Рев шторма. Осколки триплекса хрустят под сапогами в рубке «Полярной Звезды». Ветер сечет лицо, превращая кожу в ледяную корку. Руки, сведенные судорогой от холода, намертво вцепились в штурвал. Корабль ложится на борт, не в силах выпрямиться под тяжестью намерзшего льда.

— Обледенение! — слышу мой собственный сорванный и хриплый голос. — Скалывать лед! Живо! Держим курс! Иначе раздавит!

Удар волны. Темнота…

Ледяная вода ударила в лицо, вышибая воздух из легких. Я дернулся, захлебнулся и забился в кашле, выплевывая речную жижу.

Во рту вместо соли — вкус тины и прелых листьев. Пресная вода.

Река вокруг ревела. Я разлепил веки. Мир крутанулся и ударил по глазам серо-белым месивом грязной пены. Рванул руки к лицу — закрыться от брызг, но плечи намертво завязли.

Грубая пенька впивалась в грудь и запястья. Я оказался намертво примотан к мокрому дереву. Судя по изгибу ствола под лопатками — к форштевню.

Мы неслись по реке. Узкая лодка летела вперед, черпая речную муть. Вода кипела, вздымалась бурунами, била в обшивку с глухим уханьем. Каждый удар отдавался в ребрах.

А прямо по курсу, метрах в шестистах, вставала стена смерти — завал.

Черная масса бурелома, вырванных с корнем деревьев и речного мусора перегородила русло намертво. Поток бился в неё с яростью зверя, взлетая белыми фонтанами брызг. Сквозь водяную пыль щерились осклизлые стволы, похожие на переломанные кости великанов.

Чужое тело зашлось в путах мелкой, жалкой дрожью. Сердце колотилось о ребра, в кровь хлынул животный ужас.

Забитый щенок внутри меня истошно заскулил: Умру! Сейчас размажет! Чужие мышцы забились, сдирая мясо в кровь.

Если я сейчас дам ему волю — мы оба превратимся в фарш. Я мысленно отодвинул этого скулящего подростка от штурвала. Навалился на панику всей тяжестью старой ледовой выучки, глуша ее.

Тихо, тихо. Не паникуй. Теперь я у руля.

Я силой, ломая сопротивление спазмированных мышц, заставил грудную клетку развернуться и перестал дергаться.

Глаза оценили обстановку.

Скорость… узлов двадцать, течение бешеное. Расстояние сокращается. Время до удара — минута. Может, меньше. Шанс выжить при лобовом столкновении — ноль.

Сдохнуть во льдах Арктики, чтобы очнуться привязанным к деревянному корыту и разбиться о бревна? Воде, похоже, плевать, в чём меня хоронить.

Я зажмурился и заставил себя сделать вдох, чтобы окончательно успокоить паникующее тело, мешающее мне трезво мыслить. Времени на эмоции нет.

Раз. Вдох. Холод обжег легкие.

Два. Выдох. Пар вырвался изо рта.

Три. У меня есть минута.

За спиной творился ад. Я не мог повернуть голову, но слышал десяток глоток, которые орали, ругались или молились.

Слышал беспорядочные удары весел — кто-то пытался грести, другие просто били по воде в истерике.

— Гребите! — перекрывая шум воды, хриплым басом ревел голос человека, привыкшего, что его слушаются даже в преисподней.

«Атаман Бурилом», — подсказала чужая память. Тело сжалось от липкого, рабского страха. Оно помнило этого человека и боялось его больше смерти. Но мой разум его не боялся.

— Гребите, пёсьи дети! Назад! Табань!

Бесполезно.

Лодку несло, как щепку. Крики стали громче. С треском лопнуло весло и обломок с грохотом отлетел на настил

И тут прозвучал другой голос. Спокойный, насмешливый и злой.

— Всё, — сказал он с каким-то странным удовлетворением. — Приплыли, Атаман. Конец нам.

Волк.

Это имя обожгло сознание. Чужая память подбросила картинку.

Русоволосая морда в отблесках пламени. Волк наклоняется надо мной, от него несет перегаром.

— Ты, значит, самый глазастый, малявка? — его жесткий палец тычет мне в грудь. — Вякал, что мы не туда идем? Что вода «не так пахнет»?

Рывок. Грубые руки заламывают мне локти.

— Раз такой умный — пойдешь вперед. Будешь нашим «смотрящим». — Хохот, от которого мороз по коже. — Привяжите его к носу. Пускай духи речные его первого заберут, может, нас пожалеют. Жертва нужна.

Значит, они сделали из этого пацана жертву. Кусок мяса, который бросили Реке, чтобы откупиться за собственную тупость.

Я стиснул челюсти так, что зубы заскрипели. Пенька впилась в ребра, выдавливая воздух.

Ну уж нет, ублюдки. Вы привязали не того.

Двести метров.

За спиной творился хаос. Весла бросили. Лодка стала неуправляемым снарядом.

— Прыгай! — взвизгнул кто-то, захлебываясь паникой. — В воду! Прыгай!

— Стой, дурак! На камнях размажет!

Атаман молчал. Он больше не отдавал команд. Они все смирились и сдались. Живые мертвецы.

И в этот миг страх выгорел дотла. Его вытеснила ярость капитана, чей корабль губят идиоты.

Грохот воды стал таким, что закладывало уши. Белая пена взлетала на высоту мачты.

Я сделал глубокий вдох.

Думай. Смотри. Всегда есть выход. Даже в аду есть запасной люк.

Я вперил взгляд в воду перед завалом. В этот кипящий котел бурунов и водоворотов. Там, в хаосе, должна быть система.

Читай реку. Читай течение или сдохни.

Двести метров.

Белые гребни вздымались хаотично. Вода кипела, скрывая под собой смерть. Камни? Топляки? Я вгрызался взглядом в этот пенный ад, пытаясь найти логику.

Тёмная полоса справа — глубина? Или тень от бревна? Бурун слева — точно мель. Центр был сплошной, ревущей белой стеной.

Нет прохода. Даже крысиной лазейки нет. Мы идем в лобовую.

Дистанция сокращалась с пугающей быстротой. За спиной наступила мертвая тишина. Даже молитвы смолкли. Корпус ушкуя содрогнулся. Волна ударила в правый борт, нос вильнул влево.

Никто не выровнял курс. Атаман бросил руль. Команда умерла еще до смерти. Ярость вспыхнула во мне белым пламенем.

И вдруг… мир перевернулся.

Щелчок.

Как будто в голове включили тумблер. Шум воды расслоился. Хаос обрел структуру. Я начал читать гул, а не просто слышать его.

Низкий, утробный рокот — глубокая вода, свободный поток.

Высокий, визжащий свист — вода режется об острые камни.

Глухой, рваный треск — водоворот у бревен.

Звук стал зрением. Вибрация воды нарисовала в мозгу трехмерную карту. Я увидел то, что было скрыто пеной.

Увидел Путь.

Удар волны о корпус чуть не вышиб из меня дух, но видение не исчезло. Наоборот — оно стало четче. Теперь я чувствовал реку кожей. Будто мои нервы проросли сквозь дерево лодки прямо в воду.

Справа — «мясорубка», течение бьет в скалы. Слева — отмель, частокол из острых корней. Центр — стена. Тупик.

Нет выхода? Не может быть. Думай. Ищи.

И я нашел. Чуть левее центра. Там, где из белой пены торчали черные, скрюченные пальцы мертвой ивы. За ними нашлась узкая полоса спокойной воды, уходящая вглубь завала. Игольное ушко.

Но оно там было.

Восемьдесят метров.

— За ивой! — заорал я, перекрывая рев воды. — Левее! За ивой проход! Туда!

Никто не шелохнулся. Гребцы замерли в оцепенении.

— Заткни пасть, щенок! — зарычал Волк, его голос сорвался. — Сдохни молча!

Они не верят. Считают меня безумцем.

Я сжал зубы от злости.

Нужно доказать. Прямо сейчас или мы трупы.

Я снова нырнул в карту и заметил впереди, справа по борту огромный мореный дуб под водой. Вот-вот правый ряд весел превратится в щепки.

Пятьдесят метров.

— Правый борт! — взревел я, вкладывая в крик всю ярость. — Суши вёсла! Коряга!

— Да заткни ты его на… — начал Волк.

КР-Р-РАК!

Звук был страшным. Подводное бревно ударило по лопастям. Вёсла правого борта вырвало из рук, рукояти сыграли назад, с хрустом врезаясь в гребцов. Вопль боли перекрыл шум реки. Кого-то слизнуло за борт. Крик оборвался мгновенно — река проглотила и не подавилась.

Пятьдесят метров.

Это был момент истины. Мои слова стали реальностью мгновенно. Холод прошел по позвоночнику. Карта в голове начала тускнеть, силы уходили, но я вцепился в сознание мертвой хваткой.

Я повернул голову назад, насколько позволяли веревки и рявкнул атаману.

— За ивой! — повторил я, чеканя каждое слово. — Туда, Атаман! Последний шанс!

На секунду все замерло и вдруг над рекой разнесся властный рык:

— Лево руля!

Ушкуй вздрогнул.

— Табань левый борт! Правый — навались! Живо, псы! За иву!

Ушкуй накренился вправо. Центробежная сила швырнула меня в сторону. Веревки впились в ребра, выдавливая воздух, запястья обожгло огнем. Я повис на путах, как кукла, глядя на приближающуюся стену смерти. За спиной творился ад, но теперь этот ад стал управляемым.

— Левый борт — табань! — ревел Бурилом, перекрывая грохот воды. — Правый — навались! Рви воду, братцы!

Лодка задрожала, сопротивляясь течению. Нос начал медленно, мучительно медленно уходить влево.

— Да он же малявка! — взвизгнул кто-то в панике. — Куда он нас ведет⁈ В бревна⁈

— Молчать! — рявкнул Атаман. — Грести! Жить хотите — гребите!

Восемь метров.

Карта в голове начала мигать, как затухающий уголь, но Путь всё еще светился. Узкий проток за мертвой ивой — наша единственная нора.

Ушкуй дернулся. Весла правого борта вгрызлись в воду, толкая корму. Левые тормозили поток. Нос лодки вошел в поворот.

Шесть метров.

Я услышал, как Атаман с шумом выдохнул воздух.

— Суши левые! Все вперёд! Полный ход! Пробиваемся!

Четыре метра.

Ива заполнила весь мир. Скрюченные, черные ветки торчали во все стороны, как щупальца кракена. Вода билась о них, взлетая бешеными фонтанами.

Два метра.

Я зажмурился.

ТР-Р-РЕСК!

Звук был таким, будто ломались кости земли. Ушкуй врезался в ветки. Дерево визжало, царапало борта, хлестало по палубе как плети.

Я был первым. Живым щитом.

Удар.

Толстая ветка хлестнула по плечу, выбив воздух. Другая полоснула по щеке, как ножом. Горячая кровь брызнула на подбородок, смешиваясь с ледяной водой. Меня швыряло в путах, било о форштевень, душило веревками.

Но мы шли. Мы прорывались.

Треск. Хруст. Вопли за спиной.

— Не останавливаться! — голос Атамана тонул в хаосе. — Вперед!

Карта в голове вспыхнула напоследок и погасла. Тьма внутри сомкнулась с тьмой снаружи. Ветки перекрыли небо над нами, превратив день в сумерки. Вода здесь стала черной и страшной. Мы были в протоке.

— Вперед… — прохрипел я разбитыми губами. Сил не было даже на шепот. — Прямо…

Ушкуй рванулся еще раз. Прямо передо мной из полумрака вынырнула тень. Огромный, обломанный сук, торчащий над водой, как копье. Он несся прямо мне в лицо. Я не мог уклониться и не мог закрыться руками.

Мог только смотреть.

Сук ударил в лоб. Свет погас.

Последнее, что я успел подумать: «Курс удержали».

Темнота.

Темнота отступила рывком.

Вначале я услышал плеск воды о дерево, скрип уключин и злую, хриплую грызню за спиной.

— Тьфу ты, пропасть… — кто-то с оттяжкой харкнул за борт.

— Ты чё, пёс шелудивый⁈ — тут же вызверился другой голос, срываясь на визг. — В воду плюёшь? Мало тебе страха было? Хочешь, чтоб Река добила?

— Да пошёл ты к лешему…

— Я те пойду! Вон, Кривого смыло, видал? Тоже, небось, в Реку гадил!

— Заткни пасть, пока я тебя веслом не перекрестил!

Звук смачной затрещины. Сдавленная ругань.

Боль догнала меня следом. Она зародилась в левом плече, выстрелила вверх по шее и растеклась по затылку расплавленным свинцом. Я дёрнулся на веревках и едва не откусил от боли язык.

Я висел, примотанный к форштевню, как туша на просушке. Ушкуй больше не летел. Он едва полз сквозь мрачный коридор — ветки ивы смыкались над головой плотным куполом. Мы стояли в узкой протоке, качаясь на мутной воде. Живые.

— … пять вёсел в щепу! Пять! — продолжал бубнить кто-то. — Чем грести будем, культяпками?

— Скажи спасибо, что башку не проломило.

— Спасибо⁈ Глянь на ушкуй! Весь бок ободран! Атаман нас…

Голоса сливались в гул, но сквозь него я уловил неправильный, инородный звук.

Плеск… Хлюп…

Ушкуй качнуло — и звук повторился. Словно кто-то лениво полоскал белье. Я скосил глаза вниз.

В правом борту у самого носа обнаружилась рваная пробоина с торчащей щепой в пол ладони шириной. Она была чуть выше ватерлинии, но ушкуй сидел глубоко, и на каждой волне или качке в дыру захлестывала вода и собиралась в лужу под настилом.

Ватага была занята грызней и зализыванием ран, никто не смотрел на нос.

— Эй! — связки саднило, голос вышел сиплым, как у вороны.

Ноль внимания. Мужикам было плевать на привязанного доходягу.

Если я сейчас не заставлю их обернуться и не выгрызу себе право на голос — так и сдохну в этой шкуре. Либо я сейчас заговорю так, чтобы они меня услышали, хоть и рискую получить сапогом в зубы, либо навсегда останусь бессловесной тварью.

— Псы слепые! — я набрал воздуха и рявкнул так, что в глазах потемнело от боли. — Разуйте глаза!

Грызня стихла.

— Борт пробит! Правый нос! — я мотнул головой в сторону дыры. — Воду хлебаем!

Кто-то подскочил, перегнулся через борт.

— Атаман! — взвизгнул, кажется, Гнус. — Малек дело говорит! Дыра! Вода под настил уходит!

— Гнус, — послышался голос Атамана. — Сними его.

— Понял! — ответил он, достав нож.

Он пилил верёвки медленно, с опаской косясь на меня, будто я мог вцепиться ему в горло. Я видел этого доходягу краем глаза — тощий, руки ходуном ходят. Когда последняя петля лопнула, я оттолкнулся здоровой рукой от форштевня.

Тело отреагировало мгновенно. Ноги, затекшие от долгого висения, предательски подогнулись. Боль в выбитом плече резанула, норовя швырнуть меня в спасительное беспамятство.

Но я устоял. Намертво вцепился правой кистью в мокрый борт и глухо зарычал сквозь стиснутые зубы, загоняя боль на самое дно. Не дождутся. Хрен я упаду им в ноги.

Я сполз по дереву, но остался стоять, жадно и со свистом глотая сырой воздух, пока черные пятна перед глазами не растаяли. Под настилом зловеще хлюпала вода.

— Глянь-ка, — гоготнул кто-то из гребцов. — Малёк-то живучий.

Я выпрямился, насколько позволяло изодранное тело. Ушкуй выглядел как выпотрошенная рыбина. В правой скуле, над самым следом воды, зияла рваная дыра. На каждом качке в нее лениво заливалась мутная жижа. Обломки вёсел валялись вперемешку с разбросанным скарбом.

— … как выгребать-то теперь! — надрывался кто-то из мужиков.

— Пасть закрой и черпай!

Бурилом застыл на корме, у потеси. Огромный, ссутулившийся медведь в мокрой, прилипшей к телу рубахе. Атаман молчал, буравя пробоину остановившимся взглядом.

И тут плеск воды разрезал наглый, насмешливый голос:

— Славно ты нас прокатил, Атаман.

Волк сидел на банке ближе к корме, вольготно вытянув ноги. Единственный на всей ладье, кто не махал черпаком. Рядом с ним жались ещё четверо — в кожаных бронях.

Прежний Ярик до медвежьей болезни боялся этих ублюдков. Стая звала их «белой костью». Чистые рубаки. Те, кто пускает чужую кровь, а не льет собственный пот. Они не гнут спины на веслах и не рвут пупки на волоках. Их единственное ремесло — резать глотки при абордаже.

— Прокатил, — процедил Волк, словно катая слово на языке. — Прямиком в завал. Чуть всю ватагу на дно не пустил.

Стая замерла. Чавканье воды под настилом стало оглушительным.

— Я же видел, — Волк подался вперёд, по-волчьи скаля зубы. — Все видели. Когда нас на топляк понесло, ты, Бурилом, мелом изошел и потесь бросил. Встал столбом, пока этот приблуда глотку рвал.

Бурилом молчал. Его лицо окаменело, но его пальцы с силой сжали рукоять топора за поясом.

— Может, на покой тебе пора, а? — издевательски протянул Волк. — Годы вышли. Руки дрожат. Страх под шкуру залез.

«Черная кость» начала затравленно переглядываться. Волк бил наверняка. Атаман и впрямь дал слабину, это видел каждый. Ещё пара вздохов — и власть поменяется прямо здесь.

Я почувствовал, как внутри всё заледенело. В памяти прежнего Ярика Волк был стихийным бедствием, смертью, от которой нужно прятаться в щели. Но я — не он. Я знал этот типаж: такие «волки» первыми пускают в расход лишние рты. Если он сейчас сожрет Бурилома — мне крышка. Для него я порченый колдун, которого вздёрнут на мачте просто для забавы.

Вариант тут только один — лезть на рожон. Сердце колотилось о ребра, но я понимал: либо я сейчас сломаю Волку игру, либо навсегда останусь полезным холопом, которого рано или поздно забьют до смерти.

Придется идти по очень тонкому льду.

— Бросил руль, говоришь?

Мой голос скрежетнул хрипло, но в мертвой тишине его услышал каждый. Волк медленно, неверяще повернул голову. В его глазах полыхнуло звериное бешенство.

— О-о, — издевательски протянул Волк. — Малёк голос подал. Чего тебе, убогий?

— Атаман руль не бросал.

Я отлепился от борта и сделал шаг вперёд. Колени ходили ходуном, выбитое плечо выло, но спину я держал так, будто аршин проглотил.

— Он его отпустил. Нарочно.

— Да ну? — Волк криво хмыкнул, переглянувшись со своими псами. — И на кой-ляд? Со страху обделался?

— Чтобы вы все дышали, — я говорил спокойно, неотрывно глядя ему прямо в зрачки. — Ты, Волк, железом махать горазд, а в речном деле не смыслишь. Течение било в корму и в борт. Если б Атаман держал потесь жестко, пытаясь вывернуть силой, поток просто сломал бы бревно или вырвал его с мясом.

Я сделал короткую паузу.

— Он отпустил древко, чтоб ушкуй сам вписался в струю, а потом перехватил. Это не трусость, Волк. Так он сберег нам руль.

«Черная кость» закивала. Гребцам, привыкшим ломать весла о дурную воду, эта правда была ясна как день.

Я бросил взгляд на Атамана. Бурилом, до этого стоявший истуканом, медленно поднял голову. Наши взгляды скрестились. Он понял, что я вру напропалую, но вру за него.

Волк медленно поднялся с банки. Огромный, опасный и злой.

— Мастерство, значит? — процедил он, надвигаясь на меня. — А ты у нас теперь кто? Корабел? Или это тебе духи речные нашептали?

— Духи — это когда ты русалок в чарке видишь после третьего жбана, — огрызнулся я.

Кто-то из гребцов хрюкнул от смеха, но тут же подавился под бешеным взглядом Волка.

— А я видел струю, — я не отступил ни на палец, хоть рубака и навис надо мной скалой. — Я чуял, куда вода бьет, потому и орал. Атаман услышал, смекнул задумку и бросил потесь. Мы сработали как одна артель. А ты… ты в это время только меня веревками путать горазд был.

— Пасть захлопни, малявка, — прошипел Волк. Его ладонь легла на рукоять ножа. — Ты нас чуть на дно не пустил своим карканьем. Связал я тебя — и правильно сделал. Водяному жертва нужна была.

— Жертва? — я усмехнулся ему прямо в лицо, чувствуя, как злой кураж выжигает боль в плече. — Я вас вытащил, путь показал, а ты меня вязал. И кто кому теперь кланяться должен?

Желваки на морде Волка заходили ходуном. Он дернулся вперед. Сейчас будет бить.

— Хватит.

Голос Атамана прозвучал негромко, но очень основательно. Бурилом шагнул вперед, вклиниваясь между мной и Волком.

— Малёк дело говорит.

Атаман смерил Волка предупреждающим взглядом. Он принял мою игру. Понял, что я бросил ему спасательный круг, и намертво за него ухватился.

— Поток там бешеный шел. Зажал бы я руль — остались бы мы без руля на камнях. Риск был, но мы прошли.

Он опустил пудовую ладонь мне на здоровое плечо.

— Малец проход углядел. Я принял решение, и мы живы. А кому не по нраву мое кормление — вон борт, вон Река. Плывите сами.

Волк замер. Он смотрел то на насупившегося Атамана, то на меня, и его хищный ум понимал: время ушло. Стая снова смотрела на Бурилома как на вожака, а грамотные слова приблуды сломали ему всю игру. Волк медленно разжал кулак, отступил на шаг и презрительно осклабился.

— Как скажешь, Атаман. Как скажешь. Живы — и ладно.

Волк плюхнулся обратно на банку, всем видом показывая пренебрежение, но я кожей чувствовал его холодный взгляд. Такие не прощают прилюдных обломов. Он затаился, но клыки уже наточил.

Бурилом убрал пудовую руку с моего плеча. Благодарности в его зенках не было — только сухая оценка полезного инструмента. Пока я пригоден, я живу.

— Рука как? — буркнул он, кивнув на мое плечо.

— Выбита.

— Гнус! — рявкнул Атаман на всю ладью. — Сюда греби! Вправь парню кость.

— Я… Атаман, я ж не умею… боязно мне… — заныл Гнус, воровато выглядывая из-за спин гребцов.

— Научишься, — отрезал Бурилом и отвернулся, обрывая разговор.

Он пошел на корму к потеси, а я остался у борта. Злой жар, который держал меня во время спора, начал остывать, и плечо взвыло дурным голосом. Казалось, под кожу вогнали раскаленный гвоздь и теперь медленно его проворачивают, пробуя кость на вкус. Ко мне бочком, как побитая дворняга, подползал Гнус.

— Ну? — выдохнул я, чувствуя, как по виску ползет липкая капля пота. — Чего застыл?

— Малёк… — он замялся, теребя грязный кушак. — Я ж никогда… А ну как жилу порву? Или кость хрустнет? Атаман же шкуру спустит…

Я шагнул к нему, превозмогая тошноту. Здоровой рукой перехватил его трясущуюся ладонь. Сжал крепко, заставив замереть. Зафиксировал.

— В глаза смотри, — сказал я тихо, но так, чтоб у него внутри всё замерло. — Гнус! Смотри на меня.

Он испуганно поднял взгляд.

— Дыши, — скомандовал я. — Вдох. Выдох.

Он судорожно втянул речной воздух.

— Ничего ты не порвешь, — я чеканил слова, передавая ему свое спокойствие. — Сделаешь всё справно. Знаешь почему? Потому что я буду говорить, а ты — делать. По моему слову.

— А Атаман?..

— Ответ за мной, — спокойно сказал ему я. — Я велел — я и отвечу. Тебе ничего не будет. Понял?

Гнус моргнул. Осознание того, что с него сняли спрос, подействовало. Плечи у него чуть опустились, паника из глаз ушла.

— Понял… — выдохнул он.

— Вот и молодец. Собрался. Мне нужны твои руки, а не сопли.

Я прижался спиной к дубовому борту, сползая вниз, пока не уселся на мокрый настил.

— Садись напротив.

Гнус опустился на колени. Руки уже не ходили ходуном. Он ждал команды, как преданный пес.

— Обувку скидывай, — спокойно сказал я. — Пяткой упираться будем.

Он быстро стянул стоптанный сапог.

— Теперь слушай. В отсебятину не лезь. Пятку мне в подмышку. Упрись намертво, чтоб не соскользнула.

Гнус аккуратно упёр ногу мне в левый бок. Боль резанула до искр в глазах, я скрипнул зубами, но кивнул ему — мол, добро.

— Хорошо. Теперь хватай руку. Одной за запястье, другой за локоть. Держи мертво, как весло на пороге.

Он взялся на удивление ухватисто.

— Ишь ты, костоправ выискался… — донеслось издевательски со стороны «белой кости».

Гнус дернулся было на голос, теряя настрой.

— На меня смотри, Гнус — спокойно проговорил я, возвращая его из пустоты. — Только на меня. Их тут нет. Есть только моя рука.

Он снова сосредоточился, закусив губу.

— Тяни на себя. Плавно, без рывков. Просто натягивай жилу, как тетиву.

— Тяну… — пропыхтел Гнус. Он отклонился всем телом назад. Боль полоснула по жилам, но я терпел, не сводя с него глаз.

— Добро… держи натяг… еще малую малую толику…

Я чуял, как мышцы упираются, не желая отдавать кость, но Гнус делал всё верно.

— А теперь, — я набрал полную грудь воздуха, — рви на себя и выворачивай руку к борту. Давай!

Гнус зажмурился, лицо его перекосило от натуги, но он выдал всё, что мог.

ХРУСТЬ!

Вспышка белого огня ослепила меня. Я глухо, по-звериному зарычал, откинув голову на дубовый борт. А потом по жилам разлилось блаженное облегчение. Я выдохнул, с трудом разлепляя веки.

Гнус сидел напротив, жадно глотая воздух, и смотрел на меня с испугом.

— Встала? — спросил он едва слышным шепотом.

Я осторожно пошевелил плечом. Сустав сидел в гнезде.

— Встала, — я коротко кивнул ему. — Справил как надо, Гнус.

Его лицо расплылось в неуверенной, но гордой ухмылке.

— Правда?

— Руки у тебя что надо. Спасибо.

Он аж просиял, будто я ему серебряную гривну подарил.

— Ну ты и кремень, Малёк… — восхищенно мотнул он головой. — Другой бы уже всю реку матом распугал.

— Иди и спасибо еще раз, — я устало махнул здоровой рукой. — Заслужил.

Гнус вскочил и почти вприпрыжку побежал к своим. Спину он теперь держал прямо — костоправ, не шутка. Вот так это и строится. Страхом можно заставить гнуть спину, но верность добывается только тогда, когда даешь человеку почуять свою силу. Один в кармане есть.

Я прикрыл глаза. Пальцы здоровой руки мелко задрожали — адреналин пошел на спад. Еще немного, и Волк перерезал бы мне глотку. Я блефовал с пустыми карманами, балансируя на самом краю. Одно неверное слово — и я был бы трупом, а Атаман даже не почесался бы.

Левую руку я бережно прижал к груди. Теперь главное — не дергаться. Связки растянуты, кость еще гуляет. Одно неловкое движение — и всё пойдет прахом.

Тело подлатал. Теперь пора понять где я.

— Эй! — окрик вырвал меня из забытья. — Чего расселся, князёк? Ушкуй сам себя не вычерпает!

Боль в плече стала глухой и нудной, как старая рана, но в голове прояснилось. Я огляделся. Двое парней из молодых лениво махали черпаками у пробоины. Вода прибывала быстрее, чем они ее выкидывали за борт.

Я поднялся, баюкая левую руку, как хрупкий сосуд и шагнул к дыре в борту. Там потел Клещ — здоровый, плечистый детина, которому бы быков валить, а не воду ложкой вычерпывать. Он махал деревянным ковшом, но было видно, что ему тесно и неудобно, он только мешал второму гребцу.

— Клещ, погоди, — я тронул его за плечо здоровой рукой.

Тот обернулся, утирая соленый пот со лба.

— Чего тебе? Атаман велел…

— Атаман велел ушкуй спасать, — спокойно перебил я. — Ты на себя глянь. Силища медвежья, а сидишь тут, воду в ступе толчешь.

Клещ нахмурился, не сразу соображая, куда я клоню.

— Там пять весел в щепу разнесло, — я кивнул в сторону кормы, где гребцы налегали на уцелевшие лопасти так, что жилы на шеях вздувались канатами. — Парни пупки рвут, а ладья еле ползет. Им там твоя спина нужна. Без тебя мы до первых звезд грести будем.

Я мягко, но нажимом потянул черпак из его мозолистых рук.

— Дуй на весло, Клещ. Подсоби мужикам. Ты сейчас там за двоих сработаешь, а с этой лужей я и одной рукой управлюсь. Тут ума много не надо.

Клещ разжал пальцы.

— Ну… дело говоришь, — буркнул он, расправляя затекшие плечи. — Тяжко им там без доброго загребного.

— О том и речь. Навались, пока не закисли.

Он кивнул мне уже без прежней злобы, перемахнул через банку и пошел к корме.

— А ну, подвинься! — рявкнул он на какого-то заморыша. — Дай мастеру сесть!

Я усмехнулся. Сработало. Опустился на мокрые доски, уперся спиной в шпангоут. Зачерпнул мутную жижу правой рукой. Выплеснул.

Плеск.

Вот так. Каждому свое место, чтобы в деле был толк.

Вода была ледяной. Брызги попали на пальцы, и меня словно иглой кольнуло едва заметно, будто искра под кожей пробежала. Я замер на миг, опустил ладонь за борт.

Там, перед завалом, Река пела мне. Я видел дно, чуял каждый камень, каждый поворот струи, словно знал это русло сотню лет. Видел его карту у себя в голове.

А сейчас?

Я прислушался к нутру — только ватная тишина. Словно в глубокий колодец крикнул, а ответа нет. Похоже, вычерпал я себя до самого донца перед камнями. Сила не ушла, просто спряталась, затаилась, требуя времени.

Обладать такой штукой — всё равно что козырь в рукаве держать. Главное, чтобы никто раньше срока про мой дар не пронюхал. Для них я — удачливый малёк, и пусть так и остается. Ведунов на Руси не жалуют — либо в ножки кланяются, либо на костер тащат.

Взмах. Плеск.

Я поймал ритм. Правая рука работала как заведенная. Мимо прошел мужик с мешком сухарей — раздавал корм гребцам. Он прошел мимо меня, даже глазом не повел.

— Эй! — окликнул я его.

Тот притормозил, хмурясь.

— Чего тебе? Не в счет ты. На весле не сидишь — куска не получишь.

— Я воду кидаю, чтоб вы до Гнезда доплыли, а не до дна, — я жестко посмотрел ему в зенки. — Давай еду.

Только сейчас, когда боль в плече притупилась, я почуял, какой внутри голод. Брюхо к хребту прилипло.

Мужик хмыкнул, пожевал губами, оценивая мою наглость. Потом сунул руку в мешок и кинул мне каменный сухарь с куском вяленого мяса.

— Зубастый стал… — проворчал он. — Смотри, клыки не обломай, приблуда.

Я поймал еду на лету. Впился зубами в жёсткое, солёное мясо, пахнущее старым жиром и дымом. Ел жадно, почти не жуя, пока желудок не отозвался спазмом сытой радости. Пока челюсти работали, голова потихоньку начала соображать.

Где я?

Последнее, что помню — рубка «Полярной Звезды». Рёв сирены, обледенение, крен, от которого не выправиться… Ледяная вода, выжигающая лёгкие. Смерть. Я до сих пор помню её солёный вкус, с привкусом ржавого железа.

А потом — пробуждение в теле этого доходяги. Память Ярика была как решето: обрывки страха, вечный голод, чужие пинки. Никакого лада в этой башке не было. Малёк был никем — приблудой, которого подобрали из жалости и держали за скотину.

Я опустил взгляд на свои худые руки. Ледокол. Шторм. Смерть. А теперь я здесь на дикой реке в диком времени. У меня нет даже нормального тела, чтобы просто поднять боевой топор. Если я буду и дальше переть напролом на одном гоноре — меня прирежут во сне. Надо сбавить обороты и стать незаменимым, пока я не обрасту мясом и союзниками.

Что ж, спи спокойно, Ярослав. Теперь за штурвалом буду я.

Я оглядел ватагу. Что мы имеем?

Ушкуйники. Речная вольница. В книжках они были богатырями в шеломах, а на деле — сброд в рваных портах. Ладу у них нет, кольчуги по пальцам одной руки пересчитать и те заношенные, остальные кто в чем. Нищета и голь перекатная. Волк мутит воду, Бурилом едва тянет лямку вожака. По всем законам реки эта команда — покойники.

Они думают, что я «малёк». Полезная щепка, которую можно обстрогать и выкинуть. Пускай думают. Ремонт судна станет моей первой зарубкой. Я капитан. И я заберу этот мостик под себя.

Плеск. Взмах. Плеск.

Солнце медленно сползало к закату, заливая воду кровавой медью.

— Гляди! — гаркнул кто-то с кормы. — Вон оно! Гнездо!

Я поднял голову, отирая пот со лба. Впереди, за густой стеной ивняка, вырастал остров. С воды его и впрямь не признать — место выбрано хитро. С большой воды не видать, протоки узкие, чужак на мель сядет раньше, чем успеет лук натянуть.

Память носителя тут же подбросила картинку. Полтора десятка изб жались к середине острова, на бугре, подальше от большой воды. Лепились друг к другу, как испуганные овцы в грозу.

Ярик помнил этот пейзаж до каждой трещины в бревнах. Вон та изба, самая высокая, с резным коньком — дом Атамана. Рядом — длинная гридница для холостых рубак. Чуть в стороне — кузня и бани у самой кромки.

Над крышами висели сизые хвосты дыма. Ветер принес запах жилья: прелой соломы, навоза и вяленой рыбы. Для прежнего Ярика это был запах безопасности. Стены и миска каши, если повезет.

Для меня же это выглядело иначе. Кривые улочки, покосившиеся сараи, ни одного справного частокола. Не крепость, а лисья нора. Прибежище для тех, кому некуда бежать. Но теперь это мой причал.

Ушкуй, тяжело зарываясь носом, пополз к деревянным сваям. На берегу уже замерла толпа — человек тридцать. Женщины в темных платках, старики, чумазая мелюзга.

Стояли молча. Ни криков, ни радости. Только хмурое ожидание. Они пересчитывали живые головы на борту и смотрели на осадку — ладья шла высоко, значит пустая. Без добычи.

— Принимай вервь! — рявкнул Бурилом.

На причал полетел тяжелый канат. Ушкуй ткнулся бортом в сваи, скрипнул деревом о дерево и замер. Я поднялся, держась за борт. Ноги были ватными, плечо ныло изматывающей, тупой болью.

— Живы… — выдохнула одна из баб. — А лодья-то… Бурилом, что стряслось?

— Река свою долю взяла, — отрезал Атаман, тяжело спрыгивая на берег. Настил жалобно крякнул под его весом. — Главное — люди в строю.

Гребцы, измотанные и злые, потянулись на причал, огрызаясь на вопросы. Я сошел одним из последних. Взгляды местных липли к спине, кололи лицо — чужак в Гнезде всем был поперек горла.

Женщины смотрели на пробитый нос ладьи, на обломки весел, сваленные грудой, а потом переводили взгляд на меня. В их глазах не было жалости к моей перевязанной руке. Только темное раздражение.

Я знал, о чем они мыслят. Доброе весло из ясеня — это куна, а то и не одна. А Ярик не стоит и половинки мелкой монетки. Они предпочли бы, чтобы Река забрала меня, а вернула пять целых лопастей.

Какая-то старуха в драном платке смачно сплюнула мне под ноги.

— У-у, глазастый… — прошипела она, брызжа желчью. — Принесло же тебя обратно, нелёгкая… Лучше б вёсла целы были, чем ты, дармоед.

Раньше Ярик бы вжал голову в плечи. Ускорил шаг. Постарался бы стать тенью.

Я встал. Медленно повернул голову и посмотрел на неё. В её глазах была брезгливость, но я ответил ей арктическим холодом.

— Зря плюёшься, бабка, — сказал я тихо, но так, что соседние женщины разом примолкли. — Слюну на похороны побереги.

— Чего⁈ — она поперхнулась, не ожидая такой наглости. — Ты как со старшими…

— Если бы не я, — перебил я её жестко, ввинчиваясь взглядом в ее выцветшие зрачки, — ты бы сейчас не по веслам горевала, а по сыновьям выла. Поняла, нет?

Она застыла с открытым ртом, как рыба на песке.

— Так что радуйся, что я живой. Пригожусь еще.

Толпа нехотя, с ворчанием расступалась, но теперь они смотрели на меня как на что-то чужое и опасное. Пусть ненавидят. Главное — чтобы считались.

— Всем роздых! — голос Атамана перекрыл гул.

Люди начали разбредаться. Кто-то уводил мужиков в избы, кто-то волок снасти в амбары. Я остался один посреди утоптанной грязи. Куда податься?

Ноги сами вынесли меня на край жилья, к перекошенному сараю у самой воды. Там, прижатый к стене, стоял шалаш. Куча прелого лапника, гнилая солома, дырявая мешковина вместо двери. Это было «логово» Ярика.

Я подошел ближе. Оттуда несло сыростью и старым тряпьем. Крысиная нора, в которой дрожал от холода забитый щенок. Я смотрел на эту кучу мусора и чувствовал, как внутри закипает черная ярость.

Нет. Сюда я не полезу. Лучше сдохнуть под дождем, чем гнить в этой норе.

Я вернулся к избам. Плечо ныло, нутро сводило спазмами, но я заставил себя выпрямиться. В центре Гнезда на утоптанном пятачке уже разгорался костер. Начиналась гульба. Хмурая, злая пьянка. От огня несло кислым хмелем, едким дымом и злостью.

Я двинулся к теплу, но дойти не успел. Из темноты, прямо на границе света, вынырнула коренастая фигура Щукаря. Он преградил мне путь, уперев ладонь мне в грудь. Не больно, но намертво.

— Обожди, Малёк.

Я остановился, глядя на него снизу вверх.

— Дорогу заступил, дядька?

— Берегу, — буркнул старик.

Он сунул мне в руки деревянную миску, от которой шел одуряющий запах жирной мясной похлебки, и ломоть черного хлеба сверху.

— От Атамана, — пояснил Щукарь. — Велел накормить. Сказал: «Чтоб работник до зари не сдох. Завтра сил много надобно».

Я перехватил миску здоровой рукой. Она жгла пальцы приятным, живым теплом.

— Спасибо Атаману, — кивнул я. — Пойду, присяду к огню.

Я сделал попытку обойти старика, но тот снова качнулся, закрывая проход своим широким телом.

— Обожди, парень, — голос Щукаря стал тише. В нем не было злобы, только житейская усталость. — Не ходи в круг. Не рады тебе там сейчас.

— Я их из могилы вытащил.

— Потому и не рады, — Щукарь смачно сплюнул в грязь. — Почти утопли ведь, страху наелись. Им сейчас морду кому-нибудь в кровь разнести надо, чтоб нутро отпустило, а тут ты — весь такой дельный, да еще и живой. Сметут и не заметят. Завтра будешь права свои выставлять.

Я посмотрел поверх его плеча на костер. Там кто-то уже орал дурным голосом, размахивая руками. Воздух и впрямь дышал грозой. Старик был прав. Лезть сейчас в пьяную, озлобленную стаю — верная смерть. Мне не нужно их признание сегодня. Мне нужна их покорность завтра.

— Понял, — я отступил в тень. — Спасибо за совет, дядька.

— Ешь давай, и в люлю.

Старик хлопнул меня по здоровому плечу и вернулся к огню.

Я остался в темноте. Прислонился к поленнице дров и начал есть. Нет, не есть — жрать.

Горячая похлебка обжигала рот, падала в желудок сытным комом. Мясо было жестким, старым, но вкусным до головокружения. Я чуял, как с каждой ложкой возвращается сила, а голова светлеет.

Доев, я вытер миску коркой хлеба и отправил ее вслед за мясом. Живот унялся. Теперь нужно место для роздыха.

Я бросил миску на дрова, подхватил лежащую рядом старую кошму и решительно развернулся к реке.

Причал встретил тишиной и запахом тины. Вода плескалась о сваи лениво, сонно. Ушкуй замер темным силуэтом на фоне звезд. Мой единственный щит в этом мире.

У сходней клевал носом малый из молодых — кутался в плащ, прижимаясь к столбу. Услышав шаги, он встрепенулся, преградил путь древком копья.

— Куда прешь, убогий? — процедил он, борясь со сном. — Не велено. Вали в нору.

Я не притормозил. Здоровой рукой жестко отвел древко в сторону и шагнул вплотную, заставив парня попятиться

— Ты этой щепкой себе глаз не выколи, — сказал я тихо, глядя ему прямо в переносицу. — Эту ладью вытащил я. Я на ней и спать буду. Хочешь выкинуть? Пробуй. Или беги к Атаману ябедничать, что Малёк твою банку занял.

Парень сглотнул. К такой наглости он готов не был. Связываться со мной ему явно не хотелось.

— Смотри у меня… — буркнул он, опуская железо. — Если Атаман узрит…

— Моя забота. С дороги.

Я прошел мимо, даже не обернувшись. Поднялся по сходням. Настил встретил знакомым скрипом и надежностью дерева. Я прошел на корму. Здесь, под навесом рулевого, было сухо, пахло дегтем и речной прохладой. Правильные запахи.

Я расстелил кошму прямо на досках и лег, вытянув гудящие ноги. Пристроил больное плечо. И в этот миг, словно только меня и ждало, небо прорвало.

Первые тяжелые капли гулко ударили по крыше навеса.

Тук. Тук-тук.

Следом ливень обрушился на мир сплошной ледяной стеной. Я слышал, как на причале часовой выругался, плюнул и застучал пятками по настилу — сбежал с поста в тепло избы, бросив ушкуй на произвол судьбы. Ему было плевать на судно. Своя шкура дороже.

А я лежал сухой. Дождь барабанил по дереву, отсекая меня от Гнезда стеной воды. Ушкуй качался на волне, как живой зверь, благодарный за то, что его не бросили.

Капитан спит на своем корабле. Даже если это дырявое корыто, полное врагов.

Утром шторм не закончится. Он просто перекинется на берег. Завтра я начну выгрызать себе место в этой стае так, как умею.

Я открыл глаза в непроглядной темени. Привычка — страшная сила. Внутренняя пружина сработала задолго до рассвета, наплевав на то, что тело чужое, а выбитое плечо ноет так, что хоть на стену лезь.

Горизонт еще только наливался серым, а сон уже как ножом отрезало.

Какое-то время я лежал неподвижно. Река плескалась глухо, убаюкивающе. Ветер стих, ночную сырость сменил густой, липкий туман.

Я медленно сел, баюкая больное плечо, осторожно пошевелил пальцами — локоть сгибался. Хорошо. Значит, сустав встал на место, и дурной жар по жилам не пошел. Жить буду.

Мир качнулся перед глазами от голода и дикой слабости, стоило мне подняться на ноги. Вчерашний ад еще гулял по крови, но я устоял, намертво вцепившись в мокрый борт.

Восток только-только проклевывался холодным, бледным светом. Туман укрывал реку сплошным саваном. Гнездо мертво спало. Ни искры огня, ни голосов — только богатырский, раскатистый храп доносился из ближайшей избы.

Вчера они праздновали. Залили зенки мутной брагой и теперь дрыхнут, как свиньи в луже. Ушкуй спас их никчемные шкуры, принял удар на себя, а они бросили его гнить у причала, даже не вычерпав воду из-под настила. Вот она, хваленая речная вольница. Ни твердой руки, ни порядка. Не команда, а сброд на бревне. Была б моя воля, они бы у меня еще с вечера днище зубами скребли, но я здесь пока никто.

Смотреть на покалеченный корабль было тошно. Гость или нет, а капитанские руки сами просят работы. Раз уж хозяева валяются, придется брать дело на себя.

Я медленно пошел вдоль борта, придерживаясь здоровой рукой. В предрассветном сумраке ладья выглядела еще более жалкой.

Начал с носа.

Присел у зияющей дыры в скуле… Вода сочилась внутрь лениво, но упрямо. Забивать щели паклей — дурная работа, выбьет на первой же стремнине. Надо стягивать доски изнутри рычагом, выгибать борт на место, и только потом смолить насмерть.

Двинулся к корме.

Потесь — тяжелое рулевое весло — болталась в креплении с мертвым стуком. Я нащупал основание древка. Так и есть: трещина у самого корня. Местные наверняка захотят просто накинуть железный хомут или стянуть сыромятной кожей на мокрую. Дурная работа. Это халтура до первых порогов — течение вывернет такой костыль с мясом. Тут надо рубить вглубь: врезать намертво сквозной деревянный замок, чтобы он забирал на себя всю дурь воды.

Мачта. Гнездо расшатано, клинья выбило, у самого комля пошли мелкие трещины. Пока стоит, но в шторм ее вывернет с корнем. Придется переклинивать и ставить распорки.

И весла… Семь штук в щепу. Остальные обглоданы о камни и измочалены. Нужны новые заготовки — ядреный дуб или звонкий ясень. Найдется ли такой запас у местных лесорубов — тот еще вопрос.

Я закончил обход и тяжело замер посреди палубы.

Картина складывалась тяжелая. Слишком много повреждений. Хвататься за все разом — глупо, а объяснять задачу «на пальцах» — ненадежно.

Мужики здесь рукастые, дело своё знают, но сделают так, как привыкли — по старинке. Где-то подмажут, где-то паклей подоткнут. Для обычной течи этого бы хватило, но здесь повреждения структурные. Если просто «заткнуть дырку», борт разойдется на первой же волне.

Такой вариант меня не устраивает. У меня нет желания утопнуть вместе с ними на каком-нибудь пороге просто потому, что мы друг друга недопоняли. Значит, нужен чертеж. Нужно нарисовать всё так, чтобы они видели задачу глазами и ничего не додумывали.

Восток уже наливался бледной синевой, туман начал редеть, открывая очертания берега. Гнездо просыпалось — где-то хлопнула дверь, раздался надсадный кашель. Времени мало.

Я спустился на берег, к остывшему за ночь кострищу. Разворошил палкой влажную золу, выудил крупный кусок угля. Взвесил в руке — сгодится. Вернулся на корабль. Выбрал участок настила посветлее и почище. Присел на корточки.

Уголь с тихим шуршанием пошел по доскам, оставляя жирные черные линии. Настил стал моим кульманом.

Я работал сосредоточенно.

Сначала — общий вид корпуса. Линия ватерлинии. Отметка пробоины.

Я использовал язык, понятный любому мастеру: линии, стрелки, зарубки. Вот рычажный механизм. Две доски, поперечная балка. Две жирные стрелки навстречу друг другу — стянуть.

Дальше — рулевая потесь. Трещина перечеркнута, а внутри древка прорисован глубокий паз под деревянный замок. Рядом набросал молот и наковальню — нужно кованое железо.

Мачта. Расклинить основание. Рядом — три зарубки. Три клина. Я не замечал, как идет время. Чертежи получались грубыми, уголь крошился в пальцах, но смысл был ясен.

Солнце поднялось выше. Туман рассеялся окончательно. На берегу начали появляться сонные люди с мутными глазами после вчерашней пьянки.

Я краем глаза заметил, как несколько человек остановились на причале. Плевать. Я вернулся к углю.

Последняя задача — вёсла. Семь штук в щепу, значит, делать с нуля, причем не просто палку с дощечкой на конце, как делают деревенские для лодок-долбленок, а правильное, сбалансированное весло.

Выделил утолщение под рукоять — валёк. Очертил лопасть, а не широкую лопату. Жирной чертой отметил точку баланса и место упора в уключину.

Теперь материал. Писать «дуб» бесполезно. Я подумал секунду и коряво, но узнаваемо изобразил рядом дубовый лист. Волнистый контур, черенок. Плотник поймет: нужна твердая древесина, а не хрупкая сосна.

Я закончил последний чертёж и выпрямился, потирая затёкшую спину. Уголёк крошился в пальцах, пачкал руку. Я смахнул крошки и посмотрел на свою работу.

План ремонта готов и он будет понятен даже ослу.

Сапоги гулко ударили по причалу, а следом скрипнули сходни. В нос сразу шибануло перегаром.

— Это что за бесовство? — раздался хриплый лай за спиной.

Я медленно выпрямился и обернулся. Волк стоял на палубе в трех шагах, подперев бока. За его спиной скалились двое цепных псов. Морда у него была опухшая со вчерашней попойки, глаза налиты мутной кровью, но взгляд — злой и колючий.

Я смерил его немигающим взглядом. Так капитан смотрит на матроса, который в пьяном угаре наблевал на палубу.

Волк дернул щекой. Мое молчание кололо его гордость.

— Оглох, малявка? — рявкнул он, шагнув ближе. — Я спрашиваю, что за пакость ты тут углем малюешь? Зодчим себя возомнил?

Я молчал. Мое спокойствие бесило его хуже оскорблений. Лицо Волка начало темнеть.

— Пасть открыл, когда старшие спрашивают! — взревел он.

Он резко шагнул вперед и с хрустом впечатал грязный сапог прямо в мой чертеж. С оттяжкой провернул каблук, размазывая угольный замок по доскам.

— Вот так-то краше, — осклабился он, оглядываясь на свою свиту. — Грамотей хренов.

Псы подобострастно загоготали. Волк ждал триумфа. Думал, что я вскинусь, заскулю, брошусь спасать рисунок или начну лепетать.

Я посмотрел на растертый уголь. Потом перевел взгляд на Волка. И тяжело вздохнул с откровенной, брезгливой скукой.

«Опять за свиньями убирать», — было ясно написано на моем лице.

Ухмылка стекла с морды Волка. Этот вздох ударил его наотмашь.

— Ты как на меня смотришь, гнида⁈ — взревел он, багровея. — Ты, кусок грязи, смеешь на меня так пялиться⁈

Он рванул ко мне и с размаху кинул широкую ладонь, целясь отвесить звонкую, унизительную оплеуху.

Замах был пьяным и слишком откровенным. Я просто качнул корпусом назад и вбок. Ровно настолько, чтобы пропустить удар мимо. Ладонь со свистом распорола воздух в толщине пальца от моего носа.

Волка, вложившего в удар всю дурь и не встретившего преграды, крутануло на месте слепым телком. Он нелепо взмахнул руками и едва не загремел на мокрые доски.

Псы Волка подавились смехом.

Волк выровнялся, тупо пялясь на свою руку. А я стоял на том же месте, опустив руки, и смотрел на него как на нашкодившего переростка.

Лицо Волка пошло пятнами. Приблуда только что выставил его клоуном перед собственной стаей.

— Я тебе глотку вырву… — просипел он. — На ремни порежу, тварь.

Он снова рванул вперед, сжимая пудовый кулак. От такого прямого удара моему тощему телу было уже не уйти. Я напряг шею, не отводя глаз, готовый принять его.

Кулак уже летел мне в висок, когда над рекой раздался громовой рык:

— СТОЯТЬ!

Кулак Волка замер у самой моей скулы. Рука тряслась от бешенства, но ударить он не посмел.

Огромный Бурилом стоял на краю причала, скрестив руки на груди, он давил нас одним своим взглядом. За его спиной бесшумными тенями высились двое бойцов.

Волк со свистом втянул воздух, опустил кулак и неохотно отступил на шаг.

— Атаман, — хрипло выдавил он. — Я просто… этот щенок…

— Пасть закрой, — лязгнул Бурилом.

Он грузно шагнул с причала на настил. Доски жалобно скрипнули под его весом. Атаман обвел нас тяжелым взглядом, задержался на мне лишь на удар сердца, а потом опустил глаза.

Уголь был нещадно размазан грязным сапогом Волка, но глубокие черные линии всё ещё читались. Бурилом нахмурился. Медленно присел на корточки. Провел толстым пальцем по рисунку деревянного замка, стирая пыль. Словно проверял — не померещилось ли.

Повисла мертвая тишина. Никто не смел даже громко выдохнуть.

Атаман медленно выпрямился. Теперь он смотрел на меня иначе. Всё так же хмуро, но уже с цепким интересом.

— Какого лешего ты тут забыл, малёк? — глухо спросил он, и в этой тишине отчетливо прозвучала угроза. — Кто позволил тебе ночевать на ладье? И кто дал добро… — он кивнул на измазанные доски, — … хозяйничать тут с углем?

Один из псов Волка с узкой хорьковой мордой, тут же влез, желая выслужиться:

— Атаман, так он тут всю ночь терся! Самовольно на палубу залез! А поутру еще и… — он презрительно ткнул кривым пальцем под ноги, — … настил пачкает! Бесовство малюет!

Бурилом даже ухом не повел, продолжая буравить меня взглядом. Волк за его спиной плотоядно осклабился, уверенный, что прямо сейчас мою башку расшибут о мачту.

Я не отвел глаз. Медленно расправил спину, намертво убивая в себе сутулую, забитую тень прежнего Ярика. Превозмогая ноющую боль в выбитом плече, я посмотрел на Атамана не снизу вверх, а прямо в упор.

— Ватага вчера гуляла, атаман, — сказал я громко, чтобы слышали все на причале. — Заливала страх брагой. Имеете право, вы вчера выжили. Но ушкуй пробит. Руль треснул. И пока ватага храпела вповалку, я ночевал здесь.

Я указал на настил под ногами, потом на растертый чертеж.

— Это единственное корыто, которое вас кормит и пока вы спали, я прикидывал, как вытащить его с того света. Потому что кроме меня этого сделать некому.

Волк зашипел, захлебываясь от моей наглости:

— Ты смеешь, кусок дерьма…

Но Атаман снова вскинул руку, затыкая его не глядя.

— Сказывай дальше, малёк, — бросил Бурилом. В его голосе прорезался азарт.

Я набрал в грудь сырого воздуха и начал рубить слова сухо, как топором:

— Скула по правому борту пробита. Паклей щели заткнешь — вода выплюнет ее на первой же стремнине. Надо стягивать доски изнутри рычагом, иначе борт вскроет, как гнилой орех.

— Потесь лопнула. Глубокая трещина у самого комля. На первом же пороге или при крутом заломе мы останемся неуправляемыми.

Я перевел взгляд на мачту:

— Степс расшатан. Еще один удар дном, как вчера, — и мачта рухнет, переломав нам хребты.

И под конец добавил:

— Семь весел в щепу. Остальные измочалены о камни.

Я замолчал, давая Атаману переварить диагноз.

— Расклад простой, атаман. Если не начать работу прямо сейчас, через седмицу это будет не боевая лодья, а корыто для ловли раков.

Атаман смотрел на меня, не мигая. Его лицо оставалось непроницаемым. Его не сильно волновало, что корабль разбит — это он видел и без меня. Его волновало другое: откуда этот оборванный, тощий щенок знает такие вещи.

За спиной Атамана Волк до хруста сжимал кулаки. Его колотило от бешенства, но пасть открыть он не смел. На причале замерла толпа. Сонные, помятые лица вытянулись. Стая ждала развязки.

Бурилом наконец нарушил молчание своим рыком:

— Откуда ты всё это знаешь, малёк? Кто тебя учил? Откуда в твоей башке эти… — он кивнул на размазанный уголь, — … хитрости?

Я выдержал паузу. Правду не скажешь, а в «сам додумался» не поверят — тонка кишка у местного оборванца для такого. Я коротко усмехнулся, глядя Бурилому прямо в глаза:

— Речной дух подсказал.

Волк за спиной Атамана презрительно сплюнул:

— Слыхали⁈ Юродивый! Бесы ему в башку лезут!

Кое-кто на причале неуверенно заржал, но я даже не моргнул.

В глазах Бурилома мелькнуло мрачное понимание. В жесткой бороде скользнула едва заметная усмешка — Атаман принял игру. Ему нужен был живой корабль, а не моя исповедь.

— Слышали все⁈ — рявкнул Бурилом так, что эхо ударило по воде. — Чиним ушкуй! Сегодня же впрягаемся, пока небо чистое!

Толпа недовольно загудела, мужики начали переглядываться, но перечить Вожаку дураков не нашлось. Атаман сразу перешел к делу, тяжело рубя воздух мозолистой ладонью:

— Щукарь! Где этот старый хрен⁈

Ватага расступилась. Вперед вынырнул тот самый дед, что вчера сунул мне миску с варевом. Он неспешно и без суеты подошел к борту.

— Ты снасти чуешь лучше всех, — бросил Бурилом. — Бери двоих парней покрепче, перетряхни всё. Каждый узел на разрыв проверить. Усек?

Щукарь молча огладил бороду, кивнул и повернулся к толпе, уже высматривая помощников цепким прищуром.

— Гнус! — рявкнул Атаман, шаря глазами по лицам. — Где Гнус⁈

— Я… туточки я, атаман.

Из-за спин вывалился сутулый парняга — тот самый, что вчера вправлял мне плечо.

— С потесью сладишь? Новую срубить? — Атаман навис над ним, как грозовая туча.

Гнус судорожно сглотнул, воровато покосился на меня, потом на Волка.

— Срублю, атаман, — закивал он часто-часто. — Батя учил… выправлю.

— Займешься рулевым веслом, — отрезал Бурилом. — Бери кого надо. Сделать намертво. Вылетит на стремнине — с тебя первого шкуру спущу, а не с водяных. Понял?

Гнус снова закивал болванчиком и юркнул в толпу, бросив на меня короткий, нервный взгляд.

Атаман грузно развернулся и ткнул мозолистым пальцем мне в грудь, едва не сбив с ног.

— А ты, малёк, зашиваешь пробоину. Раз уж больно умный выискался. Покажешь смердам, как борта тянуть и смолить, чтоб ни слезы не просочилось.

Он тяжело кивнул на растоптанный уголь:

— Твоя задумка — тебе и головой отвечать. Смотри у меня: если вода найдет щель на первом же пороге — я тебе лично мельничный жернов на шею повешу и за борт кину. Усек?

Я выдержал его взгляд, не моргнув:

— Усек, атаман. Всё будет мертво.

Бурилом уже набрал в грудь воздуха, чтобы рявкнуть новые приказы, но тут из-за его плеча вынырнул Волк. Руки за широким поясом, походка вразвалочку. На опухшей морде — кривая, наглая ухмылка.

— Атаман, — бросил он лениво, но так звонко, что услышала вся притихшая стая. — Я, пожалуй, в смоле мараться не стану. Уж не обессудь.

Бурилом медленно, всем корпусом развернулся к нему. Его кустистые брови сошлись на переносице в одну жесткую линию:

— Это что еще за сказки — «не стану»?

Волк дернул плечом с показным равнодушием:

— Не воинское это дело — в щепках ковыряться да дегтем вонять. Я железо ношу, а не тесло. Пусть «черная кость» горбы гнет, им привычнее. Смердам смола по чину, а мы с братией воинским делом займемся.

Он обвел толпу презрительным взглядом, и за его спиной тут же выросли четверо псов — его верная стая.

— В дозор сходим, — процедил Волк с издевкой. — Остров прочешем, берег проверим. Вдруг чужаки пожалуют. Должен же кто-то ваши спины стеречь, пока вы топорами машете, верно?

Бурилом вперился в Волка немигающим взглядом. Под холщовой рубахой буграми вздулись мышцы. Атаман медленно, с шумом вытолкнул воздух через ноздри, сдерживая бешенство, и коротко кивнул. Он принимал расклад — бунт «белой кости» ему сейчас был не с руки.

— Добро, Волк. Иди в дозор, раз руки под работу не заточены. Но заруби на носу… — В голосе Атамана послышалась угроза. — Если, пока ватага жилы рвет, к лагерю хоть одна чужая тень проскользнет — я с тебя лично шкуру живьем сниму. Если прознаю, что дрыхнете в кустах — пойдете на дно кормить раков.

Волк хищно осклабился, показав желтые зубы, и отвесил издевательский полупоклон:

— Не сомневайся, атаман. Комар не проскочит.

Волк неспешно развернулся и зашагал прочь по мокрым доскам причала. Цепные псы двинулись следом. Они уходили вразвалочку, всем своим видом показывая: это их воля, а не поджатый хвост.

Берег молча сверлил их спины взглядами. Раскол стаи теперь зиял рваной раной. Теперь это учуял бы и слепой.

Бурилом повернулся к оставшимся. Перед ним мялась «черная кость». Те, кто привык рвать жилы, латать паруса и тянуть лямку.

— За топоры, — глухо рыкнул Атаман. — Живо. Вода ждать не станет.

Мужики нехотя зашевелились, потянулись к навесам за инструментом. Щукарь, проходя мимо сходней, притормозил. Бросил на меня короткий, цепкий взгляд из-под кустистых бровей и едва заметно кивнул. Так, чтоб увидел только я.

Я стоял над пробоиной и смотрел, как Гнездо трещит по швам. «Белая кость» ушла. Остальные хмуро лезли на борт.

Первый бой остался за мной, но дураком я не был. Глядя в широкую спину уходящего Волка, я четко понимал: я только что вырыл себе яму. Такие ублюдки не глотают прилюдных пощечин. Он обязательно придет за моей головой.

Я медленно опустил глаза на просмоленные доски. На свой угольный чертеж, растертый грязным каблуком. Потом перевел тяжелый взгляд на искалеченную скулу ладьи.

Расклад проще некуда. Сшить этот ушкуй заново. Вернуть ему ход, иначе мы все сгнием в этой грязи.

Я выдохнул и шагнул к пробоине.

Только для начала придется вытащить эту неподъемную тушу на берег. Без портовых кранов и стальных лебедок.

Я смотрел на ушкуй и думал: как мне объяснить этим упертым, что нам нужен ворот, а не голая сила? На пупу они его не вытащат. Вот еще задачка.

Гнус стоял на корме, держась за треснувшее рулевое весло, и мрачно качал головой. Атаман, Щукарь, я и ещё несколько человек из «черной кости» столпились вокруг него, разглядывая повреждения. Волк со своими дружками стоял поодаль, скучающе наблюдая за происходящим.

— Атаман, так не получится, — сказал Гнус неуверенно, ковыряя пальцем трещину в основании весла. — Раскол глубокий пошел, мне туда не подлезть, пока корабль в воде. Надо на берег вытащить, чтоб видно было как следует. Иначе хомут не набью.

Щукарь присел рядом, ощупал основание весла узловатыми пальцами и кивнул, подтверждая слова плотника:

— Гнус дело говорит. Да и днище не мешало бы осмотреть, пока на берегу. Вдруг там ещё трещины, которых мы не видим? Если в воду спустим, а оно потом течь даст посреди реки — поздно будет.

Я решил, что момент подходящий, и тоже подал голос:

— С пробоиной та же беда, Атаман. В воде я доски как следует не стяну. На сухую надо работать, изнутри и снаружи, иначе на первой же волне заплата отлетит.

Атаман нахмурился. Посмотрел на ушкуй, осевший в воду, потом на крутой глинистый берег, прикидывая тяжесть работы. Но выбора не было — все мастера говорили одно.

— Ладно, — кивнул он наконец, принимая неизбежное. — Вытащим на стапели.

Он повернулся к ватаге и рявкнул так, что вороны с деревьев сорвались:

— Слышали⁈ Тащим корабль на берег! Канаты готовить!

Ватага зашевелилась. «Черная кость» пошла вязать узлы.

Я понял — молчать нельзя. Если они сейчас начнут рвать жилы, то просто выдохнутся, а ушкуй так и останется в грязи. Я шагнул вперед, отлепляясь от столба.

— Атаман, погоди! — крикнул я, перекрывая шум.

Бурилом обернулся, недовольно сводя брови. Волк, стоявший неподалеку, тут же осклабился.

— Чего тебе, малёк? — буркнул Атаман.

— Не вытащите вы его так.

Я кивнул на осевший в воду корпус.

— Ушкуй воды набрал, осел. Днище в ил ушло глубоко. Вода сверху давит, грязь снизу держит. Там присос такой, что вы хоть вдвадцатером тяните — только пупки развяжете. Веревки порвете, людей покалечите, а корабль не сдвинется.

— Ишь ты, — фыркнул Волк, сплевывая под ноги. — Умник выискался. Ты, сопля, когда мы волоки проходили, еще под стол пешком ходил.

— Волк прав, — отрезал Атаман, теряя терпение. — Не мудри, парень. Мы эти лодки на горбу таскали, когда тебя и в планах у батьки не было. Отойди, не мешай мужикам работать.

— Дело ваше, — я пожал плечами, отступая назад к столбу. — Только силы здесь мало. Тут рычаг нужен.

— Пшел отсюда! — рявкнул кто-то из дружков Волка. — Не каркай под руку!

Я усмехнулся и отошел. Если они хотят учиться через боль — пусть учатся. Я их предупредил. Теперь моя совесть чиста, а мой триумф, когда они обосрутся, будет только слаще.

— Щукарь! Организуй! — рявкнул Атаман, но взгляд его тут же метнулся к Волку.

Бурилом ждал. Места на узкой полосе берега — кот наплакал, всей ватагой не навалишься, только мешать друг другу будут. К канату могут встать лишь десятеро, и здесь нужна не толпа, а дурная сила.

Дружинники Волка для этой задачи подходили идеально. Именно их мышцы сейчас были нужны, а не жилы измотанных переходом гребцов.

Но Волк стоял не шелохнувшись, картинно скрестив руки на груди. Его дружки ухмылялись, поигрывая мышцами, прекрасно понимая, что без них дело встанет.

— Ну? — глухо спросил Атаман, и голос его дрогнул от сдерживаемой ярости. — Так и будете стоять?

— Твои смерды справятся, — лениво бросил Волк, даже не почесавшись. — Негоже воинам в грязи валяться. Мы поглядим, поучимся.

Атаман скрипнул зубами. Он понимал: это саботаж. Волк специально лишает его ударной силы, заставляя работать теми, кто слабее.

— Канаты крепкие берите, всем браться! Живо! — уже в сторону работяг добавил он, резко отворачиваясь.

Дед Щукарь всё понял. «Белая кость» умыла руки. Он сплюнул под ноги и мрачно оглядел своих. Выбора не было — придется рвать жилы тем, кто есть.

— Вы трое — канат на нос крепите! — он указал на троих мужиков, что покрепче, хотя куда им до дружинников. — Вы четверо — второй канат на корму! Остальные — по бортам, помогать будете!

Они зашевелились, взяли толстые пеньковые канаты. Ушкуй сидел глубоко. Вода, набравшаяся через пробоину, прижала его к илистому дну, словно приклеила.

— Готово! — крикнул один из мужиков, по колено в воде.

— Тянем! — рявкнул Щукарь. — Разом! Раз-два, взяли!

Десять человек вцепились в канаты. Они натянулись, заскрипели, выжимая воду из пеньки. Ушкуй дёрнулся. Сдвинулся на ладонь, может, две и застыл. Ил чвакнул, вцепившись в днище мертвой хваткой, и не отпускал. Силёнок у «черной кости» явно не хватало.

— Ещё! — заорал Щукарь. — Налегай!

Они тянули изо всех сил. Руки дрожали, ноги скользили по мокрым доскам причала. Ушкуй снова дёрнулся, прополз ещё на пару ладоней и снова застыл. Тяжелая масса воды внутри и вязкая грязь снаружи гасили все усилия. Десятерых для такого дела мало. Точнее — силы у этих десятерых мало.

Я взглянул на темную воду у борта. На секунду мне показалось, что я снова слышу её шепот. Она словно звала, предлагала помощь, обещала подтолкнуть…

Я тряхнул головой. К черту мистику. Здесь нужна не магия, а физика.

Я перевел взгляд на Волка. Тот ухмылялся, всем своим видом показывая: «Ну что, вожак? Не справляются твои доходяги? А меня попросить гордость не велит?»

— Давай, старик, поднажми! — раздался насмешливый голос Волка. Он стоял в стороне, метрах в десяти, с издевательской усмешкой на губах. — Силёнки не хватает? Может, каши маловато ели?

Его дружки захихикали. Один из них, молодой парень с наглым лицом, подхватил:

— Да они уже старые, Волк! Посмотри, как трясутся! Может, им помочь? Или пускай сами справляются, раз такие гордые!

Щукарь не ответил, только стиснул челюсти и снова скомандовал, уже с отчаянием в голосе:

— Ещё раз! Все вместе! Раз-два, взяли!

Они тянули снова и снова. Рывок — стон дерева — чавканье грязи — и откат назад. Ушкуй сдвигался на жалкие сантиметры, но стоило людям перехватить дыхание, как ил забирал добычу обратно. Вода и грязь держали корабль мертвой хваткой, не желая отпускать.

Пот лился с лиц работяг ручьями, руки дрожали от перенапряжения, дыхание стало рваным, хриплым. Они выкладывались полностью, но физику не обманешь.

— Эх, братцы, — протянул Волк с показным сочувствием, когда мужики в очередной раз повисли на канатах. — Может, духов позвать? Или Малька вашего, колдуна? Пускай он во сне увидит, как корабль вытаскивать! Вы же его слушали!

Его дружки расхохотались. Кто-то даже присвистнул.

Я стоял у столба и молча смотрел на эту картину. Не злорадствовал, но и жалости не испытывал. Я их предупреждал, давал расклад. Они выбрали рвать жилы. Что ж, это их урок.

«Черная кость» медленно выдыхалась. Волк упивался своим превосходством, видя беспомощность Атамана. Вмешиваться сейчас было рано. Они еще не сдались, еще надеялись на чудо. Мне нужно, чтобы надежда умерла и они, наконец, поняли — грубая сила здесь бессильна. Когда Атаман начнёт злиться от бессилия, а Волк достигнет пика своего торжества — вот тогда настанет мое время.

Я наблюдал ещё минут десять бесполезной агонии. Щукарь менял людей, пробовал рывки, пробовал раскачку. Бесполезно. Результат был тот же — ноль.

Наконец Щукарь отпустил канат. Руки его тряслись, ноги подгибались. Старик посмотрел на Атамана виноватым взглядом.

— Атаман, — хрипло выдохнул он. — Не идёт. Ил держит. Присосало брюхом намертво. Мы его не сдвинем. Хоть тресни — не сдвинем.

— Может, вычерпать воду? — спросил Бурилом, но в голосе не было надежды. Он и сам понимал — пока вычерпают, люди упадут от усталости.

— Не поможет, — покачал головой Щукарь. — Днище влипло в грязь. Тут сила нужна, которой у нас нет. Или лошади, или… я не знаю.

Повисла липкая тишина, как тот ил. И в эту тишину ворвался громкий, издевательский смех Волка.

— Вот видишь, Атаман! — он развел руками, обращаясь к зрителям, словно в театре. — Не справляются твои работяги. Кишка тонка.

Он шагнул ближе, ухмыляясь в лицо мрачному Бурилому.

— Ну что? Кого теперь звать будешь? Баб? Так им тут встать негде. Детей? Или всё-таки нас попросишь? Поклонишься дружине?

