им личность виновника. А вот толстяк сто процентов это сделал, тем более что у него имелись там знакомые.

Что это значит для меня?

Во-первых, нужно срочно изменить собственную внешность. Я — в русской шинели без погон и фуражке — слишком приметен, нужно подыскать вещи попроще. А во-вторых, найти новое место жительства. И только потом уже можно будет помечтать о более долгосрочных планах.

Сказано — сделано!

Подобного товара и на рынке было полно, но мне как раз попался магазин морской одежды — туда-то я и свернул, предварительно выкинув в ближайшей подворотне и шинель, и фуражку — они отслужили свое. Конверт с деньгами и кастет я сунул в просторный карман галифе.

— Чего желаете? — продавец недовольно повернулся на звон дверного колокольчика.

— Морской бушлат, теплые штаны и ботинки, — выбрал я, — да «гаврош» на голову!

Через несколько минут я получил все и тут же примерил. Ботинки были из толстой кожи с подошвой, усиленной металлическими гвоздями для лучшего сцепления с грязью, и с заклепками ниже седьмого люверса шнуровки. Морской бушлат «caban» из плотной и тяжелой ткани темно-синего цвета — по сути короткое двубортное пальто с очень удобными наклонными боковыми карманами. Хлопковые штаны — практичные и пропитанные воском для защиты от воды. И наконец картуз-восьмиклинка «гаврош» из чистой овечьей шерсти.

Надев все вещи, я совершенным образом изменился, превратившись по мановению руки в обычного то ли рыбака, то ли моряк — каких полно в Марселе.

Но это было еще не все.

Следующим пунктом маршрута был цирюльник, превративший мою многодневную небритость в зачаточную «морскую» клиновидную бородку, усы же я попросил полностью сбрить. Отрастить их вновь несложно, а вот убрать с лица привычную растительность — и никакого грима не нужно.

Через четверть часа на меня в зеркале смотрел совершенно иной человек.

По виду личность слегка сомнительная, но явно кто-то из местных, и в целом, совершенно ничем не примечательный тип. Армейскую выправку я спрятал за легкой сутулостью, уверенную поступь заменил на чуть покачивающуюся походку. Вдобавок у первого же уличного торговца купил пенковую трубку и самый дешевый вонючий табак, который тут же раскурил — больше для вида, а точнее для запаха, практически не вдыхая гадость в себя.

Попробуй узнай за этим неприятным обликом русского офицера.

Позже мне нужно будет обязательно обзавестись и более приличным костюмом, а так же несколькими сорочками, пальто и шляпой.

Теперь оставалось исполнить второй пункт программы и найти надежную квартиру на ближайшее время, желательно пансион с отдельным входом.

Но куда сунуться я решительно не знал и временно отложил исполнение этого пункта плана.

Сейчас же мне решительно требовалось пропустить стаканчик-другой в ближайшем заведении и чуток освежить голову. Слишком много всего свалилось на меня сегодня! Дети в безопасности, Муссолини уничтожен, осталось сесть, все обдумать и утвердить план на ближайшее будущее.

Мне на глаза попалась вывеска «У Пьера» — типичное заведение для тех, кто хотел просто промочить горло по дороге. На входе стоял вышибала — огромный сенегалец — здоровенный детина, одетый в костюм без пиджака, но с жилеткой, с закатанными до локтя рукавами рубашки.

У меня мелькнуло сомнение — пропустит ли? Вдруг внутри собралась куда более притязательная публика, чем та, к которой по виду принадлежал я.

Пропустил.

— Проходите, тубаб! — вежливо приоткрыл он мне дверь.

— Благодарю, брат-солдат! — ответил я, признав по некоторым признаком в нем бывшего военного, может даже капрала — уж больно грозно он вращал зрачками и надувал щеки — привык командовать.

Лицо сенегальца изменилось — глаза перестали сверкать, и он на мгновение перестал казаться грозным и несокрушимым. Война оставляет глубокие шрамы в душе.

В заведении по довольно раннему часу — еще не стукнул полдень — было малолюдно. Несколько постоянных клиентов, приходящих обычно к самому открытию, пара случайных посетителей, потягивающих вино из кружек, да я.

Я сел за барную стойку, положил на поверхность пятифранковую купюру и коротко бросил:

— Двойной кальвадос!

Бармен — неторопливый мужчина лет тридцати, осмотрел меня, признал годным и кивнул. Через полминуты передо мной стояла высокая тюльпановидная стопка на ножке.

Двойной — ерунда, всего сорок миллилитров. Даже до половины обычной стопки не дотягивает, но таковы уж тут стандарты.

Кальвадос — яблочная водка, но вкус его сильно разнится в зависимости от возраста. Мне попался молодой — с ярким ароматом яблока и чуть более резковатыми, чем мне бы хотелось, спиртовыми нотами. Но кто будет искать лучшее, когда уже есть достойное?

Я выпил залпом и чуть выдохнув, когда по пищеводу пошла волна жара.

Хороший напиток, хоть и сильно недооцененный! Я же любил его ничуть не меньше дорогих сортов коньяка и высококачественных виски. Просто каждому напитку требуется свое настроение и подобающие условия.

— Повторите, Пьер! — чуть наугад потребовал я и не ошибся.

Бармен повторил. Я решил, что он и есть владелец этого места, уж больно нерентабельно было бы тут заводить дополнительный персонал. А раз вывеска гласила «У Пьера», то передо мной он и находился, собственной персоной.

Но зачем такому заведению вышибала на входе?

Ответ на свой вопрос я получил буквально тотчас.

Двери широко распахнулись и в помещение ввалились семеро французских пехотинцев. Были они уже навеселе, несмотря на ранний час. Видно гуляли как минимум второй день в увольнении — судя по их красным мордам, затуманенным глазам и чуть замедленным движениям. Увольнение — редкость, поэтому пехотинцы и стараются не упустить ни минуты свободного времени. К счастью, все без оружия — оставили в части, но шумные, очень агрессивные, буйные.

Они сразу заняли большой стол и громкими голосами потребовали нести все самое лучшее, что только может предоставить это заведение.

Вскоре на их столе выстроилась целая батарея бутылок и легкой закуски. Вино полилось рекой в прямом смысле этого слова — половина содержимого бутылок оказывалась на полу. Сыры и колбасы тоже обгрызались едва-едва — мужчины есть не хотели, они желали гулять!

Но время оказалось самым неподходящим — девки отсыпались после бурной ночи, и даже подраться было не с кем. Вот бравые солдаты и искали с кем бы сцепиться…

Я заметил, что сенегалец уже сменил свою позицию, перейдя в помещение с улицы. Ему эти пришлые тоже казались сомнительными, и он желал их контролировать хотя бы визуально. Правильное решение, вот только что он может сделать один против семерых? Да при условии, что белых господ черный вышибала не имеет права даже пальцем касаться…

Я медленно потягивал кальвадос, никого не трогая. Но расслабленность сменилась настороженностью. Внутренняя чуйка говорила, что неприятности скоро начнутся.

Так и случилось.

— Эй, обезьяна! — громко крикнул один из солдат, обращаясь к сенегальцу. — Чего там трешься у стены? Ну-ка поди сюда!

— Господа! — попытался было успокоить его хозяин бара. — Он всего лишь мой работник. Прошу, не трогайте его!

— Работник? — ухмыльнулся солдат. — Эта черная макака? А когда обезьяны стали наравне с белыми работать в приличных заведениях? Или у тебя тут бар для макак? Тогда можно и его слегка попортить, не так ли, парни?

— Господа, прошу вас, успокойтесь! — пытался было смягчить накал страстей и алкоголя в крови бармен, но мне было понятно, что все бесполезно.

— Макака! Иди сюда! Живо! — солдат ткнул пальцем в пространство рядом с собой. Остальные громко смеялись, всячески одобряя своего товарища. — Вот тут винишко пролилось, приберись-ка!

Он демонстративно вылил чуть не полбутылки на пол и широко развел руками, выказывая фальшивое сожаление.

Сенегалец шагнул вперед с совершенно каменным выражением на лице, прихватив по дороге тряпку и швабру. Он бросил кусок материи на пол и придавил ее крестовиной. Пара секунд — и красная винная лужа исчезла.

— Обезьяна-то ученая! — восхитился все тот же солдат. И плеснул еще вина на пол: — Смотри, и тут лужа!

Остальные загоготали в ответ на шутку и принялись дергать сенегальца за одежды, пока тот вытирал пол, и вновь, и вновь плескать в него вином.

Я видел, как тот молча сжимал и разжимал кулаки, но ничем не отвечал ублюдкам. Ударь белого солдата — расстрел. И вышибала это прекрасно понимал, поэтому терпел.

— Месье, месье, — попытался урезонить пехотинцев хозяин бара, — успокойтесь, прошу! Выпивка за счет заведения!

При этих словах прочие посетители поспешили покинуть помещение, подозревая, что неприятности только начинаются.

И они оказались правы.

— Любитель макак, получи-ка свое! — солдат неожиданно вскочил на ноги и разбил бутылку об голову бармена. Тот кулем рухнул на пол, не подавая признаков жизни, лишь кровавая лужа под его телом быстро разрасталась.

— Жюль, да ты не убил ли его часом? — кто-то поднялся на ноги, поглядывая на тело бармена.

— Да что ему станется, — отмахнулся тот, — охучается и уползет!

Но бармен не шевелился, а кровавая лужа все ширилась.

— Пойдемте-ка отсюда! — еще один солдат встал из-за стола. — Это же трибунал!

Остальные осознали происшедшее и моментально оказались на ногах.

Вот только выйти из помещения им не дали.

Сенегалец встал, загородив собой дверь. Он был таким огромным, что полностью перекрыл плечами дверной косяк. Тряпки в его руках уже не было, а вот швабру он оставил, сломав ее пополам. И каждая половина оканчивалась смертельно опасным острием.

И все же солдат было семеро, и они были опытными бойцами — знающими и умелыми. Один противник, даже такой громадный, их не смутил.

— Бей обезьяну, парни! — выкрикнул тот, самый первый.

