То, что Лисовин упомянул капитана Карстена Рода несколько удивило Паштета. Глянул на собеседника с уважением — ишь, сухопутчик — а про морские дела слышал! Усмехнулся тихо — вспомнил, как читал в детстве книжку про корсаров Ивана Грозного. Тогда эта книга на него впечатление произвела странное — хотел читать-то про пиратов и про битвы на море, чтоб чайки, скрип такелажа, плеск волн и гром пушек, и потом сундуки с золотом. А большая часть книги с какой-то стати — про всяких каких-то высокопоставленных людей и разные их каверзы друг против друга, что мальчишке было как-то совсем неинтересно.

А собственно про этого капитана Роде и его разбойные дела — главы три-четыре всего. Вот их читать было приятно. Но там все быстро кончилось, толком не начавшись и опять царь московский, король польский и прочие папы римские.

Причем еще тогда неприятные ощущения вызвало то, что все иностранные правители — мудрые, величавые, достойные и серьезные. А царь московитов — визгливый, истеричный идиот, делающий все время все неправильно и несуразно, моментально впадающий в панику, жалкий и противный.

Даже как-то отложилось в детской памяти, что он вообще горбатый карлик. Мерзопакостное существо. Ну и да — из-за его дикого поведения все его предают, естественно. Вот польский король — тот Властитель, а этот царь — вша какая-то гнидотная. Ничего разумного, ничего понятного… Да, в советское время написано, но прямо как под копирку. Чем уж так Иван Грозный Союзу советских писателей неприятен был — поди пойми…

Хотя и Эйзенштейн тоже, хоть и из другого Союза тоже советских, но киношников — как только над ним злобная цензура чуток хватку ослабила — снял такую вторую серию «Ивана», что сразу фильм на полку ушел. Да и потом — разве что Гайдай человека показал серьезного, зато потом Лунгин оттоптался как мог, самое наимерзейшее сотворив.

Правда смущало сильно то, что даже в покинутой Паштетом легкомысленной современности четко прослеживалось — явно старая элита шла не туда и лидера поддерживать в новведениях категорически не хотела, отчего впрямую уже речь шла — надо создавать новую элиту, помимо тех, кто на старом курсе стал мертво, хотя этот курс привел в явный тупик и шансов благоприятного развития событий просто не имел.

Окромя старых, помимо… Опричь и кроме…

Опричники-кромешники надобны…

Вместо старых бояр — надо поставить новых. Вроде просто, да не очень. На боярах все держится. Иначе их никто не стал бы терпеть. Они скелет машины управления. Основа и каркас. А по отношению к обществу они голова. Надо проявлять больше уважения к этим тварям.

Они гораздо умнее и дееспособнее среднестатистического жителя. Их не просто заменить. Они умеют управлять жизнью государства. Всем отрубить головы можно — но тут же все рухнет.

Меняют как раз тех, кто загнил окончательно. Если тебя убрали с должности, значит, хватка твоя хреновая. Потому хватка у них — акулья. Не важно — царские это бояре или по другому названные — советские. А вообще они вон Сталина победили, его бояре из номенклатуры. Потому что зубасты и власти у них в руках — много. А с моралью куда как кисло.

Да там почти все моральные уроды.

Вычищают потихоньку только самых плохих. Это особенность власти. Причем плохих не в смысле неправедных. Нормальных людей там и так мало. Власть и политика изначально — аморальны. Слишком многое надо учитывать, вертясь между различными группами интересов, при этом в обязательном порядке врать, нагибать одних и умасливать других, часто впоперек своим собственным хотениям. Нужен стимул, чтобы много лет плыть по этой говенной реке. Это хоть как-то должно нравиться. Или великая цель должна быть. Бытовому цинизму там не место.

И будучи во главе — поневоле бояре привыкают считать, что они незаменимая опора и основа и сами с усами — лучше знают, что делать. И в этом бывает ошибаются. Потому как их руководителю виднее. Он сидит выше. Видит дальше и четче. А они ниже — ан не согласны.

Это как будь ты директором завода и понадобились тебе моторные лодки, а завод привык делать плоты из бревен. Как отцы-прадеды… Ну работяги-то переучатся, их никто и спрашивать не будет, а вот управленцы такому артачатся и саботируют как могут, им влом что-то менять, им и так — гут! Потому как к плотам привыкли — а частью на новое и переучиться уже не могут.

Но без управленцев ничерта не получится, делегирование полномочий сверху вниз — основа человеческого общества.

Паштет хмыкнул, вспомнив нелепые ситуации, когда Президент, общаясь с народом, буквально чинил краны протекающие и проводил газ обделенным старушкам, хотя уровень такой работы был явно не его.

И тут всякое могло получиться — но то, что ситуация современная четко получалось, как у Ивана Грозного и Петра Первого — видно было невооруженным глазом.

У Ивана не получилось — и своих опричников он разогнать вынужден был — не потянули возложенную задачу. Не сложилось из них новой аристократии. А старая уже не годна была тоже — и потому через двадцать лет одолела царскую власть и такую Смуту закатила, рванувшись за желанными вольностями и вседозволенностью как у поляков, что чуть страну всю прахом не пустила.

Хотя опричниной своей, как топором царь самым упертым и шедшим ему наперекосяк головы все же снес. И опять же — как у Ленина со Сталиным — такими опричниками выступили ЧК — ОГПУ — НКВД. И тоже для смены элиты при новом курсе. Но без смены олигархов при власти (а при власти все олигархи так или иначе) — нового не проложишь.

Поди разберись, кто прав, кто виноват.

Хотя Москву татарам в прошлом году сдали в равной степени и опричники и земщина. А в этом году — вместе татарское нашествие отразили. Или Иван Васильевич посчитал, что опричники свою работу выполнили, прорядив старую элиту?

Но и Петру Первому пришлось тоже с того же начинать — своих дворян заводить, старых курощать, но Петр пришел уже на готовое — ему стараниями прошлых царей — и Грозного в том числе —досталось куда как сильное государство, а могучие враги, ранее тому же Васильевичу устраивавшие таску по трем фронтам — сильно поусохли и теперь и Крым и Польша силенок прежних не имели и смертельной угрозы боле не представляли…

То есть хочешь — не хочешь, а новое дворянство надо создавать, когда старое зажралось и дальше хрюкала своего не видит уже. Особенно если глядит на сторону и желает себе под другую корону отскочить. Весь вопрос — хватит ли у нового опыта и желания сделать лучше? Или точно так же примется воровать и надуваться спесью? Особенно в следующих поколениях, которые родились уже в холе и неге с золотой ложкой во рту и от всяких бед и лишений своими высокопоставленными родителями защищены надежно, отчего опасностей никаких сроду не видят.

Без свежей крови закисает слой руководства, это понятно. И нужно ее много — особенно когда государство увеличивается. Слыхал краем уха Паша, что именно из-за увеличения объема территорий и населения князья со своими дружинниками вынуждены были сначала обзаводиться боярами, а став Великими Князьями — уже и дворянство создали, потому как в иерархии люто стало не хватать среднего звена начальствующих. Ну, это и понятно — если у тебя в подчинении отделение вояк — так и сержанта хватит, а то и ефрейтора, если речь пошла о взводе — то никак не обойтись без четырех уже сержантов и офицера во главе, сложность задачи вырастает, а три взвода — то есть рота — и офицеров больше и ротный должен быть толков и без старшины уже никак и писарь нужен и каптерщик и много кто еще. Что говорить о таких сложных структурах, как дивизия, армия — и тем более — Государство.

И как раз ротный такой рядом с Паштетом и сидит. И даже посложнее у него жизнь, чем у современных Паулю армейских офицеров — которые на всем готовом, с уже написанными уставами, положениями, методичками, инструкциями и высшим обучением в специальных училищах стоят на плечах прошлых поколений.

Лисовину — то в этом плане куда как хлопотнее — и о многом ему своей головой соображать надо. Потому что дворянин нынче — это в одном флаконе — успешный хозяйственник, на котором несколько деревень, и он должен быть в курсе что и как со скотом, посевами, хозяйствами и в том числе и с промкой — а та же кузня — это именно производство, с торговлей и со строительством. Он должен разбираться в людях, чтоб не поручить надзор и управление дуракам набитым и понимать во всем этом — чтоб хитрецы, им на посты поставленные его не надули.

Потому как если будет неуспешным — разбегутся и перемрут его крестьяне и станет он пустоземельным нищебродом. Вроде дворянин — а на деле бедняк голимый. Потому надо уметь развивать свои поместья.

А кроме этого он же:

— успешный, грамотный воин и при этом командир минимум отделения. Должен понимать в оружии и броне и в воинском деле учен. А училищ здесь пока нету вовсе, потому знает только что отец дал, да что друзья — соседи показали и что вколотили в ходе службы сотоварищи, с которыми он взаимодействовать обязан.

Это разные вещи — проходить науку на войне уже, или сидя в теплом, уютном классе со всеми наглядными пособиями. Должен уметь командовать и добиваться повиновения. Должен сам уметь учиться и учить подчиненных, чтоб работали лучшим образом в бою, усиливая друг друга совместной работой и своим ополчением малым так же разумно и умело с другими такими же работать, чтоб команду воеводы исполняли враз все и одинаково толково. А чтоб не то, что команды исполнять, а просто держать строй — выучка нужна! Сам Паша отлично знал, что необученная солдатня — это стадо баранов и даже для того, чтобы просто построиться — публику надо учить. А чтобы нападать и обороняться совместно — тут надо куда как серьезному слаживанию обучаться.

— дипломат в отношениях с другими дворянами и начальством. Потому как любой управленец — ведет и дипломатическую работу с такими же. Иначе рассорится со всеми и обдерут его как липу соседушки, да и в бою командиры пошлют как древний царь Соломон — вояку Урию на явную и бесполезную смерть.

Фон Шпицберген усмехнулся про себя — подумалось, что навыпускали в современной ему России массу идиотских книжек под названием ЛитРеалРПГ, в которых главгеры вдруг понимали, что окружающая их реальность стала вдруг по чьей-то прихоти — ролевой игрой, почти как компьютерные — но в самом деле, воочию. Типо Система пришла в реальную жизнь! Так-то жизнь хаотична и по мнению бестолковых молокососов никакой системности не имеет!

То, что жизнь реальная — всегда система — малолетним дурням не понятно. Точнее даже не одна — а много переплетенных друг с другом систем. И вот тут получалось, что любой дворянин как раз четко в РеалРПГ по самые уши. Прямо всю жизнь играет в аналог пресловутой «Цивилизации», как называлась серия компьютерных игр в жанре пошаговой стратегии.

Ну точно ведь! Как там о них писалось? «Игры эти сочетают жанры глобальной стратегии, 4X и варгейма. Игрок управляет своей цивилизацией на протяжении всего времени. причем геймплей строится согласно 4X модели (англ. eXplore, eXpand, eXploit, eXterminate) — 'изучение, расширение, эксплуатация и уничтожение».

Обычно это стратегии, где вы управляете своей фракцией на протяжении нескольких поколений. И к слову — у царя, у бояр, у дворян — ровно то же самое, только в полном объеме и чуток помедленнее, чем в компьютере — тут-то пока гонец доскачет, да пока крепость построят — времени поболе идет. Но принцип-то один и тот же, только мужчинки в покинутом времени побаиваются релаьной жизни, вот им компьютерные суррогаты и подарили, благо ощущения в мозгу те же — что от разгрома тобой вражеского войска в реальности, что от победы на экране монитора. Эмоции то те же! Только хлопот меньше гораздо — когда сидишь в кресле за компом, а не на боевом уставшем коне среди своих орущих от восторга воевод, а вокруг реют хоругви и знамена, воняет кровью и конским потом.

Пауль хмыкнул — на фоне таких умных мыслей в голове вдруг четко обозначилась давно увиденная картинка из музея — как сделан плуг. Которым землю пахать! Зрительная память у Паштета была отличной, он много чего запоминал, даже и постороннее. Вот как этот плуг, который ему в той жизни даром был не нужен.

Но тут-то он попаданец!

А ну-ка, прогрессорствовать немедля!

И он как мог внятно — нарисовав даже прутиком рисуночек на песке растолковал своему собеседнику принцип работы этого агрегата — да так ловко, что сам схему понял!

Лисовин — как уже не раз бывало — заинтересовался, вник, прикинул что-то про себя, аж уши и пальцы шевелились, потом огорченно помотал головой. Паштет понял, что очередное прогрессорство упало в лужу и намокло.

Стал все же уточнять. Лисовин не без печали поведал, что попаданец смог для себя суммировать в следующих выводах:

— однолошадным хозяйствам плуг предлагать неэффективно; Просто не потянет лошадка это сооружение.

-двухлошадным хозяйствам плуг имеет смысл при наличии гОдного конского поголовья, а после нашей зимовки не всякая скотина — тягловая;

— ну и реальная позитивная отдача от плуга в условиях местных (Нечерноземья — для себя перевел Пауль) получается для трехлошадных хозяйств. Но там уже начинаются проблемы с сенокосами, потому что сена заготовить для трех лошадок — совсем не то, что для одной. Опять же косы тут не литовки. Горбулями столько не накосить — заверил Пятой.

А потом приплющил уже в зубах навязшее — про то, что железо нужно для хотя бы лемеха, а с железом все более чем грустно — не хватает его.

Вздохнул. И печально сказал, что в монастыре — где работники повинуются все без оговорок настоятелю и работают не каждый сам по себе — а совместно, и косы чужестранные заводить и плугами пахать вполне годно — потому как все имущество в одной руке. И по земле споров нет — не поделена на кусочки, а вся — монастырская.

И сегодня работники попеременки плугом пашут, а через месяц так же косят сено. И потом не растаскивают ценный инвентарь по своим семейным хилым хозяйствам, и все в общей кладовой хранится. А у него, Барсука, четыре деревни, каждый крестьянин в них сам по себе и позволить держать такие косы и плуги — не может, по маломощности и бедности своей, да и дворянину то не по силам.

Паштет кивнул, подумав, что монастырь прям как колхоз передовой получается. И наглядно доказывает преимущества такого отсутствия единоличности. Может, предложить местным что-то типа сталинских машино-тракторных станций, где вся техника на несколько колхозов работала и потому ее обслуживали и водили серьезно обученные люди, что давало мало поломок и много эффектов? Но там не сами председатели колхозов МТС командовали, а тут объединить несколько дворян в кооператив — точно не выйдет.

Обязательно передерутся.

Мда.

Прямо как с шахтами облом вышел. А так вроде все просто, проще некуда. Только и верти головой. Опять вляпался.

Как раньше — с торговлей. Из 21 века все казалось просто. А тут послушал Барсука да Хассе — и вон какие извивы оказались хитроумные. Да при том зеркальные для покинутого Пашей времени. Санкции и торговые войны не менее коварные, жестокие и так похожие! И такие же обходы санкций.

Причем задолго до Ливонской войны такое положение вещей введено. И от деда Иванова еще, тоже Ивана и тоже Грозного. Он Новгород присоединил, начал ганзейских купцов пере — как там батька Лука говорил — трахивать.

До него правила были европейские, мама не горюй — товар импортный в бочках, бочки за печатью, качество или вес проверить — только на сертифицированных весах или у сертифицированных Ганзой специалистов. Ближайшие — в Ревеле, если очень надо — то за свой счет езжай и проверяй. А так джентельменам верят на слово…

Что обратно на экспорт шло — так там наоборот 10 — 20 % товара официально забирали бесплатно, «на проверку»… Пока Новгород вольный был — прокатывало, а тут Москва пришла, весы свои привезла и кол осиновый — для убедительности.

Обиделась ганза…

Там еще одна веселая история была… Опять же с перекличкой в 21 веке чуть не как под копирку.

Ганза сперва решила показать характер, в Ревеле арестовали русские товары и купцов, одного вообще сожгли. Формально за гомосексуализм (реальный или матерную фразу дословно перевели — теперь уже бог знает).

На вполне резонное «вы не обуели там»? ответили высокомерно светлые европейцы, что государство у них правовое, то есть они в своем праве могут делать, что захотят, царь если приедет и попадется — так и его сожгут.

А Царь Иван назначил татарского царевича Данияра уполномоченным по правам человека и послал с войском на Ревель — читать Европе лекцию о толерантности и правах меньшинств. Лекция прошла зажигательно, с огоньком…

Судя по будущим временам — материал не усвоили «партнеры».

То они царя судить рвались, то потом президента.

Смелые ребята и уверенные в своем праве судить и вешать любого руководителя чужой страны по своим хотелкам.

Сначала югослава Милошевича в тюрьме приморили.

Потом того же иракского Саддама Хуссейна вздернули.

Да даже и не вешать — просто убить самым веселым способом.

Как того же ливийского вождя — Кадаффи.

Которому перед смертью веселые бандиты насовали палок в задницу и дырок в организме навертели дополнительных, засыпая раны грязным песком. При том, что французское правительство гарантировало безопасный коридор для выхода конвоя с руководителем страны. А когда колонна машин туда двинулась — накрыла французская же авиация бомбовым ударом и рядом чисто случайно оказалась куча ребелей внезапно.

Паша в свое время хорошо тему изучил. Красивая там была операция против слишком самостоятельного руководителя страны. Очень грамотно сделанная.

Причем показательная со всех сторон. Вот только — как ее тут в Средневековьи применить? Знаний- то много, а толку от них…

Тонкая это материя — Власть и Управление людьми.

Поглядел уже на бояр и дворян тут.

Боярин это очень солидная, величественная фигура. Он как бы царёк в своей вотчине над своими людьми. А всякие служивые-безземельные выглядят растяпами на его фоне. Но приходят новые времена, когда царь должен быть один, а все остальные — его холопы. Без этого никак. А оборотная сторона достоинств боярина — это его строптивость и постоянное желание меряться всем, чем не попадя. Давностью рода, к примеру.

Подумаешь, царь!

Сами от Адама род ведем!

И жалко их давить, и надо очень, совершенно необходимо. Потому что иначе порвут страну в клочья и соседи эти клочки радостно сожрут. Вместе с дураками — боярами. Которые чужому королю уж никак не свои, своих-то ему, таких же своенравных, некуда девать.

И давит царь бояр своевольных, нет другого выхода.

Они, понятно, обижаются.

Бояре это фундамент. Но устаревший. Но фундамент. Но здание государства на этом фундаменте уже трещит по всем швам. Вот и прикидывай сложность и дороговизну реконструкции и модернизации. Но делать это всё равно надо. Не отказ, а только лишь отставание в деле модернизации доведет страну до ручки впоследствии, вынудит поставить её раком, отчего многие жители попадают на потолок, а другие повылетают в окна и уже больше не вернутся.

И в России не раз такое уже было. Хоть в ту же Смуту, хоть после отмены крепостного права. Сейчас еще при Иване Ужасном толком крепи еще нет — уже поспрошал Лисовина. Крестьянин сам по себе человек и дворянину телом и душой не принадлежит. Может в Юрьев день помахать ручкой и со всем добром уйти к соседу — жаловался Пятой на какие — то недотыкомки с таким ушлым искателем счастья, который сам с семьей обратно в итоге к Пятому вернулся. В чем был. А все его добро новый хозяин себе оставил и что хочешь делай с этими голыми и босыми возвращенцами.

Крепостное право, как Паша помнил, сделают чистым рабством сильно позже — уже, получается, Романовы. И будут тянуть до последнего момента, когда уже и поздновато станет исправлять.

Хотя, то отставание в земельно-крестьянском вопросе можно назвать отказом от модернизации и саботажем. Лет сто тянули резину и изображали деятельность. А за сто лет столько всего можно сделать, если делать. Многие латифундисты уже тогда показали высокий достижимый уровень сельского хозяйства.

Но как бы отдельно от страны.

И промышленность была маленькая, не забрала миллионы никому не нужных крестьян себе. А «хозяин земли русской» почивал на лаврах, придурок. Притом, что основная масса управленцев империи оказалась адекватной. На них можно и нужно было опереться. Надо было только прочистить самую верхушку аристократии и барыг.

Хотя бы до такой степени, чтобы они не могли наглухо застопорить нужные процессы. Для этого и нужен царь, чтобы день за днём, год за годом увеличивать влияние тех, кто служит государству, и урезать влияние тех, кто только набивает свои карманы и за счёт этого становится все более и более весомым.

Чтобы ещё больше набивать карманы и ещё больше увеличивать своё влияние. Совершенно пренебрегая государственным интересом, поскольку иначе ты отстанешь в гонке стяжательства. Нельзя отвлекаться, надо грести к себе обеими руками как можно быстрее. Пока всё не рухнет нафхoй. Царь поэтому должен быть гарант того, что честные служаки не окажутся на грязном полу, попираемые барыгами и ворьём.

И цари рода Романовых — не справились. Да и бояре им под стать получились — ленивые богатины довели царство до гибели, а надо было б раньше власть у них отнять, устроить сквозное господчинение, а в войске чтоб огнестрела побольше было… Глядишь не положили бы патриотов без толку кучей трупов в начале Первой Мировой. Ясно, что гвардейцы, которых на фронте три раза уже поубивали (полностью трижды сменился личный состав гвардейских полков «за выбытием убитыми и покалеченными») — в четвертом новом наборе свежего мяса идти воевать и помирать не пойми зачем, никак не хотели. И революцию всей душой поддержали, лишь бы не на фронт… Гвардионусы, опора престола…

Эх, помнил бы Паштет побольше из истории — глядишь смогли бы вывернуться из этого, не закабаляя крестьян… И Романовых к трону подпускать нельзя. Паршивые оказались правители, все в рот европейским умникам смотрели. То весь двор должен по-немецки говорить, то по-французски… А когда человек на чужом языке даже думает — он к той культуре и примыкает…

Вот что-то и забрезжило. Значит, как ни крути, а надо пробиваться к царю. И, как положено попаданцу — открывать ему глаза. И требовать, чтоб он слуг своих верных — Романовых и Шуйских — тут же скопом погнал на плаху. Потому как какой-то пришлый невнятный немчин так ему — самодержцу — сказал. Ну и в книжках-то это бы зараз. Прям «…зашел и говорю. И тут же головы боярские по эшафоту покатились, кровью брызгая».

А хрен тебя пустят прямо к царю, а даже если и пустят — не факт, что поверит словам Государь. Тем более — подтвердить нечем. Вон Петру Первому про предательство Мазепы докладали. И факты и улики приводили. А он доносчиков на плаху мигом, потому как друг верный Мазепа — он ну никак по мнению царя предать не мог. И толку с тех доносов? Грозный-то предательства Шуйских и Романовых уже не увидит. До Смуты еще времени три десятка лет самое малое. Она же вроде в 17 веке была, а пока вроде как 16 век на дворе. Не совсем конец причем. И борьбу Романовых с «культом личности Ивана Грозного», с замарыванием царя во всех грехах — тоже не видать пока.

Черт, как все сложно, когда самому делать надо!

Вот теперь Паштет стал понимать своего приятеля Леху.

Там, в далеком будущем, пенял Пауль неудачливому попаданцу, что тот ни черта не сделал. Абсолютно был уверен, что ключевой задачей попаданцев было одно: «Дать информацию хотя бы о ближайшем будущем!»

У Лёхи главное — всё рассказать. У того же Семёнова задача — вызубрить, сколько сможет. Даже то, что он сам не понимает. Да, понятно, что офисный работник о прошлом знает мало. Но ведь знает же! Потому уверен был Павел, что просто надо было рассказывать всё подряд. Умное, глупое, откровенно фальшивое или враждебное, просто примитивное… А Семёнову — максимально точно все запоминать. Сколько в голову влезет.

Фон Шпицерген понимал, что у пулеметчика был свой жизненный опыт. И не раз читал Пауль, что даже из негативной, обманной или фальшивой, откровенно «злопыхательской» и прочее информации, толковый человек всё равно извлечёт полезное.

Плюс, что-то не нужно сейчас, но может пригодиться в будущем. Что-то могут сами не понимать ни Лёха, ни Семёнов. А какой-нибудь условный физик схватит влёт. По той же ядерной энергии.

Как бы ни мало было и какие бы «кривые» знания у Лёхи не были, но… про блокаду знает даже он. А она ещё не началась по расчету времени. И про эпоху компьютеров. И про Горбачёва. И — какое напряжение в розетках будет в будущем…

Паша так и говорил, будучи твердо убежденным:

— Пустите меня в тело местного на полдня и дайте такому Лёхе допрос устроить (вежливый, по душам поговорить). Столько с него вытащу, что реальный коммунизм построим. А не сольём страну под Андроповым!

Леха хмуро отбрехивался, что за такие речи и в то время их бы мигом взяли за хобот. И видно было, что не верит бывший попаданец в горячие речи приятеля.

Пауль же возражал:

— Да, покойный Петров прав,что «возьмут за цугундер». Да, могут! Вот только — они бойцы. И жизнями рискуют за-ради страны и людей. Можно «взлететь», можно пропасть. Смотря на кого нарвёшься. Из власть имущих. Однако, Петров готов был после ленинградским детям в глаза посмотреть? Понимая при этом, что он зассал. А они — из-за этого умерли.

Леха морщился, как от противно-кислого, отбрехивался:

— И что бы я про блокаду сказал? Про Бадаевские склады, да то, что она была. И не прав ты — мы уже считай осенью по лесам болтались, В августе, там до блокады всего -ничего. И как бы я это передал? Фронт-то уже где был? — хмурился не доложивший и не спасший.

— Брось! Ну ладно блокада. Но ведь твою информацию уместно сравнить со стратегическими документами! Вот в 41-м ещё нет атомной бомбы. Но что важнее — доставить данные по её разработке, или погеройствовать и грохнуть парочку гансов? — горячился Паша.

— Нас скорее всего расстреляли бы очень быстро. Не зря Петров хотел меня пришить. Мы же в немецком тылу! Связи нет, сообщить некому. Немчура со всей своей сетью разведок и контрразведок — рядышком. А шансов попасть к немцам, которые как раз все и вытянут — более чем. Да и информация — штука такая… Вот Хрущева расстреливать надо? — прищурился зло Леха.

Но Паштета не убедил, тот видел все иначе.

— В отряде можно было бы командиру рассказать. Приказ пристрелить при угрозе плена — тогда точно будет. И это правильно. Но важную информацию всегда стремятся к своим доставить. И уничтожают только при угрозе захвата. А не рвут сразу, как в руки попала. А Хрущёва — обязательно. Даже не за политику, а за экономику. Мао был прав, в данном случае — важно заявил Павел.

— Ну вот и прикинь, как командир отнесется к такому, что видного и известного члена Политбюро партии большевиков расстреливать надо? А Хрущев уже и член военного совета фронта. До того Украиной руководил. Ну — ка? А я там — хрен знает кто, за меня слова никто не замолвит. И нравы простые — на войне врага пристрелить — это как плюнуть. И меня точно б за врага приняли. Там такой сволочи много было, сам видел. А уж если б наш дубоголовый комиссар что такое услыхал — жить бы мне с Семеновым ровно столько, сколько большевику этому до нас добежать времени надо б! — пресек дискуссию менеджер.

Тогда Пауль был твердо уверен в своей правоте и испытывал к приятелю странное чувство — сам бы толком не смог определить — какое. Пожалуй, словно тот ему денег должен и не возвращает. Причем и попаданец вел себя странно — вроде как и стыдясь того, что ничего там не рассказал, но явно чувствуя себя правым.

Теперь получалось, что легко было попрекать. Оказался сам в похожей ситуации — и вот не поймет, что делать.

Так-то со стороны смешно, наверное посмотреть. А ведь был суровым судьей, глядел строго. Пока не влип подобным образом — толком не зная, о чем рассказывать, понятия не имея о нравах здешних людей, об их взаимоотношениях с обычаями и — что там в мирном времени не понимал — сейчас банально рискуя своей собственной жизнью при докладе о будущем. На полном серьезе — жизнью!

Не говоря уж о здоровьи.

По русскому средневековью он мало что знал. Но что «доносчику первый кнут!» — отлично помнил. И это при том, что артефактов из будущего у него куда как больше, чем у бедолаги Лехи. Трусы, да шлепки у того только и были. И мобила, оставшаяся на трупе рядового красноармейца Петрова. Разрядившаяся к тому времени. Так что в партизанском отряде он был вообще без чего-либо, говорящего о том, что он как та Алиса — из будущего.

Тут все же фон Шпицберген и воевод вылечил и ружье, хоть и поломанное — но имеется. И бронежилет и перчатки с кевларом. И нож отличной стали. И спички к слову, с часами. То есть не просто так — хрен знает откуда, пес знает кто… Но нравы и там и тут суровые. И садиться, кряхтя, на кол почему-то не хочется. Да даже и кнутом-длинником получить вдоль спины, да с потягом, вися при этом на дыбе с вывернутыми руками — тоже.

Даже странно, да?

А если добавить и странную нерешительность, которая чужда была любому книжному попаданцу — тем более все сложно. Ну ладно, Шуйские. Помнится стал один из них царем, потом на коленях перед польским королем стоял. Правда, вроде уже был в то время официально монахом, но тут такое — отречение не подписывал, пострижен насильно. Просто скинули его с трона. И вроде б тогда в Польше и перемерли эти князья. А вот с Романовыми…

Ну положим, царь поверил и Романовы на одну восьмую своего роста укорочены. Но кто-то ж вместо них будет на трон претендовать? Бесспорно те еще они сволочи и поляков на престол звали — но не получится ли странное — вырезали два видных рода — и станет Русь куском Ржечи Посполитой — как проигравшее историческую гонку Русское Великое княжество Литовское? Чью упавшую корону бодро подхватило и самонареклось Литвою до того убогое племя жемайтов.

И вот это неприятное ощущение — точнее целый спектр — от ожидания спиной режущего мясо удара кнутом, хруста вывернутых плечевых суставов и — тут Паша натурально содрогнулся — прикосновения острого кончика кола к нежному колечку ануса с последующим треском рвущихся внутренностей и ослепляющей болью до ясной картины возвращения в будущий Империал Польски, где аристократия и быдло, а так как Пауль никак не шляхтич, то значит сразу попадает в самое третьесортное быдло, куда ниже польского скота. Это не так физически больно, как деревянный кол в заднице — но можно представить многия прелести житья под польскими панами….

Вот честно сказать — это пугало больше всего, на кол сесть — саблей по башке в бою, копьем в ребра — не так страшно было. А тут только представил — и очко жим-жим и холодок по спине.

Даже Лисовин внимание обратил, что с лекарем что-то не то.

Тут не ошибся Паштет, верно оценил косые взгляды.

Лисовин как раз в этот момент думал, что Пауль какой-то очень странный христианин, но на католика совсем не похож. И на православного — тоже. Но Пятой уже знал и о лютеранах и понимал, что под этим соусом кроются многие варианты, чем-то друг от друга отличающиеся. Даже в общем — что есть такие и они разные. И уже аккуратно спрашивал не только у этого странного немчина, но и прочих, а одинаковы ли в религиозных обрядах все лютеране, и узнал, что среди них есть и даже такие, у которых и священнослужителей нет вообще, а их роль иногда выполняют наиболее знающие и уважаемые. У таких даже можно и самому крестить ребенка, пригласив только родню.

Еще задумывался о манере поведения Пауля. И возникла у Лисовина мысль, что мушкетер чем-то похож на монаха или послушника в смысле поведения. Не так он себя вел, как полагалось всем наемникам! Бессеребренник, до денег не жадный, милосердный… Так монах? Естественно, в иностранном варианте. Чем-то сильно отличался этот лекарь от всех ранее виденных немцев — а Барсук, столичный житель, много кого видал. Этот какой-то скромный был. Но с начальством держался без подобострастия. Ровно — как с равными. И с наемниками другими — так же. Непонятно, томило это Барсука.

Думал уже про орден госпитальеров, там тоже и вояки и лекаря и сидят они на островах в теплом море. Не на полночь, а на полудень. Но там слыхал — держатся как рыцари — а это чванство в первую голову по отношению к простым людям. Не те выходят.

И раньше кто-то ему рассказывал, что есть в Европе такие вот бегарды, не монахи, но живущие совместно близким монастырскому образом, но не совсем и ряд заветов для монахов не соблюдающих. Очень уж хотелось понять — что за фрукт этот его знакомец. При том, что и для немцев выглядел лекарь очень странным — хотя это меньше удивляло, все немцины были странные и сильно друг от друга отличались.

Еще доводилось слышать, что бегардов этих Главный среди католиков именуемый Папой Римским своим письменным указом осудил. Папскую буллу Пятой, разумеется не видал, но слыхал. Он был любознательным и уши держал распахнутыми. Кстати, дуэль среди бегардов могла быть поводом для изгнания его из общины. Можно бы поймать на слове наемного немца чтоб за пивом рассказал бы Пауль — не бегард ли он.

Потому как странно все было с этим фон Шпицбергеном. И кого ни поспрашивал на базаре Пятой — никто про такой остров на севере слыхом не слыхал. Но при этом знал немчин про тартоффель и фыхвы — правда называя их на свой лад картофелем и тыквами. А эти плоды земные даже и в закатных странах появились совсем недавно. Новизна новая. И это куда как странно, тем паче, что про разные мелкие дела-делишки в Европе опять же откуда-то хорошо известно Паулю, нет-нет да проговорится.

Болтая на разные темы с этим странным гостем, делал себе зарубки на память Лисовин все время. Последнюю совсем недавно записал — зашел разговор о вере и раздоре во Франсии между разными верующими — католиками и новодельными еретиками гугенотами и рассказал походя фон Шпицберген про Варфоломеевскую ночь, когда слуги Папы поубивали своих противников тысячами по всей франкской столице. Причем видно было, что дело это для него известное и знакомое, знает о том досконально. И что король сам в этом участие принял, и как ворота еретикам пометили меловыми крестами, чтоб ночью не ошибиться, кого резать, и как убивавшие на свои руки повязки белые надели и на шляпы ленты того же цвета. Как потом трупы телегами в реку тамошнюю свозили и сбрасывали. Оно бы и ладно, мало ли что эти немчины у себя напортачат… Все время у них войны и резня друг с другом, знамо дело.

Но точно знал Пятой, что такого не бывало ранее — о чем осведомился у кума своего — толмача знакомого из Посольского приказа, которого тут в Кремле встретил. Специально уточнил. Тот про подобное слыхом не слыхал, а дело крупное, так бы просто не проскочило, чтоб столичных дворян наполовину вырезать за одну ночь! Хотя у этих зарубежных людей с их странно искаженной верой всякое может быть, разумеется.

И вот стукнуло Барсуку в голову, что святого Варфоломея день у православных-то уже прошел, а вот у франков довольно скоро будет — через пару — тройку недель считай, так толмач сказал. И не говорит ли странный Пауль о том, что будет? Потому ждал с нетерпением того дня теперь Пятой. И ждал и боялся, потому как если вдруг оговорился фон Шпицберген о будущем событии — то или он провидец и пророк, либо заранее о заговоре знает, а такое по чину только очень высоко сидящим людям!

Ибо пророчествовать и знать события наперед могут либо осиянные святостью вышней, либо самые черные слуги Нечистого! Причем последние — лишь в тех случаях, когда это козни самого Сатаны уготованы, так-то о будущем Князь Тьмы не может ведать!

Даже сердце замирало, когда об этом думал! Может, конечно, и соврал лекарь для красного словца, бывает такое у немчинов, но больно уж подробностей много ведал.

Эх, много странного у нового знакомца. Из незнаемой никем земли, а про здешние дела осведомлен — но не про московские, а про франкские, да аглицкие, да тальянские. Хотя до них куда дальше. Но и не оттуда сам — потому как того, что при нем имеется, что оружие, что доспех, что одежда, что лекарства — никто даже из немчинов видом не видывал.

Хотя, конечно… А может…

Нет, вроде и не иудей этот Пауль. Не имел раньше дела с иудеями Барсук, видом не видывал их — но не раз слыхал от знающих людей, что тоже там и лекарством ведали и знали много — какими-то своими тайными путями вести получая чуть не раньше, чем по царевой службе и самым темным колдовством занимались. Да и подраться — не дураки, уж Ветхий и Новый Завет читывал Пятой, а там не драка — так битва, не битва — так потасовка. Давид с Голиафом, Самсон с храмом, медные трубы Иисуса Навина (а не про пушки ли так написано, что нынче стены рушат), войны с филистимлянами и между племен своих же.

И тут в Москве раньше иудеев много было.

Больше, чем с пару десятков лет назад избавились от них, царевым повелением. Прогнали иудеев купцов, потому как у них были подготовленные к оживлению засушенные мертвецы. Иудеи умеют даже из глины делать гнусные подобия человеков, слыхал это Пятой, а уж мертвого поднять злокозненно — им что плюнуть.

И не удержался — спросил у сидящего рядом. И очень удивился, когда Пауль пожал плечами и задумчиво сказал, что есть такая легенда, дескать в городе Праге, что столица Богемии, для тяжелых работ тамошний раввин Бен Безалель слепил из глины голема, существо на человека внешне похожее. Но куда проще и грубее сляпанное, и тот нечеловек слепленный верно служил и охраняя и защищая и работая беспрекословно. Могучий был и не уставал вовсе.

А потом взбесился и стал все крушить, пришлось раввину его обратно в глину превращать.

Видимо не уследил за своим лицом Лисовин, потому как встревожился его собеседник и спросил — что, дескать, случилось?

Смутился сотник, покраснел, словно девица, на нехорошем пойманная.

А Паштет про себя тихо выругался. Явно что-то ляпнул ненужное. Но читанная в детстве чешская сказка казалась совершенно безобидной, да и знали все о големах в будущем. И когда был в Праге — тоже об этом на экскурсии толковали, Чехия — родина големов! А уж в играх и всяких фэнтези големы везде были, эка невидаль! Да притом еще и разные — ледяные, каменные, огненные…

— Значит, правду царю поляки сказали! — буркнул сотник. И поглядел как-то искоса.

— И о чем речь? — спросил Павел, чувствуя себя опять на очень тонком льду.

— Лет тридцать тому назад донесли польские купцы, что иудеи против царя злоумышляют и царицу молодую, любимую — как раз их ядом и отравили. А еще занимаются некромантией и черной магией, оживляя мертвяков и загоняя души православные в разные предметы. Вот как ты про голема сказал — похожее. Царь в те поры по внезапно умершей любимой супруге печалился зело и скорбел всем сердцем. Но — справедливый он, велел сыск вести по совести, закон блюдя неукоснительно. То и понятно — иудеи полякам дорожку сильно пересекли и в торговле пряностями убытки доставляли преизрядные, потому был повод им сцепиться, по польскому доносу сыск был.

— И что дал розыск? — заинтересовался Паштет, про себя усмехнувшись, что и в конкуренции ничего не изменилось и науськать госорганы на конкурента — давняя забава.

— А оказалось — не врали поляки! И снадобья всякие тайные нашлись и яды тоже — предложили иудеям самим попробовать найденное в потаенных местах в скляницах темного стекла — так отказались наотрез.

Паштет грустно усмехнулся, вспомнив, как оба пациента требовали проверки лекарем на себе пилюль своих. Обычаи, да. Хорошее тут время, только и гляди, чтоб не отравили. Поневоле всплыло из Пушкина — когда в «Скупом рыцаре» молодой барон беседовал с ростовщиком: «Твой старичок торгует ядом? — Да — и ядом.»… Аптекари — они такие. Лекарство и яд — одно и то же, дело только в дозировке! — старый постулат…

— Раз сами не стали пробовать — дали собакам. И из нескольких скляниц нашлась отрава — подохли собаки-то. И (тут Пятой голос понизил, перешел на шепот) не дело сравнивать, но умирали-то похоже как известная особа. Царь это своими глазами увидел. А в придачу и спрятанные покойники нашлись — но хоть и нетленные мощи — а не святые, совсем наоборот! Языческие и кощунственные только для ведовства злого годные! Да и книги колдовские, с тайнописью, которые никто прочесть не мог. Все сошлось, как и говорили королевские купцы и ведовство и чернокнижие!

Иудеи на свою голову стали утверждать, что лекарства делают чудодейственные из этих засушенных мертвецов, а такое уже ни в какие ворота не лезло, потому как злокозненное людоедство выходит, да еще и без ведома того, кто это снадобие примет! Обманом трупом окормили! А трупоедство порицаемо всерьез, то смертию карают! Грех то великий и епитимья огромна!

Тут Лисовин свою речь пресек, уставился на Пауля. Лекарь сначала не понял, потом вспомнил рассказы камарадов про человечье сало и чашку свежей крови у плахи, сам передернулся в отвращении и твердо сказал:

— Головой ручаюсь, наши медикусы такой гадостью лекарства не паскудят! В том клянусь! А чем дело кончилось? Сожгли всех иудеев?

— Нет. Выгнали за рубежи — за них сам король слово замолвил. Но больше их сюда к нам пущать не велено, а все их злокозненное колдовское имущество — сожгли, да. Они ведь своей верой людишек смущали, а ересь жидовствующих еще дед нынешнего царя — Иван Грозный выкорчевывал! Вот тогда ересиархов сожгли в клети прилюдно.

Высоко поднялась тогда зараза духовная, однако. И по сейчас им анафему во всех церквах возглашают, хотя уж сколько времени прошло, но архимандрита Кассиана, дьяка Волка Курицына, Рукавого, Коноплева и Максимова со всеми их поборниками и соумышленниками подвергли навсегда под высшее церковное наказание в Православной церкви, еретики мерзкие оказалися вне ее Благости!

Пауль покачал головой. Вот же чертовщина — вроде как невинную сказочку вспомнил, эка невидаль — голем. А тут вона какая реакция бурная. Забывает все время попаданец, что вроде как люди те же, ничего вроде не меняется в делах военных и политических, а про то, что главу угла тут религия занимает — упускает из виду. В прямом смысле — Красный угол для икон в домах. Веруют истово, всем сердцем и еретичество не то, что порицаемо. Тут за это убить запросто могут и все под другим углом видят.

И понятно — Творец первого человека — Адама — из глины создал. А самонадеянные ухари лепят пародию, уподобляясь Самому! Страшное дело!

Не знал, что и на Руси еретиков жгли. Хотя — нет, знал. Никиту Пустосвята вон сожгли — картину сам видел, своими глазами. Или ему голову отрубили, а сожгли протопопа Аввакума? Черт, вот про французскую Жанну Дарк все помнится, а тут вроде как своя история — и черт ногу сломит. Раскол в Православной церкви как-то Павла не интересовал, а там перепетий масса получается. Патриарх Никон кашу заварил крутую!

Совершенно внезапным образом вдруг вспомнилось — экскурсовод в Твери рассказал, что было у Никона два пунктика с которыми он беспощадно боролся. Первый — шатровые крыши у церквей, их меняли в приказном порядке на привычные ныне «луковички» или точнее луковичные главы. Так никто и не мог объяснить — что это так приспичило патриарху. А второй запрет — удивил еще больше. Сказал экскурсовод — мужчина серьезный и весьма точный — что боролся нещадно Никон с разводимой раскольниками картошкой и весьма успешно. Тут все туристы удивились, потому как знали точно про солдат, выставляемых в караул Петром Первым у бурта с картофелем и на ночь снимаемых, чтоб местные клубни нагло хитили.

На что экскурсовод возразил, что про Петра — это байка, а картошку у нас внедрила уже Екатерина Вторая, которая меньше была связана и с фамилией Романовых и с верой, как таковой, и больше ориентировалась на успехи в этом сельскохозяйственном деле у пруссаков и англичан. А картошка, судя по всему, на Русь проникла сильно раньше, да вот — Никону Реформатору, не приглянулась.

Так-то по документам получается, что тот же Дрейк в Англию этот овощ привез в достаточном количестве, аккурат во время Ивана Грозного, в 1580 году, а в Европах она и того раньше появилась, с 1551 года. Припомнил экскурсовод слушающим, что было зафиксировано первое достоверное письменное свидетельство употребления картофеля в пищу в Испании: в 1573 году он значится среди продуктов, закупленных для госпиталя Крови Иисусовой в Севильи, а это всяко не элитарное было заведение с ресторанной кухней для избранных. И кулинарные книги картофель упоминают с начала 17 века. В той же Бельгии и Голландии. И в Ирландии картошка с 16 века пошла. А это такая страна, что прям как вторая Белоруссия по любви к бульбе. За сто лет вполне могла и распространиться и до России. Тем паче, что Алексей Тишайший был крайне любопытен в плане выращивания всяких иноземных растений, выписывал их отовсюду и оранжереи у него были.

Попытались спорить с гидом, но знающим был человек, не получилось его опрокинуть. И вот сейчас Паша этот спор вспомнил. Знать бы еще, какой нынче год…

Но какой бы ни был по цифири — а опасность тут огромна для попаданца.

Картошкины воспоминания прервал сотник, сказавший негромко:

— Осторожнее все ж будь, лекарь-ста. И словесно тоже.

— Это я понимаю — кивнул Паштет. А потом спросил: «Наказывают у вас тут лекарей?»

Сотник, не раздумывая долго, кивнул утвердительно:

— Веницеец Леон уморил сына того еще Ивана Грозного, а Леона за то казнили смертию. И еще немчин Антон, медикус, взялся московского татарского мурзу лечить — и тоже уморил. Царь велел его головой татаровем отдать, зарезали его там родичи мурзы. Так что головой лекаря отвечают.

Пауль только вздохнул. Повезло ему, значит. И старикану — медику за то поклон, таблетки грошовые помогли преизрядно и не раз.

— Что дальше делать будем? — спросил он московита.

— Как воевода здоровым себя почует, так сможем отправиться в Новгород. Хотят тебя показать царю. По дороге ко мне заедем, через мою вотчину дорога будет. Еще надо будет в Старую Руссу заехать — по дороге, попутно, там соли купить надо. Так что лечи воеводу быстрее — в Новгороде куда вольнее житье будет. Здесь-то, осаду ожидая, в кулаке всех князь Юрий держал. Строго тут.

Насчет того, что строго — и сам Павел это видел. Порядок образцовый, служба несется со всем тщанием, качественно. И внутренний распорядок налицо. И немножко припахивает казармой от всего этого.

Но вообще-то ехать куда-то Паша сейчас не рвался. Наездился за последнее время. Еще не все мозоли на заднице зажили, даже на лавке сидеть неловко. Отдохнуть — оно сейчас очень хотелось. И разобраться в своих мыслях. Особенно если учесть, что весьма вероятно — что к царю пред светлые очи представят.

Вот тут возникала серьезная закавыка.

Потому что царь начнет задавать вопросы.

И врать ему про Шпицберген нет резона. Придется говорить, что из будущего прибыл. А это вызовет вопросов еще больше. И поди растолкуй, что хотел-то попасть совсем в другое время, а влетел туда, о чем понятия самые унылые, никакущие да в придачу что помнишь — все гадости какие-то про Ивана вспоминаются. И докладать их Грозному ой как не хочется.

А перед глазами — картина Репина как живая стоит. С безумным тираном, убившим своего сына…

И хоть тресни.

Так, а когда помер царевич? Сейчас еще живой?

Спросил у сотника про здравие наследника престола.

Тот удивился, посмотрел странно, но ответил ясно — жив и здоров Иван свет Иванович. И перекрестился, пожелав очевидно царевичу всех благ.

Пауль задумался:

— Ага. Значит захожу я такой красивый хрен знает кто и давай рассказывать, как оно там было, вспомнить бы еще, что про картину Репина толковали. Зашел царь Грозный к невестке беременной, а она в исподнем белье нагло валяется на лавке. То тирану Васильевичу показалось в обиду и он по своей привычке стал глупую бабу колотить палкой своей из рога нарвала сделанной. На вопли жены прибежал муж, сын Грозного, за бабенку свою вступился и тут-то папенька своему чаду в висок влепил кованым острием. Сын помре, у бабы выкидыш, тиран всех облагодетельствовал…

Но это гид говорила перед картиной… Ссылаясь на разных иностранцев.

А про честность заграничных господ Пауль что-то давно уже наслушался от души и веры к зарубежным знатокам нашей истории уже не имел ни на грош. Да и нашим есторегам, подпевавшим иностранцам — тоже. Брехуны залихватские, никак не ученые мужи. Врали на каждом шагу и нимало не смущались, когда их ловили за язык на брехне. Правда то касалось Великой отечественной, но почему-то был уверен Пауль, что тут все едино — брехня на брехне и враньем погоняет.

Тем боле — какой спрос с историков? Ровно — никакого, они за свои вымыслы никакой ответственности не несут, да и в плане честности это сильно сказывается. Кто заплатил — за того и спели. Потому историков Пауль заслуженно считал совершенно безответственной публикой. Такие же, как журналисты, пишущие то, что начальство велело. Только глядящие не на настоящее, а подготовливающие для этого настоящего прошлое. Как там в разных великих цитатах было? «История — это политика обращенная в прошлое!» — сказал академик. «Ошибки прошлого — строительный материал для политики настоящего!» — говорил генерал от разведки…

И потому грязи у историков — побольше, чем в политике. Еще и полная безнаказанность… И ангажированность.

И многократно Пауль убеждался, что эти «ученые специалисты» врут как дышат и потому веры им никакой.

Да и не он один. Что Хорь, что бугуртщик полностью разделяли это мнение. И когда в аэропорту беседовал со старичком — тот тоже только хмыкнул, когда речь зашла о том, можно ли историкам доверять?

И сказал очень просто:

— Если медик или полицейский напишет вранье — его могут просто-напросто банально посадить на несколько лет. И много кого еще посадят в тюрягу за вранье, причем все это посчитают совершенно обыденным делом. Бухгалтер — уж на что мирная специальность — а сколько их уже сидит? А вы когда-нибудь слыхали, чтобы историков сажали за наглую и вредную ложь? Вот и я не помню. А примеров чудовищной брехни — любой может назвать с ходу десятки, если только хоть немного историей интересуется. Историки — совершенно бесчестные люди. Без стыда и совести. Я даже не буду говорить про то, что у нас потому масса людей уверены, что царя скинули большевики, даже в истории Второй Мировой такого наглого бреда полно… Причем интернационального. Вот к примеру француз пишет, нимало не смущаясь, что причина провала немцев под Ленинградом — мороз, от которого у зольдат замерзал сок мозга в головах под железным шлемом. А уж общее место, про «русские трупами завалили», исполняемое хором… Причем и сейчас эти уроды не стесняются.

— Да — кивнул тогда Пауль, который сильно удивился, увидев запись финального доклада на форуме патриотическом «Великие победы Красной армии» в котором пара знатогов лихо натянула очередную сову на глобус, заявив, что при прорыве блокады Ленинграда ВВС понесли потери по отношению к Люфтваффе аж в 50 раз большие. Причем даже на взгляд человека не сильно знающего авиацию видно было наглое вранье, заботливо припрятанное в массе не имеющих значения деталей. Но главное лезло как шило из мешка. Типа того, что от немецких документов сохранилось 10%, вот по этим остаткам и получается это очередное «потерь нет по-немецки». А про остальные 90% забудьте! Нет документов — значит нет и самолетов и потерь среди них. И это даже если не говорить о самой системе учета потерь в немецких Люфтваффе — когда по каким-то внутренним документам потеря в самолете считалась в процентах. И были самолеты поврежденные на 50%, на 70% — но при этом не считавшиеся немцами уничтоженными.

Это в принципе Паше было понятно — он отлично помнил слова знакомого авиаинженера, который как-то сказал, что любой поврежденный самолет можно починить, лишь бы документы имелись. Просто чем больше повреждений — тем нужно больше деталей. Ну да, практически это будет совершенно новый самолет, но так отремонтировали же!

И пропел тогда насмешливо:

— Мы летели, мягко сели,

Высылайте запчастя!

Три тумблера,

Два мотора,

Фюзеляж и плоскостя!

Уже одно это уничтожало всю как бы научность и «работу с документами». Но тем не менее естореги старательно бились за величие и красоту именно гитлеровских вооруженных сил…

Хотя форум был в Москве и не назывался «Великие победы Люфтваффе»…

И доклад зачитывали вполне себе москвичи.

И почему-то у этого деяния был отчетливый вкус предательства, причем паскудного вдвойне — прикрытого как бы научностью и работающего строго на вражескую сторону.

И тут странное было ощущение — чуялась брехня и в диком рассказе про царя, убивающего походя свою семью и в жуткой картине Репина… И что-то такое же чуялось в старательном оправдывании предательства Курбского и того же боярина, что татарам проводником служил в походе на Москву…

Вспомнил фон Шпицберген последние дни перед попаданством. Тогда в закрытом туманом аэропорте зашел разговор и о предательстве. Потому как на взгляд доктора — предавать можно и извращая прошлое во вред настоящему. Все плевки в прошлое по его мнению возвращались бумерангом в будущее. И он взялся это растолковать.

Старый лекарь потер тогда лысину и зашел издалека, что часто делают пожилые люди. «Прежде чем рассказать про Америку я вам расскажу про Африку!»

— Видите ли, Павел, тут все упирается в опыт и возможность прогнозировать.

Когда я учился в школе — понял, что надо держать слово и «отвечать за базар». Хотя бы даже потому, что за ляпнутое сдуру можно было нехило огрести.

Когда увлекся копанием окопов и блиндажей прошлой войны — понял, что человек существо хрупкое. И что определенно есть человекоподобные, которые очень не против войну начать снова. Когда будут уверены в успехе своего начинания в очередной раз. И что война — привычное для людей занятие, для многих — спорт и удовольствие. И особенно это характерно для наших так называемых патрнеров. И да — у них она считается прибыльным занятием.

Когда служил в армии — понял, что есть друзья и есть враги. Причем враги серьезные, без дураков. Которые будут вас убивать с удовольствием. А без друзей — паршиво жить, одиночка в стае молодых ребят живет плохо. Даже не из-за дедовщины — просто любая беда при наличии друзей переносится легче и с трудностями тоже справиться проще. И да, я убедился в том, что армия категорически необходима. И к нашей военщине я отношусь с уважением. И искренне желаю им здоровья, храбрости и умения в деле уничтожения противника. А солдатам противника желаю хворей, увечий и всего прочего из того же мешка гадостей. Да, в полетных заданиях ракет и бомберов наших партнеров наш город по приоритетности удара съехал с третей позиции на десятую (или двенадцатую по другим источникам) но я прекрасно знаю, что мой город — на прицеле. А то, что нельзя допускать, чтобы в тебя целились даже из автомата и даже в шутку — в армии убедился наглядно.

Когда учился в мединституте — понял, что смерть и болезни — всегда рядом. И случаются внезапно. Это надо помнить — и по возможности быть добрее к родным, друзьям и близким. Когда они рядом — это замечательно. Душа спокойна. Без толку тратить тонны бабла на памятник — мертвым на это насрать, а вот их черепа и кости эти тяжеленные монументы в итоге плющат на отлично. Убедился на эксгумациях. О живых думать надо, чтоб потом не рвать себе шерсть на жопе. Живым забота важнее и не так уж ее трудно проявлять.

Когда увлекся судебной медициной и самую малость прикоснулся к криминальной стороне жизни города — удивился какие мрази ходят рядом с нами. Упыри, вампиры и прочая сказочная нечисть — жалобно прячутся видя образцы криминала. И да — реально — по одним с нами улицам ходят и в соседях живут такие преступники, что отмена смертной казни — выглядит как очень большая ошибка. Как и отмена карательной психиатрии, развязавшая этим уродам руки. И да, после этого отношусь к милиции и другим правоохранителям, как к чернорабочим, выполняющим очень тяжелую, но важную работу. Так уж получилось, что довелось насмотреться с какой публикой они имеют дело.

Ну, а развал СССР наглядно убедил, что политикам верить нельзя, особенно тем, кто рвется пограбить в охотку. И уж совсем глупо верить зарубежным политикам — для которых ты добыча и ресурс, а человека в тебе видеть — ну для цивилизованного белого господина просто смешно.

И я как-то не вижу странного в том, что к тем, кто ко мне относится хорошо — я отношусь тоже так же, стараясь платить за добро — добром, а к тем кто мне и окружающим меня людям желает зла — не вижу причины относиться иначе, чем плохо.

По-моему это совершенно нормально. Меня этому научили ветераны — если тебя кто-то хочет ограбить и убить — отнесись с максимальной серьезностью к таким поползновениям.

И мне странно, когда за добро платят злом, воспевают врагов, которые этим певунам выпустили бы кишки с удовольствием и весельем и за зло требуют платить добром. Вот это — неестественно. И обязательно приведет к самым гадким последствиям.

— А как же толерантность и гуманизм? — усмехнулся Паштет.

Лекарь усмехнулся, кивнул:

— А касаемо гуманизма — был я гуманистом раньше, ага. Нас так воспитывали. Но совершенно не вижу причин с какой стати я должен душевно относиться к тем, кто с удовольствием меня и моих близких убьет. Желающим спорить со мной человеколюбам рекомендую посмотреть в инете фото и видео по результатам веселухи к примеру в Ираке, Ливии и Сирии. Могу твердо сказать, что тамошние жители тоже не представляли себе во что выльется их стремление к демократии.

Беда в том, что такие видео публика видеть не желает, они, дескать, страшные.

Лучше жить в мире разноцветных телепузиков. Мнение свое такая публика имеет. А опыта — нет.

— Не вполне вас понял — сказал несколько озадаченный Пауль.

— Видите ли опыт позволяет понять простую вещь. Люди всегда сбиваются в стаи. Это совершенно нормальное дело. Природа такое диктует, В стае — безопасно. Да что люди — у меня вот жили в аквариуме два сома. Один по старости помре — я и купил молодого в компанию, чтоб оставшийся не скучал. Старикан юнца встретил сурово, даже отгонял от себя несколько раз. Но как-то это делал спустя рукава. А тот все лез. Вечером смотрю — новичок притулился к старикану под бочок. Рядышком лежат — точно до того, как прошлый помер. Все, своим стал. Хотя казалось бы — холодная глупая рыба. Но своя свою — как-то видит и чует.

У людей все это еще ярче. Вот смотрите — как женщины относятся к трансгендерам? К тем мужикам, которые «типа себя осознали бабами»? Да плохо относятся, а если те еще у них рекорды забирают — так и с ненавистью. И женщинам не нравится, когда мужик в юбке в дамском туалете своими причандалами трясет. Ровно то же и мужчины к таким перевертышам относятся неприязненно и за мужчин их не держат.

— То так, но предательство то тут при чем? — пожал плечами Пауль.

— Как раз при том. Предатель бросает «своих» ради того, чтобы переметнуться к «чужим». Потому что он по недостатку ума или опыта считает, что для «чужих» он станет «своим». Но выходит, как с трансгендерами этими идиотскими. Не считают перебежчиков из другого лагеря своими. Категорически. Да в придачу еще и клеймо «иудина греха» — раз тех продал задешево — так и нас предаст запросто — логика тут простая, как железный лом. Многократно подтвержденная. Чтоб стать «своим» для чужих — из шкуры надо вылезти.

— Не пойму. С чего вы про глупость говорите и про опыт? — смутился Паштет.

— Так предательство — всегда глупость. Иначе бы это не называли предательством. А раз называют — значит все более, чем идиотски вышло.

— Мятеж не может кончиться удачей,

— В противном случае его зовут иначе — усмехнулся будущий попаданец.

— Вы уловили. Финляндия, Румыния, Словакия и та же Франция — когда банально предали Гитлера отнюдь не подверглись позору. Но для такого вовремя удачного действа надо было правильно выбрать момент. А дуракам закон не писан.

— То есть предатель — всегда дурак, если перекинулся не вовремя?

— Можно и так сказать. Чтоб не прыгать по близким склизким камешкам — возьмем, как говорил Джефф Питерс — гипотонический случай. Кавалера ордена Иуды — гетмана Мазепу.

— Почему его? — немножко удивился Паштет. Про этого персонажа он знал крайне мало.

— Потому что я про его дела знаю более менее полно. И он отличный пример глупости и отсутствия опыта в больших интригах и человеческих характерах. Годится?

Попаданец глянул в забитое белой ватой тумана окно и согласно кивнул. Доктор начал эпичное повествование:

— Сейчас любят говорить, что Мазепа — первый борец с русскими и царским самодержавием и империей и прочие глупости.

Гетман, если б ему такое рассказали — сильно бы удивился. На деле это был нормальный европейского воспитания магнат (в то время такие пожалуй только в Польше и остались, остальных подобных европейские короли уже привели к единому знаменателю своими последними доводами медного литья), который просчитал варианты и решил, что Петр Карлу войну проиграет. Потому лучше быть вассалом победителю — как круль Стась в Польше, например.

Обычный расчет, другое дело, что Мазепа ошибся в своих расчетах.

Бывает.

Вон унтер-офицер гвардейского Семеновского полка Шульц перебежал накануне Полтавской битвы к шведам. Точно такие же выводы сделал, что и гетман. И тоже ошибся, после сражения попал в плен к русским, был осужден и посажен на кол.

Мазепа же сумел удрать, но проиграл все.

И так горевал, что его вши заели.

Надо заметить, что шведскому королю предательство Мазепы тоже боком вышло. Карлу было обещано многое — то, что Украина встретит его войска как освободителей, в едином порыве восторга, все малороссы тут же кинутся служить шведам истово, жратвы в этих обильных края невиданно много и шведы будут на хлебных перинах спать, сало салом заедая.

И пороха полно.

И харчей и водки море. Окорока и колбасы чуть ли не на деревьях растут в этом благодатном крае!

А уж казацкое войско — многотысячное, храброе и готовое лечь костьми за шведскую Карлу — так просто через три дня в Москву приведет!

Ничего из обещанного Карл не получил. То, что Мазепа запас в своей вотчине — городе Батурине — успел спалить и увезти Меншиков, а крестьяне очень быстро шведов возненавидели, потому как те брали все, что хотели, а платить не платили.

Факт исторический — европейцы, ввалившись к нам с войной в очередной раз ведут себя по отношению к нашему гражданскому населению как последние скоты и звери, потом страшно удивляются — с чего это партизанщина охватывает целые области — всего-то порезвились — мужиков выпороли, баб и девок отсношали, скотину угнали, добро отняли, дома попалили, а в церквях устроили конюшни — и вдруг эти местные хамы вместо искренней благодарности взялись за дубины и вилы???

С чего???

Почему???

Они не имеют права!!!

Это их положено убивать и грабить, а они должны терпеть!!!

Ограбленные украинцы жаловались на шведский беспредел (хотя чего удивлялись — викинги жеж, грабеж — стиль жизни, Карл это всячески поддерживал, да и себя считал не королем Швеции, а именно вождем дружины викингов), Мазепа попытался добиться у Карла, чтобы тот принял меры. Потому как такое поведение пришлых сильно качало репутацию самого гетмана.

Король строго приказал — покупать и платить!!!

Дисциплинированные скандинавы приказ исполнили буква в букву. Прибывая в село — они строго и точно оплачивали все купленное. Весьма щедро. Получали товар, отдавали деньги — до грошика!

А потом пороли продавцов до тех пор, пока те не только возвращали — причем совершенно добровольно — полученные только что от шведов деньги, но и отдавали все, что, что у них еще было. Что припрятали и закопали.

Уже даром.

Попытки жаловаться ничего не дали — Северный Александр Македонский только посмеялся над изворотливостью своих солдат.

Понятно, что такая торговля получалось только 1 раз.

Первый. Он же и последний.

Дальше селяне категорически торговать отказывались.

Понимали, с кем дело имеют. С грабителями и разбойниками. Ну да это было характерно для викингов.

И у них просто отбирали все даром. Солдат короля должен же кушать!

И тут надо заметить, что вообще-то когда называют Карлу Двенадцатую «Северный Александр Македонский» — то комплимент тут более чем корявый. Хотя и точно сказано. Дело в том, что и македонец Александр и швед Карл — были вояками до мозга костей, их интересовало только сражаться и завоевывать. Как правители — они были полным ничтожеством и полученные территории — как своя страна, так и оккупированные земли оказывались в полном забросе и небрежении.

Отличные генералы и никудышные правители, от которых подданым одно горе и разруха. И Двенадцатый прямо приказывал своим генералам — разорять, драть семь шкур и нимало не стесняться какими-то там приличиями. И если кто-то думает, что война с цивилизованными шведами тогда сильно отличалась от, например, визита культурных гитлеровцев — то сильно ошибается.

Приказы короля Карла сохранились в достаточном количестве. И в них он не выбирая выраждений велел прямо не стесняться — как позже писались и приказы и для карателей из айнзатцкомманд:

«Если вместо денег вы будете брать какие-либо вещи, то вы должны оценивать их ниже стоимости, для того чтобы возвысить контрибуцию. Все, кто медлит доставкой или вообще в чем-либо провинится, должны быть наказаны жестоко и без пощады, а дома их сожжены. Если станут отговариваться, что поляки у них уже все отняли, то их следует еще раз принудить платить, и вдвое против других. Местечки, где вы встретите сопротивление, должны быть сожжены, будут ли жители виновны или нет».

Это вполне сохранившийся приказ фельдмаршалу Реншельду. И тот веление своего короля выполнял истово и старательно. Благо можно ведь посчитать сопротивлением что угодно — деревенская девка ломается и не дается храброму сине-желтому герою — вот уже вполне повод спалить село. Особенно если еще и мать прибежала дочке на подмогу! А эта сволочь плачет на чужом языке, так что и не люди в общем…

Флер времени мешает видеть отчетливо ужас и жестокости той войны. Но смерть и муки человеческие — не меняются. Вспоротые животы, сломанные кости, изорванное мясо, выбитые зубы — боль одинакова несмотря на столетия. Шведы эту радость принесли с собой щедро. Пышные портреты, кружева и ордена на полгруди… А в реале — насилуют девок, лупят до полусмерти мужиков и отбирают всю еду, сжигая попутно жилье, или просто выгоняя жителей в исподнем на мороз… Весьма распространенная забава, да.