Атаман молчал. Желваки на его скулах ходили ходуном. Он попал в вилку: позвать помощь — значит публично унизиться перед Волком, признать его власть. Продолжать — сломать людей окончательно и ничего не добиться. Щукарь стоял, опустив голову. Работяги молчали, раздавленные неудачей.

Пора. Я оттолкнулся от столба, спустился с причала и подошёл к стапелю, где лежали инструменты и обрезки дерева. Нашёл большой кусок светлой коры — плоский, гладкий, размером с разделочную доску. Взял его и положил на ровную поверхность ящика. Потом подошёл к потухшему костру, разгрёб пепел и нашёл уголь. Вернулся к коре и присел на корточки.

Сначала набросал основу — простой рычаг. Длинное бревно, камень-упор. Закончив набросок, я поднял голову и нашел взглядом Щукаря. Старик стоял неподалеку, вытирая пот, измотанный и злой.

— Старик, — позвал я тихо. — Подойди. Глянь.

Щукарь нахмурился, но подошёл. Наклонился над корой, вглядываясь в черные линии. — Смотри, — я ткнул угольком в рисунок. — Если взять жердь подлиннее и найти точку опоры, один человек перевернет камень, который и пятеро не поднимут. Это ты знаешь.

Щукарь кивнул, всё ещё не понимая, к чему я веду.

Я продолжил рисовать рядом схему посложнее — вертикальный столб. От него в стороны расходятся лучи-рычаги, а на сам столб наматывается канат.

— А вот это — то, что нам нужно. Ворот.

Я рисовал быстро и уверенно. Рука помнила эти линии, которые мне приходилось изображать много раз.

— Что он там чудит? — донёсся голос Волка издалека.

Я не обратил внимания, глядя на Щукаря.

— Это вроде как колодезный ворот, только стоячий? — спросил старик, прищурившись.

— Верно, — кивнул я. — Вы сейчас рвете жилы зря. Вы дергаете рывками, но ил держит корабль за дно. Рывком его не выдернуть. Нужна постоянная тяга. Причем огромная по силе.

Я ткнул пальцем в центр второй схемы.

— Вот этот столб ставим вертикально. В него вставляем рычаги. Четверо мужиков ходят по кругу и толкают их. Канат наматывается на бревно.

Я посмотрел Щукарю в глаза:

— Мы меняем расстояние на силу, дед. Четверо на рычагах вытянут то, что и двадцать человек за канат не сдвинут. Понял?

Щукарь молчал, но в его глазах разгоралось понимание.

— А оно выдержит? — спросил он наконец, глядя на илистый берег. — Если просто вкопать столб в этот песок — его вывернет первой же натяжкой. Земля-то мягкая.

— Ты прав, — кивнул я. — Вкапывать бесполезно. Вырвет моментально. Поэтому мы не будем полагаться на землю.

Я выпрямился и указал рукой в сторону, где у самой кромки воды рос старый, кряжистый дуб с мощными корнями.

— Мы привяжем ворот к нему.

Щукарь проследил за моим взглядом.

— К дубу? — переспросил он.

— Да. Мы привяжем ворот к стволу так, чтобы он вращался, но не падал. Дуб будет нашей спиной, а корни — ногами.

Щукарь пожевал губами, представляя конструкцию. Потом хмыкнул и посмотрел на меня с новым интересом.

— А ведь может сработать… — пробормотал он. Потом выпрямился и крикнул: — Атаман! Подойди! Глянь на это!

Бурилом подошёл тяжёлой походкой, посмотрел на кору с чертежами, потом на дуб, на который указывал Щукарь.

— Что это? — спросил он коротко. — Что за ерундовина?

— Парень дело говорит, — Щукарь кивнул на меня. — Нужно не силой брать, а… хитрой снастью. Ворот к дубу принайтовать и рычагами крутить.

Атаман перевел взгляд на схему.

— И сколько времени это займёт?

— Час, может, два, — ответил я. — Найти бревно, сделать рычаги, закрепить на дубе.

— А если не сработает?

— Тогда останетесь с тем, что есть. Ничего не потеряете, кроме времени. А так — людей можно угробить, они уже на пределе.

Атаман молчал, взвешивая. Потом посмотрел на измотанных людей, на ушкуй, который замер в грязи. Кивнул коротко:

— Делай, Малек.

Я кивнул и повернулся к Щукарю:

— Нужны люди. Четверо толковых. Бревно — прямое, крепкое, длиной в две сажени. Ещё четыре рычага покороче. И канаты, самые толстые, что есть.

Щукарь кивнул и начал раздавать команды. Люди зашевелилсь с охотой. Это было лучше чем тащить неподъемный корабль.

Волк стоял в стороне и смотрел на всё это с усмешкой.

— Ну-ну, — протянул он. — Колдун решил палочки покрутить. Зря стараешься. Ничего не выйдет.

Работа закипела немедленно. Под моим и Щукаря руководством «черная кость» заработала слаженно и с каким-то злым азартом. Они хотели доказать этим выскочкам, что чего-то стоят.

Первым делом нужно поставить якорь.

Щукарь коротко рявкнул, и двое самых крепких мужиков притащили бухту самого толстого и прочного каната, какой только нашелся.

— Три витка, — передал Щукарь мою команду. — Вокруг самого основания ствола. Плотно! Чтобы не скользил!

Канат лег на шершавую, мокрую кору тугими кольцами.

— Теперь вяжи, — я подошел и сам показал Щукарю узел. Не тот простой «бабий», что они использовали. Я завязал сложный морской узел, похожий на удавку, но который не затягивался под нагрузкой и распределял усилие по всей петле. — Так выдержит любую тягу и дерево не передавит.

Щукарь внимательно посмотрел на узел, потом на меня — с новым, нескрываемым уважением. Он быстро, ловко повторил вязку.

Затем они подтащили к дубу заранее подготовленное толстое, ровное бревно — будущий барабан кабестана.

— Ставьте вертикально, вплотную к петле на дубе, — продолжал я руководить. — Основание чуть прикопайте, под него положите большой, плоский камень и камнями обложите для устойчивости.

Когда барабан установили, я показал, как его принайтовать к якорной петле на дубе, чтобы он стал единым целым с деревом.

— Веревки потоньше берите, — объяснил я Щукарю, но говорил громко, чтобы слышали и остальные. — И вяжите основание барабана к петле. Крест-накрест. В несколько слоев. Максимально туго! Чтобы стоял как влитой.

Мужики работали быстро, сноровисто, чувствуя, что делают что-то осмысленное. Вскоре барабан кабестана стоял у дуба, намертво притянутый к нему сетью канатов. Я подошел, толкнул его плечом — не шелохнулся.

Смех со стороны Волка и его людей стал тише. Они уже видели, что это не просто «палочки», а продуманная, крепкая конструкция, но все еще не верили, что эта штуковина сдвинет с места набравший воды ушкуй.

— Готово, — сказал я Щукарю. — Теперь — рычаги.

Он кивнул и сам вставил четыре толстых, гладко обструганных шеста в отверстия на барабане, которые сделали мужики. Рычаги кабестана встали на место, торча крест-накрест на высоте груди. Осталось завести главный канат.

Под моим присмотром мужики подтащили конец толстого пенькового каната, идущего от носа ушкуя, к нашему механизму.

— Три витка на барабан, — скомандовал я и на этот раз никто не посмотрел на Щукаря в ожидании кивка. Мужики просто сделали. — Справа налево. Плотно!

Канат лег на дерево тугими кольцами. Свободный конец закрепили на одном из рычагов простым узлом — он нужен был только для того, чтобы канат не соскользнул в начале работы.

Дальше — самое важное. Толстый канат обмотали вокруг бревна несколько раз, один конец протянули к ушкую и закрепили на носу. Другой конец оставили свободным.

Я проверил каждый узел и крепление. Всё должно было держаться под нагрузкой.

— Готово, — сказал Щукарь, вытирая пот со лба.

Я кивнул. Посмотрел на конструкцию критически. Примитивная, грубая, но функциональная. Должна сработать.

Атаман подошёл, обошёл ворот вокруг, пнул бревно ногой, проверяя устойчивость. Посмотрел на меня:

— И что дальше?

— Нужны люди, — сказал я Щукарю. — Четверо.

Щукарь уже набрал воздуха, чтобы кликнуть самых здоровых парней, но я остановил его жестом. Была у меня задумка Волка позлить.

— Нет. Не они.

Я обвел взглядом толпу и указал на троих стариков, которые с берега наблюдали за нашей работой.

— Вот они, — сказал я громко. — И ты, Щукарь. Вставай четвертым.

Повисла тишина. Атаман нахмурился так, что брови сошлись на переносице.

— Ты смеешься? — спросил он жестко. — Десять здоровых лбов жилы рвали, не сдюжили, а ты зовешь рухлядь старую?

— Не в жилах сила, — я посмотрел ему в глаза. — А в голове.

Волк расхохотался:

— Ты слышишь, Атаман⁈ Он совсем умом тронулся! Дедов запрягает!

Я не стал оправдываться. Шагнул вперед и посмотрел Волку прямо в глаза.

— Они справятся, — громко ответил я, перекрывая его смех. — Потому что мой механизм превращает слабость в силу. А вот глупость в силу не превратит даже сам Перун.

Ухмылка Волка дрогнула.

— Пусть «белая кость» посмотрит, — я обвел рукой его дружков, — как работают те, кого они списали со счетов.

Повисла звенящая тишина. Это было уже не про ремонт. Я публично, в лоб оскорбил «белую кость», назвав их силу бесполезной.

Волк зарычал и шагнул ко мне, рука легла на топор.

— СТОЯТЬ! — голос Атамана хлестнул, как кнутом, да и работяги качнулись, готовые вступиться.

Бурилом смотрел не на меня. Он смотрел на Волка. И в его взгляде плескалось мстительное удовлетворение. Волк загнал его в угол своим отказом работать, а теперь я дал Атаману идеальный шанс отыграться чужими руками.

— Ты отказался марать руки, Волк, — сказал Бурилом так, что услышали все. — Ты отошел в сторону. Сказал, что это дело не для воинов. Так стой и смотри, как с ним справятся «немощные».

Волк замер, желваки на его скулах заходили ходуном. Атаман повернулся ко мне. В его глазах не было доброты.

— Тяни, Малек, — приказал он. — Если вытянешь — ты прав, и я заткну любого, кто скажет слово против. А если нет… — он кивнул на Волка, — … тогда он сделает с тобой то, что хотел. Я мешать не буду.

Щукарь вздохнул, но встал к рычагу. Старики переглянулись. В их глазах зажегся огонек: «А ну-ка, утрем нос молодым».

— Начинай! — скомандовал я.

— Вращайте… — неуверенно сказал Щукарь. — Пошли!

Они начали медленно толкать. Без рывков. Барабан скрипнул, выбирая слабину. Канат натянулся, зазвенел как струна. Ворот застонал.

Все замерли.

Волк ухмылялся, ожидая, что сейчас канат лопнет или старики упадут. Щукарь крякнул, наваливаясь грудью на рычаг. Старики пыхтели, упираясь ногами в песок.

И вдруг… От реки донесся низкий стон.

Это стонал корпус корабля, в который ил вцепился мертвой хваткой. Канат натянулся до предела. Я слышал, как волокна пеньки начинают потрескивать от чудовищного напряжения. Еще мгновение — и либо ушкуй сдвинется, либо канат лопнет и снесет кому-нибудь голову.

ЧВАК.

Ил неохотно отпустил днище. Ушкуй вздрогнул всем корпусом и тяжело, со скрипом пополз вперед.

Ухмылка на лице Волка умерла. Он неверяще таращился на сдвинувшуюся с места лодью. Корабль шел на берег, а вот его, Волка, незыблемое слово прямо сейчас с чавканьем втаптывали в эту самую прибрежную грязь.

Атаман шагнул вперед, не веря своим глазам. Четверо стариков шли по кругу, толкая рычаги, и тяжелая туша корабля ползла за ними по песку, словно покорный зверь на поводке. Это казалось невозможным, но происходило.

Я смотрел на натянутый канат, радуясь что он не подвел.

Ватага стояла в ошеломлённом молчании, глядя на это невозможное зрелище. Четверо хилых стариков делали то, с чем не справились десять здоровых мужиков.

— Стоп, — сказал я. — Хватит. Дальше мужики дотянут.

Старики остановились, тяжело дыша. Посмотрели на свои руки с удивлением. Ушкуй лежал на берегу. Атаман медленно подошёл к нему. Постоял рядом, глядя на корпус, потом на меня. В его глазах больше не было сомнений.

— На берег ты его вытащил, — сказал он спокойным тоном. — Теперь ремонтировать надо. Руль треснул, весел нет. Что скажешь, мастер?

Я посмотрел ему в глаза. Сейчас был идеальный момент ставить свои условия.

— Пустое брюхо к работе глухо, атаман. И руки инструмент не держат.

Повисла мертвая тишина.

Щукарь вытаращил глаза. Мужики переглянулись. Все ждали взрыва.

Волк дернулся ко мне. Его явно зацепило.

— Торговаться вздумал, падаль⁈ — прохрипел он.

Его рука метнулась к поясу. Широкий нож со злым скрежетом наполовину вышел из ножен. Волку было плевать на вытащенный ушкуй и на выгоду — он готов был снести мне башку прямо здесь, просто чтобы смыть свой позор.

Бурилом даже не обернулся.

— Лучше бы тебе остановиться, — бросил он негромко. — Не с тобой разговор. Ты остров стережешь? Вот и стереги.

Нож так и не покинул ножен. Волк застыл. Атаман только что прилюдно щелкнул его по носу, как цепного пса, указав на будку. И это стало для Волка вторым жестоким унижением за одно проклятое утро.

Бурилом медленно подошёл ко мне вплотную. Огромный, нависающий как скала. Я стоял, задрав голову, и смотрел ему в глаза. Он искал страх в моих глазах, не нашел.

— Наглый ты, — сказал Атаман тихо, и вдруг его губы тронула кривая усмешка. — Торгуешься. Он сделал паузу, наслаждаясь бешенством Волка за своей спиной. — Правильно делаешь. Кто не умеет зубы показать — тот в стае не живет.

Он развернулся и рявкнул на всю деревню:

— Дарья!

Из крайней избы выглянула женщина.

— Здесь, атаман, — отозвалась она.

— Дать ему мяса, — Бурилом кивнул на меня. — И каши. Нормальную порцию давай. С дохлого мастера спросу нет.

Дарья кивнула молча и скрылась в избе.

Атаман повернулся ко мне:

— Получишь свою еду, мастер, а теперь за работу. Руль чинить, весла делать.

Он развернулся и пошёл прочь тяжёлой походкой. Толпа, успевшая собраться на берегу, расступилась перед ним.

Волк стоял на месте и буравил меня взглядом полным ненависти. Потом сплюнул к моим ногам и ушёл, не говоря ни слова. Его дружки последовали за ним.

Щукарь подошёл ко мне и положил руку на плечо.

— Ты — либо самый умный из нас, парень, — сказал он тихо, — либо самый безумный. Ещё не решил.

Он усмехнулся, хлопнул меня по плечу и пошёл к ушкую, подзывая работяг.

Я стоял на берегу. Вытащенный из ушкуй лежал передо мной, как выпотрошенная рыбина: зияющая пробоина в скуле, треснувшее рулевое весло, пустые уключины. Работы на неделю, не меньше.

Но главное я уже выгрыз. Ещё не сел за общий стол, но заставил их подвинуться.

Я тяжело выдохнул, глядя на натянутый, как струна, канат и поскрипывающий деревянный ворот. Этот натужный, жалобный стон дерева вдруг резанул по ушам.

Рев океана ударил в голову, мгновенно вытеснив шум реки. В нос шибануло солью. Палуба «Полярной Звезды» уходит из-под ног, тяжелый шпиль воет под чудовищной нагрузкой. Толстый канат натянут так, что с него брызжет вода.

— Тяни, сучье вымя! — это мой собственный сорванный голос пытается перекричать шторм. Матросы навалились на рычаги грудью, хрипят, скользя сапогами по залитой волнами палубе. Ворот и людские жилы переламывают хребет стихии.

Холодный речной ветер хлестнул по лицу, сдувая морок.

Нет больше «Звезды». Только вонючий ил под ногами и чужое, слабое тело, которое мне досталось.

Я моргнул, прогоняя из ушей шум шторма, и снова посмотрел на разбитый ушкуй. Пора браться за работу, которая превратит меня из «никто» в «незаменимого». Шаг за шагом. День за днём. Как капитан ведёт корабль сквозь шторм.

Щукарь пришёл, когда уже смеркалось.

Я сидел в ушкуе, прислонившись спиной к борту, и доедал кашу из миски. Густую, с кусками мяса. Дарья принесла её ещё час назад, молча поставила рядом и ушла, бросив на меня странный взгляд — то ли любопытный, то ли настороженный.

Я ел медленно, заставляя себя прожевать каждый кусок, проглотить каждую ложку. Тело требовало больше, гораздо больше, но желудок, отвыкший от нормальной пищи, да еще и в большом количестве, протестовал. Я давился, но продолжал есть.

Щукарь поднялся на борт. Я услышал только тихий скрип досок под его ногами. Обернулся — старик стоял в нескольких шагах, держа в руках свёрнутый кусок ткани.

Он молча подошёл, положил плотный кусок ткани рядом со мной на палубу и выпрямился, глядя на меня оценивающим взглядом. Я смотрел в ответ, не понимая, что это значит.

Щукарь кивнул коротко — себе, не мне — и развернулся к сходням.

— Старик, — окликнул я его.

Он остановился, обернулся.

— Спасибо, — сказал я просто.

Щукарь усмехнулся кривой усмешкой и пожал плечами:

— Не подохни раньше времени, парень. Работа ещё не кончена.

Я усмехнулся в ответ:

— Ты сам не помри, старик, а я вас всех переживу.

Щукарь фыркнул, качнул головой с чем-то вроде одобрения и пошёл к сходням, бормоча себе под нос что-то неразборчивое.

Он ушёл, спустившись на берег и растворившись в сумерках. Я посмотрел на брезент, потом на небо. Темнело быстро, звёзды начали проступать одна за другой. Ветер с реки усилился, потянул холодом и сыростью.

Я доел остатки каши, вылизал миску дочиста и отставил в сторону. Потом взял брезент, развернул и осмотрел. Старый, но крепкий. Пах смолой, рыбой и речной водой. Я натянул его над своим углом под навесом на корме, закрепив за выступы бортов и балки. Получилось что-то вроде низкого шатра — тесно, неудобно, но защищало от ветра и дождя.

Жесткая, пропахшая старым потом кошма под брезентом показалась мне царской периной. Жар от каши расходился по жилам, но сон не шел.

Я лежал в темноте под хлопанье парусины и вскрывал гнойники этой ватаги, раскладывая в уме расстановку сил.

В книжках из прошлой жизни ушкуйников рисовали былинными героями. Гроза ханов, покорители рек, вольные люди. На деле всё оказалось прозаичнее и грязнее. Передо мной был обычный сброд на обочине реки. Голодные, злые неудачники.

И именно их нищета была моим главным козырем.

Сегодняшний скулеж Волка показал всё как на ладони. Его показная борзость и привычка хвататься за нож — не от великой силы. Это звериный страх. Он чует, что «белой кости» скоро нечего будет жрать, и боится, что обозленные гребцы однажды ночью просто перережут им глотки. Он держит «черную кость» на животном ужасе, но эта веревка уже трещит по швам.

А Бурилом… Атаман не слепой. Он сидит на этой пороховой бочке и отлично понимает, что фитиль уже тлеет. Он терпит выходки Волка не из слабости, а потому что без штурмовиков ватага окончательно превратится в стадо смердов. Прагматик, вцепившийся в гниющий штурвал.

Сытая, крепкая стая разорвала бы чужака вроде меня в первый же день. Но больным и отчаявшимся нужен тот, кто вытащит их со дна.

Ремонт разбитого ушкуя — вот мой настоящий рычаг. Для этих людей мои знания в механике и корабельной архитектуре — темное колдовство. Пусть так и думают. Я уже вытащил их корыто из ила и залез им в головы. Теперь пора забирать власть. Вырывать кусками.

Речной ветер злобно завыл, раскачивая брезент. Я плотнее завернулся в кошму, пряча в тепле озябшие пальцы.

Сон накатил тяжелой, темной волной.

Я проснулся от собачьего холода. Ледяной речной сквозняк вылизал из-под брезента последние крохи тепла. Тело ныло, умоляя свернуться в клубок и не шевелиться, но лежать и дрожать — удел слабаков.

Пора.

Я выбрался из-под навеса. Гнездо спало в серой, промозглой мгле. Холод пробирал до костей, превращая дыхание в пар. Идти к избам? Стучаться, скулить, проситься к чужой печке?

Черта с два. Я знаю лучший способ согреться.

Спустился к стапелю. Ящик с инструментами, брошенный с вечера, был на месте. Я вытащил тяжелый молоток и толстое зубило. Шершавая рукоять легла в ладонь, привычно успокаивая зуд в пальцах. Пробоина в борту зияла, как гнилая пасть. Работы на полдня.

Ждать, пока проснётся ватага? Спрашивать позволения?

Я приставил зубило к мерзлому дереву и коротко замахнулся.

БАМ!

Звук пушечным выстрелом ударил по предрассветной тишине. Эхо хлестнуло по черной воде, отскочило от леса и вернулось обратно злым раскатом.

Я ударил снова.

БАМ!

Железо вгрызлось в окаменевшую паклю, вырывая её кусками.

БАМ! БАМ! БАМ!

Каждый удар гнал по жилам горячую кровь, выбивая из тела речную стынь. Каждый замах был открытым объявлением войны их лени. Мне плевать, что я сейчас подниму на уши всю деревню. Я бил наотмашь.

Гнездо начало просыпаться.

Сначала из ближайшей избы донесся бабий визг и хриплый, спросонья, мат. Заскрипели тяжелые двери.

Я не поднимал головы.

БАМ! БАМ! БАМ!

— Какого лешего⁈ — заорал кто-то с крыльца. — Кто там долбит, мать твою⁈

— Да это Малёк! — взвизгнул другой голос. — Приблуда! Белены объелся⁈

Я выбил очередной кусок пакли, сплюнул и приставил зубило к следующей щели.

БАМ! БАМ! БАМ!

На берег начали вываливаться сонные, злые люди, кутаясь в накинутые поверх исподнего тулупы и кошмы. Они шумели, скалились, крыли меня в три этажа. Я слышал их лай, но для меня он ничего не значил. Были только зубило, молоток и рваная рана в борту корабля.

Из ближайшей добротной избы вылетел Волк. Босой, в одной расхристанной рубахе, с перекошенной от бешенства мордой.

— Ты что творишь, щенок⁈ — взревел он, продираясь сквозь толпу и шагая ко мне. — Оглох⁈

Я не ответил.

БАМ!

Волк подлетел вплотную. Его лапа вцепилась мне в правое плечо, рывком разворачивая к себе.

— Я с тобой разговариваю, гнида!

Я посмотрел на его налитые кровью глаза. Спокойно повел плечом, сбрасывая его руку, развернулся обратно к борту и поднял молоток.

БАМ!

Волк оторопел. Его дружки за спиной ошарашенно заткнулись. Кто-то в толпе нервно хохотнул. Они опешили. Наверное думали, что я буду скулить и жаться по углам, но я снова поднял молоток.

БАМ! БАМ! БАМ!

Толпа расступилась. Из тумана тяжело, как медведь, вышел Бурилом. Лицо Атамана было чернее грозовой тучи. Он подошел вплотную.

Я замахнулся.

БАМ!

— Хватит, — глухо бросил Бурилом.

Я приставил зубило к новому месту.

БАМ!

— Я сказал — хватит, — в голосе Атамана лязгнула сталь. Тяжелая ладонь легла мне на предплечье, намертво блокируя замах.

Я выпрямился. Не пытаясь вырвать руку, посмотрел ему прямо в глаза и сказал так, чтобы слышал каждый:

— Холодно, Атаман. И голодно. Будет горячая каша от пуза и доступ к кузне — будет тишина. Не будет — я буду греться так каждое проклятое утро.

Над берегом повисла звенящая тишина.

Щукарь в толпе обреченно прикрыл глаза рукой. Желваки на челюсти Атамана вздулись буграми. Пальцы на моем предплечье сжались так, что кости затрещали.

— Ты вздумал торговаться со мной, приблуда? — прошипел Бурилом. В его шепоте было больше смерти, чем во всех криках Волка.

Я не ответил и тут Волк сорвался.

— Я тебе кишки на мачту намотаю! — взревел он.

Его рука на рефлексе метнулась к поясу за ножом, но ножа на исподнем не было. Волк кинулся на меня с голыми руками.

Я не дрогнул и не отступил ни на палец. Просто сжал рукоять молотка, готовясь к драке.

Но за миг до удара Атаман выкинул свободную руку. Волк на полном ходу впечатался грудью в его ладонь, как в каменный столб.

— Стоять, — не повышая голоса, припечатал Бурилом. — Место.

Волк захрипел, сглотнул и, трясясь от ненависти, отступил на шаг.

Бурилом медленно повернулся ко мне. Теперь я увидел его настоящую ярость.

Он наклонился к самому моему лицу. Изрезанная шрамами кожа почти касалась моего носа.

— Ты вытащил корабль из грязи. Молодец, — процедил Атаман. — Но это не делает тебя бессмертным. Я прямо сейчас прикажу швырнуть тебя в воду с валуном на шее, и никто слова не скажет. Твоя борзость сгниет на дне вместе с тобой. Понял?

Хватка на руке стала невыносимой, но я не отвел взгляда. Мне нечего терять, и он мог прочитать это в моем взгляде.

Тишина затягивалась.

Наконец губы Атамана дрогнули. На его лицо выползла кривая усмешка.

— Кто много на себя берет, тот за слова свои хребтом отвечает, — громко бросил Бурилом, так чтобы все слышали. — Ответишь за дерзость?

Я коротко кивнул.

— Добро.

Атаман отпустил мою руку и рявкнул через плечо:

— Дарья!

Женщина, кутаясь в платок, испуганно вынырнула из толпы.

— Кормить его будешь трижды в день. Как воинов. Каша, мясо, хлеб.

Она торопливо закивала.

Бурилом снова перевел взгляд на меня: — В кузне работать дозволяю. но с Микулой сам договаривайся.

Я кивнул.

— Слушай сюда, Малёк, — Бурилом вперил в меня взгляд. — К закату эта дыра должна быть зашита. Так, чтобы ни капли не сопливило. Если солнце сядет, а вода найдет щель — я лично накормлю тобой раков.

Он выдержал паузу.

— Сделаешь — получишь сухой угол у печки в общем бараке. Понял?

— Понял, Атаман.

Бурилом тяжело развернулся и молча пошел к своей избе. Толпа расступалась перед ним.

Волк напоследок оскалился. Его взгляд ясно говорил: «Ты сам залез в петлю, щенок. Мне осталось только выбить табуретку».

Люди расходились неохотно, оглядываясь и шепчась. Щукарь задержался. Подошел вплотную и мрачно глянул на меня.

— Атаман слов на ветер не бросает, парень. Зальет воду — пойдешь на дно. Рука у него не дрогнет.

И старик побрел прочь.

Туман редел. Первые лучи теплого солнца мазнули по берегу.

Уговор скреплен кровью. Ставка — моя жизнь, а награда — первый шаг со дна этой выгребной ямы. До заката оставалось десять часов.

Хватит за глаза.

Я приставил зубило к дереву.

БАМ!

Звук снова покатился по реке, но на этот раз никто не вышел ругаться.

БАМ! БАМ! БАМ!

Через некоторое время желудок скрутило спазмом, напоминая, что со вчерашнего дня внутри пусто.

Поварня пряталась в приземистой, закопченной избе. Дым валил из трубы сизым столбом. Запах вареного мяса, прелого зерна и горящих дров ударил в ноздри так, что рот мгновенно наполнился слюной.

Я толкнул тяжелую дверь.

Дарья стояла у пышущего жаром устья печи, мешая варево в котле. Дверь скрипнула. Она вздрогнула и замерла. В её глазах я прочел настороженность.

— Чего приперся? — бросила она, перехватив деревянную поварешку как дубину.

— Давай мою пайку, — ответил я спокойно. — Атаман велел кормить трижды.

Дарья поджала губы, но спорить не посмела. Зачерпнула со дна наваристую кашу, с чавканьем плюхнула её в выскобленную деревянную миску, а сверху швырнула увесистый кусок вареного мяса. Сунула миску мне в руки, пряча глаза.

Я молча кивнул и шагнул к порогу.

— Малёк, — глухо окликнула она в спину.

Я обернулся. В её взгляде сквозило предупреждение и беспокойство.

— Ты по мертвому льду идешь, парень, — сказала она тихо. — Волк тебе этого позора не спустит. Да и дружки его тоже.

— Значит, буду идти быстро, — улыбнулся я и вышел на морозный воздух. — Особенно когда другой дороги нет.

Присел прямо на крыльцо. Сожрал всё минут за пять, обжигая глотку и почти не жуя жесткое мясо. Вылизал деревянное дно дочиста. Тело мгновенно отозвалось горячим потом — топливо пошло в топку. От горячей еды немного разморило и я дал себе пару минут насладиться приятным чувством сытости.

— Посидели и будет, — подгоняя сам себя, встал со ступеней, вернул Дарье миску и отправился к кораблю.

У стапеля присел на корточки у пробитой скулы ушкуя. Щель шириной в полкулака, края измочалены. Местные, наверное, просто забили бы ее паклей со смолой, но я знал: так не пойдет. Корабль — не изба. На речной волне деревянный корпус дышит. Эту игру досок ни одна смола не выдержит — выжует и выплюнет конопатку через пару часов хода.

Нужна жесткая сцепка, чтобы намертво сковать доски железом, но без новой пакли тоже не обойтись — она пойдет на герметизацию шва.

Я поднялся и пошёл искать Щукаря. Нашёл старика у сарая со снастями. Он сидел на перевернутой колоде и узловатыми пальцами распутывал канаты вместе с двумя работягами.

— Старик, — окликнул я. — Мне нужны свежая пакля и горшок смолы.

Щукарь исподлобья глянул на меня, кряхтя поднялся и пошаркал в темный угол сарая. Вытащил оттуда увесистый моток жесткой пакли и глиняный горшок с застывшей черной жижей.

— Держи, Малёк, — глухо сказал он, сунув мне припасы. — Делай по уму, чтобы ушкуй на дно не пошёл.

— Не пойдет он на дно, — отрезал я, забирая горшок.

Щукарь усмехнулся в бороду:

— Котелок у тебя варит, это я видел. Поглядим, как руки сработают.

Я вернулся к ладье. Бросил припасы на землю и снова взялся за молоток и зубило, продолжая грязную работу. Чтобы загнать скобы и залить новый шов, нужно сперва вычистить старую гниль.

Старая конопать сидела намертво, закаменев от времени и воды. Приходилось выдирать её по клочкам, сдирая костяшки пальцев о грубое дерево. Я долбил минут двадцать, очищая края пробоины до здоровой древесины. Рана в борту оказалась даже шире, чем я думал с первого взгляда.

Сомнений не осталось. Одной паклей не обойтись. Нужна арматура, которая свяжет две доски в единый монолит.

Я вспомнил схемы аварийного ремонта. Стянуть доски друг к другу я не смогу — они намертво прибиты к шпангоутам, сдвинуть их нереально, но я могу запретить им двигаться.

План созрел быстро.

Мне нужны железные скобы. Если забить их поперек щели и загнуть концы изнутри, они сработают как арматура и свяжут две доски в единый монолит. Когда края перестанут тереться друг о друга, пакля со смолой будут держать воду намертво. Механическая фиксация плюс герметизация. Это сработает.

Теперь мне нужны скобы. Я поднялся и пошёл через Гнездо в кузницу.

Я толкнул тяжелую дверь. Жар из горна ударил в лицо удушливой волной, вышибая пот. Воздух скрипел на зубах от угольной пыли.

У наковальни высился Микула — широкоплечий мужик с седой гривой. Его мощные руки, сплошь покрытые белесыми шрамами от окалины, ритмично обрушивали тяжелый молот на багровое железо.

Я замер у порога. Рубаха тут же намокла и прилипла к хребту. Микула не повел и бровью. Он держал заготовку клещами намертво, а молот плющил её с оглушительным звоном.

ДЗЫНЬ! ДЗЫНЬ!

Я ждал. Говорить мастеру под руку — верный способ получить клещами в лоб.

Микула закончил и с шипением сунул багровое железо в бадью. В закопченный потолок ударил столб пара. Только тогда кузнец вытер ладони о засаленный кожаный фартук и исподлобья глянул на меня.

— Заблудился, приблуда? — буркнул он, берясь за мехи. — Кухня в другой стороне.

— Мне нужно железо, мастер, — бросил я, перекрывая гул пламени. — И твой молот. Атаман дал добро.

Микула замер, а потом медленно повернулся всем своим медвежьим корпусом.

— Атаман, значит? — он смачно сплюнул в опилки. — И что такому важному гусю понадобилось? Меч-кладенец выковать? Или кольчужку по размеру ушить?

Яда в его голосе хватило бы на десяток стрел.

— Скобы, — ответил я, пропуская насмешку мимо ушей. — Длинные. Нужно стянуть сломанные доски борта. И помощь с клиньями.

Кузнец фыркнул и с грохотом швырнул клещи на верстак:

— Ишь, прыткий. Вчера из грязи вылез, сегодня уже корабел. Ты хоть раз молот в руках держал, сопляк? К наковальне знаешь, с какой стороны подходить?

— Не держал, — честно ответил я, шагнув ближе к огню. — И не собираюсь учить тебя твоему ремеслу. Ты лучший кузнец в Гнезде. Я не скажу, как ковать. Я скажу, что именно нужно ладье, чтобы она не пошла на дно. Моя задумка — твоя работа.

Микула прищурился. Грубая лесть вперемешку с наглостью сбила с него спесь.

— Задумка… — протянул он, уже без злобы. — Ну, показывай. Но если это блажь — вылетишь отсюда вместе со своими железками.

Я взял из дровенника широкий кусок бересты, взял с верстака кусок угля. Быстро набросал две доски борта, а поперек них — жирную П-образную линию. Кузнец навис надо мной, скептически скрестив обожженные руки на груди.

— Скоба, — сказал я. — Прошьет обе доски насквозь. Изнутри загнем концы и вобьем обратно в дуб.

Я протянул ему чертеж.

— Пакли мало, Микула. На волне борт дышит. Доски трут друг друга, любую конопатку выжуют. Железо стянет их намертво, как шов на ране, а поверх уже зальем смолой.

Кузнец взял бересту. Нахмурился.

— Как шов, значит… — пробормотал он. — Смысл есть. Железо не даст дереву играть.

Он поднял на меня тяжелый взгляд. В глазах мелькнуло удивление.

— А клинья куда? Тоже в борт?

— Для мачты, — покачал я головой. — Гнездо расшатано. Надо расклинить, иначе на порогах вывернет с корнем.

Микула хмыкнул, возвращая чертеж:

— И про мачту углядел… Ты слишком много знаешь для «малька». Откуда понимание-то? Опять скажешь — духи речные нашептали?

Я усмехнулся. С мастером надо говорить как мастер.

— У дерева и железа свой язык. Я просто умею слушать. Дерево просит клина, а порванный борт — железа.

— Язык, значит… — Микула криво ухмыльнулся. — Складно звонишь, но если твои скобы на волне лопнут — я Атаману скажу, что это ты металл запорол.

— Договорились, — кивнул я. — Если лопнут — я пойду раков кормить. А если удержат — с тебя нож. Хороший.

Микула прищурился, оценивая дерзость, а потом лающе захохотал:

— Ишь ты! Ладно. Будут тебе скобы.

Кузнец развернулся к горну и навалился на мехи. Пламя взревело ярче, выжигая остатки кислорода. Микула сунул толстый прут в угли и замер в ожидании.

В темном углу кузни жался тощий мальчишка-подмастерье, перемазанный сажей. Он пялился на меня широко раскрытыми глазами, будто я был лешим, вышедшим из чащи.

Микула выхватил из огня слепящий, раскаленный добела металл. Бросил на наковальню и обрушил молот.

ДЗЫНЬ! ДЗЫНЬ! ДЗЫНЬ!

Тяжелый молот с оглушительным лязгом обрушился на наковальню. Багровое железо брызнуло искрами, неохотно расплющиваясь под безжалостными ударами.

— Ширина? — гаркнул Микула, не сбивая ритма.

Я подошёл ближе к жару:

— С ладонь. Буквой «П» и ножки тяни длиннее. С запасом.

Кузнец замер, опустив молот:

— На кой-ляд длинные? Борт-то тоньше.

— Хочу прошить насквозь и загнуть концы изнутри, — пояснил я. — Чтобы встали как мертвые заклепки. Вобьешь просто так — на порогах расшатает и выплюнет, а с загнутыми — хрен вырвет.

Микула хмыкнул.

— Дело говоришь. Сделаю длинные. Угля пожгу, да железа больше уйдет, но держать будет.

Он сунул остывающую заготовку обратно в горн и навалился на мехи.

— Клинья свои сам теши, — бросил кузнец через плечо. — Под навесом колода и дубовые чурбаки. Топор там же.

Я вышел во двор. Воздух здесь показался ледяным после кузни, но это ненадолго. Нашёл массивную колоду, утопающую в щепах, вытащил из нее колун. Выволок дубовый чурбак. Плечо противно заныло, напоминая о травме, но я стиснул зубы и перехватил топорище.

Удар. Топор вязко вгрызся в плотную древесину.

Удар. Дуб недовольно хрустнул.

Удар. Полено с треском развалилось надвое.

Я гнал от себя усталость, вырубая из неподатливого дуба грубые треугольные заготовки. Руки гудели, содранные вчера мозоли снова лопнули, пачкая топорище сукровицей, но я не останавливался. Из кузни мерно бил молот.

Когда я вернулся в удушливый мрак кузницы с охапкой грубых заготовок, на верстаке уже остывали три черные скобы.

Микула мазнул взглядом по моим поленьям:

— Для сопляка — сойдет. Теперь до ума доводи.

Он выхватил один из клиньев, прижал к верстаку и с силой прошелся скобелем, срезая толстую стружку.

— Угол держи ровный, гладь в ноль. Иначе на полпути застрянет или щепу даст. На, теши.

Я расположился на полу, зажав дубовую заготовку между коленями, и начал снимать жесткую стружку.

ДЗЫНЬ! ДЗЫНЬ! ДЗЫНЬ!

Наковальня звенела. Скобель с хрустом вгрызался в дуб. С громким шипением раскаленное железо погружалось в бадью, выплевывая клубы пара. Жара выжимала из тела последние соки. Едкий пот заливал глаза, смешиваясь с угольной пылью, рубаха намокла так, хоть выжимай. Тощий подмастерье в углу без остановки качал мехи, похожий на чумазого чертенка.

Наконец в воду с громким пшиком полетела последняя скоба.

Я отбросил нож и сгреб в кучу пятнадцать гладких клиньев. Дерево скользило от моего пота.

Микула вытер багровое лицо подолом кожаного фартука и криво усмехнулся:

— Ну, железо свое взяло. Твоя очередь, корабел. Показывай, чего твоя задумка стоит.

Я сгреб еще теплые скобы и клинья в охапку:

— Спасибо за работу, мастер.

Микула посмотрел на меня уже без прежнего презрения:

— Руки у тебя растут откуда надо. Как звать-то? А то всё «малёк» да «приблуда».

— Для Гнезда я — Малёк, — ответил я спокойно. — А так — Ярослав.

Микула хмыкнул, покачав седой головой:

— Ну, бывай, Ярик. Если сегодня ладью не утопишь — глядишь, и ватага твое имя выучит.

Я шагнул из полутьмы кузни на слепящий свет, прижимая к груди охапку еще теплых скоб и гладких дубовых клиньев. Солнце перевалило зенит. До заката оставалось часов восемь.

Внутри всё оборвалось еще за десяток шагов до стапеля.

Рана в скуле ушкуя, которую я с утра кропотливо зачищал под железо, теперь зияла рваной, уродливой пастью размером в две моих ладони.

Я сбросил клинья на землю и подошел вплотную. Края борта были зверски, по-варварски измочалены. На затоптанной грязи белели свежие щепки. Кто-то остервенело ковырял здесь топором, намеренно выламывая целые куски просмоленного дуба. Моток пакли и горшок со смолой бесследно исчезли. Берег был пуст.

Я медленно выпрямился. Идиоты. Разворотили свой собственный корабль, грозя пустить на дно всю ватагу, лишь бы утопить лично меня.

Железом тут больше не поможешь. Зазоры стали слишком огромными — скобы не стянут изломанные края. План рухнул. Нужно было другое решение, и быстро. Атаман ждать не станет.

Я круто развернулся и пошел к сараям.

Щукарь по-прежнему сидел на колоде, перебирая снасти. Едва я подошел ближе, старик поднял голову, поперхнулся несказанным словом и резко нахмурился. Видимо, у меня сейчас было такое лицо, с которым обычно молча идут убивать.

— Что стряслось, парень? — хрипло спросил он, отбрасывая канат.

— Беда, старик, — бросил я, остановившись в шаге от него. — Ладью порезали. Дыру разворотили топором. Паклю со смолой сперли. Идем.

Щукарь тяжело крякнул, оперся на колени и встал.

— Разбирайте без меня, — бросил он мужикам. — Скоро буду.

До стапеля шли молча. Старик тяжело ступал по земле, искоса поглядывая на меня. Он не задавал дурацких вопросов — речной волк уже всё понял, просто не хотел верить до последнего.

У борта ушкуя Щукарь долго сидел на корточках. Его мозолистые пальцы медленно, словно ощупывая рану, скользили по свежим сколам измочаленного дерева. Он поднял светлую щепку, растер ее между пальцами и сплюнул под ноги.

— Топором рубили, стервецы. Вкось, по живому, — выдавил старик. — Нарочно раскурочили. И припасы твои забрали?

— Всё подчистую.

Щукарь выпрямился, утирая ладони о грязные штаны. Его глаза потемнели.

— Волк.

— Он или его шавки. Один леший, — я не сводил взгляда с изуродованного борта.

— Паскуда… — Щукарь снова в сердцах сплюнул. — Свой же корабль дырявит, лишь бы тебя сжить со свету. Это уже не собачья грызня из-за кости, парень. Он войну на истребление начал.

— Знаю.

Старик впился в меня колючим взглядом. Мое спокойствие явно выбивало его из колеи. Он ждал мата, воплей или отчаяния смертника.

— И что делать думаешь? — спросил он, понизив голос. — Солнце-то не стоит. Дыра с две ладони стала. Паклей тут хоть обмажься — вымоет к лешему, края в щепу разбиты. Тут и твое железо не спасет. А если не успеешь залатать…

Он не договорил, но угроза повисла в воздухе. Атаман пообещал накормить мной раков, если ладья пустит воду. И он сдержит слово.

Я посмотрел на развороченную рану в борту, потом на свои скобы и клинья.

— Стягивать не будем, — отрезал я. — Скобы тут уже не помогут. Сделаем иначе.

Щукарь нахмурился:

— Иначе? Как?

Я присел на корточки, подобрал кусок угля и начал чертить прямо на плоском валуне.

— Ставим заглушку. Снаружи — доска, под нее — кусок просмоленной кожи. Прибьем скобами насквозь. Концы я загну изнутри на деревянные плашки, чтобы железо дуб не порвало. Снаружи это рану закроет, примет первый удар волны, но воду до конца не удержит.

Я жирно дорисовал вторую часть схемы.

— А изнутри я забью эту дыру горячей паклей. Поверх положу еще одну доску и вот ее я намертво расклиню, уперев клинья в ближайшую банку.

Я посмотрел старику в глаза:

— Понимаешь? Клинья будут постоянно давить на внутреннюю доску, спрессовывая паклю в камень. Чем сильнее вода будет давить снаружи, тем крепче встанет вся эта городьба.

Щукарь молчал, буравя взглядом чертеж. Его губы беззвучно шевелились — старый речной волк прикидывал и взвешивал в уме физику процесса.

— Леший тебя дери… — прошептал он наконец. — Хитро придумано. Отродясь такого не видывал. Но… — он снова впился глазами в угольные линии, — … должно сдюжить.

— Другого выхода нет, — хмуро ответил я.

Щукарь хлопнул себя по коленям:

— Добро. Что нужно для этой твоей… затеи?

— Две крепкие доски. Наружная — шире пробоины на ладонь с каждой стороны. Кусок просмоленной кожи на подложку. Пакля, кипящая смола, обрезки дуба под скобы и мужики — двое-трое, чтобы снаружи подержали.

Щукарь коротко кивнул:

— Доски найду. Кожа… старый тент есть, просмоленный. Паклю возьму, смолу в котле разогреем. А люди… — он глянул в сторону сараев, — Гнус пойдет. И еще пару парней кликну.

— Тогда быстрее. Солнце не ждет.

Старик быстро пошел к сараям, а я остался у ушкуя. Времени на долгие раздумья не было. План выстроился в голове четко: сначала наружный пластырь, быстро прошить скобами, пока мужики держат. Потом лезть внутрь, забивать паклю и ставить распорки.

Обязано сработать.

Щукарь вскоре вернулся. С ним шагали трое: Гнус и двое угрюмых мужиков. Они волокли доски, моток пакли, жесткий кусок тента и котелок, от которого несло едкой смолой.

— Принесли, — выдохнул Щукарь. — Командуй, Малёк.

— Сначала внешняя часть, — бросил я.

Мы работали слаженно и без лишнего трепа. Доску обтесали топором, чтобы перекрывала рваные края с запасом. Тент грубо обрезали ножом по форме доски. Кожа ляжет между деревом и бортом.

— Взяли! — скомандовал я Щукарю и мужикам. — Прижмите заплатку к борту снаружи. Ровно! Давите всем весом.

Мужики навалились грудью на доску, прижимая ее в скуле ладьи. Я схватил скобу и молот.

— Гнус, лезь внутрь! — гаркнул я. — Как конец скобы прошьет борт — подкладывай плашку и сразу загибай намертво!

— Понял! — Гнус перемахнул через планширь.

Я приставил острые ножки железа к заплатке, целясь в целое дерево по краям пробоины, и коротко замахнулся.

ДЗЫНЬ!

Железо со скрежетом впилось в доску. Дуб недовольно треснул.

ДЗЫНЬ! ДЗЫНЬ!

Скоба прошила заплатку и борт насквозь.

— Загибай! — заорал я.

Изнутри ухнул молот Гнуса.

— Вторая!

— Готово!

Мы били в унисон. Я снаружи вгонял железо в дерево, Гнус изнутри намертво плющил концы. Вторая скоба. Третья. Четвертая. Звон стоял такой, что закладывало уши.

ДЗЫНЬ! ДЗЫНЬ! ДЗЫНЬ!

Наконец, четвертая скоба вросла в дуб по самую спинку.

— Отпускай! — крикнул я.

Мужики осторожно отстранились. Заплатка сидела как влитая, намертво пришитая железом к борту ушкуя. Рваной дыры больше не было.

— Заплатка сидит, — хрипло выдохнул я. — Теперь забиваем мясо.

Я перемахнул через борт внутрь ладьи, утягивая за собой тяжелый котелок. Воняющая гарью, кипящая смола плескалась на самом дне.

Я схватил моток пакли. Рвал жесткие пряди, топил их в черном вареве и вбивал в щель. Следом шло зубило, игравшее роль конопатки. Я яростно вколачивал смоляную набивку, спрессовывая её удар за ударом. Слой за слоем, снизу вверх, пока пробоина не превратилась в сплошной черный рубец.

— Гнус! Доску!

Сверху свесилась узкая, толстая дубовая плаха. Я перехватил её, наложил изнутри прямо поверх горячей смолой пакли. До ближайшей гребной банки — массивной поперечной скамьи — оставалось чуть больше пяди. Идеальный упор.

— Клинья давай. И кувалду!

Щукарь сунул мне через борт тяжелый молот и охапку выструганных мной дубовых клиньев.

Я приставил первый враспор между наложенной доской и банкой. Угол лег как влитой. Короткий замах.

БАМ!

Клин с хрустом вгрызся в щель. Внутренняя доска жалобно скрипнула, вминаясь в смоляную кашу.

БАМ! БАМ! БАМ!

Второй клин. Третий. Я вгонял их один за другим, распределяя чудовищный напор по всей длине пробоины. Дерево под ударами глухо стонало. Смола с тихим шипением выдавливалась по краям.

БАМ! БАМ! БАМ!

Плечо горело огнем, но я лупил наотмашь. Шестой, последний клин я вбил с такой звериной дурью, что молоток отскочил от намертво от вставшего дерева, едва не выбив мне зубы.

Всё. Городьба моя встала намертво.

Встречный упор сработал. Изнутри — раздавленная клиньями в камень смоляная пробка. Снаружи — прошитый скобами щит. Вода тут хода не найдет.

Я тяжело перевалился за борт и осел на землю, судорожно глотая ртом воздух. Щукарь и его мужики стояли рядом, молча глядя на меня.

— Готово, — выдохнул я, не поднимая головы. — Не сорвет.

Старик шагнул вплотную. Ощупал внешнюю заплатку, намертво стянутую железом, потом перегнулся через планширь, оценивая вбитую враспор древесину.

— Хитро, — глухо выдохнул Щукарь, разглядывая вбитые клинья. — Дюже хитро. Но сдюжит ли? Воду не пустит?

Я стер пот со лба, размазав по лицу угольную сажу.

— Река покажет. Другой проверки не бывает.

Старик мрачно кивнул:

— Зальет воду — пойдешь на дно. А если удержит…

Он не договорил, но я и так знал. Если удержит — я заберу у Волка еще кусок власти.

Солнце уже цеплялось за верхушки леса, окрашивая весеннюю воду в цвет дурной крови. До заката оставались считанные часы.

— Вычерпываем воду из нутра, — скомандовал я. — Сушим дно.

Гнус и мужики схватились за деревянные черпаки и ведра. Мы яростно вымакивали скопившуюся на дне грязь и жижу досуха.

Тем временем берег за нашей спиной начал чернеть от людей. Ватага сползалась к стапелю из изб и бараков. Они ждали представление.

Впереди стоял Волк. Он откровенно скалился, сложив руки на груди, уже предвкушая, как вода с веселым журчанием ударит сквозь мою заплатку. Рядом с ним, неподвижной глыбой, высился Бурилом.

Когда днище выскоблили насухо, Атаман шагнул к стапелю. Его взгляд сверлил меня насквозь.

— Закончил? — сухо спросил он.

— Закончил.

— Спускаем.

Толпа жадно, единым гулом выдохнула.

Щукарь поравнялся со мной, вытирая руки о штаны:

— Малёк… сдюжит?

Я сжал кулаки. Должно, но я также знал, что вода коварна и всегда ищет слабину.

Я молча кивнул.

— Навались! — гаркнул Щукарь мужикам.

Гребцы вцепились в толстые канаты. Ладья вздрогнула. Подложенные под киль бревна-катки жалобно заскрипели, и тяжелая туша нехотя поползла вниз. Корабль набирал ход, неумолимо приближаясь к реке.

Всплеск. Корабль вспорол воду.

Ушкуй грузно сошел с катков, осел и качнулся. Река жадно хлюпнула, полностью скрывая мой пластырь под темной гладью.

Над берегом повисла звенящая тишина. Снаружи было ничего не разглядеть. Пустила ли ладья течь — сейчас знала только река. И тот, кто ступит на борт.

Бурилом не проронил ни слова. Он ступил на мокрые доски причала и огромным медведем перевалился внутрь ушкуя.

Волк подался вперед, вытягивая шею. Щукарь рядом со мной просто перестал дышать.

Я стоял неподвижно, не разжимая кулаков.

В чреве ушкуя было тихо. Атаман скрылся за бортом. Мы видели только его широкую спину — он сидел на корточках на самом дне, прямо над моей заплаткой.

Атаман медленно провел ладонью по стыку досок, проверяя дно на влагу.

Замер.

А потом медленно поднял голову. Из-под кустистых бровей он посмотрел мне прямо в глаза.

Атаман поднялся в полный рост. Толпа на берегу подалась вперед, вытягивая шеи. Тишина стояла такая, что слышно было, как речная волна лениво чавкает о просмоленные борта. Все ждали приговора.

Бурилом поднял руку, которой только что елозил по моей заплатке. Развернул широкую, мозолистую ладонь к ватаге. Повертел так и эдак.

Ладонь была сухой. Даже древесная пыль не скаталась.

— Сухо! — рык Атамана, усиленный речным эхом, ударил по ушам. — Ни слезы́! Держит намертво!

Толпа выдохнула. Мужики ошарашенно переглядывались — глазам не верили. Щукарь, застывший рядом, шумно вытолкнул воздух из легких, будто сам до этого держал ушкуй на плечах, и от души хлопнул меня по спине:

— Держит, Малёк! Твоя городьба работает! Водяной меня сожри, она и впрямь держит!

Я только коротко кивнул. Радоваться рано. В тихой воде у берега оно держит, но настоящая проверка — это пороги, течение и полная загрузка.

В затылке привычно кольнуло. Дар проснулся, почуяв Большую воду. Я кожей ощутил давление реки за дубовыми досками. «Спи, — мысленно оборвал я этот зов, загоняя чутье поглубже. — Сначала я заставлю их уважать мои руки и голову. Юродивых тут не жалуют».

Атаман перевалился через борт и спрыгнул на мокрые доски причала. По-хозяйски, вразвалочку подошел ко мне вплотную. Волк за его спиной перестал скалиться — его лицо окаменело. Он понял, что капкан пуст.

— Хитро, — бросил Бурилом, буравя меня взглядом. Говорил спокойно, но в глазах мелькнуло признание. — Работа сделана.

Я выдержал этот взгляд, не моргнув. Уговор есть уговор. Я свою часть выполнил.

Атаман не стал тянуть резину:

— Дыру ты заткнул. Свой угол в бараке ты заработал, но у нас руль треснул у самого корня. Семь вёсел в щепу. — Он кивнул в сторону Гнуса и плотников. — Парни, конечно, всё срубят по старинке, но если у тебя в котелке есть идеи получше — выкладывай.

Я не шелохнулся. Мышцы горели от усталости, содранные руки гудели, но я заговорил громко, чтобы слышал каждый на берегу:

— Уговор был на простую койку, атаман. Эту работу я сдал. Если нужна моя голова и новые задумки — голове нужен отдых и теплое место у самой печи. Тогда и идеи будут.

Берег замер. Те, кто уже отвернулся уходить, словно вросли в землю. Щукарь побледнел и предостерегающе дернул меня за рукав — не дразни медведя.

Атаман замолчал. Он смотрел на меня сверху вниз, и явно прикидывал, кто перед ним: наглец на убой или ценный ресурс. Я стоял спокойно и ждал.

И вдруг Бурилом громко, раскатисто заржал, словно гроза над рекой бухнула. Ватага вздрогнула.

— Ты погляди на него… — выдохнул Атаман, утирая бороду. — На ногах едва стоит, свое получил, а уже дальше торгуется! Цену себе набивает.

Он шагнул еще ближе. Веселье в глазах исчезло, сменившись уважением.

— Добро. Люблю жадных. Жадные глотку рвут лучше сытых. — Он не глядя бросил Щукарю: — Кинь его в барак. На самое теплое место у печи. Пусть греет свою умную голову.

Потом Бурилом снова впился в меня взглядом:

— Ты выбил свою цену, мастер, но я плачу только за дело. Утром жду мыслей по рулю и веслам. Если дело скажешь — получишь еще, а если это просто треп, чтобы жопу в тепле пристроить… сам знаешь. Пожалеешь, что из воды вылез.

Волк смерил меня задумчивым взглядом. В его глазах читалось обещание: «В следующий раз я буду бить насмерть». Он резко развернулся и зашагал прочь, рявкнув на своих цепных псов, чтобы не отставали.

Толпа неохотно рассасывалась. Мужики расходились медленно, оглядываясь, переговариваясь вполголоса. Кто-то крутил пальцем у виска и хмыкал, но большинство молчало, заново оценивая приблуду, который только что выторговал себе еще пайку у Бурилома.

Щукарь дождался, пока мы останемся одни. В его прищуре мешались усмешка и невольное уважение:

— Ну ты и дурной, Малёк. С Атаманом при всей ватаге торговаться… Удавку ты себе на шее затягиваешь, но сегодня — выкрутился. Шагай за мной, покажу твои хоромы.

Я молча кивнул. Адреналин отпускал, и тело разом налилось свинцом. Ноги едва передвигались. Щукарь повел меня через лагерь к длинному, вросшему в землю бревенчатому общинному бараку. Там обитала «черная кость» — рядовые ушкуйники, гребцы и плотники.

Мы шагнули внутрь. В нос сразу шибанул спертый дух: воняло кислым потом, мокрой овчиной, дегтем и застарелым дымом. Но главное — здесь было тепло. В центре барака топилась здоровенная печь-каменка. Вдоль стен тянулись деревянные нары в два яруса, заваленные потертыми кошмами, тулупами и скудным мужицким скарбом.

Несколько десятков пар глаз разом уставились на меня. Мужики, занимающиеся своими делами, замолкли. Никто не сказал ни слова, но пара человек на нижнем ярусе молча подобрали ноги, освобождая проход.

Щукарь уверенно протопал в самый дальний угол, прямо к пышущей жаром печи. Хлопнул ладонью по голым доскам нижних нар:

— Падай. Как Бурилом и велел — у самого огня. Суше и теплее места тут нет. Койка Шесту принадлежала. Сгинул он.

Я подошел к нарам. Голые доски, но от раскаленных камней шло такое одуряющее тепло, что у меня закружилась голова. Я тяжело осел на край.

— Бывай, старик, — хрипло выдавил я.

Щукарь хмыкнул:

— Заслужил. За едой к Дарье сходи не забудь, отъешься немного, а то в чем только душа держится. И думай, парень. Атаман слов на ветер не бросает — утром спросит за руль.

Он ушел, растворившись в полумраке барака. Я остался один на один с потрескивающем в печке огнем. Медленно вытянул гудящие ноги и лег на спину. Дерево было жестким, но сейчас оно казалось мягче пуховой перины. Никакой подстилки у меня не было — ткань Щукаря осиалась на ушкуе, но мне было плевать. Огонь пробирался под одежду, впитывался в промерзшие до костей мышцы, выгонял речную стылость.

Я лежал с закрытыми глазами. Ныло разбитое плечо, содранные в мясо руки горели огнем, спину ломило так, будто по ней проехались телегой, но внутри растекалось спокойствие.

Я вырвал этот кусок тепла зубами. Заставил стаю подвинуться. Завтра будет новый день, и придется снова доказывать свое право на жизнь.

Атаман ждет дельного слова. Руль и весла. Гнус и плотник сделают всё по старинке — дубово, как деды учили. А мне нужно сделать так, чтобы Бурилом охренел.

В голове крутились чертежи и опыт прошлой жизни. Слова другие, но река везде одинаковая. Осталось только переложить эти знания на грубое дерево и местное кузнечное дело.

План складывался в голове воедино. К утру я буду готов не просто чесать языком, а доказать всё на пальцах.

Усталость навалилась каменной плитой, выдавливая мысли из головы. Я закрыл глаза и провалился в сон так быстро, словно рухнул в черную яму, даже не услышав, как в барак с гомоном ввалилась остальная ватага. Меня накрыл глухой сон измотанного человека, который выгрыз себе право на крышу над головой.

Я вынырнул из сна от тихого треска дров и приглушенного говора. Открыл глаза и пару секунд тупо пялился в закопченный потолок, пытаясь понять, где я. Теплый, тяжелый воздух, запахи дыма, дегтя и немытых тел…

Наконец дошло, что я в бараке у своего завоеванного угла у печи.

Впервые с того момента, как я очнулся в этом проклятом мире, меня разбудил не ледяной сквозняк или резь в пустом желудке. Я просто выспался. Тело ломило от вчерашней каторги, разбитое плечо дергало тупой болью, ладони горели, но это была правильная боль — доля мастера, который сделал свое дело.

«Черная кость» уже возилась. Один мужик чинил порванную сеть в углу, другой с мерзким скрежетом правил нож на оселке. От печки доносился негромкий бубнеж — обсуждали мою вчерашнюю заплатку. Заметив, что я открыл глаза, пара мужиков коротко кивнули. Без улыбок, но и без вчерашней глухой злобы. Значит принимают. Медленно, со скрипом, но пускают в стаю.

Я сел, с силой растирая лицо ладонями.

Надо думать. Атаман ждет решения по рулю и веслам. Я точно знаю, как сделать ушкуй быстрее и крепче, но тут засада. Старые мастера. Тот же плотник или кузнец Микула удавятся от гордости, но не станут слушать советы от какого-то «малька».

Я со скрипом поднялся, размял одеревеневшие мышцы и вышел наружу. Утро встретило мокрой сыростью и плотным, как молоко, речным туманом. Солнце только-только продиралось бледным пятном из-за кромки леса.

Ноги сами понесли к кормовой избе. Дарья уже возилась у очага, окутанная паром. Заметив меня, она молча кивнула, зачерпнула со дна густой каши в деревянную миску и бросила сверху щедрый кусок мяса. Протянула без единого слова.

Я коротко кивнул с благодарностью, забрал пайку и отошел. Сел прямо на холодные ступени у поварни, работая челюстями и прокручивая в голове предстоящий разговор.

Руль и весла. Две задачи, и обе критические.

Трещина у корня руля. Гнус залатает ее за день-два. Наложит шины по бокам, стянет сыромятным ремнем или железной полосой. Работать будет, но это халтура. На первых же порогах или при крутом закладе этот костыль снова лопнет. Мой способ крепче: врезать намертво сквозной деревянный бандаж, чтобы он забирал на себя всю дурь речной струи. Но Гнус смотреть на мои чертежи не станет. Сделает по-старинке, упрется рогом, и всё.

Весла. Семь штук в щепу, остальные измочалены. Плотник, если не будет гнать лошадей, срубит два-три весла за день. Прямые, тяжелые дубины, как он обычно делает.

И тут кроется главный капкан…

Я выскреб ложкой остатки каши, облизал дерево и уставился в речной туман, собирая план воедино.

Если сцеплюсь с Гнусом из-за руля прямо сейчас — упущу время. Пока буду бодаться с ним, доказывая правоту, старый плотник уже натешет весел по дедовским лекалам. А когда срубит — переделывать из гордости не станет. Пошлет куда подальше: «Я, мол, горбатился, дерево переводил, а ты, сопляк, всё в костер пустить велишь?». Так и будет, к гадалке не ходи.

Значит, бить надо сначала по веслам. Нужно дожать плотника, уломать его на новую форму. Срубить семь штук — это не быстро и пока он будет пускать стружку, я возьмусь за руль и Гнуса. На пальцах растолкую тому, как правильно бандаж поставить. Увидит, что хватка мертвая — никуда не денется, проглотит гордость.

План сложился. Сначала весла, потом руль.

Я поднялся, сунул пустую миску обратно Дарье и зашагал к стапелям. Мне нужен был «холст». Нашел у вчерашнего кострища кусок гладкой бересты и остывший уголек. Присел прямо на край причала, положил кору на колено и принялся чертить, вытаскивая из памяти капитанский опыт.

Вывел два весла для сравнения. Слева — местная дубина: прямое, как лом, с плоской узкой лопастью. Справа — моё: веретено идет на конус, лопасть широкая, с выверенным изгибом, чтобы баланс ложился точно в руку. Вместо заумных стрелок я просто густо заштриховал воду, показывая, как поток ложится в изгиб ковша и не соскальзывает впустую, толкая лодку вперед.

Критически оглядел бересту. Вышло топорно, но наглядно. Если плотник не слепой — суть ухватит.

Пора. Я сгреб кору и двинул через Гнездо к плотницкой.

Мастерская стояла особняком — просторный, продуваемый навес. Внутри вкусно пахло свежей стружкой, сосновой смолой и просохшим лесом. Вдоль стен штабелями высились бревна, плахи и заготовки. На массивном, испещренном зарубками верстаке тускло блестел инструмент.

У верстака уже вкалывал мужик. Лет пятьдесят, высоченный и с ручищами, похожими на корни дуба. Он тянул скобелем длинную доску, снимая стружку ровными движениями. На мое появление он даже ухом не повел — продолжал работать, будто я пустое место.

Я постоял, давая ему закончить проход, и окликнул:

— Ты плотник будешь?

Мужик не сбил ритма. Скобель с шипением снял очередную ленту дерева:

— А ты кто таков, чтоб спрашивать?

— Малёк, — спокойно ответил я. — Тот самый, что вчера корабль от дна спас.

Плотник наконец поднял голову и посмотрел на меня исподлобья. Отложил скобель, смахнул прилипшую стружку и вытер руки о холщовые штаны:

— Слыхал про тебя. Говорят, больно умный. Хитрыми штуками ушкуй чинил. Дубиной меня кличут. Чего пришел?

Я шагнул ближе и протянул ему бересту:

— Хочу показать кое-что. По веслам.

Дубина нехотя взял кору, нахмурился и уставился на рисунок. Чем дольше он вглядывался в угольные линии, тем глубже залегали складки на его лбу. Наконец он презрительно фыркнул и швырнул бересту мне под ноги, словно грязную тряпку:

— Чушь собачья! Что за выкрутасы бесовские⁈ Весло должно быть прямое, дубовое, чтоб в руках монолитом лежало! А у тебя тут — щепка тонкая да лопасть, как лопата! Оно первым же гребком на порогах пополам хрустнет!

Я спокойно нагнулся, поднял кору и отряхнул от опилок, пропустив его рык мимо ушей:

— Не хрустнет, если правильно вес согнать. Веретено тонкое, да, но идет под конус. Если пустить по слою, не перебивая древесную жилу, оно еще и пружинить будет.

Дубина взорвался. Лицо пошло красными пятнами, глаза налились дурной кровью:

— Я тридцать лет топором машу! Тридцать! С малолетства стружкой дышу! Мои весла по всем рекам хаживали, под десятками ватаг воду резали, и ни один атаман кривого слова не сказал! И ты, щенок, которого вчера река выплюнула, пришел меня ремеслу учить⁈

Он шагнул вперед, нависая надо мной. Его кулаки сжались:

— Не буду я дерево портить по твоим заморским каракулям! Понял⁈ Буду рубить, как дед мой рубил, как отцы делали! Верным способом, годами проверенным!

Я не отступил ни на полшага. Стоял ровно, глядя ему в налитые кровью глаза без вызова, но и без страха.

— Способ твой верный. Не спорю. Но мой — ухватистее и быстрее. И я готов это доказать.

Дубина презрительно скривился и скрестил руки на широкой груди:

— Доказать? И как же? Языком чесать или дальше кору пачкать? Я дерево руками чую, а не малюю!

Я смотрел ему прямо в глаза и ответил:

— На спор. Ты рубишь одно весло по-своему, как привык. Я делаю одно по-своему, твоим же инструментом и под твоим приглядом. Потом берем два одинаковых челнока на реке и сажаем двух гребцов равной силы. Один машет твоим веслом, другой — моим. Кто быстрее дойдет до вешки и вернется — того и правда.

Дубина уставился на меня, тяжело дыша. Рот приоткрылся в изумлении:

— Ты… со мной тягаться вздумал? В моем же ремесле?

— Не в ремесле, а в том, чья задумка для воды лучше, — поправил я. — Ты мастер. Твое весло будет срублено намертво, но я ставлю свою голову, что моим махать сподручнее и ходу оно дает больше. Проверим на реке. Если твое возьмет верх — я затыкаюсь и больше в твой сарай ни ногой. Делай как знаешь.

— А если твое? — глухо спросил он.

— Если мое вырвется вперед — ты срубишь все новые вёсла для ушкуя по моим каракулям. Без споров.

Дубина замолчал. Его красное лицо окаменело. Он был мастером, гордым и упертым ремесленником, и такой прямой пацанский вызов задел его за живое сильнее, чем любые насмешки.

— При всех? — переспросил он наконец глухо. — При всей ватаге? И при самом Буриломе?

— При всех, — отрезал я твердо. — Пусть вся стая видит, чье весло воду режет лучше. Без пустых отговорок потом, и всяких «а вот если бы». Честный уговор.

Дубина помолчал, потом медленно кивнул:

— Добро, щенок. Спор принят, но запомни: если мое весло возьмет верх, ты при всех поклонишься мне в пояс, извинишься и к моему навесу больше на перестрел стрелы не подойдешь. Усек?

Я коротко кивнул:

— Справедливо. По рукам.

Дубина криво усмехнулся. В этой ухмылке читалась железобетонная уверенность старого волка:

— Когда за топоры беремся?

— Прямо сейчас, — сказал я. — До обеда рубим, после обеда — на воду.

Старик хмыкнул и вразвалочку двинул к дальнему углу навеса, где высились штабеля отборного леса:

— Тогда гляди в оба. Может, успеешь ухватить умом, как настоящий мастер работает, пока не опозоришься.

Он придирчиво вытянул из стопки две заготовки. Отличный прямослойны ясень без единого сучка и грохнул их на верстак.

— Дерево с одного комля, — Дубина стукнул по бревнам костяшками кулака. — Условия равные. Я рублю свое, ты смотришь. Потом ты свое, а я слежу, чтоб без твоих бесовских хитростей.

— Без хитростей, — согласился я.

Дубина взял инструмент и встал к верстаку. Движения его были быстрые, скупые, намертво вбитые в мышцы. Он обтесывал ясень, снимая толстую стружку, играючи превращая бревно в длинное ровное веретено. Затем начал выводить широкую лопасть привычной, дедовской формы.

Я стоял над душой и впитывал каждое движение. Он и впрямь был Мастером от бога — ни одного лишнего замаха, каждый удар топора ложился точно в цель.

Солнце заметно поднялось над рекой. Пот катился с плотника градом, пропитывая рубаху, но он работал как двужильный, не сбивая дыхания. Наконец, он закончил грубую теску, быстро прошелся скобелем, сглаживая занозы, и тяжело оперся о верстак.

— Твоя очередь, умник.

Я подошел ко второй заготовке и взялся за топор. В голове я четко видел нужный удар. Понимал, под каким углом должно войти лезвие, как ляжет слой древесной жилы, но мое новое, слабое тело просто не поспевало за разумом капитана.

Я ударил, стараясь снять тонкую ленту стружки, но топор либо вяз слишком глубоко, либо беспомощно соскальзывал по дубовой коре.

Дубина презрительно сплюнул в опилки:

— Тонко берешь! Оно у тебя пополам хрустнет на первой же волне!

Я промолчал. Стиснув челюсти, попытался выровнять срез, но сделал только хуже. Стесал бугор слева — пришлось снимать лишнее справа, чтобы поймать баланс. На глазах у старого мастера добрый ясень превращался в кривую, изуродованную палку.

Спустя пару десятков мучительных замахов Дубина не выдержал.

— Всё, шабаш! — рявкнул он, бесцеремонно вырывая топор у меня из рук. — Отойди, не позорься! Мы так с тобой до белых мух проковыряемся. Только доброе дерево переводишь!

Дубина сгреб изуродованную мной заготовку и зло замахал топором, срубая мои косяки, но при этом то и дело косился на измазанную углем бересту, сверялся, бурчал:

— Тут утоньшать, говоришь? На сколько?