Солдаты двинулись на единственного противника. Кто-то уже достал кастет из кармана, другой — свинчатку, третий — нож…

И сенегальцу пришел бы конец, но тут в дело вступил я, о котором вообще все присутствующие позабыли — вот что значит хорошая маскировка и правильно подобранная одежда!

Схватив со стойки полупустую бутылку, я в два шага оказался за спиной ближайшего солдата и обрушил ее на его голову. Тот рухнул, даже не успев понять, что произошло.

Бутылка от удара разлетелась, оставив в моей ладони классическую «розочку».

— А это еще что за свинья? — удивился кто-то из них, повернувшись ко мне лицом.

Но остальные солдаты чуть растерялись, и тут в бой вступил сенегалец.

Он дрался экономно и страшно, как человек, имеющий лишь одну цель — убить врага.

Первым пал самый наглый — кто подстрекал и издевался — его голова окрасилась кровью от мощного удара, глаза закрылись, а тело грохнулось на дощатый пол. Второго противника сенегалец просто поднял за отвороты куртки и швырнул со всей мочи о барную стойку, мгновенно выбив из него дух…

Я вытащил из кармана кастет, надел его на пальцы и встал с сенегальцем плечом к плечу, как стоял князь Гагарин в окопах с простыми солдатами на Западном фронте, нисколько не чураясь их и не кичась своим происхождением.

На ногах осталось четверо против нас двоих — у них имелись весьма неплохие шансы на победу — но солдаты уже убоялись, пошли на попятную и отступили назад.

Вот только бежать им было некуда. Сенегалец не собирался выпускать врагов.

— Оставь их… — раздался тихий голос.

Бармен был жив и пытался подняться на ноги.

Сенегалец отошел в сторону, освобождая проход. В этот раз он им не препятствовал.

Подхватив под руки своих бессознательных товарищей, солдаты быстро добрались до выхода, обойдя нас двоих широким полукругом, и живо покинули заведение.

Я быстро подошел к бармену и помог ему встать. Кровь сочилась, но он был в сознании.

Ничего, жить будет!

Потом вернулся к сенегальцу и протянул ему руку.

— Николай Владимирович Гагарин!

— Мамаду Ламин Мусса Файе! — оскалился тот во все тридцать два белоснежных зуба, схватив мою ладонь своей огромной дланью и ничуть не удивившись непривычному для этих мест русскому имени. — Рад знакомству, тубаб!

С сенегальцем мы расстались друзьями, но я прекрасно понимал, что у него могут случиться большие неприятности. Стоило солдатам доложить, что африканец напал на них — и тюрьма тому обеспечена. Да, они и сами могли получить выговор, но скорее всего этим бы дело и ограничилось — бармен ведь остался жив. А вот Мамаду вполне мог загреметь на каторгу.

— Не волнуйся, тубаб, — сказал он мне на прощание, — я дождусь, пока месье Люка окончательно придет в себя и уберусь отсюда куда глаза глядят! Город большой, меня не найдут. Давно хотел поискать новую работу!

— Удачи, капрал! Надеюсь, еще увидимся.

— Мир маленький, тубаб. Обязательно встретимся!..

Когда я добрался до отеля «Гнездо грифона», сразу заметил, что чуть в стороне от входа трутся знакомые пацаны во главе с Роже. На меня они бросили пару мимолетных взглядов, но не заинтересовались. Маскировка работала отлично!

Я чуть присвистнул, и когда Роже обернулся, поманил его за собой в подворотню.

Пацаны зашли в темный закуток осторожно, готовые бежать в случае опасности, но я снял кепку и подмигнул им. Роже меня узнал и заулыбался:

— А вы мастер менять облик! Ни за что бы не признал!

— Меня ждете?

— Да, — парень посерьезнел, — тут такое дело…

— Говори уже, не тяни, — поторопил я его, — проблемы?

— Вас ищут! — выпалил он наконец и продолжил серьезно, по-взрослому: — Говорят, что важные люди предлагают большие деньги за любые сведения о том, где отыскать русского офицера, пережившего катастрофу поезда. Я сразу догадался, что речь о вас!

Ого! Интересная информация! И кто опять пришел по мою душу: Казак или те корсиканцы на черных машинах? А может кто-то новый?

Знакомиться со своими преследователями прямо сейчас я не имел ни малейшего желания. Нужно было раствориться в городских кварталах, чтобы ни одна живая душа не могла меня найти.

— И чего не сдал? — прищурился я. — Подзаработал бы!

Роже нахмурился, остальные пацаны тоже. Я оскорбил их в лучших чувствах, и им это не понравилось.

— Мы за фрики* не продаемся, если дело нам не по душе. Но вот ажаны возбудились и шныряют по всему городу. Носом роют!

— Спасибо за предупреждение! — искренне поблагодарил я. Вовремя сменил облик, как чуял.

— Это еще не все, — продолжил пацан, — прошел слух, будто именно тот самый русский сжег вчера отель жирного Гавра. Беда в том, что все знают — при русском были дети: мелкий пацан и девочка постарше.

А вот это уже плохо. С такими приметами полиции стоит лишь проверить списки постояльцев всех гостиниц и нас тут же вычислят. Вряд ли в городе слишком уж много русских офицеров с двумя детьми. Но перевозить Петеньку в другое место было опасно — доктор предупредил, что ему нужен покой, иначе болезнь может обостриться.

— Здесь они уже были?

— Не успели, — покачал головой Роже, — гостиниц и отелей в городе полно, а если все ночлежки сосчитать, то ажанам и три дня не хватит, чтобы их обойти.

— Спасибо за помощь! — я вытащил из кармана десятку и протянул ее мальчишке. — Если ты узнаешь, кто именно отдал заказ на мой розыск, получишь еще столько же. Это честно?

— Вполне! — он протянул мне руку, которую я пожал.

Свора пацанов тут же сорвалась с места и умчалась, а я направился в гостиницу, поглядывая по сторонам. Но вокруг все было тихо.

Мэтр Поль поначалу тоже не признал меня, а признав, нисколько не удивился. Он еще вчера понял, что постоялец ему достался неспокойный, проблемный, но платил я щедро, да и наличие детей на моем попечении сыграло положительную роль в его глазах.

Я вкратце объяснил ему ситуацию. Мол, в силу обстоятельств вынужден временно покинуть сей гостеприимный дом, но вот дети вынуждены погостить еще немного… конечно комнаты будут оплачены на пару недель вперед, а так же я оплачу визиты доктора, продукты и питание для них. А если явятся по мою душу некие люди, то отвечать, что такой был, но давно съехал.

Мэтр согласился, что в моих требованиях нет ничего невыполнимого, я щедро рассчитался с ним, будучи в полной уверенности, что этот человек меня не сдаст. Откуда я это знал? Чувствовал. Звучит глупо, но я в жизни видел такое множество людей в разного рода ситуациях, что часто заранее мог предсказать, как они поведут себя при той или мной возможной проблеме. Кто сразу побежит, подняв ручки вверх, а кто будет биться до конца. Мэтр Поль был из последних. Репутацию заведения он ставил превыше всего, даже собственной жизни. И выдавать постояльцев полиции или бандитам ни за что бы не стал. Поэтому детей я оставлял здесь с чистой совестью.

Быстро поднявшись в комнаты, я вновь застал Лизу у постели брата. Но девочка выглядела уже бодрой и свежей, да и Петенька дышал ровно, без хрипов и кашля. Идет на поправку, и слава Богу!

Самое интересное, что Лиза узнала меня сразу и даже ничуть не изумилась резкой перемене моего облика.

— Я вынужден уехать на некоторое время, — начал я и тут же увидел, как тухнут ее глаза, поэтому быстро добавил: — Не волнуйся, я обязательно вернусь! Обстоятельства…

— Я верю, — тихо ответила девочка.

— Вот деньги, — я вытащил несколько крупных купюр, — их должно хватить на время моего отсутствия. За номер и стол уплачено на две недели вперед. Доктор будет навещать Петеньку до самого его выздоровления. Прикупи себе и брату приличной одежды — попроси мэтра Поля, он сделает заказ в магазине готового платья. Если обо мне будут спрашивать некие люди… отвечай, что меня совершенно не знаешь… что я просто чуть помог соотечественникам в трудной ситуации. И ни в коем случае никуда не выходи одна до моего возвращения! Это понятно?

Когда тебе дают столь много указаний, да еще в таком категоричном тоне, это действует самым лучшим образом. Лиза почувствовала, что я не вру и правда намерен вернуться. И это было для нее самым главным.

— Все поняла, дядя Коля! — заулыбалась она, мгновенно превратившись из мрачной девицы в прекрасную юную мадемуазель. — Я буду вас ждать!

Она легко поднялась на ноги, подбежала ко мне и чмокнула в щеку.

На душе сразу стало легче.

Выйдя на улицу, я огляделся. Никто не следил за входом в гостиницу — уже хорошо.

Внезапно выглянуло солнце, своим светом дав всем живым душам надежду на будущее. Я подставил лицо морскому ветру, потом стряхнул наваждение и пошел вниз по улице в сторону порта.

Нужно было срочно отыскать себе жилье на долгий срок с нелюбопытными хозяевами. Задача была сложная, но вполне выполнимая. Отели и гостиницы мне не подходили, требовался частный пансион, коих полно было и в самом Марселе, и в его пригороде.

Я прошел до рынка, покрутился там немного, время от времени спрашивая местных, не сдает ли кто комнаты?

Но те лишь качали головами, не в силах решить мой вопрос. Однако я не отчаивался, просто бродил и слушал разговоры, узнавая свежие марсельские новости и сплетни.

В первую очередь мне интересовало все, что касалось сгоревшей гостиницы. Но там мнения горожан неожиданно пришли к общему знаменателю: так жирному Гавру и надо! Развел, сволочь, вертеп в своем заведении, где одни ублюдки, прости Господи, и селились, вдобавок всяческая мразота — типа мужеложцев. И если Господь Бог счел нужным сжечь эту Гоморру, так тому и быть! А ежели кто-то помог Всевышнему, честь ему и хвала…

Я невольно хмыкнул. Гляди-ка, все сделал правильно, ориентируясь лишь на собственное чутье.