В особо морозную зиму, когда даже в Италии реки замерзли…

— Реншельд? Это который с Шлиппенбахом? — чуточку нелепо спросил Паштет. Чувствовал он себя странно — и собеседник смущал немного и при этом чувствовалось, что он хочет сказать что-то не менее важное, чем лечение дизентерии…

Старичок кивнул:

— Реншельд — это тот подлец, который после победы при Фрауенштадте приказал убить всех русских пленных, в том числе и раненых, а так же немцев-офицеров, которые за своих солдат вступились. Обычный для шведской армии ублюдок. Истинный европеец. Беспощадный к врагам Рейха, да…

К слову не только к местным малороссам шведы были суровы. К союзным им мазепанцам, панам-казакам относились ровно так же — как цивилизованный европеец к дикому вонючему аборигену. С презрением и не считая за людей.

Под знамена Мазепы казаков прибыло совсем мало. Остальные присяге царю остались верны. (Хотя тоже интересно — в разгар Полтавской битвы один из командиров казацкого полка запаниковал и попросился у шведов принять его полк к себе, к счастью шведский военачальник не счел возможным решать такой вопрос без короля и измена не состоялась.) Военные качества мазепанцев шведы оценивали крайне низко.

Шведский лейтенант Вейе так описал их участие в Полтавском сражении точно и унизительно: «Что касается до казаков гетмана Мазепы, то я не думаю, чтобы из них полегло за всё время боя более, нежели трое, ибо, пока мы сражались, они находились в тылу, а когда довелось бежать, то они оказались далеко впереди».

Естественно, что матерые солдаты шведы были хороши в отношениях с союзничками — не желая заниматься тяжелыми и грязными земляными работами при осаде Полтавы, они заставили рыть землю панов-казаков, а так как те почему-то такое решение приняли без энтузиазма, то успешно заставляли мазепанцев работать известным методом — с размаху палками вдоль спины. Такое боевое сотрудничество-товарищесьтво получилось.

Шведская пехота считалась тогда лучшей в Европе. Настоящие мастера резни — их коронная манера — шпага в одной руке — ружье со штыком в другой — обоерукие были бойцы. Сейчас их реконструкторы так уже не умеют делать. Сине-желтые мундиры, черные треуголки… Впрочем таранный удар в штыки полным строем у них получался тоже устрашающе. Но вот это — что они умели драться и в строю и по одиночке — признавалось, как явный признак мастерства.

И вот эти лучшие вояки приперлись не пойми зачем в Малороссию. По приглашению гетмана. Оказавшегося обманщиком, оставшегося без запасов и ресурсов.

То есть ни жратвы, ни дополнительного войска, ни пороха Карл Двенадцатый от гетмана не получил.

Отдых тоже не вышел на теплых зимних квартирах.

Потому что даже в том, что погода благословенна на Окраине гетман соврал — именно в тот год и та зима была чудовищно холодной по всей Европе. Надо ли говорить, что шведские войска (как и прочие европейцы что к нам ломятся воевать) были без теплой зимней одежды и потери замерзшими в армии короля были огромны.

А так как психологически Карл был русским понятен до донышка — им буквально управляли так, что даже становится несколько совестно, король все-таки, а им вертят как глупым малышом-детсадовцем.

— Немного не верится — нахмурился Павел. Чувствовал он себя неловко, потому как что-то внутренне мешало воспринимать рассказ старого лекаря. Шведская армия, героический король Карл — все величественное и могучее. Вбито с детства. Пылкий Шлиппенбах, всякие прочие красавчики… А тут как-то странно все получалось, не по-школьному.

— Это как раз понятно — усмехнулся старик. Поглядел на окошко забитое белой ватой. Туман вроде еще больше сгустился.

Заговорил совершенно вроде не о том, будущий попаданец удивленно поднял брови.

— Вот пообщаешься с другими людьми — и вдруг мозаика складывается. Оказывается для полной картины кусочка не хватало.

Недавно на прогулке — погода прекрасная, солнце вдруг вышло неожиданно и вообще все замечательно, а мимо галопом несутся две симпатичные девчонки лет двенадцати.

Наперегонки бегут, кто первая.

Та, что пошустрее, домчалась до меловой черты — финиш, как я понял так обозначен, начала радостно поворачиваться, а вторая, еще не добежав, кричит: «Я победила!».

Та, что прибежала первой, аж обалдела: «Да как же, да ведь я…»

А вторая, не слушая, абсолютно уверенно — «Я — победила!»

И тут воля ваша, меня как осенило, ведь тот же Карл Двенадцатый был так же абсолютно уверен, что выиграл все сражения.

На полном серьезе.

Как Александр Македонский.

И об этом прямо говорил, а холуи, естественно — поддакивали.

И Наполеон не проиграл ни одного сражения, как нам вкручивают уже больше ста лет.

Ну Гитлер гадкий — а вот его генералы — они ведь точно так же — всю дорогу только и делали, что побеждали.

То, как они все ухитрились просрать все, что можно и что нельзя — игнорируется при этом, как сущий пустяк.

Ведь они — Победители по жизни!

И это давняя европейская позиция. Потому они всегда правы, они никогда не ошибаются, они ни в чем не извиняются (потому как тогда придется платить, а это неприятно и категорически недопустимо). И да — бог с ними! Они в этом твердо уверены.

Вот об этом надо помнить, изучая историю. Там где наши упоенно поливают друг друга грязью и помоями — причем и себя не жалея, потому что с точки зрения европейца — тут все русские — европеец всегда серьезен мертвецки и так же уважает себя.

Он самоуверен, как бетонный надолб.

И это — менталитет. Как например и отношение к войне — для наших это тяжелая, грязная и неприятная работа, которую приходится делать — для европейского воспитания людей — это спорт, отличный способ разбогатеть и прекрасное времяпрепровождение. Ну пока не оказывается, что его лупят в хвост и гриву, такого несокрушимого и непобедимого.

Мне тут заливали. что те же немцы очень не хотели прям воевать, ага.

Так не хотели, что даже после приказа своего же командования — капитулировать — дрались в целом ряде мест крайне жестко.

В отличие, скажем от итальянцев.

Те тоже хотели было воевать, но уже в Абиссинии это желание растеряли полностью.

Но тоже, как сейчас оказывается — и они все время побеждали.

— Значит вы считаете, что это менталитет и мы на эту пустышку покупаемся? — хмыкнул Паша. Он как-то не заморачивался раньше на эту тему. Хотя, когда готовился к прыжку в 1941 год много перелопатил литературы и этот пунктик его сильно удивлял — общим местом в тех же мемуарах было именно это — все время побеждают — ан вдруг херак-с и полный проигрыш при совершенном получалось здоровьи и сплошных успехах.

— Да. Теперь я в этом уверен полностью. Именно — менталитет. Прошивка корневой программы в матрице. Основа. Базис. И знаете — понял как это работает — довольно улыбнулся старый лекарь.

— И как? — поднял бровь Паштет.

— Поглядел тут на своем компе ролик некоего психолога. Красивый, уверенный в себе мужчина обучал, как вести себя правильно. И прямо во время интервью взял и вылил на себя — на грудь — стакан воды. Юля Меньшова аж ахнула.

— А он?

— А он, как истый английский джельтмен и глазом не моргнул и пояснил ей, что тут все дело в том, что считать своими проблемами — а что не своими. И оказалось, что по его мнению — все просто — мокрая одежда на нем — не его проблема. Это проблема его рубашки и потому нервничать за свою рубашку он не собирается. Пусть рубашка сама нервничает! Вот тут меня и осенило — именно на этом построен западный менталитет.

— То, что я обосрался — это не моя проблема, а проблема моих штанов, вот пусть они и переживают? — схватил суть Паша.

— Совершенно верно! После такого понимания уже и мемории всей этой битой сволочи становятся ясны. Победы — это их достижения, а в поражениях виноваты все другие. И никогда — сам автор мемуаров. В поражении виноваты мокрые рубашки и обосратые портки — вот пусть они сами про себя мемории и пишут. А я по жизни — Победитель! И пресловутый Северный Македонский — точно тому пример. С Карлом ровно та же песня — по ряду фактов и нюансов — он судя по его поступкам именно стремился быть как раз дубоголовым упертым викингом. Брал с них пример. (тут старый доктор словно запнулся, пожевал задумчиво губами, потом продолжил).

— Хотя сейчас вообще с викингами сам черт ногу сломит — одно понятно — были они морскими пиратами. Даже генетические исследования вызывают оторопь — там в большом количестве были азиаты и прочие не титульные славяне. Но не будем уходить с тропы — как Вождь викингов он был понятен современникам и потому легко прогнозируем. Это ж архаический стиль, простой и ясный. Интуитивно понятное управление, как нынче пишут.

Именно потому и могу утверждать, что вертели наши глупым корольком как хотели.

— Надо бы такое подтвердить примерами — заявил Павел.

— Извольте! Причем тут и пример того, как унизительно следуют европейским традициям наши же историки. Триста лет уже этой паскудной привычке.

— Вы о чем толкуете?

— Привычку эту все видали — в России категорически не принято гордиться своими успехами (в том числе и военными), зато перед европейцами наши илитарии расстилаются ковриком уже триста лет точно.

Очень показателен на мой взгляд такой эпизод Северной войны, когда Шереметеву крайне важно было занять город Ромны. Как уже говорил — та зима на беду Карла и Мазепы выдалась чудовищно холодной — птицы на лету замерзали! Но тут не стоит мне уподобляться презираемым мной историкам — у которых мерзли только вражеские солдаты, а нашим было тепло и уютно в любую вьюгу. Это ж тоже привычка такой бред нести! Сами посудите — всю нашу историю у русских генерал Мороз, который русских не морозит вовсе, наоборот холит, лелеет и обогревает, а вот бедных поляков, шведов, французов и уж тем более немцев ужас как донимает. Между тем человеческий организм у всех перечисленных анатомически и физиологически совершенно одинаков. И любой солдат хочет пить, жрать, спать в тепле. И будучи голодным, мерзнет как собачий хвост на морозе.

Так вот солдатам Шереметева тоже хотелось вкусно и сытно кушать и зиму перебедовать в теплом жилье. Но склады с харчами и много целых домов были в городе Ромны. А там сидели — и неплохо себя чувствовали шведы. При этом неподалеку находился город Гадяч, в котором как раз войскам было бы неуютно.

И вот русский военачальник лютейшей зимой раздразнил горячего шведского короля своими демонстрациями, якобы передвижениями войск и фальсифицированными сведениями, которые шведская разведка приняла как истинные. Этим Шереметев вынудил короля совершить ночной переход, чтобы занять полуразрушенный Гадяч, «дабы в него не вошли русские», причем шведы покинули свои зимние квартиры в Ромнах.

Гадяч по размерам был больше, чем Ромны и потому как бы почетнее, но к тому времени сгорел более, чем наполовину и теплого жилья и провизии в нем не хватало даже местным. С точки зрения логистики он тоже был плох для армии — было сложно в него въехать — имелись только одни ворота, в которых тут же образовывалась пробка если едущих было много.

Шведы поспели к городу раньше русских! Победа! Очередная и блестящая! Слава королю!

Беда только в том, что Шереметев не собирался занимать Гадяч. Потому как ему как раз были нужны Ромны — со складами и жильем. А еще он прекрасно понимал психологию Северного Александра Македонского с его фанфаронадой.

В итоге этот переход обошелся Карлу в несколько тысяч замерзших насмерть солдат и офицеров шведской армии, Ромны, где было целое теплое жилье и склады с едой были тут же заняты русскими, а шведы сменили вполне годное шило на никудышное мыло.

Среди наших соотечественников эта откровенная дурость шведского короля и весьма удачный ход наших войск представлен как минимум не в нашу пользу. Ну, шведы отметили это, естественно, как замечательную победу над русскими. Так ведь и наши историки не стали смотреть, что теплое жилье и склады были поменяны на форс, да при том самое малое три тысячи шведов бездарно замерзли насмерть, а сколько оказалось «с отмороженными членами» вообще неизвестно.

Разве что Костомаров отметил: "По общему свидетельству современников, в эту зиму по всей Европе была ужасная стужа. В Швеции снежные сугробы до такой степени были высоки, что захватили в себя деревья до самых вершин; все Балтийское море стояло покрытое льдом; в озерах вода замерзла до самого дна.

В средней Европе погибли все плодовые деревья; даже в Италии и Испании, где обыватели никогда не видывали льда на реках, теперь замерзли реки и болота, и земля очень глубоко промерзла. В открытых украинских равнинах морозы были тем нестерпимее, что там свирепствовали бури и вьюги.

Птицы падали на лету; повсюду валялось множество замерзших диких животных. Снега нападало так изобильно, что за непроездными сугробами прекращались сообщения между жилыми местностями. Тогда от трех до четырех тысяч шведских воинов погибло от невыносимой стужи.

Конные окоченевали, сидя верхом на лошадях, пехотинцы примерзали к деревьям или повозкам, на которые облокачивались в последние минуты борьбы со смертью. Сам король приморозил себе нос и должен был долго тереть его, пока не возбудил правильного кровообращения.

Иные шведские солдаты думали согреться водкою, которой было большое изобилие в малорусском крае, но водка им не помогала: при ее содействии они только скорее делались добычею смерти.

Город Гадяч обратился в лазарет, так как туда при возможности тащили полуживых от холода; из домов слышались раздирающие крики больных, которым хирурги отпиливали отмороженные члены, а перед домами валялись куски отрубленных человеческих членов и между ними ползали еще живые, но обезумевшие от боли и отчаяния калеки. А по улице встречались больные, которым не удалось нигде найти пристанища и которые ползали по земле в немом отчаянии или в припадке сумасшествия".

Можете представить себе эту гекатомбу, когда одним махом три тысячи шведов сидят морожеными куклами на лошадях, валяются где попало, словно мерзлые бревна, и стоят стоймя, промерзнув до звона? И ради чего? Заняли город, который никто не собирался брать? Кстати помороженные, которым ампутировали руки и ноги — тоже имели в будущем самую незавидную участь, так что и их потеря ослабляла армию. Но никто из шведов и наших историков дуростью и провалом такой ночной поход короля не назовет!

К слову сказать, это не единственный случай, когда шведы замерзали массами из-за неудачно проведенного марша — кому интересно к примеру — Марш смерти каролинеров, и Сабатон о том песню написал. Но и там все выставлено в духе несгибаемой смелости и храбрости и никаких воплей о глупости командования.

Только несгибаемый героизм и преодоление — а почему они в такую ситуацию попали — ни звука.

Ну, звезды так сошлись.

Дальше все пошло еще смешнее.

"Из Гадяча приходилось вместе с тем уходить, потому что русские, не переставая, продолжали тревожить нападениями. Русские тоже страдали от холода, но были гораздо теплее одеты: в полушубки, а не в наворованное еще в Саксонии дорогое, но совсем уже истрепанное сукно, как у шведов, и питались они несравненно лучше: крестьяне охотно давали своим все припрятанное от шведов в ямах или в соседних лесах, да и продовольственные запасы у Шереметева были теперь лучше, чем когда шли из Литвы в Северскую Украину.

Понятовский, верный спутник Карла XII, точно так же решительно ничего не понял в умышленной зрело обдуманной ловушке, в которую попал его друг и повелитель, уводя свою армию из Ромен в Гадяч. Ужасы этого перехода описывает и он. «Перед тем, как прийти в Гадяч, шведы потеряли три тысячи человек замерзшими, а кроме того, всю обозную прислугу и много лошадей, вследствие чего разорение всей армии давало себя чувствовать более, чем когда-либо. Люди, мужчины и женщины, лошади погибали безнадежно… Все-таки король пришел вовремя в Гадяч, чтобы заставить московитов удалиться».

Опять победа, значит. Почти как в Нарве. Ну или типа того. Заставили московитов удалиться.

Удалиться.

В Ромны.

В теплое жилье и к складам с продовольствием.

Повторю — наши историки эн масс тоже считают это победой Карла 12.

И это традиция идущая дальше, в века.

— То есть предательство Мазепы для Карла оказалось гибельнее, чем для Петра? Если б еще понять, как это применить в начале Великой Отечественной…- задумчиво проговорил Паштет. Разговор был для него чем дальше — тем страннее. Хотя тема предательства всегда актуальна и сам попаданец отлично помнил, как последний генсек компартии посреди полного здоровья угробил Советский Союз. Но пока сказать, что это предательство угробило и его Хозяев — никак не получалось. Хотя… Грабя рухнувшую Красную Империю победители так обожрались, что разленились и занялись совсем уж сатанинским развратом. И сильно на этом разжирели и ослабели.

Павел усмехнулся и спросил:

— Хотите сказать, что предательство и сейчас дает двоякие результаты?

Старичок кивнул и продолжил гнуть свое:

— Если вам это интересно — я позже об этом скажу. А пока — про то время. Мы же должны учиться на прошлых ошибках? — и глянул внимательно в глаза.

— Определенно! — кивнул Паша.

— В итоге предательство Мазепы привело к печальному концу для всей шведской армии.И остается только гадать — что выгоднее было для Петра Первого в итоге — верная служба Мазепы или его предательство? Ведь как славно вышло — затащили шведов в партизанский край, оставили голодными и холодными — без возможности исправить положение, без пороха, без артиллерии поэтому, к Полтавскому сражению шведы и вовсе обессилели. И потому расправиться с захватчиками получилось отлично. Я сильно сомневаюсь, что подобное вышло бы в другом месте, в той же Саксонии. А как вы думаете?

— Ну я даже и не знаю. А что, Карл остался без войска? — удивился попаданец. Странные параллели просто напрашивались с тем же Наполеоном. Тоже победитель во всех сражениях, тоже Великий — а вся армия в сугробах вдоль дороги в итоге, торчат оттуда босые синие ноги.

— Нет не совсем — что-то осталось в гарнизонах в Швеции и по дороге. Тут у него было в начале фанфаронады и куьтуртрегерства по Краине порядка 90 тысяч солдат. Именно — солдат. Лучших, великолепно обученных и умеющих отлично воевать. Всякую обозную сволочь, слуг и маркитантов считать тогда не было принято, а это опять тысячи и тысячи, но черт с ними. А в Турцию он удрал с тремя десятками телохранителей. Как помню — не больше. Так что встало это шведам в потерю больше чем ста тысяч мужчин. Они же не зря потом, как ни рыпались, а империю построить силенок не было. Надорвались, выкинги. Нет, конечно это не все вояки — в Швеции новых поднабрали, необученных, но эти-то были ветеранами, умелыми бойцами. Сходили за славой, да. Лучшие вояки пошли чернозем удобрять.

Итог известен. Наглядно — гляньте в Эрмитаже «После Полтавской битвы», картина художника Коцебу. Интересная деталь — по центру шведы преклоняют знамена перед Петром. А на переднем плане — слева окораками ходят предатели — мазепанцы, а справа — величественно на конях красуются честные малороссы. Наглядно кто как и где. Одни униженно ползают на четвереньках, другие — гарцуют на конях. Прямо как в поговорке. Во всех смыслах. Хотя многовекторный Мазепа мог бы быть примером для современных политиков, ибо как ни широка задница, а на двух стульях сидеть хлопотно.

Еще интересно то, что предатель Мазепа поспособствовал и лютому позору своего нового сюзерена — радостно и несколько загадочно заявил старый доктор.

— То, что он потерял на Окраине все войска? — попытался угадать Паша.

— О, нет, это как раз не позор. Военная удача изменчива и потеря какого-то количества быдла никак властителя не порочит. Потому как чернь и существует для того, чтобы ею Властелин распоряжался по своему усмотрению. А тут была страшная поруха именно королевской чести — в самом худшем виде, прилюдно и наглядно. И смыть кровью оскорбивших — не вышло.

— Заинтриговали! — улыбнулся Павел. И старый лектор эпичным голосом начал:

— Попался на глаза такой исторический факт:

Карл, по благодати Бога Король Швеции, готов и вендов, великий князь Финляндии, герцог Скании, Эстонии, Лифляндии и Карелии, Господин Ингрии, герцог Бремена, Вердена и Померании, принц Рюгена и Господин Висмар, Граф Палатинский вдоль Рейна, герцог Баварии, граф из Цвейбрюкена — Клибурга, Герцог Юлиха, Клеве и Берга, граф Велденс, Спанхайм и Равенсберг, Господин Равенштайн получил прямо в физиономию при штурме Полтавы дохлую кошку.

Шведская историография, впрочем, утверждает, что полуразложившимся трупиком попало в плечо, но я склонен верить нашим.

К сожалению ни портрета кошки, ни портрета неизвестного защитника Полтавы, который это сделал — не сохранилось. Вот портрет Карла 12 есть. Жаль, что нет портретов других участников, они это заслужили.

— Опять не пойму Вас. Ну кошка, ну дохлая. Кинули в наступающих со стен что под руку попалось. Мне доводилось слышать, что и дерьмом со стен поливали. Не пойму что Вы так серьезно об этом говорите — недоуменно пожал плечами Паштет.

Доктор потер сухой ладошкой полированную лысину, тонко усмехнулся и заговорщицки подмигнул:.

— Потому что эффект оказался совершенно убойный. Полтавская битва, в которой шведские войска были разгромлены наголову заслонила собой событие, из-за которого она и прошла именно там — под Полтавой. Осаду самой Полтавы. И это досадно, потому как та осада была весьма примечательной.

Я уже говорил, что шведское войско банально голодало. Причем уже долгое время. Полтаву Карл думал взять с ходу. Там были большие склады с пищей, а шведы, проявив себя такими умелыми торговцами, уже давно положили зубы на полку. Им очень хотелось не то, чтоб кушать — а жрать! Потому взятие Полтавы означало нормальную еду на многие месяцы, а не судорожно-голодное прозябание. При этом город крепостью-то собственно и не был. Деревянный частокол на валу, куда сложили землю из выкопанного рва. Редкие деревянные башни. Гарнизон слабый, хорошо еще Петр успел прислать вовремя усиление и не намного опередив шведов — сумели к их приходу все же оборону укрепить. Но так себе были эти ров, вал и частокол. Никак не крепость, скорее полевые сооружения на скору руку.

Карл заявил, что, «когда русские увидят, что мы серьезно хотим напасть, они сдадутся при первом же выстреле по городу»! Полтаву решили взять с ходу, крепкими эти стены не выглядели. И не получилось. Мало того, лично принявший участие в первом штурме Карл Двенадцатый получил от защитников дохлой кошкой (как уже говорил: по нашим источникам — в морду, по шведским — мертвый зверек попал, естественно всего лишь в плечо.)

И на этом я бы хотел внимание Ваше заострить! Вероятно, мало кто сейчас помнит, что такое раньше было — дохлая кошка.

(Паштет, как старый кошатник, навострил уши. Старичок радостно рассказывал дальше).

— В прошлые времена это был атрибут позорища. Преступников, которых вели на казнь или воров, которых водили по городу как раз обвешивали кошачьей и собачьей падалью. И предпочтение отдавалось именно дохлым котейкам. Сильно подозреваю, что если бы королеву Серсею из «Игры Престолов» в реале средневековом позорили публичным шествием — то вели бы именно так украшенной, а не просто красиво обнаженной.

Так же было положено кидаться мертвыми котейками в освистанных актеров. Позоруха эта была страшная. Причем это была древняя интернациональная традиция, сохранившаяся до 20 века. Ну Вы же читали, наверное, книжку Марка Твена, «Приключения Гекльберри Финна»?

— Читал, конечно — признал очевидный факт Паштет.

— Эпизод, когда жители городка собирались вздуть актеров «Королевского жирафа» помните? Когда зрители, обманутые актерами, явились на последнее представление их линчевать, а жулики уже это знали и не явились? Только маленький бродяга туда был послан, билеты проверить. И что он заметил? А вот что — чем собирались потчевать мошенников:

«На третий вечер зал был опять переполнен, и в этот раз пришли не новички, а все те же, которые были на первых двух представлениях. Я стоял в дверях вместе с герцогом и заметил, что у каждого из зрителей оттопыривается карман или под полой что-нибудь спрятано; я сразу понял, что это не какая-нибудь парфюмерия, а совсем даже наоборот. Несло тухлыми яйцами, как будто их тут были сотни, и гнилой капустой; и если только я знаю, как пахнет дохлая кошка, — а я за себя ручаюсь, — то их пронесли мимо меня шестьдесят четыре штуки».

Карл Двенадцатый не кланялся пулям и был очень храбрым воином. И тут в Полтаве его так невиданно оскорбили! Опозорили прилюдно!

Как освистанного фигляра! Его — Короля и Героя! Перед собственными солдатами!

Тогда актеры считались третьесортными людьми их даже на кладбищах не хоронили — а за пределами, не вместе с порядочными христианами, да.

Понятно, что после этого осада стала его личной местью.

«Если бы даже Господь Бог послал с неба своего ангела с повелением отступить от Полтавы, то все равно я остался бы тут!», — сказал король начальнику своей походной канцелярии Карлу Пиперу'

Понимаете ситуацию? Безвестный защитник Полтавы одним движением намертво приковал всю шведскую армию к одному месту. Лишив ее маневра и свободы действий. Обнулив и стратегический и тактический талант Карла и его генералов!

Мне искренне жаль, что этот человек остался неизвестным. Кто-то из защитников — было там 2600 ополченцев — горожан и 4182 солдат — составлявших гарнизон Полтавы. Мало людей в истории, которые бы так оскорбляли королей! Прилюдно! Безнаказанно!

Да вообще-то я не помню, чтоб так оскорбляли! И королей, так опозоренных — тоже не припоминаю.

Карл 12 — уникум позора.

И есть тут один нюанс. Смущает меня то, что король — был там практически единственной мишенью для дохлой кошки.

— Почему это? Там не он один в атаку же шел, явно вокруг короля и куча телохранителей и просто солдатни, которая рвется на глазах короля совершить подвиг и тем взлететь в карьеру! — уверенно заявил Павел. И в сказанном был уверен — явно при штурме не один королек бежал, размахивая шпагой!

Лекарь кивнул и многозначительно поднял вверх указательный палец:

— Тут есть нюанс. Ну между нами говоря — как оружие — фигня котейка. Шведу-гренадеру такой подарок — тьфу и смысла в здоровенного ветерана-долбака метать такой пустяк просто нету. Солдат этого и не заметит, за долгие годы войны ветеран к падали привык, его надо чем поматериальнее привечать — типа полена, булыжника, кирпича, бревна. А кошка… Позор? Да ну бросьте! Солдату в том позора никакого нету. Он и не заметит, самое большее — товарищи потом посмеются. Если живы останутся.

Вот для короля такое — самое страшное. В конце-концов королей, которых ранили чем серьезным на войне — пруд пруди. Это даже и почетно. Подкрепляет воинскую честь и доблесть и историкам есть, что в анналы занести золотыми буквами на скрижали. И вообще шрамы украшают мужчину!

А тут — такое позорище, которое черта лысого смоешь, даже если эту чертову Полтаву стереть с лица Земли.

И то, что не стер, да и еще там же армию положил — делает позор еще жгучее.

Разумеется, шведы теперь пишут, что это не потому, что хотели поиздеваться над Карлом, а из-за того, что у русских, якобы, боеприпасов не было, вот они кошками и отстреливались) И да — тут есть момент — котеек в Полтаве всяко было меньше, чем поленьев и каменюк.

А то, что шведам крайне выгодно выставить запредельное оскорбление своего короля делом таким, совершенно случайным, не эксквизитным — ну типа каждый день штурмовали под густым градом кисок, их русские швыряли десятками тысяч и каждому шведскому солдату перепадало в день по полтора десятка котеек в харю — а вот королю всего одна, рикошетом.

— Ну так наверное и кидались всяким. Там как с боеприпасами-то было? — уточнил теперь уже начитанный и понимающий в военном деле попаданец.

— Боеприпасов было маловато у обеих сторон. Ну а шведы известно что пишут — битые всегда пытаются как-то свалить с себя на другого. Сами представьте — можно ли остановить злобного мужика, грубого и нелицеприятного, еще и голодного — кинув в него дохлой кошкой? Он же швед, а не египтянин — уверенно заявил старичок.

Паша недоуменно посмотрел на него и спросил:

— А при чем тут египтяне?

Доктор не менее удивленно уставился на собеседника.

— Вы ведь знаете, полагаю, что в Египте кошки были обожествлены?

Павел невозмутимо признал такой факт. И продолжил недоумевать. Старик крякнул огорченно и начал рассказывать какие- то совершенно неведомые для будущего попаданца вещи, о которых даже и не слышал:

— Персы использовали военную хитрость в войне с египтянами, что позволило наголову разгромить кошколюбов. Котофеев они привязывали к своим щитам, или рисовали изображение египетского бога — морды усатые и котов на щитах, персидские пехотинцы несли зверьков на руках, а в начале атаки специальные всадники швыряли живых кошек в ряды египтян, что рушило построение и ломало управляемость. И в атаке бить по изображению священного Божества, а уж тем более по его живой ипостаси — совсем было нельзя! Наоборот, впору выражать почитание! Ту войну египтяне проиграли с треском!

Здесь же все строго наоборот — котейки в Средневековьи в Европе считались существом паскудным, колдовским и мистическим. Иногда полезным (так и черти тоже иногда к месту угождают, а уж если им душу продать — так и совсем расстараются) — но по большей части — зловредным. Опять же с того времени пожалуй, с Крестовых походов и пошла вражда собачников с кошатниками…

— Много же я не знаю. И даже не слыхал. Тем более — про такую вражду — признался Паштет. И чуточку покраснел. Не то, чтоб застыдился, но так — стыдновато стало.

— Есть такая теория. Арабы вообще-то кошек почитали за вполне домашнего зверька. И пользу от него учитывали. Крысы и мыши — приносят адские убытки, для торгованов эта грызущая все подряд сволочь — искренне ненавистна. Потому кошка на складе — желанна. А у дворян, что поперлись на Восток такого пиитета не имелось, зато были привычные боевые и охотничьи собаки. Потому к кошкам отношение было этакое. Как у мусульман к собакам, нечистому зверью. Короче говоря — дворяне и христиане к кошкам относились плохо.

Наоборот, считалось, что эти ночные безобразники очень подозрительная живность. Днем спят, ночью шляются сами по себе, глаза у них светятся — что и совсем погано. Человеческую речь понимают явно, но служить категорически не хотят и хозяина не почитают. Явно ведь нечистая сила! Колдовская сущность! Даже и еврейские погромы были — уже говорил, что торгованы кошек почитают, да. И потому в гетто чумы было поменее — крысы со своими блохами чуму разносят, а где много голодных кошек — там крысам не житье. Потому можно объяснять меньший размах эпидемий в гетто наличием массы крысодавов, а с другой ведь понятно — «безбожные жиды своих проклятых колдунских кошек рассылают с дьявольскими наветами и болезнями, чтобы они приносили чуму и беду на истинных католиков».

Наконец и булла была от Римского папы насчет злокозненности котеек и связей их с сатанинскими легионами. Раз с такой вершины ясно выражено официальное отношение к кошкам — то что уж про низы говорить! Да что я турусы на колесах развожу! Даже сейчас сколько суеверий про бесовскость котофеев! В новую квартиру первым запускать надо кота, если черный зверь дорогу перейдет — несчастье будет и так далее… Хотя должен заметить, что котярки сами немало тому способствуют своим бесячеством по ночам и особенно ранними утрами…

Паштет кивнул, усмехнулся грустно. Его кошка померла два года назад от старости и это было грустно, новую зверюшку он заводить не стал. И да, почтенная дама была особой высокоморальной и вазы со шкафа не роняла. Этим она занималась в юности со всем рвением бесшабашной молодости. И вдруг прекратила — поприсутствовав при разговоре, где было прямо сказано, что такой кошковидный енот — сплошной разор и если еще что устроит — то вывезут ее в лес и там оставят. Пусть елки валит, а не чашки со стола!

Сильно все тогда удивились, когда за день из бесовки-хулиганки животинка стала смиренной монашкой. И потом нареканий не вызывала. Причем на даче мышей ловила. Даже уже будучи старушкой.

— Интересно, откуда у стены взялась эта дохлая кошка? — спросил задумчиво Паштет.

Старый лекарь хмыкнул:

— Ну она померла сама по себе, не специально ж убивали. А котеек, что в местах расположения складов с харчами — не припомню чтоб кто обижал, наоборот — не трогали, заботились.

Склонен считать, знаете ли, что сделали это наши специально — видно же было, где король. Хотя он и отличался показушной скромностью в быту и носил обычный мундир без золота и орденов — но короля играет свита. А со свитой у него был полный порядок. Сразу видно, что наступают не просто пехотные формации с линейными офицерами, а высокопоставленное лицо со свитой. Убивать такого как-то не с руки, не по правилам, он все же миропомазанник Божий, а вот такое охальничество сотворить — это вполне по-нашему. Не удивлюсь если там десятка три кошек метнули, по городу собрав. Но в одну цель. А разведка и тогда была работающей старательно. Да и со стены опознать могли короля. Он ведь небось постарался. Чтоб зольдаты знали, кто их поведет на штурм! Тут и проход перед войсками и крики «Да здравствует король!» и прочие чепчики в воздух… Понимающие люди сходу поймут, что творится.

Вояки — они такие, ехидные прохвосты, прикидываются тупыми сапогами, а куда поумнее многих интеллигентов будут. Ставки у них выше, потому и выживают те, кто думает. Это вам не один и тот же спектакль играть по тысячному разу.

— Не верится. Это ж сколько времени надо, чтоб пробежаться и собрать падаль! — возразил Паша. Ну, действительно — слишком уж это хитроумно и изощренно. Все же армеуты — оне армеуты!

— Так и штурм не сразу делается. И войска вывести надо и построить и чтоб дырок не было в построении и не налезали формации друг на друга. А присутствие короля со свитой никак не убыстряет процесс — перед ним все ж стараются себя показать во всей красе, там такой парад горделивости был — вполне со стенки видать. Нет, я прямо вижу, как какой-то офицер, смекнув со товарищи, что их почтит атакой сам король Шведский отдает приказ солдатам побойчее — быстро собрать всю дрянь, что тут неподалеку найдется и отряжает лучших гренадеров-бросальщиков — чтоб не промазали мимо королевской морды.

А вечером ему приятели дружескими хлопками все плечи поотбивали, выражая таким солдафонским способом восхищение и респект и, возможно, что сам полтавский комендант Келин эту ехидную выходку оценил. Награждать официально за такое никак нельзя, потому как король — венценосный брат самому царю, политес и пиитет должны быть, позорище такое выпячивать нельзя — потому как даже тень такого отношения к носителю короны уже сама по себе опасна — чай не президент какой, которого можно прилюдно и пощечиной попотчевать, но между собой-то…

Потому как повторюсь — всего одна котейка — и самое опасное свойство шведов — а именно умение быстрых и неожиданных маршей с внезапным появлением армии там, где ее никак не ждали — было полностью нейтрализовано. Король поклялся отомстить — и лишил себя даже малейшего преимущества в тактике и стратегии. А это очень дорогого стоит. И не понадобилось более страшных выходок, которые издавна применялись, когда врага надо было заставить сидеть и вести осаду, а не рыскать где угодно громя и разрушая все в окрестностях и за сотню миль.

Карла поймали как мыша в капкан. Такая вот кошкинская королеловка — усмехнулся врач.

— И что за методы заставить врага сидеть и ждать под стенами? — не понял Паша.

— Их не так чтоб много. Обычно какая-то особо бесчестная и кровавая выходка. Например, повесить парламентеров. Казнить пленных и развесить их головы на палках. Такого типа. Чтоб наглядно, грубо и зримо. И совершенно непростительно. В данном случае влепить дохлой кошкой в морду королю, что бескровно, изящно — и чертовски глумливо. Я подобного издевательства над Величеством не упомню — разве что одному из наших великих князей, обворовавшему флот добрые люди после Цусимского разгрома в театральную ложу, где он сидел с любовницей — на бриллианты которой и пошли уворованные флотские деньги — как раз дохлую котейку закинули и конфуз был очень громкий. Но увы — не в морду попала. А даме на коленки. Так что Карл — уникум.

— Понять бы еще чем мне это может помочь — пробурчал Павел.

— Если б я знал, что вам может пригодиться — я бы уже бегом бежал вам соломку стелить, где падать придется. Но тут дело мутное и темное, поди знай. А предательство — оно всегда у людей имело место. И всегда предатели находились. В то время, в которое вы собираетесь — тоже ведь всякое имело место. И сейчас у нас такого полно. А складывается из двух, пожалуй, пунктов.

— Это каких? — встрепенулся искатель приключений.

— Ну, рыба ищет где глубже, а добрый молодец — где лучше. Некоторых заносит сильно в таких поисках. Особенно если исходные данные неверно оценены.

— Это вы про сейчас? Про тех, которые не могут жить в «этой стране»? И мечтают про «сияющий град на холме»? — догадался попаданец.

— Да бросьте, такое всегда было. Сейчас просто мы это паскудство своими глазами видим. А чуть раньше — тоже ведь дворянские вольности всякие в полный рост гоняли владельцев шпаг от одного сюзерена к другому. И даже когда-то это было нормально. Потом стало уже явным предательством считаться. А разницы-то не так много. Забавно, что когда проститутка меняет одного папика на другого, который побогаче — то это как правило фу-фу-фу и некрасиво. Просто даже неприлично! Торговать собой??? Да как такое можно!!!

Вот когда дворяне шли служить тому, кто побогаче и посильнее — это совсем другое дело. Это дворянские вольности, свобода и право выбора и прочее красивое с рюшечками. Там будут платить за шпагу дороже? Все идем туда! С мечами — на выход!

А уж когда речь идет про князей — герцогов — магнатов — то и тем более никакой критики быть не может! Это уже не бляцкая торговля собой и своими подчиненными — а уже благообразная высокая политика! И уж ни в какой степени не предательство бывшего игемона в пользу нового патрона — «что вы, что вы» (как говаривал незабвенный Шпак) — а именно вольная воля, полная свобода и где-то даже либеральная демократия с правом выбора. И тут разницы нет — речь о русских князьях или италийских владетелях или французских дворянах. Про польских шляхтичей и магнатов даже и не упоминаю. Ну а то, что подлый народ от этого мрет тысячами и деревни горят сотнями — ну, право слово, какие пустяки — выговорил лекарь.

Павел хмуро возразил:

— Я, наверное, что-то не понимаю, но вот для меня продающая свое тело проститутка куда честнее кажется, чем политик, торгующий доверенными ему людьми. И почему-то нет никакого желания восхищаться вольностью предавать у очередного такого деятеля. Тем бьолее сейчас. А ведь масса людей тут все оплевывает, а заграничное воспринимает с восторгом. Хотя вроде как век информации, все в инете внятно показано…

— Мы уже говорили об этом. Вот растёт в хорошей еврейской семье маленький скрипач, которому грубые соседские дети с малых лет отвешивают подзатыльники. И он вырастает с ощущением, что живёт среди подонков, что недалеко от истины, но совсем не истина. При этом у него так или иначе образуется представление-мечта, что где-то далеко всё не так. Там нет подонков и антисемитов, там всё устроено по-хорошему. И он привыкает обсирать родное болото и нахваливать то прекрасное далёко. Тем более, что оттуда, издалека доносятся завлекательные песни сирен.

Они прямо так и врут, что там рай для маленьких еврейчиков. Чтобы подцепить эту болезнь, не обязательно быть евреем. Достаточно быть в душе маленьким скрипачом. Даже и не скрипачом. И это ведь не совсем болезнь, это биологический вариант нормы. Природа придумала много фокусов, чтобы люди уходили с насиженных мест и переселялись в другие. Чтобы не было скученности и близкородственного скрещивания.

Маленький скрипач только один из них. Нездоровье начинается тогда, когда такой поц, вместо чтоб собрать чемодан и свалить в страну мечты, начинает вещать здесь. Нельзя удерживать таких людей, их надо выпихивать за кордон за казённый счёт. И не пускать обратно. Пусть каву пьёт в Венской опере, щедро проливая на штаны. А у нас проблема как в старой поговорке про волка…

— Это который в лес смотрит, сколь его не корми?

— Она самая. И соль тут в том, что кормят-то их тут — а там показывают. Надо наоборот — чтоб кормили их там. А показывали — здесь. Но тут засада — там их никто кормить просто так не хочет. В этом проблема — Россия щедрая душа и к своим людям сурова, а любого недруга кормит в три горла со старанием, есть такое. Чем больше ей гадят, тем хлебосольнее она гадящих вскармливает.

— Удобрение видно нужно — хмыкнул грустно попаданец.

— Да. И кончается в итоге всякий раз лютой резней, когда этакая раковая опухоль паразитов в очередной раз ставит страну на край гибели. И чем кровавее резня — тем дольше после нормальная жизнь. А потом опять метастазы и кризис. Впрочем, это ведь не только у нас такое. Увы, свойственно человекам. Всем. Знаете, я был очень удивлен, когда узнал, что у индейцев были высокого уровня цивилизации, а когда явились белые колонизаторы — на руинах этих цивилизаций прозябали уже одичавшие примитивного уровня племена — печально признался старый доктор.

Паша сильно удивился — он про ацтеков и маяй не так чтоб сильно был информирован, но что-то помнил и примитивами считать их не мог. Огнестрел все же великая вещь! Много кто и цивилизованный пулям противостоять не мог. Что и сказал.

— Что вы, я как раз про северных индейцев. Не про Латинскую Америку. Там, на территории нынешних США, представьте, раньше были вполне цивилизованные общества. Но кастовость и замкнутость элит сыграли злую — и типовую шутку, знаете, когда «Я Царь, я Бог», а соответственно все ниже стоящие «ты раб, ты червь!». Любая элита, поднявшись на самую вершину пищевой пирамиды старается стать навечно царем этой горы. Окукливается, чужаков не пущает, а всех, кто может представлять угрозу и конкуренцию снизу — просто банально режет. Ну а как известно мозг и мышцы без тренировки и нагрузки хиреют, дряхлеют, и в итоге элита вырождается в ублюдков тупых, но самовлюбленных, дальше своего носа не видящих — а внизу замены этим уродам уже некому составить. Так СССР рухнул с его номенклатурой. Венец такого творения — чета Горбачевых. Очень наглядная картина отрицательного отбора и изолированности элиты.

— Значит и у индейцев что-то такое было? — в свою очередь удивился Павел.

Старичок кивнул утвердительно:

— Судя по археологии — да. Деградация и распад. А обратно поднять в Цивилизацию уже оказалось некому. Распались на дикие племена. Которые легко покорила и истребила буквально горстка белых проходимцев. И тут видно дело в человеческой природе — старина Уэллс не зря это подметил давным давно со своими элоями и морлоками…

— Это где такое — удивился Паштет.

— Мда, мало читает классику нынешняя молодежь — вздохнул старичок. Помотал сокрушенно головой и сказал:

— Морлоки человекоподобны, живут и работают под землёй, кормят и одевают живущих на поверхности а ночью выходят на поверхность и пожирают элоев, кто не успел спрятаться. Элои носят яркую одежду, живут в обветшалых древних зданиях, питаются фруктами, проводят время в беспечных детских играх. Морлоки и элои обнаружены Путешественником по Времени (главным героем романа) в 802 701 году нашей эры. Известное было фантастическое произведение. Вырождение буржуазии и пролетариата, ага. Так пишут. На деле — картина вырождения любой необновляемой элиты — Уэллс отлично видел, как все в России рухнуло, где тоже элитарии стухли от безделья, болтаясь по Парижам и Лондонам…

Паштет вздохнул. Книгу это он вроде и читал в детстве, но забыл напрочь. Но мысль понял и с ней согласился. Современная ситуация, от которой он собирался дернуть во время «Барбароссы» очень напоминала давнюю предреволюционную — и охреневшая от свалившихся чудовищных денег элита, боготворящая Европу, но ненавидящая Россию, и куча врагов по границам и ухудшение жизни в стране, когда вдруг оказалось, что рассказываемые элитариями бредни о том, что не надо ничего делать самим, все купим за рубежом, и что людишки не нужны — завезем мигрантов, привели к тому, что в общем ситуация стала совсем чахлой и уже угрожающей самим этим элитариям, до которых наконец стало доходить, что они просто чемодан с ничейными долларами, сидящий на золотом унитазе.

И без внятной своей армии и своих работяг просто представляют для заграничных партнеров очень вкусную и легкоусвояемую еду.

— Ну понятно, опять Карл Маркс, классовая борьба и прочие вещи — молвил Паштет.

Старичок фыркнул:

— Классовая борьба это зло. И сами классы зло. В обществе не должно быть групп с противоположными интересами. Это не утопия. Это технология и дисциплина. Разве буржую надо, чтобы его наёмники были голодные и босые? Разве наёмнику надо, чтобы буржуй разорился? Нет. Всё происходит из-за того, что одним членам общества насрать на других. Они хотят тянуть одеяло на себя, а опасными дисбалансами и прочими проблемами пусть занимается кто-то другой.

— Национализировать убытки и приватизировать доходы? — усмехнулся Пауль, глядя на забитое молоком тумана стекло.

— Точно так. И не только, это в обе стороны работает. Буржуй думает: пусть эти пролетарии хоть передохнут, я новых найму. Пролетарий думает: насрать мне на заморочки буржуя, он эксплуататор и сволочь. А силы, которая заставит их идти в одной упряжке и накажет, если будут топить друг друга, нет. Буржуй хочет жить хорошо. Пролетарий тоже хочет жить хорошо. Они практически единомышленники.

— Слишком хорошо, чтоб быть правдой! — возразил Паша.

Лекарь улыбнулся:

— Но тут есть нюанс. Они оба не прочь жить за счёт другого. Более того, они в борьбе за собственное благо готовы насрать на жизнеспособность общества в целом. Мне бы своё урвать, а общественным интересом пусть занимается кто-то другой. Никакая система не будет достаточно устойчивой и эффективной, если не заставит каждого думать прежде всего об общественном благе. Для этого надо освободить человека от заботы о хлебе насущном и систематически наказывать за вредоносный эгоизм.

Те умники, которые придумали, что равнодействующая шкурного интереса индивидов является достаточным двигателем для общества, просто тупые засранцы. Они нашли простое неправильное решение сложной задачи и возомнили себя почти богами. Но это в очередной раз обернулось фиаско. Иначе нам не пришлось бы обсуждать всё это сейчас. Уже давно проблема была бы закрыта и забыта. Что характерно, в этом направлении уже много сделано в чисто материальной сфере. Осталось вправить кое-кому мозги.

— Это самое сложное — заметил слабое место Павел…

— Да. Но иначе перспективы совсем печальные.

Оба помолчали. Наконец попаданец усмехнулся и спросил:

— Так а с Полтавой-то кончилось чем? Понятно, что не взяли и в итоге там имперское будущее Швеции закончилось. Теперь только и осталось от того времени, что угрожающий Петербургу статуй Карла 12 в Стокгольме.

— Как раз с Полтавой все получилось более, чем наглядно. И хотя все обожают писать, что там Карлу изменила удача — но на деле там блестяще было показано именно воинское искусство и мастерство. Шведов не удача подвела, их разгромили совершенно заслуженно, наглядно и показательно. И тут что комендант города Келин, что позже подошедшие Петр с соратниками — все отработали «на отлично». Именно в мастерстве военном показав шведам класс. Как там? Туман еще гуще?

— Да, прямо как в фильме «Мгла».

— Ну тогда сначала закончу о том сражении и осаде, а потом попробую сформулировать мысли на тему «как людям жить лучше»…

— Продолжаем разговор! — голосом летучего Карлссона продолжил свою сагу о Полтаве старый лекарь.

— Продолжаем — согласился Паштет.

— Надо сказать, что очень мало известно и о командире обороны — полковнике Келине Алексее Степановиче. Судя по всему — очень толковый и умелый был командир. Отец его был стрелецким командиром, сын тоже стал военным. И немудрено, что именно Келина царь направил руководить, сказав, что «Степаныч сам стоит крепости!».

Тут должен заметить, что укрепления города были в плачевном состоянии — в доносах на Мазепу рефреном стояло, что он специально все крепости, кроме своего Батурина, держит в небрежении и убогости, так ли это было, что сознательно ослаблял гетман вверенные ему города или просто жадная скотина только о себе думал — сказать сложно, но факт имеется — сооружения дряхлые, ветхие и к обороне не годные.

И по ряду причин выделить серьезное войско для Полтавы не получалось. Собрали, что могли — людей, пушки и порох со снарядами. Успели только-только — а уже и сине-желтые пожаловали.

Но и прибывшие подкрепления по силам никак не соответствовали шведской армии. Уступая каролингам во всем. По математике — шведы имели все основания для успеха. Без сомнений! Разумеется, как и положено точной цифири историки не дают — даже количество солдат в гарнизоне города болтается от 4200 человек до 2200, что, как понимаете уже значительная разница. Городское ополчение — одни пишут, что 2800 человек записалось, а у других ополчения не было вовсе, одни солдаты.

Со шведами еще смешнее — так как их историкам крайне важно представить решающую битву с царем Петром как героическое сражение неисчислимой дикой орды с горсткой героев — по европейской традиции свои силы они старательно уменьшают, как и потери, а вот войска русских — как квашня в кадке растут инадуваются. Вклад и наши историки внесли традиционно, например одни говорят про 60 пушек короля, а другие насчитывают 41. И то же с пушками гарнизона — не то 28 не то 29.

А уж с людьми и того сложнее разобраться.

— Ну а если округленно? — нетерпеливо пресек рассуждения Паша.

— Тысяч 40 всяко под городом было. Признают к Полтавской битве наличие 37 тысяч у Карла 12. Но пока шла осада погибло не меньше 6 тысяч и по ряду данных была еще куча больных и раненых. Так что 43 тысячи — всяко имелось. Против максимум 6 тысяч защитников. Так что пропорция 1 к 7.

А всей защиты — частокол на валу, да ров перед этим палисадом. Протяженность таких стен вокруг Полтавы — больше 2 километров. Да в придачу город разрезан напополам оврагом, так что усложняет защиту. Напомню, что под Нарвой, играя в такой же ситуации — русские обороняются за палисадом таким же, шведы атакуют — войска царя были разгромлены вдрызг. Там наоборот на 1 шведа приходилось 4 русских. На 1 шведскую пушку — 5 русских. И при таком раскладе разгром тьмочисленных ратей лютый получился.

Так что тут плевое дело намечалось.

— Полагаю, что и солдаты дрались иначе и командиры были не из навоза. Под Нарвой-то как читал фельдмаршал герцог де Круа, нанятый царем за огромные деньги — даже и командовать битвой не стал, сразу сдался со штабом. Так тогда я и не понял — где победоносно командовал этот прыщ, за что его Петр начальствовать над армией поставил и вообще. Назначил бы наглого Меншикова — глядишь и не так бы сражение пошло! И денежки бы сэкономил!

— Это отдельная песня. Я тут с Полтавой еще не закончил. Но в главном вы правы — начальник был другой. При баране во главе армии и сотни пушек не спасут, а вот лев — тот и малыми силами покажет чудеса. И полковник Келин показал истинно блестящий полководческий талант. За короткий срок усилил оборону, создал внутренние рубежи, смог довести до ума маневрирование силами — в том числе и артиллерией. Каждый офицер и солдат знали свой маневр. В том числе и создавая огневые мешки — шведы провели 20 штурмов. Последний жестокий — 22 июня. Пару раз им получалось прорваться в город — и обратно уже никто не вернулся, грамотная организация системы огня — и прорвавшихся расстреливают со всех сторон. И тут Карл в своей гордыне проиграл в том, что не разглядел — с той стороны палисада не дети сидят. И командует ими человек толковый.

Коренная ошибка, постепенно губившая Карла и, наконец, столкнувшая его в пропасть, — полное, до курьеза непонятное презрение к силам Петра и его армии сказывалась теперь, после всех тягчайших испытаний и переживаний зимнего похода, не меньше, а еще больше, чем прежде. Все мелкие стычки с русскими, когда русские уходили, все исчезновения русской конницы после внезапных ее налетов на шведские отряды принимались всерьез королем как блестящие, бесчисленные, ежедневные «победы».

Кто хочет вникнуть в это состояние духа шведского короля и его штаба, должен дать себе труд прочесть терпеливо, страницу за страницей, обоих верных спутников и летописцев короля Карла Адлерфельда и Нордберга. Выходит какое-то сплошное триумфальное шествие по Слободской Украине.

Русские разбиты! Русские перебиты! Русские не отважились! Русские испугались! У русских убито триста, а у нас (шведов) всего два! и так далее без конца. Петр и Шереметев, как и в течение всей войны после победы под Лесной, сознательно избегали больших боевых столкновений, приказывали отступать, уклоняться от боя, продолжая почти непрерывно тревожить шведов нападениями и моментально исчезая после выполнения своего задания.

Разлив рек, необычайно бурный в эту весну, надолго прервал сколько-нибудь крупные военные операции, но деятельность партизан и «поиски» небольших отрядов продолжались неустанно и очень успешно: «а и ныне легкие наши партии при помощи божией непрестанно всякими мерами поиск чинят и что день, языков берут, так же вчерашнего дня за Пслом 2 капитанов от пехотных полков Левангоптова да Маффельтрва живьем взяли, а прапорщика убили» — писал Шереметев царю.

Когда случалось, что завязывалось столкновение покрупнее, вроде, например, боя у Городни, где именно русские довольно жестоко разбили шведов, то дело изображалось так, что вся беда произошла оттого, что шведы слишком пылко преследовали беглецов, а те вдруг оборотились назад и причинили неожиданную неприятность своим преследователям. Но потом королю докладывали о новых «победах» над 150, или 200, или 300 русскими кавалеристами, которые напали на кого-то, а потом, увидя приближающийся шведский отряд, «панически» бежали, — и снова все казалось хорошо этому маниакально упрямому человеку, который совершенно не сознавал, в какой тупик он завел себя и своих солдат и как в сущности безвыходно его положение.

Воля ваша — но я прямо вижу железобетонную аналогию с прочими завоевателями — и якобы не проигравшим ни одного сражения Наполеоном, и Гитлером, который — как нам старательно говорят — только и делал, что побеждал. Вот прям всю дорогу до самой своей столицы. Одни победы.

Это именно тот самый отличный от нашего европейский менталитет — быть в говне по уши, но гордо держать голову и уверять себя — что это все — сплошная победа. Так бодро и уверенно убеждать, что и наши — будучи победителями — тоже в эту херню верят.

Причем и это — старая традиция.

— Так иначе они и не могли. Они сюда приходят покорять диких орков — презирая с самого начала и за людей не считая априори. Начитался в немецких мемуарах — оттуда прямо ручьем льется, что русские — бессмысленные дикари. Очень к слову немцы уважали норманнскую теорию — когда финно-угры с Рюриком Русь создали. А без западного Разума тут только дичь и мрак может быть.

— Так я и говорю, что традиция. И это у них неисправимо столетиями. Они и сейчас ровно так же считают. Понимаете ли — тупо стучаться лбом об стену и не делать выводов — никак не признак ума. Это признак яростной дурости. Именно потому сейчас там стоит памятник не шведам, а защитникам города. С грозным львом на постаменте.

— Странно, лев вроде символ Швеции — припомнил Павел известную статую-фонтан в Петергофе, там где как раз льву пасть рвут.

— Ну, надо львом все же был двуглавый орел — пока после революции не сломали. И да, дрались полтавчане — как львы. А началось с маленькой котейки. Так вот немалую пользу принесли пушки, ими Келин и его подчиненные орудовали виртуозно. Артиллерия — бог войны, никуда не денешься. До его прихода было всего 8 орудий, да с собой он привез 20. С толковыми расчетами и командирами. С боеприпасом, что важно…

Тут старикан поднял очи к потолку, что то припомнил и отрапортовал не хуже матерого складского прапорщика:

— … а к ним было всего 187 ядер и 24 заряда картечи, пороху артиллерийского 24 пуда (мушкетного 12 пудов). Приблизительный расчет показывает, что ружейного пороху хватило бы на 9000 выстрелов, артиллерийского (если предположить, что калибр пушек был 3-х фунтовым) на 900 выстрелов. 620 ядер,100 зарядов картечи. С порохом ситуация лучше не стала. Для пополнения запасов пороха пришлось наладить производство его в крепости (селитра была в наличии, а вот серы не хватало).

У шведов положение с порохом было еще хуже, к тому же осадной артиллерии не имелось, тоько полевая, потому хотя фортификационно Полтава никак не являлась крепостью, а штурмы результатов не давали. Потому Карл приказал вести правильную инженерную осаду.

Но и тут тоже не вытанцовывалось, шведы сами возиться в грязи не рвались, для того были предатели отряжены, но мазепанцы всячески саботировали земляные работы. Если для королевских солдат возня с землей была в общем делом унизительным, то уж для панов-казаков это было и совсем диким занятием. Естественно они рыть траншеи не хотели. Шведы, естественно, переубеждали их лупя без пощады по тупым головам и гордым спинам палками в буквальном смысле. Но работа из-под палки не сильно результативна. Да и копачи из разбойников казаков те еще были. Навыки не те. Командовавший осадой инженер Гилленкрок перемежал ведение траншей — параллелей коих было всего три со штурмами.

Полтавчане активно мешали работам, маневрировали силами и постоянно устраивали вылазки. Из и так невеликого арсенала шведской артиллерии 6 пушек захватили и утащили в Полтаву, две заклепали.

Хоть и с трудом, но шведы через месяц траншеи довели до стен, при этом сине-желтые постоянно несли потери от как бы сейчас сказали «снайперского огня» — защитники не давали носа высунуть из траншей, метко подстреливая неосторожных. Жаль, что про это малдо писали и кино снимать не будут наши деятели. Но хитроумность обороны впечатляет даже и в сухих документах.

— В смысле? — не понял Паштет.

Использовалось все, что только можно. Применены были и такие средневековые агрегаты, как очепы — подобие колодезного журавля с противовесом, только вместо ведра — крюк, которым цепляли укрывавшихся в траншее и выдергивали оттуда.

— Это как?

— А представьте себе удочку из здоровенного длинного бревна. Вместо лески — веревка, на конце здоровенная кошка с острыми крючьями. И противовес солидный. Сидите вы в передовой треншее — и тут прямо к вам летит этот рыболовный крючище и цепляет вас за что попало. Хорошо, если только одежду порвет — а ну как под ребро вопьется или за челюсть? Да хоть за ногу или руку в мясо! Жуть?

— Жуть! — согласился Паша, на минутку усомнившись в реальности такого метода. Старый доктор видимо уловил по мимике недоверие и тут же сказал:

— Документально подтверждено 11 попавшихся на крючок, сколько сорвалось — неизвестно. Но 11 выдернули из траншеи и закинули в крепость. Копать в таких условиях было явно некомфортно. Явно саперные таланты у защитников Полтавы были не хуже, а лучше, чем у шведов. И особенно ярко это проявилось когда шведы стали вести минную войну. Слуховые ходы позволяли защитникам опережать противника, портя всю работу.

И единственный раз шведам удалось дойти до конца — когда бочонки с порохом были загружены в шахту под стеной, запалили фитиль и стали ждать взрыва — но когда фитиль контрольный догорел — взрыва так и не произошло. Расследование показало, что порох из мины полтавчане благополучно утащили к себе — вероятно, сидели тихоонько за стенкой и слушали — когда можно будет раздобыть столь важное вещество. А когда саперы Гилленкрока подпалили фитиль и спешно свалили из шахты — солдаты Келина снесли тоненькую стеночку, фитиль потушили и забрали с собой вместе с бочонками. Подобная успешная подземная война была позже когда минные ходы при обороне Севастополя в 1854 году полностью парализовали работу опытных французских инженеров

Последний, самый свирепый и ожесточенный штурм был отбит, в гарнизоне осталось полторы бочки пороха и восемь ящиков с патронами. К концу осады русские войска уже вышли почти к самой крепости, расстояние так уменьшилось и появилась возможность переписки по «пушечной почте»! Знаете, опять же забавно и немножко грустно, что такой вид почтовых отправлений, весьма надо заметить, редкий, так нигде у нас и не отмечен толком. В пустую бомбу вкладывалось письмо и бабах — пересылалось над головами осаждавших шведов.

В конце осады, когда у полтавчан с порохом дел были совсем швах, таким образом перебрасывался даже порох. Ну и видимо шведы несли караульную службу не слишком тщательно и их разведка — раньше работавшая очень успешно, тоже сильно ослабла в драке с нашей разведкой — тайная война там велась пожестче видимой. Потому ночью бригадир Головин провел в помощь крепости 900 солдат сквозь осаждающее город королевское войско. Комендант Полтавы также нашел возможность переслать подарок начальству — трофейную роскошную лошадь.

— Китайцы просачивались через границу маленькими группами по 2–3 миллиона человек — хмыкнул Паштет.

— Да, типа того. А дальше — благо лагерь шведов просматривался из Полтавы отлично — дозорные отметили суету, характерную для подготовки к бою. Напрасно усмехаетесь — когда войско готовится к бою — это хорошо заметно даже издали — рожки, горны, команды, крики и брань, все быстро и привычно строятся при полной своей амуниции в ротные колонны. Командиры приказывают, сержанты орут, капралы кулаками подбадривают нерасторопных, знаменосцы выносят свои сокровища на древках — пока еще свернутые и в чехлах, но уже с важностью и сознанием своей значимости. Суета на весь лагерь — это издалека заметно. Шведский лев героично пошел сражаться! Доложили коменданту, тот тут же велел оповестить царя — что и сделали без промедления. Так что первое сообщение о том, что король двинулся на решающую битву, Петр получил от полтавского гарнизона.

Карл XII — из-за нехватки пороха толком не смог использовать артиллерию, да и со стрельбой фузейной получалось жидко…

— Явились шведы с ножами на перестрелку? — усмехнулся Павел.

— Тут не так все просто — поморщился старый лекарь.

— Гм… Ну пуля — дура, штык — молодец, оно как бы слышал. Но пуля вообще-то не дура. Пока до штыка дойдет — глядишь уже пулей свалили…- немного задумался будущий попаданец.

— Видите ли, тут Вы делаете характерное для нормальных людей сравнение пули — как вы ее знаете — современной с современным же штыком. Сейчас, бесспорно, пуля куда умнее и страшнее. Летит дальше и в компании с такими же убойными подружками. И порох иной, и нарезной ствол, и автоматический огонь очередями делает штык второстепенным оружием. Уже во второй мировой рукопашный бой был куда редким способом угробить противника. Но мы-то говорим о давнем прошлом. Да, сейчас один пулемет в минуту даст выстрелов больше, чем в старые времена целый батальон. А 200 — 300 лет назад ситуация была сильно иной. И решающим было именно холодное оружие, благо методы работы той же артиллерии только отрабатывались — была она не слишком маневренной и быстрой.

— Получается по Вашим словам, что огнестрел — так себе фигня? — съехидничал попаданец.

— Видимо я неудачно выразился. Штыковая атака решала конец боя. Но перед этим — при обмене пулями и картечью решалось — сколько и какого противника к этой штыковой атаке останется. И если пушкари и стрелки влепили как следует — то у противника и в строю осталось негусто и офицеры легли с сержантами — и моральный уровень упал. Это знаете ли большая разница — когда прешь плотным строем и орешь в сто глоток «Ура!» и совсем не та песня, когда справа сосед убит, а мозгами того, что слева у тебя весь мундир заляпан! Тут поневоле призадумаешься. И таких очумелых и оробелых опрокинуть ударом в штыки уже куда проще. И тогда была как раз сила на стороне опытных шведских головорезов. Сами-то они уповали всегда на холодную сталь. Нельзя сказать, что артиллеристы у них были никудышными и стрелять не умели — но Карл никогда на орудия всерьез не рассчитывал — в отличие от того же Наполеона, который старался всегда пушками работать. Избить врага ядрами до полусмерти — и потом уже в штыки послать пехоту, а бегущего врага добить ударом кавалерии. Правда замечу, что прошло сто лет все же — и тактика артиллерии стала уже иной — и у пехоты наработки поменялись. Но и Бонапартий без штыковой победы полем боя овладеть не мог, не получалось все же без резни. Без нее — никак — пояснил старичок.

Пащтет согласно кивнул, потому что вспомнил — царь Петр в отличие от своего врага пушки как раз уважал очень и не зря любил, когда его называли «господин бомбардир».

— Основная сила свеев — быстрое сближение с врагами и резня, чтоб кровь ручьями. И в этом они были хороши — что признавали их современники. Каждый шведский воин — как ходячая мясорубка. Их потому и боялись, что свирепые, мерзавцы, и крови не боятся. Наоборот — кровопролитие для них — праздник и добыча! Вот тут полтавчане королю тоже ручонки укоротили, потому как не сдав город — не дали шведам питаться нормально. Полуголодная у каролингов была житуха, своим зверством нечеловеческим и хамством европейским они местных разозлили всерьез. Местные не то, чтоб сами не возили Карле харчи, так еще и фуражиров резали, работая совместно с русскими кавалеристами. Помните я толковал, что малые отряды кружили и беспокоили шведский лагерь? Так это как раз для того, чтоб каролингам неоткуда было взять харчи. Сидящая на одном месте армия очень быстро сжирает все вокруг подчистую и если им еще и фуражиров будут гробить — то совсем дело плохо.

А недоедание сильно портит физические возможности. Голодный дерется злее, он свирепый, но как ни крути — силенок ему не хватает. А резня — это огромная физическая нагрузка. Тут без калорий сложно. Без них выдыхается человек куда быстрее. И банальная голодуха у гордых потомков викингов на мой скромный взгляд сработала куда мощнее, чем смогла бы не шибко пользуемая артиллерия короля. Ну тут сам же Карл виноват в своей гордыне и глупости.

Итак, когда шведские войска отправились погибать, на этом поток неприятностей от осажденных не закончился. На поле брани дрались боевые части — а вокруг Полтавы в огромном лагере остался заслон незначительный — и много чего важного, при этом я имею в виду не массы больных и раненых, не обозников, а все ценное, что было у короля и его офицеров и солдат. И опять дурак Карл прохлопал ушами, совершенно забыв, что Алексей Келин — мастер динамичной обороны, постоянные вылазки защитников могли бы хоть чему-то научить Северного Македонского. Но нет — не пошло в прок ученье.

Ситуация была оценена комендантом осажденного города очень точно и правильно. Под крепостью остались небольшие силы с целью наблюдения за ней, жидкий заслон. Он прикрывает здоровенный лагерь королевской армии. А практически вся шведская армия уже отправилась от осаждаемого города навстречу полкам царя.