— Вот так, — я отмерил пальцами. — На добрый палец тоньше твоего обычного.

Дубина хмыкнул, снимая стружку:

— Гляди. Так пойдет?

Я впился взглядом в лезвие скобеля, поправляя на лету:

— Оно. Только вот тут стеши еще немного, чтобы в руке играло, перевеса не давало.

Под тяжелыми ударами мастера веретено вытягивалось, принимая нужную форму — тоньше дедовского, но гибкое, ухватистое. Наконец он подобрался к лопасти.

— А ну растолкуй, — хмуро бросил он, утирая пот со лба. — Хочешь шире и в дугу ее согнуть? Кажи на пальцах.

Я ткнул в бересту:

— Вот так. Раздай вширь на треть от своего и пусти изгиб — вот тут, видишь? Чтобы воду не резало, а черпало.

— Бесовство какое-то, — проворчал Дубина, но тесло перехватил, как я просил. — Гнутая лопасть… сроду такой дурью не маялся. Она ж воду держать не станет, соскользнет!

— Наоборот, — спокойно отрезал я. — Прямая доска струю роняет, вода с нее скатывается, а гнутая — вгрызается, как ковш, берет всю тяжесть на себя и толкает лодку.

Старик недоверчиво сплюнул, но инструмент вгрызся в ясень в точности по моему слову. Дубина то и дело косился на меня:

— Так брать? Или круче загибать?

— В самый раз. Только кромку вот тут сгони, чтоб в воду мягче входило.

Он рубил хмуро, сосредоточенно, но страшно точно. Я стоял над душой, вел его инструмент своим голосом. В эти минуты я стал задумкой, головой, а он — слепыми, но гениальными руками мастера, высекающими мой замысел из дерева.

Шаг за шагом из колоды рождалось мое весло — идущее на конус веретено и широкая, чуть вогнутая лопасть. Диковинное для здешних рек.

Солнце успело подняться до зенита. Дубина работал в молчании. Наконец он отложил скобель и тяжело выдохнул, глядя на оба весла, лежащих на верстаке бок о бок. Молча сгреб их в свои медвежьи ручищи. Взвесил. Покрутил, пробуя хватку.

— Твое и впрямь легче, — глухо выдавил старик, взвешивая весло в руке. — Сильно легче. Только пух пухом и останется. Хрустнет на первой стремнине под добрым молодцом.

Он перехватил мое весло поудобнее и с коротким замахом всадил лопасть в край массивного верстака. Решил взять на излом. Дерево глухо ухнуло, весло спружинило, но даже не пискнуло. Дубина нахмурился, крякнул и вмазал еще раз, со всей дури. Ясень выдержал, только звон пошел по мастерской.

Старик нехотя кивнул, уставившись на инструмент:

— Крепче, чем с виду кажется. Может, сразу и не в щепу, но вода — не верстак, там и поглядим, чья правда.

Он сгреб оба весла и глянул на меня:

— Готово дело, щенок. Идем к Бурилому. Пусть сгоняет ватагу. Хочу, чтоб каждая собака в Гнезде видела, как ты жиденько обделаешься.

Мы вышли из-под навеса на слепящий свет. Солнце стояло в зените. Дубина пер впереди, впечатывая сапоги в пыль, я шел следом, сжимая свое весло. Напряжение скручивалось внутри тугой пружиной. Сейчас пан или пропал. Либо я докажу, что моя голова чего-то стоит, либо превращусь в местного шута, которого больше никто слушать не станет.

Атамана мы нашли у избы — он о чем-то толковал со Щукарем, тыча пальцем в сторону реки. Завидев нас с деревом наперевес, он оборвал фразу на полуслове и сдвинул кустистые брови:

— Дубина? Малёк? Чего приперлись?

Плотник молча бросил свое весло к ногам Бурилома. Я положил свое рядом. Старик упер кулаки в бока и рявкнул так, чтобы слышали зеваки вокруг:

— Спор у нас вышел, атаман! Этот малёк брешет, что его кривуля лучше моего весла воду режет. Я говорю — бесовская дурь! Решили на деле проверить. Нужны два челнока да два гребца ровной силы!

Атаман медленно присел на корточки. Взял в руки дедовское весло, потом мое. Взвесил, провел мозолистой ладонью по изгибу лопасти, проверяя баланс и хватку.

— Твое справное, Дубина, — хмыкнул Бурилом. — А у этого… легкое. И кривое, как сабля степняка.

Он поднял на меня немигающий взгляд:

— Ты хоть соображаешь, во что ввязался, Малёк? Дубина весла режет дольше, чем ты на свете коптишь. Если жиденько обосрешься — я тебя сам на смех подниму.

Я выдержал его взгляд, не моргнув:

— Уверен, атаман. Мое весло ходу больше даст, а сил отнимет меньше. Хочу на воде доказать.

Бурилом медленно распрямился, и в его бороде скользнула усмешка:

— Добро. Люблю борзых. Щукарь! Гони ватагу на берег. Пусть все бросают дела. Спустите на воду две одинаковые лодки и найди мне двух парней покрепче — чтоб в плечах и в весе ровня были.

Щукарь только хмыкнул и потрусил сквозь лагерь, зычно созывая народ. Весть о том, что приблуда забился со старым Дубиной, разлетелась по Гнезду со скоростью лесного пожара. Такого цирка здесь давно не видели.

Вскоре берег наполнился зеваками. Собралось человек сорок — мужики, женщины, щенки-подростки. Все галдели, тыкали пальцами, кто-то уже заключал пари.

Чуть поодаль, в компании своих цепных псов, стоял Волк. Он скалился, предвкушая веселье.

У самой воды уже покачивались два легких рыбацких челнока — узкие, верткие скорлупки, рассчитанные на одного гребца в центре.

Бурилом шагнул к самой кромке воды и вскинул руку. Гвалт на берегу разом стих, словно отрезало.

— Два гребца! — рявкнул Атаман так, что над рекой пошло эхо. — Чтоб в плечах ровня и дури одинаково! Кто пойдет?

Из толпы вывалились двое парней из «черной кости». Оба здоровенные, кряжистые, привыкшие рвать жилы на веслах от зари до зари.

— Сгодятся, — прищурился Щукарь, оценивающе оглядывая их стать. — В обоих дури немеряно, весят ровно. Уговор честный.

Атаман кивнул:

— Добро. Ты, Рыжий, — он ткнул пальцем в коренастого, — берешь дрын Дубины. А ты, Долговязый, берешь кривулю Малька. На воду!

Парни разобрали весла. Покрутили в мозолистых руках, приноравливаясь к хвату, прыгнули в челноки и в пару гребков отошли от берега. Душегубки встали борт о борт, нос к носу.

Бурилом махнул рукой на качающуюся вдалеке старую рыбацкую вешку — связку хвороста на деревянном поплавке шагах в ста от берега:

— Вешку видите? Рвете до нее, огибаете и назад. Чей челнок первым носом в песок ткнется — тот мастер и победил. Усекли?

Гребцы мрачно кивнули, перехватывая весла поудобнее.

Толпа на берегу замерла. Ни шепотка, только река плещет. Я стоял плечом к плечу с хмурым Дубиной. Сердце колотилось о ребра, как кузнечный молот. В эти секунды решалось всё.

Атаман вскинул руку высоко над головой:

— На весла!

Короткая, звенящая пауза. Только крик одинокой чайки над водой.

— Пошли!

Рука рухнула вниз. Гребцы разом рванули воду.

Челноки дернулись, взметая брызги, и сорвались с места. Первые несколько саженей они шли нос к носу.

Рыжий с дедовским веслом Дубины навалился всей дурью. Он вгонял прямую лопасть глубоко в реку, выталкивая скорлупку мощными рывками.

Долговязый с моим веслом шел иначе. Ему не приходилось рвать жилы на каждый замах — гнутая лопасть сама цепляла струю. Гребки шли чаще и плавнее.

Десять маховых саженей они шли вровень. Берег затаил дыхание.

Двадцать саженей. Тридцать.

И тут грубая сила взяла свое. Рыжий крякнул, навалился на прямое весло всем телом, вложив в гребок всю мощь — и его челнок рванул вперед, с ходу вырываясь на полкорпуса.

Толпа загомонила. Кто-то азартно гаркнул:

— Рыжий жмет! Дубина впереди!

Старый плотник стоял рядом со мной, и в его жесткую бороду впервые заползла довольная усмешка. Я краем глаза видел, как победно развернулись его плечи.

Я остался спокоен. Простой расчет: тяжелая дубина дает бешеный рывок на старте, пока в мышцах гуляет дурь, но река не прощает суеты, а гонка — это не один бросок. Посмотрим, на сколько его хватит.

Сорок саженей.

Рыжий с дедовским веслом вырвался на целый корпус, а то и больше. Он метал лопасть в воду с яростью медведя, его скорлупка так и скакала по волнам.

А Долговязый с моим веслом шел иначе. Ровно, тягуче, не сбивая дыхания. Отставал, но хватки не терял.

Шестьдесят маховых. Семьдесят.

И тут река начала брать свое. Рыжий потяжелел. Его замахи стали рваными, короткими, лопасть уже не так глубоко вспарывала струю. Даже с берега было видно, как надулись жилы на его шее — тяжелый ясеневый дрын жрал его силы.

А Долговязый с моей кривулей всё тянул в одном ритме. Он не рвал пупок. Просто вколачивал весло мерно и неумолимо. Несколько мгновений и он пядь за пядью, начал сжирать расстояние между челноками.

Гвалт на берегу разом просел, сменился неуверенным шумом.

— Гляди-ка… — выдохнул кто-то за спиной. — Нагоняет тощий-то!

Дубина рядом со мной окаменел. Усмешку с его лица стерло, словно наждаком.

Восемьдесят саженей. Девяносто.

Душегубки снова пошли борт о борт. Рыжий хрипел, выкручивая себе плечи, пытаясь удержать первенство, но тяжесть брала свое. А мое весло входило в воду мягко, почти без брызг, и изогнутая лопасть толкала ладью вперед. Долговязый даже не запыхался.

Челноки подлетали к разворотной вешке нос к носу. Вот он — момент истины. Заложить крутой вираж на течении — тут-то и покажет себя баланс и настоящая хватка.

Толпа онемела. Только слышно было, как тяжело дышат мужики на берегу.

Я впился глазами в качающийся на воде хворост. Сейчас всё решится. Либо мой расчет порвет в клочья их дедовские привычки, либо я полечу на дно, став главным шутом этой стаи.

Челноки подлетали к вешке. Рыжий с дедовской дубиной шел впереди, но уже хрипел, выкручивая красные от натуги плечи. Долговязый с моим веслом тянул следом — ровно, тягуче, словно только-только разогрел кровь.

Моментом истины станет крутой вираж на струе — тут-то вода и покажет, чья хватка крепче.

Рыжий первым долетел до хвороста. Навалился на древко, закладывая дугу, гася набранный ход. Узкая лопасть вхолостую вспарывала пену при резком заломе, не давая нужного упора. Ему пришлось рвать жилы еще на три-четыре лишних замаха, чтобы развернуть скорлупку, и каждый этот рывок сжирал его силы.

Долговязый подошел к вешке вторым, но суетиться не стал. Он с силой вогнал изогнутую лопасть в реку почти отвесно, превратив весло в кормовой руль. Широкий ковш намертво вгрызся в струю, не соскользнув ни на пядь. Одно мощное движение корпусом — и челнок крутанулся на месте, как на гвозде, не теряя разгона, а потом с ходу вырвался вперед на целый корпус.

Берег ахнул. Ошарашенный гул прокатился по ватаге. Из рядов «черной кости» донеслись хриплые крики:

— Гляньте! Гляньте, как крутанул!

— Словно по суху зашагал!

— Бесовская кривуля!

Старый Дубина стоял рядом со мной. Его изрезанное морщинами лицо окаменело. Кулаки медленно разжались, а плечи бессильно опустились. В эти мгновения старик понял, что проиграл не просто утренний спор.

Я ликовать не спешил, жадно мотая на ус то, что показала вода. У дедовского весла угол входа плохой — отсюда и потеря скорости на вираже, а мой гребец сберег дыхалку на одном только упоре в струю. Хоть и разгонялся поначалу тяжело — с непривычки к новому балансу.

Обратный путь превратился в избиение. Долговязый на моем весле шел уверенно как по ниточке, с каждым взмахом растягивая отрыв. Изогнутая лопасть без брызг ныряла в волну, черпала воду и споро толкала челнок. Парнишка даже не запыхался. С такой хваткой он мог махать до самого заката.

А Рыжий спекся окончательно. Проклятый разворот сожрал не только его дыхание, но и кураж. Замахи стали короткими, рваными. Теперь его челнок полз по реке тяжело, будто доверху груженый камнем.

Полсотни саженей до берега. Сорок. Тридцать. Разрыв неумолимо рос. Вода только что доказала всей стае: острый ум всегда бьет тупую дурь.

Двадцать саженей. Пятнадцать. Десять. Нос челнока с влажным хрустом врезался в прибрежный песок.

Долговязый шумно выдохнул, бросил весло на дно и утер лоб. Он вспотел, но не загнался. Грудь его ровно ходила и руки не тряслись.

Я мысленно считал удары сердца, глядя на отстающего. Десять. Двадцать. Тридцать. Рыжий всё ещё болтался на воде, на одних жилах подгребая к берегу. Каждый замах давался ему с боем.

Спустя добрых полсотни ударов его скорлупка наконец ткнулась в отмель. Он вывалился на сушу кулем. Морда багровая, рубаху хоть выжимай.

Вся ватага молчала, заново оценивая чужака. Я стоял ровно, не позволяя себе ни ухмылки или победного оскала. Лицо держал каменным, но внутри растекалось удовлетворение. Я снова заставил их принять мою правду. Не языком чесал — делом вбил.

Бурилом молча оглядел обоих парней, шагнул вперед и встал между челноками.

— Ну, как сам? — бросил он Долговязому.

Тот кивнул, сглатывая слюну:

— Живой, атаман. Руки гудят, но терпимо. Хоть сейчас еще раз до вешки сбегаю, не вру.

Атаман перевел тяжелый взгляд на Рыжего:

— А ты чего скажешь?

Тот замотал головой, сплевывая вязкую слюну:

— Пупок развязался, атаман. Еще круг — и я бы там на воде помер. Не обессудь.

Бурилом сухо кивнул, принимая расклад без лишних эмоций. Шагнул к брошенным на песок веслам. Сгреб в ручищи мою кривулю, взвесил, провел ладонью по изгибу лопасти, проверяя слой и хватку. Потом поднял дедовский дрын Дубины. Сравнил вес.

Стая ждала, затаив дыхание.

Наконец Бурилом развернулся к плотнику:

— Тут и слепому всё ясно, Дубина. Щепка Малька воду режет злее, весит меньше, а в руке лежит сподручнее. Гребец на ней вдвое меньше сил сжег. Вся ватага видела.

Он выдержал паузу и припечатал жестко:

— Спор ты слил, но зубами скрежетать не время, такие ковши нам на стремнине ой как сгодятся. Теперь слушай мой сказ. Будем менять все весла на ушкуе. Оба борта. Если оставим твои дубины с одного края, а эти с другого — ладью юлой на течении закрутит. Значит, рубим всё заново. Щукарь! Сколько их там?

Старик тут же подал голос:

— Дюжина рабочих на ладью, атаман. Да пара запасных. Четырнадцать штук итого.

Бурилом кивнул, буравя взглядом побелевшего плотника:

— Четырнадцать штук. Срубишь их все по задумке Малька. Тютелька в тютельку. Чтоб каждое в руке играло, как это. Усек?

Дубина стоял молча, до зубовного скрипа стиснув челюсти. Пялился на мою кривулю, словно на чудо заморское. В его глазах билось глухое, нехотя признанное уважение старика к чужому ремеслу. Наконец он тяжело, как бык под ярмом, склонил голову:

— Твоя взяла, атаман. Срублю. Четырнадцать штук. Волосок к волоску.

Бурилом коротко хмыкнул и вперил в меня свой взгляд. Одобрение в нем мешалось с жестким прищуром:

— За пояс ты его заткнул, мастер. Весельники теперь под твоей рукой. Но вот что я спрошу… — Он шагнул ближе. — Сколько сроку надо на четырнадцать таких ковшей? Говори как есть.

Я быстро прикинул в уме расклад. Старик тесал одно весло почти от завтрака до полудня. У него под навесом крутятся двое подмастерьев. Если наладить работу по уму, разбить на потоки: одни мужики делают только грубую рубку топорами, другие доводят скобелем, а Дубина чисто ловит баланс и выводит лопасти… Плюс заложить время на отбраковку испорченного с непривычки дерева.

— Дней пять, — отрезал я. — Если дашь Дубине еще пару крепких парней из «черной кости» на черновую теску. Будем пускать стружку от зари до зари. Четыре дня на работу, пятый — на проверку и подгонку.

Атаман покачал головой:

— Пять дней — слишком долго. У меня есть дело, которое не ждет. Погода стоит, но это ненадолго. Нужно бить веслами воду, пока путь открыт.

Он посмотрел мне прямо в глаза, и взгляд его потяжелел:

— Даю тебе три дня, мастер. До утренней росы четвертого дня ладья должна быть с новыми веслами и крепким рулем. Сдюжишь?

Три дня на четырнадцать штук. Почти пяток в день. Если спать по очереди, если выжать из мужиков все соки и не запороть ни одного бревна…

Пупок развяжется, но вытянем.

Я не отвел взгляда и коротко кивнул:

— Сдюжим. К рассвету четвертого всё будет на ушкуе.

Атаман оскалился:

— Добро. Дубина, твои подмастерья теперь ходят под ним. Щукарь, дай им еще двух парней потолковее, чтоб лес таскали и грубо тесали. Пусть хоть ночуют в стружке, но чтоб каждое весло пело в руках, как это. Если хоть одно на стремнине хрустнет или косым выйдет — с обоих живьем шкуру на барабаны спущу. Мы на кровь идем, а не девок по реке катать. Усекли?

— Усек, атаман, — ровно ответил я.

Бурилом круто развернулся и зашагал прочь, но на полпути тормознул. Бросил взгляд через плечо и процедил так, чтоб слышали только ближние:

— Башка у тебя варит, Малёк. Больно хорошо варит. Не знаю, из какой трявесины тебя к нам вынесло, но голый ум без мозолей — пшик. Поглядим, сдюжишь ли ты не только языком чесать, но и стружку пускать. Три дня. Время пошло.

Атаман скрылся за избами. Ватага нехотя расползалась по Гнезду. Мужики гудели, азартно переругиваясь и тыча пальцами в мою сторону. Кто-то косился с опаской, кто-то — с жадным интересом.

Только «белая кость» не издала ни звука.

Волк застыл поодаль, буравя меня немигающим взглядом. В его глазах больше не было спеси.

Он коротко кивнул своим черным мыслям. Словно зарубку на топорище поставил: «Этого — в расход». Резко развернулся и зашагал прочь. Его цепные псы молча двинули следом, но напоследок бугай с перебитым носом притормозил. Поймал мой взгляд и с нажимом провел грязным пальцем по своему горлу.

Ясно. Теперь бить будут исподтишка.

Я отвернулся от их спин и посмотрел на Дубину. Старый плотник всё так же нависал над своим дедовским веслом. Смотрел на него так, будто родной сын ему нож в спину всадил.

— Дубина. Нам надо дело кроить, — сказал я ровно.

Он медленно поднял голову, глядя исподлобья.

— Моя кривуля воду режет, это так, — я кивнул на брошенное Долговязым весло. — Но своими руками я с битым плечом даже черенок для лопаты не вытешу. Моя задумка без твоего мастерства — просто уголь на доске.

В глазах старика мелькнуло удивление. Он понял: я не отбираю его хлеб и не топчусь на его гордости.

— Надо, — хрипло выдавил Дубина, отпуская напряжение, и коротко кивнул. — Шагай под навес, мастер. Будем кумекать, как твои кривули в дерево перегонять. Чтоб все четырнадцать тютелька в тютельку вышли да еще и вовремя.

Мы зашагали к плотницкой плечом к плечу.

Следующие три дня были наполнены шумом тесел, запахом свежей стружки и въедливой древесной пыли.

В мастерской Игната, которого все звали Дубиной, работа кипела от рассвета до темна. Сам мастер, два его подмастерья и еще пара толковых мужиков от Щукаря гнули спины над ясеневыми плахами. Я в руки топор не брал. С моим телом и битым плечом я бы только заготовки на дрова перевел. Но я ни на шаг не отходил от верстаков.

Начали с чертежа. Дубина встал чуть в стороне и хмуро кивнул своим подмастерьям — мол, слушайте малька. Я не стал учить мужиков, как держать тесло, а просто сходу обозначил разницу.

— Веретено рубим тоньше обычного. На треть, — я ткнул вымазанным в угле пальцем в доску, обводя взглядом мужиков. — Ясень выдержит, он гибкий, но волокно должно идти строго вдоль, иначе на пороге весло хрустнет, как лучина.

Подмастерья неуверенно переглянулись, косясь на своего наставника. Дубина коротко рыкнул:

— Чего зенки вылупили? Мастер дело говорит. На глаз толщину прикидывайте.

Я едва заметно кивнул старику и продолжил:

— Лопасть шире и вот тут — плавный изгиб. Она должна цеплять воду, как ковш, а не шлепать по ней, как лопата. Упор будет тверже.

Рыжий подмастерье с веснушками недоверчиво поскреб затылок:

— А гнуть как? На жару парить?

— Не гнуть, — я покачал головой. — Пареное дерево мягче становится. Выбирайте плахи, где жила сама дугой идет, и тешите по кривизне.

— Долго это, — нахмурился Дубина. — И отхода много.

— Зато на века, — отрезал я. — И самое главное — баланс. — Я приложил палец к чертежу, отступив на треть от рукояти. — Весло должно лежать вот тут на одном пальце и не клевать носом. Перевесит лопасть — гребцы себе руки до плеч отсушат за два часа хода. Усек?

Дубина гаркнул своим:

— Слыхали⁈ Тащите ясень! Тешем попарно, я за весом слежу. Малёк каждую лопасть принимает. И чтоб ни одного сучка мне на веретене!

Работа пошла и с первых же минут стало ясно, что гладко не будет. Ломать руку под новую хватку, когда ты годами тесал по-другому — то еще удовольствие.

Рыжий подмастерье, громко кряхтя от натуги, выводил лопасть. Он привык рубить с плеча, по прямой. Очередной удар вышел слишком глубоким, и дерево жалобно треснуло.

— Стоп, — я шагнул к нему, перехватывая занесенную руку. — Запорол.

Рыжий стряхнул пот со лба, зло вскидываясь:

— Чего запорол-то? Нормально идет! Сейчас заглажу скобелем, и…

— Ты жилу перебил, — я провел здоровой рукой по глубокому задиру. — Под хорошим гребцом оно на первой же стремнине пополам хряснет. В печь. Бери новую плаху.

Парень побагровел, сжимая рукоять тесла. Ему, здоровому лбу, было поперек горла слушать команды тощего приблуды. Он уже набрал воздуха в грудь, чтобы огрызнуться, но тут над ухом грохнул рык Дубины:

— Оглох, дурья башка⁈ Сказано в печь — значит в печь! Делай как велено, не то я тебе это весло об хребет обломаю!

Подмастерье зло сплюнул в стружку, но послушно потащил испорченную заготовку в сторону.

Я продолжил мозолить им глаза до ряби. Проверял каждый срез, заставлял сострагивать лишнее, щупал баланс. Дубина первое весло вывел сам. Я положил его на вытянутый палец — оно легло идеально, ни на волос не перевесив.

— Хорошо пошло, мастер, — кивнул я.

Дубина только крякнул, но я заметил, что ему самому в радость делать правильную вещь.

К вечеру первого дня сдали четыре штуки. На второй день руки у подмастерьев привыкли к новой форме, и дело пошло спорее. Рубили до темноты, при свете лучин и лампадок. Мышцы у мужиков гудели от усталости, но дело делалось.

Я больше не ловил на себе косых взглядов. В мастерской не было «белой» или «черной» кости. Только мастер и его артель.

Поздно вечером второго дня, когда мужики уже ушли спать, Дубина остался у верстака. Он долго крутил в мозолистых руках гладко выструганное весло. Провел ладонью по изгибу лопасти, проверил баланс, словно взвешивая в уме чужую задумку.

— Век живу, — глухо сказал он в полутьме, не глядя на меня. — Всю жизнь по-старому тесал. Думал, лучше уже не выдумать, а ты пришел… и всю науку перевернул.

Он посмотрел на меня исподлобья:

— Откуда ты это знаешь, малёк? Только про духов и вещие сны не начинай. Кабы духи всё рассказывали, мы б ладьи вообще не строили.

— Не знаю, — ответил я, глядя ему прямо в глаза. — Просто воду чую и знаю, как дерево будет ее резать.

Дубина покачал головой, хмыкнул в усы, но промолчал.

Утром работу продолжили.

На третий день мужики у верстаков уже рубили весла с азартом. Один из них подошёл ко мне, отирая пот:

— Слышь, Малёк. Если эта твоя кривуля и правда мне спину сбережет — с меня кувшин. А то от старых весел к вечеру хребет не гнется.

— Готовь кувшин, — усмехнулся я. — Грести будете легче, а идти — быстрее.

Мужик хохотнул и вернулся к верстаку.

К полудню третьего дня мы закончили последнее, четырнадцатое весло. Дубина с глухим стоном разогнул спину, отбросил скобель и окинул взглядом ряд новеньких лопастей у стены.

— Готово, — выдохнул он. Оперся о верстак, смахнул пот тыльной стороной ладони. — Четырнадцать. Сказал бы кто три дня назад, что поспеем я б ему в глаза плюнул. А ведь вытянули.

— Вытянули, мастер, и сделали на совесть.

Дубина криво усмехнулся:

— Твоя правда. Ладно, нечего любоваться. Тащим к ушкую, пока светло. Пусть Атаман видит.

Мы перенесли весла на стапель. Когда свежий ясень встал в старые уключины, ушкуй преобразился. Широкие, изогнутые лопасти смотрелись хищно. Я проверил пару штук — ходят плавно, баланс идеальный. Первая часть моего плана стала явью.

Я прошел на корму, и удовлетворение от работы как рукой сняло.

Там Щукарь с Гнусом колдовали над треснувшей потесью. Вернее, пытались скрыть халтуру: глубокая трещина у комля была просто замотана просмоленной веревкой в три толстых слоя.

— Крепко стянули, — сказал Щукарь, заметив меня, и похлопал по обмотке. — Походит еще.

Я остановился, разглядывая этот костыль.

— Размотает, Щукарь, — сказал спокойно. — Веревка воду впитает и потянется. На первом же крутом заломе руль вывернет с мясом.

Гнус виновато втянул голову в плечи.

— Всю жизнь так чинили… — насупился Щукарь, заступаясь за парня.

— И всю жизнь ладьи топили, — спокойно ответил я. Шагнул ближе и присел на корточки у потеси. — Вы мне оба живые нужны, а не на дне Реки. Я же рисовал вам на палубе углем сквозной замок. Помните? Тут не мягкая обмотка нужна, а жесткая стяжка. Как лубок на сломанную кость.

Щукарь нахмурился, явно собираясь поспорить про дедовские обычаи, но глянул на мое спокойное лицо, потом перевел взгляд на новые весла, торчащие по бортам. Они говорили сами за себя. Старик вздохнул, достал нож и молча начал срезать свежую обмотку.

— С накладками возни на полдня, — проворчал он, но уже без злости. — И дерево нужно твердое.

— Дуб у Игната остался, — сказал я. — Сделаем сейчас — забудете про этот руль до самой зимы.

Старик кряхтя поднялся:

— Ладно, лекарь. Показывай свою стяжку. Если уж делать, так на века.

Мы проработали до вечера. Я нарисовал схему на куске коры, объяснил Щукарю, как именно располагать планки и что нужно не просто набить сверху, а врезать их, создавая замок. К закату руль был готов. Несколько крепких дубовых планок охватывали треснувшее основание, скреплённые сквозными клепками и стянутые для верности дегтярной верёвкой.

Щукарь навалился всем весом, проверяя ход. Руль подался туго, но без слабины и скрипа.

— Держит, — крякнул он удовлетворенно. — Крепко держит. Думаешь, не треснет?

— Не треснет. Мы распределили нагрузку, — я осмотрел работу. — Теперь сила удара не в одну точку бьет, а по всему перу расходится.

Щукарь усмехнулся в бороду:

— Ты и правда головастый, Малёк. Дубина прав был — в руках дури нет, зато мысль острая.

Старик уважительно кивнул мне и пошёл собирать инструменты. Я остался на корме, оглядывая ушкуй.

Четырнадцать новых вёсел в уключинах. Усиленная потесь. Корабль почти готов. Я уложился до срока.

— Справил? — раздался грубый голос за спиной.

Я медленно обернулся. Атаман бесшумно вырос на причале. Для такой огромной туши Бурилом ступал подозрительно тихо. Он стоял, заложив руки за широкий пояс, и разглядывал корму.

— Справил, Атаман, — ответил я, спускаясь на берег. Доски скрипнули под ногами. — Руль намертво. Весла на местах.

Бурилом молча прошел мимо меня. Подошел к рулю. С оттяжкой пнул его сапогом, проверяя на слабину. Взялся за дубовые накладки, рванул на себя так, что ушкуй качнулся на воде. Дерево даже не скрипнуло. Затем он прошел вдоль борта, оглаживая широкие, изогнутые лопасти новых весел, словно приценивался к хорошему клинку. Остановился передо мной.

— Срок был до рассвета, — сказал он наконец, меряя меня взглядом. — Ты успел до заката. Уговор исполнен, мастер. Ушкуй готов.

Он сделал паузу, глядя на реку. Вода уже наливалась свинцом в наступающих сумерках, ветер гнал по поверхности мелкую рябь.

— Завтра на рассвете — малый ход. Если весла воду берут, а руль держит на стремнине — значит, ты свое место в стае выбил.

— Выдержат, — сказал я твердо.

Атаман усмехнулся в бороду.

— Узрим. Иди жри и ложись. Выглядишь так, будто тебя самого со дна подняли.

Он развернулся и зашагал к своей избе, оставляя в грязи глубокие следы.

Я проводил его взглядом. Только сейчас, когда напряжение отпустило, тело вспомнило о трех днях каторги. Навалилось всё разом. Руки тряслись мелкой дрожью, под лопатками горело огнем. В животе урчало от сосущего голода. Хотелось только одного — добраться до кошмы и сдохнуть до утра, провалившись в черную яму сна.

Я поплелся прочь от причала. Решил срезать путь за бараками, нырнул в узкий проход между стенами — и внезапно замер.

Из-за угла слышались злые голоса. Я мгновенно вжался спиной в шершавые бревна, сливаясь с тенью, и затаил дыхание.

Первый голос я узнал бы из тысячи. Волк.

— … думает, смердов своими игрушками купил, — цедил он со злобой. — Веслами да щепками.

Второй голос ему вторил подобострастный и гнусавый. Крыв.

— Так черная кость за него горой теперь. Дубина при всех его мастером кличет. Щукарь старый поддакивает. Атаман вон, сам ходил щупал — доволен. Его теперь голыми руками не возьмешь…

— Это покуда Атаман здесь, — оборвал его Волк с глухим раздражением.

— То есть?

— Завтра проверочный ход, а там и в рейд пора, — Волк зло усмехнулся. — А мастеров в набег не берут. Берегут. На берегу оставляют горшки стеречь да дыры латать.

Я стиснул зубы. Сука. А ведь он прав. Я сам, своими руками выстроил себе идеальную ловушку полезного ремесленника. Только вот ремесленники не делят добычу.

— Атаман уйдет, — глухо продолжал Волк. — И заберет на веслах всех, кто мог бы за щенка слово молвить. Дубину, Клеща, остальных. Малек останется здесь один.

— И чего?

— А того. В Гнезде всякое бывает, сам знаешь. Ночью искра отзовется, барак полыхнет… или топорище с крыши случайком в темя сорвется. Кто там разбирать будет, как приблуда окочурился, покуда мы на стрежне кровь лили? Спишут на дурной случай.

— Умно, вожак, — гнусаво хихикнул Крыв. — Идем.

Волк всё разложил как по нотам. Как только ушкуй скроется за поворотом, меня пустят в расход, а Атаману по возвращении просто предъявят хладный труп.

Шаги стихли в жидкой грязи. Я остался в глухой тени барака, вжимаясь спиной в холодные бревна.

Расклад был предельно ясен. На берегу я — хладный труп. Моя единственная броня — это палуба ушкуя.

Но кто в здравом уме посадит в боевую ладью тощего плотника с битым плечом? Никто. Там я лишний рот и обуза. Чтобы вырваться из Гнезда, мне нужно стать не просто полезным. Мне нужно стать незаменимым.

Я медленно поднял здоровую руку. Пальцы еще помнили ледяной ожог Реки и тот странный гул воды, и карту. Ту самую чертовщину, из-за которой Волк назвал меня порченым. Я чуял стремнину и видел дно так же ясно, как сейчас видел свои ладони.

Значит, так тому и быть. Пришло время. Завтра я должен разобраться в этом чутье. Вцепиться в него зубами и заставить Реку работать на себя.

И тогда Атаман сам перережет глотку любому, кто попытается списать меня на берег.

Я проснулся с первыми лучами солнца. Тело предсказуемо ныло после трех дней каторжного труда, но голова была ясной. План намечен еще вчера. Волк, Крыв, угрозы — это всё потом. Сейчас у меня одна задача: взять под контроль то, что проснулось в моей голове. Я натянул онучи, влез в жесткие башмаки и вышел из барака.

Утро было холодным. Туман стелился над рекой густой пеленой. Я пошёл к поварне.

Дарья уже готовила завтрак, возилась у печки, гремела заслонкой. Сегодня рядом с ней крутилась худая девчонка лет шестнадцати в просторном сером платье, с длинной косой, перехваченной шнурком. Я видел её раньше мельком — дочь Дарьи или племянница, вечно с вёдрами или тряпками. Дарья кивнула мне, не отрываясь от котла.

— Налей ему, Зойка, — бросила она через плечо. — И рыбы положи.

Девчонка метнулась к столу, схватила миску. Ловко и быстро наполнила её. Положила сверху кусок вяленой рыбы. Она протянула мне еду, глядя исподлобья внимательными глазами. Я взял миску. Наши пальцы на мгновение соприкоснулись.

— Спасибо, — сказал я.

Она ничего не ответила, только коротко кивнула и шмыгнула обратно за печь. Дарья хмыкнула, но промолчала.

Я сел прямо на крыльцо и быстро вкинул в себя горячую еду, а потом вернул пустую миску на стол и зашагал к реке. Пора браться за главную задачу на сегодня.

Ушкуй мерно покачивался на волнах, а работа над ним уже кипела, несмотря на ранний час. Наверное, готовились к малому ходу.

— Малёк, — окликнул меня Щукарь, заметив моё приближение. — Вовремя. Нужна твоя голова.

Я подошёл к нему:

— Что стряслось? Сегодня же малый ход.

Щукарь мрачно ткнул пальцем в обшивку изнутри, чуть выше водного следа:

— Был бы на рассвете, кабы дерево не сыграло. Видишь? Трещины пошли. На берегу их не было, а тут вылезли. Мы ладью на катки туда-сюда тягали, борта гуляли. Да и ты кувалдой полвечера в скулу лупил, когда распорки бил. Старое дерево отдачи не любит — вот волокно и поползло. Если на стремнину так выйдем — волной размочалит. Атаман рвет и мечет, отчаливать требует, да я уперся. Надо крепить. Как думаешь?

Я присел на корточки, внимательно осмотрел трещины. Они шли вдоль волокон. Глубокие, но не критичные. Дерево вокруг было крепким.

— Менять доски не будем, — сказал я, проведя пальцем по трещине. — Займёт полдня. Укрепим изнутри. Поставим короткие планки-перемычки, прибьем их намертво поперек щелей. Нагрузка разойдется по ним, и трещина дальше не поползет.

Щукарь кивнул, оценивающе глядя на меня:

— Быстро и надёжно. Хорошо. Гнус, — гаркнул он знакомому парню, — тащи дубовые планки и гвозди. Будем ставить перемычки, как Малёк сказал.

Гнус кивнул и побежал за материалами. Я остался стоять рядом со Щукарём.

— Значит, сегодня проверяем? — уточнил я.

— До полудня управимся и можно. Ну или завтра, край. Как атаман скажет. — хмыкнул Щукарь. — Пройдёмся вниз по реке, посмотрим, как новые вёсла работают, как руль держит. Бурилом всё равно не отстанет.

Вскоре с починкой мы управились. Перемычки стояли на своих местах, прибитые намертво, щели были проконопачены.

Щукарь обтер липкие руки пучком пакли и посмотрел на меня одобрительно:

— Добрая работа, Малёк. Ушкуй готов к ходу. Пойду Атаману отмашку дам.

Я кивнул, обмывая руки в реке:

— Щукарь, спросить хочу.

Он повернулся ко мне, щурясь от солнца:

— Ну?

— У тебя снасть какая-нибудь найдется? Удочка? — спросил я, стараясь, чтобы голос звучал беззаботно. — Хочу посидеть у воды, пока время есть.

Щукарь удивлённо вскинул бровь, оглядел меня с ног до головы:

— Рыбачить? Сейчас? Ярик, ты ж три дня жилы рвал, света белого не видел. Руки в мозолях, спина, поди, не гнется. Иди лучше в барак, поспи, наберись сил.

Я пожал плечами:

— Отосплюсь еще. Сейчас хочу голову проветрить. На воду поглядеть, ни о чем не думать. Ну и рыбки, может, на ужин добуду.

Щукарь усмехнулся, качая головой с лёгким недоумением — видимо, решил, что у молодых свои причуды:

— Ну, если так хочется… Подожди здесь.

Он ушёл к ближайшему сараю и вскоре вернулся с простой удочкой — длинной ровной лесиной из ясеня, к концу которой была привязана пеньковая леска с железным крючком. Протянул её мне, придерживая за середину:

— Держи. Наживку сам найдёшь — червей накопай у берега или хлеба возьми у Дарьи, он тоже неплохо работает на плотву и краснопёрку. Только далеко не уходи от Гнезда, слышишь? Если Атаман вдруг позовёт — нужно будет быстро вернуться.

Я взял удочку, ощущая её лёгкость и ухватистость, кивнул благодарно:

— Спасибо, Щукарь. Я прямо на причале посижу — оттуда меня видно будет, если что.

Щукарь великодушно махнул рукой и вернулся к своим людям, которые уже собирали инструмент у ладьи. Я развернулся и пошёл к реке медленным шагом, сжимая в руке удочку и чувствуя, как сердце начинает биться чуть быстрее от предвкушения.

Я дошёл до причала и остановился на краю. Тёмная вода катилась мимо.

Пора выяснить, что я могу на самом деле и главное — как это использовать в деле.

Причал был пустым — ватага занята своими делами в Гнезде. Хорошо. Свидетели мне совершенно не нужны.

Я сел на край настила, свесив ноги. Положил удочку на потёртые доски. Достал из кармана кусок чёрствого хлеба, который взял у Дарьи для отвода глаз.

Отщипнул крошку, размял её пальцами в липкий комок и насадил на железный крючок, стараясь полностью спрятать жало. Размахнулся и забросил снасть. Поплавок из сухой палочки закачался на воде, подёргиваясь от легкой ряби. Теперь со стороны я выглядел как самый обычный рыбак, коротающий время в надежде добыть ужин.

Я закрыл глаза и попытался вспомнить то странное, необъяснимое ощущение, которое накрыло меня на носу ушкуя.

Тогда я был привязан верёвками к носу корабля. Ледяные брызги хлестали по лицу с такой силой, что кожа горела. И вдруг рев реки перестал быть хаосом. Он распался на четкие данные: напор, плотность, скорость. Мозг капитана, привыкший к приборам, мгновенно обработал этот поток и выстроил из него понятную картину.

Передо мной тогда вспыхнула объёмная Карта. Я увидел ее не глазами, а сознанием. В тот миг я четко знал, где провалы, мели, а где коряга режет поток.

Теперь нужно это как-то повторить.

Я сидел неподвижно. Весь мир сузился до плеска воды о сваи. Мне нужно было то ощущение. Тот «сонар», что спас мне жизнь.

Я потянулся сознанием к воде. Пытался вычленить структуру из хаоса, услышать дно, почувствовать течение разумом.

Ничего. Вода была глуха ко мне.

Тогда я закрыл глаза. Попробовал представить воду, как я соприкасаюсь с ней, как карта разворачивается в голове. Бестолку.

Я открыл глаза. Поплавок лениво качался на волнах. Леска провисала бесполезной нитью.

Не работает. Почему? Что я делаю не так? Почему тогда получилось, а сейчас нет?

Может, показалось? Глюк умирающего мозга?

Нет. Я чувствовал ту корягу. Ощущал её вес и форму. Это факт.

Стоп.

Эмоции — в сторону. Включаем соображалку.

В чем разница? Там, на носу, я был в воде. Меня заливало, брызги секли лицо, одежда промокла насквозь.

А сейчас?

Я оглядел себя.

Сижу на сухом дереве. Ноги болтаются в воздухе. Между мной и водой — добрый локоть пустоты.

Все понятно — нет контакта. Чтобы сигнал прошел, нужно прямое соединение.

Я перевёл взгляд на тёмную реку. Весенняя вода, лёд только недавно сошел. Опускать туда ноги по своей воле — сомнительное удовольствие, но проверить догадку можно только одним способом.

Я отложил удочку. Стянул башмаки, размотал онучи. Босые ступни сразу обожгло холодом досок причала. Глубокий вдох. Я сдвинулся на самый край и медленно опустил ноги в реку.

Холод вцепился в кожу мгновенно. Ледяная вода ударила по нервам так, что перехватило дыхание. Мышцы ног свело инстинктивной судорогой — тело само рвалось выдернуть ступни обратно на доски. Я до скрежета стиснул зубы и заставил себя замереть. Просто держал ноги в потоке, терпел жгучую боль от холода и ждал.

Давай. Если этот дар — не блажь, покажи мне дно.

Прошло несколько долгих вздохов, и речной гул перестал быть сплошной кашей. Словно сквозь толщу мутной воды пробился ясный зов. Я закрыл глаза. Ледяной холод, сводивший ступни, стал мостом. По этому мосту река хлынула мне прямо в разум.

Рельеф разворачивался передо мной живой, объемной вязью. Я чуял мягкий, изрезанный струями песок у самых свай. Дальше — россыпь скользких, обкатанных валунов, где вода скручивалась в тугие буруны. Шагах в пятнадцати ниже по течению — дубовый топляк, наполовину ушедший в вязкий ил и густо заросший дурной травой.

Река дышала. Из глубокой донной ямы под топляком шло ленивое гудение. Там лежала во тьме огромная рыбина, почти неподвижная, лишь жабры мерно цедили ледяную воду. Матерый сом, пуда на полтора, не меньше.

Слева вдруг резануло панической дрожью — стайка малька брызнула в стороны от невидимой угрозы. Их суетливый рывок отозвался мелкой щекоткой на границе моего чутья.

И тут же — резкий толчок справа. У соседней осклизлой сваи стояла крупная щука, с доброе полено толщиной. Она замерла в засаде, вжавшись в дно так, что почти слилась с камнями. Только хвост едва заметно отыгрывал встречную струю.

Дар переводил чужие движения в ясные образы. Всё читалось легко, как раскрытая карта. Я сидел неподвижно, жадно впитывая эту новую силу. Охотничий кураж только-только разгорелся в груди, как вдруг всё оборвалось.

Меня тряхнуло. И дело было не в стылой реке, сжимавшей ноги до ломоты в костях. Ледяным сквозняков вдруг толкнуло прямо в грудь. Он обжег не кожу и само нутро. Волосы на затылке встали дыбом, сердце споткнулось о ребра, а затем забилось, отдаваясь в висках.

В ушах тонко зазвенело. Я резко распахнул глаза, озираясь. Причал пуст. Никого. Ветра нет. Откуда этот замогильный холод? Показалось?

Я с силой потер лицо ладонью, сгоняя липкий морок. Не время пугаться теней. Капитан я или сопливый юнга? Нужна проверка боем. Если я действительно чую эту щуку у сваи — я должен её достать.

Хлебный мякиш тут не пойдет. Щука — хищник, ей подавай кровь, мясо или движение. Я оглядел щербатый настил причала. В широкой щели между досками застрял огрызок старой, выцветшей до белизны пеньковой бечевки.

Я выковырял его пальцами. Распушил жесткий конец, чтобы лохмотья напоминали хвост рыбки. Насадил на железный крючок. Не бог весть какая приманка, но если сыграть грамотно…

Я закинул снасть точно туда, где чуял хищницу — к самому основанию позеленевшей сваи. Легкая обманка на поводке плавно опускалась, играя на тугой струе.

Я начал дразнить. Чуть подергивал кончиком ясеневого удилища, заставляя белевшую в мути бечевку скакать и дергаться, изображая подбитого малька.

Река передавала каждое движение. Щука уловила дрожь легкой добычи. Я «видел», как напряглось её длинное тело и она медленно развернулась, нацеливаясь на пляшущую наживку. Я читал её повадки сквозь толщу воды, поэтому подыграл — резко дернул снасть вверх, будто малек из последних сил рванул прочь. Это решило дело.

Короткая пауза — и бросок. Зеленая тень метнулась со дна.

Поплавок сдернуло в сторону с такой звериной дурью, что пеньковая леска запела от натуги. Ясеневое удилище согнулось в дугу. Я рванул на себя, подсекая с плеча. Засела!

Началась борьба.

Хищница забилась, яростно выкручивая снасть. Метнулась вглубь, давя массой, потом резко ушла в сторону, ударила к поверхности. Вода вокруг вспенилась от ударов хвоста. Тонкая пенька звенела струной, грозя лопнуть в любой миг. Дерево в руках жалобно трещало.

Я вскочил на причал и вцепился в удилище намертво, гася рывки. Давал ей погулять, не позволяя порвать натяжение, но и не ослаблял хватку. Медленно и терпеливо, пядь за пядью, подтягивал её к сваям, выматывая всю дурь.

Прошло с полсотни ударов сердца. Потом еще столько же. Щука сдавала. Её броски становились короче.

Наконец я подволок её к самому причалу. Пятнистая туша ворочалась у поверхности, разевая зубастую пасть. Подвел её вплотную. Медлить нельзя — иначе может уйти. Я перехватил удилище под локоть, освобождая правую кисть. Наклонился к самой воде, ловя равновесие. Улучил миг и резким выпадом вогнал пальцы ей под жабры. Крышки резанули кожу до крови, но я сжал кулак намертво и одним рывком вышвырнул хищницу на настил.

Щука шлёпнулась на доски с влажным стуком. Забилась, извиваясь и щелкая пастью, полной кривых игл. Пуда в ней не было, но фунтов двенадцать верного веса — точно. Добрая добыча.

Я осел на причале, пытаясь отдышаться, и уставился на бьющуюся у ног рыбину. Сработало. Это не слепая рыбацкая удача. Я вытащил её, потому что видел реку насквозь.

Мороз в ногах немного отпустил, да и сам я от такой борьбы разогрелся, но кожу кололо.

Чутье оборвалось в тот самый миг, когда я вынул ноги из воды. Живая картина дна погасла в сознании, не оставив ни следа. Остался только монотонный плеск волны о старые сваи — и ничего больше.

Я сидел на жестких досках, яростно растирая ступни ладонями, разгоняя застывшую кровь. Щука рядом постепенно затихала, шлепая хвостом всё реже.

Закон Дара оказался прост. Нет касания воды голым телом — нет зрения. Стоит вытащить ноги на воздух — и ты снова слеп. Но пока есть прямой контакт, пока река держит меня в своей ледяной хватке — я вижу её насквозь.

Интересно, а какова дальнобойность этого дара? Насколько далеко я могу пробить толщу воды? Хватит ли меня только на пятачок под сваями, или радиус можно растянуть?

Я оглядел ноги. Кожа красная, но я все же их немного отогрел.

Нужно нырять снова.

Чертовски не хотелось опять совать ступни в этот ледяной ад, но мне необходимо знать границы Дара. Прямо сейчас пока есть время до отплытия и никто не стоит над душой. Риск большой. Я могу переохладиться и заболеть, но выбора нет. Мне нужно четко понимать как работает мое новое умение.

Я набрал полную грудь воздуха, стиснул зубы и медленно опустил ноги в реку.

Холод вцепился злее, чем в первый раз. Ступни, уже отбитые прошлым погружением, взвыли каждой клеткой. Икроножные мышцы скрутило судорогой от резкого перепада.

Я заставил себя терпеть. Дышал сквозь стиснутые челюсти.

На этот раз связь установилась почти мгновенно. Словно река пробила уже знакомое русло и откликнулась на контакт без задержки.

Я закрыл глаза. Карта дна снова развернулась в голове во всех деталях.

Теперь я сознательно толкнул восприятие вперед. Попытался выдавить свой «сонар» за пределы ближайших свай, пробить муть дальше.

Сначала — не пошло, но потом все же пошел, с натугой, словно я продирался сквозь густой туман. Граница чутья поползла вперед.

Десять маховых саженей. Двадцать. Тридцать. На полусотне шагов картинка всё еще держала четкость. Я различал каждый валун, но для корабля это мало.

Рассудок привычно прикинул тяжесть и разгон груженого ушкуя на струе. Эти полсотни шагов мы сожрем за дюжину ударов сердца. Если я засеку мель на такой дистанции, гребцы даже весла из воды выдернуть не успеют. Борт влетит в камни раньше, чем рулевой навалится на потесь.

Мне нужен хороший запас хода. Хотя бы сотня ударов сердца на маневр. Я до скрипа сжал челюсти. Холод уже не жег кожу — он грыз сами кости. В затылок впилась тупая боль, наливаясь свинцом. Плата за чудо.

Дальше. Мне нужно пробить эту реку дальше.

Я толкнул сознание вперед, вкладывая в это всю дурь, до скрежета в зубах. Муть неохотно отступила.

Сотня шагов… Полторы сотни… Картина мутнела, теряла ясность. Мелкие камни сливались в сплошное месиво, но здоровенные валуны, резкие свалы глубины, дурные топляки — я их чуял. Двести шагов… Двести пятьдесят.

Я уперся в глухую стену. Дальше — только мутная пелена.

Двести пятьдесят шагов — это добрая сотня ударов сердца на хорошем ходу. За глаза хватит, чтобы гаркнуть «Табань!» или «Право на борт!». Достаточно, чтобы увести ушкуй от беды.

Мороз в ногах сменился мертвой тяжестью. Я попытался шевельнуть пальцами — глухо. Ступни не просто онемели, они отмерли. Превратились в ледяные чурбаки.

Шабаш, заигрался. Я с глухим рыком выдернул ноги из реки. Кожа побелела, налилась мертвой синевой. Гнилое дело. Если не разогнать кровь, плотник из меня выйдет безногий.

Я торопливо замотал ступни онучами, всунул в башмаки. Рванулся встать — и едва не рухнул на доски. Ноги не держали, вместо них торчали две дубовые колоды.

Нужно к печи. Живо. Я сгреб улов за скользкие жабры, подхватил удилище и, глухо стуча негнущимися ногами, погнал прочь с настила.

Я вышиб плечом тяжелую дверь поварни и ввалился внутрь. В лицо ударило плотным жаром и запахом каши. Дарья гремела ухватом у горнила. Рядом, перебирая просо, сидела Зоя. Обе вздрогнули от грохота.

— Малёк? — Дарья бросила ухват, вытирая ладони о грязный передник. — На тебе лица нет. Стряслось чего?

Я промолчал. Простучал деревянными колодами к столу, с влажным шлепком бросил на доски щуку и рухнул на лавку. Вытянул ноги к самому устью топки, прямо к ревущему пламени.

— Ноги… — выдавил я сквозь зубы. — Переморозил вкрай.

Дарья всё поняла слету. Коротко кивнула девчонке. Та метнулась в темный угол, приволокла жесткую дерюгу. Я стянул задубевшие башмаки и мокрое тряпье. Печной жар мазнул по ледяной коже.

Сначала ничего, а потом ударила боль. Застывшая кровь пошла по жилам, вгоняя в мясо тысячи игл. Я до скрежета стиснул челюсти, чтобы не завыть, и с остервенением принялся тереть ступни грубой мешковиной. Долго, до седьмого пота сидел, качаясь из стороны в сторону, пока женщины молча наблюдали за этой пыткой. Наконец, дикая резь отступила, оставив после себя тупую тяжесть.

Я откинулся на закопченные кирпичи печи и шумно выдохнул. Теперь можно и раскинуть умом.

Взгляд упал на стол. Матерая, зубастая хищница растопырила жабры. Хорошая добыча и верный знак, что чуйка не врет. Запас хода — двести пятьдесят шагов. На маневр хватит, но плата за этот взгляд под воду сурова. Сейчас виски ломило так, будто череп сдавили кузнечными клещами.

Выходит, постоянно черпать эту дурь нельзя, только урывками. И главное: нужна живая сцепка с Рекой. Я хмуро оглядел свои красные, распаренные ноги, которые я прислонил к теплой стенке печи. На ходу я не смогу торчать босиком за бортом — либо смоет на порогах, либо отморожу насмерть в первые же полчаса. Значит, надо кроить хитрость.

— Откуда зверюга такая? — голос Дарьи выдернул меня из мыслей. Она стояла у стола, разглядывая рыбину с нескрываемым уважением. Зоя с робким любопытством выглядывала из-за её плеча.

— С причала, — ответил я, с трудом ворочая пересохшим языком. — Добыл.

— На мякиш? — недоверчиво прищурилась Дарья.

— На хитрость, — я через силу усмехнулся.

Дарья покачала головой, отирая руки о передник:

— Ну ты даешь, Малёк. Такая рыбина… да она с твою ногу вымахала.

— Запечь её сможешь? — спросил я.

— Могу, чего ж не смочь.

— Тогда уговор, — я посмотрел ей прямо в глаза. — Делим. Тебе и Зое — половину. Мне — половину. Идет?

Дарья удивленно вскинула брови:

— Пополам? Ярик, ты чего? Таким бревном пол-ватаги накормить можно! Уху сварить — всем хватит! Атаман бы…

— Плевать мне на общий котел, — перебил я её спокойно, но твердо.

Дарья осеклась.

— Вчера ватага кидала мне кости, как собаке, — сказал я, глядя на огонь в печи. — А сегодня я добыл еду сам. Это моя добыча. Я делюсь с теми, кто мне помогает. Вы готовите — вы едите. Остальные пусть сами ловят.

Дарья смотрела на меня несколько мгновений. В её взгляде привычка к артельному укладу боролась с уважением к моей правоте.

— Справедливо, — наконец кивнула она, и на её губах появилась понимающая усмешка. — Ладно, мастер. Будет тебе рыба.

Она сгребла тушу за жабры и понесла к разделочной колоде. Зоя метнулась следом, помогать с ножами. Я остался сидеть у огня, чувствуя, как печной жар пропитывает измотанное тело, выгоняя из костей речную стынь.

В памяти всплыло перекошенное лицо Волка и его недавние угрозы. Губы сами собой растянулись в улыбке. Теперь вода — это моя территория. Я вижу в ней то, что скрыто от вас.

Когда над Гнездом занялся закат, я вернулся к поварне.

В слюдяных оконцах дрожал теплый желтый свет. Я толкнул тяжелую дверь. Внутри было жарко. Стоял такой одуряющий дух печеного лука, пряных трав и горячей рыбы, что рот мгновенно наполнился слюной, а в животе болезненно скрутило.

Я шел с одной мыслью — забрать свою долю и уйти в темный барак, но замер на пороге.

Стол был накрыт. В центре, на широкой деревянной доске, исходила паром моя щука — запеченная целиком, с золотистой, хрустящей коркой. Рядом стояла плошка с квашеной капустой, толстые ломти хлеба и глиняный кувшин.

Дарья и Зоя сидели на лавках. Не ели. Они ждали меня.

— Пришел? — Дарья кивнула на свободное место. — Садись. Всё готово.

Я так и стоял у дверей.

— Я думал забрать с собой…

— Чего по углам жаться? — перебила она спокойно и улыбнулась. — Рыба стынет. Садись, мастер, в ногах правды нет. Вместе поедим, как люди.

Я молча смотрел на них. На выскобленный добела стол. На Зою, которая бережно расставляла глиняные кружки, поглядывая на меня с любопытством.

Звериное напряжение, которое я носил в себе с первого дня в этом мире, вдруг дало трещину. Впервые в этом волчьем Гнезде со мной заговорили не как с безродным щенком. Меня звали к столу как равного.

Я коротко кивнул, плотно закрыл дверь, отсекая холодную ночь, и сел за стол.

— Спасибо, Дарья.

Она ловко разломила рыбину, положив мне огромный, истекающий соком кусок от спины. Зоя тут же плеснула в кружку горячего взвара.

Мы ели молча. Пустые разговоры были не нужны. Слышен был только стук деревянных ложек да уютный треск поленьев в печи. Щука, которую я добыл, кормила нас троих. Я — добытчик, они — хозяйки. Простой, древний уклад, который здесь связывал людей крепче любых клятв на крови.

Доев, я откинулся к стене, чувствуя, как по телу расходится тепло сытости.

— Добрая щука, — тихо сказала Дарья, собирая посуду. — Давно такой не ела. Спасибо тебе, Ярик.

— Тебе спасибо, — ответил я совершенно искренне.

Я встретился взглядом с Зоей. Девчонка чуть заметно улыбнулась одними уголками губ и тут же смущенно опустила глаза на столешницу.

Я грузно поднялся из-за стола.

— Пойду. Завтра день тяжелый.

— Заходи, — просто ответила Дарья. — Рыба еще осталась.

Я вышел в ночь. До барака дошел быстро, не чувствуя холода. Внутри было натоплено. Я прошел в свой угол, рухнул на лежанку и закрыл глаза. На душе было непривычно тихо.

Теперь я знал, что в этом Гнезде есть место, где меня накормят и не ударят в спину. У меня появился крошечный, но свой тыл.

Я лежал в темноте и смотрел в потолок.

Завтра я обязательно придумаю, как пользоваться Даром на ходу, не отмораживая ноги. Должен быть способ. Я просчитаю всё. Времени в обрез, но теперь у меня на руках есть козырь, чтобы подняться еще выше.

И я его не упущу.

Всем привет, ребятушки) Если вам нравится книга — не пожалейте лайка. Мне будет приятно. Спасибо заранее.

Я проснулся, когда первые лучи солнца прорезали щели барака тонкими полосами. Тело налилось силой. Ночной сон и вчерашняя щука сделали свое дело: руки больше не дрожали от слабости. Я сел на жестких нарах, с силой растер лицо ладонями, сгоняя липкую дремоту. Вокруг вповалку храпела ватага. В печурке давно остыли последние угли, не давая ни капли тепла — утро выдалось промозглым.

Я вышел наружу. Вся артель еще дрыхла. Я зашагал к поварне, где уже желтели слюдяные оконца. Скрипнула дверь, и меня обдало печным жаром. Пахло дымком и сушеной травой.

Дарья уже стояла у стола и с силой месила тесто. Зоя, еще заспанная, с наспех перехваченной косой, гремела ухватом у горнила. Увидев меня, Дарья скупо, но по-свойски усмехнулась.

— Ранняя пташка, — бросила она, не отрываясь от дела. — Брюхо подвело, мастер?

— Не без этого, — кивнул я. — Вчерашнюю щуку бы разогреть.

— Сделаем, — она отерла мучные руки о грязный передник. — Зойка, плесни ему взвара ягодного, да чтоб с парком.

Вскоре я уже сидел за столом, а передо мной исходил парком шмат разогретой щуки и кружка горячего отвара. Я ел жадно, большими кусками, чувствуя, как печное тепло и сытная еда выгоняют из костей утреннюю стынь. Зоя присела на самый край лавки, робко поглядывая, как я орудую ложкой. Я молча кивнул ей в знак благодарности. Девчонка смущенно уткнулась взглядом в столешницу.

Да, теперь я уверен, что у меня появился тыл. В этом волчьем Гнезде такой расклад стоил дороже серебра. И сил давал не меньше, чем сама щука.

Я доскреб миску до дна и поднялся из-за стола.

— Спасибо на добром слове.

— Вода в помощь, — отозвалась Дарья. — Слыхала, ушкуй нынче на струю ставите?

— Ставим, — я поправил пояс. — И не просто на воду спустим. Сегодня он у меня по стремнине пойдет, как по ниточке.

Я вышел наружу и зашагал к плотницкому навесу. Мне нужен проводник. Багор, длинный шест или черенок от старого весла. Что-то, что станет крепким мостом между моим нутром и Рекой. Вчера в темноте барака я разложил свой опыт на причале на простые истины.

Почему босые ноги чуяли дно, а пеньковая леска — нет? Ответ лежал на поверхности. Пенька — это мягкая нить. Она гнется, играет на струе, пожирая любой отклик. Грубый рывок щуки она передаст, но вот зов воды, саму суть Дара — рассеет и погасит, не донеся до пальцев.

Мне нужна жесткость. Старый плотницкий закон гласит: ударь обухом в торец сухого бревна, и на другом конце рука сразу поймает дрожь. Твердое дерево звонче передает гул. Значит, мне нужна толстая, крепкая лесина. Что-то, что пронзит речную толщу и принесет её зов прямо мне в ладони, не расплескав ни капли.

Я пошарил по темным углам мастерской. Взгляд зацепился за старое весло с затертой до блеска рукоятью. По широкой лопасти змеилась глубокая трещина — на малом ходу еще сдюжит, а вот для большой стремнины Щукарь его уже списал. Самое то. Я взвесил его в руке. Хороший ясень. Сухой и плотный. Если этот дрын не свяжет меня с водой, значит, я обречен морозить ноги до конца своих дней.

Я вышел наружу, прихватив весло. Постоял с десяток вздохов. Переться к воде просто так? Мужики начнут допытываться, с какого перепугу плотник тащит на причал списанный дрын и полощет его в реке. Лишние глаза мне ни к чему. Я вернулся под навес и прихватил удочку. Вот теперь порядок. Иду рыбачить. А весло? Может, глубину промерить или топляк от берега оттолкнуть. Мало ли причуд у мастера. Главное — удочка даст мне ширму. Буду сидеть на досках, пялиться в поплавок, и никто не ткнет пальцем, что я бью баклуши.

Я зашагал к реке. Встречные мужики из «черной кости» теперь кивали первыми. Я кивал в ответ, не сбавляя шага. Заработанный вес в стае — крайне полезная штука.

Причал был пуст. Река тяжело катила стылую воду мимо Гнезда, чернея под хмурым небом. Густой туман жрал дальний берег, превращая мир в серое, промозглое марево. Пахло тиной и старым деревом. У досок мерно плескалась волна.

Добро. Зрителей нет. Пора пускать задумку в дело.

Я сел на самый край настила. Свесил ноги так, чтобы до ледяной воды оставалась добрая пядь. Бросил удочку рядом на доски. Ясеневый черенок стиснул в ладонях. Сейчас поглядим, чего стоит моя догадка.

Я перехватил весло поудобнее и отвесно погрузил широкую лопасть в реку.

Темная вода приняла дерево с глухим бульканьем. Я сразу поймал упругое сопротивление струи, потянувшей лопасть в сторону. Закрыл глаза. Впился пальцами в древко.

Прошло три тяжелых удара сердца, и мир дрогнул.

Чутье резко ударило как обухом, но до боли ясно. Без вчерашней мути и слепых пятен. Река хлынула в разум с такой дурью, что я едва не выпустил гладкий ясень из рук.

Рельеф дна развернулся в голове объемной картой, втрое резче, чем через замерзшие ступни. Каждый камень и свал глубины встали перед мысленным взором так, будто я смотрел на них в полдень сквозь чистый хрусталь. Песчаная коса под сваями. Дальше — не просто серое месиво, а голые валуны, каждый со своей формой. Старый топляк шагах в пятнадцати — я чуял каждый его сучок.

Сухое дерево оказалось идеальным проводником. Вчерашний огромный усатый хозяин реки лежал на дне, но теперь я различал медленный ход жабр и ленивое шевеление усов. Пуда на два с гаком, не меньше.

Серебристая стайка малька шла по струе шагах в тридцати — я чуял каждую рыбешку отдельно, весь их суетливый десяток. Они метались, подбирая мошкару у поверхности. Новая охотница — щука у камышей застыла мертвой колодой. Я каждой жилкой ощущал её звериную злобу и готовность к смертоносному броску.

Через ясеневый дрын я считывал сам напор реки. Чуял, где струя бьет низом, где крутит водовороты у позеленевших свай, а где катит ровным валом на стрежне.

Я замер на досках, стиснув рукоять побелевшими пальцами, боясь спугнуть, разорвать эту живую сцепку.

Догадка попала в десятку. Дерево проводило Дар и работало оно в разы злее и чище, чем голая плоть.

Сухой ясень сработал как верный проводник. Лопасть ушла в струю глубже, чем мои обмороженные ступни вчера, зачерпнула саму суть течения, оттого и чуйка била в голову втрое чище. Я нашел свой ключ к Реке.

Я осторожно открыл глаза, боясь спугнуть эту живую сцепку. Связь не оборвалась. Чутье держало намертво. Теперь я видел серую воду обычным зрением, и тут же, вторым слоем, читал изрезанное дно и скользящие во тьме тени рыб. Два мира сплелись воедино.

Невероятно.

Я просидел на досках еще с полсотни ударов сердца. Просто впитывал это знание, жадно глотал каждую мелочь, каждую ямку на дне. Приучал разум к этой хватке, как приучают к тяжелому топору отвыкшую руку.

Попробовал толкнуть чутье дальше, как выжимал вчера. Навалился волей на невидимую преграду. На этот раз стена поддалась легко.

Полсотни шагов. Сотня. Две сотни. Рассудок с натугой, но пробил муть шагов на триста, не меньше. В разы дальше, чем голыми ногами.

Дальше картина всё равно сливалась в грязное месиво, но предел ясного взгляда отодвинулся сильно. Я насквозь чуял почти всю ширину русла у Гнезда — от наших свай до чужого берега, и еще добрый кусок стрежня вверх и вниз по течению.

Для летящего на веслах ушкуя этого хватит за глаза. Огромный кусок реки вокруг бортов будет лежать передо мной как на ладони.

Я выждал еще немного, закрепляя науку, а потом с глухим выдохом выдернул лопасть из воды, рубя сцепку.

Чутье отсекло разом, как топором по канату. Живая вязь дна схлопнулась в ничто. Передо мной снова катилась лишь холодная река, которой не было до меня никакого дела.

Раскинем умом.

Я сидел на жестком настиле, сбивая горячку и выстраивая расклад.

Дар бьет через сухое дерево, и бьет сильнее, чем через голую плоть. Дерево работает как воронка, собирая гул реки. Чем глубже лопасть режет струю, тем чище я вижу дно.

На ушкуе, намертво вцепившись в рулевую потесь, что уходит глубоко в воду, я не потеряю Реку ни на вздох. Дар будет со мной всё время, пока я держу кормило. Я стану глазами этой деревянной лохани. Увижу проклятые мели, рваные топляки и зубастые камни до того, как они вспорют нам брюхо. Учую чужие челноки в слепом тумане по тяжелым ударам их вёсел о воду.

Я стану тем, без кого они пойдут ко дну.

Хищная радость стянула грудь тугим узлом. Теперь я знаю, как обнажать это оружие. Осталось набить руку, чтобы не слепнуть от натуги через час хода. Но дурная мощь всегда растет с мозолями и потом.

Я хмуро оглядел воду, провел ладонью по гладкому ясеню весла, а потом скосил глаза на забытую удочку.

А заодно — добыть нормального мяса. От вчерашней щуки остались одни воспоминания, а на пустой желудок с Даром не совладаешь. Крепкая жратва дает силу, а сила мне сейчас ой как нужна для обкатки чутья.

Я поднял с досок ясеневое удилище, проверил пеньку и крючок. Вчерашний огрызок бечевки всё еще болтался на жале. Добро. Закинем ту же обманку.

Я перехватил весло, с силой вогнал лопасть в струю и закрыл глаза. Чуйка мощно ударила в голову сходу, но уже без тошноты, легла как влитая. Я слету прощупал дно вокруг свай, высматривая добычу. Зубастая тень у камышей никуда не делась. Чуть мельче вчерашней, но на добрый ужин хватит с лихвой.

Я приоткрыл глаза, намертво держа сцепку через лесину одной левой рукой. Правой сгреб удилище. Прикинул упреждение на струю и метнул приманку точно под нос затаившейся твари.

Сухая деревяшка шлепнулась о волну. Пенька пошла ко дну.

Я замер, стиснув обе лесины: левой рукой слушал дно, правой скупо подергивал удилище, заставляя бечевку плясать в мути.

Бросок. Я почуял её ярость за вдох до того, как ударило по снасти. Деревяшка нырнула. Пенька взвыла струной.

Я отшвырнул весло на доски — чутье мгновенно отсекло, но дело уже было сделано. Рванул ясень на себя, с хрустом вгоняя железо в костистую пасть. Пошла потеха.

После полусотни рывков я выволок бьющуюся хищницу на настил. Пятнистая, мощная. Я осел на доски и оскалился.

Почин есть.

Солнце прорвало серую муть, слизывая туман с воды. Морозная сырость отступила. Я снова вогнал весло в струю, нащупал дно, выбрал жертву и метнул обманку.

Пока тень от свай не укоротилась на локоть, на мокрых досках уже бились четыре хвоста: пара щук, горбатый окунь и матерый лещ. Жирная добыча.

Я отер пот со лба, разглядывая улов. И брюхо набью, и руку на чуйке набил. Два удара одним топором. В затылке уже начала ворочаться глухая боль. Река брала свое за взгляд под кромку.

На сегодня игр с Даром хватит. Дальше — плотницкая рутина на стапеле. К вечеру, как отпустит голову, попробую снова. Нужно научиться держать эту невидимую струну, не вынимая весла, отсекать лишний гул по своей воле.

Я продел улов через жабры на крепкий ивовый прут, закинул на плечо снасти и зашагал к баракам. Шел ровно, вразвалочку, как уставший добытчик. Встречные мужики косились на связку. Кто-то крякал, кто-то провожал рыбу жадным взглядом.

У крайнего сруба сидели на корточках мужики из «черной кости», латали сеть. Знакомый рыжебородый бугай с перебитым носом поднял мутные глаза на мою связку. Густая борода разошлась в кривой усмешке:

— Ишь ты, мастер… С пуд живого веса натягал. За одно-то утро. Никак заговор какой знаешь?

Щуплый парень с редкой, козлиной бородкой сплюнул под ноги, недоверчиво таращась на бьющегося леща:

— Вчера бревно зубастое приволок, нынче еще четыре хвоста. Фартовый ты, Малёк. Бесу речному душу продал, не иначе.