И с дуче все верно решено. Это точно, без сомнений!

Тяга к березкам — это, конечно, хорошо, но у меня, волею вселенной, появились иные планы. На родину я еще успею, пока же постараюсь оказаться полезным здесь.

Муссолини — лишь первый номер. Проба пера. Легкий вброс мяча в поле — зайдет ли, не будет ли помех со стороны провидения?

Но нет, все прошло на ура! И теперь передо мной в полной мере стал вопрос: а что дальше?

Просто жить обычной жизнью, здесь ли во Франции или в России? Или сделать так, чтобы все ужасы и смерти последующих десятилетий свелись к минимуму?

Ответственность?

Я привык брать решения на себя. Это просто — нужно лишь быть уверенным в собственной правоте.

Обойдя площадь, я увидел массивное здание «Банк Марселя». То что надо!

Через полчаса я вышел из банка, став обладателем целых одиннадцати тысяч франков. Обобрали меня знатно, сильно занизив курс обмена, но тем не менее я не мелочился. Фунты стерлингов мне были совершенно не нужны, а вот французская валюта требовалась в неограниченном количестве.

Да я уже настоящий богач!

Денег вполне достаточно, чтобы купить оружие и снять дом на время. Дальнейшие планы я пока не строил, решив действовать по порядку, пункт за пунктом.

Итак, оружие. Этого добра вокруг хватало, вот только для покупки в охотничьем магазине требовалось специальное разрешение от префектуры, которого у меня конечно не было.

Оставался черный рынок, и тут выбор был велик. Через Марсельский порт ежедневно проходили многочисленные контейнеры, в том числе и с оружием, которое частенько просто исчезало с военных кораблей или из колониальных грузов. Но выхода на портовых рабочих или контрабандистов, промышлявших этим делом, у меня не имелось. Вот так к первому встречному работнику порта тоже не сунуться с вопросом — пошлет куда подальше и будет прав.

Что делать? Все очень просто. Нужно купить оружие у солдат. Еще когда я служил в корпусе, частенько солдаты грешили тем, что сбывали полковое оружие на сторону. В увольнениях им требовались деньги на проституток и выпивку, довольствие же тратилось мгновенно, да и было его с гулькин нос… Потом это зачастую вскрывалось, виновные наказывались по всей строгости армейского закона, но… вернуть ничего никогда не удавалось.

Конечно, винтовки мне ни к чему, а вот от револьвера и боевых гранат я бы не отказался.

Нужно только найти подходящего продавца…

Кто ищет, тот обрящет. Не прошло и получаса с момента, как я озадачился поисками загулявшего солдата, как наткнулся сразу на троих, одетых во французскую форма. Благо это были не вчерашние драчуны из бара, иначе дело бы не задалось.

Видно было издалека, что они гульбанили всю ночь и души их требовали продолжения банкета, однако карманы к этому часу оказались пусты, и общее финансовое положение группы докатилось до нулевой отметки, а в долг ушлые бармены давно уже никому не наливали.

Время от времени один из солдат подходил к прогуливающимся господам, выискивая солидных на вид, и что-то им предлагал, чуть приоткрывая полу шинели. Но его товар спросом не пользовался, господа отказывались и шагали себе дальше, а солдатики пребывали в состоянии прогрессирующего уныния.

Если так пойдет и дальше, то кто-нибудь из прохожих пожалуется полицейскому патрулю, и солдат арестуют до выяснения.

Нужно действовать!

Решительным шагом и подошел к французам и негромко спросил:

— Господа, вам есть, что предложить на продажу?

Облик мой не слишком-то соответствовал тону, да и кредитоспособность вызывала вопросы, но солдаты уже так отчаялись заработать, что явно обрадовались.

— А что вас конкретно интересует, месье? — спросил один, с кривым сплющенным носом и сломанными ушами. Любитель подраться? Учту.

— Предметы, которыми можно убивать людей, — ответил я, наблюдая за их реакцией. — У вас такие водятся?

Солдаты переглянулись, потом кривоносый уточнил:

— А денежки у вас водятся, месье?

Я предварительно вытащил тысячу франков из конверта и сунул их в карман куртки, остальные же деньги надежно упрятал во внутреннем кармане, поэтому без всяческого сомнения показал им зажатые в левой ладони купюры, правой же на всякий случай нащупал кастет.

Это их полностью удовлетворило.

— Не прогуляться ли нам во дворик, месье? — кривоносый улыбнулся, но его улыбка вызывала не расположение, а скорее опасение. — Слишком уж тут людно…

— Покажите товар лицом! — потребовал я.

Кривоносый распахнул полы шинели и я увидел, что за ремень у него воткнуты сразу два пистолета: знакомый мне «Штайр Маннлихер М1901» с несъемным магазином на шестнадцать патронов, в деревянной кобуре, и машинка чуть поскромнее — «Браунинг М1900».

— Устраивает?

— Вполне, — если за оружием ухаживали, то это именно то, что мне и требовалось. С браунингом понятно — популярный и компактный пистолет калибра 7,65 миллиметра, он был удобен для скрытого ношения и обладал неплохой убойной силой. Во втором же случае меня привлекала надежность и простота конструкции. — Беру оба, если сойдемся в цене!

— Сговоримся, месье! — солдат двусмысленно подмигнул и сделал приглашающий жест в сторону ближайшей подворотни.

Что же, такие дела и правда решаются не на улице, где полно посторонних. Я кивнул и первым шагнул в указанном направлении. Интересно, откуда у солдат такие неармейские игрушки? Грабанули кого-то? Вполне вероятно. С ними вдвойне нужно держать ухо востро.

Спиной я чувствовал возросшее напряжение. Готовят гоп-стоп? А что, и пистолеты останутся при нынешних хозяевах, и деньги перейдут из рук в руки…

Я обернулся, вглядываясь в их лица — хитрые морды прощелыг, у кривоносова глазки так и бегают, остальные делают вид, что вообще не при делах — и как только таких взяли в солдаты? Впрочем, французы не гнушались принимать и отпетых уголовников, испытывая вечный дефицит кадров.

Дворик был глухим, тут нам никто не помешает.

Интересно, сразу нападут или все же решат честно закрыть сделку? Я был готов. Первым делом вырублю кривоносова — он выглядит самым опасным противником, к тому же он вооружен. Остальные двое попроще — если сами не разбегутся, помогу. Огнестрелов у них больше точно нет, разве что ножи припрятаны в карманах. Но если действовать быстро и решительно, справлюсь, я был в этом уверен.

— Сколько?

— Четыреста за штайр, триста за браунинг, — чуть прищурившись, предложил свою цену кривоносый.

Я проконсультировался с памятью Гагарина и решил, что цена адекватная. Конечно, в прежние времена подобное оружие стоило бы существенно дешевле, но сейчас дефицит и инфляция.

— Дороговато… — протянул я, решив для проформы немного поторговаться.

— Еще патронов отсыпем в придачу! Берите, месье, не пожалеете!

— Шестьсот за оба ствола? — предложил я. Они могли бы еще долго искать клиентов, рискуя попасть в руки полиции или военного патруля, а тут живые деньги.

Солдаты вновь переглянулись. Сейчас самое время им напасть, я сжал кастет покрепче, готовый действовать.

Не напали.

— По рукам! — кивнул кривоносый.

— Я должен проверить оружие! — потребовал я. Пистолеты вполне могли быть дефектными, со сточенными бойками.

— Самом собой, месье, проверяйте, сколько душе угодно!

Он аккуратно, двумя пальцами вытащил браунинг и протянул его мне.

Я несколько раз подвигал затвором, чтобы проверить пружину. Затем вхолостую отработал взвод и спуск. Увы, больше ничего сделать с пистолетом я не мог на виду у трех подозрительных личностей.

— Годится, — я бесцеремонно сунул браунинг в карман. — Теперь второй!

Со штайром поступил точно так же.

К счастью, пистолеты оказались в сравнительном порядке. Больше всего меня порадовало, что попался штайр. Он стрелял очередями и вполне мог заменить собой пистолет-пулемет. В общем эти пистолеты показали себя как простое и надежное оружие.

— Вы что-то говорили про патроны?

— Сначала деньги, месье, — глаза кривоносова опасно сощурились, он тоже ожидал подвох с моей стороны — ведь я мог заорать и на крик сбежались бы люди, приведя с собой фликов, и тогда не поздоровилось бы всем… с другой стороны, вряд ли крик услышали бы — слишком уж глухой двор.

Я вытащил из кармана тысячу франков и отсчитал из них шестьсот. Солдаты завороженно следили за движениями моих пальцев. Один даже сглотнул, представляя, что скоро эти бумажки превратятся в многочисленные бутылки с горячительными напитками.

Деньги взял кривоносый и даже пересчитывать не стал. После чего по его знаку его друзья вытащили из своих карманов четыре коробки с патронами и положили их на землю.

Неужели все же не попытаются напасть?

Солдаты один за другим потянулись к выходу из дворика. Напоследок кривоносый обернулся и вновь подмигнул, на этот раз угрозы я не ощутил:

— Вы бы, господин офицер, немного посвободнее держались, что ли? А то армейскую выправку сразу видно! Да и разговариваете вы совсем не так, как выглядите…

Етить твою налево! Вот это я прокололся! Поэтому они и не рискнули обобрать меня, мгновенно вычислив во мне офицера — то есть человека априори опасного.

С другой стороны, обошлось без драки, и на том спасибо.

Теперь я вооружен. Следующая задача — отыскать достойную конспиративную квартиру, а лучше — домик.

Этим и займусь!

С поисками дома сразу не заладилось. Я бродил по порту и по рынку несколько часов, спрашивая у продавцов и рабочих, не сдается ли что-то приличное для порядочного человека? Но никто ничего не мог или не хотел мне посоветовать.

Зато все это время я тренировал новую походку. Чуть покачиваясь, словно долгое время провел на корабле, слегка сгорбившись, будто прикрываясь от ветра, я вроде бы не привлекал ничьего особого внимания. Моряк или рыбак — таких вокруг много. И голос постарался сделать грубее, и предложения стал строить короткие и простые.