Да, в огромном лагере остались тысячи шведов. Но это не те боевые машины, что сейчас режутся с царскими войсками. Тыловые службы — не фронтовики. У них совсем иные умения. О них не любят писать романы и в исторических книгах все больше о героях поля боя. Потому что тыловики нужны не для героизма — они устраивают быт героям. И чем лучше умеют это делать — тем герои живут дольше. Но сами они, эти обозные хитрованы — не герои совсем.

И комендант распорядился отправить для диверсии свой гарнизон. Сколько и кто именно принял участие в этой более чем дерзкой вылазке — сказать не могу, но очень похоже, что все, кто умел обращаться с оружием — сказал лекарь.

— Почему Вы так считаете? — удивился Павел

— Бежавшие с поля боя отряды Росса попали в плен полтавчанам. Как минимум два. А это кавалеристы, они быстрее пехтуры до лагеря своего домчались. И прямо в лапы келинских солдат. Тут видится то, что как и положено после разгрома — проигравшие должны по уму отходить в свой лагерь, где можно ощетиниться и сесть в оборону. Других вариантов в бегстве нету. Не по враждебным же лесам-полям разбегаться? В бой-то идут налегке, все нажитое непосильным трудом остается в расположении. А это много чего всякого — от нехитрых солдатских пожиток, офицерских предметов комфорта — например той же посуды и спальных принадлежностей до армейской казны и королевских секретных бумаг, которые охраняют как зеницу ока.

Опять же — как правило, но лагерь всегда худо-бедно укреплен, чтобы дать воинам безмятежно спать, а не нервничать, что сейчас посреди ночи с ходу налетят на безмятежно спящих в палатках злобные сукины дети с саблями и будут мечущихся спросонья людишек резать без пощады. Даже маленькие слабые отрядики могут тревожить тех, кто не утрудил себя защитой. А за укреплениями — даже паршивыми — отбиваться проще. И жить по определению спокойнее. Да что спорить — сами прикиньте — как в бой, в атаку, идет солдат — налегке, даже без ранца и вещмешка. И офицер — тоже с пистолетом и шпагой. Гол, можно сказать, как сокол. И после разгрома вот так бежать? А что на следующее утро жрать? Сами прикиньте — вот вы командуете войском и у вас неудача. Куда отходить? Туда где все добро и можно там растопыриться в обороне и привести войска уцелевшие в порядок, восстановив управление ими, или по лесам полям куда глаза глядят врассыпную, без цели? Да после такого бегства у Вас и людей не останется! — Вы согласны? — внимательно посмотрел на Паштета странный старичок.

Попаданец пожал плечами. Возражать не получалось.

— Есть и еще факты, которые позволяют мне так считать. Келин своих диверсантов направил в самое важное место — ставка короля была в Крестовоздвиженском монастыре. Вот туда и ударили! И разгром оказался сокрушительным — всех, кто там был, загребли в плен, лихо уничтожив охрану в защищающих монастырь шанцах. Да и не много там было солдат шведских, русские же трусливы и не осмелятся! А вот публики ценной там в монастыре было много, ставка — то есть военная штабная элита всегда страдает от многолюдства, к начальству липнет масса хитрой публики. Это в окопах людей мало — а в штабах кого только нету!

Но что все не замечают, упоминая лишь вскользь — там и высшее гражданское руководство Швеции было. Король Карл на войне — но он все равно король и руководит Швецией, просто работает на удаленке. И среди взятых в плен, кроме прочих, были канцлер Швеции граф Пипер, который второе лицо в государстве и два секретаря канцлера. Они на минуточку не просто писаря — это чиновники очень высокого государственного уровня — с чинами, соответствующими генеральским в армии. Король в бегах, канцлер в плену — вполне обезглавливание государства шведского получается.

И еще это означает, что совершенно секретные бумаги государственного значения тоже попали в руки полтавчан. Как политическая переписка со всеми интригами, финансы, так и тайные дела разведки и контрразведки. Два вышедших к городу отряда из разгромленных войск Росса также попались в плен, не забываем и про них. То есть конница вляпалась, а пехота уже подалась куда глаза глядят и ноги несут. Не было смысла в лагерь возвращаться. Он уже не шведский стал. И организовать ударный кулак из отступающих, чтоб лагерь отбить — тоже некому.

Значит, шведы оказались как брошенные дети — раненого короля тащат на носилках и он уже не полководец, а такой же жалкий беглец, как и прочие без званий и чинов. Еще и в тылу штаб ликвидирован! Командовать армией некому! А это уже полновесный и абсолютный разгром. Потому склонен считать, что лагерь со всем добром Келин захватил своими силами. Жаль нигде не попалось, кому досталась казна короля и армии, но у турок нищий Карл плотно сидел на шее царственной попрошайкой и своих денег не имел, так что полагаю — и тут Келин успел. Драпал от Полтавы король с пустыми карманами.

— Странно, как так незаметно удалось просочиться к охраняемой ставке. Все же комендантская служба обычно не из лопухов — уверенно заявил Павел.

— Полтавчане говорят, что было несколько тайных подземных ходов, один как раз из города выходил в овраг между монастырем и Полтавой, так что наиболее вероятно — вылазка ударной группы была проведена через него. Шведы в высокомерии своем даже толком не разведали территорию вокруг города. Потому атака вышла внезапной и оттого втрое страшной. Потихоньку наши просочились, накопились и навалились внезапно, задавив массой и нахрапом. И разумеется тут не о 10 диверсантах речь идет, явно силы послали достаточные для наведения шухера и выполнения задачи в полном объеме. Монастырь — серьезный комплекс зданий, при надлежащем старании в нем как в крепости обороняться можно. Дай шведам время опомниться — и Ставку взять голыми руками не получилось бы. Потому уверен — красивая была диверсия. Ну, а когда поднялся тарарам в сердце лагеря — полагаю, что и остальные гарнизонные включились в погром. Да и местные тоже. Тогда люди были отчаяннее — так же уверенно ответил старый доктор.

— Сомневаюсь, чтоб обычные горожане в такой ситуации бы рискнули в драку лезть — осторожно заметил попаданец.

— Просто вспоминаю, что когда Петр Первый с Меншиковым устроили «машкерадную баталию» перед глазами коменданта Нарвы генерала Горна, изобразив в массовом спектакле на открытом воздухе внезапный удар шведских войск Шлиппенбаха по русскому осаждающему лагерю, то Горн послал в помощь собратьям почти треть гарнизона. Очевидно было старому вояке, что фанфарон Меншиков совершил страшную ошибку и подставил свои войска — остается только ударить ему из крепости в спину. Раздавив как орех, оказавшийся между молотом и наковальней.

И здорово пролетел нарвский командир — шведов-то изображали переодетые в трофейные мундиры русские. В ловушку попали его собственные солдаты, выкатившиеся из ворот. Из пошедших на вылазку практически никто не вернулся. Раздавили их в момент. Так вот в русский плен кроме солдат попало очень большое количество нарвских горожан и горожанок, которые на телегах поехали грабить лагерь царя Петра. За ворота-то они выкатились, а за спиной ворота и захлопнулись, как только Горн увидел, что здорово лопухнулся. Считаете, что жители Полтавы, лихо дравшиеся со шведами во время штурмов, отказались бы от такой радости, как захват вражеского лагеря? Уж никак они не дурнее нарвских горожан, полагаю. Так что в день Полтавского сражения осажденные не сидели сложа руки.

Всего осада стоила шведам от 6000 по шведским пристрастным данным до 9000 погибшими и изрядной траты пороха, с которым в шведской армии тоже было убого. Сколько осталось после штурмов калеками и ранеными — неясно. Потери гарнизона составили 1186 убитыми и 1728 ранеными.

Гарнизонные офицеры, участвующие в обороне города — полковники А. С. Келин и Менден, подполковники Озеров, Репьев и Кунингам, майоры Кривков, Волынский, Крафорт, Лудевиль, капитаны Шимановский, Мишатин, Зубатов, Тяпкин, Насакин, Кирчевский, Маслов, 16 поручиков, 7 подпоручиков и 20 прапорщиков.

У полковника Алексея Степановича Келина состоял в адъютантах Алексей Петров, чин коего неизвестен. Позже добавились бригадир Головин, подполковники Треден и Шамордин и военный инженер Телепнев. Хотя замечу, что бравый бригадир Головин, приведя в подкрепление отряд, очень быстро — чуть ли не на следующую же ночь во время нахальной вылазки сам попал к шведам в плен.

Кто из них руководил виртуозной инженерной обороной — сказать не могу, но светлого ума был офицер. Да и те, кто дождался шипения зажженного фитиля в тесной шахте — железной выдержки парни.

Интересно то, что комендант Полтавы был награжден дважды. Сначала ему приказом царя присвоено звание бригадира, через некоторое, но весьма короткое время еще приказ — на чин генерал — майора. Некоторое историки считают, что второе награждение состоялось после того, как Петру Первому доложили — кто взял штабников Карла и чиновников Пипера с обширной документацией государственной важности. К сожалению портретов Келина нет. Потому как всегда — всякая иноземная парахта свои хари с именами в истории оставили, а наши защитники — кто безвестный, кто безликий. Жаль.

— Жаль, — согласился и Павел. Он прекрасно понимал, что устоять при постоянных штурмах лучшей на то время шведской пехоты и одолеть в саперной войне европейских специалистов — это мастерство высшей пробы. И неожиданно — как сыграла роль мертвая кошка… Так неожиданно приковавшая и короля и его полки к городу и решившая судьбы таких властелинов — как они сами себя считали — как Северный Македонский Карл и хитропопый гетман Мазепа. Жизнь и судьба которых решилась и полетела в тартарары благодаря маленькому домашнему зверьку… Хотя надо заметить — сами же европейцы сделали дохлых кошаков символом предельного позора, любили бы котеек — было бы по — другому.

Гм…

Как у египтян древних…

Дозор прошел довольно далеко от Кремля — его уже было не видать, правда тут холмы и перелески. Все было спокойно вокруг. И следов никаких нет. Попались навстречу пара гонцов с письмами к воеводе да несколько паломников убогих. Пустынно было на дороге.

Ехавшие впереди стрельцы остановились. Посмотрели внимательно, но с некоторой ленцой по сторонам и определенно стали поворачивать коней назад.

— Все, дозорные сейчас возвращаются обратно — перевел Хассе, послушав короткий приказ старшего среди конных московитов. Тот нетерпеливо вертел в руках нагайку, определенно ожидая, что и увязавшиеся с его патрулем наемники так же и вернутся вместе.

— Нам надо немного дальше проехать — ответил игрок, глядя по сторонам, словно ища какие-то приметы. И в отличие от русских смотрел он старательно и внимательно.

Но на окружающем их пейзаже Шелленберг не нашел ничего примечательного — река, как река, кусты как кусты и лесок совершенно привычный, нагляделись на такую природу тут уже преизрядно. Сначала удивлялись, сколько же тут пространства и земли, теперь уже и пообвыклись.

Разве что ворон и сорок на пути попадалось что-то многовато.

А так — все, как всегда.

Хассе не стал спорить, коротко передал русскому, что приедут позже. Тот насторожился. Посмотрел с подозрением.

— Почему и зачем? — спросил старший дозорный.

— Искупать коней и сами хотим искупаться — нашел ответ Хассе.

— Река везде одинакова, можете купаться у Кремля, как все делают.

— Там бабы стирают и шляются всякие разные горожане. Еще смеяться будут, мы обидимся, слово за слово — глядишь и получится нехорошо. Нам стыдливо ходить голыми перед незнакомыми! А здесь вода чище!

Московит только насмешливо носом фыркнул. Однако не стал спорить, пожал плечами и коротко напомнил, чтоб до захода солнца проехали через мост, и прибыли в Кремль. Иначе будут считать, что с ними что недоброе произошло и начнут с утра поиск, а это ненужные никому хлопоты. Махнул рукой своим стрельцам, и они не спеша потрюхали домой.

Проводив их взглядом, старший канонир негромко спросил прохвоста, затеявшего всю эту странную эскападу:

— И что теперь? Будем искать жемчуг, как черномазые индейцы?

— Жемчуг? — удивился «Два слова». Глазенки у него определенно загорелись — он бы понырял точно. Добывать любые ценности он был готов в любое время и откуда угодно.

— Нету тут жемчуга — отмахнулся игрок.

— Тогда что?

— Поехали — вон до того поворота реки. По дороге объясню.

Двое других канониров недоуменно переглянулись, посмотрели вперед — туда, где река и впрямь закладывала крутой изгиб и тронули лошадей.

— Вообще-то речной жемчуг московиты собирают — и много. Но хоть и играют зерна эти перламутровым блеском, но мелкие они и не ровные, потому в Европе не ценятся. Так что давай, говори… — Хассе посмотрел на подчиненного ожидающе.

— Когда у адмирала Карстена Роде служил канониром — взяли мы на ганзейском судне пару ушлых испанцев, настолько прохвостов, что им даже из испанской армии пришлось дезертировать. Отдали их мне — в канониры. Много чего понарассказывали интересного.

Тут Гриммельсбахер иронично посмотрел на «Два слова» и спросил:

— Про «Антверпенскую заутреню» доводилось слыхать?

Молчун хмуро уставился на болтуна, определенно оживившегося после убытия московитов. И буркнул:

— Слыхал…

— А я — нет! — сказал Хассе.

Оба подчиненных глянули недоверчиво на свое начальство.

— Не шутишь? — недоверчиво уточнил Шелленберг.

— Никто не знает всего. А заутреней много разных было, всего и не упомнишь. Да и в Антверпене я ни разу не был… — пожал плечами Хассе.

— Даже странно, я был уверен, старина, что ты знаешь про все, как университетский профессор из Болоньи и даже больше — удивился искренне игрок.

— Намного больше — согласился и молчун.

— Ладно мне пятки лизать, рассказывай уже! — усмехнулся старший канонир, бесспорно польщенный.

— Это был роскошный торговый город с богатейшим населением! Но такой, странный. Даже по названию судя! «Ханд верфен» — Отрубленная рука. Понятно, что язык у них нечеловеческий, перекувырнули в дурацкое «Антверпен». И на гербе — кровавая пятерня.

— Чья рука-то? — удивился молчун. Лингвистикой и топонимикой он сроду не занимался, но название города его удивило искренне.

— Да наплевать — то ли местный герой отрубил руку местному троллю, то ли тролль — местному герою. То неважно совсем!

— А что важно? — буркнул «Два слова».

— Важно то, что полководец при осаде заявил своим обнищавшим солдатам — а испанцы тогда давненько монет в руках не держали, обносились и отощали — что после взятия Антверпена король разрешил своим солдатам три дня веселья. Понятно, что это грело души осаждавшим. А чертовы антверпенцы взяли и порушили все надежды, подложив тощую свинью.

— Взяли и капитулировали? На почетных условиях? — догадался Хассе.

— Угадал в самую мякотку! Полководцу — почет и слава, королю — богатый не горелый город с портом и не порушенной торговлей, то есть золото ручьем. А солдатам — кукиш без масла по всей роже. Ну нет денег, для вояк! Все деньги на развлечения двора пошли и на тамошний королевский дворец — Эскуриал! — сказал игрок.

Двое его приятелей переглянулись. Ситуация была знакома вглубь и насквозь, что такое солдатская жизнь наемники отлично знали. Гриммельсбахер продолжил повествование:

— Город сдался. Солдаты утерлись. До поры до времени. Гарнизону испанскому в этом городе опять не заплатили жалования, когда подошел срок. Ну как всегда — не было у начальства денег. И с магистратом договоренность у короля была письменная, что город грабить не будут, потому эти дураки городские думали, что они в безопасности, а дела промеж вояк чужих им по боку. А вот солдатня так не думала — и раз начальство не дает звонкой монеты — то почему б не пощипать жирных гусей, что по улицам расхаживают важно? После взятия города-то не дал король повеселиться, хотя и обещал!

И раз такое дело, гарнизон закатил такую резню с грабежом, что аж обидно, что у людей бывает такой праздник, а тебя не позвали! Разорили они богатейший город в лоск, горожан резали как курей, в общем — повеселились от души. Отправили за один день святому Петру, будь он благословенен, самое малое аж 15 тысяч душ обеего полу и всех возрастов. Бабам и девкам, напыщенным гордячкам, тоже ласки досталось полной меркой!

— Некрасивые они там — усмехнулся «Два слова».

— Зато толстые и грудастые на хороших-то харчах! Что еще от бабы надо? В общем — отвели испанцы душу. Но я не о том. Те прохвосты, что были под моим началом, рассказали, что был у них парень, еще более пройдошистый. И через некоторое время, когда душу отвели, он им предложил выгодное дельце.

— Ага, понял — сказал Шелленберг.

— Ну да. Когда антверпенцев стали резать, они, как ни странно, старались спастись — кидались в реку и пытались уплыть. Но тут у них не очень получалось — и пули быстрее, и арбалетные болты, да и когда толпа валится друг на друга в воду с набережной, а их подкалывают копьями в спины, получается давка — короче говоря — много горожан и их баб просто утонуло. Потом такие гости Нептуна вздуваются и всплывают. И вода их несет дальше — и на каждом повороте прибивает тушки к берегу. И для человека воинской профессии, ну то есть умного, ловкого и не брезгливого — в куче таких утопленников, пошедших на дно с кошельками, перстнями и украшениями найдется много чего полезного. Мои прохвосты тогда озолотились, но не поделились с начальством, а это всегда чревато боком. Вот им и пришлось бежать из армии и поневоле идти в наемники, когда все золотишко и украшения с тряпками ценными спустили на выпивку и девок.

— Зато повеселились! — явно завистливо молвил «Два слова».

Гриммельсбахер согласно кивнул:

— Да и потом они похожее дельце обстряпали. Пару лет назад их кондуктор — кондотьер Филипп Строцци, увидел, что в его войске из-за огромного количества маркитанток марши стали медленными и переходы короткими, потому как стопорили неспешные девки армию, приказал отобрать тех, что покрасивее, а остальных восемь сотен утопить в реке. Что и было сделано! И мои прохвосты, выждав положенное время, удрали от этого дикого человека, который маркитанток топит, как котят. А удрав — вернулись на то место, где баб в воду загнали. Бабенки как раз всплыли и надо было просто походить ниже по течению, где на мелководье эти бедолаги и лежали. Их, конечно, ограбили до того, как утопили, но бабы хитрые существа, тем более обозные — испанцы неплохо разжились там, знали где искать, да и восемьсот баб враз утопить — не шибко-то пошуруешь по их тряпкам…

— Действительно придурок какой-то этот кондотьер. Хорошо, что не везде к «солдатским девкам» так жестоко и глупо относились. Толковые военачальники ценят маркитанток, просто надо организовывали их в отряды и назначать над ними командующую умную бабу и специального крепкого духом и телом мужчину — хуренвайбеля. Чтоб в кулаке этих шлюх держали, тогда от них пользы много!

Причем разной: кантиньерки —готовят еду и стирают, а вивандьерки — идут в бой вместе с солдатами, несут с собой вино для бойцов, а еще грабят и добивают раненых врагов. Солдату с этого великая польза. А кондотьер этот — дурак и вряд ли чего добьется в жизни, раз в своем войске порядок наладить не может! Страцца сраная! — разозлился почему-то Хассе.

— Не слыхал такого! — согласился и Шелленберг. Впрочем разных военачальников, воевавших по всем странам трудно было знать простому солдату — расплодилось их как вшей. Но удачливые и успешные все же были на слуху, так что этот решительный, но неумный Строцца (или как его там) видать и впрямь не преуспел…

— Ну в общем — я как увидел, что лекарь с берега кости пальца поднял, а ты, старина перевел, что этот московит выговаривал Паулю, дескать кидали они покойников в воду, устраивая «мокрые похороны» словно матросам пропащим — так и сообразил, что можем и мы немного поиспанить! — наконец прояснил свой замысел Гриммельсбахер.

— А, ну это я понял. Хотя сильно удивился твоим словам, что купаться хочешь, сроду такого желания у тебя не видал! — расхохотался старший канонир.

— Да, вот по моему мнению к этой излучине должно было много кого из горожан прибить — указал пальцем игрок.

— Год прошел. Полагаешь, местные такое упустили? Люди везде одинаковы, явно обобрали что ценное было! — засомневался Хассе.

— Вода выше стояла. А сейчас по жаре — река обмелела. Потому что раньше было под водой — то сейчас открылось. Попытка — не пытка! Да и далековато от города-то. Опасно сюда ходить — это сейчас татар и разбойников поразгоняли…

— Ладно. Если есть охота — валяйте. А я на бережке посижу, посторожу. Мало ли кого черти принесут, а без оружия и одежи человеки как лягушка беззащитны.

— Да кто на нас — троих солдат — посмеет окрыситься? — спросил игрок.

— Фанфарон! — неодобрительно глянул на приятеля «Два слова».

— Кто угодно. Ты ж там в воде голый будешь, без аркебузы и меча. Дубиной тебя опояшут — и сам поплывешь дальше в море. Я видал как русские палками дерутся — и шпагой не отмашешься — зашибут! Так что лучше посторожу. Костерок запалю, глядишь погреетесь, как вылезете. А вонять и впрямь стало сильнее! — отметил очевидное старший канонир.

Когда поближе подъехали к излучине реки — убедились, что проныра прав. Вид у сбившихся в кучи и сгнивших у берега трупов был мерзкий и шокировал бы многих — но не рвущихся к богатству и успеху кнехтов. Эти привыкли к мертвецам в разной степени разложения и особо не принюхивались. Единственно, рачительный «Два слова» посожалел, что тряпки все — частью обгорели, частью уже и погнили и потому на одежде навара не получится. Это было печально — московиты одевались добротно, стоила их одежда дорого. А тут после пожара и гнили вид у лохмотьев был никудышный.

Но свою одежонку и туфли он скинул чуть ли не быстрее, чем заваривший всю эту кашу Гриммельсбахер. И бестрепетно полез рыться в костях. Мясо с них уже слезло, но сами костяки, люто вонявшие, держались целыми — суставы продолжали их скреплять в единое. Сначала дело не шло — то кучей лежали друг на друге маленькие скелетики, явно детские, совершенно нищие, что там у ребятни ценного может быть, то потом по причуде реки горой сложились кости коров и лошадей, но наконец удача улыбнулась мародеру и под скалившим молодые, крепкие зубы черепом блеснуло серебряное монисто, а когда канонир прополоскал украшение в воде, аккуратно стянув его с мертвой девушки — то с радостью увидел, что и три золотых монетки кроме серебра поблескивают. И тяжеленькое! Не простая красотка была при жизни, такую роскошь могли позволить только богатые люди.

Но больше ничего там не нашлось — среди лохмотьев тонкого полотна. Где-то осталась поясная сумочка и серьги, да и пальчиков у покойницы не было, так что надежды на колечки рассыпались прахом.

Гриммельсбахер увлеченно рылся в костях неподалеку, распугивая очень недовольных его вторжением ворон. Солнце уже коснулось верхушек деревьев, потянулись длинные тени. Старший канонир распалил на берегу небольшой костерок, сидел так, чтоб дымок отгонял чертовых надоедливых комаров и прочих жужжащих кровососов. Получалось удачно, как раз спиной к реке и лицом к дороге, потому Хассе даже и не очень удивился, когда вдруг кусты зашевелились и на дорогу высыпало с десяток бородатых мужиков затрапезного вида, но решительных и злобных. Оружия, как такового, у них не было, потому как топоры, ножики и здоровенные дубины, размером с добрую оглоблю — тут за оружие никогда не считались.

Впрочем, опытный солдат имел на этот счет свое мнение, потому пружинисто вскочил на ноги, успев перед этим одной рукой схватить лежащую рядом с ним аркебузу, а другой — мигом сунуть в пламя кончик фитиля, который был предусмотрительно намотан у него на запястье.

Расстояние между ним и мужиками было совсем не большим, но трещащий, сыплющий искры фитилек и грозно глядящая аркебуза в умелых руках явно охолонули выскочивших из кустов. Это было и хорошо — что мужики остановились — и плохо, потому как явно знали, что такое огневой бой, это показывало их, как имеющих опыт в потасовках.

— Пошто кости тревожите? Вот ужо вам будет! — грозно заявил тот, что был одет получше и обут — не в лаптях, а сапожках. Правда один сапог был больше и явно разношеннее, а другой меньше и почти новый. Но надраены оба старательно — запах дегтя перешиб трупную вонь из реки.

— Вам что есть за дело? Собираем коней купать! Мы есть на царевой службе. А кости тут по берегам руки, куда ни ногой ступни везде! — уверенно заявил по-русски старший канонир.

Он прекрасно видел не очень дельный для себя расклад — если эти мужики кинутся на него сейчас — он, может быть, если поможет святой Георгий, свалит пулей одного из нападающих. Но остальные его враз замолотят топорами и дубинами. От толпы скрамасаксом не отмахаешься. А пара приятелей не успеют добежать на помощь и их, голых, убьют еще быстрее. Одна надежда, что это все же не солдаты, потому опасаются все — хоть подстрелит он одного. Но этим одним никто быть не хочет. Да, их 11 человек, а пулю словит только 1. Но никто не хочет быть этим счастливчиком. Печальное это дело — поймать своим собственным тельцем пульку. Особенно когда остальных этот подарочек минует. Только это, видать, и сдерживало мужиков от немедленной атаки.

— А коли царевы — что тут делаете здесь одни? — наседал тот, что одет получше. Хотя что-то в его наряде смущало немца. Но пока внимание уходило на другое, тем более что пара мужиков, что были на флангах, мелко — и как им казалось — незаметно стали переставлять ноги, пытаясь обойти наемника сзади.

— Мы есть дозор! — стараясь, чтоб в голосе было побольше уверенности, заявил Хассе.

— Дозор досюда не ездит и уже в обрат отправился! — уверенно заявил парень в разномастных сапогах.

— А мы купать коней будем! Нам делать при бабах неудобно дело! — стал тянуть время старший канонир. За спиной он уже слышал плеск воды — его мародеры спешно рванули к нему на помощь, да не получается быстро бежать по воде и когда ноги в жидком иле вязнут. А тут еще и костей по дну накидано, впору ступню вывихнуть, или коленку.

— И че? — прибег к испытанному веками способу вести разговор московский гопник. Видно было, что ему страсть как хочется ободрать как липку залетных немцев, но хочется — и колется. И пока колется сильнее, чем хочется. Стоявшие по бокам еще чуток переступили, подвигаясь за спину мушкетеру.

— Тот, подойдет что кто ко мне на длину пики — посчитаю за нападение и пристрелю!

— Ишь какой грозный — а за смертоубивство-то ответить придется, немцин! — подал голос заходивший слева дубинщик.

— Не впервой! Я есть царев стрелец, мушкетер! А ты есть кто? Нападешь — станешь вором, а татей тут карают! Нас хватятся уже завтра, вдесятером вы отсюда на трех наших лошадках далеко не уедете! — начал пугать мужиков старший канонир. И обрадовался, когда те стали переглядываться. Значит угадал — пешие они, это уже легче.

С огромным облегчением услышал, как сзади по траве шлепают мокрые босые ноги и тут же голос Шелленберга:

— Я здесь! — и звякнуло оружие, которое прохвост подхватил с земли. И затрещал второй фитиль.

Мужики с дубьем переглянулись.

Расклад сил для них ухудшился. А решимости поубавилось. Видать не так уж оголодали эти прохвосты из кустов! Но явно немцы влезли не туда, куда надо. И Хассе решил не дразнить гусей, хотя стоявшие полукругом мужики не были похожи на вкусных и полезных брюху птиц — скорее на собак одичалых. И зря дразнить их мудрый вояка не стал.

Хотя за спиной зашипел бодрым искристым огоньком и третий фитиль.

Но разумный наемник потому и живет дольше, чем горячие дураки.

Драка — это оживленная и бодрая манера общения между человеками, но толковый забияка не рвется в бой при троекратном превосходстве врага в силах, особенно, если ему никакого не будет профиту от победы. А дворян с их воспаленным чувством чести среди трех мушкетеров не имелось. Да и дворяне — как точно знали все тут находившиеся на бережке — в случае необходимости легко прячут эту самую свою честь в самые глубинные места человеческого тела. И совсем даже не в сердце, как подумали бы простодушные.

Чтобы не мешала жить. И драться с мужичьем, имея внятную перспективу получить дубиной по башке — дворяне тоже не любят. Все любят только победы. И урону в ретираде для солдатской чести ни Хассе, ни его приятели не видели совершенно.

Потому, не делая резких движений голые — оделись под неодобрительными взглядами мужичья, причем не спеша, но и не медля и отнюдь не полностью — то есть только портки натянули и туфли на босы ноги — и отбыли — величаво, но без промедления.

— А и влезли мы в чужой горох! — усмехнулся Хассе, когда они, вся троица, бодрой рысью отдалились на достаточное расстояние.

— Паскудные мародеры! — отозвался и «Два слова».

— Надо было показать им данс макабр! В три ствола мы бы им влепили на добрую память! — расхрабрился Гриммельсбахер.

— Остальные бы семеро на нас кинулись! И принялись бы в семь дубин сначала за меня — я ближе был, потом за тебя и наконец за нашего молчаливого друга. А мы не в рыцарских доспехах, чего ты, скорее всего не заметил, мой драчливый друг. Не долго бы нас московиты из дозора искали…

— Мы бы им нарубили колбасы! — уверенно ответил игрок.

— Возможно. Но дубина длиннее наших тесаков. И их сильно больше. К тому же они на своей земле, а мы влезли в их огород. Ты заметил, какая у них одежонка?

— Из реки — вставил пару слов молчун, ехавший слева.

— Именно, клянусь бородой святого Варсонофия. Так что они тут давно промышляют. Вы хоть что-то нашли полезное? Стоило рисковать? — спросил, скрывая свою заинтересованность безразличным тоном, старший канонир.

Оказалось, что затеявший эту авантюру таки нашел среди костей кожаный ремень с калитой — и там были серебряные слипшиеся монетки. На пару рублей, судя по весу. А вот находка Шелленберга откровенно всех удивила. Действительно — сокровище!

— Признаю, стоило оно того! — кивнул щетинистой башкой Хассе.

— Эх, если б не эта сволочь из кустов — мы бы еще что нашли ценное! — пригорюнился тощий игрок.

— Хорошенького — понемножку! Вам еще и впрямь помыться надо, воняете сильно оба. И не только потом. Еще допрут своим умом московиты, что это мы остались…

— И что?

— То, что есть. Наемники ходили в реке булькать, разыскивая средь неубранных костей ценности. А это не шибко одобряемое занятие, как никак скелеты там их родных и друзей. Не ровен час будут интересоваться — а что это у нас в вещичках интересное появилось. А нам их внимание совсем ни к чему. Окажется, что твое украшение чьей-то дочки боярской, самое малое — отнимут. И вообще — поторапливаться надо. Скоро солнце сядет и будем мы у ворот ночевать.

Сказанное прозвучало весомо. Уже в виду крепости оба жулика помыли ноги и руки. Запашок остался, но не такой, как раньше.

Игрок старательно оглядел себя и приятеля, мысль выразил куплетом из старой песни про непутевого мужика:

— И выпачкавшись в бане

Купался в грязном жбане!

Хмуро посмеялись и вскочили на лошадей. Успели проскочить в ворота в последний момент. А перед сном Гриммельсбахер — как самый знающий во всяких делах загробных — «похоронил» найденные деньги и украшение несчастной красавицы с соответствующим заговором, которому научился у одного горбатого чертозная, а потом еще и у мастера ветров много чего почерпнув. Набрал в сумку земли и там упокоил на три дня найденное. Чтоб злые духи погибших лютой смертью людей отстали от своих вещичек.

Хассе ничего не стал говорить, хотя по его мнению стоило в ту же сумку запихнуть и туфли и портки обоих искателей сокровищ

Пауль при встрече тоже носом крутил подозрительно, про московитов и разговору нет, принюхивались выразительным образом. Но наемникам это все было побоку. Правда спать легли отдельно от остальных, как и посоветовал им разумный Хассе в виде строгого приказа.

— Не стоит дразнить гусей! — мудро сказал старший канонир.

И, как всегда, был прав.

Паштет тоже унюхал мерзкую вонь от своих компаньонов, но говорить ничего не стал, решив, что их эскапады в его отсутствие — не его ума дело. Удивился только тому, что они сами на смрад свой внимания не обращают ровно никакого, вспомнил попутно, что так маскируют свой природный запах всякие хищники, те же волки или собаки, благо довелось и самому с этим столкнуться, когда завязал отношения с симпатичной внешне, но совершенно отмороженной на тему защиты природы и экологии девушкой.

Та совершенно самоотверженно спасала и лечила всяких бродячих собак, поневоле и Пауль некоторое время был в это вовлечен, рассчитывая самоотверженным трудом на ниве этой почти зоофилии (а иначе назвать эту всесокрушающую любовь к животным не получалось), добиться приза. Чего он все-таки добился, к телу его допустили, но после первого раза он быстро смотал удочки и всякое общение прекратил… Увы, Паша не был бродячим псом и потому теплого внимания не обрел. Какая уж тут любовь!

И удовольствия от секса с этой собачницей было меньше, чем от резиновых женщин, которыми Пауль не пользовался еще и потому прикидывал гипотетически. Во всяком случае резиновые уж точно не воняли псиной и не разговаривали в постели о проблемах своих подопечных, что у Шарика болят зубки, а у Бобика опять понос. И видимо зоозащитница так была увлечена мыслями о своих собациньках, что лежала поленом, разве что теплым на ощупь. Но ее запах, бивший в нос Паштету, сильно мешал любовным изыскам и в общем впечатление осталось совсем паршивое. И — как все паршивые воспоминания — цепко укрепившееся в памяти.

И вот сейчас — при общении с компаньонами — та девица с ее псами вспомнилась, словно все с ней вчера было. И как понял — еще и потому, что именно тогда он на своем же личном опыте убедился — собаки, найдя вонючую падаль — обязательно в ней вываляются. Инстинкт хищника и маскировка собственного запаха. Нормальный инстинкт и повадки хищников. Дала девочка подержать на руках свою любимую сучку-болонку по кличке Зизи — во время прогулки. Потом от Пауля пахло, как сейчас от компаньонов — нашла шерстяная падла где-то дохлятину, извозилась сама и Паштету хватило.

Одной стиркой запах убрать не вышло с куртки изгаженной, долго возился, потом отдал в итоге в химчистку, где денег содрали кучу.

Тьфу, зараза, что бы хорошее вспомнилось.

Пару дней еще жили в Кремле, отчего фон Шпицберген про себя посмеивался — вот уж никак не думал перед попаданством своим, что и впрямь попадет в Кремль и будет в нем жить, как поступают все порядочные книжные попаданцы, но уж точно не в такой компании и не в казармах или как тут назывались эти дома и амбары.

Воевода стремительно выздоравливал, и лекарь разрешил ему закончить постельный режим, что было встречено ожидаемо — ворчливостью и попреками, что лечит плохо. Оставалось только вздыхать. Сановный пациент переставал быть пациентом и становился опять самим собой — воеводой и главой Москвы. И место иноземному лекарю было указано мигом.

Лисовин между тем притащил от столяров довольно точно сделанный макет бердыша, утяжеленный куском сырого железа — для точности по весу. Внимательно — как оказалось отнесся к словам Павла.

Фон Шпицберген принял участие в апробировании. Бердыш из дерева получился не совсем таким, как его помнил сам Пауль, правда сам он из трех разных видов, что были в Артиллерийском музее, нарисовал что-то среднее, да и тут оно тоже чуток иначе получилось. Понятно, что длиннолезвийные нынче не сделаешь — со сталью беда, а вот нечто средненькое…

Одного из стрельцов Лисовин посадил на коня, врага изображать, сам брал образец в руки и махал им и другим своим воинам дал попробовать — и как в пешей драке, и как против всадника воевать — прикидывали долго. Получалось, что скорее понравилось это оружие, нашлось плюсов много. И в руках ухватистое. Только опять же сырье нужно и кузнец толковый, при том, что топор сковать даже и военный — куда проще по мастерству, чем ту же саблю.

Хотя таили прототип нового оружия в общем от компаньонов лекаря, но приперся сначала Гриммельсбахер, а за ним и Шелленберг явился.

Как ни странно, а удивления при виде деревянного бердыша ни один из них не проявил, больше того — игрок удивился — что это тут решили итальянскую алебарду из дерева делать?

«Два слова» ему возразил, что это французская алебарда. И наемники заспорили. У франков с их дурацкими привычками такие могли быть, признал игрок, но ему точно известно — что это — итальянское измышление. Хотя французы те еще бездари, но на такое только итальянцы способны. Оппонент категорически не согласился, он твердо верил в то, что именно французы — самые отъявленные придурки.

А Паштет аж рот от удивления раскрыл, так это было похоже на интернетные споры знатоков оружия. Прямо пахнуло будущим. Особенно когда наемники стали осыпать друг друга всякими язвительными эпитетами, причем «Два слова» оказался острым на язык и изменил своей обычной немногословности.

Для самого попаданца собственно, особого удивления не вызвало то, что похожее оружие уже имеется где-то. Тут его нет — потому если понравится — так замечательно. Особенно если будет использоваться вместо довольно бесполезной сошки для мушкета, которую стрельцы таскали с собой, как и европейские стрелки к слову.

А то, что больше века русские мушкетеры были во всех боях с бердышами, явно показывало, что оружие это полезное и недорогое — благо убедившись в мощи огнестрела цари только увеличивали и увеличивали количество стрелецких полков.

Не удержался и сам попробовал помахать муляжом. Получилось не очень. Даже немного застеснялся, хотя греха особенного и не было. Да, как попаданец он должен был бы показать класс рубки — но как на грех и опытные фехтовальщики в будущем знать не знали — как работать бердышом. Ни книг не было, ни описаний… Вот по иноземным алебардам все прописано и известно, а тут — как всегда, что про нашу историю — так никому не интересно и никому не ведомо.

Ну, не ново. Хотелось бы конечно, попаданцу посчитать себя тем, кто вручил стрельцам легендарное оружие — но чертовы немцы и тут всю малину поломали. Не доверять им, матерым солдаперам — не было никакой возможности. Явно видели оба такое во время своих похождений. Да и сами стрельцы довольно осторожно отнеслись к новинке, вместо того, чтоб с радостным воем поднять изобретателя на руки и бегом нести его прям к царю, ну или хотя бы воеводе Юрию, отчего тот высокий чин восторженно принялся бы плясать ламбаду — прикидывали так, и эдак и пока вердикта не дали.

Предки чертовы!

Правда тут уже отвык Паштет рубить сплеча — убедился, что косность и консервативность в этом прошлом — единственный способ выжить. Потому как проверено веками, а с новинками — чуть что не так и сдохнешь мигом.

На следующий день освидетельствовал лекарь уже вполне довольного жизнью воеводу, тот явно спешил, и показывая уже зарубцевавшийся розовый шрамик на поросшей рыжеватой шерстью коже, как бы делал Паштету одолжение, снизошел вроде по благости своей.

А потом, когда слуги восстановили первозданный порядок в пышном и сложном наряде начальника города Москва и крепости Кремль, тот повелел принести лекарю иноземному шестерню с мишенью!

Пауль сильно задумался — зачем ему шестерня? Ну мишень ладно — он все же стрелок, пригодится. Правда тут не стрельбище и не полигон!

Слуга (тот, что знаком условным порадовал Лисовина о выздоровлении хозяина), торжественно и с выражением на лице вынес и вручил с полупоклоном Паулю тяжеленный сверток — в хорошем сукне была завернута маслянисто сверкнувшая всеми кольцами стальными кольчуга, плотная, мелкого плетения.

Паша неловко взял тяжеленную броню, и она тоненько звеня, развернулась в его руках. Никакой мишени, правда, не обнаружилось, только на груди оказалась вправленная в плетение здоровенная стальная круглая пластина с выпуклой башкой льва, зажавшего в зубах ствол пушки.

— Килограмм 12 весит, однако! — неуместно подумал Пауль. Кольчуга была странной наошупь, словно что-то живое туго переливается под пальцами.

— Жалую тебя лекарь фон Шписберген за службу этой шестерней с мишенью! — важно и увесисто сказал воевода.

Лисовин, стоящий сзади, незаметно ткнул Павла пальцем в спину.

Тот спохватился и не дав воеводе рассердиться на невежливость одаряемого, по возможности так же подходящим для такого важного случая самым своим толстым голосом проникновенно сказал:

— Премного благодарен князь и рад, что был полезен для тебя!

После второго напоминающего тычка пальцем в спину — поклонился, отчего длинная кольчуга звякнула об пол. Ну да, длинная, поклон-то был неглубокий. Воевода еле слышно закряхтел, Пятой за спиной грустно вздохнул: понятно, где ж дикому немчину этикет вежеватости знать!

А князь Юрий, покончив с благодарностью и одарением, уже к сотнику Барсуку обратился и тот шагнул вперед, услышав свое имя в приказном тоне. Велено было ему, Лисовину, везти в Новгород письма и лекаря, а для пущего бережения взять с собой тех стрельцов, что уже с ним было, да несколько воинов сам воевода добавит, задание у тех свое, но до упомянутого города ехать всем вместе — на дорогах не спокойно. А буде встретятся лихие люди — то по разумению сотника, коий старшим назначен либо тех злодеев побивать, либо, коли много воров и разбойников окажется — беречь письма, а в Новагороде донести по команде о такой шайке.

Паштет было открыл неразумно рот для вопроса, но Пятой, кланяясь на приказ отвечая, локтем как бы невзначай пихнул лекаря и тот сообразил, что невместно сейчас вопрошать всякое ненужное.

Потому осведомился, когда уже из воеводского дома вышли:

— А мои компаньоны?

— Куда они денутся! Здесь ни ни к чему, поедут с тобой в виде тела твоего охраны. Да и нам польза — хоть и немчины, а вои добрые, толком драку знают, в дороге всякое может случиться, неспокойно нынче — ответил Лисовин. Вид у него был забавный — явно обрадовался, что сам головой будет в пути, но обеспокоенность сборами тоже есть.

Пауль перехватил тяжелую текучую кольчугу, норовившую все время выскользнуть из рук, и осведомился с чего это кольчугу шестерней обзывают. И где тут мишень?

— А ты приглядись к плетению. Все просто. Это особо плотная кольчуга плетения «6-в-1». Шесть колец в одно, а не четыре, как у большинства обычных кольчуг. Для нашего брата такие кольчуги — ценность немалая, по крайней мере для меня точно. Стрелы такую не берут, по прочности она считай, как рыцарская кираса, правда и по весу тако же. Но в отличие от кирасы мягкая и двигаться не мешает.

— Ну у меня ты ж знаешь — ткань доспехом — задумался Паштет.

— Лишним ни оружие, ни броня не будет.

Пауль хмыкнул, вспомнив старую поговорку про запас, который карман не тянет. Тут, однако, карманов еще не придумали. Но что немцы, что стрельцы к карманам в наряде фон Шпицбергена отнеслись как-то не очень заинтересованно.

— Повыпадает же все! То ли дело, когда и кошель на завязочках и вещички не просто так кинуты!

И не стали себе срочно карманы шить…

Лисовин меж тем глянул иронично и добавил:

— Так я ж воеводе Юрию про твой доспех мягкий и не сказал. Так что пригодится и шестерня. Денег она стоит немалых.

— А мишень?

— Так вот же — на груди! — показал пальцем сотник на морду льва.

— Надо же! А я думал, что это для пушкарей знак такой! — ляпнул Пауль, который отлично помнил, что в Артиллерийском музее именно так точно такая же металлическая пластина была обозначена.

Барсук почему-то призадумался.

Переспросил:

— Знак, говоришь?

— Ну обозначение такое. По роду войск. Вот как у твоих стрельцов кафтаны и шапки одного цвета — сразу ясно что за полк. А тут такая блямба на груди — понятно, что пушкарь. И окружающие видят, кто таков и тем, кто при орудиях — как почетная медаль. И доспех опять же полезный, считай всю грудь защищает!

— То да… — согласился Лисовин. Байданы и кольчуги, и шестерни кольчужные и стрельцам лишними не были бы, а знак пушкарям — вполне себе годное дело. Видел сотник — что такое пушки в деле. Без них смяли бы гуляй-город орды.

Пока шел вместе с лекарям туда, где их спутники жили, чтоб начать готовиться к походу, Пауль не утерпел и осведомился: что за «еще люди» им в помощь дадены?

Сотник остановился, огляделся, чтоб рядом ушей не было лишних и негромко предупредил:

— С нами шестеро татар поедут. Они тоже на царевой службе, но не касимовские, потому ухо держи востро, немцин! Особенно со старшим у них — злющий, как черт, прости Господи меня за худое слово! Но то и понятно, он считай чуть не стал царского рода — а все провалилось, да еще и с позором! — негромко, но внушительно сказал Лисовин.

— Это как так? — удивился Пауль.

— После взятии Казани царем Иваном, черемисы луговые решили ему не покоряться, а схотели свое царство основать. Чтоб как у больших. Они до того под казанским ханом были. А тут вроде как свобода и делай, что хочешь. Волю почуяли. Войска у них имелись — собралось черемисов под две тьмы…

— Да, это довольно много — признал Паштет. Двадцать тысяч воинов — уже не просто банда.

Сотник кивнул и продолжил:

— Вот и охота припала чтоб было собственное государство стало, собрали войска и вверили начальствование приглашенному из ногайской орды царю-татарину. Он не простого рода был, вроде как ханские кровя в его роду имелись. Когда Казань царю покорилась — родич этого татарина, что с нами едет, удрал из города, но в Ногайской орде ему хода не дали, там свои мурзы были и своя родня своего хана. Вот тогда казанского этого мурзу — главу рода — черемисы на ханство и позвали. Такое часто бывает — когда из своих вожака не выбрать без междуусобной резни — со стороны зовут. Чтоб ничей верх не был, никому не обидно, всем чужой. Почет, уважение оказали. Глава рода и прискакал с дружиной — было у него 300 воинов. Мечтали себе обратно Казань отнять и там самим властвовать и Москву воевать. Чтоб как у больших татар было! И в том татарину набольшему своему поклялись, что будет он в их землях выше всех головой сидеть!

Но дела не пошли. Сами черемисы дикие, повиновению не обучены, строя не знают, и татарин пришлый тот еще руковод оказался. Он в воинском деле не горазд вышел — на наших все нападения получились с неудачей, поотбивали черемисам ручонки шаловливые и царство как-то не расцвело. Надежды угасли у луговых. И Казань — близок локоть, а не укусишь! Куда уж там про Москву говорить!

И государство свое не замедлило надоесть им.

Луговые поглядели, что мало им прибыли от того царя, да и зарезали пришлого, да всю прибывшую с ним дружину из татар поубивали до смерти, а царю — покойнику отрубили голову и воткнули ее на высокий шест. И глаголали: «Мы было взяли тебя того ради на царство, с двором твоим, да обороняеши нас; а ты и сущие с тобою не сотворил нам помощи столько, сколько волов и коров наших поел! Но мы слово держим! И ныне глава твоя да царствует на высоком коле выше всех других!»

— И что дальше? — усмехнулся Паштет, к месту вспомнивший бредни про Рюрика, которого так же пригласили на трон княжий и он мигом из диких финнов и таких же угров создал с ходу «Великое Гребцовство» или как там яйцеголовые умники потом выводили название Руси из шведских слов? Русси — гребцы же типа по-шведски…

Лисовин тихо усмехнулся:

— Долго луговые не печалились. Избрали себе своих «атаманов» по привычному обычаю и обряду и продолжили с нами свою войну, которая продолжалась еще два года, да и по замирении то и дело вспыхивала, — кровную месть у них никто не отменил, а их наши много положили. Но воевать в войне строем они не умели, рассыпались на свои мелкие рода, серьезного урона нанести не могли, так, вредили помалу, а когда Москву в бок пальцами растопыренными тычут, то долго у нее ответить руки не доходят, но уж когда соберется — ответ получается зубодробительный. Обратили на них внимание и непотребства кончились, как воеводу с войском послали успокоить.

Фон Шпицберген усмехнулся и кивнул понимающе. Ну да, медленно запрягают, потом быстро едут!

Барсук тоже тонко усмехнулся кончиками губ и продолжил тихо:

— Черемисов окоротили и замирили, а теперь татарин, что родич голове на колу, нашему царю служит. Гордый, но худородный стал, поосторожнее ты с ним. Особо шуточки про царей, головы и колья ненавидит! А наши, про то зная, то и дело так ерничают. Но если на ехиды старших по роду и службе этот гололобый только зубами скрежещет, как лошадь, что жует мерзлую брюкву, то на равного может и с саблей кинуться. Двоих так поранил, хорошо, что легко! И государь рассудил, что сами виноваты — не надо было дразнить зря! Татарину — денежная вира в наказание, а раненым еще и церковная епитимья и дешево отделались — хорошо он сам первый за оружие схватился, басурманин.

Паштет кивнул. И про себя решил, что будет держать язык за зубами. А потом хлопоты перед отъездом заняли все время — порох получить, пули проверить и фитили тоже — не обсыпалась ли с них при хранении селитра, не отсырели ли. Отмерил заряды в свою бандольеру, которая была точно такой же как берендейки у стрельцов, разложил все удобно как подобает. Предложили ему поменять свои деревянные футляры для пороха на железные, но Хассе отрицательно головой помотал — пояснил, что в железных порох чаще отмокает, сыреет, деревяшки — лучше.

Проверил Пауль и свои вещички. Когда рылся в своем сидоре — отметил, что еще спички, иголки и часы с бумажными деньгами у него есть, забыл уже об этих сокровищах на обмен. Подумал — не одарить ли князя Юрия командирскими часами, но решил этого не делать — когда примерил кольчугу — оказалась она маловата. Нет, в груди и животе даже и свободна, а вот в плечах и под мышками — жала, хотя надел ее не по правилам — не на ватник, а на броник с рубахой, подаренной другим воеводой. Тоже, такой себе подарок — кожа у Павла была нежная и чертово золотое шитье натирало и почти царапало, где прилегало. Да и само полотно — оно по местным меркам и сейчас тончайшее, но куда ему до нижнего белья нежнейшего, что Паша носил в то, будущее время. Ну да помнил шуточки старого лекаря, что больной человек врачу готов небо со звездами и Луной отдать, а как выздоровеет — так сразу же понимает — что врачишко тут не при чем, сам он вылечился. Потому лекарям дарят седой застарелый шоколад и прочие подношения в том же плане. Ничего нового, значит. Хотя подарки от воевод ценные, то бесспорно. И в кошельке от Воротынского серебряных чешуек было насыпано много.

Выехали на следующий день, поутру.

Не так рано, как собирались — один конь расковался и ухитрился копыто повредить, камень острый занозой встрял в мякоть, что посреди копыта есть… Ехать на таком было нельзя — обезножеет в дороге, а ждать, пока кузнец и коновал залечат рану в центре копыта — не можно по потере времени. Лисовин отправился обмен конного состава обеспечить, за счет заводных лошадей, а Паштет тихо ухмылялся, глядя, как раненую животину кузнец заводит в станок из тонких бревен и там ее фиксируют, чтоб с копытом работать спокойно.

Опять ему, ненормальному попаданцу, такое выпало, что другим — правильным — сроду не доставалось ни в одной топовой книжке! У топ-писателей кони всегда здоровы, только если и дохнут — так сразу, от пули в бою или при долгой скачке загнанные — падают и тут же помирают. А чтоб важный выезд по государеву делу задержался из-за педикюра лошадиного — не припоминал ни разу.

Возня с копытом коня — интересная работа. Бегают-то непарнокопытные и парнокопытные на пальчиках. Кони — на одном пальце — среднем, те же лоси и свинки — на двух пальчиках. А попробуй, побегай на пальчиках — мигом мозоли заработаешь! Ногти и получаются разросшиеся — в ороговевшие копыта. И растут всю жизнь и ухода требуют. Если не стричь, не срезать лишнее и не стирать о твердую землю — вырастают как рога у козы — аж вьются винтом. Видал Пауль такие фото в инете, когда выполнял сложную и хлопотную работу с возительным агрегатом под названием лошадь, в конюшне постигая азы верхового искусства.

Когда кузнец обрезал кривым ножиком лишнее, словно мозоль срезая, и уже выдернул щипцами каменную занозу, что получается под ноготь животине воткнулась — вернулся сотник, а вскоре слуга из конюшни привел замену. Перестали смотреть под руку кузнецу и залезли не спеша в седла.

И конвой тронулся на выезд. Подчиненные сотника были в одного цвета кафтанах и колпаках, а татары смотрелись цветасто и пестро, хотя что такого азиатского в их нарядах, совсем отличного от одежд московитов — Пауль бы не сказал. Но видно было — и сукно доброе и сапоги, хоть и характерно помятые стременами и чуток порыжевшие, потертые о конскую шерсть — добротные и у тех и у других. У троих из охраны родича неудачливого мурзы видны мисюрки — этакие стальные тюбетейки наплешные — торчали из узлов, навьюченных на запасных лошадей. Так уложены, что не выпадут, а в случае надобности схватить и надеть можно быстро. Вооружены они были луками, огневого боя ни у одного не видал. Кони добрые, кормленые сытно.

Стрельцы и татары, получилось, ехали каждый с подменной животиной, а вот наемники — словно Дартаньян перед Парижем — выглядели бледно — по одному коню имея. Потому, стало быть, надо им было за своими животинками следить особо тщательно.

И опять Пауль в душе рассмеялся — получалось, что он тут и трое его приятелей — прямо как у Дюма — четверо мушкетеров в чистом виде. Только психотипы были иные — у французского писателя все четверо, начиная с гасконца — были из южных районов Франции, где и гор прилично, отчего ближайшей аналогией роману Дюма во времена Пауля была шуточка про горячего чеченца, который с тремя дагестанцами поступил в Росгвардию и там принялся отжигать по всей Москве, а тут и сам Павел по темпераменту северянин неторопливый и немцы тоже с северов подобрались, потому гасконады никакой особо и не было в помине. И дуэлей никаких и кардинала нету — царь Иван и сам организатор толковый и государственник до мозга костей, зато такая битва, как под Молодями, куда Паштет угодил, как кур в ощип — французским героям и в страшном сне бы не приснилась!

Да и были эти прохвосты наемники куда честнее воспетых ни с того ни с сего французских дворян. Ни с врагом не якшались, ни против своего сюзерена не ковали гнусных ковов, всяко не способствуя изменам супруги Государя со злейшим врагом страны. А случка Анны Австрийской с англичанином Букингемом всяко была вещью некрасивой и ни страсти там не было, ни любви, а голимый расчет на захват власти пополам с распутством. И опять Паштет тихо про себя усмехнулся, прикидывая — как бы у нас читали роман о четырех бравых стрельцах, которые поспособствовали измене царицы с, например, ханом Гиреем. Благо Пауль уже повзрослел и как полагалось мужчине сочувствовал уже не четырем алкоголикам и трем шлюхам — а вполне себе кардиналу Ришелье.

Страже при воротах сотник показал бумаги на всех едущих, проверили с толком, пропустили. Проехали в прохладном теньке под башней и покинули Кремль. Пахнуло жарой и солнце, уже вставшее высоко начало печь. Тут уже оказались на Красной площади, где вовсю стучали топоры и пахло свежей смолой — здесь спешно собирались срубы для новых домов московских. Штабеля бревен, начатые срубы, кучи щепок и стружки. Видно было, что спешка велия — успеть до зимы надо, потому работали без перекуров плотники, не покладая рук. Прямо человейник разворошенный! Учитывая огромный горелый пустырь вместо столицы — казалось, что задача у них невыполнимая, но Пауль знал — что справятся. И не один раз, к слову — от нашествия Наполеона пожар был не меньше.

Но и тут отметил уже опытным военным взглядом Паша, что не загораживают все эти строения и бревна открытого пространства — и буде надо — со стен пушки и мушкеты покроют его на всю дальность выстрела.

Еще раз окинул площадь будущую Красную взглядом.

И сильно удивился, увидев странно знакомый, но какой-то не такой силуэт здания недалеко от ворот. То, что кремлевские башни не такие, как привык их видеть в свое время — было понятно, а тут что-то тоже очень знакомое… И непонятные куски словно бы шипастой и чешуйчатой драконьей брони, разноцветной и с подпалинами от огня — разбросанные вокруг тоже показались уже виденными раньше… Мужики работящие и тут возились, леса строительные устанавливая.

— Храм Василия Блаженного! — вырвалось у Паштета непроизвольно.

— Он называется Покрова́ Пресвято́й Богоро́дицы, что на Рву! А Василий Блаженный не святой, но — юродивый, ходил босой и нагой в любой мороз, так благ был. И деньги собирал на храм, да — ответил несколько недоуменно Лисовин, ехавший рядом. Новое дело — немцин узнал храм, словно ранее его видел!

— Ага, слышал. 9 церквей, это вместе связно. А то, что там уложено — крыша погоревшая, да? С куполов?

— Да, то что уцелело в пожаре — подтвердил сотник, решив не растолковывать пришлому молодцу тонкости того, что немцин назвал храмом имени юродивого.

— Остановимся? Помолиться бы на удачу поездки! — попросил Павел, которому в голову пришла забавная мысль.

Видно было, что эта новая задержка Барсуку поперек шерсти, но помолиться — да еще рядом с таким средоточием святости, как семь намоленных церквей разом, пусть даже и пожженых огнем — было определенно не лишним перед путешествием по местам по военному времени неспокойным.

Православные, а с ними и попаданец, спешились и помолились — каждый сам про себя. Татары и немцы, басурмане, отнеслись к этому без шуточек. Им тоже хотелось доехать живыми и целыми. А удачи лишней не бывает — любой солдат это знал. Если и чужой Бог поможет — то и ладно. Не в обиду такое.

Когда все закончили — лекарь опять всех удивил. Попросил у командира отряда еще чуточку времени, походил у храма, поглядел на солнышко в синем безоблачном небе, что-то прикинул, отмерял несколько шагов от угла фундамента и стал рыть ножиком трофейным землю. Пару раз явно не там копал, а потом что-то вынул из земли.

Столпившимся вокруг сотнику и стрельцам с мушкетерами показал старый кожаный кошелек. Аккуратно высыпал на ладонь потемневшие серебряные монетки — по виду рубля три там было.

Все изрядно удивились, даже и татары подъехали, уставились недоуменно.

— Откуда тут деньги? — спросил один из стрельцов. Видно было, что общий для всех вопрос у него, самого нетерпеливого, вырвался.

— Один из пошедших на Казань воинов закопал свое жалование! И не вернулся за ним! — уверенно ответил Пауль. Ссыпал монеты обратно в калиту. Оказалось, что кошелечек в его лапах расползся по швам и денежки из него высыпаются. Это озадачило попаданца. Поискал взглядом вокруг, не очень представляя, что ищет. Взгляд остановился на валявшийся в куче мусора глиняный кувшинчик с отбитым краем горлышка. Потом взвесил на руке кошель, подумал и решительно ссыпал монетки все, кроме трех чешуек в пустой сосудец, заткнул горлышко смятым кошельком и опустил находку обратно в ямку. И засыпал снова землей. Притоптал сапогом, чтоб как раньше стало.

— Зачем⁈ — вырвалось непроизвольно у игрока. Он был искренне потрясен этим поступком! Деньги же в руках уже были!

— Заклятие — как и положено кладу — сурово ответил ему Хассе, а «Два слова» кивнул, подтверждая. Стрельцы и татары промолчали, но переглянулись. Видно было, что суровые мужики немного ошарашены выходкой Пауля. Не так часто люди клады находят в жизни — а тут и рядом с собором и так прямо с ходу и тотчас после молитвы. Явно — знак, но какой? И зачем было обратно закапывать?

А легкомысленный Паштет немного повеселившись и убедившись в том, что экскурсовод по храму Василия Блаженного ни капли не соврала и клад, лежавший в музее экспонатом на стенде и впрямь закопан именно там, где его нашли археологи в далеком будущем. К слову — сначала денежки хотел взять себе, но потом устыдился — тырить музейные сокровища ему было невместно! А когда увидел взгляды ошарашенных спутников — догадался, что кладу тут недолго лежать осталось и решил немного побутафорить. Потому три потемневшие монетки, шепча какую-то ахинею из инструкции по установке Винды, с видом таинственным и загадочным вручил по одной денежке — сотнику, татарину и своему старшему канониру. И велел хранить и беречь, а клад трогать нельзя — несчастье в нем зарыто.

Знал бы он еще сколько всяких мыслей самого разного толка он у своих спутников побудил! Потому как тогда — в Средние века — любой клад был таинственным и явно связанным с миром духов.

Его же собственные мысли укатились в другом направлении. Много раз ему доводилось слыхать, что по достоверным европейским источникам, что всем было общеизвестно, злой Терран Вассильевитч по своей гадкой привычке всех казнить и калечить — сразу после постройки приказал вырезать глаза архитекторам, создавшим этот храм. Дескать, чтобы больше не могли такую красоту создать и тем умалить уже построенное. Ну и тут же вспомнился фильм одного из известных советских режиссеров, где как раз подобный эпизод имел место. Там правда, был не царь, а князь другой совсем и собирались камнерезы у его ненавистного брата сделать отделку дворца еще лучше, чем ему, вот дружинников и послал мастерам глазки выколоть. Попадалось и более грубое — дескать, строитель был иноземец и его вообще убили сразу по приказу ужасного царя. Чуть ли даже не до того, как строить начал.

А тут — много уже раз слыхал — Иван Грозный человеком был набожным и из этого времени, сейчас, смотрелся он сильно иначе. И храм ему очень понравился, слыхал такое. Ослепление Бармы и Постника после богоугодного дела — возможно ли для верующего заказчика?

Потому и спросил аккуратно и осторожно — что там с строителями вышло?

Лисовин, явно сильно потрясенный сценкой с копанием клада на Красной площади отозвался не сразу. И тут же огорошил, заявив, что Постник построил потом еще Благовещенский собор в Казани, пока Барма храм Покрова доводил до завершения.

Оставалось только подивиться, кто так ловко обмазал Ивана Четвертого черной краской. Небесталанные люди постарались, бесспорно.

Хассе подъехал с другого бока, тихо осведомился — о чем речь была.

Пользуясь тем, что задумчивый Лисовин отстал немного и не слышал уже, пояснил Паша про такую легенду. На что Хассе, тертый калач, только плечами пожал.

— Понятно, что поляки такое выдумывают, тож слыхал это, но видна же явная глупость — архитекторы выполняли царскую волю и Богу и господину своему угодили, создав красивое. Они — исполнители, руки государевы. Зачем же свои же умелые руки наказывать? А сделают по приказу и воле еще красивее — так опять же — Заказчику то в почет и Богу угодно. Нашел ты о чем говорить. Мне другое интересно — откуда ты про клад узнал? Видно же было — точно уверен, где искать?

Тут Пауль наконец подумал, что погорячился с фокусом.

— Сон мне такой приснился! — ответил он старшему канониру.

Тот посмотрел с удивлением и очень уважительно, округлив глаза до предела. То есть откровенно — вылупился, словно чудо увидел!

А фон Шпицберген понял, что опять поспешил, видимо в этом времени видящих вещие сны определенно числят не простыми смертными. Тем более, что соврал он первое пришедшее в голову, а снившийся ему в эту ночь сон ну никак не был связан с кладом. Дурацкий прямо сказать был сон, нелепый и пока снился — совершенно не удивлял, а вот проснувшись поразился какая чушь может привидеться здравомыслящему и трезвому человеку.

Ехал Пауль на обычном городском трамвае. И все было бы хорошо, но на остановке очередной стоял слон. Обычный — индийский, то есть небольшой, без бивней и с маленькими ушами, что отличало его от африкансикх собратьев. И не один слон — а с вожатым, на котором помимо легкой одежды — шальвар, чалмы и голого торса, были еще расшитые алым и зеленым блескучим шелком кирзовые сапоги.

Заметил попаданец, что обменялись хитрыми взглядами оба вожатых — и трамвая, и слона. Понял, что они оба что-то задумали, явный тайный сговор. И когда слонопас залез в вагон, следом в узкую переднюю дверцу буквально проскользнул и его зверь, как — непонятно, но это не удивило — коты, например, не так еще умеют просачиваться. И тут-то Паштет ужаснулся — ведь в этом трамвае должен был состояться корпоратив его фирмы, наверное и слона потому пригласили — но ведь в вагоне расставлены столы с праздничной едой! А зверь уже хоботом стянул с подноса пироженку с залихватской кремовой розочкой и задумчиво отправил ее себе в пасть. Потянулся за второй! И за третьей! Хоть и задумчиво — а так ловко!

А дальше стоял огромный торт, щедро украшенный взбитыми сливками и всякими цветами и листьями из крема! И уж к нему-то слона пустить было никак нельзя! И Пауль грудью закрыл животному прожорливому путь к шедевру кондитеров. Держать оставалось недолго — три остановки всего! Однако чертов трамвай полз еле — еле!

— Езжай быстрее! — крикнул тихим шепотом Паша вожатому.

— Не могу, тут рельсы кривые! — ответил тот заговорщицким криком.

Вот же мерзавец!

А коварный хобот лез то справа, то слева, оказавшись чертовски проворным и длинным. Слон при этом стоял совсем рядом и смотрел невинно и задумчиво, даже странно, что он так ловко управлялся со своим отростком. Но прозорливый Павел заметил, что стоя сзади и прикрываясь тушей своего животного, подлец с голым торсом и в расшитых кирзачах умело крутит слону хвост, управляя таким образом действиями хобота! Теперь весь злобный заговор стал понятен Паулю! И он схватился с вертячим слоновьим носом всерьез! Но понял, что проигрывает — как Лаокоон со своими сыновьями, которые погорели, купившись на рекламу об удлинении пениса…

Проснулся взмокший и уставший. Некоторое время думал — к чему эта вся фанаберия, но так ничего и не пришло в голову. И сейчас ни черта не приходило на ум, хотя сон почему-то не истаял вскоре после пробуждения, как обычно и бывает, а запомнился. И никто из знакомых не приснился, даже альва. В чем был смысл? Не рассказывать же все это спутникам? Трамвай, торт, корпоратив — обалдеешь объяснять. Да и слона верно тоже эти ребята не видали. Хотя нет — когда еще при первой встрече беседовал с гауптманом и квартирмейстером роты — мелькнуло что-то в разговоре про слоновьи бивни…

Хорошо еще, что они пока едут озадаченные, значит есть время на подумать. Тут Пауль отвлекся от своих мыслей, благо время еще есть, ехать до Новгорода еще…

И с досадой хлопнул себя по лбу! Достаточно громко, чтобы спутники недоуменно покосились.