Третий — седой дед со шрамом через всю щеку — сглотнул слюну, не отрывая жадного взгляда от улова:

— Слышь, мастер… Поменяемся? У меня репа свежая есть, лук, капуста квашеная. Всё отдам за одну щуку. Доброе дело, а? У тебя рыбы навалом, а овощи сам знаешь — штука нужная.

Я притормозил. Окинул взглядом троицу, потом связку в руке. Мозг привычно взвесил выгоду. Дед дело говорит. Жрать одно мясо и рыбу — верный путь остаться без зубов, телу нужна нормальная зелень. К тому же рыба без соли стухнет к завтрашнему утру, а овощи пролежат долго.

— По рукам, — коротко кивнул я. — Одну щуку на твой мешок.

Дед аж просиял, сверкнув гнилыми пеньками зубов:

— Дело! Сейчас принесу, подожди немного, мастер.

Он быстро поднялся и скрылся в бараке. Вернулся вскоре, волоча засаленный холщовый мешок. Оттуда тянуло кислой капустой.

— Держи. Всё как договорились — лук, репа, морковь, да капуста. Хорошие овощи.

Я отцепил с кукана одну щуку и сунул старику. Взамен перехватил мешок. Взвесил на руке — тянул фунтов на десять. Верный расклад.

— Спасибо, Малёк! — дед чуть не облизывался на добычу. — Уха будет знатная!

Бугай со сломанным носом одобрительно крякнул:

— Толковый ты, Ярик. Не жадный. Это правильно.

Я кивнул и зашагал дальше. В левой руке рыба, в правой — мешок с овощами. Мимо своего барака прошел, не сбавляя шага. Теперь у меня есть закрома понадежнее.

Я толкнул дверь поварни ногой. Внутри было жарко. Дарья и Зоя возились с обедом. Увидев меня, груженного добычей как тягловый мул, обе замерли.

Зоя тут же подскочила, перехватила тяжелый мешок, поставила на лавку. Дарья вытерла руки и подошла к столу, куда я сгрузил рыбу. Глаза у неё округлились:

— Ярик! Опять⁈ Да ты что, совсем реку разорил?

— Места знать надо, — усмехнулся я. — Вот. Три хвоста. И овощи — репа, лук, морковь. Выменял за четвертую щуку.

Дарья развязала мешок, глянула на овощи, потом на рыбу. Покачала головой с уважением:

— Ну ты, мастер, даешь… Мы с такими припасами как бояре жить будем.

Она начала перебирать рыбу, оценивая улов наметанным взглядом:

— Так… Щука добрая. Лещ — жирный, запечь самое то. А вот этот…

Она подняла крупного шипастого окуня за хвост.

— Окунь. Знатный, но мороки с ним… Чешуя как кольчуга, чистить замучаешься, да и костей мелких тьма. Запекать его смысла нет.

Она посмотрела на меня хитро:

— Слушай, Ярик. Давай его в общий котел пустим? На уху для ватаги? Он навар дает сладкий, крепкий. Мужики наедятся, довольные будут, глядишь, и бурчать перестанут, что ты отдельно питаешься. Идет?

Я подумал секунду. Дарья дело говорит. Бросить кость стае, чтобы не скалили зубы в спину, при этом чужими руками избавив себя от возни с костлявой рыбой.

— Дельно, — кивнул я. — Окуня — в общий. Щуку и леща — нам. Овощи тоже пусти в дело, чтоб нам троим хватило.

— Договорились, — улыбнулась Дарья. — Зоя, чисти овощи! А ты, мастер, садись. Каши поешь, пока горячая, да взвару выпей.

Девушка уже ставила передо мной миску с кашей.

Я сел за стол. Хорошо. Меня кормят, обо мне заботятся. Я быстро поел, чувствуя, как силы возвращаются.

— Спасибо, Дарья. Я спать. Разбудишь к обеду?

— Спи, мастер. Всё сделаем.

Я вышел из поварни на воздух. Теперь — в барак. Нужно кинуть кости на жесткие нары и дать гудящей от натуги голове отдохнуть. А как стемнеет — снова на доски причала. Эту речную дурь еще нужно приручить до конца, набить руку так, чтобы чуйка била без промаха.

Я проснулся ближе к полудню. Головная боль почти отпустила, оставив лишь мутную тяжесть в затылке — сносная плата за утреннюю обкатку чутья.

Я поднялся с нар, с хрустом потянулся, разгоняя застывшую кровь. В бараке было пусто — ватага разбрелась по своим делам. Только у остывшей печи дремал Гнус, глухо похрапывая во сне.

Я вышел наружу. Солнце стояло высоко, высушивая утреннюю сырость. Зашагал к поварне. На столе уже всё было готово. В центре исходила паром деревянная миска с печеной рыбой, рядом стоял чугунок с кашей.

— Садись, мастер, — кивнула Дарья. — Ешь спокойно, покуда чужих нет.

Я опустился на лавку. Зоя тут же пододвинула передо мной кружку с горячим взваром. В этот раз она не метнулась за печь, как обычно, а застыла у края стола, нервно теребя край передника.

— Правду болтают, что ты с Волком чуть не сцепился из-за того, что на палубе углем малевал? — вдруг тихо спросила она.

Дарья тут же цыкнула на нее:

— Зойка, не лезь к мастеру, дай человеку брюхо набить!

— Пустое, — я улыбнулся девчонке. — Было дело. Только я по уму чертил. Надо было прикинуть, как ушкуй сладить, чтоб на порогах не рассыпался.

Зоя посмотрела на меня широко открытыми глазами:

— Волк страшный. Его тут все сторонятся. А ты…

Она осеклась, поймав мой спокойный взгляд, и смущенно опустила глаза.

— Ешь давай, смутьян, — буркнула Дарья, но в голосе проскользнула гордость. Она присела на лавку напротив, подперев щеку кулаком. — Налегай. А то тощий как жердь. Одни жилы.

Я молча навалился на еду. Никаких изысков, но мясо и плотная каша с салом падали в желудок горячим комком, давая ту самую грубую силу, которой мне так не хватало. Какое-то время стояла тишина. Слышен был только мерный стук деревянной ложки.

— Ярик, — голос Дарьи стал тихим и предупреждающим. — Ты бы поберегся.

Я перестал жевать и поднял на нее глаза.

— О чем ты?

Дарья скользнула настороженным взглядом к двери и подалась вперед:

— О Волке. Его псы с утра заходили воды зачерпнуть. Злые как черти. Плетут… гнилое.

— Чего брешут? — я отложил ложку.

— Что ты нос больно высоко задрал, — Дарья хмуро свела брови. — Что «черной кости» не по чину с Атаманом как с равным лясы точить. И что фартовый ты стал не в меру. Волк не прощает, когда ему поперек горла встают. Он злопамятный.

— Знаю, — ровно ответил я. — Он мне уже грозил.

— Слово — одно дело, — покачала головой Дарья. — Волк не всегда в лоб идет. Может и со спины ударить… Или псов натравить. Ты нынче на виду, мастер. Завистников прибавилось. Не шатайся в потемках один и спи вполглаза.

Зоя испуганно притихла, переводя взгляд с матери на меня.

— Не дрожи, — я внимательно посмотрел на них обеих. — Я знаю свой расклад. Волк матерый, да только он думает, что я — дичь. А я не дичь.

— Твои бы слова да богам в уши, — тяжело вздохнула Дарья. — Но ты всё одно гляди в оба. Ушкуй скоро на струю пустят, суматоха поднимется. В мутной воде всякое всплывает.

Я доскреб миску и утер губы тыльной стороной ладони.

— За упреждение спасибо, Дарья. И за харчи. Добрая еда.

— На здоровье, — она невесело усмехнулась. — Заглядывай к вечеру. Поужинаем.

Я вышел наружу, хмуро оглядывая берег. Расклад вырисовывался паршивый. Раз уж шепчутся, что Волк точит ножи, значит, развязка дышит в затылок.

Но додумать эту мысль я не успел.

Над Гнездом вдруг раскатился гудящий звон колокола. За ним второй, третий. Следом над крышами рванул зычный голос Бурилома:

— Ватага! К причалу, псы! На берег!

Я замер, напрягшись всем телом. Мимо меня, на ходу подтягивая порты, протопали двое ватажников.

— Чего там? — окликнул я одного из них, перехватывая за плечо.

— Атаман ушкуй на струю пускает! — выдохнул тот, вырываясь. — На воду идем! Обкатывать!

Я замер в предвкушении. Сейчас вся стая потащит эту здоровую лохань на самую стремнину, чтобы проверить — выдержат ли заплатка речной напор или засопливит на первой же дурной волне. Заодно и весла проверят.

Я круто развернулся, подхватил прислоненный к стене поварни ясеневый дрын и быстрым шагом двинул к реке. Если мое творение сейчас даст течь, Волку даже ножи точить не придется — Бурилом порвет меня голыми руками.

Я вылетел на причал, когда гул толпы уже перекрывал шум ветра. Ушкуй качался у досок, готовый сорваться с цепи. На настиле яблоку негде было упасть — вся ватага сбежалась смотреть, как лохань пойдет на большую воду.

Бурилом возвышался на носу корабля, как медведь на утесе. Заметив меня, он оскалился:

— А, мастер! Прыгай на борт! Коли твои кривули сейчас на стрежне хрустнут, сам пойдешь на дно!

Я молча перемахнул через борт. На словах что-то доказывать бессмысленно. Река сама всё скажет.

На банках уже рассаживались гребцы, подгоняя вёсла. Я мазнул взглядом по лицам — Щукарь, несмотря на седину, опустился на скамью и вцепился мозолистыми руками в весло наравне с молодыми. Старик не собирался отсиживаться на берегу, когда его корабль идет на суд.

На корме же, широко расставив ноги и навалившись всем весом на рулевую потесь, замер Крыв. Взгляд у него был злой, сосредоточенный — рулевому на порогах зевать нельзя.

— Навалились, псы! — рявкнул Бурилом. — Отваливай!

Гребцы разом выдохнули и рванули весла на себя. Лопасти с плеском ударили по воде и тут же по палубе прокатился удивленный шум. Ушкуй прыгнул вперед, срываясь с места так, что стоявшие на носу едва не повалились на доски.

Новые весла, вытесанные с правильным углом и балансом лопасти, не проскальзывали. Они цепляли воду намертво, отдавая всю дурь мужицких спин в скорость.

— Мать честная… — выдохнул Щукарь, выдирая весло для второго гребка. — Как пушинка идет!

— Рвет, стервец! — радостно оскалился кто-то из «белой кости» на соседней банке. — Даже плечо не тянет!

Еще три мощных гребка — и ушкуй полетел по гладкой воде заводи с такой прытью, будто скинул половину своего веса. Ватага на причале одобрительно взвыла.

Но это была только половина дела. Спокойная вода ошибок не прощает, но и не наказывает за них смертью.

— На стрежень правь! — взревел Бурилом, указывая рукой на темную, бугристую полосу быстрины впереди. — Давай на струю!

Крыв налег на потесь. Нос ушкуя вильнул, и мы выскочили на жесткое течение.

Удар!

Речная струя с размаху ударила прямо в правую скулу корабля — туда, где стояла моя заплата. Корпус глухо застонал, принимая напор.

Пора.

Я сел у самого борта. Жестко упер конец ясеневого дрына прямо в днищевую доску у пробитой скулы, а вторую руку намертво стиснул на черенке. Закрыл глаза.

Дар ударил сходу, прошив сухое дерево. Река ворвалась в разум ревущим потоком. Я вслушался в корабль. Через сцепку ясно чуял, как яростная вода бьет в наше деревянное брюхо. Волна с дурной силой давила на заплату, пытаясь нащупать слабину, выдавить паклю, проломить свежие доски.

Но правая скула стояла намертво. Ни единого лишнего скрипа, ни капли влаги, сочащейся внутрь. Струя обтекала починенный борт гладко, без завихрений, которые тормозят ход и жрут скорость.

Я открыл глаза. Идеально. Моя работа выдержала.

Крыв на корме, чувствуя, как легко махина отзывается на руль даже на быстрине, закричал сквозь шум воды:

— Держит, Атаман! Как по ниточке режет! Борт струю не жрет, идет ровно!

Бурилом обернулся, посмотрел на сухой борт у правой скулы, потом перевел взгляд на меня и скупо улыбнулся.

Ушкуй заложил широкую дугу, возвращаясь к спокойной воде. Мужики радостно гомонили, берег приближался, а я не спешил убирать ясеневый дрын от днища. Заплата держит — это я уяснил, но теперь мне нужно было прощупать другое.

Я перевел «взгляд» Дара на корму, где речную толщу вспарывала широкая дубовая лопасть рулевой потеси.

На ней всем своим весом висел Крыв. Рулевой он был тертый, реку читал по бурунам, пене и цвету воды, как все здешние кормчие, но сейчас, глядя на его работу из-под глади, я видел всё иначе.

Крыв с рекой боролся. Он всаживал потесь жестко, с силой ломая струю там, где можно было просто поймать попутный поток и скользнуть по нему, сэкономив силы гребцов.

Вот мы прошли над скрытой песчаной косой. Крыв резко взял правее, перестраховываясь, теряя ход на лишнем маневре — просто потому, что он не знал точной глубины. А я сквозь лесину отчетливо «видел»: слева шла чистая, глубокая канава, ныряй в нее — и ушкуй полетел бы как стрела.

Крыв вел махину как слепец, ощупывающий дорогу палкой.

Я же мог бы вести этот ушкуй зрячим.

Я отнял черенок от мокрых досок. Чутье погасло, разом отрезав меня от глубины.

Решение созрело окончательно. Чтобы выжить в Гнезде и диктовать стае свои условия, мне нужно стать кормчим, который видит Реку насквозь.

Сегодня ночью, как Гнездо уснет, я спущу на воду старую долбленку. Буду обкатывать Дар вслепую, выжимая чуйку до кровавого пота, пока не научусь читать реку так же легко, как дышу.

Ушкуй мягко ткнулся носом в причал.

— Суши весла! — рявкнул Бурилом, спрыгивая на доски. — Вяжи лохань! Мастер, твоя взяла! Заплата держит, весла — песня! Завтра — сбор!

Ватага радостно гомонила, вываливаясь на настил. Я тоже сошел на берег, сжимая в руке свой ясеневый дрын. Моя работа только начинается.

Причал быстро опустел, ну а я не стал терять время и сходил к навесу, прихватил удочку с наживкой и вернулся к воде.

В этот раз он не был пуст — трое мужиков мостились на досках с хлипкими удилищами. Среди них я узнал Гришку — молодого парня из «чёрной кости», с которым мы иногда терлись спинами на стапеле. Двоих других видел впервые.

Гришка заметил меня и оскалился:

— О, мастер пожаловал! Поучишь нас, как реку доить? Утром, болтают, ты четыре хвоста вытянул. Заговор, что ли, какой знаешь?

Второй кряжистый мужик, с черной как смоль бородой, хмуро мотнул головой:

— Мы тут с полудня штаны протираем, одну шелупонь натаскали. К вечеру, видать, вообще клев уйдет.

Третий был тощий, с длинным носом. Он уставился на весло в моих руках с любопытством:

— Тебе дрын-то на кой, Малёк? Рыбу по башке глушить?

Я пропустил смешок мимо ушей. Подошел к краю настила, глянул на воду, потом на их мертвые поплавки.

— Место грели? — спросил спокойно. — Или на дурака сели?

Гришка недовольно дернул плечом и отвел глаза. Знают ведь, как надо, да только лень-матушка вперед родилась. Увидели, что я таскаю, и приперлись на готовенькое.

— Больно надо в потемках с кашей возиться, — буркнул он. — У тебя вон с утра и так клевало.

Я покачал головой и снисходительно усмехнулся:

— У меня клевало, потому что я с ночи жмыха с рубленой кишкой на дно кинул. Привадил. А на вашу голую козявку в полдень разве что малек с голодухи бросится. Халявщики вы, мужики, а не добытчики.

Я прошёл мимо их компании на самый край досок. Сел к ним спиной, свесив ноги над водой. Бросил снасть рядом. Черенок стиснул в ладонях.

За спиной недовольно засопели, но промолчали. Крыть-то нечем. Пусть смотрят. Мне их взгляды спину не прожгут.

Я перехватил весло поудобнее и отвесно вогнал широкую лопасть в воду, утапливая её как можно глубже. Закрыл глаза.

Чуйка ударила сходу, затапливая разум до краев. Уже знакомое ощущение, но всё равно пробирающее до костей. Дно развернулось в голове живой картой. Я насквозь чуял каждый валун и свал глубины. Слышал ленивый ход рыб, тяжелый напор струи и мелкую рябь от ветра на самом верху.

Добро. Пора набивать руку.

Я толкнул чутье вдоль свай, прощупывая муть. Нащупал горбача шагах в пятнадцати левее. Полосатый разбойник застыл у самого дна между склизких камней, карауля добычу.

Я приоткрыл глаза. Сцепку с Рекой не оборвал — просто вжал гладкий ясень плечом к щеке, намертво заклинив дрын, чтобы освободить кисти.

Вытащил из-за пазухи тряпицу с сырой землей. Выудил жирного, вертлявого червя — накопал их за поварней. Для хищника нужно мясо с кровью.

Насадил червяка на жало, оставив хвост биться в воздухе. Прикинул упреждение на струю. Метнул снасть точно в ту яму, где чуял горбача. Сухая деревяшка поплавка шлепнулась о волну. Наживка пошла на дно. Я тут же перехватил весло левой рукой, возвращая резкость чутья.

Горбач уловил суету. Дрожь живой добычи ударила ему по нервам. Он рванул из-под камня, подошел вплотную и без раздумий ударил.

Поплавок не стал плясать — его просто сдернуло в сторону и вглубь. Полосатый бьет сходу, намертво.

Я отшвырнул черенок на доски и рванул удилище на себя. Ясень согнулся в дугу. На том конце забилась живая тяжесть, отдавая в кисть тугими толчками. Спустя пару десятков ударов сердца я выволок улов на настил. Матерый, шипастый, с кровавыми плавниками и жестким гребнем, который он яростно растопырил, бьясь о дерево.

Почин есть. Дальше.

Нащупал крупного леща шагах в двадцати правее. Бронзовый лапоть лениво ковырялся в иле, поднимая мутное облако. Я выбрал червя пожирнее. Метнул снасть.

Лещ — тварь хитрая. Не чета дурному горбачу. Я чуял, как он медленно подошел к наживке. Встал над ней ленивой колодой, едва шевеля плавниками на струе. Осторожно втянул воду, пробуя угощение на вкус. Сухая щепка поплавка едва заметно дрогнула. Мужики у меня за спиной перестали сопеть.

— Не возьмет, — жарко шепнул бородатый. — Сплюнет.

Но я «видел» то, чего не видели они. Лещ наклонился и всосал червя. Поплавок лег на бок, плашмя на воду. Верный знак, бронзовый взял наживку. Я бросил весло и подсек. Тяжесть на том конце снасти мощно дёрнула. Лещ ходил кругами, давя ко дну широким телом, но вскоре уже лежал на досках, шлепая хвостом.

Мужики затихли окончательно. Ни одной поклевки у них. Три подряд — у меня. Это уже на «прикормленное место» не спишешь.

Я продолжал. Вогнал весло в струю. Нащупал дно. Выбирал жертву и ловил. Попутно я набивал руку на самой сцепке. Погрузил лопасть — дно развернулось картой. Чуть выдернул ясень из воды — карта погасла. Снова вогнал — и снова все «вижу». Я приучал разум делать это сходу. Не тратить время на долгий настрой, а рубить и ловить Реку одним коротким махом.

Со стороны это, наверное, выглядело дурно — сидит парень, макает дрын в воду, будто глубину меряет.

— Ты чего воду мутишь? — буркнул Гришка раздраженно. — Рыбу распугаешь.

— Дно щупаю, — бросил я ровно. — Ямы тут коварные.

— Ямы ему коварные… — прошипел он, но замолк.

Пока солнце ползло к верхушкам леса, у меня на досках лежало уже семь рыбин. Окуни, лещ, пара плотвиц. Богатый улов. Слишком жирный для одного вечера. Особенно когда у соседей пусто.

Гришка наконец не выдержал. Он со злым остервенением хлестнул удилищем по воде, поднимая брызги, и подорвался на ноги. Лицо пошло красными пятнами.

— Да что ж это за паскудство⁈ — взвыл он. — Мастер, ты измываешься⁈ Мы тут сидим до одури и ни тычка! А ты тягаешь одну за одной, как из бочки!

— Места знать надо, — я невозмутимо снял с жала очередную плотвицу.

— Места⁈ — вызверился коренастый бородач. — Я на этом причале десять лет сижу! Нет тут такого клева! Сроду не было!

Он шагнул ближе, сверля мою добычу злым взглядом:

— Ты чем ловишь, Ярик? На что? Или заговор какой шепчешь?

— На червя, — я показал ему крючок. — И на терпение.

Длинноносый мужик, тот, что спрашивал про весло, смотрел не на рыбу. Он пялился на мои руки и на то, как я стискиваю гладкий ясень.

— А черенок тебе зачем? — спросил он тихо, но так, что остальные разом заткнулись. — Ты его в воду макаешь, бормочешь чего-то… Колдуешь? Воду мутишь?

На причале повисла гнилая тишина. В Гнезде слово «колдун» могло легко закончиться камнем на шее и в омут. Я медленно поднял весло из струи. Положил на осклизлые доски. Посмотрел длинноносому прямо в глаза.

— Руку к весу приучаю, — отрезал я жестко. — Скоро на воду. Набиваю кисть, чтоб на стрежне не отсохла. Тебе бы тоже не мешало, вместо того чтобы языком трепать.

Длинноносый стушевался, отводя взгляд, но дурную кровь это не остудило.

— Приучает он… — смачно сплюнул Гришка в воду. — Всю рыбу нам распугал своей дурью. Нечисто тут.

— Пошли отсюда, — буркнул бородач, сматывая пеньку. — Нет тут правды нынче. Всю удачу он вытянул.

Я спиной чуял их колючие взгляды. В них мешалась уже не просто зависть — там проклевывался страх и тупая злоба. «Чужак», «колдун», «везучий». Гнилая смесь, но мне было плевать. Тяжесть в затылке начала наливаться свинцом — уже не легкая муть, а давящая на виски боль. Река брала свою плату за дар.

Довольно.

Я продел улов через жабры на ивовый прут. Связка вышла увесистая — руку оттягивала знатно, добрый пуд, не меньше. Поднялся, подхватил удилище и весло.

— Бывайте, мужики, — бросил я им, проходя мимо. Никто не ответил. Только Гришка прошипел мне в спину, думая, что я не слышу:

— Подавишься ты этой рыбой, мастер…

— Гляди, чтоб поперек горла не встала, — поддакнул бородач.

Я остановился и обернулся. В их глазах горела не только злоба, но еще и голод. Причем голода было даже больше. Обед прошел давно, а в общем котле на ужин похлебка дай боги если с требухой. От пуза там не наешься, зная здешние скудные харчи.

Выходило, что я тащу на горбу пуд мяса, а у них кишки от голода сводит. Я вспомнил, как сам в свои первые дни здесь пялился в чужие миски, глотая слюну. Зачем мне плодить врагов на ровном месте?

Я посмотрел на кукан. Снял с ивового прута леща, а следом сдернул и пару плотвиц.

— Эй, мужики, — окликнул я их в спины. Они напряглись, ожидая ругани. Гришка уже сжал кулаки, изготовившись к драке.

— Голодные? — просто спросил я.

Они растерялись. Вопрос прозвучал в лоб, без подвоха. Их тупая злоба сбилась с шага.

— А тебе-то что? — буркнул Гришка, но уже без прежней борзости.

— Мне столько не съесть, — я подошел вплотную и протянул рыбу бородатому — он выглядел самым толковым из троицы. — Держи. Лещ хороший, а с плотвой уха знатная выйдет. На троих как раз хватит брюхо набить по-людски.

Бородач опешил. Переводил взгляд то на рыбу, то на меня. Руки сами потянулись к добыче — голодный желудок брал свое. Он принял скользкую тяжесть, словно не веря такому раскладу.

— Это… нам? — спросил он с удивлением. — За так?

— За так, — кивнул я. — Варите на здоровье. Нам всем сила нужна, на воду скоро. Нечего друг на друга зубы скалить.

Гришка так и стоял с открытым ртом. Вся его дурь разом сдулась, как пробитый пузырь. Только что он желал мне подавиться, а теперь пялился на бесплатный ужин.

— Спасибо, Малёк… то есть, мастер, — выдавил он, пряча глаза на досках причала. — Мы это… зря про «подавишься». Кишки подвело, вот и лаялись.

— Проехали, — я махнул рукой. — Бывайте.

Я развернулся и зашагал прочь. Теперь в спину мне не шипели проклятья, там уже азартно делили, кому чистить чешую. Я купил их верность не угрозой, а едой. Добро всегда крепче держит.

По пути к баракам наткнулся на Щукаря. Старик стоял у края стапеля, щурясь на садящееся за лес солнце. Увидев меня с куканом, высоко вскинул кустистую бровь:

— Снова реку доил, Малёк?

Я остановился и коротко кивнул:

— Было дело.

Щукарь скользнул цепким взглядом по связке рыбы. Затем перевел тяжелый взор на мое лицо. В его глазах мелькнула глубокая дума. То ли понял всё, то ли заподозрил неладное.

Наконец он негромко произнес, словно мыслил вслух:

— Фартовый ты, Ярик. Больно уж фартовый.

Над стапелем повисла тишина. Только чайки мерзко орали над водой.

— Для слепой удачи — густовато берешь, — добавил он веско.

Я встретил его взгляд прямо, не пряча глаз и не ища оправданий. Щукарь помолчал с десяток вздохов, а потом криво усмехнулся в бороду. Это была усмешка битого жизнью старца, который твердо знал: не стоит лезть с расспросами, если не готов услышать ответ.

— Лады, — кивнул он, отворачиваясь к реке. — Не моего ума дело. У каждого свой козырь в рукаве, лишь бы артели на пользу шло.

Он кивнул на тяжелую связку:

— Еда дает силу, а она тебе скоро ой как понадобится. Верно мыслишь, что жирок копишь.

Я скупо усмехнулся старику:

— Дед, соль у тебя сыщется? Давай завялим улов? И тебе, и мне про запас. В набеге сгодится.

Щукарь посмотрел на меня с теплом. В выцветших глазах мелькнула благодарность — не за подачку, а за то, что не списал старика со счетов.

— Дело говоришь, — веско согласился он. — Соль есть, а солонину в путь брать — самое милое дело.

Он тяжело вздохнул. Изрезанное морщинами лицо потемнело, стало жестким.

— Ушкуй-то нынче знатно на воде обкатали. Сам видал, как он с твоими кривулями струю режет. Гребцы не нарадуются. Завтра Атаман общий клич кинет. Места на банках делить станет. Через два дня — на воду.

Он придвинулся и понизил голос:

— Кровавое дело будет, Малёк. Купец идет груженый, стража при нем злая.

В груди неприятно захолонуло, но я не дрогнул ни единым мускулом лица.

— Понял.

— Готовься, — Щукарь опустил узловатую ладонь мне на плечо. — Набег — это не щепку на стапеле тесать. Там всё без дураков. Железо и кровь. Далеко не все на берег вернутся.

Я встретил его колючий взгляд твердо, не моргая:

— Я готов.

Щукарь похлопал меня по плечу — на этот раз ободряюще:

— Верю. Глаза не прячешь. Слабака Волк бы уже давно сожрал, а ты зубы скалишь. И Атаману поперек горла встать не боишься. Ладно, шагай за мной.

Мы двинули к его углу, но мысли мои были уже далеко отсюда. Завтра клич. Послезавтра мы отваливаем от причала.

Времени больше не осталось. Значит, сегодня в потемках — последняя обкатка Дара. Самая важная.

А завтра бой за место на ушкуе.

Я лежал на нарах, глядя в глухую черноту. Ватага вокруг надсадно храпела, кто-то ворочался, со скрипом продавливая доски, кто-то невнятно бормотал во сне. В остывшей печурке едва тлели последние угли, и сквозь щели сруба тянуло стылой весенней сыростью.

Я ждал, когда Гнездо заснет окончательно. Когда погаснет последняя лучина в избах «белой кости», стихнет гомон и останется только шум речной струи.

Прошел час, а может и два — время в такой темени тянулось как как смола. Небо плотно укрыло тучами, сожрав луну и звезды. Идеальная, ночь для моего дела.

Я бесшумно сполз с нар. Намотал онучи, влез в башмаки, стараясь дышать через раз. Шагал мягко, наступая на края половиц, чтобы старое дерево не выдало меня скрипом. Дверь потянул на себя плавно, не давая петлям взвизгнуть. Выскользнул в стылую темень и плотно притворил за собой створку.

Ночь встретила меня чернотой, в которой хоть глаз выколи.

Я замер на пороге на десяток вздохов. Прислушался. Тишина. Только мерный плеск волны о сваи причала да глухой шелест ветра в голых кронах деревьев.

Добро. Спят псы.

До воды я шел по памяти, почти наощупь. Руки тянуть не стал, просто считал шаги и слушал пространство: тут угол кузни, тут поворот тропы, здесь брошенные бревна у стапеля. Пару раз едва не свернул шею, споткнувшись о мерзлые комья грязи, но устоял, не издав ни звука. Ни хрена не видно, но эта слепая темень была мне сейчас лучшим союзником — с берега одинокую долбленку никто не разглядит.

Подошвы мягко ступили на доски причала. Пахнуло тиной и мокрой древесиной. Я прокрался на самый край мостков, туда, где к сваям обычно вязали малые рыбацкие лодки.

Присел на корточки, пошарил в пустоте над черной водой. Пальцы наткнулись на пеньку, завязанную на простой скользящий узел. Я принялся медленно, без рывков ослаблять петлю, стараясь не качнуть лохань и не поднять лишнего плеска.

Если сейчас кто-то выйдет до ветру и окликнет меня — это петля. Угон лодки в Гнезде свои же сочтут за крысятничество и Бурилом спустит с меня шкуру заживо.

Но мне нужна была эта проверка. Последняя и самая важная.

Узел поддался. Влажная пенька мягко выскользнула из пальцев.

Я шагнул через борт, намертво вцепившись свободной рукой в осклизлую сваю. Долбленка чуть просела под моим весом, но воду не взбаламутила. Нащупал на дне два коротких, грубо тесанных весла.

Оттолкнулся ногой от причала. Лохань неохотно оторвалась от досок, и почти сразу ее подхватило и потащило стрежнем.

Я остался один на один с непроглядной чернотой. Ни огонька на берегу, ни звезд. Животный страх лизнул сердце ледяным языком — дурное это дело, слепым на большую воду соваться. Тут до первой коряги, а дальше прямиком на дно.

Но у меня был мой козырь.

Я сжал черенки и опустил обе лопасти в воду. Дар ударил в голову мгновенно.

Река тут же вынырнула из мрака, обретая плоть и рельеф. Я «увидел» дно — сажени полторы глубины, ровный песок и редкие валуны. «Услышал» напор струи, уверенно несущей долбленку по центру русла. Чуял берега: левый шагах в двадцати, правый — подальше. Сплошная гладь, без злых перекатов.

Я открыл глаза. Вокруг кромешная темень, а в голове — четкая карта дна.

Невероятно.

Пора брать быка за рога. Я поднял лопасти и сделал мощный гребок — Дар тут же вспыхнул, ясно прорисовав карту дна, но стоило мне выдернуть весла на воздух для нового замаха, как мир разом схлопнулся в глухую черноту.

Я глухо выругался. Ну конечно. Нет сцепки с водой — нет чутья.

Обычная гребля превратилась в пытку. Весла в воде — я зрячий, весла в воздухе — слепец. Чуйка мигала в такт моим движениям: вспышка — слепота, вспышка — слепота. И в те долгие миги, пока деревяшки висели над струей в замахе, мозг паниковал, отчаянно дорисовывая перед носом смертельные топляки там, где их не было.

Пришлось менять ухватку. Я сделал длинный гребок, разогнал лодку и тут же бросил весла обратно в воду, но уже плашмя, пуская их скользить по течению. Карта дна вернулась намертво.

Теперь я двигался рывками. Удар веслами — разгон и вспышка чутья. Короткий замах по воздуху с выключенным Даром, а затем — долгий прокат со спущенными в воду лопастями, прощупывая путь впереди. Я «видел» дно под собой во время скольжения, замечал каждый перепад глубины, учился чувствовать, как лохань отзывается на течение. В короткие моменты слепоты, когда заносил весла, я просто полагался на память о последней картинке.

Ага, впереди чисто. Замах. Гребок. Снова весла в воду плашмя. Слушаем.

Вот оно. Справа, шагах в десяти, нарисовалась большая тень — топляк. Здоровенная дубовая колода, застрявшая корнями на дне. В темноте я бы точно налетел на нее бортом. Я подработал левым веслом, не вынимая его из воды и меняя курс. Долбленка послушно вильнула, мягко огибая смертоносное дерево.

Я прошел прямо над топляком, «осязая» его сквозь ясень так ясно, будто провел по нему ладонью.

Следом нащупал каменную гряду — глубина резко падала, обнажая зубастые голыши. Снова короткий упор веслом, и лодка скользнула над самой кромкой отмели.

Прошел.

Выдохнул сквозь зубы. Уверенность росла, и я начал наглеть. Вместо того чтобы тупо бороться со струей, начал искать попутные потоки. Река не была ровным руслом. Дар расслаивал ее, показывая скрытую изнанку: тут быстрина, там обратный ход воды, а вон за тем валуном крутит обратным течением мертвая суводь.

Я толкнул лодку в самую стремнину и просто замер, удерживая весла в воде как направляющие крылья. Вот оно! Пока я не гребу, а просто держу лопасти погруженными, Дар работает без разрывов. Я вижу всё, а река сама несет меня вперед. Я скользил между глубокими потоками, как коршун на восходящем ветру — не тратя сил, но держа всё под железным контролем.

Но за дурную силу всегда нужно платить.

Мутная тяжесть в затылке быстро стянулась в раскаленный обруч. В глазах заплясали багровые искры — верный знак, что башка сейчас просто лопнет от натуги. Игры кончились. Пора было поворачивать к Гнезду.

И вот тут-то началась настоящая работа.

Возвращаться пришлось против течения. Воля кончилась. Я развернул лодку и налег на весла.

Ритм сбивал с толку. Рывок (весла в воде) — вспышка чутья. Пронос (весла в воздухе) — глухая тьма. Вспышка. Тьма. Вспышка. Тьма. Эта рваная пляска слепоты и знания выматывала похлеще махания топором. Голова раскалывалась. Каждый раз, когда мир гас, мне казалось, что я сейчас на всем ходу врежусь в торчащий топляк. Приходилось запоминать рельеф дна на пару вздохов вперед и гнать долбленку по памяти.

Я взмок, руки мелко дрожали, но я упрямо полз вверх по струе, к Гнезду. Наконец, в очередной вспышке Дара, я «увидел» сваи причала. Подошел аккуратно, на последних силах. Сбил ход, ткнулся носом в дерево почти беззвучно. Привязал лодку тем же скользящим узлом и замер, прислушиваясь.

Тишина. Только вода мерно плещется о бревна.

Тогда я стянул с себя рубаху и быстро, наощупь, протер скамью и борта там, где касался их мокрыми руками или веслами. Стер лужицы, убрал грязные следы от подошв на днище. Если утром кто-то из рыбаков заметит, что лодка изнутри залита водой — пойдут дурные вопросы, а легкая влага сойдет за ночную росу. Только убедившись, что всё чисто, я натянул холодную и мокрую рубаху на тело и осторожно вылез на настил.

Я сделал это. Прошел по стрежне в глухую темень, полагаясь только на Дар. Обошел все ловушки реки и вернулся целым.

Я, медленно считая шаги, пошел обратно к бараку той же дорогой, осторожно ступая в темноте. Добравшись до сруба, скользнул внутрь, в спертое тепло и густой храп. Плавно прикрыл дверь. Сделал шаг к своим нарам…

И тут под башмаком предательски громко, с протяжным стоном хрустнула половица.

В глухой тишине этот звук ударил по ушам, как треск ломаемого дерева. На соседних нарах кто-то резко всхрапнул и грузно заворочался. Я замер, вжав голову в плечи и перестав дышать. Сердце бухало где-то в самом горле. Если сейчас он проснется и втянет носом запах речной сырости и пота, который от меня валит…

Темная фигура на нарах приподнялась. В тусклом свете тлеющих углей блеснули белки глаз. Я до хруста сжал кулаки, готовясь…

Человек смачно чмокнул губами, пробормотал что-то неразборчивое — то ли «бабы», то ли «баня» — с остервенением почесал бок и с тяжелым мычанием рухнул обратно на нары, отвернувшись к стене. Через десяток ударов сердца над нарами снова поплыл заливистый храп.

Пронесло.

Я медленно выдохнул воздух, который, казалось, держал в легких целую вечность. Никто не заметил. Усталые люди спят крепко.

Я прокрался к своему месту и рухнул на доски прямо в стылой одежде. Натянул кошму до самого подбородка. Тело, поняв, что смерть отменяется, отключилось почти мгновенно. Мышцы налились свинцом. Голова гудела так, словно в ней били в набат.

Но теперь я знал: я могу вести корабль вслепую. Вижу то, что скрыто тьмой. Последней мыслью, перед тем как провалиться в черную яму сна, стала:

Завтра Атаман объявит рейд. И я готов.

Я проснулся от гулкого удара колокола. Атаман собирал стаю.

В бараке мужики уже сыпались с нар, хмуро и споро наматывали онучи, стягивали пояса. В воздухе висело злое напряжение, перебиваемое лишь короткими ругательствами.

Я поднялся следом. Ночная дурь отпустила, башка гудела, но уже терпимо — короткий сон восстановил и дал сил. Влез в башмаки, одернул рубаху и шагнул наружу, вливаясь в серый поток ватажников.

Утро выдалось стылым, ясным. Весеннее солнце только-только резало верхушки леса, окрашивая бледное небо в золото. Пахло мокрой щепой, дымом от печей и ледяной рекой.

Народ стягивался к причалу. Собралось почитай всё Гнездо — вся стая, способная держать железо. Ушкуй мерно покачивался у досок, готовый рвать волну.

Бурилом возвышался над толпой, встав на штабель досок. В потертой кольчуге, с топором за поясом. Он осматривал ватагу давящим взглядом, не терпящим ни единого слова поперек. По правую руку от него щурился Волк со своей неизменной полуулыбкой, рядом переминались еще трое из «белой кости» в бронях. Чуть поодаль стоял Крыв — коренастый мужик с черной бородой лопатой и колючими, злыми глазками.

Я протолкался сквозь толпу в первые ряды, встав так, чтобы смотреть Бурилому прямо в глаза. Щукарь, оказавшийся рядом, окинул меня коротким взглядом и скупо кивнул, не проронив ни слова.

Атаман вскинул руку. Гул над причалом срезало как ножом.

— Слушай мою волю, псы! — рявкнул Бурилом так, что голос улетел далеко за реку. — Через два дня снимаемся. Идем на караван купца Куницы. Верная птичка на хвосте принесла: тянет он три груженые ладьи от Нижнего к Верхнему. Охрана есть, но нам по зубам — пара десятков ратников, не боле. Возьмем нахрапом, жестко, как умеем. Хабар будет богатый!

Ватага плотоядно зашумела. Мужики переглядывались, скалили зубы, хлопали друг друга по плечам. Три купеческих ладьи — это кровь и риск, но серебро того стоило.

Атаман не стал ждать тишины, рубя слова поверх гомона:

— На весла сядут… Гнус, Рыжий, Гришка… — он начал сыпать кличками и именами, распределяя места на банках.

Я слушал внимательно, ловя каждое слово, но моего имени так и не прозвучало. Ожидаемо. Щуплый мальчишка-плотник в рубке им не нужен, а Волку только в радость оставить меня на берегу беззащитным, пока стая уйдет за добычей.

Значит, оставался один путь. Тот самый, ради которого я рвал жилы этой ночью.

Двум смертям не бывать, а одной не миновать.

Бурилом закончил перекличку, выдержал паузу и веско припечатал:

— Кормчим пойдет Крыв.

Рулевой самодовольно выкатил грудь, делая хозяйский шаг вперед.

И тогда я крикнул — громко, жестко вспарывая тишину:

— Слепого на корму ставишь, Атаман! С ним мы только брюхо себе распорем. Кормчим пойду я!

Над причалом повисла мертвая тишина. Люди замерли, боясь поверить своим ушам. Бурилом медленно опустил враз потяжелевший взгляд на меня. Волк радостно прищурился, предвкушая скорую расправу.

Широкое лицо Крыва разом налилось дурной кровью, зубы оскалились. Рука метнулась за спину — и на солнце хищно блеснуло узкое лезвие.

Он бросился на меня молча, метя коротким ударом прямо в живот.

Всё решил один миг. Я был готов и рванул корпус назад и в сторону, но рулевой был опытным волком. Лезвие не достало требуху, но с треском распороло рукав и глубоко полоснуло по левому предплечью. Вспыхнула острая, жгучая боль. Я отскочил, приготовив к бою весло, что притащил с собой. С руки по пальцам на доски причала тут же закапала горячая юшка.

Крыв хищно подобрался, перехватывая нож для второго удара. Он явно метил в шею.

— СТОЯТЬ, ПСЫ! — рык Бурилома ударил так, что заложило уши.

Крыв замер на полшаге, тяжело дыша. Нож в его руке мелко дрожал от нерастраченной ярости.

— Ты что творишь⁈ — Атаман шагнул вперед, нависая над рулевым как скала. — Поножовщину затеял⁈ Перед самым рейдом⁈ Мое слово решил оспорить⁈

— Он плюнул мне в лицо, Атаман! При всех! — хрипло выплюнул Крыв, не опуская клинка. — Я не стерплю от щенка…

— Молчать! — оборвал Бурилом.

Он повернулся ко мне. Окинул взглядом окровавленную руку, темные капли под ногами, а затем посмотрел мне прямо в глаза.

— Ты бросил вызов моему кормчему, плотник. Назвал его слепцом, — голос Атамана упал до зловещего рокота. — У тебя есть слова в оправдание, прежде чем я позволю Крыву перерезать тебе глотку?

Я убрал выставленное вперед весло и выпрямился, не отводя взгляда:

— Я проведу лохань через Старые Быки лучше него.

И, выдержав паузу, добил:

— С завязанными глазами.

Над причалом пронесся слитный, недоверчивый вздох ватаги. Крыв лающе рассмеялся:

— Да ты весел в руках не держал! Ты в рейде настоящем хоть раз был, сучий потрох⁈

— Нет, — ответил я спокойно. — Но против твоих зрячих глаз я выставлю свою повязку. И выиграю.

Атаман задумчиво смотрел на меня, и вдруг в его взгляде мелькнул азартный огонек.

— Хорошо. Я люблю добрые потехи, — Бурилом криво усмехнулся и возвысил голос, обращаясь ко всей стае: — Завтра на рассвете! На двух долбленках оба пройдете Старые Быки. Ты, плотник — вслепую, с тряпкой на глазах. Крыв — зрячим. Кто первым пройдет пороги и не расшибет лохань о камни — тот и заберет потесь ушкуя!

Толпа возбужденно зашумела, предвкушая зрелище. Атаман вскинул руку, обрывая шум:

— Если Крыв проиграет — отдаст Мальку свой нож и сядет на весла, как рядовой пёс!

Крыв аж зарычал и напрягся так, что руки заходили ходуном, но коротко дернул подбородком:

— Согласен!

Тогда Бурилом шагнул ко мне. Его изрытое шрамами лицо оказалось в пяди от моего, и он произнес так тихо, что слышали только мы втроем:

— А если проиграешь ты, плотник… Я лично вздерну тебя на мачте этого ушкуя. Чтобы каждый пес в Гнезде зарубил на носу: кто бросает слова на ветер — тот кормит ворон. Ставки сделаны. Нож против твоей жизни.

Я встретил его давящий взгляд прямо, не моргнув.

— Идет.

Атаман выпрямился, довольно скалясь.

— Расходитесь! Завтра на рассвете поглядим, чья кровь краснее!

Толпа начала неохотно расползаться. Мужики зло и азартно обсуждали пари, на ходу делая ставки.

Крыв так и стоял на месте. Он сверлил меня таким налитым яростью взглядом, что им впору было пробивать доски. Волк, оставшийся у борта ушкуя, криво ухмылялся — ему было плевать, чья возьмет. Чужая кровь всегда была ему в сласть.

Ко мне шагнул Щукарь. Хмуро глянул на распоротую руку, с которой на настил всё еще капала густая кровь:

— Идем, Малёк. Перевяжем. А то изойдешь кровью раньше, чем до рассвета доживешь.

Я молча кивнул, позволив увести себя прочь от причала.

Мы шли через Гнездо к баракам, и я спиной чуял, как в меня впиваются десятки жадных, недоверчивых, злорадных взглядов. Вся стая видела мой вызов. Завтра они всей гурьбой вывалят на берег, чтобы поглазеть, как дерзкий приблуда попытается вслепую пройти через каменные жернова Старых Быков.

Пусть смотрят.

Завтра на рассвете решится всё. Либо я заберу рулевую потесь и нож врага. Либо буду болтаться в петле на мачте.

Третьего не дано.

Рассвет пробился сквозь щели ледяным речным сквозняком, смешавшись с гулом голосов за бревенчатой стеной барака. Я всю ночь спал урывками. То засыпал, то просыпался. Лежанка у самой печурки здорово спасала от весенней стылости, но рана на предплечье продолжала ныть тупой, дергающей болью. Щукарь еще с вечера обработал и стянул разрубленное мясо кипяченой тряпицей, остановив кровь. Хоть боль и не мешала думать, но сопровождала каждое движение, жестко напоминая о вчерашней стычке и о том, что на веслах придется работать вполсилы.

Я лежал, глядя в закопченный потолок, и слушал, как просыпается Гнездо. Сегодня оно зашумело задолго до света. Хлюпали ноги по весенней грязи, скрипели двери, а голоса сливались в единый рокот, потому что на работу сегодня никто не собирался. Вся ватага стекалась к Старым Быкам: народ хлебом не корми, дай посмотреть, как кто-то ломает шею на камнях.

Скинув кошму, я поднялся, разминая ноющие мышцы. Быстро намотал онучи, влез в башмаки и одернул рубаху. Левый рукав стоял колом, стянутый бурой коркой засохшей крови.

Снаружи холодный воздух резанул по легким. Пахло стылой речной водой, мокрой щепой и дымом растопленных печей. Пронзительно ясное солнце только-только цеплялось за верхушки елей. У обрыва над Старыми Быками уже чернела толпа — человек тридцать, а то и больше, сбились плотной стеной спин, тулупов и шапок. Я пошёл к ним. Тяжесть в груди, давившая с ночи, вдруг отступила, оставив после себя лишь злую пустоту. Река суеты не прощает, а паника в лодке убьет вернее любого переката.

Люди неохотно расступались, образуя живой коридор. Чужие взгляды липли ко мне со всех сторон.

— Гляди-ка, смертник топает… — шепнул кто-то совсем рядом.

— Ставлю две монеты, что он убьется на первом же повороте! — азартно гаркнул рыжий детина.

— Беру! — отозвался другой. — Атаман его всё равно на суку вздернет, так что конец один!

Я пропускал их брехню мимо ушей, пока не выхватил в серой массе знакомые лица. Дарья и Зоя стояли чуть в стороне от основной толпы. Бледная Дарья с плотно сжатыми губами теребила край платка. В глазах женщины читался тот же страх и немой укор, что и вчера вечером. Зоя жалась к ней, глядя на меня огромными испуганными глазами.

В голове невольно всплыл разговор на пропахшей луком кухне, когда она с грохотом швырнула передо мной глиняную миску.

— Дурак! — рявкнула она тогда, уперев руки в бока. — Жизнь свою на кон кинул! Ради чего? Ради места на корме?

— Ради того, чтобы не жрать чужие объедки, — ответил я, спокойно работая ложкой. — Либо я беру руль, либо иду на дно. Я знаю, что делаю.

— Крыв тебя там утопит! — всхлипывала из угла Зоя.

— Знает он… Мальчишка, — голос Дарьи лязгнул железом, хоть на глазах и блестели слезы. — Если живым вылезешь — сама ухватом хребет переломаю, чтоб нервы не мотал. Ешь давай. Сил набирайся, смертник…

Я моргнул, прогоняя наваждение. Вчера она обещала пришибить меня ухватом, а значит, нужно выжить хотя бы ради этого. Проходя мимо, я дерзко подмигнул Зое. Девчонка судорожно вздохнула, прижав ладони ко рту. Дарья лишь укоризненно покачала головой, но я успел заметить, как её пальцы украдкой сложили охранный жест от сглаза.

Оставив их позади, я вышел на голый песок у самой воды. Там уже качались на волнах две одинаковые легкие долбленки, возле одной из которых переминался Крыв. Он сжимал деревянные весла так, словно хотел переломить их пополам, буравя меня яростным, нисколько не затухшим взглядом.

За спиной Атамана скалилась «белая кость» — Волк и десяток его дружинников. Вальяжные, в добротных овчинах, они собрались здесь ради потехи, желая поглазеть, как щуплый щенок свернет себе шею. Чуть поодаль жалась «чёрная кость»: работяги и простые гребцы с хмурыми лицами, в чьих глазах я уже кормил речных раков.

Бурилом грузно влез на плоский валун у самой воды, осматривая ватагу, потом поднял руку, и гул голосов как обрезало.

— Слушай, стая! — рык Атамана легко перекрыл шум воды. — Вчера этот малёк кинул Крыву вызов. Сказал, что пройдет Старые Быки вслепую. Лучше, чем наш Кормчий.

Обведя толпу тяжелым взглядом, он продолжил:

— Слова — пустой треп. В Гнезде верят только крови и делу. Сейчас поглядим, чего стоит его язык.

Толпа зашумела, мужики азартно переговаривались, скаля зубы.

— Уговор такой! — гаркнул Бурилом, не дожидаясь тишины. — Обе лодки начинают отсюда. Огибаете Быки и возвращаетесь. Крыв идет зрячим, а мальку вяжем глаза. Кто первым ткнется носом в этот песок и не расшибет посудину — тот и прав. Если продует Крыв, то отдаст мальку свой нож.

Он выдержал паузу, намертво впившись взглядом в меня.

— А если проиграешь ты, малёк… Я. как и обещал, лично вздерну тебя на рее ушкуя, что ты починил. Уяснил?

Я молча встретил его взгляд и кивнул.

— Добро, — оскалился Атаман. — Волк, вяжи ему глаза.

Волк шагнул ко мне, сжимая в кулаке грязную холщовую тряпицу.

— Иди сюда, щенок, — процедил он так, чтоб слышал только я. — Закроем глазки, чтоб рыб на дне не пугался.

Я шагнул навстречу. Волк зашел со спины, набросил тряпку на лицо и рванул узлом на затылке так, что аж голову назад дёрнуло. Грубая ткань до боли врезалась в переносицу, а перед глазами поплыли красные круги.

— Не жмет? — издевательски хмыкнул он, грубо ткнув пальцем мне в скулу, проверяя, нет ли щели.

Зрение пропало, оставив после себя лишь рев перекатов. В темноте слух мгновенно обострился: вода бурлила, глодая камни, ветер со свистом путался в голых ветвях ив, а на берегу непрерывно гомонила ватага.

— Река с тебя спесь собьет… — довольно выдохнул мне в ухо Волк и отступил. Песок захрустел под его сапогами.

— По местам! — рявкнул Бурилом.

Сухие, жесткие пальцы легли мне на плечо.

— Пошли, Кормчий, — глухо сказал Щукарь. — Три шага, потом яр обрывается к воде.

Вслепую прощупывая сапогами землю, я двинулся вперед. Раз. Два. Три. Спуск. Ледяная вода лизнула носки башмаков.

— Долбленка прямо под ногами, — подсказал старик. — Вёсла на дне.

Протянув руки, я скользнул пальцами по влажному дереву борта, осторожно перекинул ногу и, качнув посудину для равновесия, опустился на деревянную банку. На мокром дне нащупал вёсла. Потревоженное мясо на левом предплечье обожгло резкой болью, заставив меня стиснуть зубы и перехватить черенок поудобнее.

В паре саженей справа шумно плеснула вода, натужно скрипнуло дерево — это Крыв грузно ввалился в свою лодку. Его тяжелое дыхание было слышно даже за ревом переката.

— Готовы⁈ — крикнул Атаман.

— Готов! — зло рявкнул Крыв.

Я лишь молча кивнул в темноту. Берег разразился улюлюканьем и свистом.

— Эй, слепой, смотри дно не пробей! — гоготал кто-то из дружинников.

— Щенок, сейчас тебя река накажет!

— Посудина твоя дырявой станет, как и башка!

Пропустив их брехню мимо ушей, я сразу опустил лопасти в ледяную воду. Чутье работало безотказно: стоило дереву пробить речную гладь, как вода мгновенно откликнулась плотным давлением в ладонях.

— Пошли! — рявкнул Атаман так, что эхо ударило по ушам.

Справа вскипела вода. Крыв с яростным хрипом навалился на весла, рванув с места, и его долбленка запрыгала по волнам. Ватага зашлась криком, подгоняя своего фаворита.

А я не спешил, предпочитая сидеть и запоминать. Через опущенные в воду весла река разворачивала передо мной свой рельеф, позволяя «нащупать» ровный песчаный свал прямо под днищем. Я потянулся чуть дальше, туда, где вода ускорялась. Шагах в сорока впереди торчал первый вбитый столб-вешка — стремительное течение било в него, и эта мелкая дрожь отчетливо отдавалась в моих руках.

Дальше дно ломалось, обнажая Быки — каменные клыки, водовороты и мертвые зоны. Я выстраивал в голове четкую схему, намертво вбивая в память каждый камень и каждую струю, зная, что при гребле карта начнет плясать, сильно усложняя мне работу.

На берегу тем временем не унимались:

— В порты наложил, плотник⁈

— Сиди там, пока Крыв не вернется!

Схема сложилась, и путь до первых камней стал предельно ясен. Пора.

Сделав длинный гребок, я потянул весла на себя. Распоротое мясо на руке привычно обожгло резью, но долбленка уже плавно скользнула вперед, набирая ход. Началась слепая, рваная работа.

Стоило лопастям погрузиться в воду, как русло вспыхивало в голове четкой картой, показывая тягу потока и скрытые под водой валуны. На замахе, когда весла зависали в воздухе, меня накрывала глухая чернота.

Удар лопастями о воду — и рельеф возвращался. Замах — снова тьма.

Без зрения мозг предательски пытался подкинуть страх, силясь дорисовать скалу или топляк там, где их отродясь не было. Лететь вслепую на камни противоестественно для любой живой твари, но я безжалостно давил эту слабость. Я не слепой котенок, а Кормчий, верящий только давлению воды и той карте, что выжег в памяти.

Раз-два! Раз-два!

Долбленка уверенно резала струю, пока Старые Быки дышали опасностью прямо по курсу. Там течение жрало само себя, скручиваясь в пенные воронки.

Где-то впереди, на добрый полет стрелы, молотил воду Крыв, оставляя рваный след и волну, бившую мне прямо в скулу лодки. Он шел на дурной силе, силясь сломать реку через колено.

Вскоре показалась первая вешка — толстый дубовый кол, торчащий из пены. Чутье резануло: слева от неё притаился скрытый валун, острый, как топор, а справа виднелся чистый проход, но там била бешеная струя.

Я не стал тормозить. На замахе, в момент слепоты, просто удержал в голове рисунок дна с прошлого гребка и рванул правым веслом внатяг. Долбленку швырнуло в сторону, позволяя мне пройти впритирку. Я нутром почуял, как мокрое дерево вешки мазнуло в пяди от левого борта. Отбитый от камня бурун сам вытолкнул лодку на стремнину.

На берегу дружно ахнули. Они ожидали треск пробитого днища, но вдруг увидели, как слепой гладко режет струю.

— Прошёл! — донесся крик.

— Как⁈

— Колдун, мать его!

Я их не слушал. некогда. Вспышка. Тьма. Вспышка.

Впереди река взбесилась, разрывая русло надвое, словно змеиный язык. Слева клокотал ревущий поток в узком каменном горле, а справа покоилась тихая вода, под которой предательски желтела песчаная мель.

Вскоре слева донеслись глухие удары лопастей Крыва. Тут же стало ясно: он полез в самое пекло, в основной поток, и пёр напролом, как взбесившийся секач. Река швыряла его корыто, заставляя рвать жилы, чтобы просто удержать нос по струе. Я же не стал с ним бодаться. Чутье нащупало третью тропу — тонкую, едва заметную нитку ровной воды на самом стыке стремнины и мели.

Туда.

Плавно довернув веслом, я направил лодку в этот коридор, куда она скользнула как по маслу. Меня не трясло и не крутило: пока Крыв потел и ломал воду, река сама тащила меня вперед.

И тут чутье ударило наотмашь.

Прямо по курсу, из черной глубины, выросла вторая вешка, а прямо рядом с ней — высился каменный валун размером с печь. Течение билось об этот каменный лоб, закручивая смертельные воронки. Чиркнешь днищем — разлетишься в щепу.

Времени на раздумья не было и я навалился всем весом на правое весло. Лодка накренилась, закладывая крутую дугу, и прошла впритирку. Спиной ощутив могильный холод валуна, скользнувшего в вершке у киля, я поймал отраженную от камня волну и удержал равновесие. Пронесло.

Вслушавшись в дрожь воды на лопастях, я понял, что Крыв шел впереди шагах в сорока, но его ритм уже сломался. Если раньше он бил веслами мощно и ровно, то теперь зачастил, начав шлепать невпопад. Он уже устал бодаться с рекой, а я только разогрелся.

Ватага на яру бежала следом. Топот десятков ног сливался в сплошной гул. Народ несся вдоль кромки, жаждая крови и зрелищ. Ветер доносил крики:

— Крыв, дави его!

— Тормози, щенок! Там Жернова! В щепу пойдешь!

— Да как он правит-то, сука слепая⁈

Отсекая этот пустой собачий лай, я оставил только черенки в ладонях да тяжесть воды под килем.

Вспышка. Тьма. Вспышка.

Третья вешка, четвертая, пятая — они летели мимо одна за другой. Там, где Крыв рвал воду дурной силой, теряя дыхалку на борьбу со струей, я просто ловил поток и река сама несла долбленку вперед.

Я настигал его. Чуял это по рваной волне, бьющей мне прямо в нос. Крыв выдыхался, дергая своё корыто из стороны в сторону и шарахаясь от каждого пенного буруна.

А потом река сменила голос с шума на низкий рёв.

Шестая вешка. Жернова. Самое гиблое место.

Два каменных лба впереди сдавили русло так, что в проем едва пролезла бы телега. Вода там стремительно падала вниз, взбиваясь в бешеную пену. Настоящий волчий капкан, где при малейшей ошибке тебя размажет кровавой кашей по камням.

И вдруг «эхо» Крыва оборвалось. Лопасти перестали лупить по воде, потому что он увидел эти каменные челюсти своими глазами. Узрев кипящую пену и оскал скал, он поддался страху, который ударил его по рукам. Крыв сдрейфил.

Глаза сыграли с ним гнилую шутку, показав смерть, которую я не видел, потому что чуял только ровную нить потока, идущую прямо по центру меж валунов. Это было игольное ушко: зайдешь ровно — проскочишь стрелой, дрогнешь — пойдешь на дно.

Влетев в эту глотку под рев воды, заглушивший толпу, я ощутил, как долбленку швырнуло в провал, словно щепку.

Слева потянуло опасностью от черного бока валуна, мелькнувшего в полупяди от моего локтя. Справа вздыбился бурун, норовя крутануть киль. Я рубил веслами коротко и жестко. Вёл, на грани переворота, свою посудину по самому гребню струи.

Один вздох. Ещё гребок. Выплюнуло!

Выскочив из каменных тисков на ровную воду, я со свистом выдохнул воздух, который держал в груди всю дорогу. С яра грохнул ошалелый вой толпы, увидевшей невозможное.

— Прошёл… — пронесся над водой хриплый вопль.

— Да ну нахер…

Праздновать было рано, поэтому я налег на весла. Оставалась половина пути и корыто врага, до которого было шагов пятнадцать, не больше.

Крыв засуетился и принялся месить воду сильнее. Он осознал, что слепец не разбился и дышит ему в затылок. Страх намертво связал его руки, а мне — развязал.

Нащупав самую быструю струю я лег на неё днищем, как на ледяную горку, и она понесла меня вперед.

Седьмая вешка. Восьмая.

Пожирая расстояние, я стремительно сокращал отрыв: десять шагов, пять, три. Теперь я не просто чуял его след, но и слышал хриплое, загнанное дыхание, пока ледяные брызги с его лопастей летели мне прямо в лицо.

— Жми, зараза, дави его!!! — надрывался кто-то на яру, но было слишком поздно.

Девятая вешка — «Колено».

Самый подлый излом русла, где течение бьет в скалу и отлетает назад, взбивая воду. Сдрейфивший Крыв взял широко, побоявшись вписаться в камень, и забрал вправо, на тихую воду. Там было безопаснее, да только крюк выходил больше.

Я же нащупал узкую полоску спокойной воды под самым брюхом скалы. Риск велик. Ошибёшься — размажет, но если сделаешь как надо — срежешь путь.

Рванув левым веслом внатяг, я пустил долбленку в крутой вираж, едва не зачерпнув бортом ледяную воду. Пройдя впритирку и кожей почуяв брызги от камня, лодка вылетела на прямую.

Крыв оказался справа, борт к борту, так близко, что наши лопасти едва не сцепились. Он подавился вдохом, увидев, как слепец с тряпкой на роже вынырнул из-под самой скалы, будто нечисть.

Я точно знал, что он смотрит, поэтому повернул к нему лицо и оскалился, а на следующем гребке мощно вышел вперёд.

Берег разразился громким шумом и криками.

— Обошёл! — вопил кто-то, срывая глотку.

— Малёк Крыва сделал!

— Да как⁈

— Колдун, мать его!

Мышцы жгло огнем, легкие втягивали стылый воздух с хрипом, но это была правильная работа. Уверенно поддерживая ритм, я двигался вперед: гребок, вспышка, тьма. Впереди лежала чистая вода до самого яра.

Крыв отстал шагов на пятнадцать. Осатанев, он молотил воду и выжимал из корыта всё, что мог, рубя струю на голой злобе. Долбленка рыскала, теряя ход, но он пёр дуром, позабыв про осторожность в надежде достать меня любой ценой.

Десятая вешка. Одиннадцатая.

Я уже «видел» кромку берега, когда впереди показалась последняя заноза — двенадцатая вешка. Торчала она хитро, у самого каменного мыса, за которым открывалась тихая заводь финиша. Чтобы пройти чисто, надо забрать шире, сделав лишний взмах веслом. Это сбережёт днище.

Заложив плавную дугу, я стал огибать каменные клыки.

А Крыв полез на рожон.

Я почуял это за удар сердца до хруста: он полез под самую скалу, желая срезать угол и выгадать полкорпуса. Сунувшись в мышеловку между колом и скрытыми камнями, где долбленке было не протиснуться, он бросил вызов воде.

И река сломала ему хребет.

ХРЯСЬ!

Громкий, сухой треск рваного дерева перекрыл гул воды, ударив по ушам. Крыв с размаху всадил борт в камень, заставив ватагу на яру дружно ахнуть.

А следом над рекой взвился полный ярости вопль Крыва:

— СУКА-А-А!!!

Я не обернулся на их вопли и продолжил грести, вгоняя вёсла в воду уже на вбитой намертво привычке. Мышцы горели, левая рука пылала огнём — намокшая от пота и речной воды повязка намертво прилипла к ране, но я не позволял себе ослабить хватку.

Чутье показывало, как дно стремительно поднимается навстречу.

Два корпуса лодки. Один. Полкорпуса.

Каменные клыки исчезли, сменившись мягким песчаным свалом. Течение здесь стало ласковым, тягучим. Последний рывок.

Сделав финальный длинный гребок, я поднял вёсла, позволяя долбленке скользнуть вперед своим ходом.

Днище с глухим шорохом вспороло прибрежный песок. Толчок был слабым, но именно он выбил из меня остатки сил.

Всё.

Я разжал сведенные судорогой пальцы. Вёсла со стуком упали на борта, и этот сухой треск показался мне оглушительным. Тугая дрожь воды исчезла. Чутье, тянувшее меня сквозь кипящий котел порогов, разом свернулось и ушло в спячку. Я остался в глухой темноте с тряпкой на глазах и с загнанным сердцем, грохочущим прямо в ушах.

Вокруг стояла тишина. Такая тишина, словно сотня глоток на берегу разом подавилась воздухом. Они, наверняка, не могли поверить в то, что только что увидели. Слепой тощий пацан умыл лучшего кормчего Гнезда.

А потом тишина лопнула. Кто-то шумно, со свистом выдохнул. Мужики зашептались — сначала робко, потом смелее, и этот шепот стремительно перерос в гул.

— Прошёл…

— Малёк первым ткнулся!

— С завязанными зенками!

— Чтоб меня леший драл, да это чудо какое-то!

Чьи-то грубые пальцы вцепились в борт моей лодки, намертво удерживая её у берега, не давая струе оттащить киль назад.

— Малёк… — голос Щукаря откровенно дрожал. — Ты… как ты это…

Он не закончил. У старого речника просто не нашлось слов. Чужие руки потянулись ко мне, помогая подняться с мокрой банки. Затекшие ноги слушались паршиво, колени дрожали.

— Повязку, — прохрипел я пересохшим от напряжения горлом. — Снимите эту дрянь.

Кто-то нащупал мокрый узел на затылке и рванул ткань. Мешковина упала. Яркое солнце ударило по глазам ослепительной вспышкой. Я зажмурился до боли, моргнул несколько раз, выбивая слезу и заставляя зрение вернуться.

Постепенно мутные силуэты обрели форму. Я стоял на берегу, окружённый плотной стеной людей. Десятки лиц таращились на меня — ошеломлённые, испуганные, потрясённые. Кто-то торопливо делал обережные знаки, другие просто пялились, разинув рты.

Щукарь стоял вплотную, глядя на меня так, словно со дна только что поднялся утопленник.

— Малёк… — повторил он тихим сипом. — Ты прошёл Быки. Вслепую. Ни разу дном не чиркнул. Я до сих пор глазам не верю…

Я ничего не ответил. Искал в толпе главного.

Атаман стоял на том же валуне, возвышаясь над морем шапок. Руки по-прежнему скрещены на груди, поза властная, да только выражение лица изменилось. Насмешку сдуло. Теперь в его прищуренных глазах читался интерес и задумчивость. Так смотрят не на человека, а на добрую булатную саблю, которую случайно вытащили из кучи ржавого хлама, и теперь прикидывают, кому бы снести ею голову.

Рядом с Атаманом застыл Волк. Его узкое лицо потемнело, перекосившись от лютой злобы. Желваки под кожей ходили ходуном, пальцы добела стиснули рукоять топора на поясе. Он смотрел на меня с такой неприкрытой ненавистью, что, казалось, стылый воздух между нами сейчас заискрит. Я встретил его взгляд спокойно.

Твоя задумка сдохла, Волк.

Толпа шумела всё громче. Ватага спорила, тыча в меня грязными пальцами:

— Он что, русло чует, как зверь кровь⁈

— Водяной ему путь казал! Не иначе!

— Колдун он! Я сразу говорил, глаз у него дурной!

— Да какой к лешему колдун, дурное везение!

— Везение⁈ Да ты видел, как он в Жернова сунулся⁈ Там не везение, там путь знать надо!

Я слушал их брехню вполуха, дожидаясь финала. И вот оно — шум послышался выше по течению. Ватага заткнулась и развернулась к реке, вытягивая шеи.

Тишину над водой разорвал хриплый, полный боли рык. Из-за поворота вывалилась долбленка Крыва. Она шла криво, рывками, виляя носом из стороны в сторону, как подстреленная утка. Крыв не грёб, а мучился. Правое весло было сломано пополам — жалкий огрызок дерева торчал из уключины. Левым он пытался выровнять ход, но могучая струя безжалостно разворачивала киль, и ему приходилось тратить остатки сил, чтобы не дать посудине закружиться волчком. Лицо его налилось дурной кровью, жилы на бычьей шее вздулись толстыми веревками. Рот оскален — он хрипел сквозь зубы при каждом взмахе.

Конец гонки вышел уродливым. Крыв не справился с тяжестью лодки и со всего маху впечатал борт в песок берега. Долбленку подбросило так, что он едва не вылетел в ледяную воду. Несколько мужиков кинулись к нему, вцепились в борт. Крыв выбрался, со стоном переваливаясь через край. Его шатало. Широкая грудь ходила ходуном, воздух вырывался из глотки со свистом. В кулаке он всё ещё намертво сжимал обломок весла — как дубину.

Люди шарахнулись в стороны, образуя широкий круг. Тишина стояла такая плотная, что было слышно, как с его портов звонко капает вода на доски. Он вскинул голову. Его глаза нашли меня — и на дне этих глаз была черная пустота, а ещё желание порвать мне зубами глотку прямо здесь.

Мы стояли друг напротив друга. Он — насквозь мокрый, трясущийся от бессильной ярости, с жалким обломком дерева в кулаке. И я — с окровавленной тряпкой на руке, выжатый досуха, но стоящий ровно.

Атаман спрыгнул с валуна. Подошвы его кованых сапог захрустели песком. Он прошел сквозь толпу и встал ровно между нами. Посмотрел на Крыва. На измочаленное весло и треснувший борт долбленки. Затем перевёл взгляд на меня.

— Малёк пришел первым. С целой лодкой и веслами.

Бурилом выдержал паузу, позволив ватаге осознать сказанное.

— Малёк забрал победу.

Шум поднялся оглушительный. Кто-то орал дурниной от восторга, рыжий мужик с досады швырнул драную шапку в грязь, грязно кроя проигранные медяки.

— Да как так-то, мать вашу⁈

— Срезал! Точно под скалой прошел!

— Ай да плотник!

Атаман властно поднял руку, и гвалт мгновенно захлебнулся.

— Был уговор. Если проиграет Крыв — отдает свой нож. — Он медленно повернулся к здоровяку. Тот стоял, набычившись, буравя взглядом песок под сапогами. — Крыв. Плати долг.

Крыв медленно вскинул голову. Посмотрел на Атамана с отчаянным вызовом.

В Гнезде отдать свое железо — всё равно что порты прилюдно скинуть. Нож для ушкуйника — не просто лезвие, это его право на голос, его вес в стае. Отдать клинок тощему плотнику значило своими руками передать мне свою масть. Опуститься ниже в иерархии. А я этот вес по праву забирал.

Потом Крыв перевел взгляд на меня. В его расширенных зрачках полыхнуло чистое безумие. Правая рука метнулась за спину. Толпа дружно ахнула и шарахнулась назад. Я подобрался, перенеся вес на носки, готовый нырнуть под удар.

Крыв выхватил нож из ножен. Длинное лезвие хищно блеснуло на весеннем солнце. На один вздох он замер, до хруста сжимая рукоять. Казалось, он сейчас бросится, но давящий взгляд Атамана намертво пригвоздил его к земле.