В конце концов, отчаявшись, я решил было поселиться в один из отелей попроще на эту ночь, а с утра продолжить свои поиски, как вдруг на одном из перекрестков увидел знакомое лицо.

Точнее сначала я заметил таксомотор «Рено», но подобных в городе было полным полно. Но бросив короткий взгляд на водительское место, я с удивлением обнаружил за рулем Иван Ивановича, который как раз в этот момент ругался на прохожего, чуть не сиганувшего ему под колеса.

Вот так встреча! И что, интересно, он здесь делает? Ведь он должен был уехать обратно в Монмельян к жене и детям. По крайней мере, так он планировал.

Я быстро пересек улицу, открыл дверь, плюхнулся на заднее сиденье и грубо прохрипел:

— До ближайшего ресторана, шеф!

— Что за черт? — Миллер обернулся на незваного пассажира, и я увидел, как сердито блеснули его глаза под выпуклыми гогглами. — Ну-ка, вылезайте-ка из машины, и немедленно!

Меня он в новом обличье не узнал, что я и хотел проверить. Если он не опознал, а мы провели в дороге два дня, то и другие, кто видел меня лишь издали, тоже не узнают.

— Иван Иванович, — заговорил я уже своим нормальным голосом, — это же я, Гагарин!

— Боже мой! — от удивления он даже чуть привстал. — Вот так встреча! Гляжу, вы сильно изменились?

— Конспирация, — признался я. — Обстоятельства заставили…

— Помню я ваши обстоятельства! Впрочем, вы-то мне и нужны! — истово воскликнул таксист. — Точнее, не вы конкретно, а такой человек — опытный и решительный!

— Вы не голодны? — перебил его я. — Я же не шутил по поводу ресторана. Ну или хотя бы любого скромного заведения, где мы сможем слегка перекусить? Признаться, я изрядно проголодался. Там и поговорим подробнее.

— Да-да, разумеется, — заторопился он, — я знаю одно местечко неподалеку. Мы сядем и я все вам расскажу!..

Этот план меня устроил, а то с утра маковой росинки во рту не держал.

Заведение, о котором говорил Миллер, было сродни рабочей столовой, расположенной у въезда в Старый порт. Отсюда открывался шикарный вид на базилику Нотр-Дам-де-ла Гард, построенную на самой высокой точке города.

Мы взяли жареной рыбы и лепешки и уселись прямо на каменных ступенях причала. Легкий морской бриз обдувал наши лица. Над головами кружили крупный чайки, выжидая момент, пока люди внизу отвлекутся и можно будет выхватить рыбу из их рук.

Иван Иванович пытался было начать рассказ, но я жестом остановил его:

— Давайте сначала спокойно поедим. Честное слово, живот сводит от голода!

Ел я неспешно, стараясь не подавиться мелкими косточками, а вот Миллер проглотил свою порцию в один момент и теперь нетерпеливо дожидался, пока я закончу с обедом. Видно было, что дело его тяготит и он хочет поделиться историей. На него это было непохоже. Насколько я успел изучить таксиста, он был личностью хладнокровной, рассудительной, не склонной к спонтанный поступкам.

Наконец, я бросил головы и остатки рыбы двум котам, что давно уже слонялись вокруг, ожидая своей доли, и повернулся к шоферу:

— Говорите! Начните с того, почему вы не уехали из Марселя, хотя собирались?

— Это напрямую связано с моей историей. Итак, слушайте…

Речь его время от времени прерывалась, когда он не выдерживал, подскакивал на ноги и начинал жестикулировать от волнения. Временами я задавал уточняющие вопросы, и он сбивался, пытался вспомнить, чуть путался, и в итоге рассказал следующее.

Когда мы распрощались тем утром, он сразу же поехал в обратный путь в Монмельян, но на выезде из города его такси остановили самым бесцеремонным способом. Некий господин попросту распахнул правую дверь и уселся на сиденье рядом с Иваном Ивановичем.

Опешив поначалу от такой наглости, он узнал в пассажире своего старого знакомого — хорунжего Сомова, которого в последний раз видел еще в Петербурге зимой 1915 года. Хорунжий в то время был весьма дружен с бароном Романом Федоровичем Унгерн фон Штернбергом, как раз получившего звание подъесаула. Миллер и Сомов были шапочно знакомы, из чего я сделал логичное умозаключение, что Иван Иванович — тоже бывший военный, хотя и прежде об этом догадывался, и Сомов, узнав его в водителе такси, попросил, а точнее даже потребовал помощи.

Ему требовался водитель на пару дней, и он готов был платить сумасшедшие деньги.

Сомов выглядел опасным, и Иван Иванович хотел было отказаться, но хорунжий предложил пятьсот франков за услуги, сразу выдав авансом половину, и таксист нехотя согласился. Мои двести франков, да эти пятьсот — можно было на время закрыть абсолютно все потребности семьи.

Мне показалось, что Миллер не договаривает. Были у него и другие причины взять этот контракт, но требовать от таксиста полной откровенности я не стал. Захочет — сам расскажет, пока же продолжил слушать рассказ.

Первый день они просто колесили по городу. Сомов называл место, где ему требовалось побывать, Миллер отвозил, потом ждал, иногда по несколько часов кряду. Улучив момент, Иван Иванович сделал короткую остановку у почтового отделения и отправил в Мормельян телеграмму жене, в которой сообщил о причинах своего внезапного отъезда и попросил не беспокоиться за него, пообещав вернуться через несколько дней.

Вроде бы дела у хорунжего шли хорошо, он был доволен, громко смеялся и шутил, а потом говорил, что скоро все кончится и он наконец станет богатым человеком. Но таксисту подсознательно все происходящее не слишком нравилось, однако уехать он не мог — был человеком слова.

Второй день начался ровно как и первый — в разъездах по известным только Сомову адресам. Однако после обеда хорунжий вернулся из очередной вылазки необычайно мрачным и сообщил, что все решится вечером, а потом Иван Иванович может быть свободен.

С наступлением темноты они поехали куда-то за город. Таксист толком не понимал, куда именно, довольно плохо ориентируясь в городе. Сомов показывал дорогу лично.

Миллер уже давно держал револьвер в кармане — не слишком доверял своему работодателю, но тот вел себя на удивление спокойно и миролюбиво. Потом, когда они добрались до места, Сомов приказал остановиться чуть в стороне от дороги под деревьями и ждать, а сам направился к небольшому особняку, одиноко высившемуся за высокой оградой.

Отсутствовал Сомов больше получаса, и Иван Иванович уже думал плюнуть на все и просто уехать, как вдруг до его слуха донеслись чуть приглушенные звуки револьверных выстрелов. Он тут же завел мотор, сел на водительское место и на всякий случай достал револьвер, решая, ехать немедленно или все же еще немного подождать.

Понятно было, что дела у Сомова в особняке не заладились, а становиться сообщником в преступлении таксист не желал. Он уже тронул было руль, но тут калитка распахнулась и показался хорунжий.

Шел он медленно и чуть пошатываясь, словно пьяный, в правой руке держал револьвер, а в левой — небольшой, но на вид явно тяжелый саквояж — Сомова слегка перевешивало на одну сторону, но ручку саквояжа он упорно не выпускал.

Иван Иванович дождался, хотя и крепко сомневался в собственном выборе. Не мог он бросить нанимателя, тем более старого знакомого, вот так в лесу безо всякой помощи. А что там было в доме — не его дело…

Сомов с трудом добрался до такси, распахнул дверь и буквально упал на заднее сиденье. Миллер увидел, что тот ранен. Кровь текла по его руке, заливая пол автомобиля.

— Гони в любую гостиницу! — едва слышно приказал Сомов. — Мне требуется немного отлежаться…

Пока ехали, Сомов пару раз отключался, теряя сознание, но саквояж из рук так и не выпустил. Миллер логично предположил, что внутри хранится нечто весьма ценное — то, из-за чего в особняке и случилась пальба.

Когда хорунжий вновь приходил в себя, то бросал подозрительные взгляды по сторонам и особенно на водителя, но никаких действий не предпринимал — силы почти оставили его.

Гостиница вскоре нашлась. Даже не гостиница, а так — обычная ночлежка. Зато хозяин не задавал лишних вопросов, сдав две смежные комнаты втридорога.

Сомов едва дошел до своей комнаты и рухнул на кровать, не раздеваясь.

— Вам нужно вызвать доктора! — предложил Иван Иванович.

— Ерунда, ранение пустяковое, — отказался Сомов. — Спать! Все что мне требуется — это хорошенько выспаться, а завтра с утра поговорим…

Миллер пожал плечами и вышел в соседнюю комнату, через пару минут услышав как повернулся ключ в замке. Сомов заперся и больше никаких звуков за все время не издавал.

К завтраку он не вышел, слабым голосом попросив оставить его в покое еще на несколько часов. Потом и вовсе перестал отвечать на стук.

Выбивать дверь таксист не решился. Он тщательно обдумал ситуацию и понял, что пора отсюда уезжать подобру-поздорову. Деньги — деньгами, но вчера явно имел место криминал, а связываться с фликами — себе дороже. Однако содержимое саквояжа волновало его душу. Впрочем, не настолько, чтобы попытаться присвоить его себе.

Иван Иванович все же оставил Сомова в ночлежке одного — решив, пусть тот сам и выкручивается… но это была лишь первый порыв. Как только он выехал в город, тут же засомневался, не вернуться ли. Нехорошо получилось… все же человек, хоть и неприятный, но знакомый, русский, раненый… И бросать его подло…

И тут он встретил меня. Обрадовавшись, как родному, Миллер и вывалил на меня эту историю, посчитав, что я могу посоветовать каким образом получить оставшиеся деньги по договору и, возможно, повлиять на Сомова и уговорить его вызвать доктора, чтобы тот осмотрел рану.

— Хозяин ночлежки не будет его трогать до утра — комната оплачена, но я опасаюсь, что Сомов без сознания или мертв. Он явно преуменьшил степень своих ранений, но крови потерял изрядно. Я все утро отмывал такси…

Я задумался. История эта дурно пахла, но отказывать Иван Ивановичу в помощи я не стал. Все же он не побоялся и выручил меня на дороге, когда за мной гнались корсиканцы. А тут требуется всего лишь сходить к хорунжему и получить остаток долга. Тем более я уже вооружен. Плевое дело!