Ну надо же быть таким олухом царя небесного!

Только сейчас до него доперло совсем очевидное, но как-то им за всеми волнениями упущенное совершенно.

Они едут в Новгород!

В Новгород!

Из Москвы!

А у него каким-то странным образом в голове отложилось то, привычное с будущего времени — до этого старинного города рукой подать. Несколько часов — и все.

И твердо там в голове такое впечатление застряло. Только вот беда — ездил-то он всегда в Новгород из Питера!

А это меньше 200 километров было. Из Москвы же — тут даже и считать легко — самое малое втрое больше. Около 600 километров. И это по тем шоссе или железной дороге, а сейчас куда как больше выйдет, по кривым проселкам и прочим буеракам. Да и лошадка — не автомобиль никак. И получается, что едучи в день даже по 30 км никак не меньше 20 дней ему корячиться. Но всякое по дороге случается и не факт, что столько будут одолевать, тем более — без заводных лошадок. Насчет конных маршей и пеших переходов у Паштета было информации так много, что это уже и мешало. Масса сведений о том кто и когда как ехал и ходил.

Но как там говорил этот греческий философ, к которому путник чужеземный подошел с вопросом — скажи, старче, сколько мне идти до Афин? Философ ему и велел: «Иди!» В итоге один и тот же вопрос был повторен несколько раз и на него получен тот же ответ. Путешественник решил, что его так незатейливо посылают в задницу, плюнул — и пошел себе дальше, раздосадованный.

А мудрый философ в спину ему сказал, что если он будет идти тем же шагом, то дойдет за два дня. Оценить скорость передвижения сейчас на лошадках Паша никак не мог. Тут сами-то местные ориентировались хорошо во времени и пространстве, а ему получалось только в общем «от забора до обеда». Ни километровых столбов, ни указателей, ни электропередач. Ну, и спидометра на лошадке нету.

Да еще в придачу получалось, что чертовы татары в досаду будущих ученых передвигаются куда быстрее, хотя вроде как умники посчитали, что такое невозможно, с другой — Пауль сидя на своем толстобрюхом ездовом животном понимал — тянет его скотинка с видимым трудом, а подбирали под крупного всадника и коняшку не слабенькую — у тощего игрока лошадка куда грацильнее и тоже несет человека не без натуги. Не играючи, как оставшийся в далеком будущем битюг Марк. Поди пойми — 20 или 30 километров простучали копытами? А уж учитывая, что и поезда опаздывают и с рейсовыми автобусами по расписанию всякое выходит — не понять, сколько тут до Нова Города…

А ведь помнится Лисовин толковал про Старую Руссу, туда заехать была ему охота. Это еще добавляет пути, потому как в сторону от Новгорода — на другой конец озера Ильмень. А это озеро — как Ладога, вполне на иное море тянет.

Если прикинуть, что Леху выкинуло обратно через пару месяцев — то… то желтый светлячок попадется Павлу на глаза аккурат перед Новогородом. И не факт, что потом будет портал являться с такой же периодичностью. Черт его знает, какая у него периодичность тут будет. Может он вообще однократный. А оставаться здесь — вот как-то уже не очень хотелось. В этом попаданец был практически уверен. Утомительная и жестокая получилась экскурсия. И все это время уйдет на неспешное путешествие по проселочной дороге, в основном — по лесам, как ни крути. Оздоровительная длинная прогулка в начале эскапады и закончится так же.

Хотя, в отличие от Лёхи не выбравшегося никуда — его-то к царю везут.

К Грозному Террану Васильевичу.

А про него он уже наслушался. То, что масса европейских бредней про Ивана — ложь злокозненная — уже видел и убеждался в том. Однако и добрейшим ангелом в белых одеждах царь никак не получался. Если и ангелом — так тем, что принес не мир, но меч. И сейчас вспомнились все попреки, что горячий и пылкий Паша выдавал приятелю Лёхе. Сейчас впору только кряхтеть, вспоминая свои умные фразы.

Впереди маячит Смута, а что делать — неясно совсем. Он и в плане Смуты ни уха ни рыла, кроме того, что поляков из Кремля выперли. Но как-то же они туда залезли? И с царями сам черт ногу сломит, потому как привык Паша считать, что Иван Грозный — последний Рюрикович на троне России, а было время когда от волнения спать не мог, ожидая, что вот помирает воевода и его на кол потащат — и чего только в голове не вертел, лишь бы отвлечься от тягостных мыслей. Про будущее лучше всего получалось думать, даже и про не такое далекое — ждал Пауль выхода игры «Смута» ну и чутка почитал и посмотрел про то время. Чему сам потом был не рад, больно уж все запутанно. А получалось там совсем головоломно.

Наследовать Ивану будет его сын, а при нем советником — Борис Годунов, очень толковый человек. И по смерти царя — сам сядет на престол, но не шибко ему повезет и пойдет все кувырком, царевич — младшенький Грозного сынок — на ножик напорется, да несколько дней непогоды и неурожая, что вызовет лютый голод в стране, который посчитают Божьим наказанием — и появление потом ЛжеДмитриев, из которых известны хорошо только первые двое, а их куда больше насамозванничалось, и царь Василий Шуйский, тоже Рюрикович, что потом на коленях перед польским королем стоял и королевич Владислав, который вроде и царь — а не полноценный, не все формальности прошедший, но тоже Рюрикович… Тьфу, не о том думать надо!

Надо сказать, что как-то фон Шпицберген растерялся. Черт, как же он мог лихо лопухнуться с оценкой расстояния! Нет, так-то понятно — из Москвы в Новгород он вообще впервые едет. Да еще не в купе поезда, а конно, в седле. Это, кто понимает и вовсе разные вещи!

— Плохо дело! — шепнул за его спиной физиономист Гриммельсбахер задумавшемуся начальству, прижавшись своим конем вплотную для секретности.

— С чего это решил ты? — так же шепотом спросил старший канонир. Надо заметить, что на душе у него самого кошки скребли, потому как он и так видел — их странный приятель явно свалял какого-то дурака и сейчас разволновался. И как бы даже испугался! А это уже сильно печалит, когда храбрый солдат прилюдно пугается неведомому ужасу, в то время, как до того показал себя храбрым и твердым в самом кровавом сражении, где как раз испуг простителен!

При этом показалось вояке матерому, что живот ему холодит и покалывает из того места, где была припрятана монетка та, из земли серебряная, потемневшая. Да и татарин вертится как-то подозрительно и Лисовин башкой крутит тревожно.

— Ты что ли о проклятых кладах не слыхал? — так же шепотом ответил игрок.

Оставалось только хмыкнуть, потому как все клады — проклятые. Ну кто будет свои сокровища зарывать в землю и всяко ино прятать, если все благополучно и прекрасно? Да никто! Наоборот — свойственно людишкам своими богатствами щеголять и хвастать. Потому клад прячут только в случае ужасной беды и несчастья.

Когда иначе уж никак не поступишь. А расставаясь со своими деньгами люди всегда всех чертей желают тому, кто ухитрится прибрать чужое своими загребущими лапками. И от достойных людей не раз слыхал зольдат, что с кладами надо быть поаккуратнее. Потому как частенько на запах горя и злосчастья с упоением и визгом радости сбегаются силы, человеку враждебные изначально. А нередко и прячущий клад их призывает напрямую. Проклясть куда проще, чем потом снимать зловредность эту.

— У тебя из амулетов есть что подходящее? — спросил прохвоста канонира.

Тот вздохнул и грустно развел руками. Что-что, а такой амулетик он бы с удовольствием сам прикупил, но известно ему было — ни на удачу, ни на счастье ни на власть над подземными злыми силами нет вещественных апотропеев. Уж что-что — а это ему растолковал еще первый Мастер над парусами, да и потом не раз такое слышал.

Вот как найти клад — знал, но в общих чертах — надо взять заговоренную особенным образом рогульку от ветки ивы, пролежавшую в полночь на перекрестке дорог, и, читая соответствующие молитвы ходить с ней по местности. Как рогулька дернется — так тут и клад. Или родник, или колодец тут копать можно, рогулька одинаково реагирует, глупая деревяшка.

Даже помнится в периоды лютой нищеты и попробовал. Нашел полсотни мест, где можно — судя по слышанному — рыть колодцы, но ни одного клада не выкопал. Понятное дело — колодец надо глубоко рыть, а клады не так сильно зарывают. А он не колодцы рыть ходил, потому оказалось без толку все. Хотя вроде места были на клады годные — в руинах мельницы погиб отряд лихих разбойников, как раз ограбивших до того казначея крупного торгового Дома и догнавшие их стражники ни одной монетки не нашли потом среди горелых костей. Кости игрок видел, а золота не нашлось. И на поле, где уничтожили войсковой обоз ландскнехтов — тоже валялось всякой ерунды — но ни одного клада, как ни копал. Только, надо полагать, места для колодцев, черт бы их драл!

И старший канонир ни капли б не удивился, узнав, что и сотник и тартарин сейчас так же мучаются, теряясь в догадках — почему воин не взял все монеты? Почему зарыл все обратно, да еще сменив кожаный кошель на кубышку из глины? И почему каждому начальнику выдал по монете, запретив их потратить? Что тут таится — добро или зло? И если Лисовин и Хассе знали, что этот здоровяк вроде как чужд чертовской силе, то парень, начальствующий над пятью лучниками, чужой им всем — нервничал всерьез. Что за хитрые ковы плетут эти кафиры? Может выкинуть монету? Или не стоит, хуже будет?

Но Павел об этой буре волнений даже и не подозревал, так был занят своими собственными переживаниями. А они как-то все сразу навалились. Этаким клубком переплетенным.

Вскоре к ним добавилось и новое.

Хассе не выдержал и подъехав поближе негромко спросил:

— Пауль, что это был за клад и к чему розданные тобой монеты?

Попаданец, который легкомысленно уже и забыл свою выходку, даже удивился. Но увидев, что востроухие сотник и татарин тоже смотрят внимательно, хоть и не близко едут, понял, почему пранкеры после своих розыгрышей дурацких так часто получают в морду!

И надо что-то срочно придумать, пока эти дремучие люди не навоображали себе всякого жуткого — ведь и прирезать могут, если решат, что на беду им колдун чертов что-то соделал. Это ему шуточка забавная получилась — а они очень всерьез настроены и смотрят так подозрительно, словно у него рога на башке отрасли. И лучше бы сейчас это по-быстрому сделать, пока они окончательно не расстроились.

Сожаление на минуту одолело, что нет Хоря и Сереги рядом. Уж эти два штукаря придумали бы историю запутанную, увлекательную и заковыристую! Особенно этот ушлый Хорь! Такого бы навертел, все бы уши развесили. И тут же мысль скукожилась, как подумал, что бы было, окажись идти в портал втроем — попал в болото он не один, а еще Хорь без задних ног и нижняя половина Сереги — он тоже массивный был, задницу у велосипеда «перепад во времени» ссек как лазером, а уж мясо с костями…

Ну, раз он тут один, надо выкручиваться!

— Слыхали про маленький народец? — спросил он громко своих спутников.

Те переглянулись.

— Это ты про домовых речь ведешь? Или про кладников? — первым ответил сотник и перекрестился.

— Скорее про кобольдов! — возразил Хассе и тоже перекрестился.

— Кобольды только в горах, а на равнине эльфы есть и их король. В лесах живут! — возразил тонкий знаток колдовства и всего потустороннего с длинной фамилией Гриммельсбахер.

На несколько минут спутники забыли про Паштета и стали увлеченно спорить друг с другом. Разве что татары в стороне остались, но судя по тому, как они переглядывались — явно было, что по-русски они разумеют, а их начальник похоже и по-немецки понимает неплохо, потому как комментировал для своих, что наемники толкуют. А Пауль наглядно понял, что мифология у московитов и немцев категорически разная. И всякая нечисть — разнится тоже. Причем категорически и совершенно!

— Так, ну в общем вы слыхали, что рядом с людьми живут Иные — влез Паша в спор с изяществом стенобитного тарана.

— Можно и так сказать… — согласился нехотя Лисовин.

— И эти Иные — не вполне люди!

— Все они нечистые! — уверенно сказал Хассе.

— Не вполне. Тот же домовой живет там же, где иконы, хотя и нехристь, но и не чертовщина меховая. Овинник, банник — тож всякое могут — и на добро и на зло. Нелюдь, да, но не нечисть…- уверенно заявил Паштет и понял, что дальше не знает что ляпнуть…

На его счастье опять все заспорили, как бывает у мужчин — особенно яростно отстаивая то, о чем сами знают плохо. Тут уже и татары влезли, да и промеж себя спор завели.

— Да, жаль я не этнограф, только б и записывать — мимолетно пролетело сожаление у Паши. Но ему-то надо было успокоить столь неосторожно растревоженное командование их маленькой группки. А всех его знаний про нечисть славянскую — тоненькая старая книжечка с иллюстрациями великолепного Билибина. Про немецкую и говорить нечего, Толкин все затмил и затоптал, потому даже вспоминать тут об армиях гномов и эльфов на лосях не стоило. Не поймут. А клад надо привязать к кому-то из этих всяких. Чтоб не слишком зловредный был персонаж. Хотя почему бы и не зловредный? Горе-злосчастье прилипчивое, к примеру. Поднял что с дороги чужое — и вместе с привязанным к нему простым заклятием «Бери мое добро и горе — злосчастье с ним!», вполне может подойти. Тем более как раз недавно убедился Пауль на примере своего сотрудника в том, что оно такое есть — поднял тот с тротуара чужую мобилу, а его и загребли за воровство полицейские, еле выпутался с потерями в финансах. Лихо одноглазое тоже бы сгодилось. Или может лучше русалки? Водяные злоехидные девки и у славян и у немцев точно были.

И даже карали мужчинок одинаково — утаскивая в воду и щекоча до смерти. Странное, однако, действие. И уж совсем нелепая смерть. Но определенно знакомая рассказчикам. Значит кого-то в реале замучили щекоткой до смерти, а видевшие так впечатлились, что приписали это водным девкам? Ведь ни один палач ни одного короля или царя таким злобным методом не карал. А утопленницы — за милую душу! Но тут подводные девки ни с какой стороны не подходят — до реки далековато, да и место людное.

Но решать надо как можно быстрее.

И Паштет, напрягши свою память стал плести заковыристую историю, на ходу придумывая подробности. Частенько приходилось прерываться — по довольно широкой дороге перли колонны телег — ну словно пародия на будущее — когда в Москву так же катили фуры нескончаемой чередой. Как понял — въезжали-то они с другой стороны, откуда еще ждали татарского нашествия и боялись, дороги были пусты а теперь после вести о разгроме орды — опять ожила столица и бесконечные возы с жратвой, всяким добром возвращавшихся беженцев, бревнами и всякое прочее для постройки — видал и кирпичи в шедшем обозе — катило широким потоком. Полагал, что чертовы крестьяне должны уступать дорогу грозным воинам, но телеги не вот-то как рвались сворачивать в стороны. И потому как раз сотник со своими спутниками уступал дорогу.

В такой хлопотной обстановке рассказ получался рваным и еще более путаным.

— Так вот! Жил был воин, которому не повезло. И всучил ему некий ехидный купчина товар с присловьем, которого бедолага не расслышал, ибо сказано оно было тихо и быстро: «Бери мое добро и горе злосчастье в придачу!» Товар был хорош, а сказанное добрый молодец не услыхал. И после этого удача покинула его — тридцать три несчастья и дюжина невзгод! Все в жизни кувырком и из рук валится.

Пошел он ночью к бабке — ведунье, которую считали соседи ведьмой, но тут сказать сложно — она то к бедолаге по-доброму отнеслась! И поколдовав и окурив страдальца дымом от всяких волшебных корешков — увидела она сидящего на плечах парня этого самого горе-злосчастье! А надо сказать, что тут передать это зловредное существо можно только что-то отдав и с присловьем — как я сказал. И никак иначе эту тварь некрещеную с плеч не спихнешь. Сделала мудрая старуха такой пасс руками — после него нелюдь не слышит, о чем при ней человеки толкуют и сказала:

— Плохи твои дела, добрый молодец! Эта нелюдь тебя со свету сживет, если от нее не избавиться. Но тут тебе значит надо кому-то горе свое передать.

— Нет, бабанька, этого я делать не буду! — ответил ей воин.

— Ну и дурак!- ляпнул по-немецки Шелленберг, как только услышал перевод от Хассе. Надо отметить, что в другой обстановке Паштет немало бы повеселился, потому как кроме троих татар, посланных в передовой дозор, да пары стрельцов с заводными лошадями караваном сзади, остальные всадники довольно плотно скучились вокруг попаданца и то, что он толковал тут же переводили — Хассе для своих, а родственник голове на колу — своим, этакий многоголосый синхронный перевод получался, прямо как на международной научной конференции. Но сейчас Фон Шпицберген не замечал комизма ситуации, не до того было. Даже толком смотреть по сторонам не выходило, да впрочем, глядеть было и не на что — все те же прогорелые пустыри и руины богатых домов да церквей.

— Помолчи! — буркнул старший канонир.

— Так вот, не согласился бедолага свалить все на кого-то другого. Гнусный такой выход ему показался, не мужской. Недостойный! И спросил он ведунью — а может есть и другой способ? Та кивнула, усмехнувшись — потому как знала, что при передаче другому человеку все равно нечисть память не теряет и потом соберет все равно свое — это как временное получается спасение. А потом вернется горе еще пуще!

— Так это шурале? — не выдержал татарин.

— Нет, шурале — это скорее простой черт или бес. Горе-злосчастье тоже нечисть, но иная — не подумав ляпнул неосторожный Паштет и понял, что зря это сделал — потому как опять на него вытаращились с удивлением и в первую голову сам невезучий татарин из невезучего рода. Да будьте вы неладны, предки — не вина Павла, что у его бабушки хранилась жестяная коробка от печенья с такой надписью и на ней выпуклая цветная картинка, как хитрый восточный человек явно обманывает простоватого черта, обычно-привычного такого, волосатого с рогами и хвостом. Бабушка на вопросы внука тогда скуповато ответила, что был такой балет — и такое печенье и да, там хитрый человек обманул черта. А шурале — как раз черт и есть.

Но тут удивились все трое обладателей заговоренных монеток, потому как не ожидали от него еще и тонкого понимания демонологии этнографической. Спохватившись, Пауль постарался быстро вернуться к рассказу.

— И сказала ему бабка-ведунья, что есть и более опасный способ, к нему редко кто прибегает, зато он верный. Воин, разумеется, навострил уши. И поведала старая знахарка, что надо, не скупясь большими расходами, стравить одного врага с другим — и нежить с нечистью сцепившись друг с другом уже про человечишку забудет точно. А так как они вечные — ну во всяком случае дольше людей живут — будет им развлечение надолго.

— Хитроумно! — воскликнул внимательно слушающий Лисовин.

— А что за расходы большие? — спросил игрок.

Павел мотнул головой, дескать потом все. И продолжил:

— Нужно, значит, ровно в полночь, при совершенной темноте, чтоб луны и в помине на небе не было — у намоленного храма отсчитать от угла восточного фундамента столько расстояния — сколь вот вы видели — и зарыть туда щедрый дар, хотя бы горсть серебра. Но не золота, а именно серебра, потому как этот металл для нечисти жгуч. И громко в ямку, перед тем как клад присыпать — сказать: «Кладники, дарю вам свое добро и горе-злосчастье с ним в придачу!», а потом уносить оттуда ноги как можно быстрее. Потому как кладники явятся за подарком — а он как раз у святого места зарыт и им то всем в тягость и хворость, а горе-злосчастье вынуждено остаться с добром, ему тоже от церкви беда и тут такое между ними начнется, что человеку лучше быть как можно дальше от места этой драки. И будет свара подземная вечной, потому как кладники лишаются силы у церкви близко оказавшись и клад им не утянуть, да и горе-злосчастье от той же святости слабее и хиреет.

— Что есть кладники? — спросил заинтересованный Хассе.

— Нелюдь такая. Под землей живут, клады охраняют. На человека немного походят, но горбатые и длиннорукие, а ноги короткие и глаз у них нету. Одеваются богато, все в золоте, а людей ненавидят. Как клад закопали — так они его к себе в глубину земли утягивают, а наверх только поднимают изредка, по каким-то своим причинам, и кому повезет — тот его там застигнуть может — ответил Лисовин. И выжидательно посмотрел на рассказчика.

— Вот, воин так и поступил. Из-за горе-злосчастья был он беден — а тут как раз жалованье получил перед походом на Казань. Серебра ровно горсть. Выбрал самую темную ночь, пришел к храму и сделал, как бабка велела. А ко мне во сне явился и сказал, что за прошедшее время из-за такого соседства с намоленным местом медленно но верно серебро одолевает нечистые ковы — три монеты стали наоборот осиянны везением и удачей и потому чтоб я их нащупал среди остальных и подарил с хорошим напутствием трем мужчинам, что сами тоже — добрые воины и царю служат верно. Чтоб монетки эти беду от них отгоняли. Ну, а дальше вы и сами видели, что было. Как он сказал — так я и поступил.

Спутники переглянулись. Вроде бы и поверили. Немец кивнул с благодарностью, Лисовин перекрестился и спасибо сказал, а татарин глубоко задумался.

Нельзя сказать, что сам Паштет осталься шибко доволен своим сказанием, уже сейчас видел логические дыры с нестыковками и в общем расскажи кто ему такое — он бы вопросов неприятных баюну назадавал, но собеседники вроде бы вполне удовлетворились и смотрели теперь без подозрительности, а вроде даже и с благодарностью и некоторым опасливым почтением.

— А мне вот ни разу такие сны не снились, чтоб клад по ним найти — грустно сказал Гриммельсбахер.

— Ну просто ты не тем занимался — сам же рассказывал, что мог бы колодцев накопать несколько дюжин — вот и польза! — поддел своего подчиненного Хассе.

— Да на кой черт, прости меня на грубом слове богородица франкфуртская, там эти колодцы? Там и деревень рядом не осталось, все погорели и людишки сбежали. Хорош бы я там был, на пустом поле роя колодцы… — вздохнул печально игрок.

Некоторое время ехали молча. Выбрались из горелой столицы, как-то веселее стало, пока при дороге не попались обгорелые остовы изб, уже изрядно заросшие иван-чаем и прочим бодрым бурьяном.

Кони шли бодро — за время житья в Кремле отдохнули и отъелись. И под Паштетом коник браво пыхтел, уверенно передвигая в пространстве и времени попаданца. Как-то само-собой растянулись неровной вереницей, Лисовин подался в голову отряда, видно было, что он о чем-то толкует с татарином. Немцы ехали в хвосте, грелись на солнышке.

— О, Прусская курица! — вдруг радостно возопил игрок.

— Где? — удивился Паша и завертел головой, разыскивая эту птицу. Сроду таких не слыхал, потому почему-то подумал о фазанах.

— Да вон летит! — ткнул пальцем в небо Гриммельсбахер.

— Это же ворона?

— Так я и говорю — прусская курица. Пруссаки под самой своей столицей ворон ловят и солят. Их это кушанье известно — засоленные вороны. И сами жрут и продают даже! Я точно знаю! Не веришь? — и иронично глянул на попаданца.

— Не, так-то верю. Знаю, что они ворон жрали, рассказывали мне — вспомнил Пауль давнюю экскурсию на Куршскую косу.

— Надо же! — удивился «Два слова».

— Ну так Пауль — ученый человек, сами ж видели — на полном серьезе сказал Хассе.

— А вот скажи, камарад, как ученый человек — это правда, что ведьма не может быть больше 150 английских фунтов живого весу? — неожиданно спросил любопытный игрок.

— Почему именно столько? — удивился Хассе, ехавший с другого бока Пашиного коня. Фон Шпицберген определенно тоже поднял вопросительно брови.

— Так просто же — они же летают на метлах. А чтоб взлететь надо не перегрузить это волшебное приспособление. Ну как толстую корову не перевезешь в маленькой лодке! Вот профессора знаменитые и рассчитали — что ели в бабе меньше 150 фунтов — она может быть ведьмой и летать на шабаш, а если больше — то никак! Метла не поднимет! По-моему здраво рассудили!

— Откуда они знают сколько груза метла поднимает? Это же не речная барка так просто с ходу и не проверишь — стал прикидывать Паштет. При этом поневоле перед его мысленным взором пронеслись чередой самые разные образы — от уже ставших классикой картин ведьм на метлах в полете, включая великолепный мультфильм еще того, правильного Диснея, из сборника «Фантазия» до совсем недавних Гермионы Грейнджер с подругами и потным Гарри — и уж совсем неожиданно влезло виденное на чемпионате по хоббихорсингу — где девушки скакали на палочках с конскими головами. Палочки эти как бы изображали отсутствующих скакунов, но девки и сами скакали как кобылки. Это его самого удивило, потому как с какой стати такая ассоциация возникла?

Ну с Гермионой-то понятно, она, как ни крути — самая настоящая ведьма, да и весь этот Гриффиндор со Слизерином… А при чем тут девчонки, скачущие в старинной манере пеший по-конному? Так даже и кавалеристов в армии обучали. Причем во всех армиях. Да чего кавалеристов только вспоминать — танкисты тоже отрабатывали пеший по-танковому всякие маневры взводом и ротой и даже авиаторы вполне так делали. Знаменитый Покрышкин так своих подчиненных учил и заслуженные боевые летчики с удовольствием, словно мальчишки, изображали собой истребители. Даже, как свидетельствовали очевидцы — раскидывали руки, как крылья и губами изображали звук мотора… И на земле с них угорали те, кто наблюдал их вроде как учебную забаву, а в воздухе они жгли после этого немецких асов.

— А я видел однажды летевшую на метле ведьму! А ты, Пауль? — заявил неожиданно игрок.

— Да, тоже видел — ляпнул задумавшийся Паштет. И опять понял, что погорячился. Потому что немцы на него снова уставились тем самым особым взглядом — потому как игрок и соврать мог, чего с него взять, а вот по голосу лекаря камарады точно поняли — не врет. И опять сильно удивились.

— О чем разговор? О бабах небось? — спросил по-немецки, подъехавший незаметно Лисовин.

— О ведьмах! — в тон ему ответил Хассе.

— Значит, угадал. Потому как ведьмы — они все бабы.

— Да. Вот герр фон Шпицберген видел, как они на метлах летают! — заложил Пашу с потрохами болтливый Гриммельсбахер.

— Не летают они на метлах. Баба Яга известно — в ступе летает, пестом погоняет и помелом след заметает! — уверенно возразил сотник.

— Это у вас. У нас — летают. И Пауль видел и я — однажды тоже! — уперся игрок.

— И что ты видел?

— Голая девка с распущенными волосами на метле верхом — над деревьями свистанула, быстрее птицы!

Паштет поморщился. Опять начиналось хорошо известное по интернетным баталиям. Тем жарче спор, чем меньше знают предмет участники. Особенно когда дело касается женского полу и его разновидностей — тех же ведьм. Поди, объясни, что в кино такие полеты видал, не поймут ведь. Особенно если про мультфильмы толковать –вообще затор. Пойдет сейчас обсуждения способов пролета женщин — авиаторов Средневековья. Тем более, что в своей правоте все уверены и поди пойми — с чего это немецкие бабенки летают быстро и высоко, используя легкие летательные аппараты, а хозяйственная и степенная баба Яга использует этот самый немецкий женский одноместный аппарат не для полета, а для заметания своих следов. Хотя какие могут быть следы — ступа же тоже летит, только низенько.

А уже и голоса повысили, игрок определенно глоткой брать взялся. И тут не дело разгораться крику — до драки дело дойти может по горячности участников, тем более, что все тут в реале, и нет безопасности анонимного виртуала. Слово за слово, носом по столу.

Надо их с темы сбить!

Как нельзя более кстати попался навстречу десяток телег со всяким житейским барахлом — наверное небогатый дворянин с семьей и детьми видать в Москву возвращается. Возница на передней телеге с багровыми рубцами ожогов на половине лица весело оскалился, приветливо кивнул и спросил — точно ли татар прогнали — и получил утвердительный на то ответ, после чего радостно маханул культей правой руки.

Это немножко сбило спорщиков с темы.

А Паштет разглядел на одном из возов здоровенного зеленоглазого кота, презрительно глядевшего на весь мир, лежа на узлах с тряпьем. И заявил, точно помня, что в спорах клин клином вышибают:

— Не стоит о том говорить, что там и тут разное. Эка разница — на чем ведьмы летают. Тут за что не схватись — все иначе! Вон кот едет — у московитов просто зверь домашний, а за рубежом — тварь сатанинская, опасная.

— Так оно и есть! — согласился Шелленберг.

А Пауль к месту вспомнил про дохлую кошку, угробившую короля. Не особо углубляясь в исторические детали, сделал короля древним германским, типа сказание старое рассказывает, далее позабавил эпосом приятелей. Выслушали, как ни странно — со вниманием, даже видно было — понравилось. Хотя когда долго едешь — любое развлечение годится.

— Война не меняется! — мудро вымолвил молчун. Хассе тихо усмехнулся и выразил пожелание, чтобы и им улыбнулось военное счастье и удалось похозяйничать во вражеском лагере, свежезахваченном.

— Недавно было! — ехидно напомнил «Два слова» спешный грабеж порохового обоза тартар.

— И чтоб не суетясь и без присмотра чужим глазом, как серьезным людям. К слову за тот порох и орудия, что мы привезли — цезарь заплатит щедро — толковал о том мне наш начальник. Так что даже такое — не в накладе оставляет! — утешил приятелей старший канонир.

Гриммельсбахер не вмешивался в разговор, думал о чем-то, потом уверенно заявил, что кошка была проклятая и ее бросили с заговором. И это наглядно показывает — что порчу навести можно даже на королевскую особу.

— Да брось, какое там проклятие! Обычная дохлятина! Просто уронила в грязь замаранную королевскую честь! — легкомысленно возразил Пауль.

— Чушь! Я не колдун и не ведьмак, но тут даже мне понятно — с наговором на неудачу кинули кошку! И сейчас такое делают! Коты не только помогают человеку — опытные колдуны используют этих животин для наведения порчи. Они отлично передают злую волю, потому как и сами — особенно черные — близки к той силе, что называть не стоит, особенно к вечеру! Так, если тебе подбросили дохлую кошку, смотреть на нее и просто проходить мимо нельзя.

Первый, кто это увидит, должен сказать или подумать: «Сдохла кошка, а не я и не моя семья. Порча лютая, вон пошла». И сказать такое про себя трижды надо во славу святой Троицы. Тот, на кого порчу наводят должен сам прикрыть проклятую кошку чем-нибудь, чтоб ее не видно было, достать палку длиной не менее фута, мешок достаточного размера. Далее следует разложить мешок и палкой затолкать туда мерзкое животное, на кошку зловредную при том стараться не смотреть! Вынести в лес или на пустырь. Там собрать хворост для костра, трижды перекреститься и сказать: «Во имя Отца и Сына и Святого Духа. Аминь».

Затем нужно поджечь костер, подождать,чтоб разгорелся как следует и обойти его трижды с молитвой «Отче наш» посолонь. Двигаться по кругу следует медленно, чтобы за один круг успеть один раз прочитать «Отче наш». Потом надо остановиться перед костром и со словами «Откуда пришло — туда и уходи, кто сотворил — тот и забери» швырнуть в огонь мешок с мёртвой кошкой и палку, которой ее трогали.

Стоя в стороне, нужно дождаться, пока огонь догорит до конца. Подбрасывать хворост и попадать в дым этого костра тоже крайне нежелательно. Надо стараться смотреть правее пламени или вообще не смотреть. Когда все догорит, уйти не оглядываясь! Ни в коем случае не оглядываясь! Тогда все злое вернется к пославшему порчу мерзавцу обратно!

— Серьезно-то все как! — заметил фон Шпицберген.

— Но и это еще не все. В тот же день снимающий порчу человек должен заказать молебен «О здравии всех членов моей семьи» в трех церквях. Необходимо также соблюдать строгий пост в течение 9 дней. Такие предосторожности при снятии этого заклятия обязательны, так как порча считается очень сильной. Заметь — у твоего короля никто знающий не нашелся, при том, что эта кошка в него даже попала, плотно прикоснувшись, то есть весь заряд порчи передан был полностью, как при выстреле в упор, и он ничего не предпринял. А тут либо смерть будет, либо большое несчастье в зависимости от обстоятельств. Что сам говоришь — и получилось. Неразумен был твой этот король и советники у него — как поленья деревянные. Дураки набитые!

Страстность выступления знатока черной магии сильно удивила Паштета. Хотя он должен был признать, что и сам хорош — со своей шуточкой о проклятом кладе возбудил куда как глубинные страхи. И теперь даже чуточку сам побаивался, вспомнилось, что доводилось слышать о том, как колдунов карали их окружающие граждане. И так-то не спокойно было, больно уж вокруг всякое творилось, отчего мирная прогулка по девственному лесу сейчас вспоминалась как отдых и тихое житье — хотя тогда как раз очень хотелось встретиться с людьми, да и страхи были тоже, хотя и другие — что клещей наберет или змея в палатку влезет или медведь нагрянет. Но потом все эти страхи померкли и выцвели — как до людей добрался.

И в наемной роте спал первое время в полглаза, чутко. Видел не раз очень неприятные взгляды, на фоне даже хап-атамана он выглядел богачом, а зависть — гадкая штука. Сначала даже и боялся своих новых товарищей. Вот прямо чуял у некоторых желание прибрать его добро, а самого — приныкать поглубже в землю. И даже у капитана был такой взгляд не однажды.

Правда и опасливых взглядов хватало. Непонятное — пугает, а он так и привлекал внимание своей инакостью. Как работающий телевизор на лесной дороге. И видел пару раз, как тот же прохвост Маннергейм одергивал размечтавшегося гауптмана Геринга.

И даже понял ход мыслей проходимца, битого жизнью. Вот приперся непонятный человек. Сказал, что лекарь. И впрямь вылечил болящих, давая такие невиданные пилюли из таких чудных прозрачных оберток, каковых никто не видал в роте, а тут было сборище всех подряд и отовсюду.

Нанялся мушкетером, хотя по виду — не солдат вовсе, мягонькие ручки, чистоплюй. Прирезать и ограбить — оно конечно можно, но кто его знает, хотя может он и на самом деле еретик или беглый преступник и что?

Тут половина таких, но кто эта голытьба в сравнении с таким непонятным богачом? Может он коронный преступник или еще того выше. Приедут за ним по следу серьезные добры молодцы, потребуют явить Пауля Шприценбергерера, и быстро, потому как есть у них к нему вопросы, понятное дело, что не менее серьезные. А он давно в яме гниет, или того хуже сдали его с потрохами и он подвалы пытошные обживает у Джона Террибля.

И, возможно, рассказывает там всякое ненужное неким очень высокопоставленным. Осерчают добры молодцы и на ком-то гнев сорвут.

А на ком? На том кто виноват? Да делать им нехер — на том кто ближе окажется и попадет под горячую руку.

Потому и не трогали Пауля, давно б обобрали или помягче развели, если не пристукнули вовсе — ан нет. Ибо ну его нафиг такой риск, народ в наемниках достаточно тертый, жизнь видел и в сложные непонятки не сунется по своей воле.

Это Паша сам видел — особенно когда стал пушкарем. Поначалу на игрока косился, больно у того на хитрой морде были соблазны написаны. Картежник мог устроить всяких неприятностей, эти все такие неразумь, игроки азартные. Но вполне вероятно что его поползновения просекли и товарищи намекнули — что зарезать потом могут всех не разбираясь, а они несогласные. Потому сидел обладатель громкой фамилии и целомудренно облизывался на непробиваемый зипун, отличный стальной ножик, двуствольный редкостный мушкет и особенно — на сапоги диковинные. Видно ж, что в такой роскошной обувке ножки песни поют и в пляс хотят!

И всякий раз удивлялся привычкам новичка. Особенно тому, что если воды нет чтоб руки помыть — то привыкший к чистоплотности Паштет таскал перчатки не снимая. Даже подозревал игрок, как сам признался потом, что у Пауля вместо ногтей — когти.

Пришлось Паулю рассказывать компаньонам зачем перчатки — ибо когда пищу принимать все меньше мыть, или менее грязными лапами жрать. Забавно, что на него глядя и Хассе гигиене предался, а малой Нежило, в отличие от литературного слуги дона Руматы теперь не только сам свои лапы мыл старательно, но и воду только кипяченую пил, а у хозяина в его фляге нынче было всегда именно чистое такое безопасное питье.

Только было немного успокоился попаданец — как попал в сражение. И опять пришлось пугаться, но уже иного. А еще досада забирала, что так мало знает о всем этом вокруг. То и дело оказывался в дурацкой ситуации. Как тогда, после ночного нападения на лагерь. Ляпнул, что умелые, дескать напали диверсанты.

Ну и утерли ему морду компаньоны, наглядно рассказав, что видеть он видит, но не то, что на самом деле. По поводу вылазки «умелых» пояснив — если бы шли умелые вырезать, то сняв часовых, к стенам подвели бы если не все войско, то большой отряд наиболее опытных, никого внутри не трогая — а потом начали бы резать, причем не стесняясь в тишине — а наоборот с максимумом криков и воплей со всех сторон — ибо панику никто не отменял. А под такое дело и кусок стены гуляй города снести. Возможно и так — убить только командиров. Тогда такая диверсия отнюдь не глупость.

Вылазка же «чуть-чуть кого-то перерезать за сапоги» при численном превосходстве — глупость, годная только для жителей гор. И да, степняки это не горцы. Горцы — то могли полезть малым числом просто чтоб по два-три гяура зарезать. Они личный счет превыше всего ценят — потому их все всегда и бьют, без особых проблем пусть и с некоторыми потерями.

А степняку это нафиг не вперлось, у них приоритет в богатстве все же, на край в воинской доблести, а не в количестве убитых во сне.

Тогда помнится Паштет сильно удивился, но пушкари твердо на своем стояли. Они уж повидали разницу между жителями степей и гор. Это в горах где людей мало — привыкли так воевать промеж своих — хоть кого из вражьего рода зарезал — уже очень серьезный плюс — чужой род стал на целого одного человека слабее!

Но на равнине все не так. Тут людей много! И живут не родами — а народами. Другой уровень, куда там всяким шотландцам и черкесам.

Оттого в тоскливый ужас всякие гордые горцы и приходили, когда зарежут солдатика — а по нем никто даже не горюет — закопают, плечами пожав, да нового на пост поставят. И задавят потом массой.

Что до умения тихо залезть и часового снять — так то и воином не надо быть. Вполне хватит — просто охотником.

А степняки бывают и охотники. Охотник как ни странно обычно довольно-таки небогат и военного снаряжения хорошего не имеет. Зато умеет подкрадываться тихо к дичи — от этого его пропитание зависит. И лук у него говеный и стрелы дерьмо и всего три штуки. Но он привычный, терпеливый и одного часового тихо свалить может. Да и просто оно — человека убить. Даже и не нужно особого оружия. Вот бывает еще деревянный сучок размером с ножик. И такой же смертоносный. Тут-то у напавшего кинжал был железный, настоящий, уже не бедный нищеброд, значит. А кто это был по племени — поди пойми, в орде кого только не было.

Не к месту Паулю вспомнилось, что когда отгребали от раскаленной пушки завалившие ее трупы ордынцев — на нескольких, почему-то голых по пояс, видал татуировки, чему тогда, даже будучи отупелым — сильно удивился. Потому как изображены были рыбы, а у мусульман изображения такие вообще воспрещены, да и рыба — вроде как христианский символ… И не хашар явно — вооружены татуированные эти полуголые были вполне нормально — не сучками — кинжалами и дрекольем, а добротными копьями и саблями, причем не «одной винтовкой на троих» — а как положено и копье и сабля на каждого. Еще когда атаковали — удивился.

Глянул на тех татар, что ехали неподалеку. Благо они тоже — если не таращились откровенно, то уж всяко поглядывали на своего спутника. И особенно их старшой — парень лет 20 — 25, что для нынешнего времени уже считай и не парень, а вполне себе мужчина. Видно было, что этот «родич головы на колу» о чем-то мучительно размышляет. Очень бы Паулю хотелось думать, что не о том, как воткнуть странному колдуну, вольно распоряжающимся горем и счастьем, стрелу промеж лопаток. Очень бы не хотелось сзади и вдруг услышать щелчок тетивы и хряск впившегося в тело острия. Спасибо, наслушался уже! Стоило подумать о стреле — как мысли уехали неожиданно в другую сторону.

То, что и в этом времени проблемы те же — что и в будущем, уже даже как-то и не удивляло нынче. Люди-то такие же! Потому поглядывая на татар-лучников тихо про себя усмехался — как-то раньше не задумывался, что старая поговорка «Боеприпаса может быть либо очень мало, либо мало, но больше не унести!» точно так же будет и при Иване Грозном жива и актуальна. Раньше как-то не задумывался — каково оно — осыпать стрелами, словно дождем, в общем казалось, что что тут такого — ну стрела, их с собой таскают в колчанах сотни. А оказалось — что вовсе не так. Что лук, что стрела — оружие и как и положено — совершенствуется все время. А стрела — тоже произведение искусства, ибо это дальнобойное оружие, а оно всегда жестокой сукой баллистикой проверяется. Ну а те, у кого оружие плохое — и живут бедно и при том еще и недолго. А в стреле все важно — и наконечник и древко и оперение. И тут тоже есть и бронебойный боеприпас и кровопускательный и суррогатный — как те же костяные наконечники, к примеру.

Ехавшие вместе с ним в группе татары имели, судя по всему самые на сейчас наимоднейшие «патронташи» для стрел. Колчаны такие вмещали по 12, а то и по 24 стрелы.

Пауль уже знал, что при неспешной стрельбе обычным лукарем пара дюжин стрел расходуется за три минуты, в максимальном темпе за полторы, ну у некоторых стрелков и еще быстрее. В реальной перестрелке чуть дольше, приходится себя беречь и глядеть, чтоб не попали ответно. Но на все про все — считай для затравки веселье. Решать все одно победу придется саблей. Правда, кроме расходного колчана конные лучники везли с собой еще один, побольше, на заводной лошади. Но в целом носимый запас стрел редко у кого Пауль видел больше 48 или 60 стрел. А все остальное — в обозе, как ни вертись.

Не вот-то как дождем стрелы пустишь. Жаль в учебниках такого не пишут, умнее был бы. Помнил Фон Шпицберген, что с детства читал про парфян и их стрелы, а потом сильно удивился, когда узнал, что не все так просто было. Понял, почему римляне наплевательски относились к вооруженному луками врагу — они умели выдержать несколько залпов, а потом резать считай безоружных уже варваров.

Потому то Красс и офигел от тактического приёма Сурены — тот подтянул телеги с запасом стрел почти к линии противостояния, и парфянские лучники могли быстро пополнять свои колчаны. И засыпать опешивших римлян именно смертоносным дождем! Но кто ж об этом в учебнике истории напишет!

Вот и запоминают школяры неиссякаемые потоки стрел, да и в играх на компе тоже эти дорогущие боеприпасы обычно из воздуха берутся. Редко кто позанудствует из игроделов и ограничит их число. И уж совсем редко введет в игру разные типы стрел — как искренне удивило в древней ирушке «Аллоды» наличие костяных, медных и железных, самых крутанских, наконечников у стрел.

Вроде всего — ничего тут Паша, а уже стал смотреть на местных лучников с почтением — мастеров много, причем с обеих сторон поля боя. Здорово тогда воеводы сообразили пожечь ордынцам их запасы. Помнил крайне неприятные ощущения, когда с тихим шелестом с небасыпались эти вроде и архаичные, но очень неприятные стрелы. И стук вокруг, когда впивались наконечники во все подряд, упав с неба. И оторопь и радость — что не в тебя воткнулось, а в доски телеги совсем рядом с пальцами. А после просветительных лекций от реконструкторов уже и разрекламированные английские тисовые луки и их стрелки поблекли совсем. Серега бугуртщик оказался весьма подкован по Средневековью и опрокидывал легко привычные Паше рекламные россказни англичан, разукрашивающих яркими красками свою историю…

При Азенкуре часть английских лучников вообще были французы из Гаскони. Дартаньяновы предки. Это же во время «шевоше» случилось, более того — в основном при Азенкуре лучники не из луков палили, а за забором из кольев с рыцарями мечами и копьями резались… Такие вот «лучники».

А при Пуатье и Кресси — лучники те, что пофамильно известны в списках армии Эдуарда Третьего при Кале (это чуть раньше кампания Кале, но других списков у нас просто нет) — наверное 50 на 50, были не только валлийцы, но и лучники лондонского графства например. При этом Пуатье в общем то отвоевали без лучников — французы подставились под таранный удар английской рыцарской конницы СПЕШЕННЫМИ рыцарями, да еще вниз под горочку. Сами себе злыя буратины…

Такая вот историческая правда об английских лучниках. Самоновейшая и подробная. Потом еще веселее вышло, потому как к войне Алой и Белой розы лучники в Британии настолько стали редки и измельчали — что хорошему лучнику сеньор мог платить 10 фунтов в год (простому рыцарю по найму 2–3 фунта), да еще делать подарки его семье… Так ценился ОДИН хороший лучник в Англии после 113 лет Столетней войны и 30 лет гражданских смут…

А у валлийцев была Ичкерия в Уэльсе… С французами так и совсем грустно выходило. Так что из 40 лучников парижского прево при Луе Одиннадцатом — лука не имел никто, как показала проверка. Просто должность такая «лучник», сейчас бы сказали милиционер — за порядком в городе следили они, имея от казны меч, плащ серый, шлем и нагрудник кожаные и окованную железом дубину.

Лучники млин. Крышевали торговок на рынке… — как по-писаному доложил тогда Серега, гордый тем, что уж его-то алебарда всяко не опозорилась подобным. К слову и впрямь как по-писаному — читывал бугуртщик историка Лисицина, от него и набрался опыта.

Поглядел на татар. Эти-то могут и эльфам нос утереть в стрельбе. Уверенные пользователи девайса с тетивой. Разве что зубы у них еще вперед не торчат, по молодости, надо полагать. Ни одного матерого — все молодые. Одеты более, чем пестро, ну да то и в Кремле видал, очень авангардистские расцветки и сочетания, вырвиглазные такие, так что не сказать, чтоб татары как-то шибко выделялись. Вот немцы — одеты в черное, серое, коричневое, хотя вроде как помнил Пауль — ландскнехты еще повычурнее татар выглядели, с их буфами и разрезами и разноцветными по половинам тела штанами и камзолами.

Тут вроде на одежду протестантов больше похоже, ан все трое — католики, хоть и не сказать, чтоб шибко ревностные. Или ландскнехты пораньше были? Черт, не помнится это, хоть тресни! И вроде как те, пестрые — пешими ходили? Хотя по времени — тоже вроде у них фитильные ружья как раз имелись. Но эти — из роты Геринга как на грех все серо-бурые. Не в пример русским и татарам. Цветастым до умопомрачения, разве что вот стрельцы выглядят не так разухабисто, как штатские, военная форма одежды и тут строгая. Но что роднит всех — стараются все время быть в шапках.

А татары — как успел заметить — даже в двух, потому как под шапками у них — тюбетейки и они их вообще не снимают, даже, наверное спать в них ложатся, шапки еще снять могли, но тюбетеи — как приклеенные к бритым головам. Полосатые шаровары лихих цветов тоже впечатляли — причем у каждого на свой манер. У одного сине-белые, словно из комикса про Обеликса, другой в зелено-красных, третий в малиново-желтых.

И вообще — странные татары. Старший у них — рыжий и конопатый. Усы, видать, старательно ростит — но бороду бреет явно. Остальные двое — тоже без раскосых глаз, не брюнеты, вполне светло-русые. И почему-то казалось Паше, что бедноваты все эти ребята, по принципу — на брюхе — шелк, а в брюхе — щёлк! Пыль в глаза! Пытаются выглядеть гордо и недоступно, а что-то есть от побитых щенят, помнящих свое горькое детство.

Татарский десятник тем временем тоже старательно рассматривал немцина — лекаря. И мысли у него в башке роились и сталкивались, словно два стада баранов на узком мосту. Потому как и страшно было связываться с колдуном заморским, а с другой стороны — в кои веки появилась нешуточная возможность преодолеть родовое проклятие. А то, что над ним и его кузенами и дядькой оно точно висело — десятник был уверен. Ему же в придачу еще и имя покойный отец дал неудачное — Арслан. Оно может и хорошо, зваться Львом, но есть скользкая вещь — это имя не от муллы, давнее оно, от тех предков, что не почитали Коран, от язычников неразумных.

Но имя — то его самого беда, а то, что весь род проклят — было настолько видно и понятно, даже и спорить бы никто не взялся.

И опять же странно — вроде как этот немцин — совсем не главный в отряде. Но сотнику он не подчиняется, а командир его — вон тот здоровенный топчий с щетинистой башкой, которую он сейчас утирает тряпкой от пота. При этом ни разу за все время с утра не было видно, что главный у немцев к лекарю относится свысока. И невозможное совсем — лекарь этот еще и тюфенкчи.

Этого просто не бывает — настолько разная работа у лекаря и пушкаря. Еще колдуном может быть и тот и другой, но совсем в разные стороны — ибо тюфенкчи может заговаривать оружие — своих и чужих, чтоб свои попадали хорошо, а чужие мазали, словно у них глаза врастопыр. А вот лекаря — у тех наговоры на здоровье и на погибель. А этот все сразу и еще и клады ищет ловко и сны вещие видит. Тут впору о иблисовой силе подумать, ан говорят, что он не черный.

Вдовушки дома не оказалось. Курицы бегают, разволновались при виде стольких гостей, пестрый петух было собрался встать на пути, но конь потянулся хапнуть его зубами и храбрый птиц одумался.

Дом, в котором попаданцу предстояло ночевать, почему-то сразу напомнил Паштету хоббитов — разве что двери тут были куда проще, не круглые и без волшебных знаков.

Самая настоящая землянка. Или полуземлянка, тут Паштет был не прочен в познаниях. Говоря проще — известное с незапамятных времен человеческое жилье — врытое в землю для тепла и сверху прихлопнутое крышей из дерна на жердях и бревнах. Тут заметил Пауль сделано более-менее солидно, основа жилья — вкопанный в землю сруб — но небольшой и отчасти из горелых бревен. Типа бани по размерам. Хотя и удачно поставленный — в склон невысокого холма, чтоб вода не донимала.

Взял с коня нужные тючки и сумки, попону и седло — наемники посоветовались и решили всех коней-лошадей взять под охрану в одном месте — им отводили уцелевшее гумно, там всем можно поместиться.

Слово смешное — а на деле серый бревенчатый сарай здоровенный неподалеку. В нем обмолачивать зерно положено и хранить его потом, а пока пусто — хоть шаром покати!

Да, оставлять коников на открытом пространстве — неразумно. Пусть под крышей будут, а то найдется ловкий джигит-конокрад и иди потом пешком!

Обещали компаньоны, что покормят овсом и коня Паши и лошадь Нежило, поподмигивали игриво — и остался Пауль ждать свою могутную Кузнечиху. Слуга его тут же стал развертывать палатку, а сам попаданец сел на свернутый тючок с одеждой.

Но не утерпел — пошел глянуть — как приятели — немцы устроились.

Оказалось, что неплохо — может и получше его самого. Ну Шелленберг и Гриммельсбахер хоть и с лошадями под одной крышей, но уж точно попросторнее, да и гумно выглядело вполне себе блокгаузом — солидные бревна, редкие и маленькие окошки- как бойницы горизонтальные и крыша из деревянных плах. Монументально! И оборону держать можно легко. По подпалинам на крыше догадался — прошлогодние следы от поджогов, но не полыхнуло, однако. Еще чуток удивило, что плахи кровли были прижаты поперек настоящими бревнышками, потом вспомнил, что это наверное как в Витославлицах — выдолбленные, полые бревна, служат для водостока. Присмотрелся сбоку — так и оказалось.

Солдаты устраивались на ночлег привычно и расторопно. Место им определенно нравилось — хуже, конечно, постоялого двора, зато сухо и просторно.

Пауль пошел глянуть — куда определили его непосредственное начальство, по каким-то умозаключениям местного тиуна разделили немцев. Хассе оказался обитателем овина — странной маленькой, но при том двухэтажной постройки — причем с печкой, точнее даже очагом — без трубы, топящейся по-черному, но зато дающей тепло. Понятно, раз овин — то крестьяне тут что-то сушат, но пока в нем пусто и старший канонир разместился как барин. Как раз высекал искру, очажок затопить — ночи уже были прохладные.

Паштет перекинулся с ним несколькими словами. Все же камарады договорились присматривать друг за другом и за местностью, двери на запор на ночь и ухо востро. И попаданцу посоветовал старший канонир оружие держать под рукой. Жратву гостям Лисовин распорядился обеспечить своим подопечным, на многое рассчитывать не стоит, но каша с водой будет точно. А может удастся и насчет куриц покумекать.

— Просторно тут у тебя и тепло будет — у камелька! — сказал Паштет.

— Да нужен мне этот простор! Мне тут не плясать! Я, да будет тебе известно — нормальной человеческой жизни не чужд! И спал, как положено зажиточному горожанину — в спальном шкафу, на перине, а не как собака на полу! — разворчался Хассе.

— Позволь, как это в шкафу? — изумился Пауль.

Тут настало время удивляться старшему канониру, который вылупил глаза совершенно по-анимешному.

— Ты серьезно не знаешь, как спят нормальные люди?

— Ну на спине или боку. Некоторые на животе — начал отбрехиваться Паштет, уже понимая, что опять в какой-то блудняк попал.

Определенно — достаточно на камарада глянуть — сморозил какую-то чушь.

— Но ведь ты же лекарь! — хоть и шепотом, но возопил возмущенно немец.

— Да в чем дело-то?

— В том, что все приличные люди у нас в Европе спят полусидя. Так полезно и врачи это рекоменуют! Плашмя, как собаки и свиньи спят только бедняки и крестьяне. Потому и живут они куда меньше, чем горожане.

— Спать полусидя? В шкафу? — не поверил Павел.

— Ну да! Нет, короли, конечно спят не как горожане — у них просторно во дворцах и потому их кровати большие и с балдахином, такую не каждый богач себе позволить может, но и они спят опершись спиной на подушки!

— Зачем? — обалдело спросил Паша, в голове которого что-то такое забрезжило, Петр Первый в Голландии в шкафу сидя спал, но попаданец-то считал, что для подмастерья из дикой России угла не нашлось, а тут вон как — это ему почет оказали! Как равному мастерам!

— Глупый вопрос! — потому что — разгибай пальцы, старина — незримые силы, увидев лежащего в позе покойника человека, посчитают его мертвым и заберут его душу.

Такая поза во сне продлевает жизнь, кровь не приливает зря к голове. Лекари рекомендовали так спать, чтобы избежать апоплексического удара. Дети, существа бессмысленные, могут принимать сон лежа, но взрослым лучше держать голову выше, особенно старикам. Так легче переваривать вкусный, жирный ужин. Наконец в шкафу просто тепло! Сидя — не храпят! И отрыжки от пива куда легче отходят, без изжоги. Ну и наконец крысы и мыши не так беспокоят во сне! Тебе хватит?

— Как странен этот мир! — неожиданно процитировал попаданец фразу деда Арабеуса. А потом смутился и кивнул.

— То-то — проворчал Хассе, в душе теряясь в догадках — почему такой образованный и подкованный во многих вопросах лекарь не знает самого очевидного? Про флорентийских банкиров — знает, а самое простое — нет. Задумчиво поглядел в спину уходящему камараду.

С тем Шпицберген и отправился к землянке. Усмехнулся тихо, вспомнив, как в его время считали такую жизнь в деревне средневековой просто замечательной!Ведь у живущих в том времени в деревне барское можно сказать житье — и студии с кухней, спа-центр и прямо тут же контактный зоопарк…

Удивило, что кроме не шибко многих куриц и весьма небольшого количества коров — неожиданно свиней было много. Но эти хрюшки были как бродячие собаки — осторожные и тощие. К Паше близко не подходили и настороженно нюхали воздух своими пятаками.

— Свинарния! — с усмешкой вспомнил Пауль.

Сопровождаемый кучкой державшейся поодаль детворы попаданец важно прошествовал обратно. Теперь его место для постоя показалось ему куда как менее уютным, чем плацкарта для отдыха у приятелей. Прикинул — не лучше ли устроиться в палатке? Да черт возьми, где эта Кузнечиха шляется?

Подошедшая незаметно сбоку девчонка смотрела на Пашу круглыми голубыми глазами.

И чего пялится?

По виду — подросток совсем, белобрысая такая, прядка волос из-под платочка выцветшего выбилась. Детвора, что хвостом ходила за диковинным гостем что-то зашушукалась.

Ну точно — таращатся. Как в зоопарке! От этого внимания Пауль чувствовал себя очень неловко. Он же не слон!

— А скажи-ка девица, где Кузнечиха ходит? Меня на постой определили к ней — сказал Паша. Не, ну чего в самом деле. Стоит и пырится.

— Не девица я, нешто не видишь, как платок повязан? И по-человечески говорить умеешь, хоть и немчин? — искренне удивилась девчонка. И что за привычка вопросом на вопрос отвечать?

— Платки ваши мне неведомы, а язык свой, с детства привычен — жестко отрубил мушкетер.

Девчонка кивнула, глянула как-то странно. Усмехнулась уголками губ и ответила:

— А говорили — немец. Ну ин и ладно. Я — Кузнечиха, добро пожаловать, воин.

И сделала приглашающий жест в сторону землянки.

— Вот те раз! — вырвалось у ошеломленного Пауля. Образ ядреной и могучей милфы, грудастой и задастой красотки с грохотом развалился в сознании, а картина этого мира пополнилась новыми красками.

— Что не так? — удивилась «не девица».

— Да полагал я, что жена кузнеца — могутная такая должна быть. А ты дите-дитем! — ляпнул не подумав Паштет.

Кузнечиха гордо пожала плечиками:

— Я ж не не молотобоец! И не дите, мне осьмнадцать уже!

Вот поди ж ты! По виду куда младше! Хотя тут дело такое — нет богатой белками и углеводами пищи, педиатрии и прочих наворотов цивилизации будущего, включая выпивку и курево, отчего там девчатки-акселератки вымахивают к 15 годам так, что иную скороспелку потасканную за 25 летнюю вполне принять можно.

Надо сказать, что Паштет несколько растерялся. Нет, так-то как попаданец он должон был складывать в штабель падающих к его ногам восхищенных дев и жен. Но пока что-то не складывалось с этими самыми женщинами — тут, в этой реальности он заметил, что во-первых, местные красотки стараются с солдатней чужеземной дел не иметь в принципе, ну кроме самых шелапутных — а остальных родня в строгости держит, под присмотром. Даже и простолюдинок, не говоря о знатных, которых вообще из дома не выпускают без охраны.

«Сидит моя отрава в высоком терему!»

А еще работы у женщин куда как полно, не до глупостей им. Одна стирка руками чего стоит! Да готовка на открытом огне! Да дети — а их тут треть от населения! Кстати, таращившихся поодаль детишек Кузнечиха турнула, погнав по домам — ну или по норам, тут все, похоже в землянках живут, как хоббиты. Остались вдвоем, да Нежило еще у палатки сидит, делает вид, что в сторону смотрит.

И своих ребятенков вроде нету у нее. Так получается.

Поглядел чуточку другими глазами на вдовицу. А ведь хорошенькая! Фигурка ладненькая, двигается легко, с изяществом женственным.

— Еды у меня не шибко много, каша с грибами — несколько смущенно призналась хозяйка.

Презрительное фырканье слуги Паштет уловил краем уха. И Кузнечиха совсем смутилась, покраснела.

А свысока поглядывающий Нежило уже заширкал кремешком, костерок он навострился мигом делать, рукастый. И уже котелок вешает на складную треногу, дескать — все готово, давай кашу! Пауль сообразил, тихо усмехнувшись — показывает мальчишка этим знатным котелком на дорогущей металлической треноге — что не хухры-мухры его хозяин, а человек состоятельный.

Вдовица подхватилась, нырнула в землянку.

— Чего зафыркал? — тихо но строго спросил Паштет.

— Грибы жрут! Обнищали в край!

— А твоя семья, что их — не ела?

— Мы зажиточно жили, мой отец — десятником был! Еда у нас добрая была, а не грибы! — гордо заявил мелкий литвин. Гляди-ко уже навострился за прошедшее время — практически чисто говорит, без своего диалекта. Особенно при чужих. Когда волнуется и с глазу на глаз с хозяином — тогда еще проскакивает старая речь.

Пауль и это принял к сведению. Ну да, как же — «Ешь пирог с грибами — держи язык за зубами!» — нечем тут хвастать, значит. Ну да, дешевая жратва, что под ногами растет. Непрестижно. И опять же — гриб да огурец — в брюхе не жилец. Перевариваются они так себе.

— К столу прошу — высунулась из землянки Кузнечиха.

Пауль переглянулся со слугой своим.

— Так кашу греть? — удивился попаданец.

— Теплая она. В угольях стояла, как сказали, что постояльцы будут.

— Тесно у тебя в доме, темно уже может лучше тут? По-походному?

Пожала плечами, личиком выражая несогласие — всяко в доме кушать лучше, не бродяги чай, но спорить не стала, вынесла горшок глиняный и узелок. Нежило привычно расстелил уже и попону и плащ трофейный — как скатерку.

И поставлены были кроме того горшка, еще хлеб ржаной в платочке завязанном, луковиц пяток, да пара головок чеснока, огурцов свежих десяток. Пауль велел тут же добавить из запасов вяленого мяса, что слуга с видимой неохотой сделал — чужих кормить скаредный литвин очень не любил. А у хозяйки влажно глаза блеснули при виде коричневых просоленных круто ломтиков. И сама деревянную солонку подставила, в которой серого порошка — на донышке.

— Хлеб — соль, воин! — и слегка поклонилась.

— Спасибо, хозяйка! — Паштет ответил тем же. Отломил кусочек черствого уже хлеба, ткнул в солонку, поняв при этом, что солью той не пользовались давно — в корочку она слежалась слоем тонким. Пожевал, заранее ожидая, что песочек на зубах похрустит — с мукомольным делом тут в это время было не очень здорово — и помол грубый, жевать надо с усилием и попадается с жерновов всякое твердое, отколовшееся. Но тут хлеб хоть и грубоват — но не так, чтоб зубы трещали.

Сел на попону, пригласил Кузнечиху устроиться напротив — та зачем-то пугливо огляделась, потом быстро и не без изящества присела чуток поодаль. На самый краешек попоны. Нежило опять презрительно в сторону фыркнул, паршивец.

Вообще-то все шло не так. Почему-то у Пауля в голове было твердо прописана роскошь русских застолий и почему-то в мыслях вертелись всякие фаршированные лебеди, молочные поросята и прочие икра черная, икра красная и осетры в полный рост, чтоб шесть человек с трудом несли. Ну и пареная репа. Как же без нее!

Хотя здесь — погорельцы, деревенщина. Да и хозяйка — вдова, это тут страшное дело, обмолвился вдороге Лисовин, какая это лютая вещь — «бабья яма», когда в семье мужика нету. Так-то у Паштета соображения были по бедоносности чисто женских семей — но вот оно все наглядно, тут мужик — кормилец в прямом смысле слова. А бабе одной — совсем все трудно.

Повечеряли быстро — и видно было, что Кузнечиха банально голодная — особенно на мясо ее прямо таки потянуло, грызла твердую вяленую конину, аж за ушами трещало. А Паша откровенно женщиной любовался — и чувствовал по ответным быстрым взглядам — что проскочила между ними искра. Бывает такое, не зря психологи давно толкуют — женщина о мужчине судит и решает все про себя — в первые же минуты общения.

Нежило, свиненок мелкий, сидел в сторонке, держал на мордашке очень снисходительное выражение и Пауль на будущее решил утром надрать мальчишке нахальному уши. Ибо — нефиг!

Каша оказалась вообще несоленой и Кузнечихе было явно стыдно за такое угощение. Вдвойне — когда Пауль спросил, что за грибы? Оказалось белые и подосиновики, что в будущем означает — почти трюфеля, так-то, дорогущие. А сейчас стыдоба, гляди-ка. Ну да, толковал Пятой Барсук, что по дороге хочет соли купить, понятное дело.

Тут Паштет про себя рассмеялся, потому как по странному ходу мыслей мозг вдруг явил как живую — картинку из инета, где в старой крестьянской избе за столом мужик говорил своей жене, которая как раз горшок с едой ставила:

— Мне лавандовый латте на цикории и пекановым молоком с кокосом!

На что суровая крестьянка отвечала:

— Сходил бы на исповедь, бесноватый!

Как бы здесь смотрелись роллы, суши и прочая моднявая хрень? Таких и слов-то не знают! Впрочем, ужин есть ужин, даже если его и положено отдавать врагу, о чем опять же все тут не в курсе.

Ну — недосол на столе — а пересол на спине — как успокоил хозяйку попаданец, благо у него в рюкзаке соль имелась еще в достаточном количестве, он ситуацию исправил. А так — съедобно и ладно.

Запили пир горой кипяченой водой и опять Пашу пригласили в жилище, на ночлег.

Чуточку смутившись, мушкетер приглашение принял. Привычно уже наклонив голову, чтоб лоб не расшибить, вошел в душноватое, пахнущее дымом и дегтем темное помещение. И тут его словно кто цепкой лапой за плечо схватил, останавливая. Дернулся, глянул — кто тут такой дерзкий?