Крыв со скрежетом скрипнул зубами и сделал шаг ко мне. Я не шелохнулся, хотя нутро орало об опасности. Он широко замахнулся и со всей дури, вкладывая в удар всю свою черную ненависть, вогнал лезвие в землю — в пальце от моего башмака.

— Подавись, щенок, — прохрипел Крыв.

Я криво усмехнулся. Наклонился и рывком выдернул клинок, взвешивая в руке свое первое железо в этом мире. Нож, который только вчера хлебнул моей собственной крови.

Крыв отступил на шаг. Постоял секунду, глядя на меня с такой мукой, словно у него кишки рвались. Потом резко развернулся и молча попер прочь, грубо расталкивая людей. Ватага торопливо расступалась, провожая его взглядами.

Атаман посмотрел мне прямо в глаза. Усмехнулся:

— Ты меня удивил, Малёк. Мало в ком столько стержня. — Он сделал вескую паузу. — Завтра выходим на реку. Ты пойдёшь с нами на руле. Ты — кормчий.

Толпа снова пошла рябью — кто-то одобрительно гаркнул, некоторые недовольно заворчали, не веря, что пацану доверят ушкуй. Атаман вскинул кулак, требуя тишины:

— Кто против моего слова?

Тишина. Ни одна псина в стае не рискнула открыть пасть.

— Добро, — рубил слова Бурилом. — Расходитесь. Точите железо.

Люди нехотя потянулись к избам, размахивая руками и в деталях обсуждая каждый поворот этой бешеной гонки.

Щукарь подошёл ко мне и опустил руку на плечо:

— Пошли, Кормчий. Нужно дух перевести да руку твою заново перетянуть — мясо разошлось.

Я скосил глаза на предплечье. Тряпица промокла насквозь — не только от речной воды, но и от свежей крови, но боли я не замечал. В крови гуляло только злое удовлетворение.

Я поставил на кон жизнь и сорвал банк.

Теперь, шагая за Щукарём через Гнездо, я спиной чувствовал чужие взгляды, но это были уже не насмешки и не жалость. Люди смотрели настороженно, с опаской. Малёк, который прошел Быки с завязанными глазами и забрал место Крыва.

Страх и уважение — это чистое серебро в таком месте. И сегодня я набил им полные карманы.

Пусть шепчутся. Я только начал.

Мы нырнули в сырой полумрак щукаревой избы. Старик молчал, и в этом молчании читалось почтение. Он изредка бросал на меня косые взгляды, словно всё ещё сомневался, человек ли перед ним. Усадив меня на чурбак, он порылся в старом сундуке, достал чистую ветошь и пузатую глиняную сулею, заткнутую деревянной пробкой.

— Сейчас промоем, стянем на совесть, — пробормотал он, осторожно сматывая пропитанную кровью тряпку.

Рана открылась. Края разрубленного мяса страшно разошлись от натуги, густая кровь сочилась наружу. Щукарь зубами выдернул пробку. В нос шибанул резкий, кислый запах старого уксуса и прелых трав.

— Стисни зубы, — буркнул он и щедро плеснул мутную дрянь прямо на открытую рану.

Боль полоснула лютым огнем. Казалось, к руке приложили раскаленный кузнечный клещ. Я дернулся всем телом, стиснул челюсти, но не проронил ни звука. Перед глазами поплыли цветные круги.

— Добро, — удовлетворенно крякнул Щукарь, видя, что я не завыл. — Раз жжет — значит, гниль выедает. Затянется как на дворовом псе. Рубец, знамо дело, останется, да и леший с ним. У правильного кормчего шрамов должно быть в достатке — как зарубки на дереве.

Он ловко наложил чистую льняную ветошь, перехватил руку ремнем, затягивая узел крепко, но с умом, чтобы не пережать жилы.

— Готово, — старик вытер узловатые пальцы о порты и посмотрел на меня прямо. — Ты сегодня всей стае нос утер. Я полвека воду топчу, всякого насмотрелся, но такого… — он покачал седой головой. — Такого не было. Пройти Быки вглухую, обойти Крыва, да так гладко, будто ты с рекой кровью побратался…

Я коротко кивнул в знак благодарности. Щукарь хлопнул меня по спине, словно печать качества поставил.

— Ты теперь Кормчий, Ярик. Атаман тебе верит, мужики за тобой в бой пойдут. Но старика послушай… — Он понизил голос, перейдя на хриплый шепот, и в его глазах мелькнула тень суеверного ужаса. — Река ошибок не прощает. Обычный глаз сквозь дубовую доску не видит.

Он привычным движением коснулся костяного амулета на впалой груди и трижды сплюнул через левое плечо.

— Не ведаю, кто тебе путь на ухо шепчет — светлые духи или сам Чернобог воду мутит. Да только будь осторожен. У такой ворожбы всегда есть цена, и платят за неё кровью. Смотри, чтоб твоим людям расплачиваться не пришлось.

Я кивнул старику и вышел наружу. Затекшие ноги сами понесли к общинному бараку. Нужно упасть и закрыть глаза. Чутье выпило меня досуха — в висках уже разгоралась тупая боль, требуя платы.

В бараке стоял густой дух прелой овчины. Мужики еще шумели на улице, ну а я рухнул на свои доски у самой печи, подкинул пару поленьев в огонь и закрыл глаза.

Сон не шел.

Дурная кровь всё ещё кипела, сердце гнало по жилам остатки злой радости. Я забрал руль, но засаду не снял. Волк всё ещё точит на меня клыки. Крыв, растоптанный и униженный на глазах у всей стаи, никуда не испарился. Теперь я для них не просто наглая помеха, а личный враг.

Скрипнула тяжелая дверь. По ногам потянуло ледяным сквозняком. Я нехотя разлепил веки. В дверном проеме стоял Волк.

Он шагнул внутрь, по-хозяйски задвинув за собой засов, и отсекая уличный гомон. Подошел к моим нарам и остановился в двух шагах. Мы молча мерили друг друга взглядами.

Затем Волк усмехнулся.

— Добрая вышла потеха, Кормчий, — негромко бросил он. — Очень добрая. Ты всю стаю на уши поставил. Меня в том числе.

Я молчал, не моргая. Волк качнулся вперед, нависая надо мной:

— Крыв — тупое мясо. Дал злобе залить глаза. Всадил весло в сваю, сломал дрын и сдал гонку. — Он презрительно цокнул языком. — Дурнина. Я так не делаю. Я голову холодной держу и ждать умею.

Повисла тяжелая пауза.

— Поглядим, как ты запляшешь в настоящем деле, Ярик. Гонка по домашней протоке — это забава, а вот поход на незнакомую воду, бой с купеческой охраной, скользкая от крови палуба… — его голос упал до шелеста ножа по точильному камню. — Там всё иначе. Там нет баб на берегу и нет Атамана, который прикроет своим веским словом. Там только река, чужаки… и свои.

Он наклонился ближе. В его глазах застыло спокойствие убийцы.

— А своим, Кормчий, верить надо. В рубке спина-то всегда открыта.

Тонкие губы дрогнули в улыбке, но глаза остались ледяными.

— Очень надеюсь, что ты переживешь свой первый выход на воду. Жалко будет потерять такого… толкового кормчего так глупо.

Он выпрямился, крутнулся на каблуках и двинулся к выходу своей мягкой поступью. У самой двери бросил через плечо:

— До похода, Кормчий.

Его пальцы легли на кованую скобу.

— Волк, — тихо, но жестко окликнул я.

Он замер. Медленно повернул голову. Я смотрел на него снизу вверх, не поднимаясь с досок.

— Заруби себе на носу, — сказал я. — Если Кормчий словит перо в спину — ушкуй в ту же секунду распорет брюхо о камни и тогда мы оба пойдем на дно кормить раков. Вспомни об этом, когда решишь встать у меня за спиной.

Волк молчал. Его глаза сузились в щели, а затем рот скривился в усмешке.

— Я запомню, — сухо отрезал он.

Дверь с глухим стуком захлопнулась.

Маски сорваны и прямая угроза озвучена. Он в лицо пообещал мне смерть, завернув это в заботу о здоровье. Комар носа не подточит. Хитрый ублюдок. Теперь моя работа усложнялась вдвое. Вести ушкуй сквозь речные заломы и одновременно ждать ножа под ребра от своих же людей.

Я медленно выдохнул. Что ж. Хочет играть грязно — я готов. У меня есть чутье, есть мое место на корме и опыт, который им и не снился. Закинув руки за голову, я уставился в темный потолок.

Поглядим, кто кого скрутит, серый. В моей голове нарисованы такие мели, о которых ты отродясь не слышал.

Я вышел из барака, когда солнце уже перевалило за полдень. Атаман стоял у стапелей. Заметив меня, махнул рукой.

Я подошёл. Он цепко оглядел свежую повязку на руке, осунувшееся лицо и прямую спину.

— Оклемался?

— Вполне.

— Добро. Завтра поутру выходим. До вечера ушкуй должен быть готов к походу. Ты на руле, с тебя и спрос.

Он загнул толстый палец, перечисляя:

— Проверишь, снасти, весла. Ты его латал, все гнилые места знаешь. Раскидаешь гребцов по банкам — ты их видел, знаешь, в ком сколько дури. Проверишь припасы — воду, сухари, пеньку и смолу про запас.

Атаман навис надо мной, впиваясь тяжелым взглядом:

— Отвечаешь головой. Если посудина встанет посреди русла — спрошу с тебя. Если мужики сдохнут на веслах раньше времени — спрошу с тебя. Уяснил?

Он ждал обычного кивка, но я ответил, как мастер, принимающий заказ:

— Сделаю чисто, но мне нужны люди и право решать.

Бурилом вскинул густую бровь:

— Какое еще право?

— Дай двоих толковых мужиков в помощь и скажи кладовщику, чтоб закрома мне открыл без лишнего скулежа. А главное — команду по банкам я рассажу сам. Как сочту нужным. Без нытья и «хочу — не хочу».

Атаман гулко усмехнулся в бороду.

— Деловой. Добро. Щукаря бери, он мужиков знает. На склад зайдешь от моего имени, а кто пасть посмеет открыть против твоей рассадки — волоки ко мне, я быстро зубы пересчитаю. Исполняй.

Я поднялся на палубу. Со стороны ушкуй казался крепким, но между «казаться» и «быть» — огромная разница. Река ошибок не списывает.

Щукарь привел двоих: жилистого, как канат, Рыжего и еще одного широкоплечего мужика по прозвищу Молчун.

— Атаман велел тебя слушать, — буркнул Щукарь. — Что делать будем, Кормчий?

Я не стал разводить словесные кружева.

— Рыжий — проверь ещё раз днище. Ладья на воде, дерево разбухло, но если где пакля сопливит — пробивай заново насмерть. Потом проверь каждую уключину и упоры для ног под банками. Хруснет гнилой упор на рывке — гребец спину сломает и всем ритм угробит. Уключины щедро смажь салом, чтоб весла не визжали.

Рыжий кивнул, переварив задачу. Я повернулся ко второму:

— Молчун — лезь на мачту. Перебери снасти. Если хоть одна пенька протерлась до нитки — срезай и меняй. Мы со Щукарём берем на себя корму и рулевое весло. За работу.

Мужики переглянулись, но спорить не рискнули. Мой тон не оставлял места для пустой болтовни.

Остаток дня мы проторчали на ладье. Вывернули всё наизнанку. Проверили бочонки с пресной водой — четыре мерных бочонка, ведер по пять каждый; на седмицу должно хватить, если воду зря не лить. Сухари, солонина — запас собран. К закату ушкуй перестал быть просто лодкой. Он стал зверем, готовым к прыжку.

На берегу уже топталась ватага. Все ждали Атамана. Я вышел на край палубы.

— Слушай команду! — мой голос хлестко разнесся над толпой. — Завтра я стою на руле, а значит, кому на какой банке потеть — решаю я.

По рядам прошел недовольный ропот, но быстро затих.

— Загребные — Клещ и Бугай, — я ткнул пальцем в двух самых здоровенных мужиков. — Ваша задача — держать ровный ритм. Рыжий, Гнус — ваша вторая банка. Щукарь — встанешь на рулевой подхват. Остальные…

Я называл имена, тасуя людей так, чтобы крепкие перекрывали слабину тощих, а битые речники сидели в паре с молодняком. Я выстраивал команду так, как зодчий подгоняет бревна в срубе — чтобы не было ни единой щели. Возражений не последовало. Утренняя победа над Крывом дала мне тот вес в стае, которым я сейчас пользовался по праву.

Из избы вышел Бурилом. За ним тенями скользили Волк и мрачный Крыв. Атаман окинул взглядом ватажников, коротко кивнул мне.

— Добро. Все в сборе. — Он повернулся к стае. — Завтра потрошим «Куницу». Три купеческие ладьи прут с низовьев. Груз жирный. Охрана из наемников есть, но их мало.

Он быстро обрисовал план: засада в камышах, резкий бросок наперерез, абордаж. Просто, подло и наверняка.

Я слушал вполуха, намертво запоминая только свою задачу. От меня требовалось вытащить ушкуй на расстояние одного прыжка и жестко притереть борт к борту. Тонкая работа. Волосок к волоску.

Сходка закончилась. Ватага с гомоном потянулась к котлам с вечерним варевом. Я задержался на палубе. Ещё раз, для верности, дернул кожаные ремни крепления на рулевом весле. Держит намертво.

Корабль готов. Команда тоже.

Я поднял голову и поймал на себе пристальный взгляд Волка. Он стоял у костра, задумчиво поигрывая на свету лезвием ножа. Увидев, что я смотрю, он театрально, медленно провел большим пальцем по заточенной кромке и издевательски подмигнул. Я ответил ему спокойной усмешкой.

Блефуй, сколько влезет, серый. На воде закон диктую я.

Я спустился по сходням на стылый песок. Завтра всё изменится. Палуба будет скользкой от крови. Сегодня я сделал всё, что требовал этот жестокий мир.

Капитан ледокола готов принять свой первый настоящий бой.

Вечер перед походом застал Бурилома в его доме — добротной избе на краю Гнезда. Он сидел за столом, разглядывая карту реки при свете сальной свечи. Карта была грубой, нарисованной на выделанной шкуре углем, с неточными отметками мелей, но лучшей у него не было.

Завтра охота. Караван купца по прозвищу Куница — жирная добыча. Если взять караван без потерь, ватага будет сыта и одета до следующей весны. Но чтобы взять Куницу, нужно пройти через Змеиные Зубы.

Бурилом провёл пальцем по шкуре, останавливаясь на изломе русла, обозначенном частоколом кривых линий.

Змеиные Зубы — острые подводные камни, бешеная вода в узкой каменной теснине. Настоящее кладбище ладей, и он доверил провести ушкуй через это кладбище тощему мальчишке.

Бурилом усмехнулся в бороду.

Безумие? Возможно, да только он видел, что этот «Малёк» сделал на Старых Быках. Прошёл вглухую и сделал Крыва. Не оступился ни разу. Зубы страшнее Быков, но суть та же — у него есть чутье.

Кто-то шептался про глупое везение. Другие плели про колдовство. Бурилом в везение не верил.

А вот в призвание…

Пятнадцать лет на реке научили его: бывает чутьё, которое дороже серебра. Он начинал простым гребцом. Прошёл путь от весла до топора, от топора до места Атамана. Видел, как седые кормчие топили ушкуи от страха, и видел, как зеленые юнцы творили чудеса на чистой ярости.

Он выжил, потому что не держался за старые байки, а брал тех, кто давал дело. Мальчишка дал дело, значит, он полезен и опасен, как клинок без рукояти.

А тупым железом Бурилом не пользовался.

Дверь распахнулась без стука. Холодный сквозняк рванул пламя свечи, в избу шагнул Волк. Бурилом даже не поднял глаз от шкуры. Он знал, зачем тот пришёл. Волк подошел к столу и уперся кулаками в скобленые доски. Его узкое лицо перекосило от злости.

— Ты в своем уме, Атаман? — голос его прозвучал низко, с хрипцой. — Ты всерьез доверил этому щенку вести нас через Зубы⁈

Бурилом медленно поднял взгляд.

— Всерьез.

Волк ударил кулаком по столу. Свеча мигнула, тени метнулись по бревенчатым стенам.

— Он ведьмак! — выплюнул Волк. — Ты видел, что он творит! Прошёл Быки с завязанными бельмами! Это бесовщина! Он заведёт нас на камни! Сгубит стаю ради кровавой жертвы своему хозяину!

Бурилом слушал молча. Он знал Волка давно. Не очень умный, но очень умелый боец. Жаль что жадный до власти. Волк давно метил на его место, и внезапный взлет мальчишки-кормчего перебил ему всю масть.

Ты боишься не за ватагу, Волк. Ты боишься, что он станет нужнее тебя.

— Крыв — битый кормчий! — продолжал давить Волк. — Он ходил через Зубы много раз! Почему не он⁈

Бурилом наконец заговорил, и в его голосе лязгнула сталь:

— Ходил. Да только Крыв там ссытся, Волк. Может, река за зиму новые камни намыла, а может, и нет, но в прошлый раз он от страха нас чуть всех не угробил. Забыл, как днищем скрежетали?

Он выдержал паузу, придавив Волка тяжелым взглядом.

— А малёк прошел Жернова Быков вслепую. Вслепую, Волк! Доказал, что чует реку лучше Крыва. Лучше тебя и любого в нашем Гнезде.

Бурилом встал, распрямляясь во весь свой медвежий рост.

— Мне нужен купеческий груз. Пойдем в обход по широкой воде — придется три дня преть в камышах в засаде. За это время нас любой рыбак или княжеский разъезд срисует. «Куница» не дурак, пустит легкую лодку вперед, почует засаду и спрячется под острог. Через Зубы мы выскочим прямо к руслу глубокой ночью. Спрячем ушкуй, встанем в засаду, а с рассветом ударим наверняка. Ни одна собака не ждет нас оттуда, где плавают только мертвецы. И провести нас через этот ад живыми сможет только малёк.

Волк сжал челюсти так, что под кожей заходили желваки.

— А если не сдюжит? — прошипел он. — Если пустит ладью на дно?

Бурилом шагнул вплотную, нависая над Волком глыбой.

— Одна ошибка, Волк. Одна царапина на борту в Зубах — и я лично спущу с него шкуру. Живьем. Перед всей стаей.

Глаза Атамана потемнели.

— Но пока он не оступился — он Кормчий и ты будешь слушать его команды на воде. Без собачьего лая и советов. Ты делаешь свою работу — режешь глотки. Он делает свою — правит руль. Уяснил?

В избе повисла тишина. Только трещал фитиль сальной свечи.

Волк стоял неподвижно, глядя в глаза вожаку. В его зрачках плескалась лютая злоба, но он понимал: сейчас не время скалить зубы. Атаман всё еще сильнее.

Пока.

Наконец Волк коротко кивнул.

— Уяснил, Атаман.

Бурилом отступил, мгновенно теряя к нему интерес.

— Свободен.

Волк постоял секунду, сверля взглядом широкую спину вожака, затем резко развернулся и вышел, с грохотом захлопнув дверь.

Бурилом остался один. Снова опустил глаза на карту, на кривой частокол Змеиных Зубов и криво усмехнулся.

Я чую, что ты вытянешь, мальчишка. Ты другой породы. Докажи мне завтра, что я не ослеп.

Он дунул на свечу.

Ярослав

Я стоял на причале, глядя на ушкуй. В белой мгле он казался спящим чудовищем. Туман лежал над рекой плотной овечьей шерстью, наглухо скрывая противоположный берег и превращая мир в царство серых теней. Звуки вязли в этом сыром молоке.

Холодно.

Утренний сквозняк с реки прошивал насквозь. Дыхание вырывалось изо рта белыми клубами пара. Я сжимал и разжимал кулаки, разгоняя стылую кровь. Пальцы должны быть живыми.

— Ярик!

Тихий оклик заставил меня обернуться. У края мокрых досок, зябко кутаясь в грубые шали, стояли Дарья и Зоя.

— Чего вам в такую рань? — спросил я, оборачиваясь.

— Вот, — Зоя робко шагнула вперед и протянула мне что-то. На узкой ладони лежал плетеный шнурок из крашеной шерсти с ввязанным в него гладким камешком с дыркой — «куриным богом». — Возьми, — зашептала она скороговоркой, глядя мне куда-то в ворот. — От лихой воды и от дурной стрелы. Ты… ты вернись, ладно?

Её пальцы, коснувшиеся моей руки, были ледяными. Дарья стояла молча, сурово поджав губы. Она не прятала глаз, смотрела взглядом женщины, которая проводила на реку не один десяток мужиков и не всех дождалась к ужину.

— Смотри там, малёк, — сказала она спокойным голосом. — Парней не топи и сам дурную голову под топор не суй.

Она сунула руку за пазуху и достала толстый ломоть ржаного хлеба, щедро посыпанный крупной серой солью.

— На, сжуй. Чтоб вода скатертью легла.

Они не стали ждать поклонов — развернулись и быстро растворились в белом тумане, шурша подолами. Я посмотрел на шнурок. Бабьи сказки. Тряпка да камень. Но молча намотал его на левое запястье и туго затянул узел. Лишняя удача карман не тянет. Хлеб я съел в два жадных укуса — соль обожгла язык, но в груди сразу потеплело.

Я шагнул на настил. Вокруг без лишнего шума собиралась ватага. Никаких пустых смешков и грязной брани. Перед большой кровью языками не чешут — примета гнилая. Тридцать мужиков двигались как тени. Проверяли остроту топоров, тянули ремни, укладывали вдоль бортов деревянные щиты. Лица хмурые, под стать речной воде.

Я перевёл взгляд на команду. На первой банке, прямо передо мной, уже мостились Клещ и Бугай — мои загребные. Им ломать воду дурной силой и задавать такт остальным.

Гнус и Рыжий топтались у самого носа с длинными баграми. Их дело — чисто оттолкнуть нас от мели, а дальше потеть на подхвате.

Щукарь сел на рулевой подхват, в шаге от меня. Моя правая рука. Если я словлю чужую стрелу, он тут же перехватит черенок.

Простые речники из «Чёрной кости» суетились деловито, а вот Белая кость лезла на борт с ленивой вальяжностью. Десяток крепких лбов, кто в кольчугах, кто в толстых кожаных панцирях с нашитыми бляхами, расселись прямо на тюках в центре ладьи и всем видом давали понять, что деревянное весло — не их барская забота. Их пот польется, только когда зазвенит железо.

Крыв сидел на левом борту, на одном из средних вёсел. Он не смотрел в мою сторону, сверля взглядом доски под ногами, но я четко видел, как его толстые пальцы добела сдавили черенок весла.

Атаман поднялся по сходням последним. В полной броне — лучшей клепаной кольчуге на всё Гнездо, с топором за широким поясом. С непроницаемым лицом он прошел на нос, встал там и замер, вглядываясь в серое молоко тумана.

Волк встал по левую руку от него. На губах десятника гуляла вечная усмешка.

Я занял своё место на кормовом помосте. Положил ладони на стылое дерево потеси. Чутье внутри шевельнулось, заворочалось, как проснувшийся в берлоге медведь. Нервы словно проросли сквозь древесину, уходя прямо в ледяную толщу реки.

Я ждал.

Атаман стоял неподвижно еще пяток вздохов. Затем медленно повернул голову и глянул через плечо. Наши взгляды сцепились. Он коротко дёрнул подбородком.

Я набрал полные легкие воздуха. Мой голос ударил сквозь туман:

— Отдать кормовой! Нос — баграми от берега!

Гнус и Рыжий с кряканьем уперлись древками в склизкие бревна причала. Полоса мутной воды между бортом и землей начала неохотно расти.

— Правый борт — табань! Левый — полхода!

Вёсла дружно ударили в воду. Ушкуй вздрогнул, натужно заскрипел и плавно развернулся острым носом к стремнине.

— Ровно! — рявкнул я.

Ушкуй скользнул в белую мглу.

Гнездо стремительно таяло позади. Серые крыши изб, кривой частокол, печные дымки — всё это тонуло в сыром молоке, становилось блеклым призраком и исчезало без следа. Мы остались один на один с Рекой. Вокруг висела тишина, в которой гулко разносился лишь ритмичный всплеск лопастей.

Я стиснул рукоять руля. Холод влажного дерева. Тяжесть воды под килем. Дар стряхнул остатки сна. Я прикрыл веки, отсекая белесую муть тумана, и чутье развернулось в полную силу. В голове сухо щелкнуло. Река легла передо мной ясной картой. Глубокое песчаное ложе под днищем. Мощная струя течения, толкающая в корму. Берега — левый чуть ближе, правый теряется вдали.

Я открыл глаза. Туман начал нехотя рваться, поднимаясь над водой клочьями.

— Ровный ход! — бросил я вполголоса. — Держать такт!

Лопасти слаженно врубились в поток. Клещ и Бугай на передней банке навалились на черенки, их мышцы под рубахами вздулись.

И тут Бугай тихо запел низким, рокочущим басом, задавая такт замаху:

— Ой, тяни, брат, долю…

Остальная ватага подхватила, выдохнув ровно в тот миг, когда дерево рвало воду:

— … Лихую! Хр-р-р! — вёсла взрезали гладь. Ушкуй прыгнул вперед.

— Ой, проси, брат, волю… — гудел Бугай, всем своим огромным весом откидываясь назад.

— … Чужую! — выдыхали мужики, налегая на рукояти.

— Реке — пот…

— Нам — ход!

— Реке — боль…

— Нам — соль!

Этот низкий рокот был похож на биение гигантского сердца. Он пробирал до самых костей. Мужики гребли и читали заговор, чтобы задобрить Реку и сковать тридцать глоток в одну послушную стаю.

Ушкуй шел ровно, как брошенный дротик, вспарывая стылую воду.

Я продолжал прощупывать русло. Дар вдруг тревожно кольнул затылок. Впереди дно ломалось. Вода ускорялась, а справа из мутной глубины поднимался песчаный пуп. Глазами сквозь туман и рябь его не разглядишь. Почуешь только когда днищем заскрежещешь.

— Правый борт — навались! — скомандовал я. — Огибаем мель справа!

Гребцы слева вложили силу. Заговорная песня на мгновение стала громче и злее. Ушкуй плавно заложил дугу влево. Я нутром чуял, как справа дно вздыбилось до глубины в три локтя — верная западня, но мы прошли мимо, не слезая со стремнины и не сбивая хода.

И тут рваные клочья тумана неохотно разошлись. По правому борту вода злобно закручивалась пенными бурунами над скрытым желтым горбом. До него можно было веслом дотянуться.

Здоровяк Клещ на миг сбил дыхание, вперив взгляд в проносящуюся мимо погибель.

— Ай да Кормчий… — с уважением выдохнул он, перекрывая плеск воды. — Как по ниточке провел!

Бугай, сидевший с ним в паре, угукнул и ударил лопастью с удвоенной радостью. Одно дело смотреть с берега, а другое своими глазами увидеть, как малец играючи протащил их мимо смерти на полном ходу в слепом молоке.

Атаман на носу даже плечом не повел, когда лодья вильнула. Только скосил глаз, бросив на меня быстрый взгляд через плечо.

Солнце пробило белесую мглу, раскинув над водой золотые лучи. Стало теплее. Ветер стих. Река разгладилась, прикинувшись покорным зеркалом, но я знал цену этому затишью.

Мы резали воду вниз по течению. Я вёл ладью, вцепившись в чутье обеими руками, читая каждый излом дна задолго до того, как он показывался на свет.

Вдруг Дар ударил в виски спицей. Беда впереди.

Прямо по курсу, на полет стрелы, затаился топляк. Сверху ровная гладь, а под ней почерневшее от воды бревно. Оно торчало под углом прямо навстречу нашему ходу. Влетим на скорости — распорет днище от носа до самой кормы, как гнилую холстину.

— Правый борт — табань! Левый — рви воду! Заворачивай вправо! — рявкнул я.

Ушкуй натужно скрипнул шпангоутами и круто вильнул в сторону. Скрытое бревно скользнуло по левому борту всего в маховой сажени. Мужики увидели лишь странный бурун да завихрение пены, но я-то знал, как близко костлявая щелкнула зубами.

Щукарь, сидевший под рукой, обернулся с тревогой:

— Чего кинулся, Кормчий? Лесина там?

Я не ответил, лишь коротко кивнул. Береги дыхалку, старик.

Я тоже учился беречь силы. Держать Дар открытым без передышки — всё равно что пялиться на слепящее солнце: быстро выжжешь глаза и рухнешь без сил. Я приноровился «мигать». Вспышка — прощупал дно — погасил. Вспышка — довернул руль — отдыхай. Сначала выходило криво, но страх пустить стаю на дно учил лучше любой плети.

Первая четверть дня пролетела гладко. Ушкуй крался вниз по руслу, как голодная щука. Лопасти били слаженно, под мерный рык гребцов. Туман сгинул окончательно. Распогодилось — под весенним солнцем стало даже жарко.

Дно играло: песчаные залысины сменялись острыми каменными грядами. Река то подпихивала в корму, то пыталась коварно скрутить киль в сторону. Берега расходились широко, а затем снова давили русло в узкую горловину. Я вел ушкуй через эти капканы, держа стаю в кулаке.

— Правый борт — сильнее! Уходим от мели!

— Левый — полхода! Ровняй корму!

— Табань оба! Лесина под водой!

Мужики слушались беспрекословно. Клещ и Бугай держали железный ритм, остальные тянулись за ними. Щукарь, сидевший рядом, прекрасно видел, как я ломаю курс там, где вода кажется чистой и удовлетворённо кивал.

Крыв грёб зло, молча, уставившись в собственные сапоги. Я нутром чуял, как от него тянет ненавистью, но он тянул лямку наравне со всеми.

Бурилом застыл на носу неподвижной глыбой, привычно положив ладонь на топорище. Не лез, не указничал.

Волк, в отличие от Атамана, то и дело косил глазом. Высматривал, вынюхивал мою слабину.

Плевать на них. Мой Бог сейчас — Река.

Внезапно Дар снова кольнул — не так остро, как с топляком, но настойчиво. Шагах в полусотне впереди дно резко вспучивалось песчаным горбом, поднимаясь с глубины почти к самой поверхности. Сверху вода казалась ровной, без единого буруна, но я теперь знал: там, под гладкой рябью, таится брюхо мели.

— Правый борт — навались! Левый — полхода! Обходим мель широкой дугой!

Ладья послушно накренилась. Я «видел» как плотный желтый песок проносится под днищем слева, становясь пугающе близким, но мы ровно прошли по кромке глубины, не чиркнув даже килем.

Весеннее солнце полезло в зенит. Отражаясь от речной глади, оно жгло нещадно. Воздух над палубой дрожал, пахло потом и нагретым деревом. Рубахи мужиков намокли и намертво прилипли к спинам, лица пошли красными пятнами. Из глоток рвался сип. Такт начал проседать — двужильных среди нас не было.

Атаман обернулся, оценил гребцов и коротко кивнул мне:

— Кормчий. Давай смену.

Я кивнул в ответ. Первая вахта отпахала своё. Если не дать им выдохнуть, к Зубам они придут вареным мясом.

— Суши вёсла! — рявкнул я на всю ладью. — Первая вахта — бросай черенки! Вторая — на банки! Ветер меняется! Готовьте парус!

Лопасти слаженно взлетели над водой и замерли. Ушкуй продолжал скользить вперед своим ходом. На палубе началась суета, но без толкотни. Упревшие мужики, кряхтя и хватаясь за поясницы, сползали со скамей. Свежие гребцы, до этого дрыхнувшие на тюках, тут же занимали горячие места.

— Вёсла в воду! — бросил я. — Оба борта — навались! Держим ход!

Дерево снова с размаху ударило в реку.

Отпахавшие мужики растеклись по палубе. Кто сполз по борту, вытянув гудящие ноги, кто жадно припал к деревянному черпаку с водой. В ход пошли сухари и вяленое мясо. Ели молча, торопливо. После тяжелого весла жратва нужна не для сытости, а чтоб кровь заново разжечь.

Вскоре и ветерок подул, подталкивая нас в спину. Парус натянулся. облегчая гребцам жизнь.

Щукарь протиснулся ко мне на кормовой помост. Сунул в руки кусок вяленой рыбы, горсть черствых сухарей и черпак с водой.

— На, жуй. С самого рассвета брюхо пустое.

Я забрал пайку с жадностью. Рыба была жесткой, как старая подошва, и горькой от крупной соли, но слаще я в этой жизни ничего не ел. Разгрыз сухарь, смыл крошки водой. Соль намертво въелась в губы, солнце било в глаза, но я чувствовал себя живым.

Щукарь облокотился на борт, щурясь на солнце. Помолчал, давая мне проглотить кусок, а потом наклонился ближе:

— Правишь крепко. Уверенно. Мужики видят, что ты воду не гадаешь, а знаешь. Это главное. Кормчему простят любую лютость, но не простят испуга.

Я коротко кивнул. Старик понизил голос, и в нём проскользнула жуть:

— Но Зубы… это иная вода, Ярик. Там Река бешеная. Она там не течет, а кости ломает. Камни как клыки, протоки узкие, да еще и меняются с каждым паводком. Я там каждую весну седею заново.

Он повернулся ко мне вплотную, заглядывая в глаза:

— Ты молодой еще. Впервые туда сунешься. Страх возьмет такой, что собственных мыслей не услышишь. Рев оглушит. Главное — не дури и не пытайся реку ломать дурной силой. Размажет. Слушай её. Ищи щель, которую она сама тебе оставит.

Я прямо встретил выцветший взгляд старика.

— Слышу, Щукарь. Дно не пропорем.

Старик криво усмехнулся:

— Все так брешут, пока первый брызг в харю не ударит. — Он похлопал меня по плечу. — Но я в тебя верю. На Быках ты путь чуял. Вот и пользуйся этим.

Он отвалил к борту, грузно рухнул на тюк с парусиной и прикрыл глаза, сберегая силы.

Я остался висеть на руле, дожевывая жесткую рыбу. Зубы — гнилое место. Я знал это, но у меня есть Дар. Я выслежу эти камни, нащупаю струю течения и проведу ушкуй. Или сдохну, пытаясь.

Прошел еще час. Вторая смена рубила воду ровно, но я уже нутром чуял — Река меняет нрав. Берега начали медленно сближаться, как смыкающиеся челюсти капкана. Течение потяжелело, стало плотным. Оно толкало в корму всё настойчивее, словно торопилось скинуть нас в черную пропасть. Дно пошло стиральной доской, ощетинилось каменистыми грядами. Глубина стремительно падала. Вода на глазах темнела, наливаясь дурной силой.

Мы подходили.

Солнце покатилось к лесу. День перевалил за спину, свет налился тревожным, кровавым багрецом. Тени от береговых елей упали на воду длинными черными полосами, скрывая очертания берегов.

Оставалось совсем недолго до темноты.

И тут Дар ударил в голову набатом. Я «увидел» Змеиные Зубы.

Впереди дно страшно вздыбилось хаосом колотых скал. Течение там рвало с бешеной скоростью, вода начинала глухо реветь, разбиваясь о камни и вскипая белой яростью. Это была настоящая камнедробилка.

Опасно. До ужаса опасно.

Я глубоко вдохнул и выдохнул стылый воздух, сбросил оцепенение и приготовился к рубке.

— Атаман! — рявкнул я, перекрывая крепчающий шум ветра.

Бурилом, застывший на носу, обернулся в тот же миг.

— Змеиные Зубы по курсу! — кинул я. — Войдем к самому закату. Свет будет плохой, бить прямо в глаза.

Атаман кивнул и развернулся к ватаге. Его бас прогремел над палубой:

— Слушать команду! Подходим к Зубам!

Люди разом замерли.

— Первая смена — на вёсла! — заорал я. — Мне нужна дурная сила! Вторая смена — убрать всё лишнее с досок, намертво вязать груз! Убрать парус!

Началась торопливая рокировка. Упревшую вторую смену тут же сменили отдохнувшие «лоси». Клещ и Бугай снова схватили черенки. Лица мужиков окаменели — шутки с рекой кончились.

Атаман продолжал рубить:

— Гребцам — держать такт, не рвать строй, хоть камни с неба падай! Кормчий ведёт — его слово здесь закон! Кто замешкается или пасть откроет поперек — лично башку оторву и за борт кину! Работаем как один!

Я намертво вцепился в деревянную рукоять. Впереди река стремительно сужалась в каменное горло. Оттуда, навстречу нам, уже доносился вибрирующий гул. Как будто там, за слепым поворотом, просыпался огромный, голодный зверь. Из черной воды начали высовываться первые «клыки» — мокрые валуны, рвущие поток в клочья.

Змеиные Зубы приближались.

— Приготовиться! — мой крик едва не захлебнулся в нарастающем шуме воды, но стая меня услышала. — Входим!

Рёв воды нарастал с каждым ударом сердца.

Сначала это был далёкий гул, едва различимый за плеском лопастей. Потом он стал громче и превратился в непрерывный рокот, похожий на рычание просыпающегося исполина. Ещё через малую четверть он пожрал все остальные звуки, заполнив собой всё пространство. Оглушительный рев воды, которая с яростью бросалась на камни. бил по ушам. От этого грохота по спине ползли мурашки, а зубы сами собой сжимались до скрежета.

Мы входили в Змеиные Зубы.

Река сузилась резко — с двухсот маховых саженей до сотни, а может, и того меньше. Берега взметнулись ввысь скалистыми стенами, склизкими от постоянной сырости и обросшими седой бородой мха. Вода, стиснутая в каменных тисках, неслась с одуревшей скоростью. Белая от пены, она вздымалась уродливыми буграми над скрытыми отмелями и срывалась водопадами с подводных уступов.

Из ревущего потока торчали острые скалы — настоящие клыки в пасти гигантского чудовища. Некоторые из них возвышались на рост человека, поблёскивая под кровавым закатным солнцем, другие коварно прятались под водой, выдавая себя лишь пенными бурунами. Между этими каменными ножами петляли узкие, извилистые промоины, где течение сходило с ума, сталкиваясь, закручиваясь в воронки и выплевывая обратные струи.

Команда на банках замерла. Мужики таращились вперед с суеверным ужасом. Даже привыкшие к крови бойцы Волка вжались в тюки.

Я стоял на помосте, намертво стиснув непокорную рукоять потеси, и «слушал» реку всем своим нутром. Дар показывал мне Зубы во всей их гибельной красе, какими их не видел ни один зрячий.

Первый проход скалился метрах в тридцати впереди — кривой коридор между двумя исполинскими глыбами, торчащими как распахнутые ворота в пекло. Течение там с размаху било в правую скалу, жестко отбрасывалось и рождало мощный отбойный поток влево. Сунешься туда бездумно и вода подхватит нос, развернет ладью лагом и размажет о камень так, что останутся только щепки.

Но я «видел» правильную тропу. «Слышал», где бешеная струя слабеет и где можно проскользнуть, не подставив борт.

— Правый борт — полхода! Левый — навались! Входим резаным углом! — заорал я во всю глотку, перекрывая рев.

Ладья накренилась, зачерпнув носом, и нацелилась прямо в узкую щель между глыбами. Вода схватила нас мгновенно. Ушкуй рванулся вперед с удвоенной прытью. Вокруг взревела пена, ледяные брызги ударили в лицо.

— Держать курс! Ритм не ломать!

Гребцы рвали жилы, лопасти били в едином, бешеном ритме. Проход приближался пугающе быстро. Каменные ворота надвигались, заслоняя небо, готовые раздавить нас в труху.

До удара оставались считанные вздохи.

— Правый борт — сильнее! Ломай струю! — я всем весом навалился на руль, выводя корму.

Правый борт ударил лопастями так, что черенки жалобно затрещали. Ушкуй выровнялся, и острый нос пропорол пену точно по центру промоины. Мокрые скалы пронеслись мимо — так близко, что я успел разглядеть глубокие трещины и дрожащие капли на камне. Маховая сажень до правого борта. И того меньше до левого.

Мы проскочили.

Ладья вылетела из каменных ворот на короткий, условно тихий плес. Команда шумно, выдохнула, отпуская напряжение.

Но расслабляться рано.

Дар уже ввинчивал в виски ледяные иглы: впереди ждал второй капкан. Поперёк всего русла, от стены до стены, дно страшно вздыбилось ощетинившимся каменным хребтом. Он был похож на гигантскую тёрку.

Вода над ней бесновалась. Поток с ревом расшибался о подводные зубья, взлетая белыми столбами брызг, кипел и плевался.

Пройти напролом дурной силой — значит счесать всё днище вместе с килем до самых банок за один удар сердца. Нам нужна лазейка.

Я лихорадочно шарил чутьем по этой бурлящей каше. Где? Пусто. Камень. Снова камень.

Есть!

С самого левого края жалась узкая, кривая промоина между береговой кручей и началом гряды. Словно трещина в монолитной стене.

— Левый борт — табань! Правый — навались! — мой голос сорвался на хрип. — Резко влево!

Ушкуй, осевший под тяжестью людей и груза, слушался с неохотой. Нос повело влево, но коварное боковое течение с силой пихало нас под ребра, пытаясь стащить на подводные колья. Я нутром, через дрожащее древко руля, ощущал, как жалобно скулят дубовые шпангоуты. Лодка вибрировала от натуги.

— Оба борта — рвите воду!!!

Мы втиснулись в каменный желоб. Слева на нас наваливалась стена берега. Казалось, протяни руку — и обдерешь костяшки до мяса.

А справа бурлил настоящий ад. Подводные камни сидели так мелко, что я различал их черные горбы под слоем пены. Аршин вправо — распорем киль. Аршин влево — размозжим борт о скалу.

Мы летели по кипящему коридору шириной едва в два корпуса лодьи. Сжатая вода гнала нас вперед со страшной скоростью.

— Держать ход! Не вилять!

Я чувствовал, как рулевое весло бьется в руках, словно живое, пытаясь вырваться.

Мужики на банках забыли про усталость, превратившись в двужильных демонов. Клещ и Бугай впереди ломали воду с остервенением. Даже спесивая «белая кость» перестала строить из себя бояр. Кольчужники сидели бледные как смерть, вжимаясь в центр лодьи, понимая, что в этой купели их броня станет пудовой гирей. Здесь, в каменном мешке, спасало только дерево весел.

Мы пронеслись сквозь теснину, чиркнув концами лопастей о мокрую стену, и вылетели на короткий простор. Смертельная гряда осталась позади. Течение подхватило нас, понесло дальше, наливаясь еще большей злобой.

Вода под килем стала черной. Река разгонялась перед главным испытанием. Впереди из воды уже вырастала черная башня Поворота.

Река здесь не просто виляла — она с размаху ломалась о гигантскую скалу-монолит, торчащую посреди русла, как указующий перст. Могучая струя била в этот камень, захлебывалась собственной массой и сворачивалась обратно, рождая в самом центре водоворот — огромную жадную глотку, способную засосать в ледяную тьму вековое дерево. Центр воронки проваливался на сажень ниже уровня реки. Затянет туда корму — и ушкуй хрустнет пополам, как тонкая лучина.

Дар в голове взвыл дурным голосом, но путь там всё же был. Тонкий, как лезвие бритвы. Вдоль самого левого берега, где вода, жестко отброшенная от скалы, на какой-то миг замирала, прежде чем рухнуть в крутящуюся бездну.

— Правый борт — полхода! Левый — рви на себя! — заорал я до кровавых пятен в глазах. — К берегу! Жмись к скале!

Ладья неохотно, со скрипом дерева, начала заваливать нос. Мы пошли к спасительной стене, но корму… корму начало неумолимо слизывать вправо. Прямо в эту чёрную пасть. Я почувствовал, как рулевое весло налилось свинцом. Дурная тяга водоворота вцепилась в наш киль.

— Левый — руби воду! — я почти висел на черенке. — Жить хотите⁈ Греби!

Гребцы левого борта, косясь на вращающийся в двух шагах от них ад, заорали от ужаса и навалились на весла так, что древки изогнулись дугой. Мы ползли по самой кромке. Слева — скользкая стена, справа, на расстоянии вытянутого багра — ревущая, черная воронка.

Ушкуй опасно накренился на правый борт, втягиваемый силой крутояра. Ледяная вода плеснула через край, окатив кольчужников. Кто-то заскулил от страха. Шпангоуты затрещали так громко, словно гвозди начали вылетать из пазов. Мои руки сводило судорогой, мышцы горели огнем, но я держал корму, не давая ей сорваться за грань.

Мгновения растянулись в бесконечность. Водоворот, не получив свою добычу, разочарованно плюнул нам вслед пеной. Хватка ослабла. Ладья выровнялась, спрыгивая с речного лезвия на ровный поток.

Поворот остался за спиной. Впереди лег прямой участок — сумрачный каменный коридор. Вода здесь шла быстро, но гладко, без воронок и ям.

Но мужики не праздновали. Они сидели мокрые, серые лицом, глядя на проносящиеся скалы расширенными глазами. Они только что заглянули в пустые зенки смерти.

Руки гребцов ходили ходуном, груди тяжело вздымались, но теперь в их взглядах, брошенных на меня, читалась уверенность в пацане на потеси.

Они до конца поверили Кормчему.

Сидящий на подхвате Щукарь судорожно нащупал на груди деревянный оберег, размазывая по бледному лицу ледяную пену пополам с потом.

— Духи речные… — прохрипел старик, ошалело оглядывая бурлящую позади мясорубку. — Клыки-то старые стоят, а вот дно меж ними ледоходом в кашу перепахало! Вон там раньше чистая вода шла, а нынче глыбы намыло, буруны кипят!

Он сплюнул за борт через левое плечо и с суеверным ужасом покосился на меня, а потом на сгорбленную спину бывшего кормчего.

— Закрылась старая тропа, Ярик. Наглухо закрылась. Если б нас Крыв по памяти туда повел — в щепки бы разлетелись о новые камни… Прав Атаман. Ох, прав.

Я его слушал краем уха, концентрируясь на пути.

— Ровный ход! Не рвать такт! Осталось чуть!

Мужики стиснули зубы и ударили дружнее. Ушкуй рванулся вперед, набирая спасительную скорость. Мы неслись по прямому желобу под глухой аккомпанемент воды.

Стемнело окончательно. Река стала черной смолой, а гребни пены — грязными лохмотьями.

Впереди нас ждал Финал.

Трезубец.

Три исполинских каменных столба торчали из пучины неровными обелисками. Один — ровно по центру, рассекая весь поток надвое, как клин дровосека. Два других — по краям, сжимая русло в тиски.

Вода здесь сходила с ума. Стиснутая камнями, она вздымалась горбами, бесновалась, бросаясь от стены к стене. Пройти этот ад — не просто мастерство. Это бросок костей с самой судьбой. Нам нужно было протиснуться в игольное ушко — поймать узкую струю живой воды аккурат между центральным «клыком» и левой скалой. Аршин вправо — и мы раскроим нос о центральный камень. Аршин влево — размажем левый борт по боковой стене.

Я выкрутил чутье до предела, до тупой боли за глазами. Осязал каждую струйку, каждый гнилой завихрень перед носом.

— Внимание! — мой рык еле пробился сквозь грохот Трезубца. — Самый малый! Держать центр!

Ладья начала вползать в пасть каменного мешка. Скалы нависли, намертво перекрыв небосвод. Гул стоял чудовищный. Бурлящая вода била в скулы ушкуя, пытаясь сбить курс. Я гасил эти рывки мгновенными командами:

— Правый — малый гребок!

— Левый — табань!

— Ровно держать!

Мы скользили по лезвию ножа. Черная туша центральной скалы надвигалась прямо на нос, заполняя собой весь мир. Нервы звенели, как перетянутая тетива.

Вот она, спасительная щель.

Ещё два удара весел. Ещё один рывок…

И в этот миг, когда мы уже повисли над бездной, случилось то, чего не ждал никто. Я всем телом, через потесь и дрожь палубы, почуял подлый, грубый сбой в ритме. Намеренный удар веслом в противоход.

Дар безошибочно высветил гниду.

Левый борт. Средняя банка. Крыв.

Вместо того чтобы выполнять команды, удерживая нос лодьи в узком коридоре, он вложил всю свою бычью дурь и рванул лопастью вперед. Сработал как подлый лом.

Этот единственный гребок сломал всё. Он чуть сбил угол лодьи, подставив скулу под бешеную струю и уже сама вода, подхватив ошибку, мгновенно швырнула нос ушкуя вправо. Прямо на центральный гранитный «клык».

Время растянулось. Я смотрел, как смертоносная скала летит нам навстречу, и отчетливо понимал: сейчас нас перемелет в фарш вместе с деревом.

— ПРАВЫЙ — ТАБАНЬ!!! — мой отчаянный вопль разорвал грохот порогов.

Я бросил всё своё тело на рукоять потеси. Навалился на дерево грудью, плечом, выкручивая дурной вес летящей махины. Рукоять уперлась, словно вросла в камень. Вода давила на перо руля с чудовищной дурью.

В плече сухо хрустнуло. Рана на предплечье, перетянутая Щукарем, лопнула. Горячая липкая кровь мгновенно пробила рукав и густо брызнула на древесину. Пальцы скользили в собственной юшке, но я вцепился в руль мертвой хваткой, мыча от боли и натуги.

Поворачивай, сука! Поворачивай!!!

Правый борт, чуя смерть, судорожно ударил веслами назад. Руль со стоном поддался. Ушкуй дернулся в судороге. Корму занесло, и нос отвернул от лобового удара буквально на толщину ладони.

Но уйти чисто мы уже не смогли.

Удар.

КР-Р-РАК!

Звук был такой, будто великану перебили хребет дубиной. Ушкуй с размаху влетел скулой борта в скалу. Нас тряхнуло с такой силой, что мужики кубарем посыпались с банок. Дерево визжало по мокрому граниту, во все стороны брызнула острая щепа. Длинная, выворачивающая нутро дрожь прошла по всему килю — от носа до самой кормы. Казалось, прямо сейчас треснут швы, и ледяная река хлынет под ноги.

Но мы проскрежетали. Бешеный ход и отбойная струя протащили нас сквозь ушко Трезубца, обдирая обшивку. Ещё секунда леденящего скрежета — и мы вырвались.

Рев воды как отрезало, он остался за спиной. Ушкуй выплюнуло на спокойную, широкую гладь вечерней реки. Ладью крутило и качало, но она не хлебала воду. Днище выдержало.

Я отпустил руль. Он сам выскользнул из окровавленных, дрожащих ладоней. Меня шатнуло к борту. Ноги сделались ватными, в глазах плавали черные мушки.

В гудящей голове билась одна мысль:

Он же с нами на одних досках сидит. Он что, решил сдохнуть?

Я поднял тяжелый взгляд на сгорбленную спину Крыва и всё понял.

Нет. Топиться он не собирался. Его задумка была куда подлее. Он хотел, чтобы ушкуй просто цепанул скалу. Чтобы треснула дубовая обшивка, мужики попадали с банок и началась паника. Тогда бы Атаман увидел: хваленый щенок-кормчий не сдюжил, разбил ладью в первом же серьезном деле.

Он хотел украсть мою победу. Смешать меня с дерьмом на глазах у стаи. Крыв — битый речник, он был уверен, что рассчитал силу тычка. Хотел лишь мазнуть бортом по камню. Тупая ярость залила ему зенки. Ради своей гнилой гордости он поставил на кон тридцать жизней, просто не поняв своей скудной башкой, что на таком бешеном ходу его «тычок» веслом мог похоронить нас всех под Трезубцем.

Тварь.

Моя кровь текла по пальцам, собираясь в тяжелые капли.

Кап. Кап. Кап.

На палубе стояла звенящая тишина. Никто не проронил ни слова. Слышалось только сиплое, загнанное дыхание тридцати мужиков да плеск воды о борта.

Атаман стоял на носу. Его не сбросило при ударе, словно он намертво врос в настил.

Очень медленно Бурилом повернулся к нам.

Его лицо было страшным. В сгустившихся сумерках глубоко посаженные глаза казались черными провалами голого черепа.

Он посмотрел на меня. Задержал взгляд на окровавленной руке и на расщепленном планшире борта, где зияла свежая, белая рана содранного дерева.

А затем перевел взгляд на левый борт.

На Крыва.

Бывший кормчий сидел ссутулившись, вцепившись побелевшими пальцами в весло, и затравленно смотрел в палубу.

В вечернем воздухе запахло смертью.

Гнус сидел на своей банке в середине и до боли сжимал весло. Его колотило.

Над рекой повисла давящая тишина. В ней слышался только далекий, затихающий гул Змеиных Зубов да тихий плеск воды о борт ушкуя, который медленно дрейфовал по течению.

Парень опасливо скосил глаза на корму. Там, намертво вцепившись здоровой рукой в борт, стоял Малёк. Левый рукав Кормчего пропитался кровью, красные капли мерно ударяли о палубу. Гнус не понимал, как этот тощий парень вообще держится на ногах. Любой другой уже валялся бы в беспамятстве, но Малёк стоял прямо. На его бледном лице не было страха. По нему вообще ничего нельзя было прочесть.

Малёк вообще пугал Гнуса. Иногда он казался страшнее Атамана, страшнее Волка. Сам-то Гнус знал свое место. Он помнил, как умирал от голода в полусгнившем домишке, пока его, вшивого и тощего, не вытащил за шкирку Игнат. Приволок в Гнездо, куском мяса поделился, отцом названным стал. Две зимы назад Игнат сложил голову в набеге, и жизнь Гнуса покатилась кувырком — начались постоянные пинки да зуботычины от старших, но он вытерпел. Вцепился в банку Игната мертвой хваткой и удержал её. Он был в ватаге своим, пусть и на самом дне стаи.

А Малёк был никем. Приблудыш, что жил хуже цепного пса. И вот этот заморыш, у которого даже права голоса не было, вдруг перестал гнуться. Встал, оскалился и попер на матерых волков.

Да ладно бы просто огрызался! Он чинил ушкуй, утирал каждый раз нос Волку, доводя его до белого каления, и пробился на корму. Стал Кормчим — человеком, от которого зависят жизни всех этих быков на ушкуе.

Для Гнуса, который привык выживать, пряча глаза и вжимая голову в плечи, это ломало всё, что он знал о жизни. Забитая дворняга не становится вожаком. Так не бывает. А Малёк стал. И от этого дикого, неправильного порядка у Гнуса липко холодело внутри.

Гнус перевел взгляд на Атамана. Огромная фигура Бурилома застыла неподвижным силуэтом на фоне темнеющего неба.

Вся команда словно окаменела. Тридцать мужиков замерли на своих местах, боясь даже вздохнуть. Гребцы так и не опустили весла, бойцы вжались в борта. Гнус чувствовал напряжение в воздухе. Вот-вот полыхнёт.

Крыв сгорбился на своей банке. Матерый речник сейчас был бледен как полотно и неотрывно смотрел на доски под ногами, словно моля их разверзнуться. Волк стоял чуть поодаль от Атамана и в его взгляде, брошенном на Кормчего, читалось откровенное удовлетворение. Щукарь тоже не сводил с мальчишки на потеси тревожного взгляда.

Мгновения тянулись для Гнуса мучительно долго. Наконец Бурилом повернул голову и перегнулся через борт. Он долго и внимательно изучал длинную, уродливую борозду на корпусе, где дубовая обшивка была содрана до самой белой сердцевины. Атаман молча оценивал глубину этой раны на теле корабля. Затем он выпрямился и развернулся лицом к команде. Внешне вожак оставался спокойным, но в его глазах горела такая ярость, что мужики в первых рядах невольно отпрянули назад.

И в эту звенящую тишину ворвался хриплый, полный злобы рык Бугая. Здоровяк вскочил со своей банки, сжимая кулаки.

— Ах ты гнида! — рявкнул он, уставившись на сгорбленного Крыва. — Ты что творишь, паскуда⁈

— Я сам видел! — тут же подскочил Клещ, багровея от бешенства и хватаясь за нож. — Он веслом в противоход ударил! На камень нас толкал, сука!

«Чёрная кость» взорвалась. Страх и дикое напряжение проклятых порогов вырвались наружу. Мужики повскакивали со своих мест, готовые разорвать Крыва.

— На дно нас пустить решил, падаль⁈

— Себя не жалко, так нас забрать удумал⁈

— За борт гниду! На куски порву!

Толпа гребцов, скаля зубы и хватаясь за оружие, качнулась к левому борту.

Гнус вжался спиной в борт, стараясь стать невидимым. Он ненавидел Крыва — в прошлую осень этот ублюдок выбил ему зуб просто за то, что Гнус споткнулся и толкнул его, но сейчас от ярости мужиков ему стало жутко.

Крыв вжался в скамью, его затрясло.

— Пасти захлопнули, смерды! — Волк шагнул наперерез, выхватывая топор. Его «белая кость» тут же ощетинилась сталью, оттесняя разъяренных гребцов. — Назад сдали, пока кишки на палубу не выпустил!

— Да он нас всех о гранит чуть не размазал! — взревел Бугай, выхватывая из-за пояса топор и делая шаг на десятника. — Сторонись, Волк!

— СТОЯТЬ!

Рёв Атамана ударил по ушам так. что Гнус аж пригнулся. Ушкуй, казалось, вздрогнул всем деревянным корпусом.

Мужики замерли, сверля друг друга ненавидящими взглядами. Волк не опустил топор, но Бугай нехотя сделал полшага назад.

Бурилом обвел давящим взглядом готовую к резне команду, задерживаясь на каждом лице. Посмотрел на Малька, скользнул взглядом по его окровавленной руке, сжал челюсти, но промолчал.

А затем перевел взгляд прямо на Крыва и двинулся к нему.

Каждый шаг Атамана гулко отдавался в повисшей тишине. Люди мгновенно расступались перед ним, опускали топоры и прятали ножи, освобождая проход, словно от надвигающегося на них лесного пожара.

Крыв поднял голову, увидел нависающую над ним гору и посерел лицом окончательно. Его толстые пальцы на рукояти весла затряслись мелкой дробью. Гнус смотрел на это с затаенным злорадством — тот, кто всегда бил слабых, сейчас сам трясся, как побитый пес.

Атаман подошел вплотную. Навис над ним, закрывая собой вечернее небо, взглянул пристально, а потом заговорил. Его голос был тихим, но от этого шепота у Гнуса по спине поползли мурашки:

— Ты что творишь, паскуда?

Крыв судорожно хватанул ртом воздух, но вместо слов из его глотки вырвался лишь жалкий хрип.

Атаман наклонился к нему ниже. Его голос стал вкрадчивым и оттого смертельно опасным:

— Ты решил убить нас всех?

Крыв встрепенулся, отчаянно замотал головой:

— Нет! Нет, Атаман! Я… я не…

— НЕ ВРАТЬ!

Очередной рявк Атамана заставил вздрогнуть даже бывалых бойцов. Гнус втянул голову в плечи. Крыв вжался спиной в борт, пытаясь стать меньше, и смотрел на вожака снизу вверх расширенными от ужаса глазами.

Бурилом тяжело дышал, с трудом загоняя рвущуюся наружу ярость обратно. Он сверлил Крыва взглядом, словно взвешивал на невидимых весах: прикончить предателя прямо сейчас, наплевав на свои же законы, или дать ему сказать слово. Наконец он медленно выпрямился и отступил на шаг.

— Говори, — приказал он уже тише. — Объясни мне, как битый кормчий, который ходит по рекам десять лет, вдруг ошибся в самый страшный момент? Почему твоё весло пошло в противоход, минуя приказ? Объяснись. И если твоё оправдание меня не устроит, паскуда, я тебе второй рот нарисую.

Все взгляды скрестились на Крыве.

Тот судорожно сглотнул, облизал побелевшие и враз пересохшие губы. Его трясло крупной дрожью, но он быстро, сбивчиво заговорил, глотая слова и торопясь спасти свою жизнь:

— Атаман… виноват! Не расслышал я! Вода ревела, как бешеная… я… я думал, он крикнул «навались»! Ошибся! Слово даю, ошибся!

Гнус скрипнул зубами.

Врёт. Как собака врёт.

Слова сыпались из Крыва горохом, перемешиваясь с хриплым дыханием:

— Малёк… он же еле слышно командует! Голос тихий, слабый, глотки командирской нет! В Зубах грохот стоял, вообще ничего разобрать нельзя было! Я старался, Атаман, видят боги, старался! Просто не расслышал! Прости!

Атаман слушал молча, не перебивая. Его взгляд буравил Крыва, но лицо оставалось непроницаемым — ни веры, ни недоверия прочесть на нем было невозможно. Крыв продолжал лепетать, унижаясь перед всей стаей:

— Я не хотел! Не нарочно! Ты же знаешь меня, Атаман! Я тебе верой и правдой служил! Никогда не подводил! Ошибка это! Просто ошибка!

Тут вперед выступил Волк:

— Атаман, он правду говорит. Я сам на носу стоял — едва слышал команды. Щенок воду, может, и чует, но команды кричать силенок нет. А в Зубах сам знаешь — ад творился, вода ревела, брызги в лицо. Там легко попутать.

Десятник обвел взглядом всё еще злых гребцов и добавил с нажимом:

— Крыв — наш человек, проверенный. Битый речник. Да, мог оглохнуть от грохота, мог не расслышать, но специально губить ладью? Себя самого топить о камни? Зачем ему это? Он же не дурак смертный.

Бурилом молчал, взвешивая слова. Его взгляд метался между Кормчим, трясущимся Крывом и бортом, где белела глубокая рана.

Гнус с ужасом видел, как в глазах вожака зашевелилось сомнение. Аргументы Волка били в самую цель. Резать себе глотку ради злобы никто не станет.

В смысле не слышал⁈ — запоздалая мысль вдруг стукнула Гнуса по темечку.

Он же сам сидел на средней банке! Дальше от кормы, чем этот ублюдок Крыв. В самом пекле, где вода ревела дурниной. И он всё слышал, а Крыв нет…

Крыв нагло брехал прямо в лицо Бурилому, а Волк его покрывал. Гнус судорожно сглотнул вязкую слюну.

Надо было вскочить. Заорать: «Атаман, он врёт! Вся ладья слышала!»

Но животный страх намертво приколотил его к доскам скамьи. Разинешь пасть против Волка — до зимы не доживёшь. Ночью нож в брюхо сунут и булькнуть не дадут. Гнус опустил глаза и промолчал, чувствуя себя последней тварью, но своя шкура была дороже.

Крыв, почувствовав слабину, снова заныл:

— Прости, Атаман! Не хотел! Бес попутал, не услышал…

Гнус перевел взгляд на корму. Малёк больше не стал смотреть на это представление. Он повернул голову к старику.

— Щукарь, — голос парня прозвучал твердо. — Держи потесь.

Старик вздрогнул. Он посмотрел на Малька с удивлением, перевел взгляд на Атамана, потом снова на Кормчего. Затем поднялся со своего места, подошел к корме и перехватил потесь.

Гнус смотрел, как Малёк отпустил руль и двинулся вдоль борта. Тридцать пар глаз прикипели к его тощей фигуре. Грызня стихла. В повисшей тишине бухали только шаги по доскам. Ватага пялилась на него в полнейшем недоумении. Чего он потесь бросил? Полумертвый, рука висит. За пресной водой пошел, горло смочить да в себя прийти?

Крыв к тому моменту уже выдохнул. Он обмяк на банке, утирая пот. Пронесло. Волк впрягся, Атаман засомневался — значит прямо сейчас убивать не станут. Можно жить.

Малёк дошел до бочек. Снял с крюка дубовый черпак с длинной рукоятью. Гнус нахмурился. Пацан не стал черпать воду. Он взвесил тяжелое дерево в здоровой правой руке. Развернулся и двинулся прямо на Крыва.

Гнус перестал дышать. Мужики на банках замерли. Крыв поднял голову и увидел надвигающегося парня с ковшом. В его глазах мелькнуло лишь удивление. Он уже списал Малька со счетов, вычеркнул из опасных. Крыв даже не испугался — просто не понял, на кой-ляд этот изломанный, шатающийся щенок прет на него с деревянной посудой.

— Ты… ты чего…

Малёк не ответил. Он просто размахнулся и с выдохом опустил дерево ему прямо на голову.

Удар пришёлся точно в темя. Раздался звук, словно обухом хватили по сырому бревну. Крыв коротко и тонко взвыл. Его руки метнулись к макушке, пытаясь прикрыть ушибленное место, но Кормчий уже заносил черпак снова.

БАХ!

Дубовый черпак ударил в плечо, сбивая Крыва с банки на настил. Здоровяк рухнул боком, хрипя и царапая доски ногтями, попытался подняться на четвереньки.

БАХ!

Удар между лопаток впечатал его обратно в палубу. Крыв распластался, захлебнулся воздухом, судорожно дернулся, пытаясь отползти. Тощий Малёк молча шагнул следом.

БАХ!

Удар по ребрам справа. Крыв закричал уже в полный голос, свернулся клубком, закрывая голову локтями, и попытался откатиться к борту.

БАХ!

По бедру. Он дернулся, попытался оттолкнуться ногами, встать, но Малёк сбил его снова.

БАХ! БАХ! БАХ!

По выставленным рукам, которыми тот закрывал лицо. По горбу. По спине.

Гнус видел, что Малёк бьет не в полную силу — дури в нём не было. Но он вкладывал в каждый замах всю тяжесть своего тела и жестокость.

Крыв выл, скулил, изрыгая нечленораздельные вопли боли. Он вертелся ужом, пытаясь закрыться, спрятаться, уползти, но Кормчий не давал ему передышки. Дубовый черпак взлетал и падал с пугающей размеренностью по ногам, плечам, голове.

Ватага оцепенела. Бешеные гребцы и наглые дружинники Волка превратились в соляные столбы. У Гнуса пересохло во рту. Сидящий рядом на банке Рыжий застыл, забыв закрыть рот. Он толкнул Гнуса коленом, словно ища поддержки, но сам не мог оторвать остекленевшего взгляда от происходящего.

Тридцать суровых мужиков таращились на расправу с полным неверием. Полумертвый, тощий Малёк забивал матерого ветерана.

В голове Гнуса с хрустом ломался привычный мир. Крыв всегда был для них с Рыжим хищником. Неприкасаемым. Тем, кто мог выбить зубы просто от скуки.

Сейчас этот неприкасаемый валялся в собственной юшке, скулил и ползал на карачках, пытаясь спрятаться от пацана, в котором весу было в два раза меньше. Малёк ломал Крыва так буднично, словно вколачивал сваю в весеннюю грязь. От этого делового спокойствия у Гнуса зашевелились волосы на затылке. Они с Рыжим переглянулись. До них дошло: Малёк, может статься, страшнее половины этой ватаги вместе взятой.

БАХ!

Удар пришелся в висок. Крыв дернулся, пытаясь прикрыть лицо ладонями, но Малёк тут же сбил его защиту следующим замахом.

БАХ!

Дерево снова врезалось между лопаток. Крыв распластался на палубе, хрипя и глотая воздух. Из его разбитого носа густо хлестала кровь, смешиваясь на досках со слюной.

Десять ударов. Двенадцать. Пятнадцать. Гнус сбился со счета. Кормчий просто бил.

На носу дернулся Волк. Лицо десятника перекосило от бешенства, рука снова метнулась к висящему на поясе топору.

— Ты что творишь, щенок⁈ — рявкнул он, делая быстрый шаг вперед, но Атаман остановил его одним коротким движением.

Его ладонь легла на грудь Волка, намертво пригвоздив того к месту. Бурилом не вмешивался. Он смотрел на расправу с мрачным интересом, желая видеть, чем это закончится.

БАХ!

Удар по ногам. Крыв судорожно дернулся, пытаясь отползти, но уперся спиной в борт. Бежать было некуда.

Он поднял голову и посмотрел на бледного мальчишку снизу вверх. Его залитое кровью лицо выражало смесь животного ужаса и крысиной злобы.

— Ах ты тварь… — прохрипел он.

Рука Крыва молниеносно нырнула к сапогу. В наступивших сумерках блеснуло узкое лезвие засапожника. Крыв пружиной рванулся с настила, выбрасывая руку с ножом вперед, целясь Кормчему прямо в живот.

Гнус хотел крикнуть, но горло свело судорогой.

Малёк едва успел качнуться назад. Лезвие рассекло воздух и ткань его рубахи на толщину пальца от мяса.

— ЛЕЖАТЬ, ПЁС!

Рёв Атамана ударил по ушам. Бурилом оказался рядом одним рывком. Его ручища взметнулась и впечаталась прямо в разбитую харю Крыва.

Удар был такой силы, что речника просто смело. Пальцы Крыва разжались, нож со звоном отлетел в сторону, а сам он покатился по доскам кубарем и впечатался в борт.

Гнус судорожно сглотнул. До него и до всей стаи разом дошло: Атаман впрягся за Малька. Малёк ломал бунтаря деревом за дело, а Крыв достал сталь исподтишка и вожак только что показал, кто в своем праве, а кто падаль.

Бурилом навис над распластанным Крывом с перекошенным от ярости лицом.

— Я кому сказал — лежать! — прорычал Атаман.

Крыв затрясся. Он переводил безумный взгляд с Атамана на пацана с черпаком. Воля его была сломлена окончательно. Он безвольно осел, обхватил разбитую голову руками и глухо застонал.

Гнус перевел взгляд на Кормчего. Малёк стоял над поверженным врагом, смотрел на Крыва сверху вниз и не отводил взгляда. Крыв кое-как поднял голову. В его глазах плескалась чистая ненависть. Кормчий выдержал этот взгляд абсолютно спокойно. Не моргнул и не отвернулся.

Атаман обошел их и встал посередине, разделяя живым утесом. Его голос, усиленный тишиной, разнесся над темной водой жестко и властно:

— Слушать всем! Кормчий имеет право карать за неподчинение на воде. Свое право он доказал. Кто не слушает команды — получает по хребту. Это мой закон!

Гнус вытаращился. Такого закона он не помнил.

Получается, Бурилому понравилось как Малек решил проблему и он тут же закон придумал.

О т пришедшей мысли Гнус оторопел.

Тем временем Атаман обвёл всех взглядом, и в его басе зазвенел металл:

— Но запомните накрепко: это мой ушкуй и это моя ватага. Пока мы в походе, а враг впереди — никто не смеет резать своих! Кто достанет нож на своего — выпотрошу лично! Вам понятно⁈

Ватага молчала, переваривая услышанное. Бурилом снова повернулся, переводя взгляд с Малька на скорчившегося Крыва:

— Хотите крови — пустите ее на берегу. Когда вернемся и дуван поделим. Там хоть глотки друг другу перегрызите, мне все равно.

Он сначала посмотрел на одного потом на второго:

— И если хоть один из вас попытается убить другого до конца дела — я лично вздерну обоих на одной веревке на мачте. Ясно?

Малёк молча кивнул.

Атаман перевел взгляд на Крыва:

— Тебе ясно, пёс?

Крыв сидел, привалившись спиной к борту и баюкая разбитую голову. Он тяжело хрипел. Пауза затянулась, но под давящим взглядом вожака он через силу кивнул.

— Добро.

Бурилом выпрямился во весь свой огромный рост и рявкнул на всю команду:

— А теперь всем по местам! Хватит представление смотреть! Гребцы — на вёсла! Нам еще до места засады идти! Навались!