— А давайте-ка сейчас прокатимся к этому вашему Сомову вместе? — предложил я.

Миллер облегченно выдохнул.

— Слава Богу! Я надеялся, что вы это предложите. Честно говоря, сам туда вряд ли вернулся бы… хотя…

Я прекрасно понимал его сомнения. Если с Сомовым что-то случилось, то обвинить могут таксиста — ведь они заселялись в гостиницу вместе. Да и бросать «своих» — не принято. Хотя Сомов ему вовсе не свой, но так уж сложилось.

А теперь нас двое, и ему сразу стало спокойнее на душе. Миллер был не из тех, кто любит принимать решения и брать на себя ответственность. Но как напарник он меня устраивал — все указания выполняет беспрекословно и четко — сразу видна армейская привычка подчиняться вышестоящему начальству.

— Но только сначала у меня есть одно дело, которое никак нельзя откладывать на потом, — чуть охладил я порыв таксиста, уже готового бежать к машине. — Мне нужно подыскать себе жилье на пару месяцев. Что-то более-менее приличное…

— Думаю, я смогу вам в этом помочь, Николай Владимирович, — улыбнулся Миллер. — Я бывал прежде в Марселе, и, хоть не люблю этот город, у меня есть тут несколько знакомых. Одна приятная вдовушка средних лет как раз сдает комнаты внаем… прокатимся к ней, вдруг ей есть что предложить, кроме своих прелестей?..

Ах да Иван Иванович, ах да сукин сын! А ведь женат, детей имеет. Впрочем, я мог быть предвзят, и ничего такого он не имел в виду.

Вдовушка проживала в большом доме, разделенном на три части, в каждую из которых вел отдельный вход. Дворик был закрытым высоким забором с вечнозелеными растениями, и с улицы не просматривался. Район был спокойным, тихим, насколько это возможно, до порта полчаса пешей прогулки или пять минут на автомобиле. Место меня вполне устроило.

Миллер лихо подбежал к одной из дверей и громко постучался. Через минуту ему открыли, я не видел хозяйку, но разговор вышел коротким. Таксист замахал мне рукой, мол, подходи.

Вот теперь я хорошо рассмотрел хозяйку дома. Полная, румяная женщина лет тридцати-тридцати пяти, она с любопытством оглядела меня и кивнула:

— Вроде приличный с виду человек, я согласна. Меня зовут мадам Бинош. Завтрак в семь часов, ужин — в шесть. Плата за месяц вперед, сто пятьдесят франков. Одна просьба — девиц легкого поведения не водить. Больно уж они вороватые особы, тянут все, что видят, и шумят, когда пьяные. Вторая квартира пока пустует, а в третьей я живу сама. Прочие ваши гости и дела меня не интересуют, как и ваши документы месье…

— Ганьер, — все же представился я. — Жан Ганьер, моряк.

— Ну-ну, — она явно мне не поверила, но допытываться не стала.

Надо бы документы сделать на это имя, вдруг на патруль придерется на улице. Но это после.

— Вы можете придержать и вторую квартиру пару дней? — спросил я. Мне не хотелось, чтобы туда заселились неизвестные. — Возможно, я сниму и ее тоже. Вот аванс.

Я отсчитал двести франков и отдал деньги хозяйке. Она тщательно пересчитала и спрятала купюры в глубокое декольте.

— Придержу до среды, а там сообщите ваше решение! Вот ключ от первой квартиры, заселяйтесь, когда надумаете. Хорошего вам вечера, месье!..

И мадам Бинош удалилась в свои комнаты, широко виляя объемной кормой.

— Какая женщина! — восхищенно прошептал ей вслед Иван Иванович.

— Мечта поэта? — уточнил я.

— Да я на нее молиться буду! — закатил глаза Миллер.

Но я видел, что он лишь шутит. Вообще, Иван Иванович производил впечатление верного семьянина и вряд ли стал бы путаться с кем-то на стороне. Но чужая душа — потемки, а осуждать я никого не собирался.

— Заглянете в ваши комнаты? — предложил таксист.

— Ждите меня, я быстро.

Комнат в квартире было целых три и все просторные, светлые, весьма уютные, хоть и обставленные довольно просто — рабочий кабинет, спальня и гостиная совмещенная со столовой. Плюс отдельное помещение — под уборную, находившуюся прямо в доме, что было весьма удобно.

Все скромно, но со вкусом. Правда, не с аристократическим, а чуть попроще, но не мне же роптать. Я быстро прошелся по всем помещениям, наскоро осмотрев их.

Отличное место! Иван Иванович, право, весьма удружил мне, поручившись перед мадам Бинош. Человеку с улицы она эти комнаты вряд ли бы сдала.

В спальне под моей ногой скрипнула половица. Я нагнулся и надавил кулаком на ее основание. Половица встала ребром, и я легко выдернул ее.

Места под ней вполне хватало для небольшого тайника. Я спрятал туда почти все деньги, оставив себе лишь четыреста франков, а так же сунул вниз свои уцелевшие в крушении документы, штайр и все патроны. Браунинга с одним заряженным магазином вполне хватит для моих нужд.

Потом я вернул половицу на место и для надежности придавил ее каблуком ботинка.

Теперь при необходимости нужно лишь подцепить край ножом, и тайник откроется. Но если не знать точного места, придется разбирать весь пол, а этим вряд ли кто-то станет заниматься без особой надобности.

Готово!

Я вышел из квартиры, заперев за собой дверь. Иван Иванович терпеливо дожидался меня снаружи.

Теперь пора заняться и его делами.

— Можно ехать! Я целиком к вашим услугам! — кивнул я.

Через пару минут мы вырулили со двора и покатили по известному ему адресу. Пока Миллер вел машину, я попытался привести мысли в порядок. Все текущие проблемы и неурядицы рано или поздно решатся, мне же требовалось выстроить долгосрочный план.

Теперь, когда я решил повременить с отъездом в Россию и попытаться стать полезным здесь, все изменилось. Появилась глобальная цель, но нужно было рассчитать цели локальные. Иными словами я должен был наметить круг лиц, которых я попытаюсь ликвидировать или остановить иным способом.

Даже в первом приближении перечень получался чертовски длинным. Моего знания истории вполне хватало, чтобы выстроить список из главных негодяев этого времени. И, конечно, первым номером шел Гитлер, но до него мне пока никак не добраться. Адольф сейчас воевал в чине ефрейтора где-то на фронте во Франции, но это было сродни тому, если бы он оказался на Луне. Вроде и рядом, и одновременно далеко.

Впрочем, и без него список оказался весьма обширным. Я крутил в голове имена, фамилии и факты биографий, которые помнил…

С кого бы начать?..

— Приехали! — прервал мои размышления Иван Иванович. — Это здесь!

Гостиница, в которой находился Сомов, была еще хуже той, что я сжег. Тут — настоящий клоповник, мрак и антисанитария. Я с омерзением глянул на смердящие лужи под окнами. Видно, постояльцы попросту выплескивали содержимое ночных горшков из своих комнат. Вполне в духе старой Франции, что уж говорить, но вот с современным миром это стыковалось плохо.

— Комнаты здесь, на первом этаже, — чуть суетливо показывал дорогу Иван Иванович.

Видно было, что ситуация доставляет ему массу неудобств, и он совершенно не хотел в ней участвовать, но деньги есть деньги. Когда в семье много ртов, не до придирок.

Миллер отпер дверь своим ключом, и мы вошли в первую комнату, предназначенную для таксиста.

Кровать, стул, стол и сундук — весьма лаконично.

— Он в смежной комнате!

Внутренняя дверь была довольно крепкой — с одного пинка не вышибешь.

Иван Иванович подошел и негромко постучался.

Нет ответа.

Он постучал громче, но результат оказался прежним. Сомов не хотел открывать, либо же находился в бессознательном состоянии. В любом случае, так не пойдет!

— Навались! — без тени сомнений приказал я и уперся плечом в дверь, чувствуя, что она слегка ходит влево-вправо под моим нажимом.

Миллер помог, и мы вдвоем легко выломали замок. Дверь распахнулась во всю ширь, я едва удержал равновесие, но при этом ввалился в комнату, едва успев остановиться перед кроватью, занимавшей большую ее часть.

Подняв глаза, я увидел ствол пистолета, нацеленного прямиком мне в грудь.

Сомов, вопреки сомнениям Миллера, был еще жив. Он сидел полностью одетый в постели, облокотившись спиной на высокое изголовье. И оружие у него имелось, и силы еще не оставили его окончательно.

Дернусь влево или вправо — выстрелит! С такого расстояния не промазать.

— Замрите оба! Иначе вам конец!

Ситуация была критическая. Сомов выглядел плохо: бледный как смерть, по его лицу струился пот, а рука, держащая револьвер, чуть подрагивала. Видно было, что ему крайне тяжело. Рана, очевидно, оказалась далеко не такой безобидной, как он себе представлял.

— Успокойтесь! — Иван Иванович, стоя за мной и чуть сбоку, поднял обе руки вверх — я увидел это краем глаза. — Вы не отзывались на стук, и мы пришли на помощь!

— Кто вас прислал? — Сомов явно не узнавал таксиста, находясь в смешанном состоянии чувств. — Атаман? Живым я не дамся!

— Никто нас не присылал. Вы наняли меня в качестве шофера, обещав заплатить пятьсот франков! /Это же я — Миллер, разве не помните?

В глазах хорунжего мелькнула тень понимания, но тут же он подозрительно прищурился.

— А кто это с вами? Человек атамана?

— Не понимаю, о каком атамане вы говорите! — я сделал полшага вперед, готовый при любом удобном моменте попытаться вырвать оружие из рук Сомова. — Иван Иванович попросил меня оказать ему услугу, и вот я здесь. Вы намерены рассчитаться по договору?

Я специально перевел разговор на денежный вопрос, это чуть сбило его с толку. Мне показалось, что Сомов чего-то очень сильно боится, и при малейшем сомнении в наших намерениях будет стрелять без раздумий. Атаман… кого именно он имел в виду?