А никого нету, сам не внимательный. Зацепился рукавом за торчащий из плетеной дверцы сучок, хотел чертыхнуться, но вовремя одумался — не в солдатском обществе, чай.

Гвозданулся впотьмах обо что-то угловатое коленом, зашипел от боли, бормоча слова разные, но тихонько — знал уже — жилье поганить бранью не годится.

Хозяйка оглянулась, теперь когда глаза привыкли — увидел, что она что-то делает с горкой багряных угольков в углу.

Пауль присмотрелся — понял, что хозяйка пытается поджечь лучинку, но получается не очень. Смущенно глянула на него через плечо, запыхтела старательно, вздувая огонек. Шагнул аккуратно поближе, благо недалеко — крошечное жилище-то.Определенно не получалось у маленькой хозяюшки освещение наладить. Попаданец хмыкнул, сунул руку в карман, где держал коробок спичек на тот случай, если в дороге вдруг понадобилось бы фитили быстро запалить и тем блеснуть перед камарадами, достал спичку, черканул и аккуратно взяв вздрогнувшую женскую руку, поднес пламя к кончику деревянной палочки.

Пару секунд опасался, что сгорит спичка раньше, но лучинка затрещала и скоро уже горела как ей и должно. Хорошая лучинка, сухая и смолистая, света правда дает мало, хуже свечки.

Если он хотел поразить Кузнечиху в самое сердце — то определенно это удалось. Смотрела на огонь круглыми глазами и вроде как даже дышать прекратила.

— Ты — колдун? — с явным страхом в голосе спросила она.

— Нет. Это такое приспособление — как огниво. Ну кремень, кресало…

И Паштет сообразив, как подтвердить свои слова — перекрестился. Хозяйка только поморщилась, проворчала тихонько, как умеют женщины — вроде и про себя и чтобы мужичина услыхал:

— Басурманин!

А, ну да — вон в углу темная доска висит, икона, понятно. А он и вошел как немец и повернут сейчас не в ту сторону.

— В Исуса Христа я верую, а мелочи не важны! — уверенно заявил попаданец.

Девочка-женщина поджала губки, явно отнесясь к его словам скептически, завозилась, устраивая лежбище на нарах — узковатых, как на вкус Пауля. Получалось, что спать они будут вместе. Немножко удивился — но больше в тесной землянке было некуда завалиться.

А потом Кузнечиха, виновато пошептав что-то перед доской в углу и перекрестившись, завесила угол какой-то дерюгой. Повернулась к гостю, глянула странно — и вышагнула из соскользнувшей с ее плеч одежды, так это вмиг случилось, что Пауль только успел рот открыть в изумлении. И оторопел. В голове пронеслось только, что вот прям как в «Ведьмаке» так вампирица столь же ловко избавилась от одежки, но там она сразу же стала невидимой, а здесь женщина никуда не делась — стояла во всей своей победной красе, зная, что хороша собой и не стесняясь наготы. Царственной наготы, победной!

В отличие от Павла, который почувствовал, как полыхнули красным его щеки и уши. И эта крестьянская девчонка без своих мешковидных одежд неожиданно оказалась по-женски прекрасной. Невысокая, стройная, вроде худенькая, но с неожиданно крепкими бедрами и круглыми аккуратными грудями, увенчанными розовыми горошинками сосков. И словно вся светилась перламутрово. Точно русалка или суккуба под лунным светом!

Пока мозг попаданца приходил в себя, тело само по себе шагнуло к женщине и протянуло руки. Запоздало подумалось — мозоли на пальцах, огрубели лапы! А тут — шелковистая нежная кожа! Не поцарапать бы!

А потом мозг бросил бесполезное управление и Пауль радостно свалился в вихревой безумный штопор, успев только кинуть нож на столик (вколоченный уже рефлекс оружие под рукой держать в этом злобном мире) и потушить лучинку, которая теперь откровенно мешала. Не из-за стыдливости, а чисто в последней вспышке разумности — на лежанке был ворох сена под тряпками и светца, чтоб вставить лучинку туда не успел найти, только еще запалить жилье не хватает, страсть конечно полыхнула, но не так же!

И вроде грубая пейзанка, а пахло от прижавшейся к Пашке женщины мятой и еще какими-то травами, отчего кружилась голова и одурел мужчина совсем. То, что вдовушка оказалась страстной, но какой-то не шибко опытной, тоже подхлестывало. А вместе с тем, что отдавалась она не в пример разумным и строго дозировавшим доступ к телу особям будущего, а вся, без остатка — окрыляло дорвавшегося Пауля. И слившийся с ней в единое целое попаданец только и успел подумать глупое:

— Дружбой ночью не займешься!

Хотя враждой такое действо тож не назовешь. А дальше уже и думать не получалось. И длилось это наслаждение долго, но счет времени был потерян и потому когда запыхавшийся и уставший от восторга мужчина внезапно провалился в неожиданный сон, даже не успев хрестоматийно повернуться к стене — сам Пауль бы не сказал. Проснулся на момент, потому что пушистые волосы щекотали щеку — понял, что лежит на чем-то жестком, колючем — но на это наплевать, сил нет ворочаться, да и на плече уютно женская головенка устроилась — и ручкой обхватила поперек груди и ножку закинула прижавшись тесно — и так привычно словно и никакой по времени разницы нету. Погладил женщину по гладкой спинке со всей возможной нежностью, хозяйка коротко мурклыкнула, не просыпаясь, прижалась теснее…

А Паштет опять как провалился… Вот словно кнопочку нажали и выключился организм…

— Везучий ты! Любит тебя Бог! — уверенно заявил старший канонир.

— Скажешь тоже! — хмыкнул Паштет и улыбнулся, вспомнив компьютерные игры. Где главный герой обязательно был Избранным и Особенным!

— Зря споришь. Любой живой вояка — уже счастливчик, потому как если без Фортуны в этот мир явился, так и до боя дойти не успеешь — сдохнешь по дороге от кровавого поноса или конь копытом зашибет…

— Брось на Вышнего взваливать такое, получается, что и ты счастливчик и Шелленберг с Гриммельсбахером, да и все остальные…- пожал плечами Паша.

— Зря споришь. Я уже много чего видел. Это как здоровый или больной. Если уж заболел всерьез — то так просто не выздороветь! Либо человек везунчик, либо на горемыку все беды падают! — уверенно заявил Хассе.

— А, на бедного Макара все шишки валятся!

— Именно. Так что зря возражаешь.

Немец поглядел вокруг внимательно, убедился, что все спокойно, поддул угольки в костерке. Фитильки-то погасили сразу, как у костерка сели, дорогие они — фитили-то.

— Э, тут дело в том, что просто человек обученный ремеслу гораздо лучше простофили. Меня учили стрелять и вообще… А уж про вас и речи нет — изложил мудрость Павел.

Хассе странно глянул на него. Потом фыркнул и решил поставить на место умничающего балбеса.

— Каждый поединок — суть Суд Божий! Не только ордалии — но и в поле. Сколько знал умелых и матерых, которые нагрешили сверх меры и их деревенщина с соломой в волосах на копье приняла! И ты языком-то не мети зря. (Тут пушкарь перекрестился истово).

— Да уж прямо каждый! К слову — что за ордалии? Вроде доводилось слышать, но не упомню — где и когда — отмахнулся фон Шпицберген.

— Это Суд Божий! Испытание хлебом, водой, огнем и мечом!

— Не понял тебя!

— Да что ж у вас за земля-то такая? Ужель у вас и суда Божия нету? Ведь все происходит по повелению Его! И вор обязательно подавится куском хлеба на суде, колдунья не сможет утонуть, а клятвопреступник сожжет руку, не в силах пронести раскаленный камень всего несколько шагов! Ну и в споре поединщик победит тот, за кого — Бог!

— Погоди, ты сейчас про дуэли говоришь? — немножко ошалело спросил Павел.

— Я про поединки. Двое — один на одного. А зачем их называть по-французски — не пойму. Кстати, слыхал я от сотника, что тебя сюда без меча сослали из-за баниции? То есть и у вас суд Божий есть? Чего молчишь?

— Вот тебе и здрасти! — очумело подумал застигнутый врасплох Паштет. Ну да, собственным же ртом рассказал при воеводе почему это он, дворянин — а без меча. Эти проходимцы про него вон что рассказывают. И как тут выкручиваться?

— Вы же тоже в Бога веруете? — уверенно спросил Хассе.

— Конечно! — перекрестился попаданец.

— Так и суд Божий значит есть? — припер его к стене следующий вопрос.

Оставалось только мямлить:

— Ну… да… Я как-то не задумывался о том…

Опять этот взгляд… Да сколько ж можно смотреть так, словно на Пауле цветы растут и он узорами покрыт! Хассе помолчал, хмыкнул:

— У нас так даже мужья с женами поединничают. Жить когда вместе невмоготу, а ни один не помирает. Мы же не дикие эти нехристи, у нас развода не получишь, разве что сам Папа соизволит разрешить. Но то крайне редко бывает. А желающих куда больше.

— Знаю, слышал про этот обычай.

Вот тут старший канонир изумился.

— Откуда?

— Не помню. Читал где-то. Фехтбук попался немецкий, старинный. Что у тебя такие глаза круглые стали, старина?

— И что там было?

Паштет наморщил лоб, припоминая виданные давно в инете картинки.

— Если супруги хотели развестись и не могли уладить этот вопрос миром, между ними судом и церковью назначался поединок. Мужа сажали до пояса в яму и привязывали одну руку за спиной или спереди. И давали оружие — деревянную граненую дубинку на манер булавы.

Тут Паштет хмыкнул, подумав, что гендерные особенности в отличие от нынешних придурков тогдашние немцы знали отлично и жены без стреноживания мужа проигрывали бой в 100% случаев, ага. Потом продолжил:

— А женщине в качестве оружия выдавали длинный узкий мешок с камнями на дне. Этакий кистень получался. Жена старалась попасть мужу по башке, тот старался ее по ногам лупить, чтоб стреножить тоже. Если муж проигрывал, ему отрубали голову. Если жена — ее хоронили живьем. Так или иначе развод супругам был обеспечен, что и требовалось.

Хассе оставалось только глазами хлопать. Сто лет назад мастер рукопашки написал шесть томов про всякие тонкости, хитрости, правила и приемы пользования всяким холодным оружием. Сам канонир держал в руках только одну, первую, дорого заплатив за два вечера чтения. Собственно, текста там было немного, все было понятно по картинкам. Но чтоб известно стало об этих книгах за краем земли? Книга мастера меча и рисунка Тальхоффера о правилах проведения такого бракоразводного поединка и о приемах боевого развода была особо популярной и читаемой в германских землях. То ли третья, то ли четвертая из шести. Но — Шпицберген???

— Не могу сказать, что как художник он мастер, но как биться — показано более чем внятно — между тем сказал Паштет.

— Ну, не знаю. Нарисовано все было красиво и понятно — буркнул Хассе.

А Паштету в голову с чего — то влезло, что его суровый компаньон вовсе не шутит. Тут действительно ВЕРЯТ в то, что поединок показывает на чьей стороне Высшие Силы. И все эти дуэли — не просто гопнические драки с пусканием крови, а именно запрос к небу — кто прав?

И как часто бывает — вдруг вспомнилось из школьного курса литературы — что поэты-классики явно не шибко в этом замечены. И Пушкина на дуэли застрелили и Лермонтова. Зато жестокий и беспощадный граф Толстой, тот, что «татуированный американец» — был в дуэльном деле хват и одиннадцать противников пристрелил походя, потому «Наше Все» его откровенно побаивался. Но все равно был задирист и неуемен, аж 30 вызовов сделал на дуэль — причем вызывал даже родного дядю, а потом — близкого друга. Состоялось из 30 — всего пять, четыре — бескровные, а на пятой поэта застрелили. Ну чисто репер — негр по темпераменту. И по результатам стрельбы. Хотя вроде был отличным стрелком и все время тренировался.

Лермонтов — две дуэли, одна не состоялась, а на второй его убили.

Грибоедов — эта тютя в очочках, как его рисуют в учебниках — был вообще-то гусаром, сколько дрался на дуэлях неизвестно, но прославился из ряда вон выходящей четверной дуэлью, когда дрались и секунданты. Причем с рассрочкой в год, так получилось, потому как из дуэлировавших зачинщик промазал, хоть и очень долго метился, чтоб точно убить, а его противник в отместку с минимальной дистанции влепил ему пулю в пах. Отсроченная смерть, пришлось секундантам вместо драки умирающего везти в город. Из-за балерины Истоминой любовнички ее пострелялись, да, весомый повод.

И на следующий год Грибоедову отстрелил противник левый мизинец. Хотя вроде создатель «Горя от ума» стрелком был отличным. Но — не свезло. Еще и потому, что по правилам стрелялись всегда из непристрелянных пистолетов, обоим участникам не известных. Уравнивали шансы неумех и давали свободу Верхней Воле.

Надо ж как оно все!

Тут же непрошено влезло в плане «Божьего Суда» как «американец» Толстой, чья залихватская жизнь вполне бы стоила романа, а легенды о нем — еще трех томиков дополнительных — при всем своем поведении — а тоже верующим был. Продулся вдрызг в карты, его хотели записать в клубе на черную доску, полный и несмываемый позор, потому решил стреляться. Его любовница — цыганка плясунья — все же допыталась, что с ним случилось, фыркнула насмешливо:

— Разве это горе? Сейчас вернусь!

И притащила горюющему графу куда больше золота, чем он должен был.

— Откуда⁈

— Так ты же мне сам дарил подарки! Это твои!

После чего граф на ней женился, был расстроган таким поступком. Из двенадцати родившихся после детей одиннадцать умерли во младенчестве и Толстой считал, что тут расплата за убитых им на дуэлях — один за одного.

И да — вроде любовница-цыганка по подходам, что рекламируются из каждого утюга в веке 21 поступила как последняя дура — любая современная Паштету прынцесса точно знала — если папик обеднел, надо его бросать и искать другого, побогаче. Только диву даваться, как меньше чем за тридцать лет девам вколотили в головенки, что женский идеал — жадная холодная блядь…

Пауль вздохнул, покрутил головой.

Мда, серьезно у них тут все с верой. И почему-то — одно за одним — вылезло зубреное в школе про купца Калашникова и опричника Кирибеевича. Тогда учил наизусть, не шибко напрягая мозги, да и училка сама не понимала, что в головы детям пихает. А теперь — покрутившись между здешних обычаев и людей картинка вертанулась другой стороной, которую уже и не понимали школьники.

Ведь тоже поединок описан. Причем на серьезном уровне, самом можно сказать серьезном. Именно — Божий Суд в чистом виде.

Лихой Кирибеевич, судя по его не то отчеству, не то фамилии (и вроде как с турецкого переводится как «из грязи в князи») — из понаехов-мигрантов — приставал к жене купца. Сорвав с ее головы платок — опозорил перед людьми. После чего пред лицом царя получил вызов от Калашникова на кулачный бой — и был на нем убит.

Теперь тут, из этого времени видел Пауль нюансы. Бой должен был идти по строгим правилам. Это ведь не дикий английский бокс, где можно практически все было, глаза выдавливать, рты рвать и мошонку плющить. У русских правила были куда гуманнее и жестче. И Калашников их адски нарушил, вместо разрешенных ударов в грудь врезал врагу кулаком в висок, что категорически тогда запрещалось.

То есть во время поединка, который должен был быть спортивным — просто убил оппонента. Да еще и заявил царю прилюдно, что сделал это специально. А это в придачу еще и оскорбление Царского Величества, который вообще-то миропомазанник божий, то есть как капитан на судне — Второй после Бога.

В итоге — всем сестрАм по мордАм.

Царский любимчик из мигрантов сдох как собака, кулаком зашибли за его выходки наглые, хоть и был походу бойцом ММА из команды «Опричнина». Купцу голову долой, а жена его — стала вдовой.

И царю кручина и огорчение и позор за недогляд. А по-другому он и не мог поступить, преступление налицо и преступник сам же сознался. Еще и гордится своим поступком, не раскаивается.

— Гляди — ка, вот и кавалерия пожаловала! — отвлек его от дум голос Хассе.

Глазастый! И впрямь воинство сотника пожаловало почти полным составом.

Подскакал Барсук, получил доклад о событиях, впрочем видно было, что сотник уже в курсе происходившего. Кивнул и уехали почти все, один молодой татарин остался.

Который у них главный.

Спрыгнул с коня, кинул уздечку на седло, подошел поближе, почти вплотную.

Странные глаза у парня, насторожился Паштет.

С таким взглядом в бой идут, или — самое малое — в ледяную воду лезут. Отчаянный какой-то взгляд. Невзначай проверил — под рукой ли ножик? И старший канонир тоже подобрался. Как кот перед прыжком — значит тоже что-то чует.

— Салам, Эфенди! Поговорить надо. Глаз на глаз! — напряженно приветствовал татарин.

— Алейкгум ас салам! — блеснул знанием этикета и Павел. Посмотрел вопросительно.

Несколько удивленный парень показал рукой — дескать отойдем в сторонку.

Попаданец пожал плечами, сделал несколько шагов в сторону, встретился взглядом с немцем. Тот успокоительно прищурил глаза, дескать не боись, ты не один! Но и фитилек поближе положил и полку у своей аркебузы открыл. Мда, понять бы еще, что этот татарин натеял!

Поежившись и повертев головой, сын неудачливого хана переборол свою гордыню и тихо попросил:

— Эфенди, надо чтоб никто не слушал. Те, которых глаз не видит, чтоб ушли! Тогда поговорим.

Паштет сначала не врубился в просьбу. Потом допер:

— А, ты про стеклистых червячков и неприкаянные души?

Татарин только посмотрел странно — со смесью страха и надежды.

— Ладно — пожал плечами, лишний раз себе напомнив, в каком времени он находится. Раз просят — что не сделать? Повторил жест, от которого глохнет нечисть и нежить, благо простенький он был, этот джедайский повелительный жест из кинофильмов и добавил как Оби ванн Кеноби — уверенным и спокойным голосом:

— Незримые, но присутствующие, нас не слышите вы! Нечистые, покиньте нас!

Поглядел вокруг, кивнул успокоительно:

— Можем говорить!

Джигит внезапно как-то оробел, потоптался в смущении и спросил:

— Можешь посмотри — сидит на мне Горе-Злосчастье? На плечах?

Тут попаданец вовремя спохватился и тем же джедайским голосом резонно спросил:

— Как же я посмотрю, если по твоей просьбе их только что всех прогнал? Теперь тут никого нету из нечистых.

Глянул на лежащих неподалеку мертвецов, зло храпящего сатанинского коня окруженного роем мух и слепней — солнышко уже жарило вполне старательно. Татарин, который явно не подумал о том, что его просьбы одна другой мешает, перехватил взгляд, бледно улыбнулся.

— Эфенди! Я твоего коня усмирю. Просьба одна — пройди между костров!

— Час от часу не легче. И где будешь костры раскладывать?

Джигит опять растерялся. Чувствовалось, что ему проще было бы в сабельную рубку кинуться, а тут он не в своей тарелке совсем и потому растерян. И злится на себя за это, но что-то его толкает как копьем в спину. И страшно ему на эти темы говорить и почему-то необходимо.

У Пауля что-то забрезжило в мозгу.

Пройти между костров! Было что-то такое! Татарский обычай — кто идет к хану, должен пройти между костров. Огонь очищает, а нежить и нелюдь пройти не может, так вроде экскурсовод говорил? Или сам прочел? Что-то другое в памяти всплыло — дескать это поклонение языческое — у татаро-монгол (тоже вот непонятно что за такое, что потом монголы оказались в самой что ни на есть Азии, а татары отсепарировались аккуратно и устроились в Европе…), стоп, не о том думать надо… Что-то еще было… Точно, когда в Москве по Кремлю ходил храмы осматривал — в Архангельском, где в некрополе все цари собраны и великие князья и просто князья старые — лежал и Михаил Черниговский. Святой, отказался проходить этот обряд, за что его и порешили злые татарове. Для него вроде это было святотатством, отказом от своего Бога. Еще там про каких-то идолов монгольских говорилось… Хотя странно — откуда у кочевого народа идолы? Они ж вроде тогда Тенгри поклонялись… А как он выглядит?

Тут у Паши была дыра в знаниях. Впрочем он не без основания полагал, что начни он задавать эти вопросы маститым историкам — тоже пойдет ответ в духе искусственного интеллекта — не знаю по сути, но наплету всякого мудреного.

Во всяком случае описания идолов татаро-монгольских ему не попадалось как-то. Выходило, что поклонялись небу, солнцу и огню. И с точки зрения хана и его ближних — русский князь оказался не то нежитью, не то нечистью, раз огня убоялся и вместо спора о теологии замучили бедолагу. Стоял Пауль у его надгробия, довелось.

Да, а Александр Невский сумел татарам и монголам растолковать, что тут не что иное выходит, как столкновение обрядов разных религий и монголов же не просят себя крестным знамением осенять при клятвах и договорах, а у костров русские сидят и ходят, и огонь уважают, и в домах своих очаги для огня специально делают, без огня — никак!.. Уболтал, языкастый. Татары, наверное переглянулись и хан молвил: «Ну вот так бы сразу и сказали!»

— Так, какого размера костры должны быть? — спросил мнущегося юношу.

— Любого! — как в холодную воду кидаясь выпалил джигит.

— Делай, пройду.

Подумал Павел при том, что сейчас татары навалят груды бревен и такое запалят, что он зажарится мигом между огнищами, шагу ступить не получится. Может Михаил покойный потому и не пошел, что лучше уж голову от меча потерять, чем живьем изжариться?

Хотя там степь была вроде, туго с дровами. Но и тут насчет дров не разбежишься — нищая деревня, а топливо штука нужная.

— Из этого татарина получился бы толковый айтишник — мелькнула трезвая и совершенно неуместная при этом мысль. Потому как джигит со своими помощниками мигом костерок второй запалили рядом с тем, что для фитильков тихонько горел. Такой же аккуратный и масенький — из веточек.

То есть факт налицо — вот два костра — «чек».

А размеры в техзадании не указывались!

Палец если сунешь — обожжешься, но даже кружку воды не вскипятишь.

Прошел между кострами Пауль туда и обратно — ну и в третий раз заодно уж.

И с чего-то этим джигита ободрил невиданно. Тот словно даже ростом стал выше, задорно усмехнулся и взяв плащ пошел прямо к сатанинскому животному. Конь злобно заржал, внимательно глядя на нового врага. Вытянул шею, явно собираясь укусить.

Парень плавно и метко швырнул скатку ткани, плащ развернувшись в воздухе окутал скалящуюся башку зверюги, не успел тот увернуться.

Конь тут же мотанул яростно головой, встал на дыбы и резко ударил перед собой копытами, аккурат туда, где стоял человек.

Промазал, татарин уже метнулся вбок и птицей взлетел в седло.

Паштет только присвистнул, потому как такое родео рядом с собой видел в живую впервые. Как-то раньше обходилось, а тут конь с всадником буквально поединок устроили. Реально — поединок!

— «Быстро нажимайте на пробел, чтобы обуздать лошадь! (достаточно 4–5 раз), чтобы приручить ее!» — вспомнилось не к месту поучение из какой-то компьютерной игрушки, где как раз животину требовалось приручить. Стучи себе по клавише пробела на клавиатуре — и вуаля — у тебя покорное верховое животное.

Тут же конь сразу после пары свечек вставания на дыбы коварно применил злой прием, о котором Паштету только рассказывали копытники — «козление» —когда лошадь ловко сбрасывает с себя всадника. Конь начал бить задом вверх, резко опустив голову и выгнув спину, прыгал на месте, с передних ног на задние, затем внезапно бросался в сторону и тут же вставал как вкопанный, пытаясь сбросить всадника с себя. Он вытягивал повод, ускорял движение и сжимался перед очередным прыжком, перемежая все с финтами и попытками встать на дыбы снова.

Сначала Паша не очень понимал, как всаднику удается удержаться в седле, потом увидел, что джигит успевает понять, что собирается выкинуть зверь осатаневший и сбивает коня с намеченного, энергично посылая его вперед шенкелями. Это базовая основа тренировки — любое верховое — даже ослы — от толчка шенкелями начинает двигаться вперед. Вколачивается в дрессуре первым делом!

И этот конь тоже был толково обучен мертвым хозяином и потому как только собирался прыгнуть — так всадник сбивал его с намерения, вот уже напружинился прыгнуть — а его толчком вперед посылают, он должен двигаться от шенкеля и не может игнорировать такое действие.

«Шенкель — движение вперед» — это базовая команда для каждой верховой лошади, и этим татарин как раз и пользовался. Только конь что-то натеет — а джигит сбивает его с намеченного пути.

И навязывает так свою волю.

Показывает — кто главный тут.

Нет, зверь и прыгал и козлил и кидался в стороны всем телом, но такой экстренный метод срабатывал, всадник очень резко посылал коня все время вперед, и одновременно уздой поднимал как можно выше голову коня, и поворачивал его в другую сторону от намеченной строптивцем.

Все время сбивая с панталыку!

Первая попытка сбросить всадника не удалась, джигит уже крепко уселся и действием шенкелей, да и ударами по бокам плети заставил коня поднять голову и двинуться вперед, а не скакать на месте.

Зверюга стремглав рванула прочь, все так же продолжая выделывать попутно разные гадкие приемчики.

Джигита мотало нещадно, но он вцепился в животное как клещ.

Миг — и скрылись!

Пара товарищей и подчиненных джигита рванули конно следом.

И что удивило — оба уже крутили в руке арканы.

Только пыль в воздухе осталась, да удаляющийся конский топот. Причем кинулись все в другую сторону — не туда, куда дезертиры убежали.

— Кентавры! Рождаются уже верхом — хмыкнул про себя Паштет. Не к месту вспомнил, что норвежцы рождаются с лыжами на ногах, а потом глянул на подошедшего Хассе и задумался — с чем рождаются немцы?

Тут же с мысли сбили налетевшие мухи — и не менее настырный Нежило.

— Хозяййн! Надо дохляков обобрать, да подале сплавить! — заявил слуга. Он определенно был настроен на добычу. Павел не вполне понял — как не поснимал всякое с упокойников слуга сразу, когда трупы оттаскивали прочь. Потом сообразил — без разрешения его — не смеет литвин. Не его трофей, потому без спросу не полез.

Отмахиваясь от жужжащей назойливой летучей дряни кивнул:

— Да валяй!

И сам пошел следом.

Слуга деловито и быстро освободил от одежки и сапогов второго татарина, накрыл ему срам лопухом и принялся за главнюка. Паша обошел кругом, всмотрелся. Сам не понял с чего? Но что-то привлекло внимание.

— Что там такое узрел? — спросил Хассе, предусмотрительно оставшийся неподалеку от сакральных костерков.

— Морда этого мертвеца почему-то мне знакома.

— В бою может встречались?

— Да нет, раньше его видал. Вот не пойму когда и где.

Паштет недоуменно почесал затылок. Определенно эту рожу — сморщенную и какую-то шакалью — он помнил. И явно из прежнего времени, столь легкомысленно покинутого. И манера одеваться у убитого какая-то странно памятная — словно с чужого плеча все надетое, сам труп оказался куда плюгавее, чем изначально казался. Без одежды как-то особенно паскудно выглядел, как тот рыцарь у старого карикатуриста Ленгрена — ехал такой пышный и громадный, а при купании снял доспехи с себя и с коня покрывало — и оба тощие задохлики оказались.

Но точно рожу эту видел!

Но где?

Посмотрел на труп повнимательнее.

Маленькое морщинистое личико, здоровенные седые брови и жидкие усишки… Чертовски знакомо!

Хассе подошел, посмотрел. В руке пучок веточек горящих, в другой аркебуза. Опытный зольдат — и любопытство тешит и на готовности полной. Не утерпел все же.

— Нашел на что глядеть, тьфу. Мертвяк как мертвяк. Пошли назад, тут уж совсем продыху от мух чертовых нету!

Действительно, мухи совсем осатанели.

Поспешно отодвинулись обратно к костерку и тут до Павла дошло.

Вспомнил! Точно эту харю раньше видел.

Крымский татарин, его современник, диссидент и борец с империализмом советским — вылитый был такой же, как две монеты. И не эти акче средневековые самодельные — а типа пары центов времен 21 века, ровненьких и одинаковых.

Герой Украины, награжденный за интеллектуальную храбрость именным пистолетом «Форт-9», кавалер орденов и крестов Польши, Литвы, Чехии и прочих борцов с русским деспотизмом, естественно — орден получивший и от Турции — и все это за то, что выступил ярым инициатором полной блокады Крыма и из шкуры вон выпрыгивавший в старании отрезать крымчан от электричества и воды — не только питьевой, вообще от подачи воды. Ну и разумеется блокада от поставок продовольствия, стройматериалов и всего прочего, что людям для жизни необходимо.

Такой «патриот крымских татар», что страшно становилось, глядя на этого нациста, которому наплевать было на то, что без света и воды окажутся ВСЕ крымские татары, ну разумеется кроме него самого.

И женщины и дети.

Без воды и еды.

И медикаментов.

В блокаде, его руками созданной.

Помнится собственноручно он участие принял в обрезании электропередачи на Крым. Очень старался татар без всего оставить. Как они будут выживать — борцу за права было насрать. И тем более про других прочих он не думал вовсе. За что украинцы, которым он торговлю угадил, были особо благодарны. А уж жители Крыма — и подавно.

В том числе и татары, которых их самозваный лидер посадил в блокаду.

За что его этими крестами и орденами и наградили.

Такие радетели за татарские права и блага, как Польша, Литва, Чехия и Украина. Известные благодетели!

Ну и Турция, конечно, там в этой стране в его честь даже два скверика назвали. Правда вот странность — в Турции нет крымских татар. Там, как они сами себя считают — турки крымского происхождения живут.

Потом устроитель блокады страшно обижался, что его не пускали ни в Крым, ни Россию. Как посмели??? У него же — права! Делать гадости и подличать!

Сам Пауль считал, что нацист, который для того, чтобы напаскостить противным москалям готов угробить свой же народ — скотина и ублюдок. Благо именно так поступил Гитлер. Русским он, бесспорно, нагадил, только вот немцев после этого угробил вдрызг. Обеспечил им политический и физический конец. Стала имперская нация сборищем безвольных вырожденцев. Которые вряд ли до конца века останутся нацией, потому как плодиться и размножаться практически перестали.

И даже стало как-то теплее на душе, что он такую сволочь грохнул, людолова, дезертира и рабовладельца. А учитывая еще и двух убитых деревенских мальчишку и девчонку — еще и детоубийцу. Ни малейших переживаний на тему, что «ах, человеков убил!» не было совсем.

Наоборот — гордость и ощущение хорошо сделанной работы с легким поскребыванием в душе, что опять же — повезло в первую голову, сложилось удачно, а не то, как в кино у супергероя все своими руками сделано.

Сели опять к костеркам. Второй, спешнотатарский уже догорел.

— Как считаешь, полезут эти дезертиры опять? — глянул на Хассе.

— Могут. От отчаяния. И лучше бы полезли, меньше нам ноги по лесу бить. О, гляди, сотник идет!

Барсук подошел с озабоченным видом. Присел рядом на бревнышко.

— Куда Арслан так поскакал?

— Взялся коня этого дикого в разум привести.

— А! Хороший конь, почти аргамак! Остальные — то похуже будут. Что скажете, немчины, как дальше поступили бы?

Хассе пожал плечами, потом ответил не спеша:

— Пройти по следам, догнать и лагерь их взять. Твой стрелец следы читает, как монах книгу открытую. А те, что убежали — без головы остались и лошадок потеряли. Вооружены они плохо, справимся.

— А что этот пушкарь в боярском подарке щеголяет? Ты что ли панцырь ему подарил? Или в кости проиграл? — подозрительно покосился сотник на Паштета.

— Сам надел. Чтобы лучше ценность защитить. Потом заберу — буркнул Павел.

— Самовольство, однако — сказал Барсук очень неодобрительно, но с некоторым облегчением.

— Разберемся — успокоил его попаданец.

Подъехала конно пара стрельцов. Один — тот, что следопыт. Вопросительно глянули на немцев рядом с сидящим начальством. Пятой махнул рукой, дескать, тут все свои. И стрелец не без удивления сообщил, что судя по отпечаткам копыт и валяющемуся на дороге трупу, подстреленный татарин конно погнался за казаком, но от болта в спине окачурился, а лошадка его, потеряв всадника увязалась за угнанным казаком табуном. Так что татары обратили спину и ушли в лес. Своими ногами. Правда капли крови отмечены, кто-то из них еще и ранен.

— Догнать и добить, чтоб тут не шарились? — спросил старший канонир.

Сотник кивнул. Осталось дождаться Арслана, уфитилившего на горячем коне вдаль. Не ко времени и без разрешения старшого в группе, но почему-то Пятой к этому нарушению дисциплины отнесся как-то снисходительно. Хотя уже давно Паша знал его как строгого и серьезного начальника. Впрочем, все эти странности с кострами и последующий отчаянный прыжок на злющего коня Паша понял, как полагал, правильно.

Джигит хотел удостовериться, что лекарь — на светлой стороне, потому нечисть отогнать горазд и тут же — проверил свое счастие, что с талисманом-монеткой получил. И командир отряда посчитал, что повысить татарский политморсос — стоит однозначно. Теперь, если шею не свернет — станет другом. Ну а сверзится с коня…

— Позавтракать бы не грех было — намекнул Хассе.

— Уже распорядился — ответил Барсук.

Впрочем оказалось, что и без его приказа есть кому этим заняться. Кузнечиха с Нежило — когда только успели — а уже считай и поспели — куренка сварили и с крупой какой-то. Такой получился кулеш не кулеш, суп не суп, но полный котелок горячего душистого варева. Несоленый, конечно, ну да из сумки с вяленым мясом трофейным со дна собрали осыпь соленую.

Как раз начальству хватило покушать — Барсука пушкари тож к столу пригласили. В три ложки и управились. Паша про себя отметил, что куренок дорого сейчас стоит — одну чешуйку серебряную, судя по прошлым покупкам, как и куча медвежьего мяса вровень.

Расстаралась хозяйка, зачет ей!

А сама-то она что есть будет? От курицы только косточки обглоданные остались, да и те пара тощих собак без шума и лая аккуратно и тихонько выклянчила. Видимо такие скромные, чтоб внимания других псов не привлекать.

И Паштет задумался всерьез.

И так нищая Кузнечиха несет убытки. Курицу свою не пожалела. Не, так-то понятно, наши женщины такие, да, но неудобно страшно. Потому как он куда богаче вдовы, а невозмутимостью олигарха, которому по жизни все должны, а он — никому, не обладает.

И еще чертова курица напомнила, что свеженина куда приятнее, чем твердокаменные трофеи, от которых уже зубы ломит, как посмотришь. И пока не наступил пост — мяса хочется чертовски. А тут еще и Гриммельсбахер с кольчугой шестерной. Некрасиво выходит — Пятой начальник — а без доспеха. Игрок прохвост — а неловко его из панцыря вытряхивать, как-то не по-товарищески выглядит, тем более — не безопасно все это сейчас.

Попили кипяченой водички с заваренными смородинными листьями, от чего получился почти чай с сильным витаминным запахом и чуточку отдающий мышами, что характерно для смороды. Паша вздохнул, вспомнив мамину весеннюю настойку — ярко и живо зеленую, радовавшую глаз и нос. пахнущую обалденно, только выпивать ее надо было быстро — чем дольше изумрудный напиток стоял, тем сильнее мышами пах, отчего прелесть пропадала.

Чай этот самодельный пили серьезно, уверовали оба начальника, что — раз лекарь посоветовал и сам пьет — то полезно и здорово.

А потом и татары с укрощенной зверюгой пожаловали. Конь был весь в пене и мыле, словно купался, Арслан смотрел героем, словно с афиши блокбастера. Хотя видно было — и сам вымотался изрядно. Усмиренному коню ноги спутал и сел рядом, как пригласили со всем вежеством.

Но в лес дезертиров резать — вызвался тут же. Только воды выдул флягу жадно — и как огурец! Глаза сверкают, оживлен и всемогущ! Это не понравилось ни Хассе, ни Барсуку, чего Пауль не понял.

Когда сын Головы на колу уехал на своем конике, который все это время спокойно щипал травку неподалеку, руководить татарами, Хассе тихо сказал попаданцу на ухо:

— Поостыть парню надо, нарвется ведь сгоряча!

— О чем ты?

— Больно уж он раздухарился. Не знаю, о чем вы с ним толковали, только мнится мне, что он очень уж вознесся и считает себя неуязвимым и несокрушимым. Такое плохо кончается. Не раз видал!

— Полагаешь глупостей наделает сейчас? — усомнился Пауль.

— Бой — это всегда опасность и сдохнуть можно от руки любой тупой скотины, если не бережешься. Что скажешь, сотник? — на удивление серьезно сказал старший канонир.

Пятой так же серьезно кивнул:

— Чаю, монетки твои — сильные обереги. Могут помочь. Но бог-то бог — да и сам не будь плох. А басурман посчитал, что теперь ему море по колено, все может. Согласен с почтенным пушкарем, тоже видал, как такие помирают быстро и глупо. Так что мы сейчас собираться будем, а ты с Арсланом поговори. Вразуми, молод он, горяч.

Паштет кивнул. Подставлять спутников ему не хотелось. Попросил, чтобы сказал Барсук воодушевленному джигиту перед вылазкой к лекарю подъехать. Благо и повод есть — про коня спросить.

Сам Хассе решил пока в деревне остаться, да и Пауль ему компанию составил. Не испытывал он сильного желания участвовать в лесном сражении — то, что стрельцы и люди джигита вырежут эту банду дезертиров — не сомневался ни разу. Потому — без него обойдутся!

Понятно, что эта остаточная банда — какая-то семья крымская, как положено на одного воина — пара-тройка хуже вооруженных, но одоспешенных помогал, а остальные — типа пажи и слуги, чтоб было кому лошадей чистить и обратно в Крым телеги с награбленным добром гнать. Воин — вон лежит, и его дружинник рядом, а остальные — подростки и их ликвидацию наблюдать совсем неохота, не тянет вот.

Сам с собой Павел не мог разобраться. Здесь — в это время — отношение к детям было совершенно взрослое. Тоже человеки, только еще не доделанные. Никаких сюси-масюси — ну насколько он мог судить, ясен день в домашних условиях он семейные дела не видал. Но у крымских татар в войске полно было мальчишек даже и не совсем подростков, а младше и противостояли им — часто тоже дети.

Мальчишке, что дозорным на дереве сидел в этой деревне лет 10 было, не больше и на него потратили напавшие последние свои две стрелы — то есть по-серьезному отнеслись.

Фон Шпицберген поморщился, поймав себя на нехорошей мысли — то, что крымчаки тут убили двоих малышей — почему-то не вызвало тех гадостных ощущений, которые он испытал, увидев как стрельцы вырезали охранявших табун коней татарчат. То есть странное вколочено — когда враг наших людей уничтожает — это понятно и привычно, враг он враг и есть. Иного от него не ждешь. Понятно, что и женщин и детей враг истребляет.

А когда наши воины режут малолетнего врага — какое-то возмущение и отторжение в душе возникло.

Они же дети!

Но ведь враги же!

При том вдвойне было неприятно и то, что попробуй он это высказать вслух — на него как на полного придурка поглядят и свои — и враги. Для них-то все понятно. Свои и чужие разделены именно по такому принципу. А возраст — да плевать на возраст. По делам тут судят. И ведь своими же глазами видал — татарчата-пастухи были вооружены — хоть и дерьмовым оружием, да, но оружием! Те же крестьяне тут в деревне такого не имели.

Хотя и взрослые мужчины. Но копье одно на всю артель. А у пастухов крымских — несколько было. И они умело их держали.

Маленькие и слабые — зато шустрые воины. И если б им выпал шанс — они бы Паштету выкололи глаза и вспороли брюхо в ответ на его гуманизм и пацифизм. И гордились бы своей победой до смертного своего одра.

Громадного воина победили!

В головы бы не пришло, что он их детство щадил.

Посчитали бы совсем глупым дурнем.

Не потому что они сами дураки — просто такое им никак не понятно.

И сдаваться тут не принято в принципе. Поднять руки во время боя — всего лишь глупость и трусость. Не оценят.

Такое может быть в каких-то малых разборках, носивших если и не семейный, но соседский характер — когда тот же хан Кончак взял в плен князя Игоря.

А чуток позже в битве при реке Калке сдались татаро-монголам в плен русские князья и их всех убили, при том не нарушив данного при капитуляции обещания «не проливать ни капли крови». Просто на пленных, уложенных на землю слоем, навалили дощатый помост и пировали там победители, пока под настилом хрипы не затихли. Раздавили насмерть задами, да.

А в войне Крыма с Россией плен означал банальное рабство. И зачастую сдохнуть было лучше. И вопросы гуманизма и пощады обе стороны бы не поняли. Разве что когда выгода была прямая — можно было на что-то надеяться — что выкупят свои. За очень большие деньги.

Но то особая тема. Пока про другое Пауль думал.

Дети, да. Недоделанные взрослые. С прописанной уже воспитанием программой ненависти и презрения к русским. И то, что отцы с дедами внушили — не перепишешь.

Но смотреть, как их резать будут — не хочется.

А ведь проблема так и осталась — что делать с малолетними — но врагами? Готовился когда к броску в прошлое — много чего читал про военное время. И получалось странное — немцы лютым террором на оккупированных территориях только разъярили население и сами же себе головную боль создали. Наши, завоевав Германию, максимально были лояльны к населению, сами голодали, но кормили побежденных сытнее, чем себя и никакой партизанской войны не возникло. Но и напугать немцев, чтоб они закаялись точить зубы тоже не вышло — и благодарности никакой за доброту не образовалось. Наоборот — какие только грехи советской армии не приписывались. То есть доброта к разгромленному врагу работает так же паршиво. Недорубленный лес — вырастает. Причем таким же вражеским, как и тот, который не дорубили.

И сидя тут — в местности, которую крымские воины выжгли и обезлюдили в прошлом году — и осколком разгромленной армии и в этом дотянулись — как-то само собой получалось думать на эту тему.

Вспомнилось давно читанное, что Чингиз-хан, за своего убитого отца мстя, вырезал все племя татар — тогда монголы зарезали всех мужского пола, кто был ростом выше тележной оси. Стоп! Только сейчас подумал. Опять все непонятно — откуда же тогда эти татары взялись, если их двести лет назад всех поубивали? Или уже триста? Пятьсот?

Запутано все. Хотя если честно — просто опять та же беда — французскую историю мы помним, а что у нас творилось — черт ногу сломит.

Впрочем, этих боевых подростков, что в лес убежали — зарубят безо всяких там размышлений. И не о том голову себе ломать надо — аккурат конские копыта стучат — счастливый Арслан приехал на рандеву и рот до ушей у сурового вояки.

Соскочил с седла — вежливо голову склонил. Счастливый такой, что глазом смотреть приятно, аж лучится. И не хочется его холодной водой отрезвления поливать, но если два опытных командира считают, что надо — тут Паша вздохнул.

А сделать и сказать ничего не успел, потому как словно из-под земли возник рядом разгоряченный Нежило с ворохом одежи — обужи и не обращая внимания на стоящего рядом воина заявил:

— Хозяййн! Все собрал, но там пэрстень на пальце у гололобого остался. Не снять!

Татарин презрительно фыркнул носом. Глянул свысока на неумелого слугу, потом — уже уважительно — на колдуна-лекаря.

— Снять, Эфенди?

— Да, помоги! — радуясь отсрочке ответил Паштет.

Как-то в голову не приходило, как выполнить совет начальников и не угадить в кои-то веки отличное настроение спутнику по походу. Знал Пауль, что хорошее настроение у людей редко бывает и чужое счастье даже и окружающим полезно.

— Тоже умник — тольки и могет щеки надувать — а вона — сидит жабой, не знат, что и делать! — вернул презрение слуга, показав хозяину взглядом на застывшего на корточках воина. Тот, судя по всему, еще только подходя вынул ножик, присел, взял руку мертвеца, чтобы ссечь палец — и замер неподвижно.

Подождав совершенно без толку, Пауль уже обеспокоенно сам поспешил к пациенту. Гадюка что ли там оказалась и тот боится пошевелиться?

Вроде никаких змей вокруг. Пара голых трупов и все. А парень сидит с ошалелым видом, словно ему по башке палкой дали с размаху и он птичек и бубенчики считает, что вокруг головы вьются. Ну, как в мультфильмах это состояние показывают!

— Что случилось, кардаш?

— Перстень…

— Что с ним не так?

На восковом грязном пальце — явно золотой, массивный — не с печаткой, а узор финифтью. Сидит плотно, ну так Нежило все и сказал.

— В чем дело-то?

— Это нашего рода перстень! Видишь знак? У отца такой был, у дядьки моего такой нынче, но поменьше. Ильгиз Безрукий не раз говорил про отцовский. А он тут — у этого вонючего шакала! Как попал?

— Ну у этого дохляка уже не спросишь. Снимай, как обещал, да и пойдем, чего тут сидеть…

— … да, да, Эфенди, уразумейса!

И что-то еще под нос пробормотал злобно. Палец мертвеца словно сам собой в сторону отлетел, а воин зачарованно уставился на золотой перстень у себя на ладони. Словно спросонья поднялся и запинаясь пошел следом за Паштетом и его слугой. В себя немного пришел только уже у землянки. Оторвал взгляд от окровавленного кусочка золота.

— Продай, Эфенди? Все что захочешь!

— Погоди. Сначало — дело. Стой спокойно и давай помолимся — по разумению своему.

— Так еще не время намаза!

Вот жеж. Упустил, да. Но что поделаешь — не разбирается попаданец в тонкостях иной религии. Хотя татары эти и сами хороши гуси — обряд прохождения между костров — явно языческий. То есть от другого бога.

Но это их определенно не смущает. А тут вона как — молиться только в определенное время. А, семь бед — один ответ! И Пауль, строго посмотрев на собеседника внушительно молвил с теми же джедайскими интонациями:

— Аллах всемилостив и потому за искреннюю молитву не наказывает!

Татарин посопел носом и заметил, что коврика у него с собой нету. А без него молиться не получится. И омовение же сделать надо!

Пауль тяжело вздохнул. Надо опять выкручиваться. Вспомнил читанную переписку водителей-дальнобойщиков в Европе и надеясь, что не слишком уж лютую ересь лепит — возразил как можно более уверенно:

— Ты в походе, вне дома, да еще и перед боем! Так?

— Так! — кивнул Арслан.

— Ну и когда молиться надо? По времени или по делу? И как считаешь молился пророк Магомед? Когда было надо или только когда положено? То есть вот надо биться, а время не то? Враги подождут? Или все же Аллах всемилостевейший услышит и поможет? Слыхал я, что даже на коне сидя, молиться можно и то угодно будет Высшему, если по делу и искренне. Спорить будешь?

Татарин замотал головой. Спорить с колдуном, который даже и про Аллаха наслышан и про Магомета — совершенно не хотелось. Да и бой впереди точно будет. И помолиться — ну всяко не помешает. Хотя и страшновато не следовать установленным правилам. Вздохнул — и решился.

И в нарушение канонов оба — один не шибко верящий вообще, а другой понимая, что делает неправильно по форме, но по сути верно — помолились.

Павел немножко привел свои мысли в порядок. Перстень — его трофей, а продавать его — как-то душа не лежит. Но и даром отдавать — тоже обидно, просто раскидываться ценностями — глупо, никто не оценит, только дураком считать станут. Потому надо нагнать таинственности, а там видно будет. Глянул на волнующегося, словно девушка на первом свидании, десятника и веско сказал:

— Перстень пока останется здесь, у меня, потому как надо его проверить — нет ли на нем проклятия или других вредных чар. Все же в руках врага был. А тебе надо вернуться живым, но при том — в бою отличиться. Проникнись сказанным!

Арслан определенно проникся. Явно пересиливая себя — отдал перстень. Глядел жалостно. Не, так не годится. Надо нагнать морозу!

— Ты не чувствовал, что он холодит кожу и словно покалывает? — деловито спросил его Павел.

— Нннет! — немного испугался татарин.

— Да и аура у него… Наведенное зло чую я. Придется поработать на изгнание Зла! — как бы про себя, но на самом деле для слушающего, молвил попаданец, осматривая перстень. Поневоле в душе усмехнулся, потому как получилось словно у опытного сантехника при визите к неопытной хозяйке. И да — есть в сантехниках и авторемонтниках что-то джедайское. Да и у айтишников, когда с клиентами говорят — тоже.

— Ступай и помни сказанное! — приказал сыну Головы на коле.

Джигит словно послушный мальчик кивнул, потом поспешно двинул к коню своему, взлетел в седло и, уже поворачивая его сказал:

— К аргамаку, Эфенди, пока лучше не подходи — он очень кусачий. Его еще надо учить и учить! Дикий совсем!

— Понял! Удачи тебе в бою!

Арслан снова кивнул и был таков.

Паша поглядел на аргамака. Тот ответил злым взглядом. Скотина чертова!

И опять шло не так, как положено попаданцу нормальному. Ясень день — должно было самому вскочить на коня и трофей тут же покорно смирился б с седоком и все удивленно б ахнули, дивясь умению и могуществу витязя, гарцующего на усмиренном дикаре.

Но Паштет нынче был уже учен и отлично помнил свои ощущения, когда улетел с мотоциклом с дороги в кусты. Толком даже и не понял что произошло и как его там кувыркало, просто ехал — и вдруг железный конь куда-то делся, а его треснуло с хрустом несколько раз и очухался уже в густом кустарнике. Потом разобрался, что какая-то скотина разлила по дороге масло, а прошедший дождик спрятал пятно на асфальте, примаскировал.

К своему огромному удивлению убедился, что несмотря на сотряс мощный — кости вроде целы и защита (еще думал — тратиться на нее или нет) — здорово спасла. Шлем протерло до поролона, сорвав щиток и светофильтр, их даже не нашел, так хорошо улетели, у ботинка отодрало подметку и от наколенных щитков мало что осталось.

Потом подташнивало и как-то странно организм себя чувствовал.

А кусты спасли конечно, смягчив удар. Была бы стенка — все бы там и кончилось. Шмяк — и все.

Повторять подобное с конем желания не было никакого. Успел уже узнать, что хоть и бились бравые мотоциклисты в больших количествах каждый год, но от конского поголовья за свою историю людей пострадало куда больше. Вон как казак пешего татарчонка конем стоптал нынче. Словно моцык педестриана на переходе!

А что кусачий этот конь… ну так тут что конь, что кот. Да, кусаются они многие. И от злобы и в виде ласки. Шкура-то лошадиная толстая и прочная, для них это так, пустячки, легкая забава. Кусь! Воздушный поцелуйчик. Милая игра. А человеку такое — ой как больно! Потому копытники на это внимательно смотрят — «своим, равным» для лошадей быть нельзя. Надо себя поставить, чтоб понимали — кто тут главный. И когда у коников зубы режутся — близко не проходить. И нагрузки давать все время, выгуливать — стоялый конь звереет и дичает. И скорее всего тяпнет от души, как только в зоне досягаемости окажешься.

Когда Пашу обучали лошадиным наукам — удивило, что в ответ на укус бить нельзя. Потому как получится — игру принял и можно продолжить! Глядеть в оба глаза и как только зубами потянулся — рявкнуть, сбить с настроя.

Судя по тяжелому взгляду аргамака — на этого орать хором придется.

Месяц. Ежедневно.

С грустью вспомнился старина Марк. Ни разу всадника кусить не пытался и хлеб с солью аккуратно брал мягкими губами с ладони. Других лошадок, правда, цапал.

Ладно, время еще есть на подумать, что дальше делать.

Посоветоваться что ли и мнение спросить — что старший канонир скажет?

Ничего в голову не лезет.

Поглядел на перстень — солидная гайка. Желтая такая.

Понять бы еще сколько стоит.

Небось как вся эта деревня. Золото на Руси — редкость.

Да и со шмотками решать что-то нужно. Одежа — обужа в цене. А кровищу отмыть — любая баба с удовольствием возьмется. В холодной воде быстро отстирывается, а тут холодной воды полно.

И как-то вдруг с расчетливых мыслей съехал — Кузнечиха с корзинкой из своей землянки выскочила, увидела, что заметили, засмущалась, покраснела.

Особенно, когда постоялец спросил — куда, дескать, собралась.

И уж совсем маков цвет на щеках, после признания — что за грибами идет.

Миленькая такая, спасу нет!

Допер, что скорее всего — на свою еду набрать ей надо — небось по вдовьим запасам-то как Мамай прошел, да и курица может последняя была. И к кулешу утром вдову не позвали… Нежило-то хоть и малой, но жуковитый и себя не забудет — сухарик погрызет, а то и мяса вяленого на зубы свои определит…

А бабе брать неоткуда.

Но гость в дом — бог в дом!

Тут это свято чтут.

Отмахнулся от надоевших мух.

А от мыслей так не отмахнешься.

И почувствовал, что адски хочется ему идти с этой девчонкой, а не тут караулить не пойми что и кого. А она еще искоса глянула синими своими глазищами и словно аркан накинула. Ноги сами пошли! Не заметил, как встал. И почему-то в жар бросило!

— Погоди! — хрипловато сказал хозяйке.

— Ась?

— Я с тобой схожу!

На симпатичном личике что-то такое промелькнуло мимолетно, такая гримаска наверное, что женщине бы сказала многое, но Павел был не женщиной и состояние его иное было, чуточку помраченное — не понял. Хотя сидевший поодаль Нежило, даром, что малой, а скорчил свою физию в очень скептической ухмылке.

А Паштета понесло. Мигом схватил свою аркебузу, похлопал по карману — тут ли спички, проверил — тут ли ножик — и догнал странно улыбающуюся хозяйку. Та хмыкнула тихонько и не спеша пошла к лесу — благо недалеко он виден.

Оглянулся на минутку. Нежило, сидящий у палатки, всем своим видом выражал крайнее неодобрение, прям на мордашке у него это было написано. А дальше — за кустами — была видна едущая неторопливо кавалькада всадников, Империя пошла наносить ребелям ответный удар. Все стрельцы с сотником, все татары с десятником и знакомый тощий силуэт игрока в хвосте. Шестерней не сверкает — видать надоумил его начальник не отсвечивать.

Снаряжены по боевому, у кого есть доспех — все на себя надели. И Арслан поблескивает на солнце боевой сталью — значит, не бедняк, есть панцырь. Едут не спеша, но как-то неуклонно, хрен их остановишь.

А потом как-то враз забыл про сослуживцев и поспешил за девчонкой — вдовицей.

И мысли у него были вполне себе понятные.

Паштет сильно бы удивился, узнав, о чем рассуждают в этот момент вышедшие на тропу войны его знакомцы.

Лисовин больше всего опасался, что у татар чертовых хватит ума уйти в перекрест.

Привычка у басурман при уходе от погони была такая злоехидная — бежать на все четыре стороны. В самом прямом смысле — делятся на практически равные части и уходят — на юг, на север, запад, восток — и поди пойми, где они собираться будут, самое очевидное направление — не факт, что именно годное. Туда самые резвые отправятся, на лучших конях — и будут погоню изматывать, а остальные в условленное место двинут. И так делиться могут не раз — а как убедятся, что погоня за кем-то точно привязалась, так те тоже в россыпь на все четыре стороны. А потом еще раз. И еще!

И соберутся вновь в условленном заранее месте, а погоня уже измотана и в сторону увелась далеко. Морочат голову, как заяц по пороше петли наматывающий! А это для них привычно и делать такое они умеют, уходя от настырной погони. Гоняться же по лесам за ними было достаточно бестолковым занятием. Был у Лисовина свой печальный опыт, когда обманули дурака на четыре кулака! Сейчас если они опять станут лошадными, добежав до своей стоянки и ума хватит им разделиться — тогда беда-печаль.

Времени потеряет прорву, а толку мало. И принес же враг рода человеческого этих тварей не к соседу Костьке, а к нему, Барсуку, словно других забот нету! Одна надежда — бегут сейчас безлошадные татарове пешком по лесу. Даже если у них и есть заводные кони, то всяко на лучших в набег поскакали, а остались те, что поплоше.

А рожи у разбойных дохляков — что в деревне его убиты — осунувшиеся были, некормленые. Тощее бегство получилось у них, не сытое. Мало каши ели, силенок не густо. Но найти и перебить их — очень важно, даже один живой враг дел может наворотить — не расхлебаешь! И чем меньше времени на боевые хлопоты потратит Лисовин — тем лучше. Потому как дел тут по хозяйству — великое множество, сразу и не сообразить, за что хвататься! Есть о чем голову ломать. Несколько лет назад с Литвы пришел мор, люди болеть и умирать стали и погода испортилась — неурожай уже пять лет. А еще и татары теперь откуда ни возьмись на голову свалились!

Арслана заботили другие мысли. Задал шаман немецкий задачку — и храбрым быть и не пострадать. Бой — всегда риск и чем больше заботишься о себе, тем вероятнее, что схлопочешь что нехорошее, потому как на окружающее уже внимания не хватит. Уж это-то колдун должен знать — сам же воин, да толковали урусы, что дрался этот странный немец лихо и здорово помог, стреляя из своего чудного мылтыка невиданно, нечеловечески быстро.

Не очень верилось когда стрельцы толковали, что не меньше трех десятков воинов он убил и золотого мурзу сам сшиб наповал, приврать любой воин за грех не считает, но тут почему-то казалось внутреннему чутью — правду толкуют. И как только грянулся золотой мурза мертвым оземь — перестал мылтык стрелять навсегда. Словно выполнил то, для чего его создали. Явное колдовство. Сколько раз слыхал, что волшебные вещи часто создаются именно для определенной цели — так и тут очень похоже.

А еще толковали, что шаман этот особенно свиреп спросонья. Ночью на него спящего напал десяток коварных дошманов, но вместо того, чтоб его зарезать — сами погибли, одного он ножом заколол, а других застрелил. В это совсем не верилось, номылтык чудной — об двух стволах стальных был, что смущало сильно. Раньше таких Арслан не видал, хотя не мальчик уже, насмотрелся на разное оружие и про огневой бой понимание имел.

Странно все, неясно.

И сегодня утром — по всему зарезать колдуна должен был этот крымский дошман, никак не успеть запалить фитиль, в ружье вставить и пальнуть — пока злой воин, с перстнем отцовским порченным, в дом земляной входит пятью шагами и с саблей наголо. Спросил когда старшего топчего из немцинов, мол как такое вышло — тот не моргнув глазом заявил по секрету, что умеет этот Паул огонь на пальцах своих зажигать и фитиль ему без надобности.

И опять же величали часто немцины своего хезмэттэша — Паша. И без подковырок и шуточек, на полном серьезе. Но Паша — это же считай трехбунчужный военачальник, человек знатного рода, титул такой высокий, как джигит слыхал, только султан турецкий или хедив египетский дать может, а он простой вроде человек…

Хотя… Сам-то Арслан — по роду его кто? Отец царем был! А сын — только до десятника дослужился. Но отец-то и мурза и царь! Кто после этого его старший сын? Много загадок в мире! Но у турок имени Паул нету…

А еще и перстень отцов! Как так могло получиться, что как только дал монетку заговоренную странный шаман — так тут же набежал прямо в руки в прямом смысле крымский людолов с заветным перстнем. Из всей тьмочисленной ханской рати — именно этот! И слуга колдуна немцинского не смог перстень снять, и он — Арслан — тут как тут оказался не позже, не раньше. Голова кругом от всего этого. И ведь не подстроено это самим шаманом, настолько-то людей Арслан понимал. Но за чистую случайность все принять — не получается.

Не бывает таких случайностей!

И конь у дохлого врага странный. Словно совсем дикий. То ли всадник у него был бестолковый, то ли…

Слыхал от мудрого своего дяди джигит, что у злых колдунов и кони лютые и звери они совсем и когда глядишь на коня — понимаешь, кто у него всадник. А у самых злокозненных слуг шайтана — так у их коней волчьи зубы! И жрут они не сено, а человечину!

Дядя никогда не врал и знал многое. Не шаман сам, конечно — но понимающий суть вещей и людей, как матерому воину и положено. Тут специально Арслан поглядел — на волкозубого бы не сел, но увидел нормальные лошадиные — и да, смог объездить.

Справился! Видать если дохлый хозяин и колдун — то не сильный. Или так убит был умело и по всем правилам колдунским, что силу потерял сразу — оттого и чары спали?

Такое часто бывает, не раз слышал от знающих людей! Тут главное чтобы по тени колдуна ударить, лучше конечно колышек вбить с наговором, но даже ногой топнуть по тени — слабеет сразу слуга нечистого и замедляется в движениях! Это и понятно — тень ведь хвост у такой нечисти изображает, и наступи-ка на хвост кому! А дошман как дверку в дом земляной открыл, так его тень под ноги немчина сама подстелилась. Тот и не упустил удачу.

Встряхнулся, видя что Лисовин на него странно поглядывает. Проверил еще раз — легко ли вынимается лук из саадака, на месте ли стрелы… В панцире у Арслана с прошлой стычки дыра образовалась в бочине — дошман копьем порвал, но спасло железное плетение и лезвие мимо тела скользнуло. Но про дырку помнить надо, а как деньги заведутся и кузня рядом будет — то и починить сразу. И вообще — собраться нужно перед дракой. Тут слишком сплелось много странного и непонятного, потому — глаз да глаз! А все же интересно, что там сейчас шаман немецкий с перстнем заговоренным творит?

Павел тем временем про кусочек золота и думать забыл, поспешал за девчонкой по тропинке и уже скоро оба вошли в лес — светлый и просторный какой-то. Ну да, сообразил попаданец — деревня рядом, потому весь сухостой и валежник мигом в топки уходит. Но все равно — приятный лес. Стволы ровные, как в парке. И папоротник резной словно декорация и мох мягким изумрудным ковром… Солнышко все осветило, совсем на душе приятно стало.

Спохватился попаданец, спросил в спину глядя:

— Кузнечиха, а звать-то тебя как?

Та глянула через плечо, с легкой усмешкой ответила:

— Лёной кличут.

— Ясно. А я — Павел!

— Да я знаю.

— Откуда? — удивился попаданец.

— Да твой старшой так тебя окликал. Ты бы подождал здесь пока, я скоренько…

— А что ты собралась делать? — достаточно глупо спросил Паштет, тут же сам понял, что ляпнул, но слово не воробей — из мушкета не подстрелишь! Как ни странно девчонка ответила, слегка приподняв подол своего мешкообразного сарафана и повертев босой ножкой в воздухе. Ступня, маленькая и узкая, была наполовину бурой.

— В кровище рудой измаралась — помыться надо.

— Тут речка?

— Ручей.

— Так и я с тобой. А то татарин злой утащит — пошутил Пауль. Ну то есть подумал сначала, что пошутил, да мигом одумался. Такой себе юмор, когда где-то тут недобитки шарятся.

Вдовица поежилась, потом кивнула. Судя по всему довод ей показался более чем веским. Тревожно заозиралась, посмурнела.

А потом вышли на бережок. Ручей был не велик, тут разливался пошире, образуя маленький песчаный пляжик и дно было чистым, ровным. Вода быстрая и совершенно прозрачная, журчит тихонько. И да — искупаться и впрямь захотелось, почувствовал Пауль весь свой пот засохлый.

Девчонка повторила свой трюк мгновенного стриптиза и тихо ахая и повизгивая плавно вошла в воду, прижав локотки к бокам и разведя руки в сторону. Видимо так вода казалась не такой ледяной. Глядя на нее и Паштет разоблачился, хоть и не так шустро, отогнал на время остатками сознания навалившиеся фривольные мысли, пока не уложил свою пищаль удобно и в доступности — чтоб схватить мигом, если что — и вступил в поток. И понял, почему это Лёна попискивала — вода чертова прямо кусалась, такая была холодная!

А девчонка терпеливо умывалась, забавно выглядя — обнаженная, но в платочке. Сурово у них тут, опростоволоситься даже крестьяне избегают.

Не смог отвести сразу взгляд и залип.

Хороша, чертовка! Вроде ж простецкое дело — помыться, сам Паша в ванной выглядел как слон неуклюжий, ворочающийся и топчущийся, а эта — грациозная и движения — хоть и из простонародья она — изящны, куда там многим актрисам. Не изображает из себя невесть что — а просто Женщина.

И красивая — вроде и худенькая, а не сказать, что хлипкая или тощая — как Паштетовы современницы — дряблые и вялые. Тут попаданец совсем не к месту вспомнил одну свою знакомую по работе, которая занималась бодибилдерством и страшно радовалась кубикам на прессе и мощным бицепсам — мысленно содрогнулся и всеми силами отогнал жуткое видение.

А здесь глаза радовались — где надо — крепенько, где надо — гладенько, где надо — кругленько! Причем вроде как она не замечает, что ею любуются, но нет-нет, да глянет через плечико — завлекла ли?

Паша пырился совершенно откровенно. И стыдновато ему было — все ж воспитан был хорошо, знал, что вроде не положено так на женщин таращиться, но поделать ничего с собой не мог. Оторвать глаз не мог!

Да и то сказать — сколько он уже тут обретается, а монашеская жизнь у него получалось, словно он аскет рьяный! Но организм уже работал сам по себе и пришлось Павлу сесть в холодную воду, чтоб чуточку себя остудить!

Получилось так себе — организм в целом аж немо взвизгнул от ледяной ванны и попытался в комочек свернуться, но в отличие от организма — ни глаза, ни прочее мужское достоинство нимало на холод не среагировали! Хоть льдом их обкладывай!

Вспомнил, что вроде можно сбить настрой такой чем-то в виде бурной деятельности в другом направлении. Ну да, мыться же пришел! А мыть тут много чего — крупный детина Пауль, как ни поставь, как ни положь. Хотя и заметил про себя — отощал чутка и жирочек нежный с боков и пузика пропал. И что самого удивило — запаха ядреного от себя не почуял. Но то понятно, толковали об этом феномене умные люди.