Ватага выходила из оцепенения, словно после дурного сна. Гребцы неохотно возвращались на свои банки, брались за деревянные вальки весел. Бойцы Волка опускали оружие, пряча глаза.

Атаман задержался на секунду. Он посмотрел на окровавленную руку Малька, перевел взгляд на черпак, который тот до сих пор сжимал и криво усмехнулся с мрачным уважением хищника к хищнику.

— Курс на Куницу, Кормчий. Веди.

Он развернулся и направился на нос, проходя мимо замершего Гнуса.

Гнус смотрел как Малёк дошел до кормы и перехватил потесь у Щукаря. Старик смотрел на пацана так, словно видел выходца с того света.

— Благодарю, — хрипло выдохнул Кормчий.

Щукарь лишь молча кивнул и поспешил вернуться на свое место на подхват.

Малёк навалился на рукоять обеими руками и погрузил лопасть в темную воду.

— Оба борта — навались! Ровный ход!

Вёсла ударили по воде единым слитным всплеском. Ушкуй дрогнул и рванулся вперед, во тьму, набирая ход.

Гнус пялился в настил и чувствовал как отступает липкий страх забитой дворняги. Тощий Малёк только что доказал им всем: не обязательно быть горой мяса, чтобы втаптывать врагов в настил. Не обязательно быть тварью дрожащей и глотать чужие зуботычины до конца своих дней.

Гнус повернул голову. Рыжий сидел на соседней банке, тяжело дышал и тоже смотрел перед собой. Они встретились взглядами и в глазах Рыжего Гнус прочитал то же самое понимание.

Чтобы выжить и перестать быть грязью под ногами «белой кости» и матерых речников, им нужно зубами держаться за Малька.

Ушкуй шёл вниз по течению под мерные всплески вёсел.

Ночь накрыла реку. Небо почернело, рассыпав звёзды мелкой крошкой. Луна ещё не показалась, только на западе тлела тусклая, как запекшаяся кровь, полоса заката.

Потянуло промозглым холодом. Весенняя река жалости не знает — встречный ветер сек наотмашь, пробивая рубаху и мясо до костей. Пальцы на рукояти потеси деревенели. Левое плечо под окровавленной тряпкой дергало ноющей болью, но я терпел. Только кошму достал и закутался поплотнее.

Я держал ладони на гладком дереве, сливаясь с рекой. Дар использовал вполсилы — не рвал жилы, чтобы не свалиться замертво, а лишь скользил по течению. Я «слушал» воду: дно под килем, напор струи, изгиб берега.

Всё тихо. Пока.

Вскоре река начала меняться. Незаметно для глаза, но Дар чуял гнильцу. Берега поползли навстречу друг другу, сдавливая широкое русло в темный каменный желоб.

Течение обозлилось. Вода пошла в накат, напористо толкая ладью в корму. Дно ощетинилось, подкидывая то песчаные горбы, то каменные россыпи. Иногда попадались клыки топляков.

— Левый борт — табань! — бросил я. — Мель по правую руку.

Я чуял этот песчаный язык в полусотне шагов впереди. Дно там резко шло вверх, готовое с ходу распороть брюхо груженому ушкую или намертво всадить его в песок.

— Левый борт! Табань! Правый — ровно! — тут же рявкнул Щукарь во всю луженую глотку. Старик взялся дублировать команды, чтобы больше ни одна падаль на настиле не посмела вякнуть, что не расслышала Кормчего.

Гребцы навалились разом. Левый ряд упер весла в воду, ушкуй качнулся. Я «слышал», как песчаный горб проскальзывает в считанных саженях.

Но «белая кость» не собиралась глотать новые порядки молча.

Здоровенный ублюдок с бородой лопатой по кличке Лихо сидел на носу, привалившись к борту. Весло тянуть для него — не барское дело, но стоило правому борту поднажать, как Лихо нарочито медленно, с ухмылкой поднялся, хрустнув суставами.

Встал он так «удачно», что его широкая спина наглухо перекрыла замах молодому гребцу из «черной кости» по кличке Лось.

Лось рванул рукоять на себя, но локоть с размаху впечатался в кольчугу бойца. Гребок сорвался, деревянный валёк чиркнул по воде, ломая общий ритм.

— Эй! — рыкнул Щукарь. — Куда весло суешь⁈

Лось дернулся, пытаясь поймать такт, но Лихо стоял истуканом. Неторопливо поправлял перевязь, и внаглую делая вид, что не замечает, как портит ход. Ещё два гребка прошли вразнобой, ушкуй дернулся на стремнине, и только тогда Лихо вальяжно отвалил в сторону, всем своим видом показывая, что делает одолжение.

Я мрачно хмыкнул. Всё ждал когда же эти черти завозятся.

Вот, значит, как. Саботаж устроить решили. Бунтовать открыто Атаман запретил, а раз открыто нельзя, решили исподтишка гадить. Мешать. Сбивать ход. Тупить. Сеять смуту на ровном месте, превращая ведение ладьи в пытку.

Бурилом наблюдал за этим молча. Он видел всё, но не вмешивался. Видимо, хотел посмотреть, как новоиспеченный Кормчий справится с крысами на борту.

Мы обошли мель и вернулись на стремнину.

— Оба борта — ровный ход, — скомандовал я, бесстрастным голосом. — Держим темп.

Вёсла ударили по воде. «Чёрная кость» работала слаженно, как единый кулак. Бугай и Клещ на загребных задавали железный ритм, остальные подхватывали его без вопросов.

Через некоторое время Дар кольнул нутро тревогой. Я «увидел» в полусотне саженей впереди топляк — огромное дерево, перегородившее часть русла. Его черный, осклизлый ствол торчал под углом к поверхности, словно рогатина.

В темноте его не разглядеть, а для днища это верная смерть.

— Правый борт — табань! Левый — навались! Резко влево!

Щукарь подхватил команду мгновенно, его крик перекрыл шум воды:

— Правый — табань! Левый — навались! Живо!

«Чёрная кость» ударила не раздумывая. Их вёсла взбили воду мощно и слитно. Бугай уже тормозил, разворачивая нос, но в середине правого борта сидели двое из «белых», подменившие уставших гребцов. Один коренастый, со шрамом через губу, второй помладше, с бритым затылком.

Стоило прозвучать команде, как коренастый нарочито неловко дёрнул рукоять. Его весло лишь чиркнуло по воде, сбивая такт и тут я заметил как он выжидательно покосился на Волка.

Ждал приказа? Или просто прощупывал границы, прикрываясь мнимой неуклюжестью?

Волк даже не шелохнулся, продолжая сверлить взглядом подернутый сумраком берег. Только на следующий удар сердца коренастый неохотно вложился в гребок как надо. Всего один миг задержки — жалкая заминка, которую так легко списать на усталость или скользкое дерево, но на стремнине она едва не стоила нам жизни.

— В такт, суки! — заорал Бугай, не оборачиваясь. — ТАБАНЬ!

Я всем весом навалился на рукоять рулевого весла, помогая развороту. Корму нужно было бросить вправо, нос — влево. Левая рука полыхнула огнем, боль прострелила мясо до самых пальцев, но я лишь процедил ругательство. Ослаблять хватку нельзя.

Ушкуй отзывался тяжело.Топляк приближался неумолимо. Дар рисовал его четко: черное бревно под водой, нацеленное острым обломком прямо в дубовые доски.

Пять саженей… Две…

— НАВАЛИСЬ, ГАДЫ! — в голосе Щукаря прорезался настоящий страх. «Чёрная кость» рванула весла так, что уключины хрустнули. «Белые» тоже нажали — помирать дураков не было.

Ушкуй резко, с глубоким креном рыскнул влево. Смертоносная коряга пронеслась по правому борту. Я «почувствовал», как она скользнула буквально в локте от обшивки.

Я с шумом выдохнул, чувствуя, как дрожат от дикого перенапряжения руки. В груди клокотала злость.

Я перевел взгляд на правый борт. Тот самый коренастый боец со шрамом продолжал грести с невозмутимым лицом. Ни один мускул на его ряшке не дрогнул, словно не он только что чуть не пустил всех нас на дно своей игрой в дурачка.

Кулаки чесались. Хотелось бросить руль и выбить ему зубы, но я одернул себя. Атаман запретил пускать кровь до конца похода. Прямой мордобой сейчас сыграет на руку Волку. Но и глотать это дерьмо молча я не собирался.

— Эй, шрамованный, — мой голос разорвал тишину.

Боец медленно повернул голову. В его глазах плескалась наглая насмешка — мол, что ты мне сделаешь, я просто весло не удержал.

— Еще раз у тебя весло в руках «скользнет», — произнес я негромко, но так, чтобы слышала вся ладья, — я ушкуй так доверну, что следующий топляк пропорет борт прямо под твоей жопой.

Я не отрывал от него взгляда, намертво сжимая руль.

— Атаман запретил резать своих, но если река заберет криворукого ублюдка, который не умеет держать такт — с Кормчего спроса нет. Греби ровно.

Насмешка в глазах бойца дрогнула. Он сжал челюсти, собираясь отвернуться, но тут с носа донесся голос Атамана.

— Кормчий дело говорит.

Бурилом подошел ближе. Он не орал, но в звенящей тишине его бас пробирал до костей. Вожак смотрел прямо на коренастого.

— Река кривых рук не прощает. Еще раз хватка на весле ослабнет — я тебе обе кисти по самые локти отрублю. Чтоб больше не скользили. Ты меня понял?

Коренастый побледнел так, что шрам на губе стал казаться черным. Вся его напускная дерзость слетела в один миг.

— Понял, Атаман, — хрипло выдавил он и намертво вцепился в деревянный валёк.

Волк стоял рядом с Буриломом, сжав кулаки, но не проронил ни слова. Крыть было нечем. Атаман только что впрягся за свой корабль и за дисциплину, а против этого не попрешь. Гнус глянул на меня через плечо и радостно оскалился.

Я сделал вдох, загоняя остатки ярости поглубже.

Веди ладью. Ты только что показал им зубы, а вожак показал, что эти правила едины для всех.

Воздух на палубе аж звенел от напряжения. Разговоры сдохли окончательно. Слышался только мерный плеск воды, натужный скрип уключин да тяжелое дыхание мужиков. Иногда кто-то глухо кашлял или сплёвывал за борт, но голоса больше никто не подавал. Даже Гнус, который обычно любил перекинуться шуткой, теперь молчал, угрюмо налегая на весло в паре с мрачным Рыжим.

Вскоре река стиснула нас в своих объятиях еще крепче. Русло сузилось, берега придвинулись вплотную — до них теперь было не больше полусотни саженей. Течение набрало мощь, вода забурлила, подхватила ушкуй и понесла его вперед с такой дурью, что гребцам почти не приходилось рвать жилы — лишь подправлять курс короткими гребками.

Прибрежный лес стал гуще и чернее. Мохнатые лапы елей нависали над самой водой, почти касаясь глади. Их тени ложились на реку чернильными пятнами, сливаясь с ночной мглой.

Щукарь, улучив спокойную минуту, неслышно подошел к корме. Он оперся о борт рядом со мной и уставился в темноту.

— Тяжко тебе придётся, парень, — проронил он едва слышно, так, чтобы ветер унес слова прочь от чужих ушей. — Волк обиды не глотает и свора его не простит.

— Знаю, — коротко ответил я, не отрывая взгляда от реки.

— И что делать думаешь?

— Доживу до берега — там и подумаю.

Щукарь хмыкнул, качая головой:

— Лютый ты. Как волчонок, что на медведя скалится. Либо загрызешь, либо хребет тебе переломят.

— А ты на кого ставишь, дед?

Он помолчал, искоса буравя меня оценивающим взглядом. Потом криво, без веселья усмехнулся в бороду:

— На тебя, Малёк. Ты от рабской скамьи до кормила за три дня взлетел. Зубы прошел, людей сохранил. Крыва сломал, и Атаман тебе слова поперек не сказал. Значит, есть в тебе стержень. Вопрос один — не треснет ли он дальше.

Он по-отечески хлопнул меня по спине и принялся заново обрабатывать мою руку, ругаясь под нос, а потом, шаркая, отошел к своему месту.

Я остался один на один с рекой. Поток нес нас дальше, к цели. Я вел корабль, выкрикивая команды, когда нужно было увернуться от опасности.

— Левый борт — полхода! Камни по правую руку!

— Правый борт — навались! Держим стрежень!

— Оба борта — ровный ход!

Каждый приказ я отдавал четко, жестко, перекрывая шум воды. Больше саботажа не было. Белая кость успокоилась.

Вскоре Дар снова шевельнулся внутри. Я «увидел» перемену: мы выходили из протока на большую реку, которая впереди раздваивалась. Основное русло широкое и глубокое уходило прямо, но слева от него отделялся узкий, неприметный проток, почти полностью скрытый густыми зарослями ивняка. Течение там замирало, вода становилась ленивой и спокойной.

Бурилом почувствовал это тоже — может, заметил, как изменился характер воды, а может, просто узнал знакомые места. Он прошел к корме, тяжело ступая по настилу, и остановился рядом.

— Впереди развилка, — утвердительно произнес он. — Основное русло и рукав влево. Чуешь?

Я кивнул. Атаман прищурился, всматриваясь в берег впереди, но глазами там было не разглядеть ничего — вечерний сумрак надежно прятал берега.

— Далеко до него?

— Версты полторы, — прикинул я. — Скоро будем.

— Добро. — Он выпрямился. — Веди нас в проток и подыскивай место для стоянки, чтобы с русла видно не было. Там встанем на ночлег, укроемся. Утром будем ждать купцов — они как раз на рассвете мимо пойдут. Уяснил?

— Уяснил, атаман.

Он кивнул и развернулся к команде. Его властный голос раскатился над ушкуем:

— Слушать всем! Готовимся к стоянке! Кормчий ведёт нас в затон — там заночуем! Гребцы — держать ритм, не сбиваться! Как встанем — маскировать ушкуй, выставить дозоры. Утром — дело!

Ватага зашевелилась. Люди выпрямляли спины, потягивались, разминая затекшие мышцы в предвкушении скорого отдыха. Атаман вернулся на нос и встал рядом с Волком, а потом что-то бросил ему негромко — слов я не разобрал, но видел, как Волк коротко кивнул, не оборачиваясь.

Я держал курс, направляя ушкуй к развилке. Река сама несла нас вперед, течение было попутным и сильным. Над головой холодным огнем горели звезды, отражаясь в черной воде тысячами серебряных искр. Стремительно темнело. Ветер почти стих.

Развилка приближалась. Теперь я «видел» её не только Даром, но и глазами — слева от стремнины нашеося провал устья, занавешенный плакучими ветвями ивняка. Идеальная нора, чтобы спрятать хищника перед прыжком.

— Левый борт — табань! Правый — навались! Поворачиваем!

Щукарь рявкнул команду эхом. Ушкуй послушно начал описывать дугу, нос качнулся влево, к зарослям. Я налег на рулевое весло, помогая корме зайти по правильной дуге.

Мы скользнули в проток. Контраст был разительным. Бурлящее течение исчезло, вода стала стоячей. Ушкуй мгновенно замедлил ход, теперь он двигался тихо, почти бесшумно, как призрак. Ивняк нависал с обеих сторон плотной стеной, гибкие ветви касались бортов, с тихим шелестом гладя обшивку. Темнота сгустилась — кроны деревьев сомкнулись над головой, закрывая звезды и превращая проток в черный коридор.

Я «слушал» дно с предельным вниманием, ведя корабль строго по центру, огибая намытые косы и утопленные коряги.

Глубины хватало — сажени полторы, не меньше, — но проход был узким и извилистым.

— Оба борта — полхода, — шепнул я. — Держим центр.

Гребцы работали осторожно, опуская лопасти в воду без единого всплеска. Здесь, в этой ватной тишине, любой лишний звук мог выдать нас за версту. Атаман на носу превратился в изваяние. Его рука лежала на топоре. Он был готов к бою и к любой неожиданности, что могла таиться в этом мраке.

Протока вывела нас в небольшую заводь и нам открылось идеально круглое озерцо, окруженное плотным кольцом камыша и кустарника. Вода здесь застыла черным зеркалом. Лучшего места для засады нельзя и придумать: с реки нас не видно, а мы — вот они, рядом, готовые ударить в борт проходящему каравану.

— Суши весла, — скомандовал я вполголоса. — Причаливаем.

Ушкуй по инерции скользнул к берегу. Нос с мягким шорохом врезался в песчаную отмель. Гребцы подняли весла, капли звонко упали в воду, и наступила тишина.

Атаман первым спрыгнул на песок, осмотрелся хозяйским взглядом и кивнул:

— Здесь встанем. Доброе место, кормчий.

Я не ответил. Просто устало кивнул.

Атаман первым спрыгнул с носа на влажный песок. Сапоги чавкнули в прибрежной грязи. Он быстро огляделся, словно волк, примеряющийся к новым угодьям. Заводь была тихой, наглухо укрытой стеной ивняка и камыша, от воды тянуло сыростью и гниющим листом. Бурилом повернулся к команде и коротко махнул:

— На берег. Размять кости. Без шума.

Ватага безмолвно посыпалась с ушкуя. Гребцы падали на песок, с кряхтением растирали забитые в камень спины и плечи.

Я остался у руля, сливаясь с рекой. Ладони лежали на древесине потеси. Дар дремал, показывая лишь стоячую воду вокруг.

Атаман бросил пару слов Щукарю. Старик кивнул и махнул мне:

— Малёк, подь сюда.

Я разжал пальцы, спрыгнул на берег и подошел. Атаман стоял, скрестив руки на груди, и смотрел сквозь заросли в сторону невидимого русла. Затем достал из-за пазухи кусок грубой кожи, пахнущий застарелым потом, и расстелил его на плоском валуне.

Я присмотрелся к самодельной карте. Она была начертана углем и охрой: река — жирной линией, берега — частыми штрихами. Крест — Гнездо, круг — Зубы, ещё один ниже — Куница. Рядом с Куницей отходила влево черточка — наш затон.

Атаман ткнул толстым пальцем в точку ниже по течению, где река плавно забирала вправо:

— Вот здесь излучина. Караван пойдёт по стрежню, будет огибать мыс. Мы встанем за поворотом, вожмемся в берег, в тень. Они нас не увидят, пока носами не столкнемся. Как только вылезут — бьем в борт, отрезаем путь назад и впечатываем их в отмель.

Он говорил рублеными фразами. Чувствовалось, что этот капкан он захлопывал не раз. Быстрый удар исподтишка и дело сделано.

Щукарь навис над картой, скребя бороду:

— Место доброе. Далеко ли грести до излучины?

Атаман прикинул на глаз:

— Рядом. Вон за тем выступом. Шагов пятьсот, может, шестьсот. Выйдем затемно и тихо туда подойдем.

Бурилом повернулся ко мне. В его внимательном взгляде скользнуло признание — я перестал быть приблудой, став полезной отмычкой.

— Что скажешь, Кормчий? — спросил он негромко. — Твои речные духи молчат? Доброе место?

Я прикинул расстояние по карте, глянул на черную стену леса. Шагов пятьсот-шестьсот.

Далековато.

Еще утром я чуял воду шагов на триста-триста пятьдесят, а дальше всё тонуло в мути. Можно было проломиться через ивняк, подойти поближе и уже оттуда все Даром осмотреть, но зачем бить ноги по бурелому в темноте, если можно и отсюда попробовать. Надо просто поднажать. Вдруг после Зубов что-то изменилось? Не дотянусь — тогда и прогуляюсь.

— Обожди малость, — бросил я.

Пробежался, поднялся на борт, положил ладони на руль и закрыл глаза, опуская сознание в черную воду.

Триста шагов пролетели легко. Старая граница. Дальше всё начало затягиваться туманом. Я стиснул зубы и надавил волей, пробивая муть. Тяжело, со скрипом, но река пустила дальше.

Четыреста шагов…

Кровь гулко ударила в виски. Чутье стало вязким, картинка пошла мазками, но крупные водовороты и мели я различал.

Пятьсот шагов.

Голову повело. Тело и так выжали досуха, а я рвал из него последние жилы, но всё же достал и смог «увидеть» излучину.

Там огромная масса воды с ревом била в правый берег, а слева выходила обратка. Атаман прав, там идеальный мешок для засады.

Раз уж дотянулся, я мазнул чуть дальше, за поворот. И вот там течение мне не понравилось. Сразу за мысом русло сжимало берегами. Река там ускорялась, вода неслась зло и быстро. Всё ясно.

Я открыл глаза. Мир качнулся, под носом стало мокро. Боль резанула под черепом. Я поморщился, пережидая приступ. Провел пальцами — кровь. Пережал всё-таки, но это была честная плата за знание. Зато по кустам шариться не пришлось.

Я спрыгнул на песок, вытер кровь о тряпку и вернулся к валуну.

— Место доброе, — сказал я спокойно. — Слева обратка, тихая вода. Встанем намертво, веслами маслать почти не придется.

Атаман довольно крякнул.

— Но, — я ткнул пальцем в кожу дальше за поворот. — Если придется сваливать с боем — тут будет гнилое дело. Сразу за мысом река сужается. Прёт как бешеная. Выгребать против такой струи замучаемся. Если застрянем — нас там прихлопнут. Намотай на ус.

Щукарь нахмурился:

— Вдруг погоня станется, Атаман? Там же не только торгаши.

Атаман покачал головой:

— Караван Куницы торговый. Охрана есть, без нее никак, но бьем на внезапности. Ударили, взяли свое и ушли.

Он посмотрел на меня в упор:

— Боишься увязнуть?

Я встретил его взгляд, не моргнув:

— Говорю то, что река шепчет. Бить оттуда славно, а отходить — паршиво. Если караван упрется, течение нам в лоб ударит.

Атаман молчал, буравя взглядом карту и хмуря брови. Пальцами он выбивал какой-то ритм по кожаной перевязи..

Щукарь глухо добавил, разрывая напряжённое молчание:

— Малёк дело говорит, Атаман. Вспомнил я то место. За излучиной река в трубу стягивается. Если бой завязнет и придётся уходить — будем кровью харкать.

Бурилом задумчиво выдохнул через нос. Ткнул пальцем в другую точку на коже — чуть ниже по течению, где река снова разливалась шире:

— Добро. Встанем не сразу за мысом, а ниже. Вот здесь. Поворот нас все равно прикроет, но места для разгона будет с избытком.

Щукарь склонился над картой, щурясь в подступающей темноте.

— Так оно вернее, — прокряхтел старик. — Но и шансов упустить добычу больше. Если торгаши пойдут на всех веслах, маслать вдогонку замучаемся.

Атаман хищно усмехнулся, блеснув в полумраке желтыми зубами:

— Не упустим. Кормчий их почует раньше, чем они нас глазами срисуют. Верно, Кормчий?

Он смотрел на меня в упор, и в его взгляде читался даже не вопрос, а уверенность. Я окончательно прошёл проверку и теперь хитрый Атаман готов использовать мои умения на полную. Что ж, это хорошо.

— Верно, Атаман, — ответил я, глядя ему в глаза.

Бурилом кивнул, свернул кожу и сунул её за пазуху. Развернулся к ватаге, которая уже расслабленно растеклась по песчаному берегу.

— Слушать сюда, — проговорил он, прерывая шепотки. Люди мгновенно подобрались. — Ладью укрыть ветвями так, чтоб и с двух шагов сливалась с берегом. Огня не палить, жрать всухомятку. Оружие проверить. Спать по очереди, до рассвета снимаемся. За дело.

Команда неохотно зашевелилась. За день устали все, но деваться некуда. Гребцы потянулись к зарослям рубить лозу, кто-то поволок с палубы мешки с сухарями.

Атаман шагнул ко мне вплотную. Навис горой, заслоняя звездное небо, и понизил голос до рычащего шепота:

— Ты был прав насчёт течения. Я о нем знал, а Щукарь подтвердил. Значит, не брешешь и цену себе не набиваешь.

Он выдержал паузу, глядя мне прямо в переносицу.

— Я не знаю, кто тебе шепчет, Малёк, и выпытывать не стану, — голос Атамана звучал глухо. — Пока твоя чуйка работает на ватагу и приносит добычу — мне плевать, откуда она взялась.

Я не отвел глаз, слушая вожака.

— Завтра от тебя зависит всё дело, Кормчий, — Бурилом чуть подался вперед. — Я на тебя поставил перед всей стаей. Покажи им, что я не ошибся. Не подведи.

— Не подведу, Атаман.

Он весомо, по-мужски хлопнул меня по плечу. Силищи все же Бурилом был немерянной:

— Добро. Иди к ладье, помогай. Нечего в темноте столбом стоять.

Я подошёл к борту, подхватил охапку срезанного ивняка и начал плотно вплетать влажные, пахнущие ветви в веревочную оснастку.

Ночь сгущалась стремительно. Из-за крон ивняка, перекрывающего небо, темнота в заводи стояла такая плотная, что хоть глаз коли.

Управились быстро. Ватага работала слаженно и без лишнего трепа. Ветки камыша и лозы укрыли борта, нависли над палубой лохматым шалашом. Вскоре ушкуй исчез. На его месте вырос пологий холм, сросшийся с берегом — со стороны реки нас теперь не высмотрел бы и филин.

Атаман обошел тайник кругом, довольно крякнул:

— Годится. Теперь слушать.

Он обвёл людей взглядом.

— Выставить дозор. По двое. Первая стража — Шрам и Лихо. Встать у горловины протока, глаз с реки не спускать. Услышите неладное — будить меня тихо. Смена по моей команде. Остальным — спать. Как начнёт сереть — подъем. До того момента — тишина, как в могиле.

Шрам и Лихо молча подхватили топоры и растворились во мраке, уходя к устью. Ватага начала устраиваться на ночлег. Кто-то мостился прямо на досках под навесом из веток, кто-то падал на остывающий песок, подкладывая кошмы, а под голову жесткие мешки.

Ужинали вслепую, наощупь. Я сел у самого борта, достал кусок вяленой рыбы и вгрызся в жесткое мясо. Рыба была дубовой и соленой до горечи, но после бешеного дня на воде казалась слаще меда.

Рядом, покряхтывая, опустился Щукарь. В темноте он молча сунул мне в руку еще один толстый ломоть мяса из своих, дедовских запасов.

— На, Малёк. Жуй. Завтра хребет ломать придется, дурь тебе понадобится.

Я принял еду, коротко кивнув в пустоту. Мы жевали в глухой тишине, слушая, как чавкает грязь под сапогами дозорных и тихо плещется вода.

— Спать будешь? — глухо спросил старик.

— Попробую.

Щукарь хмыкнул в бороду:

— Пустое это. Я твою породу чую. Ты из тех волчат, что перед сечей глаз не смыкают. Мысли спать не дают, так?

Он прав, крыть было нечем. Старик дожевал, вытер сальные пальцы о штаны и с кряхтением поднялся:

— Ладно. Пойду я. Старым костям покой нужен, а ты давай, тоже приваливайся. Может и удастся хоть ненадолго глаз сомкнуть

Он ушёл под навес, завернувшись в кошму.

Лагерь затихал. Недалеко ворочались, кто-то уже засвистел носом во сне. Бурилом лег у мачты, привалившись к ней спиной — так лучше было видно вход в затон. Волк устроился на носу, отдельно от всех.

Я привалился затылком к борту, сунув под голову мешок. Ночь тянула тепло жадно, по-весеннему бесстыдно. Закрыл глаза, пытаясь провалиться в сон, но в голове крутилась река и события сегодняшнего дня.

Я открыл глаза. Холодные звезды смотрели равнодушно. Рука сама скользнула к рулевому веслу и легла на дерево. Гладкая рукоять приятно холодила кожу, успокаивая.

Дар проснулся сам собой. Легко, без натуги и боли в висках.

Я скользнул сознанием сквозь толщу воды, опускаясь на илистое дно заводи. Под днищем нашего ушкуя суетилась стайка мальков — крошечные искорки суетливой жизни в черной бездне. Я лениво потянулся чуть дальше, к выходу из протока, расширяя круг…

И вдруг замер.

По воде прошла дрожь.

Слабая, едва уловимая, но она повторялась и шла по воде в четком такте.

Сон слетел мгновенно, словно меня окатили ледяной водой. Я подобрался, намертво вцепившись в руль, и потянулся Даром навстречу этой мерной, надвигающейся поступи реки.

Бум… шшш… Бум… шшш…

Это были вёсла. Много вёсел. Десятки лопастей, вспарывающих воду в едином ритме. Они толкали тяжёлые посудины, прущие натужно, ломая встречное течение.

Какого лешего?

Я вслушивался, двумя руками ухватив потесь. Звук шел снизу, оттуда, откуда мы ждали гостей. Я чуял даже не сами ладьи, а накатную волну, которую их носы гнали перед собой.

Твою мать. Они решили идти вглухую. Под покровом ночи, пока река пуста проскочить опасные места. Значит у них есть кто-то очень опытный, раз они решили так рисковать. Хитрые, битые твари.

Сон как рукой сняло. Атаман ждёт их по свету. На утреннем ударе завязан весь расчет. А купцы уже здесь.

Промедлим хоть на пару вздохов — они пройдут мимо излучины. Добыча уплывет, и мы останемся сосать лапу.

Я резко поднялся, оглядывая спящий лагерь. Атаман лежал у мачты неподвижной горой. Волк глухо посапывал. Щукарь давал храпака. Дозорные у горловины протока пялились во мрак, но толку от них было с гулькин нос. Глазами в этой смоле ничего не высмотришь, а ушами они зацепят плеск, только когда караван поравняется с нами. Будет поздно.

Я отпустил весло и в два бесшумных шага оказался у мачты.

— Атаман, — мой резкий, свистящий шепот ударил по ушам не хуже крика.

Бурилом метнулся с настила диким зверем. Рука уже намертво сжимала топорище, глаза оглядывали темноту. Ватага заворочалась, просыпаясь: кто-то глухо матюгнулся, звякнула сталь выхваченных засапожников.

Атаман нашел меня взглядом.

— Что? Напали? Откуда? — прорычал он едва слышно.

— Идут, — выдохнул я, не повышая голоса, но чеканя слова. — Купцы идут три ладьи. Прямо к нам вверх по течению.

Атаман замер. Встрепенувшаяся команда застыла, таращась на меня в потемках.

— Что ты мелешь, Кормчий? — тяжело бросил Бурилом, опуская топор, но не разжимая пальцев. — Какой, к бесам, караван? Ночь глухая.

— Они идут ночью, — я шагнул к нему вплотную. — Несколько лодей. Груженые хорошо, сидят глубоко. Решили проскочить по темноте, чтоб безопасней.

Над палубой повисла тишина. Тридцать пар глаз смотрели на меня, потом переводили взгляд на вожака.

Бурилом давил меня немигающим взглядом. В нем боролись остатки сна, недоверие и звериная настороженность хищника. Он взвешивал: рехнулся малец или говорит дело.

— Уверен? — спросил он хрипло, выдыхая мне в лицо чесночным духом.

— Да. — Я не отвел глаз. — Я чую их. Они еще за поворотом, но идут прямо в капкан. Если не снимемся сейчас — упустим.

Атаман стоял неподвижно, буравя меня взглядом. Вся ватага замерла, поглядывая друг на друга. Все ждали.

Бурилом молчал. В его голове сейчас качнулись весы: поверить мальчишке с речным чутьем или здравому смыслу, который твердит, что купцы по ночам спят.

Вдруг он резко кивнул сам себе:

— На воду! Живо!

Мужики бросились за работу. Проверяли оружие, натягивали брони, рванули снимать маскировку. Сон слетел мгновенно.

— Сбрасывай кусты. — зарычал Атаман, уже не таясь. — Шевелись, черви. Гребцы — за вальки. Кормчий — на руль.

Я метнулся на корму, вцепился в рукоять потеси обеими руками. Погрузил лопасть в черную воду. Дар тут же лизнул ладони ледяным холодом.

Бум… шшш…

Дрожь воды никуда не делась. Только стала ближе. Огромные корпуса резали реку где-то ниже по течению.

Ватага спешно сбрасывала маскировку. Ветки летели за борт и на мокрый песок. Ушкуй сбрасывал зеленую шкуру, снова превращаясь в хищника. Гребцы падали на скамьи и хватали вёсла.

На носу выросла фигура Волка. Его широкая туша чернела на фоне звездного неба, и от него так и несло бешенством.

— Он брешет, — прошипел Волк громким шёпотом, перекрывая шум сборов. — Атаман, ты белены объелся?

Он шагнул к Бурилому, тыча пальцем в мою сторону:

— Это капкан. Щенок заманивает нас на убой.

Атаман развернулся к нему всем корпусом:

— Пасть захлопни.

— Послушай меня. — Волк не унимался, его голос сорвался на хрип. — Какой караван в глухую ночь? Кто ходит по этой реке впотьмах? Только мертвяки. Он хочет разбить днище о камни или вывести прямо на копья охраны. Он ведьмак, он нас всех на дно пустит…

Атаман сделал текучий шаг вперед. Его широкая ладонь легла на потёртую рукоять топора. Голос упал до рокочущего шепота, который пробирал до костей:

— Еще одно слово, Волк. Одно слово — и я разрублю тебя до самой задницы.

Волк поперхнулся воздухом. Его кулаки сжались, а лицо перекосило от ярости, но он заткнулся, потому что понял — вожак не шутит. Сейчас не время для вече, на кону добыча.

Бурилом буравил его взглядом еще удар сердца, а потом рыкнул, обращаясь ко всем:

— Снимаемся. Выходим из протока. Бьем с ходу. Бойцы — ко мне на нос, щиты готовить. Гребцы — слушать Кормчего как богов.

Он зыркнул на меня:

— Выводи нас, Малёк. И смотри не ошибись.

Десяток бойцов «белой кости» в железе молча прошагали к носу и встали стеной за спиной Атамана. Волк занял место на самом острие. Его недовольство я чуял даже с кормы, но он молчал.

Я стоял у руля, сливаясь с водой. Дар стучал в висках. Добыча была рядом. Я отчетливо «видел» три крупных пятна в речном потоке. К нам шли три пузатые посудины с глубокой осадкой. Они шли гуськом, друг за дружкой, упорно ломая течение десятками весел. Гребли размеренно, без суеты, уверенные, что ночная мгла — их надежный щит. Глупцы. Мгла — это наша стихия.

— Далеко? — Атаман возник рядом бесшумно. Он не смотрел на меня, сверля взглядом черный зев протоки.

Я прикрыл глаза на пару вздохов, вслушиваясь в реку:

— Близко. Они уже подходят к мысу. Если выйдем сейчас — перехватим прямо перед излучиной.

Атаман оскалился:

— Выводи. Как только увидишь их глазами — дай знак.

— Понял.

На палубе повисла напряженная тишина. Слышно было только сиплое дыхание людей да шорохи грубого сукна. Я набрал в грудь сырого речного воздуха и выдохнул.

— Оба борта — полхода, — скомандовал вполголоса. — Отходим. Без плеска.

Щукарь с передней банки продублировал команду свистящим шепотом:

— Оба борта — полхода… Плавно налегаем…

Лопасти вошли в черную воду мягко. Ни одного всплеска. Ушкуй вздрогнул и начал скользить прочь от берега, покидая затхлую заводь.

Мы двинулись к горловине. Темнота в протоке была плотная. Ветви ивняка сплелись над головой в сплошной свод, пожирая свет звезд. Глазами здесь ловить было нечего — я вел ладью вслепую, полностью полагаясь на Дар.

Чуял крутые берега по бокам, знал каждую топлянку на дне, ощущал изгибы русла телом. Для меня этот черный мешок читался по давлению ледяных струй на лопасть потеси.

— Держим стрежень, — выдохнул я. — Правый борт — навались чуть сильнее. Левый — ровно.

Гребцы работали без сбоев. Страх перед сечей и кулак Атамана выбили дурь даже из «белых». Сейчас мы стали единым целым. Никто не хотел сесть на мель в темноте под носом у врага. Ветви ивняка в последний раз чиркнули по бортам и свод над головой разошелся.

Мы вырвались в основное русло.

Река встретила нас ударом ветра и мощью течения. Здесь, на просторе, вода пёрла дуром, она тут же подхватила ушкуй, пытаясь утащить его вниз. Небо распахнулось куполом, усыпанным огоньками звезд.

Я до рези в глазах всматривался в темень, но зрение пасовало. Зато Дар рисовал всё четко: я чувствовал, как их пузатые, груженые корпуса раздвигают воду и десятки весел взбивают пену все ближе. Дрожь реки передавалась прямо в ладони, лежащие на рукояти потеси.

— Атаман, — бросил я, не поворачивая головы.

Тень рядом шевельнулась.

— Ну?

— Идут прямо навстречу. Рукой подать.

Бурилом кивнул и развернулся к ватаге. Его голос зазвучал тихо, но жёстко:

— Слушать всем. Добыча сама плывет в руки. Три ладьи.

Он оскалился:

— Первые две пропускаем. Бьем в борт последней. Прыгаем на ходу, сцепляемся намертво. Кто бросит оружие — вязать. Кто за железо схватится — кончать на месте.

Он выдержал паузу, прожигая взглядом бойцов:

— Гребцы — слушать Кормчего как меня. Он подведет нас вплотную. Первым иду я. За мной Волк со своими псами, потом остальные. Снесем их с палубы разом.

Он резко повернулся ко мне:

— Кормчий, в сечу не лезь. Твое дело — держать борт к борту. А если прижмут — выводи нас любой ценой. Уяснил?

— Уяснил.

Ватага подобралась, сжавшись в пружину. Гребцы напряглись, до скрипа стискивая вальки вёсел. Бойцы доставали топоры, поправляли щиты. Воздух на палубе дрожал от злости и предвкушения.

Я держал курс, направляя ушкуй вниз по стрежню. Течение было нашим побратимом — оно несло нас быстро и бесшумно, как пущенный нож. Караван полз навстречу, натужно борясь с водой.

Мы сближались стремительно. Я нажал Даром, пытаясь рассмотреть жертву получше. Три посудины. Первая — огромная, широкая купеческая ладья. Много весел, сидит глубоко. Вторая — чуть поменьше. Третья… Третья шла в хвосте, отстав шагов на пятьдесят. Такая же неповоротливая, как первая. Отбилась от стада.

Бьём замыкающего.

Расстояние таяло. Я уже слышал не только «нутром», но и ушами надсадный скрип уключин, и всплески весел.

И вдруг тьма впереди дрогнула. Из-за поворота реки выплыли три мутных желтых глаза. Я присмотрелся внимательнее — огни. Они шли с факелами на носах и этим выдали себя с головой, ослепив своих дозорных и показав нам цель.

— Атаман, — выдохнул я. — Вижу огни.

Бурилом прищурился, вглядываясь в эти плывущие светлячки. Его рука погладила топорище.

— Вижу, — прорычал он с мрачным довольством. — Попались, голубчики.

Огни приближались, вырастая в размерах. Теперь я видел их ясно — три факела, плывущих во тьме гуськом. Первый — яркий. Второй — чуть тусклее. Третий — замыкающий. Наша добыча.

Я взял подальше от строя кораблей, чтобы обогнуть первые две ладьи и ударить в борт третьей.

Двести шагов. Сто пятьдесят. Сто.

Я слушал воду, прикидывая, как ударить наверняка. Мы летели вниз по течению, они пёрли вверх. Встречный ход убьет всех при ударе. Нужно довернуть ушкуй так, чтобы не всадить дубовый нос им в брюхо, а пройти впритирку, борт о борт.

— Правый — табань. Левый — навались. Резко влево. — тихо прошипел я, надеясь, что скрип чужих уключин сожрет мой голос.

Ушкуй послушно вильнул, нос хищно качнулся к левому берегу, наперерез жертве. Огни стали пугающе близкими, потянуло горелой смолой от факела. Мы подходили сзади. Теперь я видел не только пламя, но и темные туши кораблей — высокие, пузатые борта, частокол весел, черные тени людей на палубе. Третья ладья была как на ладони.

Пятьдесят шагов. Сорок.

Пора.

— Оба борта — навались! — мой рык разорвал ночную тишину.

Гребцы рванули жилы. Весла ударили по воде с такой дурью, что ушкуй прыгнул вперед. Мы неслись на перехват, как щука на жирную плотву.

Тридцать шагов. Двадцать.

На купеческом струге нас наконец заметили. Факел на носу шарахнулся в сторону.

— Лодья! Слева по борту! — истошный вопль дозорного перекрыл шум речной струи.

На палубе купца вспыхнула паника, заметались люди, кто-то тонко, дурным голосом заорал: «Отгребай!».

Поздно.

— Держать такт! — ревел я, намертво вцепившись в руль, чувствуя, как дерево гудит от напряжения. — Не сбиваться!

Десять шагов.

Я уже различал мокрые от пота, испуганные лица чужих гребцов, освещенные рыжим светом факела.

Атаман поднял топор над головой. Его огромная тень накрыла чужой борт.

Голос Бурилома прогремел над водой:

— РУБИ!

Я навалился на потесь, выравнивая ход. Ушкуй притерся к чужому борту. Борта сошлись впритирку, сдирая смолу. Палуба под сапогами упруго дернулась.

Ватага поймала этот толчок и слитно метнулась к левому борту.

— КРЮЧЬЯ! — заорал Щукарь.

Свистнула пенька. Железные кошки впились в высокий борт струга, заскрежетав по дереву.

— Охрану в реку! Гребцы — мордой в палубу, кто дернется — кончать! — рявкнул Атаман и прыгнул первым.

Он перемахнул через борт с легкостью, невозможной для его медвежьей туши. Топор сверкнул в свете упавшего факела, и первый же купеческий стражник рухнул с разрубленным плечом.

Волк метнулся следом, за ним — его псы. «Чёрная кость» не отставала. Бугай, Клещ и еще десяток крепких мужиков, побросав весла и выхватив железо, полезли на чужой борт, рыча от ярости.

На купеческом струге началась кровавая баня. Крики, лязг стали, глухие удары. Факел на носу освещал свалку дёрганым, багровым светом.

Щукарь остался на своей банке, навалившись грудью на валёк. Рядом с ним замерли Гнус, Рыжий и еще несколько мужиков — тертые речные волки и те, кто в сече слаб. У них другая работа, потому что если бросить весла, течение развернет и разобьет нас быстрее, чем вражеские топоры. Крыв тоже сидел на месте. Его лицо перекосило от желания кинуться в драку, но он не двинулся. Слово Атамана пригвоздило его к скамье.

Дар тянул жилы. Течение здесь было злым. Оно било в оба днища, пытаясь разорвать сцепку, развернуть корабли поперек потока.

Я чуял, как стонут борта и звенят от натяжения веревки.

— Правый борт — табань! — заорал я, перекрывая вопли. — Держать нос!

Щукарь рявкнул эхом, и оставшиеся на ушкуе гребцы навалились на весла, выгребая назад. Ушкуй вздрогнул, выравниваясь.

На купеческой посудине царила давка. Их гребцы, обезумев от ужаса, бросали весла и падали ничком, закрывая головы руками — жить хотели все.

Наши уже ломали строй охраны. В рыжих отсветах я видел Атамана. Он возвышался над толпой как демон. Его топор опускался размеренно и страшно, не зная промаха. Рядом крутился Волк, прикрывая Бурилома сбоку. Охрана купцов — человек пять в железе — пыталась огрызаться, но их смяли числом и лютой яростью.

Дар резанул холодом, и я перевёл взгляд на воду. Сцепленные корабли тащило вниз, а дно здесь было с гнильцой. Под килем — сажени полторы, чисто, но чуть правее, шагах в двадцати, поднимался каменный горб. Глубина там — воробью по колено. Если нас туда стянет — распорем брюхо обоим судам, и добыча пойдет на дно вместе с нами.

— Правый борт — навались! — рявкнул я. — Уводи от камней!

Щукарь и мужики на правом борту вгрызлись лопастями в воду. Ушкуй рванул влево, тяжело волоча за собой сцепленный струг прочь от каменного горба.

На палубе струга бой распадался на короткие стычки. Здоровенный стражник в стеганке перехватил топор и замахнулся на Бугая. Наш здоровяк даже пригибаться не стал — с рыком отбил древко краем щита и с хрустом всадил свой топор стражнику прямо под ключицу.

Какой-то тощий мужик в богатом плаще с воплем полез на борт, пытаясь сигануть в реку. Клещ перехватил его в полете, рванул за шкирку на себя и бросил на палубу, но убивать не стал.

Течение наливалось дурью. Мы прошли мыс, и река здесь, как я и чуял, начала разгоняться. Вода тащила нашу сцепку всё быстрее. Абордажные канаты затрещали, натягиваясь как струны.

— Правый борт — табань! — крикнул я, чуя, как корму начинает крутить. — Держим! Канаты лопнут!

Щукарь с мужиками навалились на весла, работая в обратный грёб, чтобы осадить туши. Вода вскипела бурунами, древки выгнулись дугой.

Две ладьи выровнялись на стрежне. Купеческий струг, намертво стянутый с нами железными кошками, покорно осел в воде. Его левые весла торчали вразнобой, как переломанные лапы жука.

Сеча кончилась.

Я пощупал Даром течение, отыскивая две другие лодки. Пусто. Они даже не дернулись на выручку. Увидев нападение, погасили огни и рванули прочь во тьму, спасая шкуры и товар.

На палубе захваченного судна вопли стихли, сменившись сиплыми хрипами и стонами. Атаман стоял посреди побоища, тяжело дыша. Вокруг валялось с полдесятка тел.

— ДОБРО! — рявкнул Бурилом, перекрывая гул ветра. — Бросай железо! Падай ничком, кто жить хочет!

Тени на палубе зашевелились. Уцелевшие охранники со звоном побросали оружие. Гребцы так и остались лежать, вжимаясь в доски. Атаман даже не глянул на них.

Он повернул голову к нашему борту:

— Кормчий! Выводи нас к берегу, на тихую воду! Сейчас товар щупать будем!

Я навалился грудью на потесь. Удерживать две ладьи на стремнине — работа не для тощих рук, река так и норовила выкрутить руль, но я вцепился в гладкое дерево намертво.

Ватага, забыв об усталости, кинулась потрошить добычу. Срывали рогожу, вспарывали тюки.

Волк пнул один из свертков, заглянул внутрь:

— Сукно! Крашеное!

— Здесь зерно! Пшеница! — жадно отозвался другой боец.

Гнус, орудуя чужим брошенным топором, сбил замок с окованного сундука у мачты и присвистнул:

— Железо в слитках! Доброе железо!

Но Атаман прошел мимо тюков и сундуков. Он шёл к центру палубы, где лежали неприметные мешки из плотной дерюги. Резанул ножом веревку, развязал горловину. Зачерпнул содержимое ладонью и поднёс к рыжему свету догорающего факела.

Крупные, чистые кристаллы вспыхнули белой искрой. Бурилом медленно растер крошево пальцами и лизнул ладонь.

— СОЛЬ! — выдохнул он, а потом рявкнул во всю луженую глотку: — СОЛЬ!!!

Ушкуй разразился ликованием.

— Соль! Белая!

— Чистая! Не зря кровь лили!

Гнус хохотал как полоумный, Бугай потрясал окровавленным топором, даже суровый Щукарь на веслах довольно крякнул в бороду.

Я на миг опешил. Столько радости из-за белой крошки?

А потом в голове щелкнуло. Весна же. Скоро пойдет рыба на нерест. В это время чистая белая соль — дороже серебра. Без нее весенний улов запасти на зиму невозможно, и ватага будет грызть кору лютой зимой. Купец вез настоящее сокровище, и мы только что сорвали куш.

Атаман вскинул руку, обрывая гвалт:

— Перегружаем! Живо! Хватать самое ценное!

Ватага набросилась на добычу. Тюки с сукном, мешки с зерном, слитки железа и драгоценная соль полетели через борт. Палуба ушкуя на глазах превращалась в купеческий склад. Я навалился на руль, чуя, как ладья тяжелеет, грузно проседая брюхом в холодную воду.

Когда последний мешок перекочевал к нам, Бурилом спрыгнул на родные доски. За ним подтянулись его волки — воняющие потом и чужой кровью, с шальными глазами.

— Отваливаем! — рыкнул Атаман. — Канаты рубить! Кормчий, уводи нас!

Звонко ударили топоры. Гнус и Рыжий оттолкнули струг баграми.

С чужой палубы на нас со страхом пялилась уцелевшая команда. Трупов оказалось не так уж много — рубили только тех, кто хватался за железо. Я смотрел на отдаляющуюся ладью и чувствовал мрачное удовлетворение. Значит, моя ватага состоит из прагматичных речных волков, а не из бешеных мясников. С такими можно работать.

Я притушил Дар, сбрасывая с головы лишнее напряжение, и скомандовал:

— Правый — табань! Левый — навались! Отходим!

Перегруженный ушкуй неохотно качнулся, отваливая от разграбленного судна. Течение тут же подхватило нас, потащило вниз. Купеческий струг остался позади.

Мы уходили во тьму. Река несла нас прочь. Гребцы работали вполсилы, лишь подправляя ход. Я вел отяжелевшую ладью строго по стрежню, скупо «ощупывая» дно Даром — с таким весом любая мель распорет нам днище от носа до кормы.

На палубе стихало. Бойцы вытирали оружие. Команда ликовала, предвкушая сытую жизнь. Для них эти мешки были пределом мечтаний.

Ну а я слушал разговоры.

— Знатная добыча! Соль чистая, как снег! — радовался Лось.

— На всю зиму с лихвой, — хохотнул другой.

— Эх, бусурмане бы сейчас попались, а не эти лапотники, — сплюнул в воду старый боец, вытирая топор о ветошь. — Но и так грех жаловаться.

Я чуть приподнял голову.

— Какие бусурмане? — переспросил Лось.

— Те, что с Юга по большой воде идут. Из-за Чертовой Прорвы, — пояснил ветеран. — Вот там — куш так куш. Они с золотом ходят, с камнями, с шёлком. Одной такой ладьи хватит, чтобы свою дружину нанять и самому князем сесть.

— Размечтался, дурень, — хмыкнул его сосед. — Туда соваться — верная смерть. Прорва не пускает, там Зубы наши ручейком покажутся. Да и степняки по берегам лютуют. Атаман туда сроду не пойдет. Дураков нет голову класть.

Я замер. Руки на гладком дереве руля сжались сами собой.

Юг. Чертова Прорва. Золото. Одной ладьи хватит, чтобы свою дружину нанять.

Вот то, что мне нужно.

Соль — это просто способ пережить зиму, не сдохнув с голоду, а мне нужна казна, чтобы подняться над ватагой и стать силой. Если Атаман боится соваться в Прорву из-за гиблой воды, то для меня, с моим Даром — это распахнутая дверь.

Шаги по палубе прервали мысли. Атаман подошел ко мне, возвышаясь горой. Он посмотрел на меня сверху вниз, потом молча положил ладонь мне на плечо.

— Глаза у тебя зоркие, Кормчий, — произнес он рокочущим басом. — Или духи речные тебе нашептывают — мне едино.

Он наклонился ближе:

— Без тебя мы бы с голым задом вернулись. Спали бы в кустах, пока добыча уходит. Ты почуял их во тьме и вывел нас чисто.

Бурилом убрал руку и развернулся к команде.

— Слушать всем! — рявкнул он, перекрывая плеск весел. — Сегодня мы взяли богатый куш! И это — заслуга Кормчего!

Он ткнул в меня пальцем:

— Он привел нас к добыче вслепую! Кто косо на него посмотрит — будет иметь дело с моим топором! Уяснили⁈

Ватага одобрительно загудела. Щукарь подмигнул мне с банки. Гнус и Рыжий вскинули кулаки. Даже хмурые бойцы «белой кости» молча закивали.

Я скосил глаза на Волка. Тот стоял у борта, напоказ поправляя оселком лезвие топора. Он не смотрел на меня и о чем-то напряженно думал.

Атаман вернулся на нос. Осевший под тяжестью груза ушкуй грузно переваливался на волне, возвращаясь в Гнездо.

Голова гудела, плечо под повязкой дергало от ноющей боли, но внутри я был спокоен и собран. Место на ушкуе я закрепил делом. Защиту вожака получил. Теперь нужно двигаться дальше.

Удел лить кровь за еду меня не устраивает. Значит, нужно думать, как добраться до бусурман на Юге.

Надо вытрясти из Щукаря всё, что он знает про эту Чертову Прорву.

Двое суток каторги. Рассвет второго дня пути застал нас на выходе из Кривули — длинного, глухого протока, позволяющего обойти пороги по большой дуге. Небо на востоке налилось бледной кровью, солнце ещё не показалось, но ночь уже отступала, растворяясь в серой предутренней мгле. Здесь, в старом русле, вода стояла черная, заросшая по берегам камышом в человеческий рост.

Я стоял у руля, намертво вцепившись в гладкое дерево потеси. Вымотан. Насухо. Голова гудела колоколом. Вниз, к месту засады, мы летели птицей через Зубы, рискуя проломить днище, но выигрывая время. Обратно пришлось делать огромный крюк через гнилую воду.

Мой Дар работал на износ. Сначала ночной бой, потом бесконечная слепая проводка в этой болотистой кишке. Спали мы урывками, приткнувшись к топкому берегу на одну ночь. Иногда Щукарь подменял меня у потеси.

Весь следующий день ушкуй, осевший под тяжестью добычи, полз вверх по течению, неохотно раздвигая воду. Да ещё и парус не поставить — ветра, как назло, не было. Каждый сажень пути давался с боем.

К этому утру мои руки била мелкая дрожь. Речной холод пробрался так глубоко под кожу, что, казалось, кости покрылись инеем, но я стоял прямо. Вжимал спину в невидимую опору. Нельзя показывать слабость. Пока нога не коснулась причала Гнезда, я — Кормчий.

Мужики выглядели как ватага мертвецов. Гребцы сгорбились на банках, в полусне ворочая вальками. Кто-то клевал носом, проваливаясь в глухое забытье между гребками, но ритм не ломал. Клещ и Бугай, задающие темп на первых банках, сипло хрипели, но тянули. Добыча громоздилась прямо посередине ладьи, укрытая рогожами. Ушкуй сидел в воде так глубоко, что ленивая волна почти лизала край борта.

Атаман стоял у мачты с серым от недосыпа лицом. Глаза запали, но в развороте плеч читался триумф. Мы сделали это. Сходили за чужой кровью и вернулись со своей.

Щукарь на своей банке махал веслом размеренно, не сбивая дыхания. Старик точно был двужильным. Иногда он поворачивал голову, бросая на меня короткий взгляд из-под кустистых бровей. В его прищуре читалось скупое уважение. Мы вдвоем протащили эту неподъемную тушу через болото.

Впереди, наконец, посветлело. Стена камыша расступилась. Мы выходили в основное русло. До Гнезда оставалось всего ничего — пересечь широкий плес.

Вскоре показался дымок. Тонкие сизые струйки тянулись в небо от печных труб. Потом проступили силуэты изб — темные пятна на фоне светлеющего горизонта.

Затем я увидел причал, стапель, длинную крышу общинной избы.

Поселение только просыпалось. У воды двигались крошечные фигурки — женщины черпали воду, кто-то возился с сетями. И тут они нас заметили. Секундная заминка, а потом над водой разнесся звонкий крик дозорного мальчишки:

— Ушкуй! Идут!

Люди высыпали из изб — оставшиеся на охране мужики, женщины, старики, ребятня. Заливистый лай собак смешался с людским гомоном.

К тому моменту, как мы подошли к мосткам, на берегу собралось всё поселение. Они увидели осадку судна. Гору мешков возвышающуюся над бортами. Толпа радостно охнула, а потом заорала:

— Добыча!

— С победой!

— С жиром пришли!

Я стиснул зубы, отсекая гвалт. Сейчас главное — не опозориться на финише. Перегруженный ушкуй пер как неповоротливая колода. Он плохо слушался руля, норовя впороться носом в сваи.

— Оба борта — табань! — прохрипел я сорванным голосом. — Гаси ход! Левый — подгребай плавно!

Мы подошли к причалу по широкой дуге, ломая инерцию обратным гребом. Борт коснулся бревенчатых мостков мягко. Идеально. Гребцы со стоном бросили вальки.

Всё. Дошли.

Атаман первым перемахнул через борт на настил. Толпа почтительно отхлынула. Бурилом выпрямился, оглядел своих людей и вскинул кулак. Гвалт разом стих.

— Слушайте! — бас вожака ударил по ушам, перекрывая гул реки. — Рейд удался! Мы взяли караван! Добыча жирная! Железо, сукно!

Он выдержал паузу, обвел толпу горящим взглядом и рявкнул:

— И СОЛЬ! ПОЛНЫЙ БОРТ БЕЛОЙ СОЛИ!

Берег взревел так, что с ближних сосен, казалось, посыпалась хвоя. Соль! Жизнь! Сытая зима!

— Выгружаем! — скомандовал Атаман. — Мужики — под поклажу! Всё тащить на площадь, к большому очагу! Там делить будем! Женщины — столы накрывать! Ватага голодная, ватага сегодня гуляет!

Люди сорвались с места. Мужчины прыгали на палубу, подхватывали тяжелые мешки, с кряхтением тащили их по сходням. Женщины с радостным визгом кинулись к очагам и погребам. Дети путались под ногами, пытаясь разглядеть добычу.

В этой суматохе, поверх чужих голов и жадных рук, я искал другое.

И нашел. Чуть в стороне от общей свалки, у самой кромки берега, стояли Дарья и Зоя. Они не рвались к добыче, им было плевать на белую соль. Они напряженно высматривали кого-то на палубе.

Зоя, заметив меня у рулевого весла, вздрогнула. Быстрым движением она коснулась своего левого запястья. Там, где у меня под рукавом был спрятан её подарок-оберег.

Я устало дернул уголком губ и чуть приподнял левую руку в ответ.

Вернулся. Сберег.

Дарья, стоявшая рядом, заметила мой жест. Она сурово поджала губы, пряча облегчение, и кивнула мне. В её взгляде читалось простое и понятное: «Живой, чертяка. Жди горячей похлебки».

От этого кивка отлегло от сердца. Здесь меня ждали не только как добытчика с мешком соли. Меня ждали как своего.

Команда начала стягиваться на берег. Гребцы поднимались с банок со стонами — мышцы, остывая на ветру, каменели.

Но лица у мужиков светились. Они вернулись с победой.

Только «белая кость» сходила молча. Волк спрыгнул на мостки, рассекая толпу плечом, не замечая чужой радости. Он не смотрел ни на кого. Лицо было чернее остывшей золы. Его люди шли следом — угрюмые, злые, словно чужие на этом празднике, потому что сегодня слава досталась не им.

Щукарь, проходя мимо кормы, хлопнул мозолистой ладонью по борту:

— Вяжи ладью, малёк. Да покрепче. И тянись к костровищу. Сейчас дулёж будет. Свою долю из рук Атамана принять надо.

— Что будет? — переспросил я сквозь шум в ушах. — Делёж?

— Дулёж, — усмехнулся старик в бороду, налегая на букву «У». — Добычу дулить станем. Закон такой. Не опоздай, а то шапкой поделят.

Он подмигнул и, прихрамывая, пошел к телегам.

Я остался на корме. «Шапкой поделят» — смысл дошел быстро. Весов тут нет, безмены — редкость. Всё меряют на глазок, объемом — хоть горстью, хоть шапкой. А шапка — мера лукавая. Если сам не смотришь, как тебе сыплют, твоя «шапка» внезапно окажется самой мелкой, а то и вовсе дырявой.

Наконец я отпустил рукоять потеси. Руки, лишившись опоры, затряслись крупной дрожью. Боевой угар сошел, оставив вместо себя тяжесть и стук в висках. Я сжал кулаки до хруста в костяшках, унимая колотун. Бесполезно. Жилы тянуло от натуги. Ничего, потерплю. Не впервой.

Спрыгнул на доски мостков. Дерево качнулось под сапогами — или это меня штормило? Подхватил мокрую пеньку. Накинул петлю на врытый пал, затянул мертвым узлом. Всё. Ушкуй привязан. Добыча на берегу. Моя вахта окончена.

Я побрёл следом за остальными, вглубь Гнезда. Усталость наваливалась на плечи, как намокшая под дождем овчина. Хотелось просто рухнуть на нары и закрыть глаза, но я шёл и держал спину прямой.

Широкий утоптанный пятак перед длинной избой Атамана был сердцем поселения. В центре — огромное кострище, пахнущее старой золой. Вокруг — врытые в землю чурбаны.

Добычу свалили в кучу прямо посередине. Мешки, ящик, тюки. Ватага обступила площадь плотным кольцом. Все пришли на дулёж. Каждый хотел своими глазами видеть, насколько сытой будет зима.

Атаман встал спиной к добыче, лицом к ватаге и вскинул руку. Гомон стих. Не сразу, волнами, но над толпой повисла тишина.

— Слушайте! — бас Бурилома прокатился по деревне. — Рейд прошёл чисто! Караван Куницы ощипан! Добыча жирная!

Он обвел всех взглядом:

— Делим по Закону Берега! Атаману — четыре пая! Старшей дружине — два пая! Младшим и гребцам — один пай! Десятина — в Общий Котёл, на черный день!

Ватага одобрительно зашумела. Закон суров, но прям, как древко копья. На нем держалась кровная связь. Спорить никто не смел.

Атаман начал выкликать.

— Волк! Два пая!

Волк вышел из круга, неспешной походкой приблизился к горе добра. Взял своё — соль, отрез красного сукна, пару железных слитков. Унёс в сторону и бросил к сапогам. Лицо его было спокойное, ни тени радости. Он взял своё по праву сильного.

— Крыв! Один пай!

Крыв поднялся, кривясь от боли в отбитых боках. Подошёл, принял долю — соль, кусок сукна попроще, один слиток. Унес, пряча злые глаза.

Имена звучали одно за другим. Бойцы, гребцы, ветераны. Они выходили, кланялись Атаману, тянули руки к добыче. Куча таяла.

Я стоял с краю и смотрел прямо на вожака. Я не боец с топором и не гребец на банке. Я птица иного полета. Сейчас станет ясно, чего стоит слово Бурилома. На реке он назвал меня своими глазами. Признал, что без меня они бы сосали лапу. Пришло время платить по счетам.

Я вложил свой Дар, рисковал шкурой и ждал честной платы. Если он решит обделить меня или кинуть обглоданную кость, как щенку…

Что ж, тогда он потеряет Кормчего так же быстро, как нашел.

Гребцы получили своё. В центре оставалась ещё добрая куча.

Бурилом снова обвёл толпу взглядом. Скользнул по рядам и встретился со мной глазами. Я не отвёл взгляд.

— Кормчий! Малёк! — рявкнул он на всю деренвю. — Выйди!

Я отлепился от столба и, не торопясь, шагнул в круг. Десятки глаз буравили мне спину, но мне было плевать. Атаман смотрел на меня в упор, и его губы растянулись в усмешке. Он понял мой взгляд.

— Два пая! — провозгласил Бурилом.

Толпа ошеломлённо выдохнула. По рядам прошел шелест. Два пая. Как старшему гридню. Как Волку. Вдвое больше, чем матерым мужикам на веслах. Для новичка, тощего мальчишки — это было неслыханно. Это был вызов всем старым порядкам и одновременно — признание.

Я сделал шаг вперед, чтобы забрать свое и тут тишину разорвал рык Волка:

— Стой!

Народ вздрогнул, головы повернулись. Волк стоял у своей кучи добра. Его лицо перекосило от бешенства, которое он больше не мог держать на цепи.

— Не трогай! — рявкнул он, выходя в самый центр.

Люди шарахались от него, давая место.

Атаман повернул голову. Его взгляд враз потяжелел и стал угрожающим:

— Ты чего лаешь, Волк? Мое слово оспорить удумал?

Волк остановился между мной и Буриломом. Развернулся к людям, тыча в меня пальцем:

— А ему за какие заслуги доля бойца⁈

Голос Волка гремел:

— Мы там кровь лили! Мы в сечу шли, под топоры чужие! А этот щенок что делал? За потесь держался? Деревяшку гладил, пока мужики под сталь лезли⁈ И за это ему два пая⁈ Как мне⁈ Как старым волкам⁈

Толпа зашумела. По рядам прошел злой ропот. Правда Волка была мужикам понятна и близка. Грязь, чужая кровь и риск порванного брюха — это работа бойца, за нее платят. По их понятию Кормчий… ну, он просто рулем ворочал.

— Дело говорит… — буркнул кто-то из задних рядов.

— Жирно будет малявке.

— Гребцам по одному паю, а ему два? Не по закону!

Волк почуял, что берег с ним. Он повернулся к Атаману, расправив широкие плечи:

— Бурилом, ты всегда по правде судил. Кто рубится — тому пай бойца. Кто на банке потеет — тому пай гребца. Кто в бой вторым рядом идёт и на вёслах — полтора пая имеет. Это Закон Берега! Дедовский закон!

Он шагнул ближе к вожаку, не отводя глаз:

— Так с чего вдруг ты обычай ломаешь? С чего вдруг ставишь этого приблуду вровень с нами? Я не спорю, он ладью вывел. Дай ему пай кормчего! Как положено! А два — это плевок в лицо тем, кто шкурой рисковал!

Одобрительный гул стал громче. Люди Волка хмуро закивали, сжимая кулаки. Да и простые мужики нахмурились. Кровная справедливость — штука тонкая, и сейчас она была на стороне Волка.

Я стоял, поглядывая на Бурилома и на Волка. Посмотрим, что скажет вожак. Если он сейчас даст заднюю под рыком Волка — покажет слабину перед всей ватагой. А если пойдет напролом — может получить бунт прямо здесь, на чужой соли.

Атаман стоял у холодного очага, возвышаясь над площадью и смотрел на Волка спокойно, даже со скукой. Потом перевел взгляд на меня. Потом — на толпу.

Молчание затягивалось. Наконец Бурилом заговорил, веско роняя слова:

— Ты прав, Волк. Старый закон гласит: кто под сталь лезет — тому и кус жирнее.

Волк кивнул, но Бурилом не дал ему насладиться победой. Он шагнул вперед, нависая над бунтарем, и его голос внезапно ударил наотмашь:

— Только скажи мне, умник… Сколько стоит твоя жизнь? А жизнь всей ватаги⁈ Дешевле пая соли⁈

Волк поперхнулся воздухом. Ответишь «дешевле» — признаешь себя падалью. Ответишь «дороже» — сам залезешь в капкан.

Бурилом не стал ждать. Он развернулся к площади:

— Караван шёл ночью! Впотьмах! Кто из вас, слепых щенков, почуял бы его⁈ Кто вывел бы ушкуй из Кривули вслепую, не пропоров днище⁈

Он обвёл толпу бешеным взглядом:

— НИКТО! Мы бы дрыхли в кустах, как сурки! А добыча прошла бы мимо! И вернулись бы мы в Гнездо с голым задом, чтобы кору грызть до самой весны!

Атаман снова шагнул к Волку, придавливая его к земле взглядом:

— Ты говоришь, он просто деревяшку гладил? Да! Стоял! И держал ушкуй на стрежне, борт к борту, пока ты чужие головы рубил! Ты хоть раз пробовал удержать стянутые ладьи на дурной воде? У него жилы рвались, пока мы там железом махали!

Лицо Волка потемнело, налилось дурной кровью, но он смолчал. Крыть было нечем.

Атаман повернулся к людям, вбивая в их головы понимание ситуации:

— Он услышал купцов. Вывел нас из норы вслепую. Подвёл к борту, как по ниточке. А потом тащил перегруженную колоду обратно через гнилое болото, когда вы все подыхали на веслах!

Бурилом выдержал паузу.

— Он спас рейд и накормил ватагу. За это он получает два пая. Как старший. Я всё сказал.

Мужики из чёрной кости, особенно Щукарь, Гнус, Рыжий, Бугай, Клещ, смотрели на меня с уважением. Они на своей шкуре помнили тот адский труд на обратном пути. Остальные молчали. Атаман правильным словом переломил хребет бунту.

Бурилом повернулся ко мне. В его глазах уже не было ярости, только усталое удовлетворение вожака, который отстоял свою волю.

— Кормчий. Бери своё.

Я кивнул. Шагнул вперёд. Путь к добыче лежал мимо Волка. Мы встретились взглядами. В его глазах плескалась ненависть ведь я забрал кусок его славы и стал причиной прилюдной порки. Мой же взгляд был ледяным. Для меня Волк был просто корягой на реке, которую я прямо сейчас обошел по течению.

Атаман указал на кучку, отделенную для меня. Соли столько же, сколько взял Волк. Отрез добротного, плотного сукна. Два увесистых слитка железа.

Я наклонился. Закинул соль на левое плечо — вес придавил к земле, но я устоял. Сукно сунул под мышку. Железо сжал в правой руке. Развернулся. Мышцы, и так забитые до судорог после адских суток, жалобно скрипнули, но я выпрямился.

Два пая. Моя честная плата.

Я понёс поклажу к краю площади, туда, где складывали свое добро Щукарь и мужики. Положил аккуратно, не бросил.

Толпа провожала меня взглядами. В них читалось разное — зависть, недоверие, уважение, но рты у всех были плотно закрыты. Атаман признал меня. Закон соблюден.

Щукарь подошёл, когда я выпрямился, и улыбнулся:

— Взял свое, Малёк. Честно взял. И не слушай брехунов. Соль — она не пахнет, а брюхо греет.

Дулёж продолжился. Атаман выкликал следующие имена. Мужики выходили, кланялись, уносили свои доли. Я же смотрел на свою белую соль и железо. Первый шаг сделан. Кормчий обрел вес.

Когда последняя добыча обрела хозяина, Атаман опустил руки, стряхивая напряжение:

— Всё! Остаток — в Общий Котёл! Мужики — тащите на склад! А женщины — несите еду! Ватага гуляет!

Толпа радостно выдохнула, предвкушая пир, но тут из рядов гребцов вышел Крыв и двинулся к центру.

Его лицо здорово пострадало от моей «науки» на палубе — левый глаз заплыл, на скуле тоже синело пятно. Следы моего «воспитания» черпаком были налицо.

Смех на площади оборвался.

Крыв остановился перед Атаманом, выпрямился, а затем повернул голову и посмотрел на меня. В его взгляде плескалось бешенство.

— Атаман, — голос Крыва прозвучал хрипло. — На реке ты сказал — «решать на берегу».

Он сплюнул под ноги:

— Мы на берегу.

Атаман нахмурился, но смолчал. Слово вожака — закон. Он действительно это обещал.

Крыв сунул руку за пояс и резким движением выхватил нож. Лезвие хищно блеснуло в лучах утреннего солнца. Он поднял оружие и направил острие мне в грудь:

— Я вызываю его. За кровь. За обиду.

Его губы разъехались в жуткой улыбке:

— Здесь и сейчас. Нож на нож.

В звенящей тишине слышался только равнодушный плеск воды за спинами людей. Гнездо замерло. Мужики, потащившие кули к амбарам, застыли. Женщины прижали ладони к губам. Ребятня притихла. Десятки глаз сошлись на узком лезвии, направленном мне в грудь.