— Рассчитаться? Я вам остался должен? Ничего не помню…

— Двести пятьдесят франков, — сказал Миллер, — но если вы больны, право слово, я могу подождать…

— Нет, я рассчитаюсь немедленно! — не отводя от нас оружия, он спустил ноги с постели, попытавшись встать.

Но сделать этого у него не получилось, левая нога подкосилась, Сомов начал заваливаться набок, и тут грянул выстрел — его палец непроизвольно нажал на спусковой крючок.

Иван Иванович негромко вскрикнул и схватился рукой за левый бок, с удивлением глядя на окровавленную ладонь.

Я подскочил к хорунжему, который уже пытался подняться и теперь наводил револьвер на меня, и мощным пинком выбил оружие из его руки, заодно отбросив Сомова назад, где он смачно ударился об стену и сполз по ней вниз.

Но сознание он не потерял. Сомов ненавидяще посмотрел на меня, дыхание его было прерывистым, а голос — едва слышен:

— Атаман прислал тебя? Я так и знал… будь ты проклят!

Он попытался втянуть воздух, и внезапно мышцы его расслабились, а под телом начала быстро образовываться лужа мочи. Резко запахло фекалиями.

Его глаза так и остались открыты, но уже стекленели.

Мертв.

Дьявол, как не вовремя!

Я повернулся к Миллеру, который все еще держался за свой бок, морщась от боли.

— Вы ранены?

— Вроде пуля лишь слегка меня зацепила, повезло!

— А вот про вашего работодателя так сказать, к сожалению, нельзя.

— Что с ним? — живо поинтересовался таксист.

— Умер.

Иван Иванович лишь покачал головой.

— Вы убили его?

— Нет, я лишь слегка ускорил процесс. Без моей помощи он скончался бы часом позже.

— Уйдемте отсюда поскорее, — попросил Иван Иванович, глядя на тело хорунжего.

— Ну уж нет! — отказался я. — Для начала возьмем то, что вам причитается!

Безо всяких церемоний я склонился над телом Сомова и проверил карманы в его куртке, быстро обнаружив портмоне. Внутри было четыреста франков. Я отсчитал двести пятьдесят и протянул их Миллеру.

— Возьмите деньги, ему они уже не понадобятся.

Остальные купюры хотел было спрятать обратно в портмоне, потом чуть подумал, и сунул деньги себе в карман. Мертвецу они уже ни к чему.

— Уйдемте же, прошу! — поторопил меня Миллер, но я не спешил.

Меня весьма занимал вопрос, что же делал Сомов вчерашним вечером, к кому в гости он ходил и с кем вступил в перестрелку?

Да, ведь он вернулся с трофеем!

Я заглянул под кровать и обнаружил там искомое — черный докторский саквояж, о котором говорил таксист. Саквояж оказался на удивление тяжелым, но я вытащил его и поставил на кровать.

Открывался он элементарно — достаточно было развести верхние замки в стороны, что я тут же и проделал, а потом заглянул внутрь и застыл на месте.

— Что там? — поинтересовался Миллер, которому из-за моей спины ничего не было видно.

— Взгляните сами, — я чуть отодвинулся в сторону, давая ему возможность осмотреть содержимое саквояжа.

Иван Иванович подошел ближе и не смог сдержать изумленного вскрика:

— Матерь Божья!

— Кажется, мы с вами только что стали весьма состоятельными господами, — констатировал я.

В саквояже один на другом лежали четыре небольших прямоугольных брусков насыщенного желтого цвета, на каждом из которых был выбит двуглавый орел и еще несколько цифр.

— Да это же…

— Золото, господин Миллер — это чистое золото! Смотрите, на каждом слитке выбито число «девяносто шесть» — это высшая проба в золотниковой системе.

Эти сведения мне любезно предоставила память Гагарина, так что ошибиться я не боялся.

— Сколько здесь?

— Каждый банковский слиток стандартного размера — десять фунтов, итого у нас сорок фунтов золота высшей пробы! — пояснил я. Понятно, почему саквояж был таким тяжелым. Хорошо еще, что сделан он был из толстой кожи и не прорвался под таким весом.

Если перевести в привычную мне систему, то мы стали обладателями чуть более шестнадцати килограмм золота. Стоимость одного грамма сейчас в условиях затяжной войны составляла примерно пять с половиной франков. Значит, теоретически в саквояже находилось почти девяносто тысяч франков — громадные деньги, которые, впрочем, еще стоило получить.

Я решил было закрыть саквояж, но что-то привлекло мое внимание. Ручка его чуть прорвалась в одном месте и я заметил нечто белое, хранившееся внутри.

Осторожно, стараясь не повредить, я вытащил свернутый в трубочку лист бумаги и развернул его, вглядываясь в содержимое. Весь лист был испещрен странными символами в несколько рядов, значения которых я не понимал. Шифр? Но ключа к нему у меня не было. Зато сверху в правом углу я увидел круглую печать, в центре которой располагался двуглавый орел, а по окружности шла надпись: «Командующий Особым Маньчжурским Отрядом».

— Это же личная печать атамана Семенова, — шепотом сообщил Миллер, мельком глянув на лист.

Теперь стало понятно, кого именно боялся Сомов. Атаман Семенов — фигура, сыгравшая в истории огромную роль. Если золото утекло из его запасов, то… за ним могли прийти серьезные люди. Их-то появления и опасался Сомов. Но вместо них пришли мы — случайные гости.

А Миллер-то не так прост, как хочет казаться, раз знает подобные детали, о которых не знал даже сам Гагарин. Я посмотрел на таксиста новым взглядом. Только ли ради спасения семьи он покинул Россию или на то имелись и иные причины?..

Опять же он знал Сомова, ровно как и знал, что тот прежде общался с бароном Унгером, который в свою очередь служил вместе с атаманом Семеновым…

Любопытная цепочка выходит, размотать бы ее… но это после, сейчас же нужно убираться из этого клоповника, да как можно скорее. На звук выстрела никто не явился, но это не значит, что хозяин не протелефонировал в полицию.

— Уходим, Иван Иванович! Нам здесь больше делать нечего…

Тело мы оставили как есть, пусть о нем позаботятся другие, но вот револьвер я подобрал и сунул в карман — отличная машинка, системы Наган, российского производства.

Получается, теперь в моем арсенале имелись уже три пистолета и один кастет. Лучше, чем ничего!

Когда мы отъехали от гостиницы, я предложил Иван Ивановичу:

— Переночуйте у меня! Места там полно, всем хватит.

— Право, неудобно…

— Заодно обсудим, что делать с золотом.

Это решило вопрос, и таксист живо порулил к известному ему адресу. За детей я не волновался, мэтр Поль позаботится о них.

Я же сидел на заднем сиденье и размышлял о том, как лучшим способом потратить состояние, свалившееся на нас. Можно было купить домик на берегу Лазурного побережья и жить припеваючи много лет. Или вложить все средства в акции — я вполне мог покопаться в памяти и подобрать те компании, которые «выстрелят» в ближайшее время, сделав меня миллионером.

Или же можно было сделать и то, и другое, и третье — самое главное… впрочем, об этом позже.

Во дворике у мадам Бинош нашлось достаточно места для авто. Хозяйка услышала звуки мотора и вышла полюбопытствовать, не требуется ли господам что-то особое на ужин?

Я попросил принести три бутылки вина, сыр, хлеб, свежих овощей и несколько жареных колбас. Мадам степенно кивнула и уплыла в свои комнаты, а уже через полчаса мы получили все требуемое.

Чесночные колбасы пахли одуряюще вкусно. Но первым делом я проверил рану Миллера и перемотал его талию бинтами, которые так же любезно принесла мадам. Ему повезло, рана была пустячная, заживет через несколько дней. Пройди пуля чуть левее — и все могло бы быть куда хуже.

Наконец, мы с Миллером сели за стол и отдали должное позднему ужину.

Иван Иванович ел с аппетитом, но я видел, что он изрядно нервничает. Еще бы! Саквояж с золотом стоял на столике справа, и ничего еще не было ясно.

С одной стороны — богатство, с другой — сильное искушение.

Я хотел посмотреть, как он решит для себя этот вопрос. Признаться, у меня были на Миллера планы, но все зависело от него самого.

Когда с ужином было покончено, мы сели друг напротив друга в креслах, потягивая вино.

— Как будем делать золото? — напрямую спросил Миллер, и мне это понравилось.

— Ваши предложения?

— Пополам! — рубанул рукой по воздуху Иван Иванович. — Если бы не вы, я бы туда не вернулся… но и без меня вы бы не получили этот саквояж…

Разумно. Вот только он не берет во внимание, что золото еще требуется реализовать. И сделать это не так-то просто, как кажется. Имперские слитки весьма ценились, но никакой банк не примет их в таком виде, без каких-либо поручительных бумаг и сопроводительных документов, взять которые решительно негде. А расплавить бруски и сдавать на лом — варварство, о котором я даже думать не хотел.

— Как вы планируете обменять золото на живые деньги? — поинтересовался я.

Миллер смущенно умолк. Об этом он еще не думал, весь поглощенный иными мыслями.

— Вы считаете, это будет сложно провернуть?

— Потребует определенных усилий, — кивнул я.

— Послушайте, Николай Владимирович, я вижу, что вы — человек, способный решить все сопутствующие проблемы. Давайте так: вы берете себе все слитки, а взамен отдадите мне двадцать тысяч франков наличными. Мне этой суммы хватит на долгое время! Большего и не требуется… Что скажете?

Предложение было интересным, но у меня имелось встречное.

— Деньги вы получите, это не обсуждается. Но устроит ли вас и впредь подобное существование, когда вы будете просто плыть по ветру, не имея возможности менять курс вашего корабля?

— Что вы хотите от меня, Николай Владимирович? Мы все в равных условиях и не можем влиять на будущее. Мы можем лишь подстраиваться под настоящее.

Конечно, я не собирался рассказывать ему о моих знаниях грядущего. Он был человеком рациональным и не поверил бы, даже приведи я доказательства. Но Иван Иванович требовался мне, я уже включил его в свои долгосрочные планы. Осталось лишь уговорить.