Когда человек неделями мало жрет и много бегает, он становится не таким сальным и вонючим. Тогда не мыться в обычном смысле, действительно, не проблема. Но правила гигиены определенные соблюдать надо. Чтоб не прело нигде, вошек не разводить, член не гноить, с грязной жопой не ходить…

Что-то типа воздушных ванн и обтирания — да хоть сухого — все же надо по любой возможности себе устраивать. И Пауль это делал. Помыть руки, хоть в луже без мыла, умыться в ручейке — такой кайф он не пропускал. В бане-то всего пару раз повезло побывать. Хотелось чистоты.

И хоть вода была ледяная — скрепя сердце в ней сидеть получалось — а все ж смог попаданец себя вымыть, не до скрипа — но приемлемо.

А тут и вдова-девчонка ближе подошла. Невзначай повернулась так и этак, плечиками повела, отчего груди завлекающе мягко колыхнулись, глянула искоса хоть и голубым льдистым взглядом, вроде холодным такой взгляд должен быть, но тут как обожгло горячей волной! И личико скромное, сама невинность, а так дерзко и вызывающе полоснула глазищами, что Паша, ухнув на манер кабана, взметнулся из воды с шумом, плеском и взрывом брызг, словно на дне ручья под ним пружина сработала.

Лёна взвизгнула и, хохоча серебристо, вроде как метнулась в сторону, но так, чтоб этот недотепа недогадливый сумел ручищами дотянуться и поймать. Пусть потом гордится, что такой ловкий! Хотя чуть не промазал, увалень! И про себя отметила — желанна она ему — вон как выстолбенел… местами…

Прижалась к нему всем телом… Большой, теплый, надежный… Подставила губы…

За поцелуем не сразу поняла, что он уже ее подхватил на руки и понес. Воин — а ласковый, покойный муж не тем запомнился. И — как этой ночью — слилась воедино с этим странным парнем…

Вроде миг один пролетел, а тени сильно сдвинулись! И теперь обнаженные тела освещены были солнышком. Вдовица блаженно грелась, исподволь поглядывая — как там ее мужчина? Уснул, нет? Нет, не спит, а осторожно и нежно пальчиками по ее коже водит-гладит. По плечикам, по грудям, отчего сосочки торчали как твердые камешки, по животику и бедрам…

Лежала раскинувшись и не стесняясь даже разметавшихся кос, а еще с детства маманя учила — волосы открывать даже перед мужем нельзя. Сейчас совершенно это не волновало. Вот наплевать, наоборот — когда такой взгляд — все показать можно! Хороши косы и сама тоже. И красива и сама это знала, видя, как немчин на нее смотрит. Аж в груди, где сердце стучало, потеплело приятно. И приятный будоражащий озноб от его ласковых прикосновений. И губы горели — целовался ее мужчина как-то не так, как положено — но от этого истома накатывала, млела женщина до головокружения.

— Мила я тебе? — чуточку еще задыхаясь, спросила лукаво глядя.

— Мила ты мне, мила… И будешь и была! — неожиданно для себя выдал Пауль. Сроду стихами не страдал, да и это вроде слыхал когда-то, а не сам сложил.

И опять потянул к себе послушную красавицу…

— Ну вот, как зверь лесной, нет чтоб дома по-людски — проворковала она и вроде как порицательные слова таким голоском сказала поощряющим, что Паша опять вспыхнул желанием. Умеют Евины дочери тембром и тоном совсем иное в сказанном подать… Словно играя на струнах душевных… И много чего еще умеют…

Снова опомнились — видя, что уже и снова тени их тела укрыли.

И потом удивила, глядя загадочно своими голубыми глазищами мягко сказала:

— Возвращаться пора, как бы не спохватились твои — вернутся так искать кинутся…

Резон в этом бесспорно был. И Павлу меньше всего хотелось, чтоб приперлись его камарады, потом от шуточек их солдафонских уши опухнут. С трудом оторвался взглядом от красотки, стал нехотя одеваться. А красавица опять удивила — он еще только за штаны свои взялся — а она уже вся стоит одетая-умытая и по виду этой скромной кошечки никак не подумаешь, что она тут пол дня вытворяла.

И улыбаясь невинно-бесстыже глядит как он тут в своих портках путается от неловкости момента. Всегда гордился тем, что быстрее женщин одевается — а тут как по мановению волшебной палочки. Вжух! И она в полном порядке. Еще и уголками покрасневших и чуток припухших губ легонько так улыбается. И чертенята во взгляде.

Но все ж оделся, сопя и пыхтя. Понимая, что устал как ездовая собака.

Двинулись обратно. Она ступая легко и незаметно под своим мешкоподобным платьем, или как эти сарафаны называются — впору вспомнить ансамблю «Березка» — те тоже так умели — вроде как плывут. Сам топотал грузно за ней — еще и потому, что как оказалось — совершенно не помнил, как они сюда шли!

И тут Паштет аж подпрыгнул, услышав за спиной негромкий и вроде бы знакомый голос.

— Немчин! Постой, потолковать надо!

Резко развернулся — аж в спине что-то хрустнуло.

Из густых кустов на тропинку вышагнул человек.

Казак. Тот самый — в странной розовой рубашке. И руки показывает пустые. Кольчуги на нем нету, сабли тоже не видать.

Какого ему черта нужно?

— Потолковать? О чем? — настороженно спросил попаданец.

— Мену предлагаю. Но лучше б тебе свою пищаль отложить. Я с миром! А ты неровен час грохнешь из своей штуковины сгоряча. У меня с собой видишь — оружья нету.

— Ножик вон из сапога выглядывает! — заметил сурово Пауль.

— Так у тебя на поясе тоже есть. Это ж и не оружие вовсе, да и нет у меня причины на тебя кидаться. Совсем другое нужно! Был бы тебе врагом — с саблей бы наскочил, пока ты с вдовицей веселился!

— Ты что ли тут сидел — глядел? — обозлился Паша, представивший ясно, что устроил этому прохвосту дармовое эротическое шоу и еще пуще на себя осердившись, что не заметил этого прохвоста. Ну да не до того было.

— Все же не так, чтоб прямо тут, поодаль все же. Зачем вам мешать-то? Подождал, понятно — вот сейчас время разговоры разговаривать — без насмешки, серьезно сказал человек в нелепой розовой рубашке. Которая сильно была попачкана красно-бурым, это притягивало взгляд и мешало сосредоточиться.

— О чем? — спросил Паштет, кивнув встревоженной подружке, что дескать — все нормально, ситуация под контролем. Та вроде поняла посыл, чуточку вроде сбросила напрягу, но смотрела своими голубыми глазищами так же настороженно.

— О лошадях, меринах и конях. И о кольчуге с саблей.

— Так, а растолковать? — поднял бровь Пауль, не теряя бдительности.

— Изволь, немчин. Утром ты мне разрешил взять панцирь, саблю и коня татарские. Было такое?

— Было. Но не в подарок. И мисюрку ты еще прихватил — заметил Паша.

— Да это-то понятно. Я после того недоросля татарина, коновода, порешил и угнал у гололобых все, на чем они сюда приехали.

— Коней?

— Два коня, три лошади, да четыре мерина. Это считая с погоней. Все с седлами. Еще один придурень меня догнать схотел, да кровью умылся…

— Стрела у него в спине была — показал свою осведомленность Павел.

— Да — незаметно для самого себя поморщился казак. Видать хотел себе и этого фрага приписать в заслугу. Или как тут победы называют?

— И что ты хочешь? — внутренне хмыкнул Пауль, обративший на это внимание.

— Поручительства твоего. Мне с табуном оседланных не с руки шататься, стреножат мигом.

— Понимаю. Кормить-поить замаешься, да и того и гляди башку снесут — согласился Паштет, чуток удивившись прозорливости своего старшего канонира. Хотя чего уж там — быть табунщиком непросто, а десяток голов — уже табун вполне себе годный.

— Вот. Потому хочу вернуться в деревню и чтоб помещик у меня не отнял все сразу. Соблазн-то велик. Но я в своем праве по коням. Что с бою взято — то свято! Но и он на своей земле — хозяин. Мне с ним не поспорить, да царя — далеко, до Бога — высоко — и казак перекрестился.

— И с чего ты взял, что дворянин меня слушать станет, когда дело о прибытке идет? — усмехнулся попаданец.

— Так известно же, ты лекарь немчинский двух воевод вылечил и сейчас к самому царю едешь. А он тебе охрану обеспечивает. Значит птица высокого полета ты. Ограбить меня при твоей заступе ему не с руки. На тебя глядя, по чести поступит — очень уверенно ответил мужчина в запачканной рубахе.

Паштет с трудом удержался, чтоб не чесать затылок. Откуда этот черт про него столько знает? Хотя — тут же деревня, а они в ней аж ночевали. Было кому и со стрельцами перемолвится. К тому же на первый даже взгляд — прохвост еще тот этот казак. И утром прям как из под земли вырос. Готов, похоже, был к набегу. Только выстрел бахнул — а он тут как тут. Не засланный ли казачок? Про татар уже не раз слышал, что они сюда являются и как правило — с поводырями из предателей. Мда, спиной поворачиваться не стоит! Хотя да — хотел бы пришибить — напал бы с саблей, пока попаданец с вдовушкой любился.

Получается — и впрямь защиты ищет. Десяток лошадок и коней — считай стоит миллион рублей в будущем, да и тут сопоставимая цена. Если не побольше, потому как лошадки тут — весь транспорт и без них никак не житье. Да и седла — сотню тысяч потянут даже по минимум — вспомнил виденное в интернете. Тут цены другие, понятно, но тоже не грошовые вещи.

Глянул на казака — точно безродный бомж с миллионом в ручонках… Да промеж двух огней — Паша уже убедился — просто так тут на Руси не побродяжничаешь, не любят тут шатающихся меж двор. И неожиданно — есть практически полный порядок на дорогах. Но тут все же и бандюганов хватает, да и самоуправства много, особенно если заступиться некому.

— Мне какая радость тебя защищать? — строго спросил мужчину в розовой рубахе.

— А ты возьми меня на службу, я тебе пригожусь.

— Ну да, как заяц и утка со щукой Ивану Царевичу — усмехнулся Павел, вспомнив детскую сказку о взаимопомощи при ломании жизни олигарху по фамилии Бессмертный.

— Может и получше — как Серый Волк — показал знакомство с бабушкиным фольклором и казак.

Поглядел задорно, но с тревогой в глубине взгляда.

А Пауль ломал себе голову — нужен ему еще и такой послужилец? По работе доводилось заниматься аутсорсингом, но вот нужно ли это тут? С другой стороны — турнет он этого прохвоста — тот и слиняет со всем добром. А это и убыточно и унизительно. Видно, что шустрый, на ногу легок — грузноватый Паша не угонится. Только позорище получится.

И грохнут потом этого проходимца на ночлеге те же крестьяне или проезжий дворянин. Конь — штука дорогущая. И всегда при хозяевах. А вот казак-бандит — он бесхозный. За десяток лошадок — точно грохнут и не поморщатся. Тем более — царю жаловаться уже будет некому. Всех расходов — отпущение грехов у попа получить…

— Ну раз так — рассказывай, как тут очутился, кто таков и что умеешь — молвил Паштет. И поглядел вопросительно и поощряюще.

Мужичок схватился за свою кривоватую бороденку. Видать не ожидал вопроса.

— Звать меня Ивашка Ёрш. Сам видишь — казакую. С прошлого года жил тут, приютили, выходили…

— Ранен был? — спросил Пауль.

— Да, саблей татаре посекли. Схватились тут с ними неподалече, меня с коня сбили, очнулся в одной рубахе — вот этой, раньше была кумачовой, да поизносилась, не стали снимать, побрезгали, а портки баские были — те взяли. А там, как в себя пришел немного, дополз до деревни — ну вот Христа ради и помогли.

— Много было татар в той стычке?

— Сотня! А нас десяток, нас и смяли, но мы им тоже крови пустили, да не свезло нам.

И кривобородый Ёрш в цветах и красках живописал, какая титаническая битва развернулась тут неподалеку от деревни. Увлекательно рассказывал, заслушаешься.

Паша покивал головой, потом спросил — а много ли проклятущие басурмане добра у казака уперли. Ивашка толково и четко расписал потерянные сокровища. Впечатляюще получилось!

— Горазд ты врать, человече — спокойно сказал в ответ Паштет.

Кривобородый даже дернулся от неожиданности — видать посчитал, что немчин уши вконец развесил, да обдернулся.

— С чего ты это взял? — спросил оторопело.

— Мне врать не надо, ты когда врешь — я это вижу. Хочешь у меня служить и добро не растерять — попытайся еще раз меня убедить, но опять если врать примешься — считай разговор окончен. И будут тебя тут ловить со всем тщанием, как вора. А табун следов оставляет — мама не горюй! Не этот помещик, так кто из соседей найдет и догонит. Так что — правду говори. И не надо мне тут божиться и креститься, не на рынке. Я лжу вижу. Вот это и помни! — сурово джедайским голосом сказал лекарь.

Внушительно получилось.

Минуту мерялись взглядами, при этом видно было, как у Ивашки в голове со страшной скоростью прокручиваются десятки вариантов. От напрыгнуть с ножом до бухнуться покаянно на колени.

Потом собрался с духом и хмуро заявил:

— С Москвы от татар бежавшего купца мы поймали неподалеку. Он с приказчиком был. Сам-два. И кошелек тугой плохо припрятал, углядели мы. А лошадки у них притомились, на ладан дышали уже. Не уйти было им.

— А вас сколь было?

— Вдвоем чаяли справиться с побратимом. Приказчик было за саблю схватился, да я его посек, не ловок торгован был железом махать. Не до смерти убил, нет, он саблю сронил и сам свалился. Купчина взмолился Христа ради, чтоб душу отпустили на покаяние — а деньги он и так отдаст. Я на то согласился, не люблю зря грех на душу брать, а мне сзади побратим Гришка Семух — по затылку с потягом и врезал саблей. Ну и тьма без дна. Пришел в себя — уже утром следующим. Кровища уже высохла, ажник к траве приклеился. Огляделся… В одной рубахе валяясь…

— В этой? — уточнил Паша.

— Ну да, откуда тут другой взяться. Купчишка с приказчиком своим тут же валяются — тоже голяком, прирезал их Гриша. Правда кошелек толстый был, соблазн велик. Да и кроме кошелька — богат был купчина, было что брать. Хотя он и с меня даже крестик снял, серебряный маманин был.

Ёрщ зло вздохнул и продолжил:

— Встать не смог — ноги не держали. Ну я и пополз по дороге. Вот к этим погорельцам и попал, помогли. Череп крепкий у меня оказался. Да и не советуют знающие люди по затылку так бить, бугор там костяной, не прорубишь. Поторопился Гриша. Бил бы меня по шее — не говорили бы сейчас. Побратим до гроба, выблядок…

Казак непроизвольно почесал привычным жестом затылок. Там у него был здоровенный шрам — Паша его засек еще утром.

— Так. И чем ты мне служить собираешься? — перешел к конкретике Павел.

— Да мало ли, что по дороге случиться может? Лишняя сабля по нынешним временам лишней не будет. А я ею владею неплохо.

— Огневому бою обучен? — уточнил мушкетер.

— Нет. Луком могу работать. Но лучше мне — сабля.

— И что за службу хочешь? — глянул серьезно попаданец.

— Харчи и оставить за собой то, что ты утром дал — запросил кривобородый.

— Все вместе рублей на 30 тянет. Пушкарю умелому царь куда меньше платит. А и ты не при пушке, да и я не царь.

— А вот тут лошадки и пригодятся — я с тобой ими могу расплатиться. У тебя-то отнимать не посмеют! Не забывай — табун у меня — честно добытый — в 9 голов. А это и побольше получится.

— Вообще-то 10, с тем считая, на котором ты ускакал. Смотрел к слову лошадок — они татарские? Или не ровен час — у местных может угнали?

— Нет, глянул — тавро крымское. Чистые они — уверенно сказал Ёрш.

Павел хмыкнул, забавно — разговор киношный, словно он краденое авто покупает.

А с другой стороны — так оно и есть. Лошадка тут поважнее авто. Метро и трамваев с грузовиками еще долго не будет.

И не проторговаться бы. Потому надо для самого себя понять — как дела дальше вести и чего требовать. И тут впору голову сломать, потому как учитывать надо не только свой интерес, теперь и о вдовице этой думать надо и по возможности сотника не обидеть и чтоб камарады не надулись.

И боярская эта шестерня с мишенью, как собаке пятая нога. Дорогущая, почетная и на зависть другим. Пятая нога. Самому носить — тяжеленная и уже убедился в том, что старый ментовский броник куда лучше удары держит, легче и даже греет и на воде поддерживает. Паштет был убежденным эгоистом и потому твердо знал — ему хорошо будет, если вокруг желающая ему добра публика соберется. Но тут не пересолить важно — халява людей сильно портит.

С Хассе посоветоваться разве? Или с сотником поговорить?

Не без основания Паша считал, что пока он тут миловался с молоденькой вдовицей — его спутники уже с татарами в лесу схлестнулись.

Как в воду глядел.

Спутники уже схлестнулись с дезертирами.

Следопыт шел первым, пешим, понятно. Конно уже было неловко — трава мятая, на которой видно было где кто бежал сменилась ковром мха и папоротниками, пришлось ближе к земле спуститься. С боков его охраняли двое лукарей из татар. Понятно — так себе защита от засады, но все же. Стрельцы — трое, что были отменными умельцами огневого боя — чуть поодаль и фитили у них дымились. Остальные уже с саблями наголо — готовы были атаковать любого, кто на дороге встанет. Да по двое с боков пробирались от основной группы, для пущего бережения.

Арслан перед погоней успел Барсуку про найденный перстень сказать, отчего сотник еще пуще удивился странностям в этом походе. И кивнул на просьбу десятника — не резать всех до смерти сразу — должен тот узнать — откуда отцовское сокровище у этих людоловов взялось?

Крови чем дальше — тем попадалось меньше, зато появились бороздки от задников сапог — не смог раненый дальше идти, волокли его под руки. Это хорошо, выдохнутся крымчаки, родича спасая, тяжелая ноша — обеспамятевший раненый.

И не дотащили — лежал мертвяк вытянувшись в папоротниках. Следопыт почти бегом бежал уже — след горячий, если кто понимает. В одном только месте остановился резко и руку поднял известным всем жестом: «Стоять!»

Веревка поперек пути, светлая, не попачканная, в глаза бросается. Самострел слабенький на скору руку к дереву привязан, наивно понадеялись дурни, что такую веревку урыски не заметят и словят болт. Веревку и самострел аккуратно прибрали с собой. И не медля — двинулись дальше.

Скоро просветлело меж деревьев — поляна открылась. И татарва там вся, что есть, на засады и прочие хитрости ума и сил у тех, кто еще был жив — не хватило. Ну то им не в укор — любое войско без командира — баранье стадо. И даже осторожности не хватило часового поставить — сгрудились кучей все на том краю поляны и пропустили главный момент — начало атаки.

— Алга! — рявкнул Арслан и его люди рванули вперед. Хорошо — не забыли о чем разговор шел до захода в лес — пищальникам дали бахнуть в кучу врагов, не заслонили собой. Грохнуло трижды, а там и всадники замахали саблями рубя направо и налево. И стрельцы туда же кинулись.

Разогнаться на этой полянке не получилось толком, да и опасались всадники того, что пробив толпу пешую влетят в лес где впору убиться о деревья самим и коней угробить, но тут люди уже были повоевавшие — в самый раз получилось. Да и пешцы были хиловаты и без щитов и пик. Короткий разгон и грохотом врезались! От кучки дошманов крымских успело отскочить трое-четверо, остальные плотно стояли, но к драке оказались не готовы — схватились за копья — но поздно.

Таранный удар оказался страшным и тяжким — масса нескольких конников сходу разметала кучку пеших. Десятник орал, чтоб живьем брали, сам охолонул себя — ан сабля уже в крови, опомнился, стал бить ею плашмя. Что-то больно ударило в бедро — белое в воздухе мелькнуло, с другой стороны в бок что-то укололо — отмахнулся саблей по обе стороны, попал, руку дернуло от ударов. Его люди уже спрыгивали с седел, вязали сбитых с ног врагов веревками. Бой кончился очень быстро. Воины столкнулись с неумелыми обозниками, ожидаемо. Да и молокососы тут сплошь оказались, только один старый. Притом — лежачий.

Подъехал не спеша Лисовин, поглядел. Разгром полный, трое крымских валяются в потоптанной траве так, как живые лежать ни за что не могут — сплющенно, словно растекшиеся бурдюки с водой. Один — с седой бородой, старик весь побуревшими уже окровавленными тряпками перемотанный — лежа пытается кинжалом отмахиваться, но слаб и стар — над его стараниями только смеются, держась поодаль. Двое корячатся, держась за головы и сквозь пальцы кровь льется. Остальных уже стрельцы с татарами придавили и повязали — благо опыт большой.

— Они твои, Арслан, только долго не тяни — чем быстрее вернемся, тем лучше будет — сказал сотник.

— Что тебе важно узнать? — спрыгивая с седла спросил десятник.

— Только то, что есть ли рядом кто еще такой же беглый и можно ли получить выкуп хотя бы за седую собаку? — мотнул подбородком в сторону злобного старика с ножиком.

— Выполню!

Лисовин отъехал в сторону, глянул, что за добро навоевали. Две убогие кобылы под сумками и сакмы тощие, свисают пустыми мешками. Стрельцы оружие собрали… Железа только — одно копье, две простенькие сабли унылой цены, грошовые, потому как не из стали доброй, а куда грустнее качеством, а зато две дубины и три мослака — так называется самый дешевый кистень из деревянной рукоятки и мосла коровы или лошади на веревочке. Ножики, правда были, но трофеями стрелецкими только три пошло, татары с чего то за крымских очень всерьез взялись, обогнали в драке московитов. Одежка и обувка — тоже убогая совсем. Ни шатров, ни даже палаток простейших — несколько потрепанных плащей да потертые попоны — вот и все с чем ночевали. Но то сотника не слишком огорчило — главное соседей таких лютых обезвредил, не будет эта сволочь тут шастать.

А уже люди Арслана костерок взбодрили, дымком потянуло и первый из пленных завизжал, когда ему стали пятки жарить. Странно показалось Лисовину — обычно спокойный и сдержанный татарин тут как зверь дикий, зубы оскалил и о чем-то бешеным шепотом пытуемого крымца спрашивает. А тот — самый мелкий из взятых только визжит и десятника это бесит еще сильнее.

И смотреть на это неинтересно, потому как что в погорелой деревне, что в той, где ночевал дворянин — дел Барсуку выше крыши и забот полон рот. Следопыт подъехал, доложил на ухо, что проверил вокруг этого лагерька — натоптали густо, нищие ротозеи, но все следы из лагеря в лагерь же и возвращались, похоже что всех тут захватили дезертиров.

Подъехал к десятнику у костра.

— Что злой такой? — спросил.

— Моим родом называются! — зло буркнул тот, пнув плачущего мальчишку сапогом.

— Твои родичи? — удивился сотник. Только этого не хватало — если они все одного корня, то сложно разбираться будет, за родню татары встанут!

— Себе имя присвоили, собачьи выкидыши, думали мы все кончились! Самозванцы проклятые! — рявкнул десятник, явно оскорбленный тем, что эту мразь начальник мог посчитать за его семейных.

— С выкупом что? — успокоился Лисовин. Самозванцев не жалуют, а тут никого нету, кто меньше ростом, чем высота тележной оси, даже и той, что у татар — высокой арбы. Порешит их всех Арслан, тут уже сомнений нет. Ну и хорошо, меньше хлопот. А смотрят пленные — избитые, помятые и связанные — совершенно волчьими глазами. Зло и запоминающе. Таких ни в рабы ни в холопи брать нельзя — только убытки будут.

— Нет выкупа. Нищие они — надеялись, что в набеге разбогатеют и под наше имя себе вытянут побольше, мурзами станут, свиные хвосты!

И яростно пнул сопляка недожженого. Тот еще пуще возопил.

— Тогда кончай их побыстрее и поедем! — поморщился Лисовин.

— Не могу сотник! Перстень родовой ими заколдован, порченый он для меня, хочу узнать как его от чар избавить. Твой шаман обещал помочь, но их чародейство ему неясно, долго возиться будет.

Воин, стоявший у израненного старика у которого уже кинжал, естественно отняли и связали шаловливые руки, окликнул начальников, чтоб подошли ближе.

Лежачий, глядя каким-то ускользающе лживым взглядом, тихо сказал:

— О могучий мурза! Я могу открыть тебе — как убрать коварные чары с перстня твоего рода. Но мне, как главному в роду стыдно это сделать перед малыми и юными — убей их быстро и я тебе все расскажу без утайки!

Арслан глумливо заржал и плюнул лежащему в лицо:

— Шакалье отродье! Нашел дурака! Я им дам легкую смерть — а ты и так почти дохлый, посмеешься надо мной и заявишь, что вот натянул мне, глупому, нос, молокососы не горазды боль переносить и могли бы разговориться, а тебе уже пытки не страшны — ты и так наполовину мертв. Ищи простаков в другом месте, дырявый гнус! Живых у меня твоих выродков шестеро — трех просто так замучаю, чтоб ты на это смотрел и слушал, как они воют, а там посмотрю, насколько у тебя язык развяжется, старая скотина!

Раненый дернулся, взгляд стал осмысленным и ненавидящим. Попытался тоже плюнуть, но не смог — все на его бороде осталось. Выпучил глаза яростно, ощерился — ан зубов-то у него сильная нехватка.

— Беззубая змея! Паскудный червяк! Это ты придумал наше имя украсть, гнойный прыщ? — ехидно спросил десятник, упиваясь видом униженного врага и радуясь, что он — молодой — а перехитрил этого пожившего долго ублюдка.

Старик задергался, клокочущим голосом стал призывать самые разные беды на голову стоящего над ним татарина, словно смола в котле забулькала, сыпанул зловеще заковыристыми проклятиями и хоть стоящие неподалеку татары и стрельцы — кто язык понимал — тревожно переглянулись и попятились непроизвольно, хоть и были смелыми воинами, Арслан же и бровью не повел.

— Тьфу на тебя еще раз, старая крыса! Эй! Не трусить! Он нам ничего не сможет сделать, а сам он сдохнет — и долго и мучительно, этот ветхий, бессильный колдун!

Лисовин и сам немного приужахнулся, когда услышал и разобрал, что им всем этот недобитый пожелал, но быстро опомнился — обереги явно работали сильнее, чем злобное колдунство разгромленного врага. Больно уж картина на полянке была говорящей. Разгром это.

Полный.

Потому тут как тупой стрелой в панцырь стреляет крымчак. Отскочат его ковы.

Хотя и не стоит судьбу искушать, черт его, гололобого знает. Раз выкупа не будет — чего терять время? Смотреть, как побежденным пальцы отрезают, носы и уши? Глаза выкалывают? Как на костре жарят пятки? Так доводилось уже не раз видеть, только свои уши от вопля и плача опухнут, и в голове потом звон два дня стоять будет, а толку от того никакого. Да и не любил сотник такие зрелища.

Арслану — да, ему это необходимо, что там за перстень и в чем его злое очарование — разобраться надо прямо здесь и сейчас. Знак знатного рода должен быть чистым и добро приносить, так что десятник в своем праве и его обязанность — мясничить пойманных самозванцев до получения результата, потому как татарское колдовство оно может и такое как немецкое, оружие оно сходно у всех, но особенности на первый взгляд неважные могут оказаться очень серьезными. И может Пауль фон Шпицберген и не справится. Видал такое своими глазами Лисовин — из татарских луков немчины были не горазды стрелять, хотя и глазомер и сила в руках была — ан не получалось. И точно так же татары с арбалетами немчинскими не горазды были, хотя и не дураки вовсе. Но вот — не их это.

Потому сказал подчиненному, что со стрельцами в деревню вернется, там же и встретятся. И поехал не спеша, слыша за спиной глухой топоток конских копыт его стрельцов и многоголосый вой и плач — на полянке начали выбивать из пленных все, что они знали.

Воров вообще никто не любит, а когда крадут имя рода и славу его — вдвойне плохо. Потому как на века вечные такое след дает.

К деревне когда вернулись — удивился еще больше Лисовин. Табун татарских коней-лошадей у землянки Кузнечихи — а в теньке сидят немчины и шиш этот безродный, что к деревне приблудился.

Пауль на ноги поднялся, навстречу вышел. Спросил — по здорову ли, и что с набежцами? Сотник с коня слез, ноги разминая, вежевато ответил, что все слава Богу. Сам спросил ответно — что за кони?

Оказалось, что взял лекарь себе в послужильцы этого казака и предлагает Барсуку Пятому купить табун. В хозяйстве-то пригодится.

Погорячился, определенно. Фон Шпицберген не знал, конечно, что были у хозяина деревни свои виды на табун этот, казак этот скользкий был человечишко и жил тут из милости, толку от него немного было, но все ж мужичишко, хотя по хозяйству не сказать, что пахорукий, но ленивый, казачурством своим попорченный. Видать было, что вольной жизни сладкой хлебнул и был даже богат какое-то время назад — а потом в ничтожество пришел. Ан про то, как можно жить, не копаясь в земле — помнит и забывать не хочет.

Потому — раз убег казак, уворовав у немчина оружие и доспехи, да коня справного — по праву и обязанности порядок тут блюсти обязан был Лисовин. То есть вора и конокрада поймать, своей властью наказать и получить табун в свою пользу. Кони и лошади нужны были тут погорельцам как воздух и вода. А уворованное себе оставить можно было бы запросто. На моей земле — значит — мое! И кольчужка бы пригодилась самому сотнику и седла… Потому по возвращении собирался стрелецкий начальник послать следопыта и с ним людей — чтоб казака того нашли, взяли и прибили. Понятно — не сдался бы тот подобру, поздорову. И вернулись бы с прибытком и жить бы стало легче — не любил Лисовин мутных людей рядом.

Порушил этот план лекарь, вот же незадача!

Впрочем горевал сотник недолго — как военный человек и начальник он внутренне всегда был готов, что обстановка вокруг может поменяться в любую минуту. Потому вздохнул только грустно и спросил лекаря:

— Ты его хоть прихолопил, или вольным оставил?

И понял по бараньему взгляду немчина простофильного, что тот даже вопрос не понял. С луны свалился! При том известно же — что если человек вольный — то он удерет в любой момент и ловить его никто и не почешется. А вот если удрал холоп — то тут его искать будут всерьез — потом поймают и вернут. Потому-то старосты в деревнях и тиуны у дворян и бояр — как раз холопы.

Однако, время было обедать и в животе бурчало — перед боем стрельцы и их начальник не поели — и потому, что сытого в сон клонит и злости в сытом меньше, да и с пустыми кишками не так страшно что в живот ранят. Вот если утробу набил жратвой и туда тебя ткнули — тогда точно каюк.

Но бой закончился, теперь и покушать стоит.

Кашу уже наварили, но немчины предложили мяском ее сдобрить. Вскладчину хотят свинью купить. Ну, такое предложение всегда к месту, какой же воин от мясного отказываться будет! Но беда в том, что не на рынке, а кормить вроде как гостей, да еще полезных — обязан хозяин. Гость в дом — Бог в дом, так Барсука отец учил с детства.

Потому отдал распоряжение старосте, чтоб тот обеспечил пирушку свиньей и овцой — для татар. Выбрал чтоб тех животин, что на зиму не останутся — видал уже хозяин, когда по приезде деревню проверял, овечку со сломанной задней ногой и свинью одноглазую с попорченным рылом. Мясо будет постное, ну да не до жиру.

Еще и потому на траты пошел Лисовин, что торговаться потом предстояло. А лекарь человек совестливый и жилки купеческой в нем нету, потому в благодарность за теплый прием хозяину будет уступать в цене. Вот пришлось бы торговаться с его старшим канониром — так не стал бы его кормить Барсук, наоборот, с голодным бы дело вел, потому как траты были бы напрасны — немец этот — жох и своего не упустит.

Каша как раз упрела, когда мясо стали варить и жарить. Народ тут собрался опытный и толковый и убоину разделали мигом, а овца со свиньей и пикнуть не успели, как уже их превратили в еду.

Пауль слыхал вроде, что мясо должно созреть, вылежаться, но тут народ был простой и свеженине обрадовался искренне. Потому все вмиг сделали. Жареное на угольях мясо было на вкус Паши жестковато, но пошло на «ура», а уж аромат был восхитительным. Готовили немцы и стрельцы, а бабы в солдатскую готовку не лезли

Но про Кузнечиху попаданец помнил и потому посолив и замотав в лист лопуха кусок горячей свинины отнес его даме своего сердца в землянку.

Та страшно удивилась, но приняла с благодарностью и тут же вгрызлась в сочный кус мяса. Очень голодная была и давно такой вкусноты не ела. Паша не стал мешать, а конгда возвращался увидел тонкие улыбочки на мордах сослуживцев, понимающий взгляд Хассе и странное — почему-то довольное выражение лица Лисовина.

После обеда завалились поспать по тутошнему обычаю.

Когда проснулись — как раз вернулись из леса татары, уставшие и злые. Не добился Арслан ничего толкового, врали и изворачивались пленные самозванцы до конца, а как проклятие снимать — не сказали. Наоборот, новых наговорили от души. И это даже матерых воинов смущало, смурные приехали. Но мясу обрадовались — на одной каше уже несколько дней сидели. Готовили в своей посуде, сами — но судя по разговорам — довольны остались.

А Паулю пришлось вести торг. Вскоре он уже стал подумывать, что ей-ей проще было бы того казака в лесу ножом зарезать, такая головная боль началась, что куда там.

Причем — с самого начала. Оказалось, что Лисовин с арабской цифирью не знаком, а принятые здесь и сейчас цифры обозначаются буквами! Обычными буквами из алфавита!

В которые, учитывая головоломное название цифр у московитов Паштет никак не мог врубиться. Прямо зашифрованная математика. К тому же, хоть Павел и помнил таблицу умножения, но давно разбаловался калькуляцией электронной, а тут солоно пришлось — считать и писать не на мониторе, а на песочке веточкой.

Голова кругом! Да к тому же чертовы кони и мерины и лошади оказались все разными и соответственно ценности были каждая голова — другой. Впору было оптом продать, но тут неожиданно возопил Нежило, да и Хассе его поддержал — много терял бы на таком опте Пауль, а эти двое с чего то его интересы как свои собственные стали отстаивать!

Ну со старшим канониром понятно — начальник подчиненного защищать перед посторонними обязан. Но слуга-то!

Поглядел на своего Нежило иным взглядом. Немножко в душе удивился.

Потом успехнулся.

В том, покинутом времени, многие скоробогачи и их уточки, как называли подруг «новых богатых» из-за вкаченного в губы и скулы силикона, отчего женщины становились на одно лицо все, о слугах всерьез мечтали многие. Особенно — дамы с толстыми кошельками папиков.

А так как что такое слуги — знали эти скоробогачи крайне мало, в основном из кино — то брали за образец викторианскую Англию с ее чопорностью и вышколенностью прислуги.

Голубая мечта у безродных, но наворовавших — чтоб их род длился вечно и у сорок пятого по счету рода баронета был сорок пятый дворецкий из потомственного рода слуг, гордящийся, что его семья всегда прислуживала высокородному хозяину. Десятками поколений. Верой и правдой, самозабвенно.

Одна беда — из нашего ворья никто дворянами не был, воспитание было самым подзаборным — уголовно-воровским и потому обожавшая золотые унитазы публика знать не знала — что такое викторианская Англия и ее слуги. А там был такой порядок строгий, что и в гвардейской воинской части дисциплина куда слабее. И что самое характерное — по струнке ходили не только слуги. Хозяева тоже были опутаны тысячью правил, установок и традиций. И никаких вольностей быть не могло — общество не поймет. Езди как трамвай по рельсам, не нарушая устоев и приличий! А иначе — позор, обструкция и общество выкинет вон не только тебя, но и всех твоих родичей, потому как шелудивая овца все стадо портит!

Получалось, что слуги и хозяева практически были напрочь отделены друг от друга и не должны были встречаться и общаться в принципе. Категорически! Хозяевам банально было запрещено заходить на «черную половину» — на территорию слуг. Это — шокинг! Потеря лица и унизительно! Словно на улице лицом в грязь упасть.

Слуги категорически не должны были попадаться на глаза хозяевам — за очень малым исключением «допущенных к высшим». Всякие там кухарки и прочие уборщики могли своих господ только издалека увидеть, не то, чтоб разговаривать. А вот дворецкого и гувернантку даже к господскому столу допускали, могли они сидеть с господами, но естественно в дальнем конце стола. И они же как раз и были передаточным звеном между господами и слугами. Но при том сами и помыслить не могли причислять себя уже к господам, нет. Тоже прислуга — но с привилегиями, не более. Сам хозяин банально не мог спуститься в кухню, например. Это было бы ужасным проступком и нарушением правил приличия! Как с голой жопой на бал приехать! И хозяйка не могла собственноручно отлупасить по мордасам нерадивую прислугу. Это бы саму хозяйку опозорило навсегда. Не потому что била — а потому что она, высшая, обмаралась о низших! Про Индию все знали, что там касты и высокородному брамину даже краем одежды прикоснуться к грязному убощику было категорически запрещено — карму этим свою угробит, потому и каста грязных паршивцев называлась «неприкасаемые», а оказалось, что в Англии те же погремушки были в равной степени, только называлось по-другому.

И когда на британском телевидении наладили любопытное шоу — где одна группа англичан должна была жить по канонам аристократии — как владельцы и хозяева старинного особняка со всем добром в виде парка и прочих угодий, а другие — играли роль их слуг, то очень быстро оказалось, что слуги вписались в ситуацию на «отлично», а с «аристократами» дело провалилось — никак им не удавалось встать на нужный уровень, прогорело то шоу. Непросто даже для британцев выполнять требования старой аристократии.

Паштет хмыкнул… В России опять все было не так и не правильно. Вот — слуга, ведет себя, паршивец, очень самостоятельно. Какой из него Бэрримор!

А ведь только сейчас дошло — у Баскервилей тоже кроме дворецкого никто с хозяевами не общался. Причем сейчас-то понимал Паша, что обнищали Баскервили — всего двое слуг получалось в доме, больше не мог содержать сэр. И жена Бэрримора появилась только когда пошла катастрофа и сэр Генри решил мужа уволить, терять уже было нечего. До того — не видно и не слышно ее было. Как и положено!

К слову и сам Шерлок Холмс и доктор Ватсон — тоже нищеброды, снимали одну квартиру на двоих и прислуживала им сама хозяйка на все про все…

То ли дело профессор Преображенский — на широкую ногу жил — кухарка, горничная… Это в Советской-то России! Но ведь и у писателя Германа официально пять слуг было, как полагалось маститому члену Союза Писателей СССР. Кухарка, стенографистка, шофер, няня, еще кто-то… Хотя по воспоминаниям кинорежиссера — его сына — мира в семью такое обилие посторонних не приносило и мать с отцом скандалили люто и часто.

И теперь господин Пауль фон Шпицберген только диву давался, какой спор закипел вокруг коней и лошадей. И особенно — тому, что малой его слуга как внезапно оказалось — понимал толк в четвероногих.

Пока возился Паша с копытниками — усвоил уже неизвестное для большей части горожан — есть кони — у них яйца. И потому кони могут быть агрессивными и даже драться друг с другом могут. И дерутся. Зачастую выясняя отношения в самый неподходящий момент. А это крайне неприятно, что в спорте, что в бою и даже в конюшне.

Если яйца отрезали коню — он становится мерином, характер как у холощеного кота становится мирным, и животинка сильно урезонивается. Хотя в соревнованиях вполне может участвовать тоже — резвости не теряет.

Ну а лошадки — они лошадки и есть. Они необходимы для того, чтобы породу давать в будущее, жеребяток рожать, приплод чтоб был. Без лошадок никакого коневодства не может быть. Это Пауль еще в своем времени внятно уяснил.

Попав в это время еще понял, что конь — престижен для воина и на кобылу садиться боец не захочет. Стыдновато. И просто опасно. Да и для строя наличие вместе кобыл и коней — помеха изрядная. Страсти кипеть будут и это на войне недопустимо, тут в бой надо, а к твоей лошадке воспылали страстью. Ну а учитывая размеры и вес животинок — человечку может изрядно достаться от таких страстей. Придавят насмерть и не заметят. Потому как любовь не знает преград!

Сейчас слушая препирательства сторон прикинул схему по которой оценивают четвероногих. И как всегда получилось, что не знает он тут многого.

— Да как же господарь сотник, какой же это меринец! Это уж точно мерин добрый, в самой силе, не недоросль! Да вот господарь старший канонир согласно головой кивает! — горячо и смело говорил в это время Нежило.

— Ну можно сказать, что меринок, так-то пожалуй точнее выйдет! Сам глянь на коленки и бабки! — явно стараясь сгладить углы миролюбиво вступился Хассе. В отличие от горячего Нежило мудрый старший канонир отношения портить с начальством не рвался.

Паштет успел поймать крайне неприязненный взгляд Барсука, которым тот одарил нахального пащенка. И тут Павел чуть не свалял дурака, фыркнув насмешливо, потому как вид у грозного командира стрелецкой сотни был точь в точь, как у громадного и свирепого цепного пса, под самым носом которого нагло и беспардонно разгуливал котенок. Ровно на пять сантиметров дальше, чем кованая цепь позволяла дотянуться зубастой псовой пасти.

Закашлялся Паша, прикрывая неловкую выходку. Пятой подозрительно глянул, но успокоился — слава Вышним силам — не увидел этот обидный фырк. Поди потом, налаживай отношения снова, если дворянин убедился, что его чести и гордости поруха нанесена и по его самолюбию в грязных сапогах прошли. Любому мужику такое в досаду, а он — офицер и хозяин этих мест. С правом суда и казни!

Нет, так-то в это время жизнь человеческая не дорого ценится, но все ж порядок есть порядок, это не Польское королевство с их сумасбродством шляхты. Приличия соблюдать надо и как б ни хотел Лисовин устроить нахаленку мелкорослому веселое житие — а не может. Потому как наглый малец — слуга не абы кого. Фон Шпицберген ему хозяин. И тут-то перед Павлом как раз получался яркий пример «вассал не моего всассала» — вообще чуж-чуженин. Вот рядом стоит, пострел, а не дотянешься. Юрисдикция ограничена. Даже по шее не дашь!

Попытка хитроумного Лисовина купить лошадок и прочих меринов татарских подешевле оптом — провалилась. Пришлось торговаться за каждую животинку и тут внезапно вышло, что не только старший немчин в копытных разбирается, но и паршивец малолетний очень недурно ведает в этом деле. Еще и казак приблудный то и дело словечко вставлял, тоже себя под защитой уже чуял, не боялся. Глазами встретились и показалось Пятому, что что-то чует приблудыш, усек засранец в ветхой розовой рубахе, что чудом из-под топора выскочить успел! Хотя шибко умным и быть не надо — свое грустное и недолгое будущее с чужим богатством и без защиты любой разумный сообразит. Но получалось, что торг идет не один на один, а против четверых сразу. Не рукопашный бой, но — сложно и тяжело.

И потому цену толком сбить дворянину не получалось никак. А денег таких, чтоб купить по их верной стоимости — не было! И пришлось торговаться, как маклаку на рынке. А куда деваться — нужны тут эти четырехногие как воздух. С их помощью можно погорелую деревню сделать снова доходной.

И опять мимолетно удивился Лисовин — гость его с неведомого острова не понимал в лошадях ни черта. Сам-то он, немчин, вроде конно обучен неплохо, наездник уверенный и за конем уход знает толково, но опять же словно с луны свалился и понятия не имеет не то, что как отличается аргамак от других всем понятных «коней добрых», а «конь середний» от «конишко обышного», и тем более не видел явно разницу между «конь добрый» и «мерин добрый». Только глазами захлопал, когда чертов сын Нежило, ни дна ему ни покрышки, уверенно — и с доказательствами выявил из меринов одного «мерина литовского», а другого опознал как «мерина черемисского», хотя и старого, но возразить на то Пятой не смог, прав был мелкий поганец! Черт глазастый!

И получалось, что всего денег отдать придется такую кучу, что совсем нестерпимо выходит. И досадно и чести урон — слуги чужие переспорили!

Потому решившись — выложил Лисовин козырь!

— Толку-то тебе торговаться, немчин! Не пригодятся тебе эти животинки.

— Почему? — отвлекся от своих витаний в облаках лекарь.

— Да потому что доедем мы до Верхнего волока и дальше пойдем водой — на лодках. Своих коней — государевых, полученных в Москве — там я сдам под запись, по головам. Как мне положено по службе царской. А ты своих куда денешь? Извоз там есть, да не укупить им все твое — за треть цены и отдашь в лучшем случае. А они, штукари, видя твою нужу продать — цену сшибут, как ястреб утку! Да, мне тут эти лошади и мерины нужны очень — сам видишь, что после татарского нашествия творится. Но с ценой мне не поднять, как оно того стоит. Так и тебе убыток будет солидный по твоему упрямству, не говоря о том, что гнать табун — хлопот много. Вот твои шибко умные слуги и будут корячиться, кормить — поить, раз торгу мешают!

Впору было рот раскрыть. Никак Паштет не ожидал, что перейдет из армии во флот — а вон оно как вытанцовывается. Да и остальные переглянулись удивленно. Очень оно очевидно было, что сам сотник не хотел изначально водой идти, не похоже, что он силен в лодочных походах — но тут решился. И получится из пехоты — в кавалерию, из кавалерии в матросы. Или морскую пехоту?

Причем для хроноаборигенов это привычное дело. Поморщились, плечами пожали — ну и ладно, дескать. Ну может быть неудобно, непривычно — а куда деваться.

Забавно, как потом пытаются разнообразие жизни впихнуть в жесткие рамки книжные историки, соответственно своему взгляду. Ну и еще тому, чтоб чем-то невиданно новым публику поразить и вызвать вал популярности.

В том будущем времени как раз много спорили на тему новой теории — что вот на Руси два века пехоты и не было, а была только кавалерия.

То есть до XII века пехота была и после была а в эти два — нет и все?

Если очень схематично, то да — говорили некоторые «знатоки прошлого». К XII веку сходит на нет пехота. Просто объективная необходимость в ней дескать отпала. А в XV веке в связи с распространением огнестрела вновь возникла необходимость в пехоте.

Расцвел феодализм, а какой смысл рыцарю ходить пешком, если он себе может позволить коня?

А крестьян загнали в холопы, и оружие им запретили. Вот и получилось что воюют благородные всадники между собой, а пехоты нет совсем. В войске есть крестьяне, но это не пехота, а обозники, слуги, стройбат. На Руси было чуть по другому, у нас своя история, но типа так же.

Взяли грамотеи будущего и урезали пехоту до полного отсутствия.

Хоть стой, хоть падай.

Паштет, глядя на царское войско и вообще житие вокруг определенно понимал, что жесткие усеченные схемы — хороши для умозрительных построений не шибко разбирающихся в полноте жизни книжников ученых. Ибо образованность их была односторонней и подобна флюсу, как справедливо отмечал еще Козьма Прутков.

Черпать суп из бака чайной ложечкой — достаточно нелепо, как и размешивать сахар в чашечке кофе суповым черпаком. Инструмент должен быть соразмерен задаче. Вот! Именно! Не будет рыцарь и его оруженосец сортирную яму копать! И при обозе охраной они сидеть не будут — там свои сторожа должны быть. Есть масса унизительных для благородного человека военных работ. Без которых хреново будет всем и делать их кто-то должен. Потому заява с апломбом: «пехоты в принципе не было!» — Павла еще тогда — в будущем — удивила.

Задач разнообразных на войне слишком много, чтоб все одними танками решать. А конный бронированный рыцарь или дружинник — как раз такой танк Средневековья. И дорогой — и в малом количестве имеющийся. Банально не поспеть везде. И задачки у него — как раз таки очень ограничены. Как и у танка. А масса всего жизненно важного можно обеспечить куда более дешевой и скромной скотинкой — как раз именно двуногой пехотой. То есть пехота на все руки, а без нее — как без рук.

Конь — дорогая вещь и возни с ним много, его еще купить надо, а ноги у человека всегда при себе. Потому пехота — куда дешевле конницы. Бегает медленнее, это да. Ну так и сажай ее там, где бегать не надо. И не обязательно эта пехота должна быть регулярной.

Для определяющей роли в сражении иррегулярной пехоте совсем необязательно быть главной ударной силой в полевом сражении — достаточно оказывать существенное влияние на ход боевых действий в войне в целом.

Например, перехватом обозов и, шире, путей снабжения. Или превращением угрожаемых направлений в недоступные для конницы (сооружением засек, например). То есть ограничением свободы маневра неприятеля.

Или обороной бродов и переправ. В этом и состоит искусство полководцев — максимально использовать сильные стороны имеющихся в наличии своих войск и слабые стороны противника.

Пехота, особенно иррегулярная, в сравнении с конницей имеет три преимущества:

Доктор тогда усмешливо заявил, что европейцы сами все время стараются милитаризировать Россию. Из-за своей неуемной жадности. И это давно уже отмечалось наблюдательными людьми с Запада. Другое дело, что их там мало, и потому написанное куда как давно только редкие Бисмарки читали.

Этого Павел не понял, Как-то странно прозвучало. Общеизвестно же, что всю дорогу цари армию накачивали. Да и в СССР тоже… И потом…

— Так судите сами. Давно уже отмечено. Западные государства зародились в условиях весьма ограниченных ресурсов и неослабевающего давления сидящего друг у друга на головах населения, что в значительной мере определяет то, как эти государства реагируют, став объектом нападения. В течение довольно продолжительного времени, когда центральная власть была слабой, конфликты постоянно решались кровавым путем, и даже самый незначительный укол от бывшего друга тут же превращал его в соперника и злого врага, с которым уже всерьез сражались на мечах. Повторю — всерьез. Причина была в том, что в данных условиях защита любого кусочка своей территории была ключом к выживанию.

Напротив, Россия простирается на почти бескрайней территории, на которой рассредоточены ресурсы. Многочисленные, разнообразные и обильные. Кроме того, Россия умело пользовалась щедростью торгового пути, который вел из варяг в греки, и была она столь активной, что арабские географы твердо были уверены в существовании пролива, который соединяет Черное и Балтийское моря. В этих условиях было важно избегать конфликтов, и людям, которые хватались за оружие при каждом косом взгляде, в такой среде жилось бы несладко. Ведь и сейчас торговому бизнесу ссоры и драки вредят, верно?

Паша кивнул, поглядел с интересом. Старичок не замедлил продолжить:

— Поэтому сформировалась весьма отличающаяся стратегия разрешения конфликтов, которая дожила до наших дней. Если обидеть русского или как-то ему навредить, вряд ли начнется драка (хотя именно это и происходит во время демонстративных стычек на публике или при ожидаемом сведении счетов с помощью насилия). Чаще вместо этого русский просто пошлет вас куда подальше и не захочет иметь с вами ничего общего. Если ситуацию усложняет физическая близость, то русский задумается о переезде — в любом направлении, но главное, чтобы подальше от вас. В обычном разговоре все это формулируется односложным заявлением «Пшёл ты», формой глагола «послать подальше». В условиях практически бесконечного количества свободной земли, где можно поселиться, эта стратегия работает замечательно. Русские живут оседло, но когда надо переехать, они ведут себя, как кочевники, в среде которых основной способ решения конфликтов — это добровольное перемещение.

Такая реакция на обиду является своего рода постоянным аспектом русской культуры, в связи с чем Запад, который этого не понимает, с трудом может добиться столь желанных для него результатов. Для людей с Запада обиду можно искупить извинением, чем-то вроде «I am sorry!». Но для русского это ничто, пустые словесы, особенно в случае, когда извинения принес тот, кого уже отправили куда подальше. Словесное извинение, которое не сопровождается ничем ощутимым, является одним из правил хорошего тона только на Западе, оно для русских — своего рода бесполезная и ненужная роскошь. Еще несколько десятилетий назад обычное извинение звучало как «извиняюсь». Сегодня Россия намного вежливее, но базовые культурные образцы сохранены.

И тогда как исключительно словесное извинение бесценно для европейцев, для русских без ощутимого возмещения убытков — нет. «Поправить дело» может означать, что вы расстанетесь с редким имуществом, предложите новое и серьезное обязательство или заявите о коренной смене направления. Главное — сделать все не только на словах, потому что на определенном этапе слова могут только усугубить ситуацию, и призыв «идти куда подальше» может быть дополнен менее приятной фразой «позвольте, я покажу туда дорогу и помогу вам идти туда побыстрее».

А если вы думаете, что иностранные державы не раз пытались напасть и покорить Россию, чтобы получить доступ к огромным природным ресурсам, то вы ошибаетесь: доступ у них был всегда — достаточно было попросить. Обычно русские не отказываются продавать свои природные богатства — даже потенциальным врагам. Причем берут недорого. Вот только враги, как правило, хотели «присосаться» к российским источникам бесплатно. Потому как грабеж всегда выгоднее торговли. Все получаешь даром! И сейчас ничего не поменялось Для людей европейской цивилизации существование России — неприятность, от которой они пытались избавиться с помощью насилия.

Но они достигли в итоге только того, что после их неудачи для них самих цена возросла. Это простой принцип: иностранцы хотят русские ресурсы, а для их защиты России нужно сильное, централизованное государство с большой и сильной армией, так что иностранцы должны платить и поддерживать тем самым российское государство и армию. В результате большая часть финансов российского государства берется из экспортных тарифов, сейчас к примеру прежде всего экспорта нефти и газа, а не из налогообложения российского населения.

В конце концов, российское население дорого платило, сражаясь с постоянными захватчиками, так зачем отягощать его налогами еще больше? Это значит, что российское государство — государство таможенное, которое использует пошлины и тарифы для получения средств от недругов, которые его могли бы уничтожить, а также использует эти средства на собственную оборону. Ввиду того, что замены русским ресурсам не существует, работает принцип: чем более враждебно окружающий мир ведет себя в отношении России, тем больше денег он заплатит за национальную оборону России.

И тем больше русскими вкладывается в армию. Так было написано раньше — и сейчас ровно ничего не поменялось. Грабеж всегда был выгоднее торговли, упускается только один момент — это когда грабеж успешен. В противном случае убытки катастрофичны, но как сами видите — ничего не меняется и как у придурков, идущих в казино, потому как «Ну должен же я когда-нибудь и выиграть!!! Вот в этот раз мне точно повезет!!!», так и у организаторов походов за ресурсами перспективы убогие. Особенно если учитывать немаловажный фактор — отношения «белых господ» к аборигенам самое паскудное и очередной визит европейских соседей для русских означает независимо от того, кто приперся и в каком веке — прямое выживание, которое можно обеспечить только дубиной по головам очередных грабителей. Потому как плохо относятся колонизаторы к аборигенам. И это прошито в матрице колонизаторов.

— Пожалуй, соглашусь — несколько удивленно сказал Паша. И добавил:

— Знаете, необычные мысли какие-то. Но верные. Раньше такого понятного и простого объяснения не видел.

— Так для того, чтобы их высказать надо быть американцем. По фамилии Орлов. Я и сам удивился, когда читал его статьи на тему взаимоотношений России с Западом. Но для нормального жителя той же Европы подобное понимание никак не достижимо.

Паша вздохнул печально. Странно, этот старичок словно сшивал ранее несопоставимое — седую забытую старину и современность. И как-то все время получалось, что люди не меняются. Разве что раньше гонцов посылали, потом письма на бумаге писали а теперь по мобилам звонят, но весь прогресс — строго внешний. Ну раньше пешком, потом на верблюдах, далее на конях, а позже на автомобилях и самолетах — но ездоки все те же.

Седой доктор продолжил:

— Они тупо и как при Карле 12 и прочих таких же вождях лезут в одну и ту же ловушку. Да вы и сами видели, как последнее время наши «партнеры» сами себе в ногу стреляют, причем уже не из пистолета, а скорее уж дробовика. Двуствольного! Картечью!

И никак не могут остановиться, загоняя свои страны в полную задницу из которой выхода нету. Вот сейчас они уже в глубокий тупик летят на всех парах. Или так сдохнуть мирно, или еще войну закатить напоследок — выбор у них уже невелик. Что называется — приплыли, суши весла. И никаких перспектив у них разумных уже нет.

— Вы считаете, что не выкрутятся уже? — спросил Павел.

— Ну человек очень умеет выживать — как показывает история. К тому же и у нас есть ахиллесова пята. Которая и сильная сторона и слабая. Русские — государственники. Помните как Жванецкий говорил?

— Нет, я его не читал…

— «В драке не помогут — в войне победят!» Тогда все посмеивались, а ведь точно сказано. Для того, чтобы лезть в драку русскому надо знать, что он на правильной стороне. Потому поведение в быту разительно отличается от тех же горячих горцев, которые конфликты создают вообще на пустом месте, чтоб показать свою «альфовость». И не раздумывая кидаются в драку «за своих».

Знаете, в девяностых годах очень сильно удивился когда пришлось на «Скорой помощи» разгребать последствия крупного мордобоя — среди пострадавших были азербайджанцы, армяне, русские, татары и еще много кто. Побоище было солидным, там и переломы и ножевые ранения и много чего еще было разного. Ну для тех «славных времен лихого беспредела» такое было не удивительно, вполне рядовое явление, тем более никого серьезно не покалечили и не убили. Рутина дележа рынка. Совсем другое поразило. Я-то сдуру посчитал, что армяне с азербайджанцами схлестнулись — тогда как раз бои в Карабахе были серьезные. И оказалось, что ошибся — они как раз в той драке были на одной стороне. Типа горцы против равнинных. И то, что их родичи на Кавказе режутся друг с другом совершенно свирепо, не жалея баб и детей — тут не сказалось никак.

— Как венгры и чехи в «Швейке»? — хмыкнул Паша.

— Да, именно так. Так вот у русских очень слабое и одновременно сильное их место — они государственники. Просто всю историю приходилось в кучу сбиваться — иначе не выжить. И любые пришельцы — это всегда гибель и разорение. Проверенный веками постулат.

— Так отбивались же?

— Да. Но тут и беда с такой привычкой — посади им на трон даже злого клоуна — врага, явно желающего им разорения и смерти — и они точно так же будут его защищать и лютое к ним, уже чуждое «государство» — тоже. Не щадя себя. Что мы у соседушек — небратьев и видим. Их самих посылают на убой, все что можно распродают в чужие ручонки — а они дерутся так, словно их победители на колы посадят.

Причем им официально запрещено быть русскими, говорить на своем языке — даже в обиходе — а вот на передовой — пожалуйста. И ложатся они костьми преисправно. Менталитет защиты своего государства. А то, что оно никак им не свое — это уже детали несущественные. Подсознательное превалирует. И наши «партнеры» которые на идеологии, пропаганде и диверсиях собаку съели — отлично эти карты разыграли. Тем более, что эти ребята свое благосостояние именно на том и построили, чтобы грабить всех по всему Земному Шару, стравливая друг с другом противников и конкурентов. И им — в отличие от нас — до всего есть дело. Вся планета Земля — сфера их жизненных интересов.

— Ну ведь времена империй прошли… Глобализация же… — проворчал Паша.

— Так это просто говорит о том, что империя у них стала больше. А так ничего не изменилось. Презрение к окружающим, гордыня и уверенность, что мир предназначен принадлежать им — это тоже менталитет. Есть Белые Люди, а остальные — дикари, которые толком и не люди даже. Корм для джентльменов, не более того. А признаков таких и тогда и сейчас полным — полно. Да вот недалеко ходить. Первое, что вспомнилось с ходу. По-английски «Трайбл» — племенной, принадлежащий племени.

Причем с презрительным оттенком «дикарский». Именно так была названа серия из 27 эскадренных миноносцев Королевских ВМС, построенных ещё до начала Второй Мировой войны. Каждый корабль получил имя какого-нибудь племени, когда-либо жившего на территории метрополии Британии, а ведь ещё совсем недавно она была такой большой. Были среди кораблей «Маори», «Сикх», «Эскимос», «Бедуин», «Зулу», «Нубиец», то есть те, кого британцы завоевали и покорили, и что особенно пикантно — попавшие в эту же компанию «Казак» и «Татарин». Повторюсь — назывались по племенам, входившим в Британскую Империю. Не в Российскую. Последние два — вроде б не входили никогда, ан потом смотришь на историю интервенции — интересно получается. Вдолгую играют джентльмены — планирование у них на десятки лет. Они свою линию гнут и свои интересы помнят.

И пожалуйте — кто сейчас у наших соседушек колонию организовал сырьевую? Вот вам и «Казак». Что обещали — то и сделали. Татары поумнее оказались, не согласились быть кормом для Белых Бван, хотя им джентльмены и старались устроить раскардач — но игра еще не закончена.

Они играют в долгую и цели свои не меняют. Обратите внимание — как где националисты — так они обязательно преследуют интересы не своего народа — а внезапно англо-саксов. Странно, а? А посмотришь, кто собственно национализм изобрел и принял на вооружение — и уже и не удивляешься. Потому как им надо кого — то жрать, чтоб обеспечить себе хорошую жизнь.

— Ну тут не стыкуется — вон как тех же бриттов на пакистанцев сейчас меняют — аж уже дни Пакистана мэры городов смуглые празднуют — усомнился Пауль.

— Как раз все все стыкуется на «отлично». Богатеи старательно заворачивают человечество обратно — в феодализм. Так им проще управлять. А тех, кто знает, что такое социальные блага и завоевания — банально ликвидируют. И то, какие брошены на эту задачу несчитанные средства и силы — говорит как раз о том, что я прав.

Но это знаете — уже отдельная и большая тема. Вы не забывайте, с кем имеете дело. Просто война слишком много материальных средств уничтожает, экономически не выгодно, потому важно, чтоб людишки разбалованные хорошей жизнью и потому уже ненужные вымерли, а заменить их на тех, кто будет работать за еду и знать, что его каста — чуток выше говна и на Высших он даже смотреть не посмеет. Ну что вы смотрите так? Англо-саксы хреновые вояки на поле боя. Они всегда стараются вместо себя союзников в мясорубку сунуть. А если нет под рукой таких идиотов, чтоб им каштаны из огня таскали — так придумают каверзу, у них не заржавеет.

— И можете пример привести? — хмыкнул Паштет, у которого к его неудовольствию в голове явно шла сшибка вколоченных образов джентльменов без страха и упрека, типа деликатного и благородного Шерлока Холмса в исполнении Ливанова и того, что вообще-то про этих беспринципных ребят он знал в реале.

— Да их тысячи — усмехнулся старик.

— Ну вот и давайте! — подзадорил его Павел.

— Извольте! Первая мировая… После блистательного и громкого провала Галлиполийской операции, англичане стали куда осторожнее и их высокомерие несколько поуменьшилось. В честном бою англичане не сильны, не их это — драться открыто. И эти турки-недотепы, которых даже косматые русские били, им, джентльменам, наваляли от души, топя корабли и гробя атакующую пехоту в совершенно ужасающих количествах.

Потому, когда надо было в следующем, 1917 году обязательно устроить прорыв на Иерусалим, то кидаться в атаку британские джентльмены не спешили. Прекрасно понимали, что — кишка тонка. Турки хорошо окопались, рубеж обороны создали отличный и теперь иллюзий о превосходстве Истинных Людей над грязными азиатами англо-саксы не питали.

Бравые военные покорно передали первенство хитрым и коварным разведчикам. А те к тому времени уже знали пикантный нюанс — жратвы, воды и боеприпасов у противостоящих турок — полно. А вот с табаком — полный провал. Извивы военной логистики оставили обороняющихся без курева. И вряд ли удастся им это исправить в ближайшее время. А солдатня тогда — почти у всех армий мира была сильно курящей, и турки даже на общем фоне отличались в сторону абсолюта, некурящий турок был странным и загадочным феноменом для всех соседей.

И коварные британцы быстро разработали блестящую операцию. К слову решения в разведке у них принимались куда быстрее и куда умнее, чем в армии, что и сейчас имеет место. Во всяком случае таких дубовых придурков в толстых погонах, как в армии они в рядах спецслужб не имеют.

Так вот, операция была разработана стремительно, финансы на ее исполнение выделены без проволочки и авиаторы Ее Величества Британского короля метко и точно отбомбились по турецким окопам кучей листовок и пачками с сигаретами. Высыпав изрядное количество курева прямо на головы удивленных мусульман.

Солдатня и офицерье султана тщательно проверили и табак и листовки. Все было вполне нормальным. И потому сигареты с наслаждением скурили, а листовками с призывами сдаваться — с неменьшим удовольствием подтерлись, добавив нотку сибаритства в окопное житье. Учитывая, что к тому времени турки уже несколько недель курили сухие листья и тертые корни — можно понять их радость. Английский табачок был так себе — но это был настоящий табак!

Когда сигаретный дым перестал подниматься над позициями воинов султана, англичане отбомбились тем же ассортиментом еще раз. Что турками было воспринято очень благосклонно — по авиаторам Великого Короля в этот раз даже огня не открывали, позволяя сбрасывать груз максимально точно. И благородные английские пехотинцы и артиллеристы тоже не стреляли, пока радостные враги шустро собирали подарки с небес, упавшие рядом с окопами.

И ясное дело — тут же с наслаждением все закурили.

А вскоре англичане без артподготовки стремительно атаковали. Пехота быстро и беспрепятственно прорубила проходы в заграждениях и ссыпалась в турецкие окопы, пробежав галопом ничейную землю. Без выстрела. Ответного огня тоже не было вовсе и окопы с султанской солдатней были захвачены без потерь и в сжатые сроки. Совершенно без кровопролития.

Старичок перевел дух. Заинтриговал.

Павел ничего не сказал, но лицом выразил недоумение.

— Турки всегда относились к грекам с презрением и их мифы и легенды не почитали. Полагаю, это их и сгубило. А то они бы помнили, что надо опасаться всяких даров, что данайцы приносят. Тем более, что англичане банально использовали прием, характерный для специалистов по травле крыс — когда зверюшкам сначала сыплют полезный и вкусный корм, а когда проверки пройдены и крысики привыкают к кормежке — в еду добавляют яд и все хвостатое поголовье валится замертво.