Вызов при всей ватаге. «Суд Чести» — древний закон любого бродяги. Когда один зовет другого на кровь при свидетелях, лезть поперек нельзя. Даже вожаку.

Толпа качнулась. Круг быстро и привычно выстроился сам собой, освобождая утоптанный пятак у холодного кострища.

«Чёрная кость» сбилась в кучу слева. Щукарь хмурился, стиснув бороду в кулаке. В его глазах я читал тоскливое понимание: старик видел, что я выжат досуха. Кормчий — да, ведьмак — возможно, но для поножовщины нужна крепкая рука и дурь в плечах, а я после двух суток на руле едва на ногах держался. Против тертого речного волка тощему пацану в честной драке не выстоять.

«Белая кость» встала справа. Волк скрестил руки на груди. На его лице расцвела довольная ухмылка. Судьба сама поднесла ему дар на блюде. Крыв уберет поперечного, а Волк останется чистым. Лучше не придумаешь.

Я перевел взгляд на Атамана. Бурилом стоял у очага, черный от гнева. Его огромные кулаки сжимались. Он бесился — не на меня и даже не на Крыва, а на свой же капкан. Он сам загнал себя в угол обещанием «решать на берегу». Тормознет сечу — нарушит старый Закон. А вожак, ломающий закон, долго не живет.

В центре круга ждал Крыв, и стоял он крепко. Дурная кровь и злоба — лучшее зелье. Он был тертым речным псом, и людей потрошил не раз.

А я?

Двое суток на потеси выжали меня досуха. Мышцы забиты, руки дрожат. Мое тело сейчас — хреновый инструмент. Ум подсказывал: в честной рубке этот здоровый боров сломает меня в три удара. Откажусь — ватага растопчет и посадит на весло. Выйду в лоб — пустит мне кровь.

Значит, честной драки не будет.

Я сделал шаг вперёд. Вошёл в круг. Толпа выдохнула. Крыв криво оскалился, чуя легкую добычу:

— Ну⁈ Чё встал, щенок? Или портки обмочил? Думаешь, Бурилом тебя за спину спрячет?

Брал на слабо. Хотел, чтобы кинулся на него в слепой дури, но я молча опустил руку к поясу. Пальцы легли на шершавую рукоять того самого ножа, что я снял с Крыва на Старых Быках.

Я неторопливо потянул железо из ножен. Сталь блеснула на свету. Я поднял клинок так, чтобы видели все. И особенно — он.

По толпе прошел шелест. Ватага признала нож. Злая насмешка читалась ясно: я вышел резать Крыва его же сталью. Ухмылка сползла с разбитой морды Крыва. Глаза сузились, на шее вздулись толстые жилы. Это ударило по его гордости хлестче черпака.

— Свое железо узнал? — спросил я негромко, но в тишине мои слова услышали все.

Крыв глухо зарычал, стискивая рукоять:

— Я тебе этот нож в глотку забью, паскуда…

Я криво ухмыльнулся, глядя прямо в его заплывший глаз:

— Я принимаю твой вызов, Крыв. Видать, черпака тебе не хватило. Придется поучить еще раз.

Среди «чёрной кости» послышались смешки — мужики живо вспомнили ту порку на палубе. Эти смешки стеганули Крыва хуже пощечины.

Атаман вскинул руку, обрывая начинающийся шум.

— Тихо! — его бас придавил пятак. — «Суд Чести» объявлен! Правила дедовские, кровью писаные! Вызванный выбирает место и железо! Кто влезет поперек — ляжет рядом!

Толпа одобрительно зашумела. Закон свят.

Бурилом опустил на меня внимательный взгляд:

— Кормчий. Твое право. Где биться будете?

Я огляделся, прикидывая тактику. Крыв стоял в центре, на твердой, утоптанной земле. Здесь он — хозяин. Ноги не скользят, упор крепкий, можно вложить в удар весь свой вес. На этом пятачке он распорет мне брюхо за пару вздохов. Я слишком вымотан, чтобы скакать вокруг него зайцем. Мне нужно моё поле.

Я перевел взгляд за спины людей. Туда, где катила волны черная вода.

— На берегу, — громко сказал я. — У самой кромки воды.

Крыв каркающе загоготал:

— Решил утопиться, щенок? Чтоб не мучиться? Не надейся — я прирежу тебя раньше, чем жабры полезут.

Толпа забормотала. Мужики переглядывались, кто-то покрутил пальцем у виска. Драться в чавкающей грязи? С дуба рухнул?

Только Щукарь не скалился. Он прищурился, глядя на меня, потом скосил глаза на реку, потом снова на меня. В его светлых глазах мелькнуло понимание. Старый речной волк всё понял. Вода — моя стихия. Земля — чужая.

Атаман посмотрел на меня внимательно, но спорить не стал.

— Место названо, — отрезал он. — Крыв, бой у самой воды или давай заднюю и живи трусом.

Оскал Крыва сполз. Лицо потемнело. Отказ сейчас — клеймо до конца его недолгой жизни. Он харкнул в грязь, перехватывая рукоять ножа поудобнее:

— Пошли. Мне едино, где из тебя требуху пускать.

Ватага повалила к реке. Люди облепили крутой берег, выстроив живую стену. Атаман встал у самой кромки, рядом со Щукарём. Волк со своими псами занял место повыше, посматривая на нас свысока.

Мы встали друг напротив друга. Под ногами — чавкающее месиво из глины и песка. Я первым делом скинул башмаки и отбросил их в сторону. Встал босыми ступнями прямо в ледяную жижу. Пальцы тут же глубоко впились в песок, нащупывая твердь.

Крыв остался в обувке. Дурак. Кожаная подошва на мокрой глине скользит не хуже мыла. Он видать рассчитывал на дурь в плечах, а я — на мертвый упор.

Я отступил на шаг, пока ледяная вода не лизнула пятки. Дар тут же проснулся. Слабо из-за дикой усталости, но река отозвалась. Она дышала за спиной, текла прямо под кожей. Толчки течения передались в ноги, вымывая из головы муть. Здесь — моя вотчина. Поглядим, кто сегодня встретит закат.

Крыв шагнул ко мне. Глина чавкнула под его весом. Он был тяжел, как медведь, зол и уверен в своей силе. Атаман поднял руку:

— Готовы⁈

Крыв дернул подбородком, буравя меня взглядом. Нож в его кулаке чуть подрагивал, словно чуял чужую кровь.

Я перехватил рукоять трофейного клинка поудобнее, опуская лезвие к бедру. Втянул полную грудь сырого речного ветра.

— Готов.

Атаман резко рубанул рукой воздух:

— БЕЙСЯ!

Крыв не стал выцеливать. Он прыгнул вперёд с звериным рёвом. Сапоги взрывали илистое дно, сталь взлетела для страшного удара сверху, чтобы пробить ключицу до самых легких. Дар, напитавшись от реки, тут же прочитал его насквозь. Я нутром чуял, как его вес перевалился на толчковую ногу, как качнулась вода от его броска.

У меня был лишь один удар сердца, чтобы увернуться. Я отшагнул назад, заходя еще глубже. Ледяная вода омыла колени. Река здесь тянула сильнее, норовя сбить с ног, но я расставил стопы шире, намертво ввинчиваясь пальцами в ил.

И в этот миг Дар полыхнул на полную. Мир сузился до плеска волн. Я перестал быть куском вымотанного мяса — река стала моими нервами. Я ощущал каждую пядь дна под ногами врага: вот его правый сапог глубоко увяз в иле, левый поехал по склизкому камню, а туша завалилась вперед, увлекаемая замахом.

Крыв ударил — нож обрушился вниз.

Я качнулся влево. Лезвие разорвало воздух на толщину пальца от моего плеча и ушло в никуда.

Крыв из-за промаха провалился вперёд. Его сапог еще глубже ушел в вязкую жижу, застряв намертво.

Даром я «слышал» его судорожную попытку выдернуть ногу, и то как его повело вбок, как сбилось дыхание. Крыв рыкнул от досады, рванулся, выдирая подошву с чавкающим звуком, и отшагнул назад, на мелководье. Оскалился, тяжело дыша. Изумление на его разбитой морде быстро сменялось тупой злобой.

— Стой, сука! — прохрипел он.

От злости его рожа пошла красными пятнами.

Я смолчал, стоя по колено в тёмной струе, опустив клинок. Мои босые ноги вросли в дно, деревянное от усталости тело расслабилось, готовое перетечь в любую сторону вслед за рекой.

Ватага на берегу загомонила — кто-то с удивлением, кто-то с усмешкой, но я отсек лишний гвалт. В мире остались только я, враг и вода.

Крыв пошёл снова. На этот раз с опаской, крадучись. Клинок выставил перед собой, ноги полусогнуты. Его глаза рыскали по мне, ища слабину.

Я отступил ещё на шаг. Река плеснула выше колен. Холод кусал мышцы, ступни начинало сводить, но я загнал эту боль на задворки разума. Это мой капкан. Чем глубже Крыв залезет, тем тяжелее ему будет махать железом.

Крыв вошёл в реку следом. Шаг, второй. Течение сразу навалилось ему на ноги, сапоги хлебнули воды и потяжелели. Он ступал, вслепую щупая дно, боясь снова увязнуть в иле.

Я прочитал его бросок за миг до того, как он ударил. Волна дурной силы пошла от его пятки к правому плечу. Резкий выпад — прямой, быстрый тычок в живот.

Я скользнул вправо. Течение само подтолкнуло в спину. Нож Крыва снова вспорол пустоту там, где я только что стоял. Он грязно выругался, попытался довернуть корпус для реза сбоку, но сапог предательски поехал по скользкому илу. Крыв нелепо взмахнул левой рукой, пытаясь устоять на ногах.

Берег зашумел сильнее. Сквозь шум крови в ушах я уловил хриплые голоса — Гнуса, Рыжего, мужиков.

— Вали его, Кормчий!

— Води борова!

Крыв выпрямился. В его глазах плескалось изумление, граничащее со страхом. Он не мог взять в толк, почему лезвие режет только воздух. Я был медленнее, слабее, едва держался на ногах, но оставался неуловимым, как речной туман.

— Ты… — он хрипел, грудь ходила ходуном. — Ты и впрямь колдун… Чуешь удары, гад…

Я перехватил нож поудобнее, глядя прямо ему в переносицу.

— Много брешешь, Крыв. Дерись.

Крыв взревел и бросился в атаку. Теперь это была не осторожная проба, а яростная рубка. Град быстрых ударов — сверху, сбоку, наотмашь. Он хотел не зацепить, а прорубиться сквозь меня, как сквозь камыш.

Дар, выжимая из меня последние соки, чертил рисунок его шагов наперед. Я смещался за миг до удара. Сталь со свистом рвала воздух у виска, у горла, распорола рубаху на боку, но не достала плоти.

Голова раскалывалась. Дар жрал остатки сил с жадностью изголодавшегося волка. В глазах темнело. Я понимал: еще пяток таких вздохов, и я просто рухну в грязь замертво.

Крыв остановился, тяжело хрипя. Глаза остекленели от бешенства. Он видел перед собой не человека, а тень, которую невозможно поймать.

— Стой… — просипел он, сплевывая вязкую слюну в воду. — Стой и дерись, сука!

Я молчал, экономя дыхание. Берег зашумел, и в их криках прорезались новые нотки. Гнус и Рыжий глумливо улюлюкали. «Черная кость» почуяла кровь. Это добило Крыва.

— Хватит! — рявкнул он. — Я тебя на куски порву!

Он отбросил осторожность к чертям. Раскинул руки, как медведь, и бросился на меня нахрапом, решив продавить, прижать и тогда ударить.

Вода вскипела под его сапогами. Я не стал пятиться, а дождался, пока его скрюченные пальцы почти коснутся моей груди, и сделал резкий шаг влево, пропуская его мимо себя.

Крыв пролетел мимо, схватив пустоту. Его сапог предательски поехал по скользкому дну. Тушу понесло дальше, ноги разъехались, и он с всплеском рухнул плашмя в воду.

Брызги веером накрыли передние ряды. Берег разразился хохотом. Ржали гребцы, смеялись женщины, даже кто-то из «белых» презрительно хмыкнул. Грозный головорез вмиг стал мокрой курицей.

Крыв с трудом поднялся. С него ручьями текла грязная жижа, волосы облепили череп. Он вытер лицо ладонью, размазывая ил.

Толпа потешалась. Мужики откровенно скалили зубы, тыча в него пальцами. Крыв услышал этот смех. Поднял голову, обвел мутным взглядом крутой склон. Потом посмотрел на меня.

И в этот миг в нём что-то окончательно сломалось. Я увидел, как страх и унижение выгорели дотла, уступив место безумию. Он утробно зарычал. Перехватил нож обратным хватом и бросился вперед. Просто попер напролом, взбивая воду, как раненый секач, желающий лишь одного — забрать обидчика с собой на дно.

Я изготовился. Дар прочитал его последний, отчаянный бросок. Слепой удар, в который Крыв вложил всё, что осталось в его жилах.

За удар сердца до того, как вражеская сталь нашла мою грудь, я скользнул влево. Лезвие Крыва просвистело в толщине волоса от моего плеча, вспарывая пустоту. А я ударил в ответ. Наотмашь.

Мой нож распорол ему бок, жутко скрежетнув по ребрам. Его тушу протащило мимо, но я не отпустил его. Довернул корпус и вдогонку, с размаху вогнал лезвие ему в бедро. До самой кости.

Рёв Крыва перешёл на всхлип. Нога под ним просто сложилась, будто перебитая жердь. Он с плеском рухнул в грязную воду. Нож выскользнул из его пальцев и сгинул в жиже.

Смех на берегу оборвался.

Крыв с трудом перевернулся на спину, судорожно зажимая распоротый бок. Сквозь грязные пальцы толчками била темная кровь, окрашивая реку в ржавый цвет. Он смотрел на меня снизу вверх. В его глазах стоял ужас — он понял, что сейчас сдохнет.

Я с хрустом выдернул свой клинок из его ноги. Крыв скуляще завыл.

В груди клокотала злоба. Я шагнул к нему, занося окровавленную сталь, чтобы вскрыть его глотку и закончить дело. Оставлять его в живых нельзя.

— Железо упало! — вдруг сорванным голосом рявкнул Волк с откоса.

Его лицо перекосило. Видеть, как тощий новичок казнит матерого бойца, словно свинью — это был плевок в лицо всей «белой кости».

— Железо в воде! — снова крикнул Волк, глядя на вожака. — По Закону Берега — кто сталь выронил, тот проиграл! Лежачего пусторукого не режут!

Атаман шагнул к самой кромке воды.

— Остынь, Кормчий, — его бас ударил по ушам, перекрывая плеск реки и гомон толпы. — Волк дело говорит. Кровь пролита. Обида смыта.

Бурилом смерил взглядом скулящего Крыва:

— Опусти нож, Кормчий.

Лезвие замерло в пяди от шеи Крыва. Я тяжело дышал, глядя в его расширенные от ужаса глаза. Идти поперек слова Атамана сейчас, на глазах у всей ватаги — это испортить только что заслуженное уважение.

Я медленно опустил руку. Сплюнул в красную от крови воду рядом с его лицом.

Молча наклонился. Запустил свободную ладонь в ил, нащупал шершавую рукоять выпавшего ножа Крыва. Вытащил. Выпрямился, заставив деревянные от усталости ноги держать меня ровно.

Больше не глядя на скулящего врага, я развернулся и вышел из реки на твердый песок. Подошел к Бурилому вплотную и бросил грязный нож Крыва прямо к сапогам вожака.

— Суд чести состоялся, — сухо прохрипел я.

Атаман смотрел на нож Крыва, лежащий в грязи у его сапог. Потом поднял взгляд на меня. Я стоял перед ним — босой, мокрый с головы до ног. Держался прямо только усилием воли, чувствуя, как мир вокруг начинает предательски крениться.

Боевой угар уходил, оставляя взамен свинцовую тяжесть.

Атаман медленно кивнул:

— Суд состоялся.

Два слова. Просто констатация факта. Точка.

Толпа выдохнула. Люди зашумели, обсуждая поединок. «Чёрная кость» ликовала сдержанно, но искренне. Гнус хлопнул Рыжего по плечу, оба оскалились. Щукарь стоял у края круга и смотрел на меня с суровой отцовской гордостью.

«Белая кость» переглядывалась с мрачными лицами. Волк стоял в стороне, не меняя позы. Его пальцы нервно постукивали по предплечью. Он сверлил меня взглядом. В его глазах читалось новое узнавание — «Малёк» оказался зубастым. Старые схемы больше не работают.

Атаман сделал небрежный жест рукой в сторону воды:

— Помогите ему.

Двое бойцов из свиты Волка неохотно двинулись к реке. Вошли в воду, подняли Крыва под руки. Тот глухо застонал, когда попытался опереться на пробитую ногу.

Когда его проносили мимо, Крыв вскинул голову и посмотрел на меня через плечо. В его мутном взгляде больше не было ярости. Он окончательно потерял всё: свой вес в ватаге и место у руля.

Волк наконец отлепился от места, а потом просто развернулся и пошёл следом за своими людьми. Вся «белая кость» двинулась за ним, как волчья стая за вожаком. Забава кончилась.

Атаман посмотрел на меня ещё раз, кивнул коротко, как равному, и направился к складам, раздавать приказы.

Я остался один на пустом берегу.

И тут меня накрыло.

Усталость ударила, как обухом по затылку. Ноги превратились в вату, горизонт качнулся и поплыл. Перед глазами заплясали черные мушки. Руки затряслись так, что я едва не выронил свой трофейный клинок. Две ночи без нормального сна. «Змеиные Зубы». Бой с караваном. Обратный путь и эта дуэль, выпившая меня до дна. Тело, работавшее на износ, теперь требовало платы.

Я сделал шаг, пытаясь уйти с мокрого песка, но колени подогнулись. Земля ушла из-под ног. Я бы рухнул лицом в грязь, но чья-то рука перехватила меня под локоть. Удержала.

— Тихо, Кормчий, — знакомый голос прозвучал у самого уха. — Ты ж еле живой. Не падай.

Я с трудом повернул голову. Щукарь. Старик стоял рядом, подставляя костлявое плечо.

— Держись за меня, малёк, — сказал он мягко, совсем не по-бандитски. — Пойдём. Отогреешься, да рану обработаем. Никак она у тебя не заживет.

Я хотел было огрызнуться, что дойду сам, но язык присох к гортани. Голова гудела набатом, мысли путались, поэтому я просто кивнул. Щукарь перехватил меня покрепче, закинул мою руку себе на шею. Я навалился на него — не всем весом, но достаточно, чтобы не клевать носом землю.

Мы двинулись прочь от реки. Щукарь вёл меня медленно, обходя рытвины. Ватаге было уже не до нас — народ, возбужденный дракой и видом добычи, стягивался к бочкам с брагой.

Уже на подходе к избам сзади послышался топот легких ног.

— Ярик!

Нас нагнали. Зоя подбежала первой, лицо бледное, глаза огромные от страха. Она потянулась было поддержать меня с другой стороны, но замерла.

Следом подоспела Дарья с решительным видом, губы поджаты в нитку.

— Давай нам его, Щукарь, — сказала стряпуха безапелляционно. — У нас вода горячая готова и тряпицы чистые есть. Мы его выходим.

Щукарь мотнул головой, не сбавляя шага, но я высвободил локоть из его хватки. Мне нужно стоять самому. Пусть качает, пусть ноги ватные, но перед своими я висеть на старике не буду.

— Не сейчас, бабы, — буркнул Щукарь, видя, что я остановился. — Не до вас ему.

— Так он же еле стоит! — всплеснула руками Зоя, и в голосе её звякнули слёзы. — Кровь вон… Ему лежать надо!

— Цыц! — гаркнул было старик. — Ему тишина нужна…

— Отставить, — оборвал я их обоих. Голос прозвучал сипло, но твердо. Я выпрямился, загоняя боль на задворки разума, и посмотрел на Зою. Она тут же осеклась, встретив мой взгляд.

— Не надо меня хоронить, Зоя, — сказал я спокойно. — Живой я. И не такое бывало.

Я перевел взгляд на Дарью. Она смотрела внимательно. Не истерила, ждала решения.

— Дарья, — сказал я. — Щукарь дело говорит. Нам переговорить надо. С глазу на глаз. Это не ждет.

— А рана? — спросила она строго.

— Рана потерпит, а вот живот — нет, — я усмехнулся. — Сварите чего-нибудь горячего, и если одежда какая сыщется — буду благодарен. Я закончу со стариком и приду к вам. Сам приду.

Дарья кивнула. Она увидела то, что хотела: я в своем уме, на ногах и командую.

— Добро, — сказала она коротко. — Идём, Зойка. Не мешай. Слышала, что Кормчий сказал? Жрать он хочет, а не сопли твои слушать.

Она утянула упирающуюся девушку в сторону поварни. Зоя оглядывалась, но пошла.

Я выдохнул и снова кивнул Щукарю.

— Идём, старик. Теперь веди.

Щукарь хмыкнул, глядя на меня с новым уважением.

— Ишь ты… Оклемался. Ну, пошли, раз такой резвый.

Старик привел меня к собственной избе. Маленькая, вросшая в землю по самые окна, она выглядела как берлога одинокого зверя. Он толкнул дверь плечом, ввел меня внутрь. Пахнуло сухими травами, дегтем и старым деревом.

Щукарь усадил меня на широкую лавку, а сам захлопотал у очага. Чиркнул огнивом, раздул трут. Огонь неохотно лизнул щепу, а затем весело занялся, выхватывая из темноты пучки трав под потолком и рыболовные сети по углам. Старик достал с полки глиняный кувшин, плеснул воды в деревянную миску. Плюхнул туда же какой-то бурой жижи из пузырька — по избе поплыл резкий запах.

— Рукав закатай, — скомандовал он. — Показывай, что там у тебя. Как бы заразы не занесло.

Я, скрипя зубами, стянул мокрую, липкую ткань с левого предплечья. Зрелище было так себе. Крыв меня не достал, но рана снова закровила. Свежая корка лопнула, края разошлись, сочилась темная кровь. Щукарь осмотрел руку, поцокал языком:

— Жить будешь. Гноя нет, потому что прошлый раз обработали. Просто мясо разошлось от натуги, но если будешь так скакать и дальше — придется шить. Сколько раз уж она у тебя расходилась.

— Понял, — прохрипел я.

— Живучий ты, Малёк.

Он макнул тряпицу в вонючий раствор и без предупреждения прижал к ране. Я зашипел, выгнулся дугой. Жгло так, будто приложили раскаленное железо.

— Терпи, речник, атаманом будешь, — проворчал старик, ловко бинтуя руку сухой холстиной. — Зато гниль не пойдет, а она может, учитывая, сколько раз твоя рана расходилась. И запомни, если не дашь ей зарасти — точно подцепишь что-нибудь и сгоришь тогда в лихорадке.

Закончив с перевязкой, он сел на лавку напротив. Оперся локтями о колени, буравя меня внимательным взглядом. В полумраке избы его лицо казалось узловатым, словно старый корень.

— Ты хорошо дрался, Кормчий, — произнес он медленно. — Хитро.

Я поднял на него глаза. Голова кружилась, но взгляд старика требовал ответа.

— Спасибо, Щукарь. Ты единственный здесь, кто не ждет моей смерти.

— Может, и не жду, — усмехнулся он в усы. — Но и спину подставлять не спешу. Времена нынче такие… гнилые.

Он помолчал, слушая треск поленьев.

— Ты убрал Крыва. Это сильно. Но ты понимаешь, что Волк теперь спать не будет? Ты ему всю игру поломал. Он теперь тебя не за мусор считает, а за угрозу.

Я медленно кивнул:

— Понимаю.

Щукарь подался вперед, понизив голос:

— А еще я видел, как ты это сделал. Там, в воде. Ты ведь не просто быстрый. Ты уклонялся от ударов еще до того, как он замахивался. Будто река тебе нашептывала.

Я не ответил сразу. Смотрел на пляшущие языки пламени в очаге и думал. Сейчас момент истины. Щукарь — не дурак, он видит больше других, но правду о «другом мире» он не поймет. Посчитает за одержимого или сумасшедшего. Значит, играем старую карту, но играем искренне.

Я повернулся к старику и, глядя прямо в глаза, сказал:

— Я не знаю, как я это сделал. Я… старик, правда ничего не помню.

Щукарь нахмурил кустистые брови:

— Что значит — не помнишь? Совсем?

— Не помню, откуда я. Не помню, как сюда попал. Кто я был до этого. — Я говорил медленно, позволяя настоящей, смертельной усталости пропитать каждое слово. — В голове — только обрывки. Боль. Холод. Рёв воды и глухой удар…

Я замолчал, давая ему взвесить мои слова.

Щукарь сверлил меня взглядом. Он искал фальшь, но фальши не было — я действительно не помнил прошлого этого тела.

Наконец он медленно кивнул, принимая ответ.

— Не диво, парень, — проворчал он, откидываясь спиной к бревенчатой стене. — Река тебя крепко приложила. Головой о камень — и имя забудешь, и мать родную.

Он помолчал, глядя в огонь, словно решая, стоит ли говорить лишнее.

— Мы нашли тебя на Косе, ниже по течению. Три седьмицы назад. Ты лежал в камышах, полутрупом. Весь синий, избитый, тряпье в лохмотья.

Щукарь криво усмехнулся:

— Волк хотел тебя сразу прирезать, чтобы хлеб зря не переводил. Говорил — не жилец, только возни с тобой.

Я кивнул. Это многое объясняло. И отношение Волка, и мою конуру в самом начале.

— Но Атаман велел оставить, — продолжил Щукарь. — Сказал: «Не трогать. Если сам выкарабкается — значит, удачливый, а удача нам нужна». Тебя кинули в сарай, дали еды, воды, отварами напоили…Ну а дальше ты сам знаешь. Выжил.

— Три седьмицы… — пробормотал я.

Значит, я здесь около двадцати дней или больше. Срок небольшой, но достаточный, чтобы тело зажило, а мозг «обнулился» для новой личности. Легенда идеальная.

— Река память отшибла, — рассудительно произнес старик, — а вот руки помнят. Мастерство, оно в крови, его дубиной не выбьешь.

Он снова подался вперед, и его взгляд стал острым:

— Ты ведешь ушкуй так, будто родился с потесью в руке. Ты воду читаешь, как открытую книгу. Такому за месяц не учатся, малёк. Это годы.

Щукарь понизил голос до шепота:

— Может, ты был купеческим кормчим? Или беглым ушкуйником? А может…

Он не договорил, но я понял. «Может, ты кто похуже».

— Не знаю, — честно ответил я. — Руки делают сами. Я просто… вижу, как надо.

— Значит, Река дала тебе эти руки взамен памяти, — кивнул Щукарь. — Я верю. Вода, она должница честная: если что-то забирает, то что-то и дает.

Я смотрел на огонь, переваривая его слова. Легенда складывалась идеально. Я — человек с реки, «обнуленный», но с навыками мастера. Объяснение простое, понятное местным, и проверить его невозможно.

— Значит, я никому не говорил? — уточнил я. — О том, что не помню ничего?

Щукарь покачал головой:

— Нет. Ты вообще молчал как рыба. Дичился. Смотрел волчонком. Атаман решил, что ты осторожный. Волк решил, что ты лазутчик или беглый каторжник. А я… — он усмехнулся в бороду, — я решил, что ты просто пытаешься понять, куда попал.

Я кивнул. Молчание — золото, особенно когда не знаешь правил игры.

— Почему сейчас заговорил? — Щукарь прищурился. — Мог бы и дальше молчать.

Я встретил его взгляд:

— Потому что слепой долго не живет. Я не помню, кто я был, но знаю, кто я есть сейчас. Мне нужно знать расклады, чтобы не получить нож в спину.

Щукарь медленно кивнул:

— Умно. Ты прав. Слепому здесь не место. Особенно такому, как ты.

Он встал, кряхтя, подошел к очагу, подбросил полено. Пламя весело лизнуло сухую древесину, выхватив из полумрака сети по углам. Старик вернулся на лавку, устроился поудобнее.

— Хорошо, — сказал он. — Спрашивай. Что знаю — не утаю.

Я сделал глубокий вдох. Горячка боя ушла, уступив место ясности.

— Расскажи мне, старик, — начал я тихо. — Где мы? Кто эти люди? Кто такой Атаман на самом деле? И почему Волк так меня ненавидит? А ещё зачем вы меня с собой взяли тогда, когда вас на завал понесло?

Щукарь хмыкнул, откинулся на стену:

— Вопросов много. Ну, давай по порядку. Мы в «Гнезде». Это наша нора. Здесь мы живем, зимуем, чиним ушкуй, храним добро. Отсюда ходим в рейды по большой воде. Мы — «вольные люди». Ушкуйники. Живём тем, что Река даёт. Щиплем караваны, берем купцов. Такой наш промысел.

Я кивнул. Это я и так понял, но услышать подтверждение было важно.

— Атаман, — продолжил Щукарь, — наш вожак. Бурилом. Его слово — закон. Он мужик умный, тертый. Не лезет в пекло зря, как некоторые горячие головы, но и своего не упустит. Он уважает только одно — результат.

Старик ткнул в меня пальцем:

— Потому он тебя и не осаживает, хотя ведешь ты себя дерзко. Ты даешь результат. Атаман это видит.

Щукарь посмотрел на меня прямо, без тени улыбки:

— Ты провёл нас через Змеиные Зубы без единой царапины на борту. То что Крыв сделал не в счёт. Ты учуял караван ночью. Удержал ушкуй в свалке, пока они работали железом. И ты уделал Крыва — матерого головореза — один на один.

Старик снова ткнул в мою сторону узловатым пальцем:

— Атаман это видит и ценит. Уж поверь мне, Бурилом чует выгоду, как старая щука — подранка.

— А когда я подыхал в той халупе… — я глянул старику в глаза, не отводя взгляда. — Считался приблудой и питался объедками, потому что не давал результат?

Щукарь нахмурил кустистые брови:

— Мы не в боярском тереме, парень, и не в монастыре. Здесь хлеб не родится, он кровью достается. У нас тут беглые холопы, каторжники, лихой люд, которому терять нечего.

Он говорил жестко, рубя правду:

— Лишний рот — это обуза. Пока ты валялся пластом, ты был никем. Мясом. Выжил, встал, показал зубы — стал человеком. Такой закон. Обижаться на это — все равно что на зиму обижаться.

Я слушал внимательно, запоминая. Жестоко, но справедливо. Это мир хищников.

— Понятно. А Волк? — спросил я, меняя тему. — Почему он меня ненавидит? Дело ведь не только в том, что я выжил?

Щукарь криво усмехнулся, вертя в руках деревянную ложку:

— Волк — это, брат, совсем другое тесто. Они «белая кость». Я точно не знаю, откуда он, их Бурилом привел, но глаз у меня наметанный. Уверен я, что Волк и его свора — из боярских сынков или дружинники бывшие. Младшие, безземельные, или те, кто в опалу попал. Гордые, злые, обученные с оружием плясать с детства. Они себя считают породой, а нас — грязью под сапогами.

Он помолчал, глядя в темноту угла, потом добавил:

— Волк метит на место Атамана. Это знают все, и Бурилом знает. Волк ждёт, когда Атаман постареет, ослабнет или ошибётся в крупном деле. Тогда он кинет вызов и заберет власть.

Я нахмурился, сопоставляя расклады:

— И я ему мешаю? Но чем я ему помешал, когда он меня к носу привязывал? Зачем вы меня взяли с собой в тот раз?

— А ты не помнишь? — Щукарь прищурился. — Упросил ты тогда Бурилома тебя с собой взять. Ходил за ним хвостом. Уж не знаю, что на тебя нашло, но ты тогда впервые заговорил и не отвязался от него пока он тебя не взял.

Щукарь нахмурился:

— Половодье пошло. Вода дикая. Мы тогда купца не взяли, а ты ещё и под руку говорить начал, что нельзя через тот рукав возвращаться. До печёнок всех измотал, а мужики и так злые, вот Волк тебя и привязал к носу. Духам в жертву, если возьмут убогого. Атаман противился, я и наши некоторые, но Бурилом купца упустил. Зима голодная была. Ватага по швам трещала. В итоге, прав ты оказался. Это я уж потом понял, когда понесло нас. Не зря ты тогда с нами просился, словно Макошь тебя вела.

Щукарь вздохнул, взглянул на меня и опустил глаза в пол:

— Спас ты нас тогда и стал для него ведьмаком. А потом, после завала, тебя будто подменили разом.

Дед покачал головой.

— Теперь ты для него — кость в горле, — объяснил Щукарь. — Ты — «чёрная кость». Грязь. Не воин, а оказался полезнее его. Ты лучший Кормчий, который у нас был. Ты получил долю старшего бойца — как он, благородный. Атаман тебя возвысил при всех.

Щукарь подался вперед, его лицо стало серьезным:

— Для Волка ты — угроза самому порядку. Если какой-то «малёк» без роду-племени может стать таким же ценным, как «белая кость», то зачем тогда вообще нужны эти гордецы? Ты дерзок, парень. Ты показываешь нашим мужикам, что можно брать свое, если ты полезен, а не только если ты родовит. Это для Волка страшнее ножа. Ты шатаешь его власть, даже не зная об этом.

Я медленно кивнул. Узор сложился. Волк боялся не меня лично. Он боялся того, чем я стал для ватаги.

— Он попытается убить меня? — спросил я прямо.

Щукарь на миг задумался, пожевал губами:

— Не сразу. В открытую он теперь не полезет. Атаман тебя под крыло взял — пока ты добычу приносишь, волос с тебя не упадет, но если ты ошибёшься… если заведешь ушкуй на мель или подведешь в рейде… тогда да. Тогда Волк тебя сожрет.

Он вздохнул:

— Крыв был так… проверка на зуб. Волк думал: пускай дурак с ножом проблему решит. Не вышло. Теперь он будет действовать тоньше. Ждать будет.

Я принял это. Враг обозначен. Опасный, хитрый, терпеливый.

— Спасибо, старик, — тихо сказал я. — Ты мне глаза открыл.

Щукарь махнул рукой, поднимаясь с лавки:

— Я старый уже, мне терять нечего, а ты… мне нравится, как ты ведешь корабль, малёк. Красиво идешь. Хочу, чтобы ты выжил.

Щукарь, кряхтя, подошёл к очагу и снял с крюка закопченный котелок. Плеснул в две деревянные кружки кипящий отвар. По избе поплыл густой запах зверобоя и мяты.

— На, пей. — Он сунул мне кружку. — Травы кровь разгоняют, хмарь из головы гонят.

Я обхватил горячее дерево ладонями, сделал осторожный глоток. Обжигающая горечь прокатилась по горлу, теплом отдаваясь в желудке. Дрожь в теле начала утихать.

— Ещё вопросы есть? — буркнул старик, садясь обратно.

Я подумал, глядя в темную жидкость.

— Да. Один. Мужики на берегу из-за соли чуть глотки от радости не порвали. Я понимаю, что без нее зимой крышка, рыба да мясо сгниют, но какая у неё настоящая цена здесь, на реке? Что я могу взять за свои два пая?

Щукарь хмыкнул, но как-то невесело, без прежней удалой искры.

— За свои два пая, малёк, ты сейчас можешь взять много. Соль ведь разную цену имеет. К осени, как купцы по большой воде её навалом повезут, она дешевеет. А сейчас — весна. Зимние запасы у всех вышли, лёд сошел, дороги распутило. Сейчас за добрую плошку соли можно справный топор выменять, а за туесок — лодку. Так что ты нынче богат.

Он замолчал, скребя загрубевшим ногтем столешницу, и морщины на его лбу собрались в складки.

— Только вот одно меня гложет, Кормчий. Соль-то… белая.

Я вопросительно поднял бровь:

— И что с того?

— А то, что чистая она, как первый снег. Ни грязи, ни песка. Такую только в Усолье вываривают, для бояр да княжьих. Простые торгаши, что по гнилым протокам жмутся, такое добро не возят. Слишком дорого и опасно.

Щукарь поднял на меня колючий взгляд.

— Вот я и кумекаю… чью мошну мы подрезали. Мужики-то слепые от радости, им лишь бы брюхо набить. Атаман горд, Гнездо спасено. А я старый, я чую: как бы нам за эту белую соль кровавыми слезами не умыться, когда настоящие хозяева хватятся.

В груди шевельнулся холодный ком.

— Уверен, дед? — прищурился я. — Может, обойдется?

Щукарь мрачно хмыкнул:

— Не знаю, Ярик. Может и обойдётся, а может и нет, но Гнездо не первый год стоит. Нас ещё найти надо.

— Значит, эта соль — не только сытая зима, но и удавка на шею. Затянут или нет — лишь вопрос времени, — произнес я, переваривая услышанное. Ждать у моря погоды и гадать, чью мозоль мы отдавили, мне совершенно не нравилось.

— Скажи мне… А есть что-то ещё? Что-то… за что можно рискнуть по-крупному? Что-то ценнее соли?

Щукарь замер с кружкой у рта, а потом опустил её на колено. Взгляд его стал острым:

— С чего такой интерес?

Я пожал плечами, стараясь выглядеть равнодушным:

— Просто слышал краем уха. В походе слово проскочило. «Бусурмане». И что у них настоящего золота как грязи.

Лицо Щукаря потемнело. Морщины прорезались глубже. Несколько долгих вздохов он молчал, и в тишине слышно было только, как трещит полено в очаге.

— Слышал, значит… — наконец произнес он. — Языки бы им повыдирать, болтунам.

Он тяжело вздохнул, встал и прошелся по тесной избе. Остановился у крохотного оконца, затянутого бычьим пузырем, глядя в темноту.

— Правда это. Золота там столько, что реку перегородить можно. Только на Юге три силы есть, малёк. Все три нас, вольных людей, с радостью на кольях распнут.

Щукарь обернулся, и в его глазах загорелся недобрый огонь.

— Первые — заморские торгаши. Венцы. Они по Большой Воде ходят караванами, на огромных пузатых посудинах. Везут шелк, пряности, камни самоцветные. Один такой струг стоит больше, чем всё наше «Гнездо» вместе с людьми и потрохами. Сами они трусливые, но нанимают тяжелую пехоту в броне, сотню сабель на борт.

Щукарь скрипнул зубами. Он вдруг не сдержался и сплюнул на пол, словно во рту скопилась одна желчь, а его лицо перекосило от злобы.

— Вторые — это степная саранча. Ублюдки конные с арканами. Они всю степь под собой держат, от горизонта до горизонта копытами вытоптали. Жгут наши северные деревни, выгребают всё подчистую, тянут людей в полон, как скот. Сами-то они воды боятся как огня, но ты не думай, малёк, что это просто дикари в вонючих шатрах. Хера с два!

Старик вцепился узловатыми пальцами в край стола.

— У них там, на самом Юге, где река в Большую Воду впадает, каменные города отгроханы. Столица до небес стоит, стены на костях строены! А площади нашими же людьми забиты — невольничьи рынки от края до края. Сидят там в своих дворцах, жируют, заморских венцов доят как коров, дань за проход берут. Вся кровь севера туда течет, в эти их каменные пасти…

Я слушал, не перебивая, чувствуя, как сердце начинает стучать в ребра.

Заморские богачи. Дикая орда. Князья-предатели. Три жирные цели и настоящее, большое дело.

— Если там столько богатства, почему мы их не щиплем? — спросил я тихо. — Не сходим на Юг?

Щукарь посмотрел на меня как на умалишенного:

— Почему? Да потому что, чтобы выйти к Большой Воде, у нас только два пути есть. И оба гибельные! Первый — через Зеленую Глотку. Вода там широкая, глубокая, стрежень чистый, но там наши же ссучившиеся князья свои заставы поставили, чтобы мы их торговлю не баламутили. Цепи поперек реки натянули, на башнях камнеметы и лучники сидят. Там мышь не проскочит, не заплатив мыт. Сунемся туда — нас в щепу разнесут еще на подходе.

Старик помолчал и сел, ссутулившись, и добавил мрачно:

— А второй путь на Юг, в обход княжеских застав… по старому руслу. Чёртова Прорва он зовётся.

— И?

— И забудь, — отрезал Щукарь. — Это могила. Страшнее Змеиных Зубов вдесятеро. Настоящий лабиринт. Десятки проток, островов, тупиков. Течение бешеное, крутит так, что весла в щепу ломает. Дно гуляет — сегодня яма, завтра мель. Вода местами кипит — то ли ключи бьют горячие, то ли духи уху варят, не знаю.

Он понизил голос до шепота:

— А еще там живут «береговые черти». Лесные люди. Они реку знают. Сидят в камышах, бьют отравленными стрелами, топят лодки. Из Прорвы, парень, не возвращался никто. Сколько отчаянных уходило на Юг — ни щепки назад не приплыло.

Он посмотрел на меня серьёзно:

— Атаман наш — мужик неглупый. Он знает: Прорва — это смерть. Потому мы ходим на Север и на Запад, щиплем мелких купчишек. Живём скромно, зато живые.

Я кивнул. Лабиринт. Кипящая вода. Дикари. Звучало жутко. Для любого нормального человека это тупик. Но не для меня.

— А если найти способ? — спросил я, глядя в огонь. — Если изучить течение? Найти проход, где вода спокойнее?

Щукарь рассмеялся, без капли веселья:

— Эх, молодость… Ты думаешь, никто не пытался? Пытались. Лучшие кормчие, матерые волки. И где они? Раков кормят.

Он наклонился ко мне, заглядывая в глаза:

— Выкинь это из головы. Забудь про Прорву и про бусурманское золото. Это байка для дураков. Мечта Атамана, от которой он сам отказался, чтоб ватагу не сгубить.

Я посмотрел на свои ладони. Эти пальцы чувствовали дрожь реки. Дар рисовал мне карту дна прямо в разуме. Для «слепого» лабиринт смертельный. Для «зрячего» — это просто сложная дорога. Если я смогу провести корабли там, где никто не может…

Я получу всё силу и золото. Атаман будет зависеть от меня, а Волк — скрежетать зубами от бессилия.

Но не сейчас, — осадил я сам себя. — И не на этом корабле. Сначала нужно набрать вес и силу.

— Понял тебя, старик, — сказал я вслух, поднимая голову. — Сказка так сказка. Забыли про Прорву. Расскажи мне лучше про наших. Что у нас за сила?

Щукарь расслабился, видя, что я отступил от дурной темы. Поудобнее перехватил кружку.

— Сила… Ну, считай. Нас душ шестьдесят, может, семьдесят. Это если со стариками, бабами да детворой. Бойцов справных — три десятка. Гребцов крепких — еще два. Остальные — ремесленники, работные, семьи.

Он загнул узловатый палец:

— По воде ходим на одном ушкуе. Есть еще старый карбас рыбацкий. Лодка справная, легкая, человек на пять-шесть, да пара мелких долбленок. Не флотилия, конечно, но жить можно.

Я кивнул, запоминая. Тридцать рубак, двадцать гребцов. Полсотни мужиков, способных держать сталь. Не армия, но для быстрого налета хватит.

— А соседи? — спросил я. — Другие ватаги есть?

— А как же, — кивнул Щукарь. — Река длинная. Кто-то больше нас, кто-то меньше. Мы стараемся не пересекаться. У каждого свои… кормовые места. Но бывает, сходимся. Иногда торгуем, иногда кровь пускаем. Волчий закон. Но места всем хватает. Города-то богатые выше по течению стоят.

Я слушал, складывая в голове карту. Река — это дорога, кормилица и поле боя.

— А что дальше? — спросил я, глядя в темное окно. — Куда Река течёт? Где она кончается?

Щукарь прищурился, глядя в пустоту:

— Течёт она на Юг. Туда, где земли тёплые, где города каменные до неба, где шелка и пряности. В земли бусурманские.

Голос старика стал глубже:

— А дальше… говорят, там Большая Вода. Солёная. Края ей нет. Морем зовут.

Я помолчал. Море, значит.

— Зачем тебе это? — встрепенулся Щукарь. — Собрался бежать?

Я покачал головой:

— Нет. Просто хочу понять, где я. Каков мир вокруг. Я ж беспамятный.

— Понятно. Ну, теперь знаешь. Мы здесь, посередине. Живем одним днем.

Я сделал еще глоток отвара. Травы прогнали озноб.

— А Атаман? — спросил я. — Давно он вожак?

— Давно, — ответил Щукарь. — До него был Лютый. Тот сгинул в рейде. Мы напоролись на засаду, князь местный нас как курей в овине зажал. Половину ватаги тогда положили. Бурилом тогда был просто десятником, но он сумел людей собрать, прорвал кольцо, ушкуй вывел из-под огня. Вытащил нас с того света.

Щукарь уважительно качнул головой:

— После того случая его и выбрали. И не зря. За столько лет — ни одного провала, ни одной пустой зимы. Да, эта зима впроголодь была, но не голодная. Он мужик битый, осторожный. В петлю зря не лезет, но и своего не упустит, поэтому народ за него и держится.

Я кивнул. Атаман даёт стабильность. Люди помнят, как их пускали на мясо при прошлом вожаке, и ценят осторожность Бурилома.

— А Волк? — спросил я. — Он давно ему в спину дышит?

Щукарь скривился, сплюнул на утоптанный пол:

— Волк… у него дурная кровь играет. Он из благородных, ему наша осторожность — как кость поперек горла. Хочет славы, большой крови и золота. Считает, что Бурилом постарел, хватку потерял.

Старик посмотрел на меня серьезно, и его взгляд стал предупреждающим:

— Ты Волка не недооценивай, малёк. Он хитрый лис. В лоб на Атамана не попрет — кишка тонка против всей ватаги. Он будет ждать. Воду мутить, шептать по углам, ошибки ждать, и как только Атаман оступится — Волк ему глотку и перегрызет.

— И что ты думаешь? — спросил я тихо. — Кто кого?

Щукарь задумался, глядя на угли, а потом проговорил:

— Не знаю. Атаман сильнее опытом и уважением, но Волк моложе, злее. Если Атаман оступится — Волк его сожрет. Если Атаман удержит хватку — Волк будет ждать. Или сломается и уйдет искать удачи в другое место.

Он поднял на меня тяжелый взгляд:

— А ты… ты сейчас между молотом и наковальней. Атаман тебя ценит, пока ты даешь прок. Волк тебя ненавидит, потому что ты стоишь у него на дороге. Если Волк возьмет верх — ты первый, кому он пустит кровь. Понимаешь?

Я медленно кивнул:

— Понимаю.

— Тогда будь осторожен. Спи вполглаза.

Мы помолчали. Огонь в очаге догорал, бросая пляшущие тени на бревенчатые стены. Гнездо за окном затихало.

— И вот что, Кормчий… мне неважно, что ты там на самом деле помнишь, а что забыл. Ты ведешь корабль, приносишь добычу, ты не крыса. Это важно. А твое прошлое… — он пожал плечами. — Река взяла его. Пусть там, на дне, и лежит. Меньше знаешь — дольше живешь.

Он встал, потянулся до хруста:

— Всё, хватит лясы точить. Тебе отдыхать надо, ты цветом как утопленник. Только в баню сходи сначала. Парная еще теплая, я велел оставить. Смоешь с себя кровь да грязь, а то спать ляжешь — кошмары замучают.

Я посмотрел на свои грязные руки.

— Спасибо, старик.

Разговор со Щукарем был долгим, но нужным. Теперь есть о чем поразмыслить.

— Схожу к женщинам, — сказал я. — Обещал. Да и одежду надо добыть, не в рванье же ходить.

В окне поварни ещё горел тусклый свет. Я постучал. Дверь открыла Зоя. Увидев меня — перевязанного, умытого от грязи, но всё еще серого от усталости — она выдохнула с облегчением.

— Пришел…

— Я же обещал.

В избе пахло хлебным духом и сушеными травами. Дарья встретила меня у стола и взгляд ее был теплым.

— Живой, мастер. Ну, проходи. Садись.

— Некогда рассиживаться, — начал было я, опуская добычу на лавку.

— Цыц! — прервала меня Дарья властно, но без злобы. — Сначала поешь. На тебе лица нет, краше в гроб кладут. Дела потом.

Я хотел возразить, но нос уловил запах. На столе стояла миска с густющей ухой, с большими кусками рыбы внутри. Рядом лежал пирог и плошка с квашеной капустой.

Они накрыли стол как для дорогого гостя. Как для своего, вернувшегося из сечи.

— Ешь, — Зоя подвинула мне ломоть хлеба, глядя с заботой. — Пока горячее.

Спорить сил не было. Я сел и начал есть. Каждая ложка возвращала меня к жизни, разливаясь жаром по телу.

Женщины сидели напротив, подперев щеки руками, и смотрели как я ем. Пожалуй, в этом молчании было больше близости, чем в любых клятвах.

Когда миска опустела, я откинулся на бревенчатую стену, чувствуя блаженную тяжесть в животе.

— Спасибо, хозяюшки… Оживили.

— На здоровье, — улыбнулась Дарья уголками губ. — Теперь показывай, чего принес. Небось, опять рыбу?

Я молча развязал узел. Достал плотный мешок и стукнул им о доски стола.

— Не рыбу. Соль.

В избе повисла тишина. Дарья робко протянула руку, коснулась грубой ткани, словно не веря.

— Соль… — прошептала она. — Так много? Ярик, ты…

— Чистая, — сказал я тихо. — Слушайте меня внимательно. В общий барак я её не понесу. Пусть у вас лежит. Вам я верю как себе.

— Сбережем, — твердо кивнула Дарья, со всей серьёзностью глядя на меня. — Спрячу под печь, ни одна собака не унюхает.

— Не просто сбережем, — я посмотрел ей прямо в глаза. — Берите оттуда сколько нужно. Не жалейте, ешьте вдоволь, солите рыбу на зиму. Не стесняйтесь. Если на мену надо — тоже берите. Остальное пусть лежит как запас. На черный день или на случай, если прижмет. Это теперь наш общий схрон.

Дарья шмыгнула носом, отвернулась к печи, поспешно пряча глаза. Для неё, вдовы с девкой на выданье, это означало, что страшная голодная зима отменяется.

— Спасибо, сынок… — глухо сказала она. — Век не забуду.

Я выложил на стол сверток красного сукна.

— А это — вам. Подарок. Сарафаны сшейте или на ленты пустите, чтоб нарядно было.

Зоя тихо ахнула, потянулась к яркой ткани, как завороженная. В этом грязном, сером мире такой цвет казался чудом.

Я хотел было встать, собираясь в баню, но Дарья вдруг всплеснула руками, оглядывая меня с ног до головы.

— Ох, ты ж боже ж мой… Сиди! Куда ты в таком виде пойдешь?

Она подошла ближе, брезгливо тронула рукав моей рубахи, превратившейся в рваные, пропитанные кровью и грязью лохмотья.

— Пугало огородное, а не Кормчий… Стыд один.

Она решительно шагнула к сундуку, откинула крышку. Порылась на самом дне, доставая что-то бережно завернутое в холстину.

— Я берегла, думала — память… — пробормотала она, разворачивая сверток. — Да чего мертвым лежать, когда живым нужнее.

Она положила передо мной стопку одежды.

— Вот. Мужа покойного порты да рубаха. Лен хороший, плотный. Носи, Ярик. Ты теперь мужик в силе, тебе впору будет. И не спорь.

Я провел рукой по ткани, пахнущей сухими травами и домом. Не рвань с чужого плеча.

— Спасибо, Дарья, — сказал я искренне. — Добрая одёжка.

— Иди уж, — буркнула она, скрывая смущение. — Иди мойся, пока вода горячая, а то смердишь тиной и кровью, дышать нечем.

Я встал, прижимая к груди чистую одежду. У порога меня перехватила Зоя.

— Ярик, — шепнула она быстро, пока мать прятала белое золото. — Камень-то… «Куриный бог»…

— Здесь, — я показал ей запястье, где под грязным бинтом угадывался шнурок. — Сберег, Зоя. И он меня сберег.

Она просияла, зардевшись маковым цветом.

Я вышел в холодную темноту. Теперь — в баню, и спать.

У меня есть тыл. Есть дом, где меня накормят и оденут. Это стоит дороже любого серебра.

Баня была жаркой. С запахом распаренных берёзовых веников. Я сидел на полке, закрыв глаза, чувствуя, как кусачий жар выжигает из тела холод и усталость последних суток. Рана на предплечье щипала от жара, но я терпел — травы Щукаря вытягивали гниль.

Я был один. Остальные мужики уже помылись, и это было лучше всего. Только пар и тишина.

Я вышел в предбанник, вытерся насухо грубой холстиной и надел чистую рубаху и порты, которые дала Дарья. Они пришлись почти впору, лишь в плечах чуть свободно, но это не беда.

Свежий, чистый, я вошёл в общий барак. Внутри храпели, густо разило кислой брагой. Я прошел к своему месту у натопленной печки, рухнул на жесткие нары и, закинув здоровую руку за голову, уставился в закопченный потолок.

Тишина. Покой. И в этой тишине я, наконец, мог трезво думать.

Крыв больше не угроза, а просто бешеная, побитая псина, которую я осадил. Его вес в ватаге помножен на ноль. Да только Крыв не главная беда. Он был лишь чужим топором.

Волк. Вот кто настоящая угроза. Хитрый, жадный до власти, терпеливый. Он метит на место Атамана, сбивает вокруг себя стаю и ждёт часа. Ну а я тот, кто ломает его схемы и мозолит глаза своей удачей.

Я открыл глаза, вглядываясь в темень под крышей.

Что я могу сделать с Волком?

Первая мысль была простой: убить. Подстроить случай в следующем рейде. Нож в спину в свалке, толчок на скользких досках.

Способов полно, и Дар поможет мне сделать это без следов.

Но… это путь дурака. Убью Волка — и что дальше? Ватага потеряет лучшего воина.

Волк вожак абордажников, стержень «белой кости». В сече ему нет равных. Он лезет на чужой борт первым, и люди идут за ним в самое пекло. Кто поведет мужиков резать бусурман, если Волка не будет? Гнус? Рыжий? Я?

Мое место на руле, а не под чужими стрелами. Мне нужен тот, кто умеет лить кровь и не морщиться. Мне нужен Волк. Живой, злой и на моей стороне.

Мысль дикая. Волк спит и видит меня в могиле.

Как заставить такого зверя тянуть мою лямку? Как приручают матерых псов?

Я вспомнил старую истину: Волка кормят ноги, а человека гонит вперед жадность.

Волк хочет золота, славы и власти. Он скалит зубы не потому, что я есть, а потому что я забираю ту славу, которая, как он свято верит, должна принадлежать ему. Он — воин по крови, а вынужден горбатиться с мешками соли и перебиваться крохами, ставя шкуру на кон за гроши.

А я знаю, где лежит настоящее золото и как пройти туда, где остальные сломают шеи.

План по кускам начал складываться в разуме.

Я не должен вставать Волку поперек дороги и отбирать его добычу. Мне нужно дать ему больше, чем он сможет унести сам. Перенаправить его жажду наружу.

Нужно стать его проводником к той силе, о которой он только грезит. Сделать так, чтобы его собственная алчность надела на него ошейник. Дать ему такую цель, ради которой он забудет про свою спесь.

Цель, ради которой он сам встанет мне за спину, потому что без меня к этому золоту не дойти.

Завтра я иду к Атаману и буду предлагать.

И начну я с Волка.

Я проснулся до рассвета. Лежал на жестких нарах, слушая богатырский храп и сопение десятков глоток. В бараке стоял мощный, хоть топор вешай, дух перегара. Ватага спала после Дулёжа.

Голова была ясной. Усталость отступила — не до конца, тело еще ныло, но разум работал четко. Баня смыла грязь, сон вернул силы. Я лежал и смотрел в темноту потолка, прокручивая в голове план. Каждое слово, которое скажу, каждый жест.

Сегодня я пойду ва-банк.

Ждать нельзя. Вчера я победил Крыва. Сегодня я герой, но память у толпы короткая. Если я затяну, Волк оправится от удара, перегруппируется и ударит первым. Мне нужно перехватить инициативу. Заставить их играть по моим правилам.

Я бесшумно, чтобы не скрипнуть досками, скатился с нар. Привычным движением намотал сухие онучи, сунул ноги в кожаные обувки, туго перетянув лодыжки ремешками, и шагнул за дверь.

Снаружи в лицо сразу дохнуло стылой речной сыростью. Пронзительная свежесть ранней весны всё ещё кусалась, забираясь под одежду и заставляя зябко повести плечами.

Гнездо после вчерашнего дулёжа словно вымерло. Над раскисшей землей полз сизый туман, а у дальнего частокола одиноко горбился сонный дозорный, опираясь на копье.

Я направился к избе Щукаря, стараясь не чавкать грязью. Коротко постучал три раза. За дверью завозились, скрипнули половицы. Засов лязгнул, и на пороге появился старик — в исподнем, заспанный, всклокоченный как леший.

— Кого нелегкая… — начал он сипло, но увидел меня и осекся. — Кормчий? Ты чего в такую рань? Тебе ж отлеживаться надо.

— Не до сна, старик, — сказал я тихо. — Пусти. Разговор есть.

Щукарь пожевал губами, глядя на меня цепко, потом отступил:

— Заходи, коль пришел.

В его берлоге было тепло и пахло сушеными травами. Щукарь подбросил щепы в угли, раздул огонь. Пламя осветило его хмурое лицо.

— Ну? — он повернулся ко мне, опираясь на кочергу. — Случилось чего? Рана открылась?

— Рана в порядке, — я сел на лавку, не дожидаясь приглашения. — Я прямо сейчас иду к Бурилому. Мне нужно, чтобы ты пошел со мной.

Щукарь замер. Вытаращился на меня как на умалишенного.

— К Атаману? В такую рань? — он покрутил узловатым пальцем у виска. — Ты белены объелся, малёк? Атаман после дулёжа тяжелый, спит небось. Разбудишь — он тебя пришибет и не спросит, как звали.

— Не пришибет, — ответил я спокойно. — Вчера мы притащили ему гору чистой соли, я спас корабль и осадил Крыва. Сегодня я для него — удача. Он выслушает.

Щукарь пожевал губами, глядя на меня недоверчиво.

— Смотря что ты петь ему собрался. Если ту дурь про Юг и бусурман — он тебя вместе с лавкой в окно выкинет.

— Это не дурь, дед. Мы сидим в болоте и режем своих же торгашей за мешок крупы. Атаман топчется на месте. Я иду предложить ему куш, от которого его жадность перевесит любую осторожность и мне нужен ты, как старший, которого он уважает.

Старик тяжело вздохнул, скребя грудь пятерней.

— Ты смерти ищешь. Прийти к вожаку и сказать, что он мелко плавает? Это бунт. Да там еще и Волк наверняка трется, он к Атаману вхож когда угодно. Увидит тебя — сразу за топор возьмется.

Я зло усмехнулся:

— Я на это и рассчитываю. Мне Волк там и нужен.

Щукарь смотрел на меня. В его глазах боролись сомнение и понимание того, что я затеял какую-то очень грязную, но хитрую игру. Любопытство победило.

— Ох, малёк… — выдохнул он, качая головой. — Свернешь ты шею. Но больно уж складно звонишь.

Он потянулся за штанами:

— Жди на крыльце. Оденусь. Посмотрим, как ты свою голову в пасть медведю класть будешь.

Мы шли молча. Щукарь семенил чуть впереди, стараясь не вязнуть в раскисшей грязи, я ступал следом, прокручивая в голове предстоящий разговор.

Изба Атамана возвышалась в самом центре лагеря — сруб из вековых почерневших стволов, похожий на спящего медведя. У самого крыльца Щукарь замялся. Обернулся, впившись в меня вопросительным взглядом: мол, последняя возможность остыть и повернуть назад.

Я лишь коротко мотнул головой. Поднялся на ступени, дважды с силой ударил кулаком в створку и, к немому ужасу деда, не стал дожидаться хозяйского окрика. С нажимом вдавил кованую скобу, толкнул дверь плечом и перешагнул порог. Старик юркнул следом, и я прямо спиной чувствовал, как он сжался в ожидании удара.

Мы лезли в самую пасть.

Внутри стоял жар. Вдоль бревенчатых стен темнели широкие лавки, заваленные звериными шкурами, а в углу горел очаг, отбрасывая на лица пляшущие тени.

У массивного стола стояли двое. Бурилом — без брони, в простой исподней рубахе с распахнутым воротом. Волосы всклокочены, лицо после вчерашнего дулёжа хмурое и похмельное, но взгляд, поднятый от развернутой карты, был ясным.

И Волк. Он нависал над столешницей напротив Атамана, уперевшись в доски кулаками, и что-то яростно ему втирал. Когда дверь со стуком ухнула о стену, он осекся на полуслове. Резко повел головой на звук и увидел меня. Его лицо, и без того искаженное злобой, мгновенно налилось дурной кровью.

— Что… — начал было Атаман, но Волк не дал ему договорить.

— Ты охренел, щенок⁈ — рявкнул он, срываясь на рык. — Куда прешь не звано⁈

Рука Волка метнулась к поясу, пальцы сомкнулись на рукояти топора. Он сделал шаг от стола, разворачиваясь ко мне всем телом. В его глазах читалось желание пустить кровь.

Атаман тоже посмотрел на меня с холодком, как на покойника.

— Ты поперек слова лезешь, Кормчий, — произнес он тихо, но в этом тоне угрозы было больше, чем в лае Волка. — Без спросу. В наглую. В дом ко мне врываешься, как к себе в барак.

Он сделал паузу.

— Обрехивайся. Живо. Или пожалеешь, что вообще проснулся сегодня.

Щукарь за моей спиной вжался в косяк. Старик понимал: одно кривое слово, и здесь будет мокрое место.

Волк сделал ещё шаг ко мне. Ноздри его раздувались, грудь ходила ходуном.

— Ты хоть чуешь, что за такое глотку перерезают? — прорычал он, понизив голос до хрипа. — Знаешь, скольких я на дно пустил за меньшую дерзость?

Я не отступил и встретил его взгляд спокойно, глядя прямо в его зрачки.

— Знаю, — ответил я. — Но я всё равно здесь.

Волк замер. Мой ответ сбил его с ритма. Спокойствия он точно не ждал

Атаман перевел взгляд с Волка на меня. Прищурился. Он взвешивал: дать мне сказать или сразу свернуть шею за наглость. Любопытство пересилило гнев.

— Говори, — бросил он наконец. — Но гляди, малёк… Если ты мне пустое принёс или время моё тратишь — отсюда тебя вынесут вперед ногами. Я лично тебе кадык вырву за подобную дерзость и не погляжу, что ты полезен.

Я кивнул, принимая условия. Посмотрел на Волка, потом обратно на Атамана.

— Вчера мы взяли караван, — сказал я чётко и громко. — Белая соль, железо, зерно. Добрая добыча. Ватага сыта, зимовку переживем спокойно. Это твоя заслуга, Атаман.

Бурилом слушал молча, с непроницаемым лицом, но я заметил, как чуть расслабились его плечи — признание заслуг ему льстило.

— Но это — потолок, — продолжил я жестко, глядя ему в глаза. — Для этих мест это предел.

Волк фыркнул, кривя рот:

— Ты вломился сюда, щенок, чтобы рассказать нам, какие мы молодцы?

Я проигнорировал его, не сводя глаз с вожака.

— Мы рискуем головами одинаково, Атаман — что за мешок соли, что за бусурманский струг. Кровь льем одну и ту же. Сидим в этом болоте, режем мелких купцов за льняные тряпки да железо и радуемся, что выжили. Меняем жизни на еду. Это тупик. Мы топчемся на месте, когда могли бы брать настоящее богатство.

— Да ты страх потерял! — взорвался Волк. Он сорвался с места, шагнул ко мне, занося руку для удара, но Бурилом рявкнул так, что с потолка посыпалась сажа: — Волк. Стоять!

Волк замер, тяжело дыша, в шаге от меня. Сжав кулаки, он сверлил меня бешеным взглядом. Атаман прошел несколько шагов, остановился передо мной и взглянул сверху вниз.

— Ты, приблуда, который еще вчера подыхал в грязи, учишь меня, как кормить ватагу? — произнес он неторопливо, разглядывая меня, словно диковинку.

Он наклонился ближе, и голос его стал опаснее:

— Мы будем жить сыто благодаря этой «соли». Объясни мне, Кормчий, почему я прямо сейчас не должен снести тебе башку за твою дерзость? Ну⁈

Я выдержал его тяжелый взгляд.

— Потому что я проложу путь на Юг. К Большой Воде. Туда, где заморские караваны, и где добыча стоит того, чтобы за нее лить кровь.

Атаман замер. Волк за его спиной громко, издевательски хмыкнул.

— На Юг? — переспросил Бурилом, выпрямляясь, и лицо его потемнело. — Через Зеленую Глотку, где князья цепи натянули? Или ты, дурак, про Чёртову Прорву сейчас заикнуться решил?

— Про неё.

— Это могила, — звонко, как гвоздь вбил, отрезал Атаман. — Лучшие кормчие пытались пройти старым руслом. Никто не вернулся. Ни щепки не всплыло. Избави Боги туда сунуться.

— Они не вернулись, потому что шли вслепую, Бурилом, — сказал я, делая шаг вперед. — Они гадали на удачу, а я не гадаю. Я читаю воду. Вы оба видели это в Змеиных Зубах и потом. Для слепого Прорва непроходима. Для меня — просто сложный путь. Я найду дорогу.

Волк зло и глумливо рассмеялся.

— Атаман! — он обернулся к вожаку, кривя рот. — Ты слышишь это? Малёк, который с нами без году неделя, уже указывает тебе, куда вести ватагу! Он еще вчера грязь месил, а сегодня возомнил себя умнее старых мастеров, что в Прорве сгинули! Откуда тебе знать, щенок? Старик нашептал? — он бросил презрительный взгляд на Щукаря, а потом сделал паузу, наслаждаясь моментом.

Голос его стал язвительным:

— Ты хоть понимаешь, что такое Прорва? Туда матерые волки боятся нос сунуть! Там течение корабли в щепу крошит! А ты, недоучка, возомнил себя богом? Поведешь нас на убой?

Он повернулся к Бурилому, ища поддержки, давя на самое больное — на безопасность стаи:

— Мы берём соль, железо, зерно — это реальная добыча. Мы живы, потому что ты умный мужик, Атаман. А эти южные сказки… — Волк усмехнулся. — Это мечта для идиотов. Только дурак поведёт людей на верную смерть.

Бурилом молчал, ожидая моего ответа. Волк стоял с довольной ухмылкой — он был уверен, что вбил последний гвоздь в крышку моего гроба.

Я повернулся к Волку и глянул на него оценивающе, как смотрят на треснувший горшок.

— Ты прав, Волк, — сказал я негромко.

Он моргнул, сбитый с толку. Усмешка на его лице дрогнула.

— Я действительно с вами недолго. И я не умею махать топором так, как ты, но есть разница между нами, Волк. Я вижу дальше своего носа.

Усмешка окончательно сползла с его лица. Глаза сузились в щели.

— Ты называешь меня щенком, — чеканя каждое слово, произнес я. — Говоришь, что моё дело веслом ворочать. Пусть так. Но кто тогда ты? Вожак «белой кости»?

Я сделал шаг к нему, демонстративно оглядывая с ног до головы.

— Я вижу латаную-перелатаную кольчугу, которая ржавчиной пошла, и щербатый топор. Шлема у тебя вообще нет. Ты идешь в рубку первым, Волк. Ты — хребет этой ватаги, льешь кровь, пока другие прячутся за щитами. И что ты за это имеешь? Отрез сукна на онучи? Половину мешка соли? Радуешься этому и называешь «победой»?

Волк замер. Лицо его пошло красными пятнами.

— Ты… — прохрипел он, задыхаясь от ярости, но я не дал ему вставить слово.

— Это твой предел? — жестко спросил я, сокращая расстояние до минимума. — Мы крысы, Волк. Мы грызем в болоте своих же купцов, за льняные тряпки, а в это время там, на Юге, жирует степная саранча и бусурмане. Они везут сундуки с серебром, полон собранный с нашей же земли! Они ходят по Большой воде в шелках, а ты — в латаной рванине. Твоя жизнь стоит дороже, Волк! Неужели ты хочешь сдохнуть в канаве за мешок соли, когда мог бы брать то, что принадлежит нам по праву силы?

Я смотрел прямо в его бешеные глаза.

— Я предлагаю перестать крысятничать. Пройти Прорву и стать королями, а не стервятниками, подбирающими объедки. Только вот ты боишься не Прорвы. Ты боишься признать, что всю жизнь жрал крохи и дрожал в камышах, когда мог взять всё!

Слова ударили его наотмашь. Его разрывало. Он до боли в зубах хотел золота, но принять эту правду от меня — от «щенка», который только что макнул его носом в его собственную нищету при Атамане…

Гордость встала поперек горла. Зверь внутри него взвыл от унижения.

Волк выхватил топор.

Движение было молниеносным. Топор взлетел над его головой, описав дугу. Лицо Волка превратилось в страшную маску.

— Я убью тебя, сука!

Топор пошел вниз, целясь мне в темя.

Я не двинулся и не попытался закрыться рукой. Просто стоял и смотрел в его безумные глаза, потому что знал: сейчас или никогда.

Свист стали разрезал воздух.

Широкая ладонь Бурилома сомкнулась на запястье в вершке от моего темени. Лезвие замерло, мелко подрагивая в руке Волка.

— СТОЯТЬ! — гаркнул Атаман так, что у меня в ушах зазвенело.

Волк застыл с занесённым оружием. Он тяжело дышал с перекошенным от ярости лицом, а вздувшиеся жилы на руках говорили, что он всё еще пытается завершить удар и расколоть мне череп, но Атаман держал намертво.

— Я сказал — стоять, — повторил он уже тише, но с такой угрозой в голосе, что у меня аж холодок по спине пробежал.

Волк поднял на вожака безумные глаза. В них плескалось дикое бешенство, но он не дёрнулся. Знал: стоит попытаться вырваться, и Бурилом просто сломает ему кисть. Атаман держал его взгляд, не моргая, и давил авторитетом.

— Опусти топор, Волк.

Волк скрежетнул зубами. Его рука дрожала от усилия, с которым Бурилом давил на нее. Наконец Волк со свистом выдохнул и с нескрываемой ненавистью опустил оружие. Лезвие коснулось бедра. Атаман разжал пальцы, не отводя взгляда.

— Убери железо.

Волк стоял неподвижно ещё несколько мгновений, буравя меня взглядом поверх плеча Атамана. В этом взгляде читалось обещание скорой расправы. Затем резким движением сунул топор за пояс и выпрямился.

— Он перегнул палку, Бурилом, — прохрипел Волк, срывающимся от обиды голосом. — Он мне в лицо плюнул. При тебе и старике. Сказал, что я нищий!

Атаман повернулся ко мне и внимательно уставился в глаза.

— Это правда? — спросил он, изучая моё лицо. — Ты хотел унизить моего лучшего бойца?

Я встретил его взгляд спокойно:

— Нет.

Волк за спиной Атамана снова вскинулся:

— Врёт сучонок! Все слышали! Он тыкал мне в кольчугу, говорил, что я…

— Я не оскорблял, — перебил я, глядя только на Атамана. — А сказал правду. Его кольчуга действительно латаная. Это так же очевидно, как и то, что я стою перед вами в рубахе с чужого плеча, потому что своей у меня нет.