— Что вы скажете, если я предложу вам интересную работу?

— Какого рода?

— Весьма специфическую, крайне опасную, но очень прибыльную. Вам придется иногда оказывать мне некие услуги, не связанные прямо с криминалом.

— У меня семья. Если со мной что-то случится, они пропадут.

— Решать вам, могу сказать лишь одно: если вы согласитесь — не пожалеете. На двадцать тысяч, что вы получите, вполне можете купить небольшой домик здесь в Марселе и перевезти свою семью, обеспечив им приличные условия для жизни. Но что дальше? Любые деньги имеют свойство кончаться в самый неподходящий момент. Я же гарантирую вам достойную оплату труда. Подумайте, а утром дадите мне ответ.

На этом мы и завершили этот длинный день.

Я устроился в спальне, проверив прочность запоров на двери и спрятав слитки в тайник под половицей — они как раз там поместились, а саквояж убрал в шкаф. Иван Ивановичу я доверял, но золото иногда творит чудеса с казалось бы самыми разумными людьми. Миллер лег в гостиной на кушетке.

Ночь прошла спокойно, разве что за дверью раздавался размеренный храп — Иван Иванович спал весьма громко, но мне это нисколько не помешало, и я прекрасно отдохнул.

За завтраком, который любезно подала мадам Бинош, я вручил Миллеру пять тысяч франков.

— Это в качестве аванса, — пояснил я в ответ на его недоуменный взгляд. — Реализация золота потребует времени, а вам уже сейчас нужны деньги на текущие расходы.

— По поводу вашего вчерашнего предложения… — задумчиво начал Иван Иванович.

— Слушаю внимательно!

— В общем… я согласен! Работать до конца дней своих таксистом… стыдно. По вашему совету, я займусь поисками подходящего дома и как только получу свою долю целиком, сразу же его куплю. Жене я дам сегодня телеграмму, чтобы она готовилась к переезду. Вот только мне необходимо будет вернуться в Монмельян за семьей и отдать такси — машина у меня в аренде. На все дела мне потребуется время, примерно неделя.

— Тогда встречаемся ровно через неделю на этом же месте! К тому моменту я постараюсь реализовать золото. Жить поначалу сможете во второй квартире, которую я для вас арендую у мадам Бинош.

— По рукам! — согласился Миллер.

И мы пожали друг другу руки.

После завтрака он уехал, оставив меня наедине с золотом. Признаться, я был слегка удивлен, что Иван Иванович настолько доверился мне, не потребовав никаких гарантий. Пять тысяч, которые я ему отдал, были лишь четвертой частью от обговоренной суммы. Да, это были большие деньги, но все же вот так поверить практически незнакомому человеку… это казалось мне невероятным.

С другой стороны, княжеская честь не позволила бы мне обмануть Миллера. Это были вовсе не высокопарные слова, просто я это точно знал. Иван Иванович, как видно, тоже увидел это во мне, поэтому поверил и оставил золото под честное слово с легкой душой.

Иного объяснения я не находил.

Я вышел в город, решив немного прогуляться и поразмыслить над дальнейшими планами. Заодно следовало проверить Лизу и Петеньку. Без машины добираться до места было неблизко, зато я изучал и запоминал город. Мой внешний вид не привлекал стороннего внимания, так что маскировка действовала. Я же старался не выпадать из образа морского волка, но не слишком в этом усердствовал, чтобы не перестараться ненароком.

Задач на ближайшее время передо мной стояло несколько.

Во-первых, нужно сесть в спокойной обстановке и составить список тех людей, кто повлиял на ход истории. И, что самое главное, до кого я реально смогу добраться. Уверен, список этот будет не маленький. Если брать на прицел не самое ближайшее будущее, а хотя бы смотреть лет на десять-двадцать вперед, то многие значимые лица грядущего сейчас еще по-сути никто или почти никто. Они только начинают свой путь в истории человечества, еще не совершив свои главные поступки. Поэтому и дотянуться до них пока не представляет особой сложности. Нас разделяет лишь расстояние и мое не слишком-то хорошее знание истории. Списком в любом случае нужно заняться в самое ближайшее время.

Второе, разобраться, наконец, по чьему поручению меня преследуют все это время. Из памяти Гагарина я так и не вытащил ничего по этому поводу. Однако пускать ситуацию на самотек не желал.

Третье, требовалось все же пристроить детей в хорошие руки. Но по этому поводу у меня уже появилась одна идея. Как только Иван Иванович привезет свою семью в Марсель, я попробую договориться, чтобы Лиза и Петя пожили какое-то время с его женой и детьми. Конечно, денег на это не пожалею, заплачу сверх оговоренной суммы. Так будет проще всего и правильнее. Надеюсь, супруга таксиста окажется женщиной с пониманием.

Четвертое, и очень важное — золото. Его требовалось срочно продать, постаравшись при этом не прогадать с ценой и уцелеть при сделке. В банк идти не резон, на черном же рынке у меня не было нужных связей. Да и шестнадцать килограмм золота — это не сережки краденные сбыть. Тут нужен серьезный покупатель при деньгах, который не пожелает обмануть или убить. Очень большие деньги и очень крупные риски!

Подходя к гостинице, где жили дети, я задумался и чуть было нос к носу не столкнулся с Казаком, едва успев укрыться за углом ближайшего дома. Одетый в черное пальто до пола, тот как раз выходил из здания гостиницы, настороженно покрутил головой по сторонам, словно чуя мое присутствие, и направился вниз по улице.

Вот же дьявол! Выследил! Отыскал!

Что же, попробуем решить эту проблему, желательно навсегда. Выдерживая дистанцию, я последовал за ним, стараясь не смотреть ему в спину, а слегка рассеять взгляд, но при этом держать его в поле зрения.

Многие чувствуют слежку шестым чувством, и Казак явно относился к подобной категории людей. Опытный, чертовски опасный, сильный как медведь, двигался он при этом легко, даже грациозно.

Я уже успел однажды на своей шкуре ощутить его физическую мощь и второй раз не желал вступать в прямое столкновение. Этого человека нужно убить подручными средствами, благо в кармане у меня лежал заряженный браунинг. Сведения! Мне нужны были сведения! Прикончить Казака я мог прямо сейчас, но сначала необходимо узнать имя его нанимателя — это самое главное! Ведь, не будет Казака, появится другой. А если я выйду на заказчика, то смогу решить проблему в корне.

Но как вынудить убийцу говорить? Под угрозой оружия завести его в подворотню и допросить? Рискованно. Любая мелочь может помешать задуманному, да и будет ли он отвечать на мои вопросы? Сомневаюсь.

Я решил для начала проследить за ним до того места, куда он направлялся. Если он приведет меня к гостинице, в которой остановился, это уже сыграет мне на руку. Тогда я смогу попытаться застать его врасплох ночью…

Казак меж тем шел, сунув руки в карманы, словно никуда не спешил. Пару раз он даже остановился возле витрин магазинов, якобы разглядывая выложенные там товары. Я прекрасно знал этот трюк — в отражении он пытался заметить слежку, но я держался настороже и не позволил ему меня засечь.

Потом, чуть успокоившись, он ускорил шаг. Пройдя еще два квартала, он подошел к краю тротуара и там остановился, чего-то дожидаясь.

Буквально через две минуты рядом с ним притормозил элегантный автомобиль — серебристый лимузин «Паккард Империал» с закрытой тентом крышей и опущенными шторками у пассажирского сиденья.

Я занял удобную наблюдательную позицию, укрывшись за широкой тумбой, на которой болтались на ветру оборванные рекламные афиши.

Казак подошел к машине и постучал костяшками пальцев по стеклу. Шторка шелохнулась, и я увидел лицо пассажира… точнее, пассажирки.

Красивая… нет, это слишком мягко сказано. Прекрасная словно богиня, сошедшая с небес на землю. Ее идеальное лицо с прямым, аккуратным носиком, гладкой мраморной кожей, губами, которые будто чуть припухли после сна, поразило меня в самое сердце, словно мне вновь было шестнадцать лет и я никогда прежде не встречал красивых женщин. Темные волосы на ее голове были уложены в замысловатую прическу. Глаза незнакомки смотрели чуть строго, выразительно и властно. На вид ей было лет двадцать пять, не больше.

Казак чуть поклонился и начал что-то объяснять, девушка внимательно слушала его, потом нахмурила брови и отрывисто ответила — жаль, я не слышал слов — слишком далеко находился, — после чего задернула шторку, и автомобиль тут же тронулся с места.

Постояв недолго, Казак неопределенно пожал плечами и продолжил свой путь в противоположную сторону от той, куда уехала незнакомка.

Я же, выждав еще чуть-чуть, пока он не скрылся за поворотом, опрометью бросился следом за машиной, надеясь ее догнать. Скорость движения в городе была не слишком высокая, поэтому шансы на успех у меня имелись.

И уже за ближайшим перекрестком я заметил приметный серебристый контур Паккарда, вынужденного притормозить, чтобы пропустить телегу с впряженной в нее гнедой кобылой.

Мой шанс!

Теперь-то я не упущу свою добычу!

Кто бы ты ни была, ты не уйдешь от меня!

И, может быть, сегодня я узнаю, наконец, зачем ты заказала мое убийство?..

Я остановил ближайшее такси, сунул водителю десять франков и отрывисто приказал:

— Следуй за серебристым Паккардом, и не дай Бог тебе отстать…

Вид мой был сердит и грозен, и таксист молча кивнул. Паккард в ту же секунду двинулся дальше, свернув в сторону богатой части города, подальше от порта.

Я в те районы до этого момента не совался, поэтому ориентировался на местности слабо, но видел что фасады домов вокруг становятся все чище и ухоженнее, а публика — приличнее.

Паккард остановился рядом с женским магазином, и я приготовился вновь лицезреть облик незнакомки, но к моему сожалению, она не покинула салон авто. Вместо этого на мостовую выбрался шофер — огромный детина в приличном костюме и полупальто. Был он брит налысо, и морда у него была такая, что только детей пугать — да и некоторых взрослых тоже.