Турки, разумеется, не сдохли, но боеспособность потеряли, накурившись британскими сигаретами, в которых к табаку был добавлен опиум. Когда к ним в окопы стали сыпаться англичане, воины султана как раз сидели в блаженной нирване, совершенно не думая кидаться к пулеметам. Причем даже некурящие вырубились — окопы и блиндажи способствуют задержке дыма и пассивные курильщики тоже получили изрядную дозу. К слову, те англичане, которые в турецких окопах шарились дольше, чем нужно — трофеи были богатыми — тоже хапнули наркоты, возни с ними было потом.

Красивая операция. Одна из многих, о которых не шибко распространяются. Но именно такими делами и обеспечивается устойчивость Великой Британии. И к слову их кузены отлично используют фамильные привычки и наработки.

Помнить об этом — жизненно важно!

Как и понимать — куда нас эти «благодетели» старательно ведут… Как и то, что они в первую очередь стараются купить элиты. Благо это куда как дешевле — Горби вон столько отдал даром, а ему, как холую-лакею несколько жалких крошек со стола кинули. Впрочем такому ничтожеству и этого за глаза и уши хватило. Так что русским самая страшная беда — как и немцам к слову, те тоже таковые же — протащить им на трон заведомую проплаченную гниду. И никакая армия не спасет, никакая экономическая мощь. А мы, как на грех, с времен давних только и занимаемся, что почитаем цивилизаторов. Они нам царей убивают и разгромы устраивают, а мы ну никак не можем тем же ответить…

Бэгеродство… Потому они будут свою линию гнуть, тем более серьезно, когда видят, что не получается свою креатуру посадить на трон. Но они будут стараться изо всех сил.

Так что — в интересное время мы живем…

Лисовин и впрямь всерьез задумался, когда Пауль подошел к нему со свертком кольчуги в руках и предложил странное — «взять в ленд-лиз». Впрочем, суть вопроса сотник схватил на лету — как ласточка слепня, но — призадумался. Глядевший на него попаданец отнесся к тому с пониманием. Сам так же корячился и изображал лицом всякое — когда, например, предложили ему с парашютом прыгнуть. Носить роскошную воеводскую броню — это как в старом анекдоте говорилось — то же самое, «что скрипачу поиграть на скрипке Страдивари, что чекисту пострелять из маузера Дзержинского».

С одной стороны — жуть как хочется. С другой — страшно — до той же жути.

А тут как раз именно эта ситуация. Военный человек, знающий что такое порядок и дисциплина — Барсук тонкости понимал. Это ж не просто отличная броня. Это — Дар! Знак Внимания! Почти как шуба с царского плеча. Но есть нюансы. Не тебе дадена, потому попахивает ее ношение прилюдное самоуправством и самозванством. А этого начальство не любит очень. С другой — прав немчин и хитр, хотя и хлопает глазенками с показной наивностью. Да, именно хитр, проходимец.

Путешествие — всегда опасностями чревато. Причем самыми разными — напорется ладья с полного ходу на бревно-стояк и не ровен час сронит весь груз в воду — ищи потом шестерню на дне! Тот же казак, сволочь вредная, попятит темным временем кольчужку из багажа и свалит в даль — ищи ветра в поле! Его же лекарь простодырый даже не прихолопил! И долг возвращать не надо и так-то вполне он уже самостоятелен — и оружен и обронен и коник под ним добрый. Это не с ничейным табуном по лесам шляться. Даже если его и поймают — так он не холоп и имущество с него хозяину — немчину возвращать не нужно — забирай и не волнуйся. И это только то, что сразу на ум приходит, а сколько всякого в дороге выйти может! А так на весь путь за сокровище плетеное будет отвечать своим добром сам Барсук, а немчину сразу легкость бытия и беззаботность, знай себе весело посвистывай! И завьет хитрован заморский горе веревкой.

Но!

Человеку в таком панцире окружающие елико возможное уважение будут оказывать. И там где сотнику в простом поношенном кафтане могут за спиной кукиши казать и не делать ничего нужного без троекратного напоминания — ему же, в достойную броню одетому, шапки ломать с поклоном будут и как посоленные бегать, выполняя сказанное с усердием и задаром.

Потому как шестерня с мишенью сияет Властью! А тому, у кого Власть — зачастую даром все достается, где от страха, где от почтения. Только бедняки за все платят, а богачи — те частенько на дармовщину катят! От дорогой кольчуги как раз просто перло Мощью и Силой. И золоченая мишень — хоть и с потускневшим уже блеском и изрядно потертая — но подтверждала — не простой это человек, раз у него на плечах ТАКОЕ! А что до потертости позолоты — так понятно — не в сундуке отлеживалась скони века!

Боевая то броня, видывавшая лютые сражения и битвы и потому ясно — раз воин в ней жив и цел — надо языки за зубами держать и в покорность приходить, зря не переча, а то как даст больно! Потому что только очень умелый и умный вояка — и сам цел вышел и броню такую нажил! Не простой ратник, а чуть ли даже и не боярин!

Покорен был сотник Пятой этой вещицей. Потому знал — и окружающие будут под впечатлением!

И путь будет куда как легче. И по деньгам — дешевле — побоятся драть лишнее. Опять же — безопаснее гораздо станет — многоопытный Лисовин знал, что дороги всякую сволочь наглую привлекают — в дремучем лесу не разбогатеешь. Все ценности — по дорогам ездят. И тут укрыть свой живот стальной защитой — очень полезно. Потому как одной стрелы из кустов в пузо прилетевшей — человеку хватит с избытком. Чтоб преставиться. А помирать Пятой совсем не собирался.

И помимо этих мыслей (а еще одно добавлялось настырно — чисто мужское желание попользоваться очень качественной вещью, так-то просто недоступной по цене своей для стрелецкого сотника, ощутить так себя в новом качестве) было и понимание того, что он, Лисовин — тут самый главный в этой ватаге. И если уж кому носить броню по чину — так или лекарю, либо — по старшинству — ему, Барсуку. Вишь, немчин старшой — отказался от чести, понимает суть. А лекарь — хитер!

— Говоришь, тесна тебе она и душит? — еще раз уточнил сотник. Для проформы, глазки-то уже загорелись.

Пауль в душе тихо улыбнулся — прямо перед ним стояла наглядная картина «и хочется, и колется, и мама не велит» в мужском исполнении. Можно даже сказать — армейском.

— И тесна и тяжела и непривычна. Моя мне уже послужила и менять ее не вижу смысла. А в этой роскоши я только стоять и смогу — бежать уже никак, дыхание не позволит помятое — спокойно и уверенно заявил фон Шпицберген. Подумал еще, что вроде как по деревенскому этикету должен бы дворянин пару раз дополнительно отказаться, а только потом согласиться как бы нехотя, дескать «не сам пожелал, черт языкатый уломал», но очень уж хотелось Лисовину броню надеть. Или этикет у помещиков иной, чем у простонародья, то ли невтерпежь.

Ну, мужчины — оне ведь тоже не шибко меняются со временем. И тут — хоть и видна была опаска Лисовина, а охота пуще неволи. В конце концов, сколько было в покинутом Пашей времени у разных мужиков подобных случаев попользоваться чужим, но желанным, когда те же авторемонтники или даже автомойщики не удержавшись — садились в доверенные им роскошные авто своих клиентов и гробили дорогущие тачки…

А кольчуга все же не «Порш». Ее попортить трудно.

— Померяй! И перед воеводой не зазорно будет — я ж не отдал даром и не подарил. Тут как и положено на войне — вон мне сколько мушкетов подавали в бою не моих, чтоб стрелял. То же и с кольчугой получается. Для дела, не выкинули же! — твердо, как только мог сказал Паша.

Тут с чего-то вспомнил, как старик-доктор злобствовал на разные нелепые запреты в том, покинутом времени:

— Вот посудите сами — насколько это становится похоже на идиотский немецкий орднунг! Медик обязан оказывать помощь только при письменном согласии клиента и только по договору с лечебным учреждением. При этом он обязан оказать первую помощь любому нуждающемуся в ней в любом месте. Получается, что медик обязан — но права не имеет и сразу подпадает под административную, а то и уголовную ответственность.

Опять же есть закон, запрещающий передавать оружие из рук в руки. Особенно он хорошо смотрится в боевой обстановке, когда в нормальном подразделении толковый командир старается добиться взаимозаменяемости расчетов и обучает всех солдат владеть не только своим тяжелым вооружением — но еще и трофейным тоже. И тут опять же закон такое прямо воспрещает как бы.

Ситуация получается нелепая, такая же, что и с западновоспитанными детьми, которые подают в суд на родителей, что не давали письменного согласия себя рожать и потому терпят ужасные страдания от реальной жизни. Формально вроде есть рациональное зерно, а на деле — дурость и издевательство.

Паштет повертел головой задумчиво. Тут-то запреты совсем иные, далеко еще до характерной для его времени «опасной безопасности». Но сейчас не о том думать надо.

И потому продолжил:

— В конце концов мне самому выгодно, чтоб начальник был жив-здоров.

Лисовин поглядел иронично. Явно в его голове мелькнуло продолжение:… и чтоб по нему стреляли первому!

Однако шестерню в руки принял. Благоговейно и с восторгом в глазах. Хороша бронь, чудо как хороша!

И словно его тотемный зверь — барсук — скользнул в панцирь, как в родную нору. Без задержки — Пауль майку с большим трудом напяливал поутру.

Поправил сотник броню, чтоб сидела как надо, прихорошился. И горделиво выпрямился. Ему определенно тяжесть не мешала и по фигуре как раз пришлась кольчуга! Села просторно, аккурат место для поддоспешника оставив. И словно крылья за спиной у сотника расправились — грудь колесом, задор в глазах!

Прям памятник самому себе в натуральный размер.

Не сказать, что большой — но очень величественный.

Прошелся туда — сюда, пообвыкся.

— Отлично выглядит! — заметил Паша.

Судя по ответному взгляду эпитет показался красующемуся в броне сотнику вяловатым. Определенно он ожидал чего-то вроде «Божественно, потрясающе, невиданно прекрасно!» Но и так похвала прижилась.

Погодя немного и нарадовавшись — спросил Барсук:

— Так, а теперь скажи, чего бы ты хотел?

— Хочу чтоб Кузнечихе жилось тут лучше — твердо сказал Павел.

Лисовин с улыбкой на попаданца глянул. Не ехидно, скорее понимающе и одобрительно.

— Пару коров что ли ей скажешь подарить?

— Не, это тяжелое дело корову держать, а пару — тем более — мудро отозвался уже пообтершийся тут в этом времени Пауль.

Помещик спорить не стал:

— Корову держать в хозяйстве действительно тяжело, так же как и порося, тут ты полностью прав, а вот козочку… Или курей вполне по силам даже и вдове. А это и недостающее мясо и молоко, хоть и не много, и яйца… Козе на зиму всего одного стога сена хватит. В отличии от коровы. Это и один мужик накосить может легко. И купить — не очень дорого… — согласился сотник.

Потом помедлил и сказал — что все это сущие копейки стоить будет. И козы у него есть и куриц найдет. А потом предложил сам, подумав за недогадливого немца:

— Можно было бы переселить ее в ту деревушку, что не погорела о прошлый год. Народу поубавилось, так что дома есть пустые. Один совсем хорош — и для одинокой бабы куда как годен — гораздо лучше, чем эта землянка! Так что сегодня же и отвезем, когда туда поедем, тут особо и дел нету уже, если б не воры в лесу гололобые — так мы бы и не задерживались! Сходи, скажи своей зазнобе, чтоб собиралась — скоро уже и двинемся.

— А если заартачится? — на всякий случай уточнил знаток женских душ Пауль.

— Она вольная и тебе никто. Не за косы же тянуть? Хотя тут особенно ее ничего не держит — дом сгорел, мужа уже год как похоронила, а добра всего — что в охапке унесешь. Была пара куриц — да мы их поели — так что особенно не с чего артачиться. Поплачет, конечно по своей бабьей привычке, ну да слезы бабьи — вода водяная… Да ты уж не пояс ли хочешь на пол стелить? — словно что-то внезапно поняв, спросил сотник.

— В смысле? — удивился Пауль.

— А ну да, ты ж немчин, обычаев наших не ведаешь. Когда сватов к девке или вдове засылают — перед ней они пояс жениха кругом расстилают. Ну ты ж и сам ведаешь — круг — он охраняет и обороняет от злых сил. А она, значит, если согласна — то говорит: «Хочу — вскочу!»

И впрыгивает в защитный круг, то есть муж ее под свое крыло берет.

— А если не согласна? — немного удивленно спросил Паша.

— Не хочу — не вскочу! И уходят сваты не солоно хлебавши.

Тут сотник замялся, потому как видел серьезное препятствие к такому браку. Даже два — потому как нужно для создания семьи благословение с самого верха и потому должен поп венчать — а этот лекарь по вере не пойми кто — вроде и христианин, а вроде и не православный. Второе было попроще, но тут сердцу не прикажешь, у каждого свои хотелки. Все же не удержался и заметил:

— Но вообще — то лекарь — ста, мог бы и покраше себе зазнобу выбрать. Эта-то не в укор тебе сказать, тоща изрядно, полбабы считай!

Вот что Павел не любил точно, это когда его наставляли на путь истинный. Особенно когда он такого не просил. Ставить на место сотника не стал — сам уже видел, что тут женщина ценилась за мощь и крепость — чтоб широка была в кости, плечиста, широкобедра и вынослива, как лошадь. В первую голову — чтоб рожать могла и работать. Может у дворянок и боярских жен иное было в образце, но вот у тех женщин и девок, кого пока Пауль видал — крепкость конструкции и размеры поболее — именно и ценились. И даже одежка дамская словно специально уширяла фигуры, чтоб казались красотки еще шире и толще. По этим статьям Кузнечиха точно в идеал средневековой красоты не годилась. Не палкообразная манекенщица — но и не нынешний идеал.

Худой — тут отрицательная характеристика. А уж худенькая баба — и вовсе грусть-печаль, оторви да брось. Кому такая по нраву будет, хвороба тонкокостная? Попрешница к тому же упрямая, да еще и поползновения самого старосты отвергла. А он тут не просто так поставлен! Потому мушкетера к ней на постой и определил хитрый староста. Либо осрамит ее, либо недоволен останется и крови ей попортит и уж всяко невеликое имущество вдовье преуменьшит, потому как обязана хозяйка по закону гостеприимства кормить постояльца, а немцы известно жрать горазды, а на благодарность — скупы.

Вот и получила вдовица — спорщица на постой здоровенного солдата.

На разор себе и позор.

А вон оно как повернулось, впору сотнику в усы хмыкать. Ну тут что поделать — сердцу не прикажешь, раз уж странному этому мушкетеру понравилась эта худоба, а не какая-нито красавица Жопиняся Срачеславовна, то так тому и быть.

— Так — так — так! Перетакивать не будем! — иронично произнес Пятой и улыбнулся, а Пауль отправился рассказывать хозяйке новости.

И по дороге задумался. Такие мысли ему уже и раньше в голову постоянно приходили — а точно ли сработает портал «на выход»? Нет, так-то возвращение Лехи вроде бы настраивало на оптимистический лад, но подспудная мысль о том, что возврат домой может оказаться НЕВОЗМОЖЕН, сушила его пуще лихоманки, заставляла спать вполглаза, ходить оглядываясь, срать чаще, чем ешь, и думать, думать, думать…

И первое, что в голову приходило — надо себя окружать своими людьми, чтоб в случае чего не одному оказаться. Знал уже Пауль, что одиночки-герои хороши только в кино да комиксах.

Приятно, конечно, представлять себя этаким Конаном — варваром, да только беда в том, что вымышленный это персонаж, плод мечтаний несчастного, одинокого и слабого писателя.

Жившего, прямо «по канонам» с мамой и застрелившегося, когда врач сказал, что мама — единственный близкий человек — смертельно больна. Потому хотя фильмы и книги про Конана нравились Паштету — как и многим по всему миру — а применять похожее на практике никакого резона не было.

Да и хотелось сделать приятное молоденькой вдовице.

Потому не медля направил стопы свои к знакомой землянке.

Девчонка копошилась на своем маленьком огородике, услышала шаги — распрямилась и обернулась. Расцвела улыбкой.

И Пауль с ходу ее огорошил немедленным переездом.

Задумавшись окинула взглядом свое невеликое богатство — капуста на грядках, вроде как по ботве судя — морковка и репа — хотя тут Паштет мог и ошибиться, огородом и ему доводилось заниматься на даче у родителей, но в ботанике силен попаданец не был.

Услышав про то, что будет ей и дом и коза с курями — с чего-то не очень обрадовалась. Это Павла сильно удивило. Потому и спросил — в чем беда и проблема? Понятно, что если дом пустует, то с хозяевами его что-то нерадостное вышло — то ли вперед ногами уехали, то ли головой — но тоже не с большой радости. Тут, как уже убедился бравый мушкетер — свой дом — святыня.

Ну оно и понятно — под кустом не поживешь в нашем-то климате.

— А чей дом Лисовин-ста мне жалует? — настороженно спросила.

— Не спросил. А это важно? Всяко же дом жилой лучше малой землянки?

— Важно. Ой, как важно!

— Ладно! Ты собирайся пока…

— Мне собраться — как голой подпоясаться — рассмеялась вдовая девчонка. Подумала — потом на грядки кивнула:

— А с огородом что делать?

— Ну с собой его не потащишь же. Я тебе денег дам — купишь себе этот лук-чеснок — легкомысленно брякнул Паша и понял, что как-то не то получилось.

Глазищами сверкнула зло и покраснела как маков цвет:

— Я с тобой не за деньги! Шлёнда я по-твоему? Не гульня я! Люб ты мне, не за деньги!

— Да что ты, я не про то! Просто хочу, чтоб тебе жилось лучше!

Чуточку остыла, но глядя настороженно сказала:

— Так то надо ж тогда знать — что за дом… Мы когда от татаров бежали — Хозяина ночного с собой не смогли взять, так он с избой и сгинул. А эта землянка — пустая, но то полбеды. В тех-то домах хозяева-то есть. И могут меня не принять. И куда деться?

— Погоди. Дома-то пустые? Нет там хозяев.

— Я про Ночного Хозяина толкую! — рассердилась на недогадливость мужчины вдова.

Паша кивнул, хотя ничего не понял. Но не хлопать же здесь ушами, удивляя подругу. Сказал как можно внушительнее, чтоб собиралась все же — а он спросит.

И отправился к Лисовину. Тот все еще сиял кольчугой, но теперь совсем был красив с подпояской и саблей на месте.

Похоже, что уже и готов был со всем своим отрядом выдвигаться. И телега для Кузнечихи вот уже готова будет — меринка запрягают из татарских.

Хороший хозяин — все в порядке в хозяйстве.

Но сказать что Барсуку не успел — тот с невеселой усмешкой опередил:

— Хмыстень и обдувало, этот твой сакмогон!

Первые два слова Пауль уже знал и был совершенно согласен с тем, что его нового послужильца вполне справедливо величают проходимцем и грабителем.

А вот последнее вроде и слыхал раньше, но не знал точно смысл.

— И что тут без меня стряслось?

— А сыграл твой камарад с твоим казаком в кости. И теперь твой приятель по пушечному делу — гол, как Адам до грехопадения. В гумне сидит, прячется от глаз. Но лопух я ему выдам, тут в беде не брошу. И даже денег не возьму!

— Старший канонир в курсе дела?

— Еще нет.

— Мда. Но я не то хотел спросить — с Гриммельсбахером это уже привычно. Какой дом ты вдове отдаешь?

— А какой она сама выберет — хороших у меня три — сказал средневековый риэлтер.

— А куда хозяева делись?

— Один пуст стоит после мора прошлого, Терентьиха померла зимой — старая была, а третий — бежали люди от татар, да на шишей лесных наскочили в том году. Шишей тех трех я потом со своими людьми отловил и повесил, вещички ворованные частью нашел, не успели продуванить, а людишек не вернешь. Жаль, мужик был умный и жена — баба толковая и детишек малых четверо…

То, что шиши ограбили беженцев — то Барсук еще понимал — а вот зачем было семью мясничить — при том, что мужик был смирный и судя по связанным за спиной рукам — не сопротивлялся татям вовсе — никак ум постичь не мог. А мясничили с удовольствием и долго. И детишек и бабу. Потому, когда злодеев отловили — отдал он их на расправу мужикам, что родичами погибшим приходились. Долго шиши помирали.

А потом дохлятину недобитую в назидание повесили на пружинящих ветках — пока подпрыгиваешь или на цыпочках стоишь — можешь дышать… Понемногу.

— Уважаемый Пятой, не подскажешь ли мне, кто таков Ночной Хозяин? — отвлек вопросом от воспоминания лекарь.

Сотник удивился. Колдун — а простых вещей не знает! Огляделся — не у жилья стоят? Нет далековато до землянок. И потому вполголоса пояснил непонятливому немчину:

— Так домовых называют! В доме живут потому как.

— А понял! Знаю таких! На глаза не лезут, а дом охраняют и помогают.

— Это если по нраву придешься. А то и вредничать могут и напакостить — усмехнулся Лисовин.

— То понятно. С людьми живут и характер людской.

— Но раз уж ты с кладниками связываться не боишься, то уж с домовыми-то поладишь. Ты не жадный, не злой — с чего воевать-то им?

Пауль даже было подумал, что сотник ерничает, но тот был более чем серьезен. Он и впрямь твердо знал, что домовые определенно есть в природе и в тех домах, что предлагал — они вполне могут быть. Это крысы и мыши из пустых жилищ уходят — жрать им там нечего, а Хозяин к дому невидимым канатом привязан, чтоб он переехал — надо ритуал непростой сделать, а тогда, когда татары вот-вот ворвутся — уже не успеть никак со всем уважением домового на переезд соблазнить. Ноги бы успеть унести, да тот скарб, что на глаза попался и в руках уместился.

И так же был Пятой уверен, что колдовской лекарь общий язык найдет с этой непонятной породой нелюдей — которые и не нечисть вроде.

— А Терентьиха кто была? — опять с мыслей сбил немчин.

— А знахарка. Хорошая была бабка, да старая уже, вот время и пришло. Жаль, очень она хорошо умела живность лечить.

— А поп твой и дьякон с ней не враждовали?

— Зачем? Она и им помогала. Она ж ведунья была, а не ведьма. Зла от нее не было.

— Уместно ли Кузнечихе в дом ведуньин вселяться?

Тут Паштет удержал зубами за самый кончик глупый вопрос о том, чем ведунья от ведьмы отличается. Потому как видать было — сам сотник это понимает на раз-два и такой странной неосведомленности не поймет. Лучше у Хассе спросить.

— Ей-то как раз и можно. Она же сама — Кузнечиха!

Вот и пойми извивы логики дворянина. Хотя… Ну да, кузнечное ремесло для всех здесь — уже колдовство. Кузнец издавна — если и не ведьмак, то где-то близко. Ну а муж и жена — одна сатана. А тут вдовице еще и немецкое шаманство в помощь. Так-то небось к пустому дому ведьмы умершей местные и близко подойти боятся!

Задумчивый Пауль вернулся к своей зазнобе. Та вовсю возилась в своей землянке, словно воробей в скворешнике. И впрямь — собирается!

Осторожно рассказал все, что услыхал. Пришла пора вдовушке задуматься.

Вздохнула глубоко и показалось Павлу, что видит он в глазах своей любовницы те же отблески — что совсем недавно искорками в очах сотника посверкивали. Точно такие же. И хочется и колется. И боязно, что не по чину!

— Что, у Терентьихи дом хорош? — осторожно спросил у задумавшейся девчонки.

— Не то слово! У нее и крыльцо в три ступени и пол деревянный и погреб копан сухой! Так слыхала. Крыльцо и сама видела, но и про остальное люди верные говорили. Но Хозяин ее точно в том доме и не уверена, что меня примет. Твоя помощь понадобится!

— Крыльцо, говоришь? — хмыкнул по-суховски Паша.

— Да. Настоящее — и в три ступени! У самого Барсука крыльцо в семь, а у попа в шесть! Вот и считай!

Да, действительно! Кто б мог подумать! И говорит синеглазая с таким почтением, словно это пентхауз и сотни квадратных метров жилья! Крыльцо! Три ступени!

Пришло в голову, что на даче родительской пять ступенек. А в доме, где сам жил на пятом этаже — по восемь ступней на пролет (вроде ж восемь?) сколько получается — сорок? Черт, никогда не считал, прав был книжный Холмс — не наблюдательны люди. Сказать что ли синеглазой красотке, что у него крыльцо в сорок ступеней? Или там по шестнадцать на пролет приходится? Не стоит пожалуй, обалдеет. И уж по лифт тем более не поверит. Хотя так себе лифт — думает долго перед тем как ехать и приехав — опять же размышляет философски — открывать ли двери…

Поглядела загадочно и голос приутишив спросила шепотом:

— Баяли люди, что подарил ты сотнику заговоренную денежку на удачу! Не осталось ли у тебя такой для меня? И скажи — это неразменная денежка? Оборотная? — и личико девчачье как-то похмурело, словно тучка набежала.

Пауль уже пообтерся здесь и потому после общения с наемниками знал — неразменная монета, о которой мечтал мушкетер Гриммельсбахер — суть сатанинский артефакт.

За нее надо отдать душу — и принести в жертву Тьме черного петуха на перекрестке дорог в безлунную ночь. Но видать душа игрока стоила куда дешевле — как ехидничали камарады Черному Путнику небось за душонку свою игроку еще и приплатить бы самому пришлось, не явился никто за душой — и того петуха поутру только и осталось варить самому неудачнику, чтоб хоть какая-то польза от ночного приключения была. Тут у московитов та же видать легенда была в ходу.

Потому поспешил вдовушку успокоить:

— Нет, если потратишь — то не вернется. Это не та деньга, что с перекрестка дорог. Да и серебряная она. Постараюсь для тебя что придумать посильнее денежки.

Она радостно схватила его за руку, прижалась тугими грудями, глядя снизу вверх преданно и влюбленно.

Сердце застучало — давно так на Пашу не смотрели!

И не прижимались восторженно.

Впору увлечь красотку в землянку — ан тут как на грех и телега со стуком подкатила и казак чертов окликнул.

Не бывает в жизни полного счастья.

Потому пришлось утихомиривать свою бурную радость. Эх, досада!

Хозяюшка шустро принялась таскать свой нехитрый скарб в телегу, а у мужика в розовой рубашке Пауль строго спросил:

— Ободрал, говорят, ты немца как липку?

— Скоблёное рыло нажаловался? — усмехнулся новонанятый вояка преехиднейше.

— И без него языков хватает.

— Так он сам напросился. Хвостом ходил, давай, дескать зернь раскидаем. Сначала ему фарт был, я уже без сапог сидел — а потом удача ко мне повернулась. Не жулил я — все по-честному было. Телеух развисляный сам виноват! А в игре — как с бою взятое. Только отыграть можно…

— Ладно, это потом. Ты ехать готов, все собрал?

— Все. Но тут есть заковыка, херр хейтманн. Хитрюга местный нас водой потащит, значит коников там оставим. И верно толкует — не продать их в Вышнем Волоке, там такие королобые облуды сидят, что только и гляди, чтоб на ходу подметки не срезали. А у меня коник — хорош. Жаль будет сокровище за грош отдать.

— Ну не такое уж и сокровище — наобум сказал Пауль. Он не шибко разбирался в конях, зато людей понимал.

— Это кому как — резонно возразил казак.

Паша вздохнул. Понятное дело — юнит-то конный. Вылезут они все в Новгороде из лодки — а дальше ему пеше блукать. А еще и долг на нем висит.

— Ну и чего ты от меня хочешь? — хмуро спросил казака.

Понятно, что сейчас будут его опять напрягать какими-то мутными схемами меняя коня на вола, вола на корову или как там в сказках-то было?

— Коник-то хороший. Рублей в 5 — 6 стоит. А там и рубля не дадут, как увидят чужеяды шиноровы, что мне деваться некуда.

— Это я понял. От меня что хочешь?

— Гололобый, что аргамака себе прибрал, договорился с сотником, что от Вышнего Волока его человек сюда вернется, а дикаря этого, неука необузданного, пока ехать будем татарин в меру и чувство приведет и с тем человеком своим сюда вернет. Тут его конь и будет ждать. Так вот может скажешь Барсуку Пятому, чтоб он и моего коника купил — тогда татарчонок на двух конях сюда возвратится? Тебя-то он послушает. Ему же прибыток будет. Нужны ему кони — лошади.

— Одни хлопоты от тебя — буркнул Пауль.

Мужик в розовой рубахе только руками развел.

— Думать буду. Пока надо в ту деревню ехать, что целая осталась. Там разбираться будем.

Казак что-то хотел сказать, но Паштету ничего слушать не хотелось. Как-то все время получалось, что приходилось решать тут загадки и задачки куда как посложнее, чем выдаваемая за образец хитроумия и догадливости фигня про переправу через реку капусты, зайца и лисы. А тут чертов Гриммельсбахер снова гол, как сокол и вроде как не велишь казаку все вернуть за просто так.

Хорошо еще успел у чертового игрока кольчугу с мишенью забрать, а то глядишь и ее бы в азарте на кон поставил балбес. И тогда казак определенно сделал бы ноги подалее отсюда. Точно б не удержался, такое сокровище получив. Боярская кольчуга даже на неискушенный Пашин взгляд стоила никак не меньше рублей тридцати, и это пожалуй еще недооцененно. А это уже серьезные деньги. Очень серьезные!

— Потом. Все потом. Ты б собрался лучше!

— Да что мне собираться… Готов я.

— И хорошо! Нежило! Где ты?

— Тута я, Хозяийн — отозвался пацаненок. Неподалеку оказался — прям за кустом.

— Все собрал? — строго спросил Паша.

— В телеге уже лежит!

— А немчины что?

— В гумне ругаются! — и слуга хихикнул.

Пауль одарил казака благодарственным взглядом и пошел к канонирам. Впрочем приятели уже и без него разобрались — пригорюнившийся игрок уже приоделся и не напоминал своим видом стриптизера-вегана. Но у Хассе запас ругани еще не кончился и он вливал в уши покорного канонира ее потоком.

— Тридцать палок где ему будем давать? — деловито спросил фон Шпицберген с ходу, пока ему не успели и слова сказать. А определенно — хотели. Но тут тема разговора стала сразу другой.

— Прямо тут! — отозвался не медля ни секунды «Два слова»

А старший пушкарь даже замолк на минуту. Вытаращился на Паштета, а потом захохотал во всю глотку. И в три приема сказал посреди смеха:

— Ведь и верно! А я и забыл — приказ хауптмана-то не отменен!

— Да вы что, камарады? Вам жалко этих никчемных тряпок? Я же не жадина, на стол трачу без споров! — страшно испугался неудачливый игрок.

— Только это тебя и спасает! — грозно отозвался Хассе, еще подрагивая мощным телом от скрываемого хохота.

— Можно взять не очень толстые палки — поддержал Пауль.

— Толстые лучше! — возразил со знанием дела Шелленберг.

— Так я вам все возмещу за оба раза! Как только с нами расплатятся в роте по долям трофейным и за мурзу с сыновьями! Какие палки! Я ж сидеть не смогу! С походом воздам! — возопил Гриммельсбахер.

— Тогда с тебя еще и пиво!

— Дважды!

— Ибо грехи твои велики!

— Ладно, чего уж! А грех мой и не велик — среди семи смертных его нет, так что чего уж меня казнить! Несчастный я человек, ибо слаб! Сам себя ругаю, но не получается мне остановиться, как в раж войду! — горестно запричитал проигравшийся.

На его глаза навернулись слезы, в памяти сразу же всплыли те случаи, когда он так же продувался вдрызг и всякий раз было очень обидно и зло на себя брало и обещал себе — и небу — что больше никогда… Клялся самыми страшными клятвами, а потом продержавшись долго — опять срывался…

Но ведь не только проигрыши были!

И ведь с того раза в прошлом году — удавалось же не спускать все… Больно уж жестоко тогда фортуна с ним обошлась! Причем дважды! Но ведь до того — так все удачно шло! Богатство само текло в руки! И многократно причем! А уж когда он стал водоплавающим пушкарем — так особенно!

Тогда он был канониром правого борта на флейте именовавшемся «Милая подавальщица пива» капитана каперов царя Йохана. Нанятый московитами Христиан Роде встретился на Борнхольме со своими старыми знакомыми, среди которых был весьма известный норвежский капер Ханс Дитрихсен, и вывел уже два своих судна в открытое море на поиск добычи. Здесь они разошлись в разные стороны и через восемь дней в Борнхольм вернулись уже не два, а четыре корабля: каждый из каперов привел по захваченному судну. И если норвежец захватил торговый буер с грузом, то сам Христиан взял приз куда более внушительный — польскую бригантину, специально сделанную и оснащенную именно для пиратства.

Буер с грузом продали за хорошие деньги коменданту островной крепости, а тот тут же с хорошим наваром перепродал ганзейцам из Любека. И теперь очень желал новых поступлений себе в карман. Потому выход в море уже эскадры Христиана Роде готовился без суеты — но и без промедления.

Как оказалось — Ханс Дитрихсен знал, как управлять верткой и скоростной бригантиной, да и половина его людей знала, как ходить по морю на такой новинке. Неделя ушла на то, чтобы обучить остальных — и «Шибкий лампарт» наглядно показал, на что способен по скорости хода и маневренности. Воистину — там никто не проскочит, даже верткая галера, где вьюном проскользнет бригантина!

Далее Роде во главе эскадры из трёх судов, оснащенных тридцатью тремя пушками, вышел в море. Теперь можно было напасть на серьезную добычу. Такая цель вскоре попалась каперам на зубы. Христиан не задумываясь атаковал ганзейский купеческий караван из пяти судов, который с грузом ржи направлялся из Данцига в порты Голландии и Фрисландии.

Как только капитан каперов убедился по флагам и вымпелам, что эти посудины из ганзейского города Киля, где за голову бравого Карстена была назначена награда, а сам Роде заочно был приговорен к смертной казни, судьба каравана была решена. Торговцы были загружены полным весом, сидели в воде низко и ход имели сравнительно малый, хотя и развернули все свои паруса и даже — как ехидно заметил рябой парусный мастер — растянули свои носовые платки в придачу.

Но сдаваться ганзейцы не собирались и бой приняли. Последний — самый пузатый и медленный халк пыхнул пороховыми клубами, метнув в догонявших тяжелые мячики ядер. Флейт тряхануло от пары прямых попаданий в борт, что-то с треском просквозило среди парусно-веревочной путаницы над головой Гриммельсбахера, но ему было не до того — капитан Роде имел свой план и потому орудия его корабля были заряжены трофейными книппелями.

Пушкарь сухопутный не очень внятно представлял, как ими надо лупить и потому сильно волновался. Приятель — канонир с левого борта уже имел такой опыт и потому — помог. Теперь пушки непривычно задрали свои жерла вверх, пришлось под лафеты доски подбивать для этого.

Взмах руки — и ждавшие сигнала московиты сунули фитили в запалы. Хорошо получилось, почти ровным залпом! И Гриммельсбахер мог бы с чистым сердцем поклясться, что невзирая на плотный пороховой дым, это говорило об отличном качестве пороха — его глаза точно увидели, как разлетелись в стороны половинки деревянного футляра, прятавшего внутри гантелю с названием книппель — и снаряд свистя и воя злой ведьмой влетел в аккуратную паутину корабельных снастей ганзейца.

С купца громыхнули выстрелы — и пара из них была погромче мушкетных, кто-то взвизгнул от боли совсем неподалеку, но канониру правого борта было уже не до того — орудия надо срочно зарядить, а кого подшибло — сейчас совершенно неважно!

Работали слаженно, корабль качало на волнах, потом накренило, выпрямило, опять накренило, сзади грохот орудийного залпа и вопли — обернулся на секунду — ага, как и решили — норвежец, убрав весла прошел вплотную к ганзейцу и смел людишек с палубы картечным веником!

Головной флейт каперов меж тем обогнал потерявшего ход купца — паруса у экономного торгаша были не первой свежести, потрепанные и потому приветы от пушкарей наделали в них дыр, а пара самых больших полотнищ — Гриммельсбахер так и не удосужился узнать, как их называют — лопнули на всю длину сверху донизу, бессильно трепеща и купец потерял ветер.

А уж после норвежского привета и совсем все там стало кисло — ожидали кильцы, что будет как положено у порядочных пиратов — наглый абордаж, потому защитники столпились у борта с боевым железом в руках отражать атаку прыгающих наглецов — а по ним вжарили из пушек и прошли мимо! С кинжальной дистанции — каменным дробом и дорогущей свинцовой картечью! А с замыкающей колонну эскадры «Веселой невесты» даже и пушки не грохнули, только мушкетами потрещали. Но по стрельбе ясно — били спокойно, на выбор, не встречая ответного огня. Добивали офицеров и канониров. Опять же со смешного расстояния.

Христиан резко и отчетливо, совершенно спокойным голосом отдавал команды, глотки драли уже офицеры. Экипаж капитана работал как часы на башне ратуши Гамбурга. Каждый знал свое дело и потому в целом получалось все великолепно! Поворот за поворотом — и боцман свистел в дудку все азартнее и веселее. И пушкари и матросы метались, как посоленные, спеша делать им положенное максимально быстро. Куш был виден любому и каждый уже слышал веселый перезвон денег в своем кошельке!

Это подогревало лучше всего!

И вражеские паруса вдали виделись как стопки серебряных монет!

Замыкающий ганзейскую колонну корабль становился больше и больше — его быстро догоняли.

Хоть канонир и не был сведущ в морских делах — но опознал это корыто как флейт.

Равнозначны — но инициатива у каперов. «Милая подавальщица пива» заходя с кормы ганзейца дала резкий поворот и влепила на этот раз другим бортом — и тоже по парусам и снастям. С крыши камбуза захлопали мушкетные выстрелы — тяжело груженая посудина Ганзы сидела глубже в воде и ее палуба просматривалась недурно на всем протяжении.

Купец потерял скорость и тяжело сунулся носом в воду. Стоявших наготове защитников груза чуть не покатило по палубе от неожиданного толчка, но опытные — большая часть мигом заняла свои места.

Вот по той публике, что наготове стояла у пушек и у борта пули и защелкали. Видать попали неплохо — те кинулись врассыпную, кто-то там завыл предсмертно. Пока командами их вернули на место — флейт капитана Роде уже проскочил потерявший ход из за дыр в парусах корабль врага. И шедший следом за Христианом норвежец не упустил момента — окатив вражеских пушкарей и готовых сцепиться с абордажной командой смельчаков картечью из всех дудок.

Видно что-то прилетело и командирам на расстреливаемой посудине — она внезапно тяжеловесно свернула в сторону, резко потеряла и так невеликий ход, захлопали лишившиеся ветра паруса, а на залитой кровью палубе кто-то выл, кто-то орал от нестерпимой боли. Стрельбы оттуда уже не было.

Три оставшихся кильских торговца вроде как прибавили ходу. Пушкари капера лихорадочно заряжали орудия, не обращая внимания ни на что. Расчет каперского капитана оказался верным — если бы торгаши не побоялись и приняли бой в самом начале преследования — неизвестно еще, как бы все получилось, пятеро против трех — не дурной расклад, давал шанс отбиться, а вот попытка удрать от более скоростных из-за того, что шли не гружеными, только в балласте «слуг царя Йохана» ставила хвостовые суда под удар втрое больший по силе, да еще и неожиданный — обычно паруса старались не драть, денег они стояли великих.

Но для этого должен был быть у купцов тот, кто взялся бы командовать боем. И так, чтобы остальные выполняли приказы. А такого не оказалось. Каждый сам с усами и начальничать хочет, а не подчиняться.

Да и хватало пиратов на Балтике.

Не впервой отбиваться от этой шпаны наглой.

Ну полезут с тесаками — нарвутся на отпор и отвалят!

А тут внезапно потеря хода и вместо правильного абордажа — залпы из орудий. В упор в толпу. В итоге вышло словно стая волков гонит стадо коров и по одной задирает тех, кто приотстал. И у стаи есть Вожак, а у стада такого нет. Ну вот и все.

И расстрелянные посудины теперь толком и деться никуда не могли — как на мель сели. Менять рваные снасти и паруса — не быстрое дело! Тем более — прореженными экипажами.

Еще раз этот прием дал удачный результат, еще одно ганзейское судно осталось посреди моря стоячим. Неожиданно на предпоследнем купце замахали белыми тряпками и спустили флаг Ганзы. Орудия у Гриммельсбахера и его компаньона левого борта были только что заряжены, уже готовились дать залп, но пушкари замешкались, ждали команды начальства. Смотрели вопросительно на своего капитана. Тот почему-то медлил. Шипела разрезаемая флейтом вода, плескались волны и странной была наступившая тишина.

С купца что-то проорали, странным веселым голосом.

Определенно — дружелюбно.

— Не стрелять! — рявкнул озадаченный Роде.

— Не стрелять! — продублировали команду не менее озадаченные командиры.

Ловушка? Какая-то военная хитрость?

— Ты ли это, дружище Христиен? — донеслось с ганзейца.

— Блаженный Августин, тебя ли я слышу? — радостно и весело проорал капитан каперской эскадры.

— Собственной персоной! Обещаешь моим ребятам жизнь и монеты? — донеслось в ответ.

— Как своим собственным! Ложись в дрейф, дорогой друг, я невиданно рад встрече — и сегодня пируем вместе!

— Жду на этом месте, Христиен!

И не мешкая долговязый капитан ганзейца облегченно рявкнул команды.

Обезьяны на мачтах купца спешно убирали паруса, приз сдался без боя и теперь оставался за кормой, ожидая своей участи. Впрочем Гриммельсбахер успел разглядеть веселую, даже какую-то неожиданно умиленную улыбку на физиониомии обычно очень сдержанного и сурового Роде, а махавший шляпой его приятель по имени Августин и вовсе весело скалил зубы.

Оставался всего один ганзеец, которому не подрезали крылышки — и головное судно разгромленного уже каравана ощутимо прибавило ходу. Оно было каким-то непривычным, странным с виду.

— Карракка! — сказал кто-то рядом с Гриммельсбахером и прозвучало это странно. Словно бы сказавший это и восхитился кораблем врага и при этом изрядно напугался. Глянул кто это — оказалось старый морской волк, рыжий боцман.

Да, флагман конвоя из Киля сильно отличался от всех уже остановленных. Длиннее, пузатее, выше. Да еще и украшен словно башнями на носу и корме. И судя по бойницам — там стрелки!

Здоровенный, зараза! И красные каски морской пехоты видны — охрана на нем уже строится на палубе!

— Каракка! — возглас и от компаньона артиллерии левого борта. И тоже тоном, не предвещавшим ничего хорошего. Слыхал уже игрок не раз подобное и почти всегда кончалось все плохо — как тогда, к примеру, когда его роту снесли одной молодецкой атакой конные рейтары, закованные в броню, или когда на батарею, где он командовал пушкой Ливонского ордена вылетели с тылу, из непроходимого леса злые тартары и с ходу порубили в гуляш практически всю прислугу орудийную. Удалось тогда отлежаться под пушкой, тех, кто пытался драться или убежать посекли и постреляли, но к счастью игрока времени у них даже сапоги поснимать не было. Ускакали поспешно дальше.

Тем и спасся, но память осталась.

И это ему страшно не понравилось, что сейчас было сказано ТЕМ тоном.

По приказу Роде вперед вырвались более быстроходные пинк и бригантина. Сразу стало понятно, что эта чертова каракка во-первых, сильно больше их обоих вместе взятых, определенно выше палубой, да и из этих необычных башен с верхотуры уже запыхали дымки выстрелов, во-вторых, корпус у нее очень странный — если мысленно разрезать это корыто большим ножиком поперек — то словно луковица! Снизу куда шире, чем наверху — где палуба. И это точно создаст большие проблемы при абордаже — просто-напросто борт к борту не прижаться — нижняя широкая часть не подпустит, а прыгать на полном ходу пузом на глефы и копья очень неприятно, особенно когда до борта больше двух сажен, а тот кто не допрыгнет будет растерт между бортами прущих полным ходом судов словно зерна на мельнице между жерновов!

Все это крайне не понравилось игроку.

Противник определенно имел превосходство во всем — от скорости, до защиты, огневой мощи и количества бойцов!

И это он еще груженый под завязку!

Пальбой из погонных пушек продырявить врагу паруса не вышло, зато ответно — а их канониры оказались рукастыми и с отличным глазомером — ганзейцы наделали дырок и бригантине и особенно пинку, отчего «Веселая невеста» из преследования выпала укатившись вправо от линии курса, словно ее кипятком ошпарили. Отчаянный норвежский пират все же попытался атаковать, догнал, используя весла, благо его парни гребли так, что треск стоял и пена летела хлопьями, но судя по всему — ничерта и у него не вышло. Видно было плохо, флейт уже здорово отстал, место драки заволокло дымом, но пушечный грохот и трескотня мушкетов слышны были над водой отлично.

Ну, понятно — весла пришлось убрать, ход замедлился и шанс был только один — а на каракке тоже не младенцы топтались, зацепиться кошками и крючьями не дали, да еще и обстреляли метко и густо.

От злобы у норвежца аж его рыжая борода дымилась, когда флейт поравнялся с остановившейся бригантиной. Ханс потрясал кулачищами, извергал богохульные ругательства и поминал всех святых и всех чертей.

Благочестивый Роде поморщился, он не любил таких бурных проявлений эмоций. Да и Дитрихсен присмирел, увидев неподалеку своего богобоязненного друга.

— Нам надо еще прибрать оставшихся, и боюсь на все посудины у нас людей не хватит! Возвращаемся, пора и честь знать, приз и так велик! И да — Господь дал нам победу и я тебя поздравляю!

— Они еще отпорными брусами не давали подойти! — прорычал возмущенно рыжий норвежец.

— Мы придумаем, как взять карраки за хвост! — крикнул в ответ капитан эскадры. Он, в отличие от своего приятеля не слишком переживал эту неудачу. Как у старшего над всей бандой мысли у него уже были заняты другим — надо довести все корабли до Борнхольма в целости и сохранности, а это целая операция получается при нехватке людей и потребности в ремонте парусного вооружения у трех призов.

В придачу — теперь уже сам капитан Карстен становился начальником над грузовым конвоем и как бы не нарваться на кого-то жадного и наглого. Глядишь этак и ролями придется меняться, обидно, если после победы самого ограбят!

Дитрихсен затихающе проорал что-то на этом дурацком своем языке и поостыл. Хотя видно было — и борта прострелены и в парусах дыры и кровищей наляпано изрядно.

Обратно шли какими-то хитрыми зигзагами, ловя ветер, но пушкари были слишком заняты своей работой и дела мореходческие их не касались.

Бой еще не был закончен!

Пинк, которому тоже досталось, странно рыскал, но в общем курс держал. Чуть позже присоединился и сдавшийся купец.

По очереди подходили уже вчетвером к расстрелянным корытам.

Из оставшихся трех сопротивление оказал всего лишь один, да и то — не шибко сильное.

Только кто-то из офицеров, судя по добротно одежде и шляпе с перьями, дрался мечом до последней возможности, даже когда в нем нехотя наделали дырок, больно уж не хотелось портить такие богатые вещички. Но он был опасен, умело сек мечом. Убили в итоге, потом жалели — хороша была одежда…

Двое других посудин сложили оружие беспрекословно, правда драться там уже было и некому в общем — недавний расстрел в упор положил самых бойких и мертвецов с ранеными на всех трех суднах было много. И оба капитана и их судовые мастера были или убиты или жестоко покалечены. Осталась рядовая матросская шелупонь, которая радовалась, что жива и с охотой приняла присягу новому начальству, поцеловав крест.

Ни праздновать победу, ни осматривать захваченное Роде не дал. Короткий молебен во славу Господа, даровавшего победу — и в путь, наскоро подлатав прорехи и дыры. Даже хоронить убитых было некогда, так и лежали на залитых кровью палубах, разве что оттащили в сторону.

Капер царя Йохана оказался прав — людей катастрофически не хватало, тем более, что ветер был явно не попутным и приходилось все время маневрировать и маневрировать. А для того нужны матросы. Потери оказались велики и не только среди кильских экипажей. Неожиданно свирепо досталось тем, кто служил на бригантине — шестеро убитых, да дюжина раненых. Причем тяжело.

На корабле стало заметно меньше людей — пришлось поделиться с призовыми. Пришлось и пушкарей уполовинить — кто-то должен был теперь быть при дудках на захваченных кораблях, да и за остатками экипажей присматривать. Под командой Гриммельсбахера были теперь только московиты, они не очень хорошо владели немецким чистым, а на призах надо было и за командой приглядывать, все же вчерашние враги, мало ли что натеют! Потому их разговоры надо понимать! Да и его компаньон с левого борта теперь начальствовал на пушечным нарядом халка.

Цирюльниик, по уши в крови скакал блохой с судна на судно, начав со своих раненых, а потом занявшись чужими. Четверых, к слову пришлось ему прирезать — трое безнадежных, а четвертый сукин сын пытался его самого кинжалом продырявить!

Парусный мастер был поставлен капитаном на самый пострадавший флейт и теперь орал там постоянно, голосина его доносился по воде издалека.

И всю дорогу до Борнхольма все были в редкостном напряжении — ждали неприятности, а их на этом море хватало с избытком. Но видимо Боженька любил Роде и в виду острова и защищающей гавань крепости наконец мореходы выдохнули с облегчением!

Обошлось!

Дошли и не пустые!

И особенно был доволен капер царя Йохана!

На этот раз ему удалось захватить четыре судна — но на пятом судне Роде ощутимо поломал зубы. И это требовало как следует подумать над приемами и способами драки с таким солидным противником, как каракки. То, что пятой посудине удалось удрать от быстроходных пинка и бригантины говорило ясно и понятно — нужен в эскадре именно такой корабль, как каракка! И желатеьно — не один!

Комендант крепости, чуя наживу и по-дружески помог — дав прибывшим поспать ночь по-человечески, а охрану и оборону поручив своим солдатам и офицерам. И те всерьез отнеслись к приказу, неся караульную службу со всей тщательностью. То что прибыло в гавань было теперь и их доходом!

С утра — короткий благодарственный молебен и понеслось!

Хорошо еще местные взяли на себя похороны и отпевание покойников — недосуг их было хоронить в море, да и христиане все же. Дворян среди них аж пятеро оказалось. И заплатил за это Роде не особо и торгуясь. Отлично понимал, что ссориться со своей базой не стоит да и дружба с комендантом важна и полезна.

Три дня все работали, как проклятые! Гриммельсбахер активно во всем этом участвовал — аж язык к вечеру на плече! Оценить, проверить все трофейные стволы, найти и забрать с двух корыт все запасы и удостовериться хотя бы поверхностно в знаниях и умениях всех желающих перейти в эскадру капера новичков, назвавшихся канонирами — та еще была работенка!

Вся рожь и два судна — флейт и халк были проданы коменданту за звонкую монету, но по весьма вкусной цене. Сейчас их драные паруса спешно латали и чинили местные жители — в том числе и бабенки.

Через неделю должны были прибыть ганзейцы из столичного Любека, которым было наплевать на купцов союзных из городя Киля, тут комендант должен был наварить очень недурную прибыль. Для политеса важно было, чтоб люди Роде не пересекались на острове с ганзейцами. Как бы комендант храбро отбил у ужасных пиратов оба корыта. Прямо тут — в гавани. И пираты в ужасе удрали!

Так что через неделю — снова в море.

Но полученные доли от захвата купцов были настолько хороши, что многие готовы были ступить на палубы хоть завтра!

И Гриммельсбахер был в первых рядах. Потому как наконец удача, капризная стерва, наконец-то обратила на него свой взор. В кои веки имелся у него не малых размеров сундук, даже и с железным замком, где лежала парадная одежда покойного шведского капитана и вполне приличная одежда для работы на палубе и еще одна смена белья и три пары чулок! Из которых только одна пара была штопанная! А две — совершенно целые! У него даже перчатки завелись! И приятно было напялив их на свои ручки ловить удивленные взгляды местных.

И как артиллерийский офицер — тощий игрок сладко ел и вкусно пил, чего давненько в его перекрученной жизни не было. И спать на берегу можно было в кровати настоящей и даже с бельем, чего давно солдату видать не приходилось.

А еще тогда ему чертовски везло в кости! К сожалению строжайшим приказом богобоязненного Роде его людям категорически запрещалось проигрывать более, чем шесть гульденов за вечер. Многие — и сам игрок — ворчали, что продыху капитан не дает — и в трактире не дерись и больше нескольких серебряков не играй — ну как так можно жить?

Но Христиан, он же Карстен — знал, что делал. Потому ни разу никакой дикой свары с резней и человекоубийством на его эскадре не случалось. Дисциплину он завел такую, что и в образцовом войске далеко не везде увидишь! И хотя многие скучали по вольному поведению, но уже как-то и привыкли — не богохульствовать и не кидаться в драку по поводу и без.

Кому сказать — даже горячие споры тушились окружающими.

Даже и такие, в ходе которых впору за ножи хвататься — а обходились в итоге без крови. Драчунам и забиякам просто напоминали, что там — в море — они могут показывать свою удаль на враге и это всеми будет одобрено горячо и всемерно, а вот тут на берегу — да под капитановым присмотром — будь паинькой, матрос!

И насчет шести гульденов тоже игрок вынужден был признать правоту капитана. Серебро уже водилось у всех, проиграть такую сумму уже было не очень жалко (кто б в такое поверил за пару месяцев до найма!) Конечно это получалось не так азартно, когда игрок сидел на груде своей и чужой одежды и обувки практически голым, только чресла тряпкой прикрыв, потому как и деньги и шмотки уже третий раз меняли хозяина и в игровой почесухе некогда было одеваться и вот совсем уж мало оставалось, чтоб обнищавший противник ушел прочь, горько плача и прикрываясь лопухом свежесорванным — ан капризная сучка поворачивалась задом и все рубахи, портки и башмаки откочевывали под седалище врагу. Сердце колотилось, в глазах темнело, гулко бухало в ушах и рот пересыхал — так это было захватывающе!

А тут никаких башмаков и рубах на кону, только монетки. Все чинно и словно у благородных господ. И даже — вот удивительно — такое стало нравиться, ни за что бы сам не поверил.

Особенно забавно, что стало сказываться такое на поведении лихих людей.

Вот к примеру за соседним столом начали повышать голоса умники из новоприобретенного экипажа, пошел спор про то, какое судно сумело удрать из дружеских объятий вольных каперов — одни твердо стояли на своем — это была каракка. Так нет же, нашлись знатоки, загнувшие наоборот:

— Каракка, это не название корабля, так по парусному вооружению называют, как и нао. А по всему это была каравелла — по обшивке корпуса.

— Да что ты говоришь? — в ответ преехиднейшим тоном заявил смуглый, словно араб, пушкарь с капитанского флейта.

— То есть правильно называть так: каравелла, снаряжена как каракка, и то, что вы тут называете странным словом халк — это нао, именно так у всех разумных моряков. У нао все мачты с прямыми парусами, у каракки на последней мачте — косые. Потому если формально подойти к понятию того корабля на котором командует и держит вымпел почтенный Дитрихсен, а вы с чего-то кличете его бригантиной, то в терминологии морской общепринятой — это двухмачтовая каракка! — уверенно, словно гвозди вбивая отчеканил здоровенный матрос из новичков.

— Какой халк! Это же точно урка!

— Слепые твои шары! Какая урка? Любой, кто в море ходил больше недели видит, что это фландрский гукер, а а две других посудины были грондола и тафурея, у нее трюм особенно пузат — для лошадей — фрисландский тягучий говор, не видать говорящего, а так шумно стало, больно все что-то раскипятились.

— Не то говоришь, каракка — это судно в целом, а не как свинья на прилавке мясника — ноги отдельно, уши отдельно. И не умничай, не на проповеди! — хмуро возразил капер с длинными седыми волосами и вислыми сивыми усищами. Массивная серьга блеснула, качнувшись.

— Не знаешь — не толкуй! Каракки выросли из нефов. Неф был негоден к войне, а каракка имела получше обводы и два высоченных кастеля с мелкой артой еще лет двадцать назад говорили старые волки что аж до сотни дудок…

— Да галеон это был — корпус более совершенных обводов и три яруса парусов!

— С чего умничать, просто ваши дубовые головы не понимают простейшего!

— У нас дубовые? А у тебя не только голова — ты сам весь деревянный от макушки до пяток…

— От дурака каменноголового слышу!

Тут на четверть повернув голову Гриммельсбахер изысканно вежливо напомнил спорщикам, что господин Роде запретил мордобой и поножовщину. И наказание будет суровым. А с поротыми задницами на море работать и воевать сложно, потому не стоит доводить застольный разговор до остроты ненужной! Тем более — не один ли черт, помилуй меня святой Варсанофий за поминание врага человеческого, что там в волнах бултыхается? Важно не название — а сколько монет попадет к нам в кошельки по итогу.

И мигом накал спал, словно и не к драке дело шло.

Приятно еще было, когда шепотом, но достаточно громким верзила спросил — а кто этот усмиряльщик. И его обрезали еще раз назвав по должности судовой.

Бальзам в уши: Командир орудий правого борта у флагмана! Верзила мигом поджал хвост.

Монетки между тем каждый день сыпались в мошну и сыпались. За три дня — десять гульденов чистого выигрыша!

Никогда такого не было!

Эх, как же тогда было счастливо жить!

И теперь оставалось только горестно вздыхать…

Но увы — если за спиной не стоял грозный профос с плетью или розгами — игрок сам остановиться не мог… И всегда это кончалось дурно. Видать уставала Удача стоять все это время рядом, уходила другие дела делать.

Гриммельсбахер успел еще повспоминать приятное, потом посмотрел на свое нынешнее состояние и вздохнул…

Увы, грустно все! Опять живет на чужие подачки и командует им хоть и неплохой человек, но гамбуржец и как артиллерист себя не очень хорошо показавший. Во всяком случае работе с орудием Хассе обучен хуже, другое дело — что сам игрок понимал — поставили бы старшим его — он бы все продул, а у проныры со щетинистой башкой добро само в мешки залезало! Эх, печаль!

Хорошо еще порка отменяется, пошутили проходимцы, а он уж было и поверил… А могли бы, если б узнали, ччто проиграл казаку чертовому две связки фитилей и свинца фунта три из общих запасов. Опять горестно вздохнул, глядя жалобным собачьим взглядом.

— Вы готовы? — спросил Пауль.

— Всегда, везде и во всем — усмехнулся Хассе.

— Кстати, ты не растолкуешь — кто такие сакмагоны? — задал зацепившийся в памяти вопрос Паша.

— Полон называли сакмой. А татарву и казачьё: сакмогонами. Это слово тебе, может быть, непонятно? — глянул странновато старший канонир на коллегу по пушечному делу.

— Полон — имеешь в виду захваченных рабов?

— Именно их.

— И казаки? — удивился Паштет.

— А ты как думал? Редкая сволочь эти казаки. А что тебя так удивило? — поднял брови Хассе.

— Да как-то вот…

— Взял на службу казака, а сам не знаешь — что за зверь? — усмехнулся старший канонир.

— Ну у нас про них хорошо отзывались — пожал плечами попаданец. Опять вляпался в блудняк, определенно. Причем максимально нехороший блудняк. Понятно, что радости камарады от того, что сукин сын раздел их приятеля догола и сделать ему ничего нельзя, потому как он под защитой Фон Шпицбергена не испытывают ни малейшей, но тут еще что-то примешивается. Не просто обида с досадой.

— Воры и висельники — буркнул «Два слова».

— Младенцев сырьем едят? — вспомнил Пауль старую неприязнь европейцев к ужасным диким казакам и старинные гравюры.

— Запросто — уверенно отозвался Шелленберг.

— Про пиратов на море слыхал? — спросил чуточку отвлекшийся от своих грустных мыслей Гриммельсбахер.

— Ну дык! — весомо ответил попаданец. Уточнять не стал, что и видел и слышал.

— Так вот казаки — это сухопутные пираты. Беспощадные и вероломные. Никакого доверия! И я говорю о том, что знаю точно!

— Ну да, ты ж сам пиратом был — подначил одетого в всякое бросовое тряпье камарада Хассе.

Игрок натурально и всерьез обиделся:

— Вот никогда я пиратом не был, обидное ты говоришь!

— Корабли грабил? — усмехнулся тонко Шелленберг.

— Грабил, не спорю. Но — как капер, на службе у Йохана!

— Один черт!

— Это совсем не так! Совсем другое!

— Да говори!

Тут Хассе незаметно для молчуна иронично подмигнул попаданцу. Да, действительно старина «Два слова» что-то разболтался — разговорился.

— И скажу! Это сравнивать как лесного дикого разбойника и нас — честных наемников! — уже досточно злобно заявил Гриммельсбахер.

— Эй, немчины! Готовы ехать? — донесся задорный голос из дверного проема. Ухмыляющаяся рожа Ивашки Ерша явилась во всей своей красе. Стоял этаким фертом, подбоченившись, посматривал весело.

— Помяни черта, а он тут как тут тьфу, тьфу, тьфу, защити и сохрани Богоматерь — тихо пробормотал Хассе. И громче сказал:

— Готовы, едем!

И впрямь поехали вскоре. Люди военные, не спеша, но быстро собираются, а у Кузнечихи и добра то было с гулькин нос.

Так и двинулись из деревни.

Чуток сбило настроение то, что рыдающая баба вцепилась в казака, уже севшего в седло и завыла в голос:

— Ванечка, на кого ты меня покидаешь, не уезжай любимый, не уезжай!

И никак не получалось выдраться Ершу из ее рук.

Вклещилась намертво. И выла в голос, искренне, надрывая душу всем это видевшим и слышавшим.

Так и волочилась вместе.

Староста, бывший при отъезде хозяина рядом пытался урезонить бабенку, но куда-там! Она ничего не слышала и не видела, кроме того, что ее единственная надежа — покидает ее.

Наконец Ерш дал коню шенкелями в бока, тот дернулся и воющая женщина упала в пыль. А Паштет перехватил взгляд вдовы-девчонки, которым она на него глядела. Сердце защемило.

Остальные тоже прихмурели, да и казак перестал зубы скалить, посерел лицом.

Ехали некоторое время молча.

И пожалуй немцы выглядели грустнее остальных. У стрельцов и татар были дома и семьи — разве что у самых молодых еще нет женок, но семьи-то рядом. А перекати поле немецкое как раз и опечалилось — ибо в возрасте уже — а очага своего нету. А мужчине, как бы он ни был героичен — в итоге все же хочется именно очага и уюта. Да, приключения — это интересно — но надо иметь место, куда стоит возвращаться. Паштет это заметил и упаднический настрой ему не понравился.

Начал мурлыкать себе под нос балладу Киплинга. Камарады заинтересовались, подобрались поближе, да и стрельцы с татарами как-то скучились вокруг лекаря.

Ну назвался груздем — лезь в кузовок! И Пауль допел до конца, прикидывая, чем он тут накосячил снова — больно уж внимательно слушали:

— Проходя сквозь века и страны в обличье всех рас земных,

Я сжился с Богами Торжищ и чтил по-своему их.

Я видел их Мощь и их Немощь, я дань им платил сполна.

Но Боги Азбучных Истин — вот Боги на все времена!

Еще на деревьях отчих от Них усвоил народ:

Вода — непременно мочит, Огонь — непременно жжет.

Но нашли мы подход бескрылым: где Дух, Идеал, Порыв?

И оставили их Гориллам, на Стезю Прогресса вступив.

С Ветром Времени мы летели. Они не спешили ничуть.

Не мчались, как Боги Торжищ, куда бы ни стало дуть.

Но Слово к нам нисходило, чуть только мы воспарим,

И племя ждала могила, и рушился гордый Рим.

Они были глухи к Надеждам, которыми жив Человек:

Молочные реки — где ж там! Нет и Медом текущих рек!

И ложь, что Мечты — это Крылья, и ложь, что Хотеть значит Мочь,

А Боги Торжищ твердили, что все так и есть, точь-в-точь.

Когда затевался Кембрий, возвестили нам Вечный мир:

Бросайте наземь оружье, сзывайте чужих на пир!

И продали нас, безоружных, в рабство, врагу под ярем,

А Боги Азбучных Истин сказали: «Верь, да не всем!»

Под клики «Равенство дамам!» жизнь в цвету нам сулил Девон,

И ближних мы возлюбили, но пуще всего — их жен.

И мужи о чести забыли, и жены детей не ждут,

А Боги Азбучных Истин сказали: «Гибель за блуд!»

Ну а в смутное время Карбона обещали нам горы добра:

Нищий Павел, соединяйся и раздень богатея Петра!

Деньжищ у каждого — прорва, а товара нету нигде.

И Боги Азбучных Истин сказали: «Твой Хлеб — в Труде!»

И тут Боги Торжищ качнулись, льстивый хор их жрецов притих,

Даже нищие духом очнулись и дошло наконец до них:

Не все, что Блестит, то Золото, Дважды два — не три и не пять,

И Боги Азбучных Истин вернулись учить нас опять.

Так было, так есть и так будет, пока Человек не исчез.

Всего четыре Закона принес нам с собой Прогресс:

Пес придет на свою Блевотину, Свинья свою Лужу найдет,

И Дурак, набив себе шишку, снова об пол Лоб расшибет,

А когда, довершая дело, Новый мир пожалует к нам,

Чтоб воздать нам по нуждам нашим, никому не воздав по грехам,-

Как Воде суждено мочить нас, как Огню положено жечь,

Боги Азбучных Истин нагрянут, подъявши меч!

Уже было потянулся к дверной ручке, но остановился. Оглянулся. Остальные так у телеги и стояли. И смотрели на него по-разному. Нежило — нетерпеливо, словно в кинотеатре, ожидая начала зрелища. Лисовин с холодным интересом естествоиспытателя, а Кузнечиха — испуганно — словно там за дверью таилось жуткое чудовище, опасное смертельно и в этом мире — и в потустороннем. Вот как выпрыгнет!