Атаман не сводил с меня глаз, изучая словно диковинную тварь, которую вытащили со дна, и теперь гадают — ядовитая она или полезная. Наконец он кивнул:

— Добро. Тогда растолкуй мне, Кормчий. Зачем ты это сказал? Зачем зверя дразнил?

Я сделал глубокий вдох, успокаивая бешено колотящееся сердце, и выдохнул.

— Потому что он должен был услышать эту правду. И ты тоже.

Атаман нахмурил густые брови:

— Какую правду?

— Что нам пора перестать жрать крохи с чужого стола, когда мы можем сами стать хозяевами, — ответил я прямо. — И я знаю, как это сделать.

Атаман скрестил руки на груди. Посмотрел на меня сверху вниз, словно предлагал дважды подумать перед тем как снова рот открывать. Но я не отступил и взгляда не опустил.

— Ты ведь не только на него замахнулся, — произнес Бурилом, весомо роняя каждое слово. — Ты мне вызов бросил. Добычу нашу шелухой назвал. Сказал, почитай, что я ватагу не туда веду.

Он подался вперед, и его голос зазвучал тише, но от этого стал только опаснее:

— Ты поешь про Юг и Чертову Прорву. Брешешь, что пройдешь там, где лучшие кормчие костьми легли. У тебя есть верная задумка? Или это просто сквозняк в пустой башке гуляет?

Я встретил его взгляд твердо:

— Есть и задумка, и расчёт.

— Тогда выкладывай, — отрезал Атаман, отступая на шаг и давая место между мной и Волком. — Здесь и сейчас. При мне, Волке и Щукаре. Докажи, что ты не пустобрех, который в чужой разговор лезет да воинов почем зря срамит.

Он подошел к столу, оперся кулаками о доски и впился в меня глазами:

— Говори, Кормчий. Я слушаю.

Я перевел дух. Волк подпирал спиной почерневшее бревно стены, поигрывая ножом. Лицом его было темнее тучи. Он смотрел на меня с лютой ненавистью, только и ожидая, когда я оступлюсь и мои слова окажутся трухой. Щукарь жался у двери, теребя пояс, в глазах старика читалась тревога. Все ждали. Теперь всё зависело от того, поймут ли они выгоду, в которую пока не могли поверить.

— Ты прав, Атаман, — начал я спокойно. — На этом ушкуе мы до Юга не дойдём. Он тяжелый, неповоротливый. На нем мы в Прорве все камни пузом соберем, а если и выберемся — южане нас на воде, как стоячих расстреляют. Нам их числом не взять, нам хитрость нужна.

Атаман задумчиво кивнул. Мои слова ложились прямо на его собственные сомнени

— Но, — продолжил я, — судно можно переделать. Сделать его ходче.

Волк фыркнул, не скрывая презрения:

— «Переделать»? Это ушкуй, щенок, а не порты худые. Его деды строили, мастера знающие. Ты хочешь сказать, что умнее их?

Я повернулся к нему и ответил без злобы, по деловому:

— Деды строили как умели, Волк, а я знаю, как переделать для Большой воды и для боя. Я сам топором махать не буду, но мастерам нашим растолкую так, что пупок не развяжется сделать.

Волк сжал кулаки, готовый начать спор, но Атаман стоял рядом, и срываться снова было нельзя. Он промолчал, сверля меня взглядом.

Я шагнул к столу, где лежала развёрнутая карта. Взял уголек, пахнущий едкой сажей.

— Позволишь? — спросил я у Атамана, кивнув на чистое место на столешнице. Бурилом коротко рубанул воздухом рукой.

Я нагнулся и начал чертить прямо по дереву. Жирные черные линии ложились уверенно. Сначала набросал контур нашего ушкуя. Мачта посередине, поперек — ровный плат паруса.

— Вот наш парус, — сказал я, тыкая углем в доску. — Прямой. Он хорош, только когда ветер в спину бьет. Ветер его толкает — мы идем. Все просто. Но если ветер сбоку или, не дай боги, в морду? Мы сушим весла и стоим или пупок рвем на гребле против течения.

Я провел угольную стрелку — ветер сбоку. Зачеркал парус, показывая, как он полощется без толку. Атаман смотрел внимательно, хмурил брови. Волк тоже неохотно, боком придвинулся. Любопытство брало верх над спесью.

Я нарисовал рядом другой ушкуй. Тот же корпус, но мачта сдвинута, а на ней — косой клин, вытянутый вдоль борта.

— А вот это — «косой» парус, — сказал я, постукивая по чертежу. — Его ставят не поперек, а вдоль. Знаете, как крыло у чайки работает?

Они переглянулись с задумчивостью.

— Когда ветер бьет сбоку, этот парус не полощется. Он надувается и тянет нас вперед. Он ветер режет, как нож воду.

Я нарисовал стрелки: ветер сбоку, а корабль идет вперед, чуть наискосок.

— С таким «крылом» мы сможем идти даже против ветра, — сказал я, глядя Атаману в глаза. — Змейкой. Галсами. Вправо-влево, вправо-влево. Медленнее, чем по ветру, зато весла сухие, спины целые, а мы идем.

В избе повисла задумчивая тишина. Щукарь подошёл ближе, склонился над столом, щуря подслеповатые глаза на чертеж.

— Против ветра? — переспросил Атаман с недоумением в голосе. — Без весел?

— Без, — подтвердил я. — Мы сможем уйти оттуда, откуда другие на веслах не выгребут и догнать того, кто думает, что он в безопасности.

Волк смотрел на угольные линии с недоверием, но уже без прежней ярости.

— Чушь, — буркнул он. — Против ветра идти… Это против природы. Колдовство какое-то.

И тут Щукарь вдруг подал голос. Сказал негромко, но веско:

— А ведь верно, Атаман. Слыхал я про такие паруса.

Все разом обернулись к старику. Щукарь переводил взгляд с рисунка на Атамана и обратно, теребя жидкую бороду:

— Далеко на Юге… у бусурман… сказывали, ходят они под косыми парусами. Как плавник у рыбы. И верткие они, спасу нет — они на воде крутятся, как хотят. Сам я не видел, врать не буду, но купцы тертые божились, что так и есть.

Атаман посмотрел на Щукаря, потом снова на стол.

— Коли так, — произнес он задумчиво, — чего ж мы сами так не ходим? Почему не строим?

— Потому что секрета не знали, — ответил я. — А я знаю.

Волк фыркнул, но на этот раз без яда. В его взгляде появился осторожный, жадный интерес хищника, которому показали новую тропу к добыче.

Атаман выпрямился, постукивая пальцем по дубовой столешнице:

— Добро. Допустим, сладишь ты это «крыло». Допустим, сможем идти против ветра. Что дальше? Ты доведёшь нас до Прорвы. А там что? Как каменную пасть проскочим? Как бусурмана возьмем, если их корабль выше нашего в два раза?

Я посмотрел на Волка. Тот сразу же насторожился.

— Подойди ближе, — сказал я, кивнув на чистое место на столе. — Глянь сюда.

Старший боец набычился, глядя на меня исподлобья:

— Мне? На кой-мне твои каракули? Я не плотник.

— Потому что косой парус — это только половина дела, — ответил я так, словно нерадивому ученику объяснял. — Он нас до цели донесет, а вот как врага взять — это уже твоя работа, Волк. Не моя. Тут твой опыт нужен.

Он молчал, но мои слова попали в самую точку.

— Ты — лучший боец ватаги, — продолжал я, глядя ему в глаза. — Ты идёшь первым, когда борта сходятся. Врубаешься в строй, пока я держу руль.

Я сделал паузу, давая ему поразмыслить.

— Но скажи мне честно, Волк. Какую цену ты платишь за каждый захваченный струг?

Его лицо потемнело, он нахмурился:

— Это сеча. В сече без крови не бывает.

— Согласен, — кивнул я. — Кровь льется всегда, но вопрос — чья? Сколько наших парней ты хоронишь после удачного набега? Одного? Двоих? Троих? Всякий раз, когда ты лезешь на чужую палубу, ты лезешь на рожон. На копья и топоры. Твои люди ловят грудью железо, чтобы остальные могли пройти.

Волк не ответил. Он угрюмо сопел, но я видел, что попал в точку. Он вожак абордажников и знает каждого убитого по имени.

— А что, если я скажу тебе, — продолжал я, понизив голос, — что можно выкосить половину врагов еще до того, как твой сапог коснется их палубы?

Атаман за столом подался вперед, его взгляд стал острым. Волк смотрел на меня исподлобья, ожидая подвоха.

Я вернулся к столу, снова взял уголек. Нарисовал две лодки — нашу и чужую. Между ними — вода. Волк скривился:

— Стрелами закидать? Мы пробовали. Лук на воде — дрянь. Ушкуй качает, волна бьет. Пока прицелишься — три раза упадешь. Стрелы летят в «молоко» или в щитах вязнут. Толку чуть.

— Не луками, — покачал я головой. — Самострелами.

Атаман нахмурился, явно вспоминая:

— Самострел? — переспросил он с сомнением. — Видал я такие у княжеских воевод. Громоздкие и для реки они не годятся.

Волк кивнул в поддержку:

— Верно. На воде сыро. Жилы тянутся, клей киснет. Через два дня пути такой лук превратится в бесполезную палку. Да и пока его зарядишь, тебя трижды нашпигуют стрелами.

— Это если делать их по-старому, — возразил я. — Из дерева и рога. Я же предлагаю другое.

Я посмотрел Атаману в глаза:

— Железо возьмем. Сделаем дуги из железа.

В избе повисла ошеломлённая тишина. Наконец, Волк недоверчиво хмыкнул:

— Из железа? Ты спятил. Железная палка либо согнется и останется кривой, либо лопнет при выстреле и выбьет стрелку глаз. Железо не играет, как дерево.

— Обычное железо — нет, — согласился я. — Но я знаю, как закалить его так, чтобы оно стало злым. Чтобы оно пружинило, как живое, и било сильнее любого рога.

Я ударил ладонью по столу:

— И плевать такой дуге на сырость! Плевать на туман. Она будет стрелять даже мокрой.

Атаман задумался. Для речника оружие, которое не боится воды — это весомый довод.

— А заряжать как? — спросил он. — Стальную дугу руками не натянешь.

— Не руками, — я быстро нарисовал на схеме петлю на носу ложа. — Вот здесь — стремя. Петля для ноги. Вставляешь ногу, цепляешь тетиву крюком на поясе и распрямляешь спину. Это быстро и сил хватит даже слабому.

Волк смотрел на рисунок уже без насмешки. Он явно примерял это на себя.

— Стальной лук… — пробормотал он. — Если он и правда не лопнет… Такая штука щит может насквозь прошить.

— Кольчугу точно пробьет, — добавил я. — И того, кто в ней. Мы дадим один или два залпа, Волк. Выкосим половину, а потом ты пойдешь резать напуганное стадо.

Атаман стоял у стола, глядя на угольные линии. В его голове метались мысли. Он взвешивал. Прикидывал. Искал подвох.

Волк тоже смотрел на рисунок. В его глазах отражалась внутренняя борьба — между уязвленной гордостью, которая требовала отвергнуть всё, что исходит от меня, и жадностью, которая шептала о выгоде. Здравый смысл боролся с ненавистью.

Щукарь стоял рядом, наблюдая за нами. Я поймал его взгляд — старик смотрел на меня с суеверным ужасом напополам с уважением.

Атаман наконец оторвался от стола:

— Гладко стелешь, Кормчий. Складно. — Он поднял внимательный взгляд на меня. — Косой плат. Железный самострел. Быстрый корабль…

Он выпрямился и ухмыльнулся:

— Но пока это — только слова. Уголь на доске. Ветер.

Его голос стал жестче:

— Ты говоришь, что знаешь, как заставить железо пружинить. Что твоя машина пробьёт кольчугу. Что один мой парень с такой штукой троих лучников стоит.

Он посмотрел на меня с вызовом:

— Докажи.

Я кивнул, принимая вызов:

— Я докажу.

— Как? — спросил Атаман с интересом, потому что разговор пошёл серьезный.

— Дай мне срок, — ответил я. — И дай мне людей. Пусти меня в кузницу к Микуле и дай в помощь Дубину-плотника. Я сделаю первый самострел и покажу тебе, на что он способен.

Атаман молчал, обдумывая предложение.

Волк вдруг подал голос — все еще хриплый, но уже без той бешеной ярости, что была раньше. Он цеплялся за остатки своего авторитета:

— Это бред, Бурилом. Железо не гнется, оно ломается. «Против ветра» ходить нельзя. Это сказки для дураков.

Он посмотрел на вожака, ища поддержки:

— Атаман, ты же не купишься на это? На каракули на столе?

Но в его голосе не было прежней силы. Я видел это, и Бурилом видел тоже. Волк боялся, что я окажусь прав.

Атаман перевел взгляд с Волка на меня.

— Волк дело говорит, — произнес он. — Это всё слова, а я верю глазам и делам, Кормчий. Не языку.

Он сделал паузу, будто нехотя принимал решение.

— Я даю тебе три дня. Пойдешь к Микуле, — продолжал Атаман, буравя меня взглядом. — Возьмешь Дубину. Объяснишь им, чего хочешь. Они сделают.

Он шагнул ко мне вплотную, нависая горой:

— Но запомни, малёк. Через три дня ты принесешь мне эту штуку и она должна стрелять, и должна пробить кольчугу.

Атаман кивнул сам себе, будто принял какое-то решение:

— Если она сломается или окажется пшиком — ты ответишь передо мной, потому что ты бросил мне вызов, — он замолчал, словно давал возможность мне отступить, вот только отступать я не собирался. — Если самострел пробьёт щит с пятидесяти шагов — мы будем говорить дальше.

— Понял, — ответил я твердо. — Через три дня. Готовь щит, который не жалко, Атаман.

Атаман перевел тяжелый взгляд на Волка:

— А ты, Волк, будешь при этом.

Волк вздрогнул от неожиданности и резко обернулся к вожаку:

— Что? Мне нянькой к нему набиваться?

— Ты — мой лучший воин, — отрезал Атаман, не давая ему возразить. — Ты водишь «белую кость». Тебе с этим оружием в бой идти, если оно того стоит. Вот ты и суди.

Он указал на меня пальцем:

— Ты будешь его тенью. Смотри, что и как он делает. Чтобы никакой хитрости или подлога. Через три дня ты, а не он, скажешь мне — годно это для боя или мусор.

Волк перевел взгляд с Атамана на меня. Лицо его пошло пятнами — перспектива провести три дня бок о бок с тем, кого он мечтал зарубить, была ему поперек горла, но приказ Атамана — закон. Ослушаться сейчас — значит потерять лицо.

— Хорошо, — процедил он сквозь зубы. — Я присмотрю.

Атаман кивнул, теряя к нам интерес и возвращаясь к карте:

— Тогда по рукам. Срок пошел. Проваливайте.

Я шагал к кузнице, на ходу обдумывая задумку собрать самострел за три дня. Срок казался безумным, но отступать некуда.

С ложем Дубина справится: он весла тесал, дерево знает и чувствует, поэтому вырезать основу с желобом и прикладом для него не хитрость. Спусковой механизм сделать сложнее. Микуле предстоит выковать зацеп и рычаг, которые нужно подогнать точно и без шата, чтобы тетива срывалась от одного нажатия. Он мастер, руки золотые — должен сладить.

Главной бедой оставалась стальная дуга, способная выплюнуть болт с такой силой, чтобы он прошил кольчугу. Я замедлил шаг, глядя на раскисшую дорогу.

Уже догадывался, что ответит Микула: сталь лопнет, потому что каленое в воде железо становится стеклянным, и дугу нужно клеить по старинке из дерева и жил. И он будет прав, но только в границах своего ремесла. Его сталь получается хрупкой, потому что он знает лишь половину дела — закалку. Он греет металл до вишневого цвета и сует в воду, отчего сталь становится твердой, но ломкой. Так куют лемеха для плугов, а нам нужна пружина, живая сталь.

Как заставить ее играть, но не ломаться?

Я прикрыл глаза, пытаясь выудить из памяти всё, что знал о металле, и сквозь шум ветра вдруг всплыло воспоминание.

Машинное отделение моего старого буксира «Иваныч» и аварийный ремонт посреди шторма. Запах горячего масла, раскаленного металла, едкого пота, душная жара и ритмичный гул работающих дизелей, от которого дрожит палуба. Я стою у верстака, вертя в руках лопнувшую пружину клапана, а рядом седой стармех с руками по локоть в мазуте. В его зубах, как и всегда, незажжёная сигарета. Механик берет новую пружину и поворачивает её под тусклой лампой.

— Видишь, капитан? — говорит он хрипло, постукивая черным ногтем по витку. — Секрет не в закалке, а в том, что делают после, чтобы пружина пружиной стала.

Он бросает пружину на промасленную ветошь и смотрит на меня серьезно:

— Нужен «отпуск». Уже каленую деталь чистишь до блеска. Потом медленно греешь снова и смотришь на цвет.

Он загибает пальцы:

— Сначала пойдет соломенный. Потом коричневый. Потом пурпур. Потом синь. А за ней — серо-голубой. Каждый цвет — это свой жар и свой характер стали.

Механик смотрит мне прямо в глаза, и я слышу его голос так ясно, будто он стоит здесь, на грязной дороге:

— Для ножа нужен соломенный. Для топора — пурпур, а для пружины, кэп, нужен синий. Чистый, как василек. Главное — не прозевать. Увидел синеву — сразу в масло. Передержишь до серого — сталь станет пластилином. Не додержишь, оставишь на пурпуре — может лопнуть.

Он чиркает спичкой, закуривая:

— Это искусство, кэп. Чувствовать надо.

Я открыл глаза и улыбнулся.

Вот и ответ: начала сталь нужно закалить до звона, а затем отпустить. Спасибо тебе, Петрович. Кто бы мог подумать, что твоя наука спасет мне шкуру в этом странном мире.

Я усмехнулся своим мыслям и прибавил шагу. Кузница была уже рядом — приземистая изба с высокой трубой, из которой в серое небо валил густой дым. Микула вставал с петухами.

Теорию я знал благодаря Петровичу, но знать — это одно, а сделать своими руками — другое. Я не кузнец, никогда не держал клещами раскалённую сталь и не ловил глазом цвета побежалости, поэтому вся надежда оставалась на руки Микулы, если я сумею растолковать ему суть.

За спиной послышались уверенные шаги, и я обернулся. Волк подкрался бесшумно и теперь шёл в десяти шагах позади с мрачным лицом и спрятанными в рукава руками. Он не пытался скрыться, но и догонять не спешил, просто шагая следом.

Отвернувшись, я толкнул дверь кузницы, где меня сразу обдало жаром и запахом угольной гари. Горн пылал ярко, разгоняя полумрак, а угли в нём дышали.

Микула стоял у наковальни, выправляя какую-то железную полосу под гулкий звон молота. Услышав скрип двери, он опустил инструмент, обернулся и, увидев меня, вытер пот со лба:

— А-а, Кормчий… — протянул он. — С чем пожаловал на этот раз, баламут?

Его голос звучал мирно, но с явной настороженностью: кузнец нутром чуял, что я пришел не просто так, а с очередной безумной затеей, и чутье его не подвело.

Я прошел внутрь, а скользнувший следом Волк встал у стены, превратившись в молчаливого наблюдателя. Микула перевёл взгляд на Волка, нахмурился, потом снова посмотрел на меня. Отложив молот, он оперся о наковальню:

— Ну, выкладывай.

Я подошёл к стене, где у кузнеца хранился мел и уголь. Выбрал кусок и начал уверенно набрасывать линии прямо на закопченных бревнах: ложе, приклад и дугу.

— Оружие делать будем, мастер, — сказал я коротко. — Самострел. Только не простой.

Микула подошёл ближе, щурясь на рисунок, и тут же хмыкнул, узнав знакомые очертания:

— Самострел? Видал я такие у княжеских дружинников. Громоздкие дуры. Для осады хороши, со стены пулять, а нам на кой?

Он сплюнул в угол, не отводя взгляда от стены:

— На воде от них толку мало. Пока ворот накрутишь — три стрелы в пузо поймаешь. Да и клееные они, из рога да жил. От речной сырости за неделю раскиснут и в труху превратятся.

— Верно, — кивнул я. — Старые самострелы медленные и боятся воды, но этот будет другим.

Я прижал уголь к бревну и дорисовал на носу ложа железную петлю.

— Видишь это? Это стремя. Скоба под ногу. А вот здесь, внутри, будет замок.

Я начал прорисовывать механизм в разрезе, деталь за деталью:

— Замок будет состоять из двух частей. Главная — это «орех», железный бочонок. Сверху у него два рога, чтобы цеплять тетиву, а снизу — глубокий вырез. Орех сажается на стальную ось внутри ложа. Вторая часть — длинный спусковой рычаг. Его короткий конец снизу упирается в вырез ореха и намертво его стопорит. Пока рычаг прижат пружиной, орех не провернется, и тетива надежно заперта. Нажмешь на хвост рычага — упор выйдет из паза, орех прокрутится на оси, и тетива сорвется.

Микула молча разглядывал чертеж, а я продолжал, постукивая углем по скобе на носу:

— Вставляешь сапог в стремя, цепляешь тетиву крюком на поясе и распрямляешь спину.

Я показал движение телом, имитируя рывок:

— Не руками тянешь и не ворот крутишь, а становой жилой рвешь. Это в три раза быстрее.

— Ишь ты… — пробормотал Микула, уже по-другому разглядывая скобу. — Хитро придумано. Спиной-то оно сподручнее…

— Сказки, — подал голос Волк от стены. — Быстро он захотел. А сила удара? Чтобы такую дуру взвести быстро, одним движением спины, дуга должна быть слабой. Слабая дуга кольчугу не возьмет. Курам на смех.

Микула пропустил его ворчание мимо ушей, глядя в корень.

— Тут Волк прав, — пробасил кузнец, ткнув черным пальцем в нарисованную дугу. — Чтобы пробить железо, сила нужна страшная. Дерево такую силу не даст, если оно короткое — треснет. А рог клеить, как я и сказал, дело долгое и ненадежное.

Он посмотрел на меня с подозрением, ожидая ответа:

— Из чего дугу делать удумал?

— Из железа, — ответил я твердо.

В кузнице повисла тишина, нарушаемая только гудением огня в горне, пока Микула смотрел на меня как на умалишенного.

— Из железа? — переспросил он. — Такой длины?

Кузнец покачал головой:

— Она лопнет, Кормчий. Железо под таким натягом не живет. Хрупкое оно. Если закалить, чтоб жесткая была, то она как лёд станет. Натянешь — брызнет осколками, глаза повыбивает.

— Лопнет, — согласился Волк с мстительным довольством. — И башку стрелку снесет. Я же говорил — бред.

Я выдержал взгляд кузнеца.

— Лопнет, если делать как обычно, — сказал я спокойно. — Если нагреть и просто в воду сунуть, но мы пойдем другим путем.

Микула нахмурил брови, но в его глазах читалась не насмешка, а профессиональный интерес, поскольку он прекрасно понимал, что подобная технология изменит всё.

— Каким еще другим? — буркнул он.

— Мы сделаем в два шага, Микула. Сначала закалим, а потом отпустим.

Я подошёл к самой наковальне, глядя в настороженные глаза мастера.

— Первый шаг ты знаешь лучше меня: куешь полосу и калишь её в воде до звона, отчего сталь становится твёрдой, но хрупкой, как лед.

Микула кивнул, не сводя с меня настороженного взгляда:

— Так и делается. Иначе это не сталь, а глина.

— Верно, — согласился я. — Но это только полдела. Нужен второй шаг. «Отпуск».

Микула моргнул, его густые брови сдвинулись:

— Чего?

— Отпуск, — повторил я весомо. — После закалки нужно вычистить деталь, а затем положить её на угли и медленно греть снова, наблюдая за цветами.

Я поднял руку, загибая пальцы:

— Сначала сталь пожелтеет, как солома. Потом станет бурой. Потом пойдет пурпур, за ним — синева. Тебе нужно поймать момент, когда она станет синей. Цвета Василька.

Я посмотрел ему в глаза:

— Каждый цвет — это свой жар. Как только увидишь васильковый — сразу макай. Только не в воду, а в масло.

Микула смотрел на меня так, будто я вдруг заговорил на птичьем языке.

— В масло? — медленно переспросил он, переваривая услышанное. — После того, как уже закалил в воде, греть снова?

— Да.

— Зачем⁈ — в его голосе прорезалось раздражение. — Если нагреть закаленное, оно мягким станет, как сыромятина! Всю закалку испортишь!

— Не испорчу, если не перегреть, — возразил я, — потому что это сделает сталь упругой. Закалка дает твердость, но рождает хрупкость, а отпуск снимает эту хрупкость, оставляя силу. Дуга не лопнет, она согнется и ударит в ответ.

Кузнец молчал долгую минуту, переводя взгляд с меня на угольный рисунок на стене. Я видел, как в нём закипает бешенство мастера, которого учит недоучка, и наконец он взорвался.

— Ты сдурел⁈ — рявкнул он. — Ты в своем уме, парень⁈

Он шагнул ко мне, нависая горой, лицо побагровело от гнева:

— Я тридцать лет у горна стою! Я железо чую, как ты бабу не чуешь! И ты, молокосос, будешь учить меня ремеслу⁈

Микула ткнул в меня толстым, мозолистым пальцем, едва не сбив с ног:

— «Греть снова»! «В масло»! Ты хоть понимаешь, что несешь? Ты предлагаешь мне перевести доброе железо в говно! Железо либо каленое, либо нет! Третьего не дано!

Он махнул рукой в сторону двери:

— Пшел вон отсюда! Не буду я эту дурь делать! Ищи дурака в другом месте!

В кузнице повисла звенящая тишина, в которой было слышно лишь тяжелое сопение кузнеца и гудение огня. У стены злорадно хмыкнул Волк: ему явно нравилось происходящее, и он уже предвкушал мой провал.

Я стоял спокойно, не отступая ни на шаг, хотя кулак Микулы был размером с мою голову, и смотрел ему прямо в глаза.

— Ты прав, Микула, — сказал я твердо. — Ты кузнец. Лучший в Гнезде, а может, и на всей реке. Я не спорю и учить тебя ковать не смею.

Микула всё ещё дышал тяжело, раздувая ноздри, но замолчал, ожидая продолжения.

— Но я знаю секрет, которого не знаешь ты, — продолжил я, понизив голос. — Я видел, как делают такую сталь мастера и знаю, что это работает.

Я кивнул на груду лома в углу:

— У тебя есть выбор, мастер. Ты можешь выгнать меня и остаться при своем, а можешь рискнуть куском железа и проверить.

Я сделал паузу, цепляя его за живое — за гордость и любопытство:

— А вдруг я прав? — нажимал я, глядя мастеру в глаза. — Представь, Микула… Если у нас получится, ты станешь единственным кузнецом на всей Реке, кто умеет делать живую сталь. Ты откажешься от такого знания из-за страха испортить одну железку?

Микула исподлобья смотрел на меня, пока в нём боролись упрямство и азарт мастера, который в итоге победил. Он с шумом выдохнул воздух через ноздри и медленно кивнул:

— Ладно. Леший с тобой, баламут. Попробуем твой «отпуск».

Он погрозил мне кулаком, черным от сажи:

— Но если ты это выдумал, если сталь станет мягкой, как глина — я тебя этим же молотом по кузнице гонять буду. Так и знай.

Я кивнул, не отводя взгляда:

— Справедливо.

И только тогда подал голос Волк. Он отлип от стены, усмехаясь своей кривой улыбкой:

— Атаман велел слушать этого сумасброда, Микула. Так что делай, что он говорит.

Волк посмотрел на меня с предвкушением:

— Я хочу посмотреть, как он опозорится. Чем громче он сейчас звонит, тем приятнее мне будет потом пустить ему кровь.

Микула лишь отмахнулся от него, как от назойливой мухи, развернувшись к горну, так как его уже полностью захватила работа.

— Тогда начинаем, — буркнул он. — Но вот беда…

Он пнул ногой кучу лома в углу и посмотрел на меня через плечо:

— Мне нужно доброе железо. «Уклад», а не это болотное барахло. Для такой задумки нужна чистое железо, а у меня его нет. Из гвоздей живое железо не сваришь. Попробовать можем, конечно, но за результат не поручусь.

Я молчал несколько секунд, понимая, что если сталь окажется плохой, технология её не спасет. Бросив короткое «жди», я вышел из кузницы и бегом отправился к своему тайнику. Вернулся я быстро, неся в руках два тяжелых бруска — мою долю из последнего похода.

Я вошёл в кузницу, подошёл к верстаку и со стуком положил слитки на иссеченное дерево.

— Вот, — сказал я, переводя дыхание. — Бери.

Микула обернулся от горна, и его брови удивленно поползли на лоб. Подойдя к верстаку, он взял один брусок в ладонь, взвесил его и привычно царапнул ногтем.

— Это же твоя доля, — сказал он, глядя на меня с удивлением. — Хороший металл, дорогой. Ты мог бы продать его или заказать себе топор. Знатный топор вышел бы.

Я пожал плечами:

— Если самострел не сработает, топор мне уже не понадобится. Атаман меня убьёт.

Микула хмыкнул, оценил шутку и кивнул с уважением:

— Добро. Железо чистое, звонкое. Пойдёт.

Он положил слиток на наковальню.

Краем глаза я заметил движение у стены: Волк выпрямился и его взгляд стал заметно жестче. Он переводил глаза со слитков на меня, сжав губы в тонкую линию. Осознал серый, что я поставил на кон не только голову, но и всё своё имущество. Я сжигал мосты, и это заставило мужика напрячься, ведь сумасшедшие, которым нечего терять, всегда опаснее всего.

Я отвернулся от него к кузнецу:

— Когда начинаем?

Микула уже раздувал меха, лицо его стало сосредоточенным:

— Сейчас, но сначала мне нужен Дубина, поскольку ложе и железо должны сойтись тютелька в тютельку. Зови плотника, обсудим размеры.

Выглянув за дверь, я свистнул крутившемуся у поленницы чумазому мальчишке-подмастерью и велел ему живо бежать за Дубиной, передав, что Атаман дал срочную работу в кузнице. Мальчишка кивнул и припустил во весь дух.

Я вернулся в жаркое нутро кузницы, где Микула уже ухватил клещами мой слиток и сунул его прямо в сердце горна. Меха засипели, раздувая пламя, и железо начало медленно наливаться светом — дело началось.

Спустя несколько минут скрипнула дверь, и на пороге возник Дубина. Он оглядел нашу странную компанию из потного Микулы, мрачного Волка у стены и меня, после чего недоуменно пожевал губами:

— Кормчий, — кивнул мне плотник, вытирая руки. — Опять ты? Что за напасть такая? Не сидится тебе на месте, всё неймется?

Микула захохотал во всю глотку:

— Во-во! Я ему так же сказал, когда он приперся! Беда, а не пацан! С утра меня тиранит, с тобой спорит, Волка вон уже до печенок достал.

— За языком следи, коваль, — пробурчал Волк от стены. Глаза его недобро сверкнули.

— Да ладно тебе, Волк, не рычи, — отмахнулся Микула, не особо пугаясь. Здесь, у горна, он был хозяином. — Одно дело делаем.

— Новое оружие, Дубина, — ответил я коротко, прерывая балаган. — Атаман дал три дня. Нужна ваша с Микулой совместная работа.

Дубина нахмурил лоб, покрытый морщинами:

— Вместе? Точно пакость какую-то удумал. Ну, показывай, что там у тебя.

Я подвёл его к стене с чертежом:

— Вот, деревянное ложе будет на тебе: длина в два с половиной локтя, ширина в ладонь, сверху гладкий желоб для стрелы, а снизу удобный приклад для упора в плечо.

Рядом я нарисовал снаряд:

— Стрелы тоже нужны особые — не длинные лучные, а короткие, толстые болты.

Дубина щурился, запоминая, губы его шевелились.

— Железная дуга, рычаг, спуск и стремя — это работа Микулы, — продолжил я, — но всё должно сойтись тютелька в тютельку, чтобы дуга намертво крепилась к ложу спереди, а замок врезался прямо сюда.

Дубина подошёл вплотную, водя пальцем по углю:

— Понятно… Дуб выдержанный нужен. Береза тут треснет.

— Бери дуб, — согласился я. — Только не перетяжели.

— Не учи ученого, — буркнул плотник. — А размеры?

— Давай мерять.

Дальше пошли споры и замеры, во время которых мы тщательно уточняли каждую мелочь. Микула показывал на пальцах размер будущего «ореха», Дубина прикидывал, как лучше вырезать паз, чтобы дерево не лопнуло, а я следил за тем, чтобы длина ложа подходила под руки стрелка. Волк в разговоры не вмешивался, стоя неподвижным изваянием и просто наблюдая за процессом, однако его молчание давило на затылок, лишний раз напоминая, что цена ошибки — моя голова.

Наконец, всё утрясли. Дубина выпрямился, хрустнув спиной:

— Добро. Мерки снял. Пойду в мастерскую, подберу полено. К утру черновое ложе будет готово.

Он кивнул и вышел, оставив за собой шлейф запаха свежей стружки.

Микула вернулся к горну, где слиток моего железа уже раскалился. Кузнец ухватил его клещами, швырнул на наковальню и поднял ручник.

— Ну, Сварог-батюшка, не подведи, — выдохнул он. — Начинаю тянуть полосу. Не мешайся под ногами, Кормчий.

Я отошёл в угол, давая мастеру простор, и удары молота загремели, заполняя кузницу ритмичным звоном: Микула начал превращать брусок в оружие.

Глядя на его работу, я прокручивал в голове завтрашний день. Сегодня предстояла только ковка: кузнец должен вытянуть полосу и придать ей форму, оставив толстой в центре и сделав тонкой к краям. Завтра же нас ждало самое страшное — закалка и отпуск. Сможет ли он поймать нужный цвет и увидеть тот самый васильковый оттенок в полумраке кузницы? Он был обязан это сделать, иначе всё оказалось бы зря.

Микула работал до самой темноты без передыху: ковал, снова грел металл и снова бил. Пот заливал ему глаза, мышцы бугрились под закопченной кожей, а рубаха намертво прилипла к телу. За всё это время Волк ушел только один раз, чтобы пожрать, и быстро вернулся на место, сменив гнев на мрачное терпение.

К вечеру на верстаке лежала остывающая стальная полоса. Микула бросил клещи, вытер лицо грязным рукавом:

— Готово. На сегодня хватит. Рук не чувствую.

Он посмотрел на меня устало, но уже без вражды:

— Завтра с утра гнуть будем. А потом… потом будем колдовать с твоим «отпуском».

В его голосе явственно слышалось сомнение, но портить работу он не собирался, поскольку кузнецкий азарт всё же взял своё.

Я кивнул:

— Добро, Микула. До завтра.

— Не благодари раньше времени, — криво усмехнулся кузнец, вытирая руки ветошью. — Поглядим ещё, что выйдет: чудо или пшик.

Уже под вечер вернулся Дубина, бросив на верстак дубовую заготовку — пока еще грубую и мохнатую от заусенцев, но уже отдаленно похожую на приклад.

— Черновая, — пояснил он, оглядывая стальную полосу. — Завтра вылижу, подгоню под железо как влитую.

Я смотрел на верстак, где лежали дерево и сталь. Один день сгорел, оставалось всего два.

Микула залил угли водой, и яростное шипение пара стало сигналом к отбою. Волк наконец отлип от стены, у которой простоял весь день. Наши взгляды скрестились на короткий миг, но он так ничего и не сказал, просто развернувшись и растворившись в вечерних сумерках.

Я вышел следом за ним в сырую темноту. Ноги гудели от усталости, но спать совершенно не хотелось, ведь голова была занята завтрашним днем.

Завтра сталь либо запоет, либо сломается и моя шея сломается вместе с ней.

Второй день начался затемно. Я пришёл в кузницу на рассвете, но Микула уже был там. Он раздувал горн, и лицо его в отсветах пламени казалось высеченным из камня.

— Не спится? — буркнул он вместо приветствия, ухватывая клещами стальную полосу.

— А самому? — вернул я скупое приветствие и мы ухмыльнулись друг другу.

Работа закипела. Сначала Микула нагрел заготовку до вишневого свечения и начал гнуть. Медленно, осторожно, простукивая молотком, чтобы металл не пошел трещинами. Сталь поддавалась неохотно, но вскоре на наковальне лежала изогнутая, дуга.

— Теперь закалка, — сказал Микула, вытирая пот. — Как обычно? В воду?

— В воду, — подтвердил я. — Чтобы стала твёрдой.

Кузнец снова нагрел дугу — на этот раз до алого звона — и с шипением опустил её в бадью с ледяной водой. Клубы пара ударили в потолок. Когда он вынул деталь, она была серой, покрытой окалиной, и твердой.

— Готово, — он положил остывшую дугу на верстак. Она звякнула высоко и тонко.

— Хрупкая, аж звенит. Если сейчас натянуть — разлетится вдребезги. Твой черед, Кормчий. Объясняй свою магию.

Я подошёл ближе, чувствуя, как холодок предвкушения пробегает по спине.

— Сначала нужно её очистить, — сказал я. — До блеска. Чтобы цвета видеть.

Микула кивнул и принялся драить металл. Скрежет стоял такой, что зубы ныли, но вскоре окалина сошла, и сталь засияла.

— Дальше? — спросил он, сдувая пыль.

— Теперь — отпуск. Самое сложное.

Я указал на горн:

— Положи дугу на угли. Только не в самое пекло, а с краю. Греть нужно медленно и равномерно.

— Гришка! — гаркнул Микула подмастерью. — Масло давай! Живо!

Мальчишка притащил корытце с маслом.

— Смотрим в оба, — сказал я, глядя Микуле в глаза. — Сталь начнёт менять цвет. Сначала пойдет солома. Потом коричневый. Потом пурпур. А за ним — синий. Васильковый.

Я сглотнул вязкую слюну:

— Как только увидишь чистый синий цвет — сразу, слышишь, сразу в масло! Если прозеваем и он уйдет в серый — сталь станет мягкой. Испортим всё.

Микула кивнул, сосредоточенный как никогда:

— Синий. В масло. Понял.

Он положил дугу на край углей. Мы склонились над ней, боясь моргнуть. Сначала ничего не происходило. Я даже забеспокоился, что жара мало, но вдруг по блестящей поверхности поползли цвета побежалости.

Сначала лёгкая желтизна — солома. Она потемнела, наливаясь бурым золотом.

— Вижу, — прохрипел Микула. — Идёт.

— Жди, — шепнул я. — Рано.

Коричневый сменился красивым фиолетовым отливом. Он бежал по стали волной. Сердце колотилось где-то в горле. Фиолетовый начал светлеть, превращаясь в глубокую синеву.

— Сейчас! — крикнул я. — Хватай!

Микула дёрнулся, щелкнул клещами, потянулся к дуге…

И замешкался. Всего на пару мгновений. То ли клещи соскользнули, то ли рука дрогнула с непривычки.

Я с ужасом увидел, как яркая синева на глазах тускнеет, выцветает, превращаясь в мутный, серо-голубой налет.

— Тяни! — заорал я.

— Ах тыж, паскуда! — выругался Микула.

Он наконец ухватил дугу и рывком швырнул её в корыто. Масло зашипело, белый дым ударил в нос, заволакивая кузницу гарью.

Микула держал деталь в масле, тяжело дыша. Руки его подрагивали. Через минуту он вытащил черную, дымящуюся дугу и бросил на верстак.

Мы смотрели на неё молча. Волк, стоявший в тени у стены, шагнул ближе, принюхиваясь к запаху нашей неудачи. Я взял тряпку, стер масло.

— Кажется, обгадились мы с тобой, мастер, — буркнул я глухо.

Микула с досадой махнул рукой, швырнув клещи в угол:

— Прозевал… Соскочило, чтоб его…

Я провел пальцем по теплому металлу. Перегрели. Значит, «отпуск» зашел слишком далеко. Сталь могла стать слишком мягкой. Она может просто согнуться и остаться кривой, как проволока.

— Ладно, — сказал я с силой потер лицо от досады. — Давай попробуем, что получилось. Может, сердцевина еще держит.

Мы уперли дугу одним концом в верстак, взялись за другой и нажали. Сталь подалась мягко, согнулась дугой… и осталась в таком положении. Даже не попыталась спружинить обратно. Стала просто кривой железкой.

— Дерьмо… — выдохнул я и выругался.

Передержали. «Отпуск» зашел слишком далеко и убил закалку.

Микула смотрел на свою работу с виноватой растерянностью, вытирая сажу со лба. И тут от стены раздался сухой смех. Волк скалился в полумраке:

— Один день сгорел, Кормчий. У тебя остался один.

Он кивнул на изогнутую железку:

— Этим только жаб в болоте пугать. Муху не убьет.

— Ты еще под руку будешь мне зубы скалить⁈ — рыкнул на него Микула. — Еще раз в моей кузне рот откроешь без разрешения, я тебя молотом поучу. Понял?

— Ты берега потерял, коваль? — ощерился Волк.

— Много слов, — холодно бросил ему я. — Стоишь, смотришь? Вот и стой. А мастеру под руку только базарные торговки кудахчут да вороны каркают. Ты же вроде Волк, а не ворона. Вот и не каркай.

Волк фыркнул и утух.

Я снова посмотрел на испорченную дугу, чувствуя, как внутри закипает злость.

— Ты сказал «синий», — пробормотал Микула мрачно. — Я ждал синий… Но он ушел в серый мигом. Не поймал я.

Я отбросил брак в угол, к металлолому.

— Не твоя вина, — сказал я примирительно. — Я не предупредил, как быстро меняется цвет.

Я глубоко вдохнул спертый воздух кузницы и повернулся к мастеру:

— Микула. Нечего нытьё разводить. Мужики мы или где? Бери второй слиток.

Микула молчал несколько секунд, глядя на меня. Потом сплюнул под ноги и кивнул:

— Ладно. Бешеному псу семь верст не крюк. Раздувай, Гришка! Волк, помоги пацану! Не стой как оглобля!

Работа закипела снова. Я посильно помогал мастеру, не сводя глаз с огня, пока Микула превращал мой последний кусок богатства в полосу. Волк тоже остался. Он стоял в углу, но иногда помогал мальчишке и мне с мехами.

Удары молота звенели в ночной тишине, разлетаясь далеко над Гнездом. Искры оранжевыми брызгами взлетали под потолок. Микула устал, его движения стали тяжелыми, но бил он точно. Мастерство не пропьешь и не выспишь.

Я сидел и думал, глядя на раскаленный металл.

Мы прозевали синий. Он слишком быстро перешел в серый. Значит, ждать чистого василька опасно — можно снова получить «пластилин». Нужно ловить на пурпуре, когда он только начинает синеть.

Да, это риск. Сталь будет жестче, может лопнуть, но лучше пусть она будет злой и опасной, чем ватной. Если лопнет — значит, не судьба.

Я решил: буду тащить на темно-фиолетовом.

К первым сумеркам Микула бросил молот. Пот катился с него градом, рубаха хоть выжимай. На наковальне лежала темная, остывшая после ковки полоса.

— Готово, — прохрипел он, опираясь на верстак. — Теперь гнуть и калить. Но давай завтра утром, Кормчий… Я молота уже не чувствую.

— Не завтра, — сказал я, поднимаясь. Усталости не было, только адреналин. — Сейчас. Если что-то пойдет не так, у нас завтра еще один день будет.

Микула посмотрел на меня мутным взглядом:

— Ты смерти моей хочешь?

— Я своей не хочу, — ответил я, подходя к горну. — И твоей репутации тоже. Времени нет. Калим сейчас. Пока темно — цвета лучше видно.

Микула согнул, а потом закалил пластину. Остался самый важный этап — отпуск.

Я взял клещи сам:

— Я буду держать. Ты только командуй.

Клещи были тяжелыми, рукояти — теплыми от ладоней кузнеца.

— Хорошо, — кивнул кузнец.

Я положил дугу на край горна, где угли подернулись пеплом и давали ровный, мягкий жар. Наклонился над металлом, чувствуя, как пот щиплет глаза. Волк в углу подался вперед. В кузнице стало так тихо, что я слышал, как трещит уголь и как стучит кровь у меня в висках.

Сейчас или никогда.

Зеркальная поверхность, вылизанная песком, меняла цвет. Сначала появился легкий налет, словно дыхание на стекле.

— Солома, — шепнул я одними губами.

Золотистый оттенок темнел, наливался цветом. Микула стоял плечом к плечу со мной, не дыша.

— Буреет, — просипел он. — Коричневый пошел.

Я впился взглядом в металл. Сердце колотилось в ребра, как молот о наковальню. Коричневый темнел. Становился насыщенным, бронзовым, а по краям уже змеились красноватые отблески.

— Идёт, — выдохнул я, перехватывая клещи поудобнее. Бронза уступала место царственному пурпуру. Фиолетовый цвет бежал по полосе, смешиваясь с рождающейся синевой.

Это была та самая грань. Секундой раньше — стекло. Секундой позже — пластилин.

— СЕЙЧАС! — заорал я так, что сорвал голос.

Рывок. Дуга взлетела с углей и с шипением вонзилась в черное масло. Вонючий дым рванул к потолку, заволакивая всё вокруг. Масло в чане бурлило. Я держал металл в глубине, чувствуя, как вибрация кипения передается через клещи в руки.

— Держи, держи… — шептал Микула.

Когда масло успокоилось, я вытащил дугу. Она была черной, еще горячей, но уже не обжигающей. Бросил на верстак. Звук был не глухим, как раньше, а звонким. Мы стояли и смотрели на неё, как на новорожденного.

Волк тоже подошел, возвышаясь темной тенью за спиной кузнеца. Я взял тряпку, стер нагар. Под чернотой проступал металл.

— Ну давай, мастер, — я протянул один конец дуги Микуле. — Пробуем, — и по привычке ляпнул. — С Богом.

— С каким? — криво усмехнулся он, опасливо берясь за металл. — Сварог спит поди…

— Не важно, — отмахнулся я. — Какой услышит, с тем и будем. Навались.

Мы уперли центр дуги в край верстака. Микула взялся за одно ухо, я за другое.

— Тяни, — скомандовал я.

Мы нажали. Сталь сопротивлялась. Она была жесткой. Мы навалились весом, сгибая её в дугу.

— Держит… — прохрипел Микула, и в его голосе прозвучал страх пополам с восторгом. — Держит, зараза!

— Отпускай! — крикнул я.

Мы одновременно разжали руки.

ДЗЫНЬ!

Дуга распрямилась с поющим звуком, и завибрировала на столешнице, став идеально ровной.

Наконец-то.

Я выдохнул, чувствуя, как ноги становятся ватными от облегчения. Посмотрел на Микулу. Кузнец расплылся в широкой улыбке, глядя на кусок железа, как на золотой слиток.

— Получилось… — пробасил он. — Ай да Кормчий… Ай да сукин сын! Получилось!

Я обернулся к Волку. Он стоял в шаге от нас и смотрел на дугу с удивлением. Я оскалился, глядя ему в глаза: Знай наших, волчара.

— Это только железка, — бросил он сухо, встретив мой взгляд. — Завтра посмотрим, как она стреляет.

Я посмотрел на Микулу.

Кузнец всё ещё глядел на остывающую дугу с суеверным изумлением, проводя пальцем по металлу.

— Она… — прошептал он. — Гнётся и возвращается, как живая.

Он поднял на меня глаза, блестящие от усталости и восторга:

— Откуда ты это знаешь, Малёк? Кто тебя учил?

Я не ответил. Сил на объяснения уже не было. Я просто взял дугу, завернул её в ветошь и положил на верстак.

— Пошли спать, мастер. Утром вернемся и доделаем.

— Идем, — Микула хлопнул меня по плечу, едва не сбив с ног. — Ну, Малёк… Добился-таки своего. Откуда ж ты свалился на наши головы…

Я глянул в сторону двери, где исчез задумчивый Волк, и поплелся в барак. Ноги гудели, но в голове было ясно. Самое страшное позади.

Утром третьего дня мы снова собрались в кузнице. Солнце только вставало, а работа уже кипела.

— Теперь сборка, — сказал я, оглядывая верстак. — Где Дубина?

— Идёт уже, — кивнул Микула в окно. — Слышу, топает.

Дверь распахнулась и вошёл плотник — свежий, выспавшийся. Зараза такая. В руках он нёс готовое ложе.

— Доброе утро, — начал он бодро, но осекся, увидев наши невыспавшиеся лица. — Вы что… всю ночь тут торчали?

— Кому доброе, а кому не очень. Спали немножко, — ответил я, протирая глаза.

— Такой ты радостный, аж по роже тебе вмазать охота, — буркнул Микула. — Дуга готова, Дубина. Пора собирать зверя.

Плотник посмотрел на стальную дугу, лежащую на верстаке, потом на меня. Уважительно кивнул:

— Понял. Начинаем.

Следующие пол дня слились в одну сплошную лихорадку. Дубина вставил стальную дугу в паз на носу ложа. Микула принес стальные скобы, и мы намертво притянули металл к дереву, прокладывая стыки кожей, чтобы шата не было.

Затем — замок. Микула достал выточенный «орех» и длинный спусковой рычаг, который он сделал еще в первый день. Вставили штифты. Затем закрепили стремя.

— Ну-ка… — прохрипел кузнец, нажимая на спуск.

Щелк.

Орех провернулся мягко, без заеданий.

— Добро, — кивнул я. — Теперь тетива.

Мы с Микулой переглянулись. Кузнец почесал в затылке грязным пальцем. В кузнице повисла неловкая пауза. Мы так увлеклись ковкой, цветами побежалости и подгонкой железного замка, что напрочь забыли про самое главное. Из чего ее делать? Обычная веревка тут не пойдет — стальная дуга порвет ее в клочья при первом же спуске.

Плотник окинул нас с Микулой насмешливым взглядом, безошибочно прочитав растерянность на наших лицах.

— Ковали, мать вашу. Железа наворотили страшного, а стрелять чем собрались? Пальцем болт толкать?

Он сходил на улицу и вернулся, а потом бросил рядом с самострелом туго сплетенную тетиву из льняных нитей, плотно обмотанную по центру суровой ниткой и пропитанную воском.

— Полдня плел и варил, — буркнул Дубина, поймав мой взгляд. — Знал же, что вы, железные лбы, за своим горном про нее забудете.

— Спас, Дубина, — честно сказал я, забирая тетиву. Она оказалась плотная, жесткая, почти как деревянная. — То, что надо.

К полудню на верстаке лежал грубый самострел.

Я провел ладонью по прикладу.

— Спасибо, мужики, — сказал я искренне. — Вы сделали отличную работу.

Микула устало отмахнулся:

— Ты придумал. Мы только молотками махали.

— Посмотрим, как оно стреляет, — буркнул Дубина, но в глазах его горел азарт.

— Сейчас и узнаем, — ответил я.

Я должен был проверить его сам. До того, как показывать Атаману. Если сталь лопнет — пусть лучше в моих руках, здесь, а не на глазах у всей ватаги.

Я взял широкий кожаный пояс с железным двойным крюком. Туго затянул на поясе. Взял самострел. Вставил ногу в стремя. Наклонился, накинул крюк на толстую тетиву и потянул вверх, работая спиной и ногами.

Сначала показалось — дохлый номер. Сталь стояла насмерть, словно я пытался сдвинуть с места скалу. Мышцы на бедрах тут же задрожали от напряжения, в пояснице угрожающе стрельнуло. У стены презрительно хмыкнул Волк. Он ждал, что я сейчас просто пупок развяжу или кишки выплюну. Массы во мне не было, один костяк да жилы.

Я стиснул зубы так, что они скрипнули, выдохнул весь воздух из легких и рванул вверх всем своим скудным весом, откидываясь назад. Сухожилия натянулись до звона, перед глазами поплыли темные круги. Казалось, позвоночник сейчас просто хрустнет пополам.

Тетива пошла с жутким натужным скрипом гнущегося железа и треском дерева. Стальная дуга нехотя поддавалась, накапливая внутри себя чудовищную энергию. Я тянул, пока в глазах не потемнело окончательно.

Клац!

Короткий конец спускового рычага мертво заскочил в паз «ореха». Тетива зафиксировалась.

— Во дура-то! — уважительно протянул Микула. — Ну если уж худой Ярик смог, то мужики справятся.

Я взял короткий болт, который выстругал Дубина для пробы. Вложил в желоб.

Поднял оружие, упер приклад в плечо. Прицелился в дальнюю стену кузницы, в толстое бревно.

В кузнице повисла тишина — все замерли.

Я нажал на рычаг.

ДЗЫНЬ!

Дуга распрямилась, швырнув болт. Свист — и глухой, смачный удар. Болт вошел в бревно почти на пол ладони.

Микула подошёл к стене, ухватился за торчащий хвостик. Дёрнул. Ещё раз. Уперся сапогом в стену и потянул на себя всем весом. Болт даже не шелохнулся, засел намертво. Кузнец с досады рванул его вбок — толстое древко громко хрустнуло и сломалось, оставив в бревне занозистый огрызок.

— Леший побери… — выдохнул кузнец. — Эта дура пробьет щит. К гадалке не ходи.

— Или кольчугу, — добавил Дубина, глядя на дыру в стене. — Если болт будет с граненым жалом.

— У меня есть таких пяток, — Микула завозился, отыскивая бронебойные наконечники в своих запасах.

Я выдохнул и обернулся глянуть на Волка. Он стоял у двери и лицо его было непроницаемым, но глаза…

Насмешки в них уже не было видно. Опытный убийца только что увидел смерть и сильно заинтересовался.

— Пора, — сказал я. — Атаман ждет.

— Я с тобой, — Микула вытер грязные руки о фартук. — Хочу видеть их рожи.

— И я, — поддакнул Дубина.

Мы вышли из кузницы процессией. Я с оружием, мастера по бокам, Волк — мрачной тенью за спиной.

Ватага знала об уговоре, и весть о том, что Кормчий вышел из кузницы, разлетелась мгновенно. Люди стекались к пятаку, провожая нас взглядами. Я шёл к избе Атамана, глядя только вперёд. Тяжесть самострела в руке придавала уверенности.

Когда пришли Бурилом уже ждал на крыльце. Рядом — Щукарь и десяток старших бойцов.

Я остановился в пяти шагах.

— Срок вышел, Атаман, — сказал я громко, чтобы слышали все. — Оружие готово.

Атаман окинул взглядом самострел в моих руках, потом посмотрел мне в глаза:

— Слова, Кормчий. Покажи дело.

Я кивнул:

— Щит ставьте какой не жалко.

Атаман махнул рукой. Двое дружинников вынесли старый, посеченный в боях, но крепкий щит. Его установили, подперев кольями.

Толпа сомкнулась кольцом, затаив дыхание. Стало тихо, только речной ветер шумел в соснах да брехала собака.

Я вставил сапог в стремя. Наклонился. Зацепил стальной крюк за тетиву и выпрямился одним слитным рывком, вкладывая в движение всю силу ног и спины. Лицо обдало жаром, мышцы взвыли от натуги. Ещё раз это упражнение точно не потяну…

Клац!

Тетива запрыгнула в замок. По толпе прошел шепоток — ворот крутить не нужно, но силища для такого натяга требовалась дурная.

Дубина протянул мне болт с граненым наконечником, похожим на долото.

Я вложил смерть в деревянный желоб. Вскинул приклад к плечу. Совместил наконечник болта с центром щита, беря чуть выше с поправкой на дистанцию.

Волк стоял рядом с Атаманом, не отрывая взгляда от моих рук. Атаман подался вперед.

Я задержал дыхание и плавно, с силой прижал длинный рычаг к ложу.

КЛАЦ!

Резкий, сухой лязг.

ВЖ-Ж-ЖУХ!

Короткий болт смазался в воздухе, исчезнув из виду.

ТРАК!

Звук удара был таким, словно кто-то с размаху вогнал топор в сухое полено. Щит на кольях дернулся, подпрыгнул, и с грохотом завалился набок.

Оглушительный треск разорвал тишину. Щит от удара соскочил с кольев, крутанулся и шлепнулся на землю.

Толпа ахнула единым выдохом, полным потрясения.

Двое дружинников сорвались с места, подбежали к мишени. Один заглянул за обратную сторону щита и, обернувшись, заорал, размахивая руками:

— Насквозь! Пробил! Жало на ладонь вышло!

Народ загомонил ещё громче. «Черная кость» так вообще восторженно и зло заорала. Гнус захлопал в ладоши, Рыжий засвистел в два пальца. Гребцы толкали друг друга локтями, скалясь: их Кормчий, их «малёк» утер нос зазнавшейся элите. Доказал, что его слова — не пустой звук.

«Белая кость» молчала. Старшие бойцы смотрели на пробитый щит с мрачным недоверием. В их глазах читался страх. Они поняли то, чего пока еще не понимали гребцы: этот болт прошил бы их кольчуги так же легко, как сухую доску. Вся их броня, все их умение — всё это в одночасье стало бесполезным против этой машины.

Атаман молчал. Он смотрел то на щит, то на самострел в моих руках. Его лицо оставалось каменным, но я видел по глазам, что он обдумывает и взвешивает мощь оружия, которое я им только что продемонстрировал.

Наконец он повернулся к Волку:

— Что скажешь?

Волк молчал долго. Он смотрел на болт в щите так, словно увидел призрака. Потом перевел взгляд на меня и впервые ухмыльнулся. Волк принял новые правила игры.

Он протянул руку:

— Дай сюда.

Я молча протянул ему самострел. Волк перехватил оружие, взвесил в руках, оценивая баланс. Провел широкой ладонью по гладкому дубовому ложу, коснулся стали дуги. Он изучал его как воин изучает новый клинок.

— Пояс, — коротко бросил он мне.

Я снял с себя пояс с крюком и отдал ему.

Волк застегнул ремень на талии. Вставил сапог в стремя, наклонился, зацепил крюк за тетиву. Этому здоровяку не пришлось даже особо напрягаться — одним мощным движением спины он распрямился, вытягивая стальную дугу.

Щелк.

Тетива села на орех. Дубина протянул ему новый болт.

Волк вложил его в желоб, вскинул приклад к плечу. Прицелился. Его руки, привыкшие к топору, держали самострел как влитой. Толпа замерла снова. Дружинники уже заново поставили щит.

Волк нажал на рычаг.

КЛАЦ! ВЖУХ! ТРАК!

Второй болт вонзился в щит в ладони от первого. Волк опустил оружие и молча протянул руку за третьим болтом.

Взвел. Вложил. Выстрелил.

ТРАК!

Третий болт вошел чуть ниже, образовав с первыми двумя аккуратный треугольник.

Волк опустил самострел. Посмотрел на щит, превращенный в решето. Потом посмотрел на оружие в своих руках. Погладил пальцем рычаг.

И улыбнулся.

Я впервые видел такую улыбку у Волка. Это была улыбка хищника, которому дали клыки длиной с локоть. Улыбка абсолютной уверенности.

Атаман нетерпеливо шагнул к нему:

— Ну?

Волк поднял на него сияющие глаза:

— Зачем спрашиваешь, Бурилом? — голос его весело рокотал. — Ты же сам видишь.

Он поднял самострел над головой, показывая всем:

— Это смерть. Я могу снять человека в броне с тридцати шагов, не подставляя парней под копья. Просто — щелк, и нет врага.

Он посмотрел на меня. Во взгляде Волка впервые появилось уважение.

— С десятком таких игрушек на борту, — сказал он громко, чтобы слышал весь пятак, — я возьму любой караван на Реке. Любой.

«Черная кость» взревела так, что с сосен посыпалась хвоя. Гребцы орали, свистели в два пальца, колотили друг друга по плечам и тыкали в пробитый щит. Их «Малёк», пацан с весла, только что утер всем нос и Волк сам это подтвердил.

Дружинники из «белой кости» больше не перешептывались. Из их рядов шагнул Лихо, не сводя жадных глаз с оружия в руках серого.

— А ну, дай пощупать, — потребовал он, подходя вплотную к Волку.

Волк нехотя передал ему самострел. Лихо взвесил его, повел могучими плечами, оценивая баланс, погладил короткопалой ладонью вороненую сталь дуги. Потом упёр приклад в живот, ухватился за толстую тетиву обеими руками и с рычанием рванул на себя, пытаясь взвести по-простому, на одной дури.

Лицо его налилось дурной кровью от натуги, жилы на шее вздулись, но сталь стояла намертво.

— Леший задери… — выдохнул Лихо, озадаченно моргая и разжимая побелевшие пальцы. — Как ты её натянул-то, Малёк?

— Спиной. Руками ты только пуп себе развяжешь, — довольно ухмыльнулся Микула, выпятив грудь. — Как Волк делал. В стремя ногу, за тетиву крюк — и становой жилой рвать надо. Ярика нашего чуть пополам не сломало, пока взвел, зато бьет так, что доски в щепки.

Самострел пошел по рукам старших воинов. Они передавали его друг другу, цокали языками, заглядывали в механизм, пальцами щупали железный «орех» и примеряли приклад к плечу. Скепсиса больше не было. В их глазах горела жадная, профессиональная искра людей, которые поняли, что им только что дали в руки ключ от любой брони. Против такой силы не попрет никто.

Атаман стоял на крыльце, скрестив руки на груди, и молча наблюдал за тем, как ватага сходит с ума от новой игрушки, а потом веско припечатал:

— Добро, Кормчий.

Бурилом повысил голос, перекрывая шум толпы:

— Ты сдержал слово!

Он обвёл взглядом притихшую ватагу:

— Три дня назад этот парень поклялся сделать оружие, которое пробьёт щит. Многие смеялись, но он сделал. Он доказал делом, а не языком.

Толпа одобрительно зашумела. Атаман поднял руку, призывая к тишине:

— А тот, кто держит слово, достоин доверия. Запомните это.

Он повернулся к Волку, который всё ещё сжимал самострел, не желая выпускать его из рук. Волк встретился взглядом с вожаком и вскинул оружие:

— Атаман! — его голос прозвучал жестко и требовательно. — Мне нужно десять таких для моих бойцов.

Он обвел рукой шеренгу «белой кости»:

— Дай мне десяток этих «жал», и я выкошу палубу любого купца еще до того, как мы бросим крючья.

Мужики нахмурились, заворчали — Волк опять тянет одеяло на себя.

Дружинники же закивали — дело говорит, оружие должно быть у тех, кто идет в первом ряду. Атаман смотрел на своего воеводу, и в его бороде мелькнула усмешка.

— Десять, говоришь? — переспросил он негромко.

— Десять, — твердо повторил Волк. — Этого хватит.

Атаман покачал головой:

— Нет, Волк.

Волк набычился, ноздри хищно раздулись:

— Что? Ты откажешь мне в оружии?

Вместо ответа Атаман повернулся к мастерам:

— Микула! Дубина! Шаг вперёд!

Кузнец и плотник вышли из круга. Микула выглядел гордым, Дубина — настороженным.

— Вы сделали одно жало за три дня, — сказал Атаман. — Сколько времени вам нужно, чтобы сделать двадцать?

По толпе пронесся шепоток. Двадцать!

Мастера переглянулись. Микула почесал закопченный затылок:

— Двадцать… — протянул он с сомнением. — Это много, Бурилом. Если жилы рвать…

Дубина вступил в разговор, загибая пальцы:

— Дня три-четыре на один, если делать на совесть. Ложе вытесать, дуги выковать, закалить…

Он поднял глаза на вожака:

— Восемь седьмиц, Атаман. Быстрее никак. И то, если помощников дашь.

Микула кашлянул и добавил мрачно:

— И железо, Атаман. Железо нужно доброе, «уклад». Из болотной крицы живое железо не сваришь. На этот самострел Кормчий свою долю отдал. Два бруска хорошей стали. Больше у меня такой нет.

На пятаке повисла тишина. Десятки глаз уставились на меня. Для этих людей, живущих грабежом, отдать свою законную добычу ради общего дела было чем-то неслыханным.

Атаман повернулся ко мне и уставился в мои глаза.

— Это правда? — спросил он. — Ты свой «уклад» в горн пустил? Всю долю с похода?

Я спокойно выдержал этот взгляд.

— Правда, Атаман. А как иначе? Какой прок от куска железа в тайнике, если оно не бьет врага? Эта дура мужикам жизни в бою сбережет, поможет добычу жирную взять и жить припеваючи. Это мой вклад в общую силу.

Бурилом молчал, переваривая ответ, а потом вдруг широко и открыто мне улыбнулся.

— Серьезный шаг, — веско проронил он, и голос его прогремел над Гнездом. — Это поступок мужа, не мальчика. Я запомню это, Кормчий, и возмещу тебе сполна. Слово!

Атаман резко развернулся к людям:

— Слушайте мой приказ! Микула и Дубина начинают работу сегодня. Они сделают не десять, а двадцать самострелов. Хватит всей ватаге, чтобы врага «причесать»!

Он шагнул к дверям своей избы, скрылся внутри и через минуту вернулся. В руках он держал связку своих слитков, которые получил с последнего похода. Он подошел к Микуле и с грохотом свалил металл к его ногам.

— Своё отдаю! — рявкнул он. — Кто еще хочет жить и побеждать — несите железо!

Секунду толпа стояла неподвижно, а потом загомонили все разом.

— Я дам!

— А у меня топор сломанный есть, добрая сталь!

— Бери моё!

Гребцы, почувствовавшие, что это дело касается их всех, что Атаман не делит их на «своих» и «чужих» в этом вопросе, и бросились к своим тайникам. Люди кричали, хлопали друг друга по плечам. Теперь это была ватага, а не сборище разбойников. Единая сила.

Я с усмешкой смотрел, как к ногам ошарашенного Микулы начинают падать слитки и другое припрятанное барахло из хорошего железа.

Волк подошел ко мне, всё ещё держа самострел.

— Двадцать, значит… — пробормотал он, глядя на меня уже без злобы, скорее с мрачным одобрением. — Ну что ж, Кормчий… за такие «игрушки» я, так и быть, прикрою твою спину в бою.

Он развернулся и отошёл к своим.

Щукарь, улучив момент, протиснулся сквозь толпу и встал за плечом Атамана. Лицо старика сияло, в бороде пряталась довольная ухмылка. Он поймал мой взгляд и показал большой палец. Это была победа всех гребцов, всей «черной кости», которая сегодня вдруг обрела голос и силу.

Когда приволокли все железо, атаман гракнул, успокаивая народ.

— Ещё один уговор у нас был. Слушайте все. Кормчий доказал, — произнес он весомо. — что не лжец и не болтун.

Он выдержал паузу, буравя меня взглядом:

— Он говорил о том, что знает как сделать, чтобы корабль шёл против ветра. Верно, Кормчий?

— Говорил, — подтвердил я. — И не отказываюсь.

Народ недоверчиво начал переглядываться. Если самострел они увидели и поняли, то «против ветра» для речников звучало как ересь и нарушение законов богов.

Атаман поднял руку и рубанул воздух ладонью. Тишина вернулась мгновенно.

— Тогда докажи. Как доказал сейчас.

Он обвёл широким жестом реку:

— Я даю тебе седьмицу. Бери Карбас. Бери Щукаря, Дубину, бери лучшую парусину из моих ларей. Шей своё «крыло».

Он шагнул ко мне, нависая скалой:

— Через семь дней ты выведешь лодку на реку и покажешь мне, как идешь против ветра на глазах у всей ватаги.

Бурилом набрал в грудь воздуха и гаркнул:

— Моё слово! Если ты сделаешь это — мы перестроим ушкуй! Мы поставим твой парус, вооружим ватагу двадцатью самострелами!

Гомон стих. Люди почувствовали — сейчас будет главное.

— И тогда, — голос Атамана сделался тихим и предвкушающим, — я дам добро на поход к Прорве.

На пятаке повисла мертвая тишина. Казалось, даже река перестала шуметь.

— К Прорве⁈ — взвизгнул кто-то из гребцов, не веря ушам.

— Он спятил! — рявкнул бас из дружины. — Туда никто не возвращается! Это смерть!

— Бусурмане нас на кол посадят!

Шум нарастал. Люди кричали, махали руками. Прорва была легендой. Страшной сказкой на ночь. Местом, где исчезали корабли.

Атаман стоял неподвижно, дав шторму бушевать. Потом поднял руку. Шум стих, но напряжение осталось.

— К бусурманам, — сказал Бурилом твердо. — За их золотом, шёлком и пряностями. За сталью, которая режет камень. За тем, о чём вы только в пьяных бреднях мечтали.

Он указал на меня пальцем:

— Этот парень говорит, что он со своим парусом проведет нас через Прорву. Что его самострелы выкосят чужие палубы и мы вернемся не с рыбьей чешуей, а с золотом.

Он посмотрел мне в глаза:

— Так докажи, Кормчий. Покажи, что мы можем идти против ветра и тогда мы рискнем.

Мужики потрясенно переглянулись, переваривая масштаб задумки, а затем «черная кость» разразилась ревом. Гребцы и простые рубаки орали так, словно уже делили добычу прямо здесь, на площади. В их глазах вспыхнула та слепая жадность, которая гонит людей на верную смерть.

Золото! Настоящий куш, способный сделать из нищего гребца удельного князя.

«Белая кость» ликовать не спешила. Старшие воины хмурились, обмениваясь взглядами. Они слишком хорошо знали цену такого риска. Гиблые лабиринты, боевые галеры с сотнями панцирных солдат.

В них боролся страх с алчностью, и алчность брала верх. Ветераны тяжело сопели, прикидывая в уме свою долю. Ради таких денег стоило рискнуть.

Я выдержал взгляд Атамана.

— Договорились. Через семь дней.

— Добро. Начинай завтра.

Он повернулся к людям:

— Всё! Расходитесь! Микула, Дубина — за работу, с вас двадцать «жал»! Волк — готовь людей, учи стрелять! Щукарь — помогай Мальку!

Ватага начала расползаться, но теперь разговоры были не о болтах и щитах. Говорили о Прорве, смерти и золоте. О том, что пришлый щенок либо озолотит их, либо утопит.

Я остался стоять посреди пустеющего пятака. Снова я должен совершить чудо за неделю. Ну, никто и не говорил, что будет легко.

Щукарь подошёл неслышно, встал рядом.

— Малёк, — голос старика был серьезен, веселье исчезло. — Ты хоть понимаешь, куда ты нас позвал?

— Понимаю.

— В Прорву… — он покачал головой. — Это гиблое место. Там протоки петляют, как змеиный клубок.

Он заглянул мне в лицо:

— Ты уверен, парень? Не в парусе уверен, а в себе?

Я посмотрел на реку, подставив лицо свежему ветру.

— Уверен, дед. С косым парусом нам никто не страшен, а с самострелами мы сами станем осами. Мы вернёмся богатыми, Щукарь. Или не вернёмся вовсе.

Старик пожевал губами, глядя на меня с прищуром. Потом крякнул и хлопнул меня по спине:

— Боги с тобой, Малёк. Если кто и может вытащить нас из пасти — так это такой чокнутый, как ты. Пошли, подумаем над твоим парусом.

Впереди — неделя.

А за ней — Прорва.