Он вошел в магазин и почти сразу же вышел оттуда, держа в руках с десяток бумажных пакетов и свертков, как видно, приготовленных продавцами заранее. Здоровяк сунул пакеты на переднее сиденье, втиснулся за руль и машина продолжила свой путь.

Второй точкой маршрута Паккарда оказался банк. Ситуация повторилась: хозяйка осталась внутри, а ее водитель-телохранитель отправился внутрь здания, прихватив с собой небольшой саквояж. И в этот раз он не задержался, выйдя буквально через десять минут. Саквояж был при нем. Любопытно, что внутри? Деньги или он взял что-то из ячейки в хранилище? Впрочем, неважно.

А вот после банка машина вывернула на широкую авеню дю Прадо, название которой я прочитал на одном из домов. Вот здесь, не будь я на такси, обязательно отстал бы от тех, за кем следил.

По обеим сторонам авеню один за другим располагались множество ресторанов, магазинов, открытых терасс с барами, кинотеатров и борделей, призывно сверкающих огнями даже днем. Вокруг было много деревьев и кустов, сейчас голых, но я представил себе это место летом — тут должно было быть прекрасно, зелено и свежо.

Паккард проехал прямо пару кварталов, потом сделал широкий круг и вскоре вернулся в район старого порта, остановившись прямо на набережной у «Гранд отеля Бово» — самого шикарного и дорогого отеля Марселя.

— Хорошее место, — сообщил мне таксист, — ваши друзья знают толк! Там и лифты, и центральное отопление, и ванные комнаты в лучших номерах! А уж кухня… пальчики оближешь! Сам мэтр Люка отвечает за блюда, а он — лучший в городе… да что там — во всей Франции!

Я прервал восторженного таксиста и приказал ему остановиться чуть в стороне, откуда прекрасно мог наблюдать за происходящим. К Паккарду подошел швейцар в длиной ливрее из темного сукна с крупными металлическими пуговицами и цилиндре, услужливо распахнул заднюю дверь и помог даме выбраться из салона. Тут же мальчишка тоже в ливрее отеля принял все пакеты и свертки из рук телохранителя, сложил их на тележку и покатил следом за гостьей и ее телохранителем. Вскоре вся процессия скрылась в роскошном здании, куда мне в моей скромной одежде вход был закрыт. Швейцар вернулся, сел за руль автомобиля и поехал на стоянке, находящуюся очевидно с другой стороны здания.

Что же, главное я узнал — женщина, нанявшая Казака, остановилась здесь. А проникнуть внутрь — лишь вопрос времени. Мне нужен был хороший костюм, но это после. Не думаю, что незнакомка съедет, пока не удостоверится, что со мной покончено. А для этого меня еще требуется отыскать в Марселе!

Я отпустил таксиста и подошел ко входу в отель. Пока швейцар отсутствовал, мальчишка-помощник, что отвозил на тележке покупки женщины из Паккарда, уже спустился вниз и теперь бездельничал, торча у дверей и переминаясь с ноги на ногу.

— Эй, ты, подь сюды! — подозвал его я, демонстративно зажав между пальцами купюру в пять франков.

Парень тут же материализовался передо мной, встав на вытяжку и стараясь преданно заглянуть мне в глаза, как собачка, выпрашивавшая подачку.

— Чего изволите, месье?

— Как зовут даму, вещи которой ты только что относил, и в каком номере она остановилась?

— Вы имеете в виду мадам Делакруа? Она живет в королевском люксе!

Я протянул ему купюру, которую служка моментально схватил и спрятал в карман.

— Хочешь еще заработать?

— А кто ж не хочет, — меланхолично отозвался он.

— Будешь следить за этой женщиной. Когда она встает, во сколько уходит и возвращается, принимает ли посетителей? В общем, я должен знать все о ее привычках. Усек?

— Сколько заплатите? — он скептически оглядел мой весьма непрезентабельный облик.

— Пять франков в день, устроит?

— Конечно, месье! — его отношение моментально изменилось. — Все сделаю в лучшем виде!

— Не подвели меня, парень. Я на тебя рассчитываю! Встречаться будем здесь на углу каждый день в восемь вечера!

Он кивнул и убежал. Моя агентурная сеть ширилась, расходы были оправданы, и я надеялся, что обычный распорядок дня мадам Делакруа расскажет мне о ней больше, чем банальная слежка. Хотя и второе не помешает, но у меня попросту не хватало рук. Вот если бы Иван Иванович был в городе, я мог бы поручить ему ходить за мадам. Сейчас же приходилось обходиться тем, что есть.

И все же я был доволен. Я знал ее актуальный адрес, имя, увидел телохранителя и смог оценить степень его опасности. Дело оставалось за малым — пообщаться с госпожой Делакруа лично, но это я оставил на потом.

При этом я отчетливо понимал, что Казак меня в покое не оставит, даже если заказ на мою персону будет снят. Он из той породы людей, что доводят любое дело до конца. Сейчас он потерял меня на время из виду, но с его способностями отыщет даже в таком большом городе, как Марсель.

И я должен быть готов к его появлению. Прошлой нашей встрече мне хватило за глаза, чтобы понять — этот человек чертовски опасен, он — прирожденный убийца, и голыми руками мне с ним не справиться. Поэтому в прямую схватку вступать нельзя, действовать нужно исключительно дистанционными средствами, а потом убедиться лично, что дело закрыто.

Мимо меня прямо по мостовой промаршировал отряд артиллеристов американского экспедиционного корпуса. Я легко узнал их по форме и знаменам. Молодые красавцы-военные шли, чеканя шаг, и улыбались всем встречным девушкам без разбора.

Им наперерез метнулся ординарец и заорал во всю глотку:

— Лейтенант Трумэн, вам донесение из штаба!

Высокий офицер вышел из строя и принял конверт.

Мое сердце екнуло. Совпадение? Не с моей удачей.

Трумэн — уж не тот ли самый, кто некогда станет президентом США и начнет эру холодной войны с СССР? Но что он делает сейчас во Франции, в Марселе?

Если это и вправду он, то новая цель найдена? Возможно…

Слишком уж я отвлекся, переходя через дорогу, и мгновенно поплатился за собственную невнимательность.

— Посторонись! — мимо меня пронесся конный экипаж, едва не сбив с ног.

Я едва успел отшатнуться в сторону, и тут же прямо над ухом загудел клаксон автомобиля. А потом… увернуться от удара я уже не успел.

Меня подбросило в воздух, несколько раз перевернуло, а потом со всей дури обрушило на камни, практически выбив дух из тела.

Тут же словно издалека донеслись полицейские свистки.

Только этого мне не хватало!

Я чуть потряс головой и начал тяжело подниматься на ноги. Сознание плыло, мысли мутились, но я осознавал четко — нужно убраться отсюда как можно дальше.

Вокруг уже собралась толпа зевак. Люди стояли и глазели, обсуждали происшествие, но ни один не кинулся мне на помощь.

Лягушатники! Не способные на сострадание, жалкие зеваки с завышенным самомнением…

Кровь сочилась по моему лицу, я вытер ее тыльной стороной ладони.

Убраться прочь, куда глаза глядят. Как же не вовремя…

Не успел.

Уже совсем рядом вновь резанули слух полицейские свистки, я похромал было прочь, но дорогу мне преградил темно-синий автомобиль с надписью «Полиция» на борту. Водитель загудел в резиновый клаксон, призывая остановиться.

Вот же черт!

Из машины выбрались двое представителей закона и неспешно подошли ко мне.

— Документы! — потребовал первый.

Если выстрелить ему в ногу, второй не успеет помешать. Потом забрать оружие, забрать машину.

Нет, голова кружится — слишком сильным оказался удар. Возможно, сотрясение мозга. Не справлюсь сейчас, не совладаю. И убраться уже не получится — догонят, собьют с ног, скрутят.

И все же я попытался.

Рука дернулась за браунингом, и я даже почти успел его вытащить, но тут сознание погасло в один момент, и наступила тьма.

А-а-ах!

Я резко пришел в себя. Сколько я пробыл без сознания? Не знаю. Но сейчас главным было другое — меня пытались убить, прямо сейчас, в эту секунду!

Воздух! Воздух!

Не хватает воздуха! Нечем дышать!..

Первая книга завершена, но приключения князя Гагарина не окончены. Это лишь начало его истории!

Если вы хотите получать уведомления о выходе следующих книг цикла «Офицер экспедиционного корпуса», пожалуйста, подпишитесь на автора. Сделать это очень легко.

С компьютера или ноута нажимаете на имя автора, видите такую кнопку — жмите ее, готово!

Со смартфона кнопка выглядит чуть иначе:

Автор благодарит:

Александра Башибузука — https://author.today/u/marxmen2014/works — за всестороннюю поддержку,

Оксану Буняшину- https://www.behance.net/Sinish — за обложку.

И всех читателей за отзывы, комментарии и лайки!

Реальные исторические персонажи, упомянутые в книге:

Владимир Станиславович Нарбут, полковник, командир Пятого Особого пехотного полка, входящего в состав Третьей пехотной бригады Русского экспедиционного корпуса,

Николай Александрович Лохвицкий — генерал-майор, русский военный деятель. Участник белого движения в Сибири,

Михаил Ипполитович Занкевич — представитель Ставки Верховного Главнокомандующего и Временного правительства во Франции,

Ян Болтайтис — солдат Экспедиционного корпуса, председатель Бригадного комитета,

Николай Степанович Гумилев — русский поэт Серебряного века,

Фердинанд Фош — маршал Франции, главнокомандующий союзными войсками,

Георгия Семеновича Готуа — полковник, командир «Русского легиона чести»,

Ракеле Муссолини — жена Бенито Муссолини,

Бенито Амилькаре Андреа Муссолини — лидер фашисткой Италии,

Анри Матисс — французский живописец,

Сэмюэль Хор — глава резидентуры МИ5 в Риме,

Адольф Гитлер — диктатор Германии,

Роман Федорович Унгерн фон Штернберг — генерал-лейтенант Белой армии,

Семенов — казачий атаман, генерал-лейтенант, лидер Забайкальской республики,

Гарри Трумэн — 33-й президент США.