А, черт, забыл же — они же в мире духов живут. Домовые там и прочие овинники, наслышан уже. И потому ждут от него ритуала вхождения в Оверн или как там это называется. И дом тоже не какие-то квадратные метры безличные — а Дом, Жилище, без которого тут просто не вижить. Центр Мироздания! Это не просто вперся — и живи. Нужно проявить респект.

О, кстати, слыхал, что и посейчас что-то такое делается. Кошака надо первым в дом запускать. Вот, точно! Ну в том далеком будущем, где дома строили тяп-ляп особо ценные специалисты, нанятые особо эффективными собственниками это имело практический смысл — если под кошкой пол не провалился — значит уже хорошо и жить тут можно!

Поозирался вокруг. На въезде в деревню еще отметил, что котейки тут водятся — одна как раз под ногами коня прошмыгнула.

— Подождите меня, я сейчас!

И отправился на охоту за хвостатыми.

— Хозяййн, что надо-то? Может пособлю? — Нежило нетерпеливый голос подал.

— Кот нужен или кошка.

Тут же увидел, что мальчишка вооружается нехилых размеров палкой и уточнил поспешно:

— Живыми, целыми и не битыми!

Слуга с явным сожалением положил дубинку на место и пошел в поиск. Лисовин хмыкнул. А вдовушка легко выскочила с телеги и храбро отправилась в другую сторону от направления, выбранного слугой. Пауль решил, что и так экспедиция по улову котов большая выходит и не стоит усердствовать. Величаво остался на месте.

Вдова вернулась быстро — на руках неся обычную серенькую Мурку с буквицей М на лбу.

— Годится! — оценил зверюшку колдунский немчин.

Принял теплую котейку на руки и взойдя по всем трем ступенькам пихнул дверь, внутрь она открывалась. Постоял, пока глаза к темноте привыкали. Потом сказал негромко и уважительно:

— Хозяин, привет тебе и не серчай — новая хозяйка в доме будет, тебе же и лучше — будет кому о тебе заботиться!

Опустил кошку на пол — здоровенные плахи, хорошо подогнанные. Зверюшка спокойно пошла обнюхивать вещи.

Сзади за спиной коротко вздохнула вдовица.

Оглянулся на нее.

И шагнул в дом.

Следом робко — Лёна.

Она тут же перекрестилась, прошептав что-то. Павел последовал ее примеру — чуть не забыл про этот ритуал, а не дело, смотрят на него воесмь глаз.

Видя, что с ними ничего страшного не случилось и дворянин вошел, так же как и они поклонившись на пороге — двери тут низкие у всех, входишь в дом — поклонись, уважь хозяев и небесных и земных и прочих всяких.

Что-то тихим шепотом прошелестела просительно голубоглазая — судя по всему не для мужчин предназначенное. Робеет, девчонка, определенно.

Что странно — нет сырости в доме и затхлостью не пахнет. Травой сушеной скорее — ну да — вон пучки на веревочке висят. Чуточку — аптекой. Мятой вроде и смородиновым листом.

Обстановка бедненькая, конечно, но — куда богаче, чем у вдовицы в землянке. Очаг такой же, сложенные сводом камни на деревянном фундаменте — и вместо трубы — квадратная дыра в потолке, с лючком, который можно открыть, чтоб дым выпустить. Немножко дегтем пахнет — знакомо, родители Паштета так мышей гоняли с дачи, любили чертовы грызуны в доме хулиганить. Теплее зимой в доме-то. А пара ванночек маленьких с дегтем на пол поставленных — и не приходят хвостатые — запах им уж больно противен.

— Где остановишься, лекарь-ста? Буду рад тебя принять в доме своем — негромко сказал Барсук.

— Благодарствую, сотник, но пока тут мое присутствие нужно — дом чужой своим делать. Сам понимаешь!

Пятой не обиделся, понятливо кивнул и пошел вон из ведьминого гнезда. Он все же опасливо относился ко всем этим чертознаям и полагал, что ведунье до ведьмы куда ближе, чем обычным людям, потому как знает такая баба слишком много. Но и без ведуньи плохо — животину и людей лечить кто-то должен. Так же необходимо, как тот же кузнец. Кузнечиха если сможет это делать — уже хорошо. А кузнеца надо срочно искать.

Пауль, хмыкая обошел жилье — невелики хоромы. Но пара маленьких окошек есть, правда изнутри прикрыты деревянными ставнями. Поприкидывал как открывать, разобрался и снял плашки. Сразу светлее стало. Не понял сразу — что за материал в рамах вставлен мутный — тихонько потыкал пальцем — мягкая полупрозрачная пленка. Не стекло, конечно — сейчас оно дико дорогое, не слюда даже, которая опять же в кошельке дырку рвет изрядную — а что-то проще. Но не бумага промасленная, как у японцев, не холстина тонкая и тоже жиром смазанная. Догадался, что рыбий или бычий пузырь. Ну, уже хорошо.

А вот что бабка молодец — у нее не просто лавки или нары, а что-то похожее на полати — повыше расположенное лежбище, тут чем выше — тем теплее. И протопить все же стоит — ночи уже холодные в конце лета.

Дровишки тоже нашлись — родни видать охочей на наследство не имелось, а местные все же попугивались покойную ведунью обижать и грабить. Мало ли — с того света дотянется!

— Ой, даже горшков шесть штук! И ухват железный! — восторженно воскликнула входящая в хозяйство Кузнечиха. Усмехнулся — раньше бы иначе воспринял, как и положено балованному горожанину. А поблукав самостоятельно долгое время по лесу понял какая ценность — все эти окружающие человека вещи. Так-то незаметные, привычные в обиходе — а вот когда их под рукой нету — сразу умнеешь. И понятно, что вдовушка рада тут всему — и мутовке из вершинки елочки и паре жерновов и ступе с пестом, что стояла в углу. И без горшка кашу не сваришь, и без коробов — некуда всякое класть — короче говоря каждая мелочь в дело идет.

Это для Пауля здесь этнографический музей — а для женщины — комфорт, добро и уют. Хозяйство! Настоящее! И жизнь становится куда легче, удобнее и веселее. Даже то, что тут вон потолок настелен в отличие от покинутой землянки — и то уже огромный плюс — куда как суше и теплее в холода будет

— Кошка спокойна?

Вдовица непонимающе глянула, увлеклась уже хозяйством, потому вопрос не поняла. Тут же впрочем взглядом показала — где зверюшка:

— Да вон сидит!

— Ага, значит встретили нас благожелательно. Не против, чтоб мы тут жили. Надо бы в плашке молочка поставить в запечье. Сама знаешь для кого. Чтобы ночью было что покушать.

— Ясненько! — понятливо блеснула глазами и кивнула.

— Нежило?

— Тута я!

— Хозяйке помоги — что скажет — делай, мы тут ночевать будем.

— Но…

— Если спорить станешь — будешь спать на улице. И без шатра.

Слуга остался при своем мнении, но возражать прекратил. А Паштет только хмыкнул, вспомнив старый постулат: «Что нужно женщине для счастья? Дом полный мебели! И мужчина, чтобы он эту мебель по Дому передвигал!»

Огонь в каменном очаге уже разгорелся, дым лениво стелился серой полосой по потолку.

Как самому высокому — попаданцу уже пришлось пригибаться. Дымоход в потолке он открыл, но пока помогало мало — это горячий дым вверх столбом идет, а пока пламя не разгорелось — не шибко-то проветривается жилье…

Поглядел — хозяюшка самозабвенно возилась с какими-то тряпками и шкурами, видать постель перебирала. Надо бы узнать — как бабка-ведунья померла, после покойницы спать на том же что-то не хотелось. И да — решать с конем надо казацким. И тут как по щучьему желанию — молодой парень, вежливо в дверь постучав, лекаря позвал.

Барсук отобедать зовет к себе.

Очень уместно и вовремя. Пожрать Павел любил всегда и везде.

Тут же и пошел.

Оказалось — поторопился. Ну сотник, серьезно занятый, гнать попаданца не стал, сказал только, что разобраться с делами должен, а обед готовят еще.

Что опять Пауля удивило — занят был Пятой с кучей берестяных — не понять как назвать — листов? Страниц? Писем? Расписок?

Почему-то был уверен попаданец, что берестяные грамоты были только в Новгороде, ан вот — на столе у дворянина их мало не стопка. Так-то понятно — бумага дорогущая, а бересты надрать не проблема вовсе, да и грамотных, умеющих читать и писать на Руси оказалось внезапно много — и местные дворяне и воеводы этого занятия в отличие от западных аристократов вовсе не чурались. Тем более, что европейцы предпочитали переписку на латыни, а тут валяли на своем собственном.

И вот сидит Лисовин, читает, сверяет с другими записями, сам что-то на куске бересты изящным стилосом пишет — ну точь в точь главбух с отчетом.

Если что и знал точно Паша — так это то, что мешать в таком деле не стоит. Извинился и выкатился на улицу, провожаемый слугой.

Пошел по деревне, дивясь тому как все тут устроено грамотно и крепко. Разве что изгороди из тонких жердей хлипковаты на вид, но зато элегантны и на вид приятны. Добротно все, крепкое хозяйство!

Глядь, навстречу Хассе идет. Оказалось — тоже на званый обед. Но по дороге хочет глянуть на невидаль — у Лисовина мельница ветряная в этой деревне какая-то особенная, чем сотник явно гордится. Ну и как матерый дипломат старший канонир решил ознакомиться с местной достопримечательностью. Паша решил, что и ему такое не повредит, лесть она людей располагает, особенно если по делу и искренне сказанная.

Про ветряные мельницы, естественно Паша знал маловато. Ну Дон Кихот их атаковал в конном строю, да в Греции несколько раз видел каменные башни с крыльями, а то и пустые — думал сначала, что крепостные — ан мельницы оказывались. Нет, теперь-то уже внятно понимал, тут повертевшись — какая радость — хорошая мука без песка от жерновов. Хлеб, который на зубах не хрустит — прелесть и вкуснота! И понятно — что мельница — дело жизненно важное.

Но собственно — а что там такого для гордости вящей? Ветер дует в паруса крыльев, те вертятся, вращают как-то вал тот крутит жернов верхний по нижнему, зерно соответственно перетирается в съедобную муку.

Хотя крыло — уже требует расчета и мастерства. Любое. Да и с парусами тоже не все просто. Так что мельники — те еще штукари парусного спорта.

И сильно удивился, увидев мельницу. Почему-то сразу подумал о катафрактах — клибанариях, закованных в серебряную броню. Здоровенная башня мельницы была под солнцем цвета чуток потускневшего серебра и словно чешуей брони покрыта! От верха крыши до низа.

Крылья мерно вращались. Умиротворяюще так.

Подошли поближе и в глазах Хассе определенно отразилось и удивление и уважение этой постройкой.

— Да, толково сделано. Слыхал о этой новинке, но тут вижу впервые.

— В чем соль, камарад?

— Мельница должна как корабль ловить ветер. А тот дует с разных сторон. Потому надо поворачивать мельницу вручную.

— Погоди, я в Греции видел каменные мельницы — так их хрен повернешь! — ляпнул сгоряча фон Шпицберген и в который раз сам на себя разозлился. Ну вот когда он уже будет за языком следить? Единственное утешение, что такое не с ним одним бывало — вон даже ас разведки и перевоплощения Абель признался, что в первый раз будучи нелегалом с легендой прокололся как последний лопух в Гамбурге 1927года. Шел он таким истинным немцем без страха и упрека по улице и навстречу мужик в кепке. И тот вдруг по-русски спросил, где тут можно поссать?

И Абель ляпнул в ответ тоже на великом и могучем — что дескать в любой парадной!

И понял, что это провал полный. Вернулся на вокзал и шесть часов ждал ареста. Но никто за ним не явился — что это был за эмигрант и как в лощеном гамбуржце он почуял своего — так тайной и осталось.

— Ого, ты и в Греции побывал? — тут же удивился старший канонир.

— Ну да, было дело. Так что здесь тебя поразило?

— То, что ты на Серединном море побывать успел. Что ты там делал?

— Купался. Вода там теплая — буркнул сущую правду Пауль.

— О, понял! — и Хассе ехидно подмигнул, восприняв честный ответ как явное нежелание толковать о каких-то тайных делах этого странного мушкетера-лекаря.

— Так что тут с мельницей этой?

— А сам смотри! В этой твой Греции ветер небось дует с одной стороны — там же море! Утром дует туда, а вечером оттуда. Можно крылья в одном направлении намертво установить. А на равнинах ветер ловить надо — вот всю мельницу и поворачивают.

— Вручную?

— И не только. Лошади, ослы впрягаются. Потому хоть и надо делать ее повыше — так воздух поймать в крылья легче, но высокую башню разворачивать тяжелее — весит она изрядно. А тут видишь сзади хвостом бревнище торчит?

— Вижу! — согласился Павел.

— Так вот в этой мельнице не всю ее крутить надо — а только верхний шатер, а он куда легче чем все это хозяйство. Да еще и рычагом этим, бревном — что и совсем легко получается. В одиночку управиться можно!

Хассе о мельнице отозвался уважительно, добротно все сделано и разумно, словно немецкие мастера поработали! Как уже убедился Паша — это была наивысшая степень похвалы.

В брюхе заурчало. Определенно пир у Лисовина был сейчас в самый раз. И оба канонира отправились в гости, по дороге степенно обсуждая зажиточность местных жителей. И для Паши было странно, что рассудительный Хассе говорил без всякой иронии, что здесь селяне живут и побогаче, чем многие горожане у него на родине. Усмехнулся — до чего же въелось вколачиваемое веками, что жить достойно у нас никак невозможно, а вот стоит только пересечь границу — и тут же роскошь бытия со всех сторон обволакивает!

Причем слышал эту ересь Паштет в том — будущем покинутом времени от куда как богатых людей, которые могли себе позволить буквально все — но и они были страшно недовольны своей жизнью и почти буквально повторяли слова непутевого царя Петра под номером Три о том, что он с огромным удовольствием бы поменял корону и скипетр Российского Императора на мундирчик прусского поручика. Но покойного царя почему-то считали придурком и полуидиотом, а повторявшие его дурость бонзы числились невиданно умными — они же богатые!

То, что зачастую они просто были удачливыми ворами и кроме тыренья денег и пиления бюджетов не умели ничего — их не смущало. Как нимало не смущало то, что до них таких самоуверенных дегенератов была масса и их за границей никогда не облизывали, а быстро и умело обдирали как липку — тоже. Примеры множественные хоть ограбленного поляками Курбского или так же ободранного румынскими полицейскими Остапа Бендера ничему не учил жадных и тупых. Подумаешь, Великие Князья в эмиграции мигом растеряли все свои чемоданы с бриллиантами и пришлось им работать таксистами, это ж не показатель! Пренебречь! Вальсируем!

Никакие звоночки не смущали. Это ведь все отдельные эксцессы! Ну подумаешь, приехал на элитный курорт крутой олигарх со своими эскортницами, а местная, практически сельская полиция его тут же арестовала как сутенера, что притащил, нарушая веселие местных серьезных граждан, каких-то блядей для разврата — это ж не показатель того, что олигарх этот никакого веса там не имеет и потому можно его мигом сунуть в обезьянник, причем для этого достаточно полномочий местной полиции.

А оказалось — что наши всесильные олигархи вес свой прямо на границе теряют мигом. И одни вдруг там помирали странными смертями, а их богатство исчезало как дым и концов не найти, другие попадали в механизм судебной машины по самым разным поводам и выходили голы, как соколы, третьи вляпывались в странные и вроде случайные ситуации — и с тем же эффектом.

Пауль в свое время очень удивился, узнав про вал незамеченных в России скандалов, когда оказалось, что мечтающим иметь свое жилье в Лондоне, там массово втюхивали под видом продажи — договоры долгосрочной аренды. В которых особо мелким шрифтом указывалось, что хозяин жилья может выставить арендатора вон без возврата денег даже за перестановку мебели!

Ну кто ж читать будет сраный мелкий шрифт? Всяко не Хозяева Жизни! Они ж не нищие лохи! У них есть бабки! Они все могут!

И они тут же не то, что мебель переставляли, а и делали категорически запрещенные по договору ремонты и перепланировки.

И их отлично выставляли вон, не возвращая денег, потому как наворовать в разгромленной России было куда проще, чем сберечь натыренное. На это, как оказалось, ума надо куда больше. И разумеется суды в Лондоне и прочих местах принимали понятно чью сторону — всяко не пришлого вороватого жулья, а своих благонамеренных граждан.

Отработано до мелочей на всяких тупых раджах и прочих диких аборигенах. Эти тупые туземные обезьяны все одинаковы в своей глупой самоуверенности и жадности.

А тут гляди-ка — житель солидного города Гамбурга уверенно заявляет о том, что тут — не нищеброды какие-то… И дом Барсука Пятого, особенно его хозяйственные постройки — тоже вызвал уважительное цоканье. Богато живет дворянин!

Потом старший канонир с шага сбился. На молчаливый вопрос Паши только глазами показал в сторону. Попаданец тоже уставился. Ничего не понял. Посмотрел внимательнее.

И гляди — ка — малые мальчуганы деловито кучкой что-то творят. Ага, самострел у одного на плече висит. О, а там у них здоровенный филин и не менее солидный ворон. И не улетают птицы! Спокойны совершенно. Мальчуганы что-то дообсуждали, встали на ноги. Филин беззвучно махнул неожиданно громадными крыльями и в пару махов взлетел — и тут же как-то очень привычно сел на подставленную ему руку одного из пацанов. От тяжести птицы тот даже качнулся слегка. А ворон, чей взлет был куда менее заметным уже у другого паренька на плече устроился. Причем так, словно всю жизнь там сидит.

— Эй, молодые мужчины! Куда вы идете? — спросил их Хассе, когда поравнялись.

— Как куда? Вестимо — на охоту! — независимым тоном ответил тот, что постарше. Ишь, мелкота — и стоит гордо и одет справно, без заплат даже.

— С этими птицами?

— Конечно! — и поглядел этак, дескать вот мы какие, дивись немчин!

Немец не без уважительности кивнул и усмехнулся.

Павлу только дивиться оставалось. Нет, про царскую соколиную охоту он знал и про степняков, что с орлами и всякими там беркутами охотились конно — тоже. И даже про приморских жителей, что бакланами ручными рыбу ловили — тоже.

Но — филин? Но — ворон? Но — крестьяне? Да еще и дети совсем!

Так в задумчивости дошли до самого крыльца.

— Ну пойдем, набьем брюхо! — усмехнулся старший канонир, открывая дверь.

Фон Шпицберген вернул улыбку и браво подмигнул! Дескать не родился еще тот солдат, который мимо дарового угощения пройдет!

А там уже встречал слуга и повел за собой. Ну, назвался груздем — лезь в кузовок!

Поклонились на пороге, чтоб лоб не расшибить, перекрестились на Красный угол. Пауль незаметно, как ему показалось, огляделся. Зал, не так чтоб очень большой, но просторный. До того он Лисовина видать в его комнате видал, в кабинете, как это будет позже называться. А тут — столовая, значит.

Чисто все, и пол выскоблен до белизны и стены мало не сверкают. Не так, чтоб богато, но в сравнении с домом ведуньи — считай как в операционной стерильной. И тепло, натоплено от души, но без запаха дыма. Печка, значит, с нормальной трубой у Пятого. А вот это — уже признак богатства. Кирпичи нынче — как золотые слитки! И окошки — не пузыри вставлены, явно поблескивает — слюда, точно.

Повертел незаметно носом — вкусно пахнет! Пироги напечены значит!

А хозяин радушный к столу зовет. И усаживает — Павла по правую руку, татарина-десятника, что чуть раньше пришел — по левую, немца — пушкаря напротив себя. Еще за столом подросток оказался, серьезный парень, молчун — и лицом на Лисовина похож, сын наверное. Так и оказалось — первенец, потому и допущен, что уже во взрослые дела должен вникать.

Почему-то Паше в голове вертелось устойчиво штампованное — лебеди целиком, осетр на двухметровом блюде, икра заморская бакла… не это не отсюда. А нес слуга разные пироги — некоторые, что большие, на досках, некоторые — мелкие — в больших глиняных мисках. Второй слуга — помоложе и повертлявее тем временем аккуратно разливал в оловянные чарки кому медовуху, кому — из другого кувшина — квас.

Хозяин осведомился о здоровьи, поинтересовался как расположились и пригласил откушать. На что приглашенные ответили полным единодушием. Так-то Пауль бы не против был куска окорока свиного или там ребер копченых, но не стал воротить нос, потому как понимал простую вещь — за столом собраны люди четырех разных религий и потому выбраны были кушания годные для всех одновременно.

Ели аккуратно, стараясь не чавкать и не слишком громко хлебать. Пироги оказались с разным — и с рыбой, запеченной в тесте то целиком, то крупными кусками, с курятиной и гусятиной, со странным фиолетовым овощем, который был на вкус как морковка или что-то вроде нее, с капустой, хотя по времени той еще рано, и с какими-то кашами и медом. С десяток разных видов получилось, да еще какие-то заедки соленые на столе стояли.

Как слыхал не раз попаданец — сейчас за столом сначала едят, потом толкуют о всяком, а то, что важно остается напоследок. Приглушив первый голод и уже чуток повеселев от сытости, приступили к разговорам.

Дипломат из Гамбурга про мельницу отозвался хвалебно — видно было что Лисовину эти слова маслом по сердцу. Скромничая явно и напрашиваясь на новые комплименты дворянин заметил, что невелика невидаль: это вид ветряной мельницы, широко распространенный на Руси, где вместе с крыльями поворачивался только верхний шатер с механизмом помола, а не вся постройка.

— Эта конструкция, весьма толковая и на диво разумная! — вставил словечко и Пауль. Он тоже прекрасно помнил, что кашу маслом не испортишь. А если похвала искренняя — так втрое дороже выходит. Здесь, жуя сделанное из муки тонкого помола он своими зубами убедился — насколько это здорово, когда на зубах песок не скрипит и жуется хлеб и пирог без скрежета зубовного. И то оценил, что пироги только на треть — ржаные, а остальные — белые, пшеничные.

— Ну так «восьмерик на четверике», не такая и редкость! — отозвался правдолюб сотник, которому странное слово «конструкция» явно пришлось по нраву. На деле не так все было просто, потому как найти мастеров, которые сделают постройку как надо, чтоб легко позволяла направлять мельницу на ветер и сохраняла целостность большой нижней части было непросто — малый просчет — и остается неподвижная громада, ничем ее не своротишь, как заклинит!

Арслан в разговор по молодости лет не влезал, сидел и слушал речи старших, как и сын Лисовина, а про себя решил, что когда у него будет свое собственное достойное жилье и деревушки — обязательно такую мельницу поставит, на ручных жерновах не то получалось, а он, с урысками связавшись, уже избаловался.

Тем временем хитроумный Хассе, которому видать застольные речи вести доводилось не раз уже и об охоте заговорил, упомянув про виденных мальчишек с птицами. И опять попал в точку — для хозяина эта тема тоже оказалась приятной. Переглянулся старый канонир с Паштетом, тот понял задачу поддержать разговор.

— Удивило меня такое — у крестьян и ловчие птицы! Простолюдинам же за использование ловчих птиц на охоте, а также просто за их отлов у нас, грозило весьма серьезное наказание — сказал хозяину гамбуржец.

Барсук охотно отозвался, и Павел понял — тот сел на любимого конька:

— Так и у нас тоже. Но однако всегда к ловчим птицам относили только в порядке их ценности соколов: кречета, сапсана и балабана, потом орлов: беркута и могильника, наконец ястребов: тетеревятника и перепелятника. Ни одна из сов, а уж тем более вороны, к ловчим птицам не относились никогда. Потому даже крестьяне у нас этим и пользовались, они брали из гнезд птенцов упомянутых птиц, вынашивали их по всем правилам выноски ловчих и использовали на охоте.

— Странно — крестьяне и птичья забава! Баловство! — подхватил Пауль.

— Это не баловство если мясо приносило — тихо высказался Арслан.

— Ну да. Дел у них что ли мало? У нас и соседей охота с ловчими соколами уделом знати искони века была, причем знать меньше всего интересовала добыча с полевых выездов. Охота с птицами одно из развлечений титулованных бездельников. Сапсана вон только герцогу содержать можно, не ниже! Простолюдинам же за использование ловчих птиц на охоте, а также просто за их отлов, грозило весьма серьезное наказание. — поддержал Пашу и Хассе.

— Э, так то у вас. У вас смерды к земле накрепко прикреплены, некуда им деваться! А здесь они вольные. Захотел — и ушел, если долгов не имеет. И всех дел, ищи ветра в поле. А работать кому? Чуть пережмешь — и добро пожаловать в пустоземельные дворяне! — поежился Пятой. А Паше показалось, что над головой хозяина имения висит на тонкой нитке призрачный, но здоровенный дамоклов меч постоянной угрозы разорения. Поневоле задумаешься.

— И все равно странно мне. Не совсем понятно — крестьянин — и охотится? Если крестьянин не выживает на грани голода — верный признак неверного ведения хозяйства дворянином. Мало работают! А если у крестьянина есть время охотится — что-то идет не так, крестьянин должен все время работать, так у нас считают — заметил старший немчин.

— Ну не мужики этим заняты. Мальчишки.

— Но, очень сильно сомневаюсь, что обычному крестьянскому огольцу под силу птица хищного вырастить. Ибо, надо знать, чем его кормить и как часто. И делать это — очень регулярно. А также, всегда иметь мясо и потроха и для кормежки. И тихое место для содержания птенца — чтобы кот или крысы туда не добралися — уперся старший канонир.

Павел немножко отвлекся от степенной беседы, вспомнилось из той, покинутой жизни, как рядом с их дачей буквально метрах в десяти на высоченной сосне раньше вили себе гнездо совы. Так ни у семьи Паштетовой, ни у соседей на участках не было не только мышей, но и кротов с землеройками. А теперь, который уже год, совы почему-то больше не появляются, и приходится осваивать хлопотную технику борьбы с этими мелкими и везде лезущими шнырятелями и копателями. Так что совы и филины с довольно крупными формами лесной жизни умеют успешно бороться. Даже с весьма крупными Ну, был случай у знакомых Павловых знакомых. Как-то пропал в деревне кот, но через несколько дней вернулся, весь драный в еле заживших шрамах. А потом хозяин днём ухитрился поймать филина и притащил домой живым. Посадил на стол. А кот как увидел эту птичку, так через окно, напролом через стекло, выскочил. А кот зверь не мелкий и хищный!

— Тут не все так просто и ясно, как на первый взгляд может показаться — с тонкой ироничной усмешкой ответил Лисовин. Весело глянул на задумавшегося Паштета и продолжил:

— Это все возможно, если малец не загружен иными работами. Да, крестьянский.

— И где-то насмотрелся как с ловчими птицами обращаться следует. А насмотреться он может только на царском птичнике или у родственников — соседей, что соколиной охотой балуются. То есть, если малой регулярно трется в этих местах — упрямо кивнул щетинистой башкой Хассе.

— Или у себя дома, если то в обычае и полезно. А это и прибыльно и полезно, можешь мне поверить, немчин! — уже весело ответил Пятой.

— Прости, не пойму! — замотал головой канонир.

— Так польза может быть не только прямая и сейчас, а и вдолгую! Любой умелец, если толков в своем деле — так уже полезен. Только кузнеца с кузницей издаля видать, а вот лекаря — тут сотник улыбаясь кивнул на Пауля — не так, чтоб сразу определишь.

— Хорошо. И в чем польза?

— А сам считай — если у отроков передается друг другу как хищных птиц на крыло ставить и учить, как кормить, да как вываживать — это уже потому полезно, что они не только какое-то мясо и шкурки в семью приносят, что тоже к слову важно — сытый мужик здоров и работает лучше и еще подумает — бечь ему с сытого места или нет. Да и шкурки в хозяйстве тех же белок и зайцев прямая прибыль. Но то не самое ценное! — уверенно сказал Пятой.

— И что ценнее?

— А есть у меня сокольники царские в знакомцах, они у меня таких птиц берут всегда и цену дают хорошую. И прирученного и выученного царской стати выращенного птенца к зиме, как на крыло встанет — можно продать за просто огромные для крестьянина деньжищи. Даже для меня — немалые, прямо скажу. И барин, если он не дурак безмозглый — птицу обученную и выкормленную именно что купит.

— Все же полновластный помещик должен всё за так забрать! Нельзя мужикам жировать! Они дуреют от этого! — упрямо заявил немец.

— А что лучше — один раз рубль получить, или десять, но по очереди?

— Ясно дело — десять лучше — усмехнулся Паша, глядевший на этот средневековый спор и вспоминавший покинутое время. Нет, ничего в людях не меняется. Как вспомнишь эффективных собственников, обожавших себе обеспечивать невиданную зарплату с огромными бонусами за каждый чих и адски не любивших платить работникам и потом удивлявшихся тому, что дело не идет, так видишь — ничего не меняется.

Барсук посмотрел на попаданца, улыбнулся и заметил не без тонкой иронии старшнему канониру, что не раз от него самого слышал немецкую же поговорку, дескать хочешь получить окорок — отдай сначала колбасу.

— Так это про дела торговые, а не про мужиков! — фыркнул Хассе.

— Но мужики тоже живые души, божьи твари. Все под Богом ходим!

— И тем не менее — уперся канонир.

— Отнять и заставить — не вопрос. Только проку будет мало — вот когда люди сами хотят — тогда у них куда как лучше получается — стал говорить сотник, глядя на сына своего. Для него разжевывал…

— И что с того? Почему не отнять? Они же на шею сядут и ноги свесят тут же.

— Ибо гнобить и обманывать соколятника-самородка — это примерно как отправить в суп курочку, что первое золотое яйцо снесла. Жадность — это дурость! Но я то не дурак. А товар у меня всегда первосортный, потому как мальцы дело знают. И нарушения устоев никакого нет — мы птиц ловчих выращиваем, а не сами с ними охотимся, урону тут чести царской никакой нету. Зато есть польза. Для всех. И сокольники про то ведают и ко мне с почтением и доверием. А это люди при дворе не последние…

— Сокольничие? — уточнил Павел.

— Нет. Сокольники. А сокольничий над ними — главный!

Паша усмехнулся про себя. Сокольничий — это получается не оператор беспилотника, это командир отряда БПЛА. Или даже — войск БПЛА. Операторы беспилотников звались сокольниками.

Понял.

Был Пауль несколько лет тому назад (или правильно сейчас ему говорить — вперед?) в Коломенском на экскурсии в музее соколиной охоты, там весь процесс показывали с натуральным соколом и объясняли что да как. Если охота с соколом или беркутом или ястребом, то никакой стрельбы. Человек — оператор обнаруживает цель и показывает ее соколу (снимает с головы сокола клобук — специальный колпачок, закрывающий глаза). Сокол видит цель, взлетает, убивает добычу — пикирует на нее с высоты, затем садится на землю, чтобы ее съесть.

Задача охотника — к этому моменту добраться до сокола, дать соколу заранее приготовленный к употреблению аппетитный кусок мяса и в обмен на него забрать сбитую дичь. То есть с точки зрения сокола получается взаимовыгодное сотрудничество. Сбитую дичь перед тем, как ее есть, надо ободрать от перьев, потратить время, и все это время сидящий на земле сокол беззащитен. А человек дает разделанную, готовую еду. Тем самым экономит соколу время и обеспечивает безопасность. И особо отмечалось, что охота была вполне результативной. Добыча обязательно. И те же лебеди на пирах — с охоты взяты.

Экскурсовод тогда с грустью говорил:

— Мы много чего не знаем о своих предках. Россия — не только страна чудес, но и страна полузабытых да и просто неизвестных тайн. Поэтому исторические исследования столь интересны, если у человека голова на плечах, а не пустая кастрюля…

И вот оно — крестьяне с охотничьими птицами! Хотя чему удивляться?

Много миллионов человек за сотни лет на такой громадной территории много чего учудят. Спохватился, перестал витать в облаках воспоминаний.

Вернулся в разговор.

— То понятно. Тут не возразишь! — согласился Хассе.

Барсук удовлетворенно кивнул, явно гордясь своей победой. Потом продолжил:

— Еще сова, сыч, филин лучше всех защищает поля от грызунов. За год одна сова съедает несколько тысяч проклятых мышей всяких. Кошка тут и рядом не стоит. А это значит — зерно целее в колосе и запасы его сохраннее в закромах. Прибыль?

— Это есть бесспорно — опять кивнул немчин.

— Очень интересно! А чем был хорош ворон? — влез с вопросом Пауль.

— Охота на зайца. Причем ворон охотится не как обычно, а именно загоняет зайца. Если погоня начнётся в центре большого поля без единого куста то ворон попросту загоняет зайца до разрыва сердца. При этом он не атакует, иначе устанет раньше. Схватить зайца у него все равно не получится — нечем. Но пугать и гонять — выходит отлично!

— Лапы-то ведь есть? У меня так ворон кусок жаркого украл мало не изо рта! А кусище был здоровенный! — вздохнул печально немец.

— С выставленными как у ястреба вперед лапами он не полетит, (Барсук скрючил пальцы и вытянул руки, показывая очень похоже как ястреб атакует) да и не используют вороны лапы для удержания, а клювом зайца не ухватить. А вот загнаного зайца убить у ворона шансов больше чем даже у ястреба.

— Неужели?

— Мощный клюв в этом случае — оружие более полезное, чем когти.

— Ворона можно использовать в поиске дичи — тактично и уместно влез в разговор старший сын Барсука, но тот его не одернул. Значит верно паренек говорит.

— Не утащит, значит? — подначил его Пауль.

— Тащить — не сможет, у них лапы не как у хищников, они плохо держат тяжесть. А что-то крупное в клюве лихо нарушает им равновесие, летать тогда невозможно. Они крупные штуки просто волоком по поверхности в клюве тянут. Моя галка таким образом умудрялася несколько раз нож со стола на пол брякнуть, который в длину с две галочки и весит больше нее. Но утащить в клюве не может даже куда как другой, что мелкий, хотя регулярно пытается — охотно пояснил сын, по-мальчишески радуясь, что его слушают со вниманием взрослые воины.

— Стоит отметить особо, что правильно выношенные вороны и уж особенно филин (сын кивнул, подтверждая) имеют даже ряд преимуществ перед другими «благородными» птицами, они обладают большой настойчивостью в преследовании добычи. С их помощью запросто брали зайца и лисицу, а как толковали сведущие люди, филин был в состоянии до прихода охотников или собак удерживать даже косулю, схватив ее одной лапой за морду и другой за крестец! — удивил гостей Лисовин.

— А сапсаны тут водятся? — спросил до того молча жевавший и молча слушавший Арслан.

— Сапсанов царю возят с Северных лесов. Даже было дело белых сов привозили, как люди говорили — громадных поболе филина вдвое — и белые они совсем! Но у нас таких тут нету — ответил Лисовин.

И добавил:

— Другим преимуществом охоты с филином то еще, что в силу его сумеречного образа жизни на охоту с ним выходить можно вечером или ночью…

— Ну да, днем-то он плохо видит! — блеснул знаниями школьными Пауль и тут же был посажен в галошу — хотя и вежливо, со всем обхождением. Пятой не насмехаясь, но справедливости ради его тут же поправил:

— Вот кстати, утверждение, что совы и филины плохо видят днем, прямо скажем, неверно, это просто удобно, во-первых, из-за того, что большая часть возможной добычи охотника ведет именно ночной образ жизни, а дни проводит на лежках, а также потому, что ночью гораздо безопаснее было охотиться с точки зрения других птиц — которые соперники для сов.

Почему-то в голове у Паштета проскочила мысль, что егеря и всякая лесная стража, как известно, в отличие от животных, ведут дневной образ жизни, потому и с этой точки зрения филин удобен. Хотя есть ли сейчас егеря — он не знал, уже бы не удивился, если б и были, но влезать умничать не стал.

— Филин вполне может охотится на зайцев. Хорошо бьет птицу в гнезде, пикирует за рыбой. Может охотится и днем, хотя и предпочитает утренние и вечерние сумерки. Так что с филином вполне можно добычу брать. Что филин, что ворон — вполне способны завалить зайца и куропатку. Филин даже глухаря может. Естественно, сами по себе они будут охотиться на более мелкую добычу чаще всего, но это и соколы с ястребами нередко делать будут. А ловчая птица ловит то, на что ее спустят. И справиться с крупной добычей вороны и филины вполне способны — пояснил Лисовин.

— А что касаемо ночного образа жизни, то охотятся с ними вечером просто. Вроде, и ночью тоже, когда луна светит. Ночью так-то даже лучше, сова становится не видна… -добавил его сын. И видно было — знает парень о чем толкует.

Паша даже и призадумался. Раньше как-то в голову не приходило. Ну птицы и птицы. А сегодня глянул как филин взлетал — так удивился. Филин оказался такой здоровенной херней с размахом крыльев как показалось более двух метров и весом явно килограммов в пять. Зайца он убьет легко. Ну и вишь как — днем совы и филины видят отменно, просто ночью конкуренция меньше, ввиду того, что они ночью эффективны, а дневные хищнички не очень. Значит совы охотятся ночью, потому что днём охотится другая команда. И только. Видят днем они нормально, и перевести их на дневной режим вполне возможно. Собственно, если не все, то очень многие зоопарковые совы-филины на него и переведены, ибо ночью их посетителям не продемонстрируешь.

— Все равно это баловство одно — не сдался окончательно Хассе. Упертый!

— Почему? — удивились сотрапезники. Очень уж он уверенно сказал.

— Да потому что тот же лук, самострел, силки или сетки — куда лучше дичь ловят. И возни меньше. А филины эти, совы… Скажите еще коршунов приручаете…

— Для крестьян и мелкие коршуны сойдут. Но я не сказал бы, что это легкая работа для детей. Только потому с ними возятся, что лучше добытчиков пушнины не найдешь. Коршун — одна из самых паршивых ловчих птиц, но зато шкурки не дырявит как тот же филин, у него когтищи страшные!

— Почему паршивые?

— Они увальни-добрячки и потому по их лени — препаршивые охотники. Но зато приручаются отлично при этом, конечно, привязчивые птицы… но если в смысле охоты — лентяи отменные.

— Какую добычу они могут притащить?

— Горлица, вяхирь, мелкие тетеревиные — рябчик, куропатка, на ум приходят сразу, из зверей — белка, какие-нибудь куньи, те же горностай, куница. Про филина скажу, что справляется с глухарями, рябчиками, утками, чайками… даже рыбой вполне снабдить может. Ворон, тоже птица здоровенная, не такая добычливая, зато приручается как собака, от охоты проку меньше, но на безрыбье и ворон сойдёт.

Повадки-то птичьи схожи, умеешь воронов на крыло ставить — так и сокола к руке приведешь. А луки, силки и те же самострелы — они вполне дополняют. С тем же вороном если охотиться — он как собака с медведем — внимание добычи занимает, дает подобраться чтоб стрельнуть.

— Пятой-ста, а с чем этот пирог? — неожиданно даже для себя спросил Павел.

— Как с чем? С морковью! — удивился хозяин дома.

— А, ну да, действительно… — несколько сконфузился Паштет. Вот опять зря спросил, подставился. Что-то ведь такое в мозгах вертелось. Ну сказал Пятой — все на место встало. Конечно — морковка. А фиолетовая — это потому что это средневековая морковка. Просто рыжую еще не селекционировали. Есть еще белая, но она на западе. По вкусу так вполне морква. Странно, каротин вроде рыжий? Черт их поймет. Хорошо хоть капуста как прежде, то есть как раньше, ну — в смысле как в будущем! И ведь чуточку голова кружится… Медовуха вишь хмельная какая получилась… или просто давно не пил?

Застольная беседа тем временем съехала с птиц на скорый сбор и поход. Пошла деловая беседа с обсуждением деталей. Как догадался попаданец — для того и собирались. Но тут соваться Паше было не с руки — опыта у сидевших с ним за трапезой в этом было погуще и посолиднее.

На поезде-то доехать и то куча всякого получается, а тут комбинирование — еще и с водным транспортом. Впору с морским волком Гриммельсбахером советоваться. Потому Пауль не лез, уже с некоторой ленцой ел вкусные пироги. Наедался на будущее, не без причин полагая, что в походе такое домашнее будет недоступно, опять бивачные харчи, еще и без будущих консервов с разносолами. Сухпайки тут не такие, что потом будут.

Дом вспомнился… Пироги навеяли… Даже то, что они были вовсе не соленые особо не мешало — мама дома тоже солила мало, берегла семейным здоровье, потому и оберегала от «белой смерти» — но отец любил соленое, потому компромиссная солонка всегда была под рукой.

«Недосол на столе, а пересол — на спине!» — посмеивался отец.

А тут толком ничего и не скажешь — потому как когда разговор шел о потребном корме для коней и людей попаданцу сказать было нечего. Да и не хотелось опять какую-нибудь глупость сморозить.

Единственно — спросил насчет казацкого коня.

Пятой поморщился и глянул… Ну как старый учитель на отличника, которым гордится вся школа, а он на двойку контрольную написал. Но в целом предложение одобрил. Хотя по цене опять же разговор отдельный. И продолжил беседу, благо и Арслан в Новгороде бывал и Хассе — тоже. Кое что толковое подсказали.

А уже когда наелись и обговорили кто что делать будет и сколько всякого разного припасти перед дорогой надо — по зову Лисовина явилась к гостям жена его — в знак особого уважения.

У Паштета аж рот открылся — ну словно кукла в рост человека в дверях поклонившись, явилась. Одета пышно и броско, узорочье на платье и головной убор посверкивает — то ли бисер, то ли жемчуг. Лицо густо набелено, брови черные, сурмяные и щеки алым подкрашены. Чуть сгоряча не фыркнул — вспомнилась героиня актрисы Чуриковой в «Морозко», только здесь все же лицо даже под слоем грима посимпатичнее, чем у мужиковатой Инны.

Плавно, как девушки из ансамбля «Березка», словно не ногами переступает а скользит по полу — двинулась к нему, Паштету и слегка поклонившись подала чашу. О, надо же — вино красное, явно виноградное!

Пить пришлось до донышка и пустую посуду вернуть — а серебряная чаша-то!

Тем же неслышным ходом хозяйка удалилась, дав себя оценить и со спины. Широка и крепка, а уж с надетыми одежками на манер капусты — тем более.

И вскоре снова появилась — уже в ином наряде — и чашу подала немцу.

А в третьем наряде — Арслану, правда и чаша иная, медная и налито не вино было — отпил правоверный без опаски. Мужу и сыну правда ничего не выносила. Только гостей дорогих приветила.

И встала у стола, потупившись.

А Лисовин пригласил гостей жену его поцеловать, поблагодарить за прием и ласку. Паша сильно удивился, но почему и нет — чмокнул хозяйку в набеленную щечку, а она ему в ответ подарила платочек, тонкой ткани.

Следом Хассе подошел, последним Арслан.

Хозяин тоже из-за стола встал, сказал сердечное спасибо за то, что пришли по зову.

Поклонились гости хозяину, поблагодарили за хлеб-соль и отправились по домам.

Хорошо прошел пир. А уже и стемнело.

Десятник к своим татарам отправился, Пауль проводил Хассе.

— Хороша у сотника супруга! Добротно скроена! Настоящая женщина!

— Ага! Капитальная! Даже я бы сказал — ростральная! — не удержался от иронии Паша. Ему хозяйка показалась чересчур уж солидной. Хотя — не жируха вялая, крепка телом.

— Зря ехидничаешь! Я вот когда наконец женюсь — тоже такую подберу. И не смейся — не мое дело, но твоя вдовица худовата, знаешь ли, а это опасно — случись что — а у нее и силенок не хватит!

— Кому как — а мне в самый раз! Ну спокойной ночи и снов хороших!

— И тебе да ниспошлет Бог благодатные сны, а не бесовские наваждения!

С тем и разошлись.

Свой новый дом нашел сразу, с первой попытки. А там уже и все готово ко сну отойти — благо и лучинка в светце почти догорела.

— А бабка покойная не здесь помре?

Спросил, стоя у полатей.

Оказалось — в лесу замерзлой нашли. Пошла за хворостом и видать заплутала.

И Пауль смело забрался на полати с привычной грацией опытного ездока по железным дорогам на вторых полках вагонов.

И — чертово вино из чарки — как провалился.

Вот это — задача. Как им помочь?

Так. А что ему про этот кошмар известно?

Казалось, что много, благо игра компьютерная выходила. И фильм вроде снимали, только там намешано было всякой мистики нелепой. Единороги какие-то еще какая-то муть…

А сколько времени осталось?

Тоже затыка выходит. Мда, вольно было смеяться над малознающим Лёхой… Сам не лучше. Хотя… Толковал Хассе, что нынче 1572 год от Рождества Христова. Это значит… Когда там Смута была? Еще запомнил, что какое-то совпадение с нашествием Наполеона имело место. Ага, вспомнил!

1612 — такой год в кино был. Ну да, через две сотни лет и опять Европа приперлась в Москву.

Ого! А ведь есть еще время — сорок лет впереди. Хотя наверное поменьше — в 1612 поляков из Московского Кремля вышибли, сдались они и оружие сложили, людоеды кичливые. А на следующий год уже Романов в царях оказался — помнил Паша серебряный юбилейный рубль в честь 300 летия дома Романовых отчеканенный.

Значит, началось это кровавое похабство сильно раньше. Значит лет десять надо откинуть — долго шла резня на Руси.

Три претендента тогда было стать империей на востоке Европы — Польша, Швеция и Россия. Дания попыталась — но не смогла. Силенок не хватило, хотя все же — старалась, да.

Собрали датские властители под свою корону Швецию и Норвегию. Но — не удержали ни силой, ни Кальмарской унией. И уплыл шанс стать Империей.

Теперь Польша усилилась, тихо съев Великое Княжество Литовское. Швеция рвется в бой за земли и богатство, еще дух викингов им не выбили, в отличие от выдохшихся уже других скандинавов. И надо сказать — шанс у них есть — потому как шведская династия Ваза теперь и в Польше королем сидит и соответственно в Швеции.

Тут Павел призадумался, потому как хоть польское престолонаследие знал худо, точно отметил, что в Смуту было на русский царский трон много претендентов — и Лжедмитриев десяток и из своих бояр все желающие были, Василий Шуйский даже успел присесть ненадолго на царский стул — но вот то, что с польской стороны звали олигархи из Семибоярщины Владислава, принца вроде польского, но из дома Вазы, то есть значит его батюшка Сигизмунд какой-то там по счету явно был шведской крови, а от шведов позвали принца Карла тоже Дома Ваза, мальца 10 лет от роду, причем позвали как бы новгородцы.

Они на тот момент вроде как наконец ставшие самостоятельными и принятыми в семью европейских народов, то есть были шведскими войсками завоеваны и хоть и звались Новгородским Государством, однако там любой нищий шведский солдапер по определению был выше любого новгородского воротилы, отчего новгородцам приходилось бунтовать все время, что-то не очень им было уютно под лапой шведского льва. Пищали и рыпались. Так что вроде как был шанс объединиться под шведской короной.

Швед в Польше правил.

Ну не нашлось в Польше своего короля. Потому как тамошним магнатам из таких же своих главного выбирать — нож острый, они же равны! Как это вдруг соседа признать выше себя? Да лучше сдохнуть! Потому — чтоб никому не обидно было — надо звать чужого! Ну, дело знакомое с давних времен и до сейчас, примеров тьма. Да сама наша Смута ту же причину имела.

Признанная царская родовая линия пресеклась — остались равноценно-равнозначные, но ниже уровнем по давности рода. Да еще в придачу царь Федор попытался местничество ликвидировать, что для родовитых нож острейший в мягкое пузико! Видано ли такое кощунство? Потому царю Борису, что после Федора на трон сел, пришлось задний ход давать, чтоб ситуацию до взрыва не доводить и так он перед другими боярами налебезил, что помер внезапно, а его сына то ли зарезали, то ли удавили не дав и двух месяцев царем побыть… ну и понеслось — без головы в тартарары…

Вот у шведов иначе вышло — в ходе грызни и резни удалось отбрыкаться от датского верховодства, благо в самой Дании своя замятня началась из-за недовольства надевшим корону приглашенным немцем — королем датским, а магнатов свейских — толком и не осталось, этих повесили, тех зарезали и в итоге получился правящий дом Ваза, да всего два претендента на престол — два брата. А это куда проще, чем Семибоярщина семиголовая…

Один, король, именуемый Эрик, как ехидно рассказывал Хассе — объявлен был сумасшедшим. Понятно, он и был сумасшедшим, потому как, раскрыв заговор брата против себя, всего лишь посадил заговорщика с его женой под мягкий арест.

Разумные так не поступают, потому как например его братец Юхан, который не сумасшедший — от своего замысла не отступился и сумасшедшего братишку таки сверг, в заключение засунув куда в более жесткое узилище, а узнав, что потерявший корону тайно пишет письма московиту Йоханну Грозному с просьбами о помощи — принял меры, отчего сумасшедший мирно и быстро скончался от огорчения. И жена его тоже моментом помре.

Грустили сильно, вот печаль обоих и одолела.

Потому получается по мощи и возможностям Польша сейчас сильнее и богаче, зато у шведов все силы в одном кулаке, а не врастопыр. И этот несумасшедший Йоханн, которого на дурацком свейском наречии зовут Юханом — очень желает прибрать польское добро под себя. А по дороге — и московитское.

Так-то на простой человеческий взгляд — могли бы договориться по родственному носители фамилии Ваза, но тут Паша был мудр и знал, что злее всего именно родичи дерутся. Отлично запомнил роскошный отель в Греции, стоящий в козырном месте, но заброшенный и запущенный до безобразия полного — два брата были владельцами и поделить не могли уже который год. Убытки несли лютые, но ни на гран поступиться не могли друг перед другом. И это всего лишь — отель, а тут — два королевства и царство между ними. Куда как лакомый кусок!

И братья греки оба были православными, а дом Ваза имел и католиков и протестантов. А уж как религиозная рознь горит — то Паша слышал.

Отсюда и все бесконечные польско-шведские войны с пресловутым «Потопом»…

Но то, что там творилось у поляков и шведов было как-то понятнее, чем то, что тут под носом будет. Ну, как обычно с нашей историей.

Со своими царями разобраться было еще сложнее. Пришлось поднапрячься. Потому как получались странные дыры в памяти. Так-то Пауль раньше считал, что на Грозном закончилась династия Рюриковичей, богом данная, миропомазанная.

Потом — скорее от скуки ознакомился со странным исследованием в котором был чистый бред про имена — и там на полном серьезе толковалось, что все цари Иваны — были жесткими и успешными властителями, цари Василии — ни рыба ни мясо, а все Федоры — хорошо образованные и потому слабоумные, болезненные и правили очень недолго…

Про царей с таким именем — Федор — Павел слыхом не слыхивал, стало любопытно.

Полез смотреть.

Оказалось таких — трое. Надо же! И впрямь горемыки — болели все время, жили не долго, померли рано. И еще вылезло такое, странное…

Все эти Федоры покушались на малопонятную человеку будущему, не сословному, привилегию — местничество. И если первый из них чуток ее ослабил, то третий просто сжег Разрядные книги. В прах и пепел. И тем местничеству положил конец. Не, так-то с точки зрения нынешних людей — это фигня какая-то, разве что историки сожалеют об уничтожении важных архивных документов, варварство какое, книжки жечь!

Но Пауль был не глуп и анализировать умел.

И все же надо признать, что в покинутом будущем он таки не понимал всей огромности преступления этих Федоров против обычаев предков и особенно — привилегий бояр и просто дворянства. Но в первую очередь — именно бояр и князей. Всего кошмара унижения! Верхушки элиты причем!

Кстати третий Федор ввел моду при дворе на бритые подбородки — и вполне успешно. Мягко, без эксцессов, не гоняясь за боярами с топором и овечьими ножницами — как его брат Петруша Первый. И курить при нем стали! Жена у него прогрессивная полячка была, вот ее и ублажал европейскими новшествами.

Здесь пребывая и послушав всяких рассказов — понял Павел, что стержень, основа боярства — именно местничество. Кто кого древнее и потому — главнее. И это серьезнее серьезного. Именно потому для царей этот обычай древний — нож острый в живот и вилы в спину.

Когда два боярина стоя в воротах уже сдавшейся Казани часами спорят о том, кто по древности рода и месту при царе имеет право войти первым — давая время и возможность уже сдавшимся было татарам одуматься и организовать контратаку, сводящую на нет все успехи осады, переводя свое поражение в свою решительную победу. И ведь эти два гордеца так и считали себя правыми! Подумаешь, войско разгромлено и задание царское провалено до полного позора — своя гордость и честь важнее в разы какого-то там царского — считай государственного интереса.

Или та же битва под Оршей, где тоже начальники никак не хотели признать кого-то главным. И радостно смотрели, как поляки по частям били сначала конкурента, а потом и самого горделивого идиота. В итоге царская армия разгромлена, потери жуткие, все начальники попали в плен, но гордыня была им важнее победы.

И таких примеров — десятки, сотни, тысячи, разве что разного по размерам убытка.

С точки зрения современного человека — детский сад, штаны на лямках — я самый древний и главный — нет, я! Но это на первый взгляд — конкуренцию никто и в будущем, и в эти самые средние века, не отменял, а тут она просто не прикрыта всякой мишурой. Место — это власть, слава и богатство и перспективы для рода. Уступишь нижеродному — и все, полетел по лестнице карьерной вниз. Уважать и боятся перестанут!

Но царю-то нужен результат! А тут сплошные свары и споры. И древность того или иного рода, по которой даже откровенному придурку надо давать командование важным делом, а того, кто справился бы куда лучше — отдавать в подчинение высокомерной скотине, только потому, что предки одного имеют больше родословную! И получить провал и позор в итоге.

Потому и Иван Грозный пытался зажравшуюся и возгордившуюся элиту заменить своими опричниками — неудачно. Государственные дела требуют опыта и знаний — а у бояр и то и то есть, чего у новонабранных выскочек нет. И Петр тоже понабрал нового дворянства, птенцов гнезда Петрова. И тот же Александр Второй вынужден был разогнать доставшихся в наследство сановников своего отца. И когда царская мама удивилась — ответил изысканно: Папа был гений и потому мог позволить себе дураков у трона, а я не гений, мне нужны люди толковые и умные!

И такое постоянно с элитами.

Без обновления — костенеют, дуреют и приводят в итоге к грустному финалу свою страну. И чем дальше, тем ситуация становится страшнее — потому как это раньше даже олигархам приходилось самим на войну ездить и войсками командовать лично, нынче быт другой и потому элита окукливается и дуреет куда быстрее в бездельи и праздности.

Никуда не денешься — забрался если человек наверх и стал «царем горы» — поневоле старается удержаться любой ценой навсегда и детишек своих обустроить. А детишки на всем готовом часто уже краев не видят. Никаких хлопот, никаких сложностей, никаких проблем. Зачем им ум, зубы, когти и хитрость?

Тут Паша усмехнулся, вспомнив возмущенные вопли некоей бабы, которая смогла стать любовницей богача и нарожала ему детей — так вопияла она на весь интернет, что папа однажды не дал им свой самолет личный и ей, причем с детьми, пришлось страдать в бизнес-классе!!! С какими-то другими чужими людьми!!! Нищебродами вонючими! Это было кошмарно!!!

И получается, что Федоры эти у дворянства были куда как лютыми врагами. На Святое покусились! Немудрено, что их и слабоумными выставляли и всяко разно инако хулили. Да и болезни их странные и кончина ранняя были вряд ли связаны с именем…

Вольно ли было Петруше править, когда братишка его дорогу так расчистил от завалов. Потому мог Петр Первый свободно ставить на командование и руководство хоть и шпыней безродных.

Нет справочников по родословным — Разрядных книг!

Все, кончились, огнем сгорели!

Поди докажи, что право имеешь!

Но дворянство прощать не умело. Потому каравший не низкородных, а даже и высших — бояр и дворян Иван Грозный заклеймен придворными историками навечно! И повесивший пятерых дворян Николай Первый — тоже гадок! Как он смел⁈ Своих!!! Своих!!!

(И тут даже не в дворянах дело. Любая прорвавшаяся наверх элита крайне болезненно относится к карам для таких же, как они. Потому и Сталина так старательно ненавидят — как он посмел на Высших руку поднять? Ну да, они воровали, как не в себя, проваливали порученные им важные дела, врали и обманывали и заговоры против него составляли, но они же не быдло!!! Их так нельзя!!!)

А вот десятками тысяч истреблявшие простонародье Алексей Михайлович или Екатерина Вторая — ну — ка, как их величают? Или того же пресловутого Николая Второго? Насколько виноват Грозный в Смуте — вопрос открытый, а вот в Революции и погроме страны царь последний виноват явно. Но — то простительно. Зато казнокрадов не вешал и со взяточниками был мягок. Привольно им было…

Заплатили они царю за мягкость так, что волосы в жилах стынут!

И потому Смута эта будущая — как раз результат того, что все бояре равны, а Главного нету. И такие беды у всех бывали, русским просто особо повезло — и погода и неурожаи и мор туда же подоспел. Слыхал Паша, что причиной был перуанский вулкан, нагадивший пеплом в атмосферу, отчего всем солоно пришлось, но у нас из-за боярской свары навалилось все сразу — в том числе и война всех со всеми в которой пощады и рыцарственности не было ни на грош.

Самый настоящий Апокалипсис, только не приглаженный — как в американских фильмах, когда ужас в том, что машина не помыта и дверца у нее помята — а с кровищей, кишками и массакром чудовищным.

И только тут — попав в Средневековье Павел стал понимать, что за прелесть война и связанные с нею радости. Все же пока сам не испытаешь — не поймешь. Это как с зубной болью. Без личного опыта — непонятно вовсе.

И будешь странно выглядеть — как тот колумбийский наемник, поехавший по контракту на войну и считавший ее чем-то вроде веселой компьютерной стрелялки с богатым лутом и бравыми тиммейтами — но попав под первый же артобстрел разрыдался и в ужасе просил свою маму забрать его из этого ада.

Как понять — что такое резня? В компьютере это весело и захватывающе. И никакой чугунной усталости, когда даже злоба и бешенство боя уже исчезает, сменяясь тупым безразличием, когда измотанному запредельно, голодному и обезвоженному солдату остается беречь крохи энергии для того, чтоб выжить. И то, что пугало бы раньше до усрачки — уже воспринимается без былых переживаний.

Кто б сказал раньше Павлу, что будет спокойно спать на голой земле вперемешку с трупами и равнодушно ходить, разъезжаясь сапогами по слою крови, свернувшейся в скользкий студень?

Так не поверил бы.

Пока сам сапогами не захлюпал по карминовым сгусткам.

Черт, делать-то что?

Рваться к царю с указанием не бить по голове посохом своего сына?

Так это чушь изначально, живя здесь уже понял внятно Пауль, что россказни иезуита Поссевино такой же бред как и хвастовство Штадена. Много там было нестыковок, но главная — не знал иезуит внутреннего распорядка московского, по своим европейским меркам все мерял.

То, что дескать невестка царя улеглась в рубашке на лавку и царь ее за это стал колотить смертным боем уже было чушью для любого, кто успел глянуть как тут женщины живут. Не крестьянки — а зажиточные, особенно боярских родов. А живут они в полном затворничестве. Выделен для них — как прям у греков — гинекей, женский этаж, который именуется теремом. И в терем тот высокий нет ходу никому!

И получается дикость несуразная — невестка, чтобы в мужском этаже на лавке валялась — должна была с ума решиться, потому как по местным меркам — в рубашке быть неприлично крайне, все равно что голой, а в мужскую часть дома женщинам хода нету без приглашения и разрешения. Это как если б из гарема одалиски по султанскому дворцу свободно шлялись.

Следят за тем строго — и с женской стороны тоже, есть на то специально приставленные мамки. И потому с тем же успехом с точки зрения образованного московита россказни Поссевино могли бы толковать о том, что невестка беременная по крыше дворца нагой бегала.

Не могло быть такого.

Просто по определению.

Мог ли наоборот царь заявиться в женскую часть? Тут у Паши был пробел в нынешних познаниях, с одной стороны вроде как Хозяин и Царь и право имеет, с другой стороны невестка в тереме в своем праве и могла бы быть в рубашке. Деньком прихрапнуть — у московитов то в нормальном порядке. Прямо как и у римлян.

Рассказы о том, что она должна была быть в трех платьях и обязательно с подпояской — не факт, что достоверны. Бабы беременные пояс не носили, если судить по тому, что здесь видал и более поздним временам. И о выкидыше только Поссевино и писал, хотя событие это стало бы известным. Это ж не щенок дворняжий, а Великий Князь! Нет, все писали, что жены у сына Ивана были бесплодны.

Да и в тереме как проходной двор — отец вперся, сын прибежал. Но это не Италия. Тут нравы скорее, как в гареме. И женщина как раз на своей территории. Она тоже в своем праве.

Иезуит-то обычаи своей страны, где знатные дамы взаперти не сидели, взял и прилепил к московитам. А тут сильно все по-другому было. И даже если не говорить о всяких пустяках — типа достоверности иностранных россказней про Московию-Тартарию, типа убийства в Новгороде Грозным аж 700 тысяч человек при населении города не более чем в 30, достаточно сказать, что Поссевино лично был царем унижен и оскорблен и мог ответить только наветом.

Ведь папского легата обвели московиты вокруг пальца — он так удачно провел мирные переговоры, что результаты Ливонской войны для Москвы оказались не такими уж и неудачными, а унию царь не принял в итоге. Это крушение надежд и эпичный провал высокой миссии — привести Московию под руку Папы Римского.

Обманули дурака на четыре кулака, при том так грамотно, что юридически не подкопаешься. Но надо заметить, что и Поссевино толково отомстил, истинно по-иезуитски — россказни про Грозного — сыноубийцу отлично прижились у всех им обиженных и пережили века.

Хотя кроме Поссевино и его агентуры, которая это старательно распространяла — достоверных данных нету. Приводимые письменные источники относятся к куда более позднему времени. И что бы западники не пересказывали, есть очень упрямый факт — ни одного упоминания кроме Поссевино и его агента от современников. А то, что понаписали уже во времена Романовых — то уже всяко не свидетельство. Враги Романовы были Рюриковичам. И конкуренты. А тут уже ничего личного — только бизнес. А если еще и личное…

А другие свидетельства — в том числе и сделанные куда ближе к проишествию — аккуратно под ноготь упрятали.

Достоверно не известно. Точка. Историки внятно даже сказать не могут — травили ли Грозного и его родню, или это по другой причине у Ивана и его сына ртути в организме на сотню градусников бы хватило, а мышьяка поболее оказалось, чем у достоверно отравленного князя Шемяки. Зато фантазировать горазды… Придумали, что болели отец и сын сифилисом, ан на костях нет характерных следов этого заболевания. И на волосах сына не было следов крови, что обязательно нашлось бы, будь он серьезно ранен посохом. Судебная медицина — та еще зануда…

Открывшаяся дверь прервала поток мыслей, точнее ворох воспоминаний. Симпатичное личико Лёны оказалось куда мощнее по воздействию, чем все эти мысли. И оказалось, что времени -то прошло всего-ничего, просто тот компьютер, что работал в голове попаданца ухитрился выдать столько, что иному человеку и на неделю бы хватило, а тут всего прошло несколько минут.

И да, укрепившись в решении что-то придумать, чтобы знакомые люди как-то к Смуте подготовиться успели — Пауль отложил на потом всякое умное. Потому что вдова-девчонка так улыбнулась ему, как раньше никто не улыбался. Вроде и робко и чуток пристыженно и в то же время озорно и определенно с вызовом — и глаза блеснули синие…

Аж спина у попаданца распрямилась и грудь колесом и бес проснулся.

Воровато оглянулся, имея в мыслях сгрести красавицу в охапку, но людишек вокруг оказалось неожиданно много и даже свин лопоухий какой-то стоял неподалеку и смотрел внимательно.

Потому пока — отложил.

Кузнечиха тем временем быстро и привычно набрала воды в пару деревянных ведер, ловко подцепила их коромыслом и юркнула обратно в избу.

Пауль поглядел ей вслед, потянулся и подумал — небось хозяин этих земель дрыхнет еще.

Паша бы точно дрыхнул.

Но он зря свои привычки примерял к местным обычаям.

Не до сна было дворянину.

Потому как Лисовин между тем решал множество задач. И одной — хотя и не вполне удачно вытанцовывавшейся, было как еще использовать свалившихся на голову коней-лошадей. Очень заманчиво было татарского аргамака свести с какой-нибудь из кобылок, чтоб получить потомство, да и казацкий конь тоже был неплох. Но тут много было сложностей — и по времени и по другим обстоятельствам.

Спаривать коней-лошадей надо весной.

А сейчас уже лето к концу. Но попытаться можно. Денег и сил, конечно больше уйдет, но если хоть вполовину в папу жеребята получатся — уже хорошо. Хотя тут опять же вопросы — и время надо чтоб конь с кобылой взаимно друг другу понравились. Это ж не люди — отцы сговорились — и свадебка у молодых. У зверей диких не так. У них все на чувствах. Не сойдутся если — еще и подраться могут. И конь кобыле может не по душе прийтись — хотя какая там душа, у лошади-то.

И наоборот вполне может быть — кобыла к нему потянется, а он ей копытом по морде с размаху. Аккуратно сводить надо. Тем паче — неук дикий совсем, злобный как черт. Сатана кусачая!

И на церковь попу — отцу Мисаилу пожертвовать надо — и немало, потому как Успенский пост в самом ходу, а не соблюдает его Пятой и его люди. Хотя тут вроде как и разрешено и не грех — если воюет христианин или путешествует, а у Лисовина и то и то было. Но все же для душевного спокойствия стоит соломки постелить — потому как после того, как Арслан разбойников татарских вырезал до единого — вроде уже и не скажешь, что сражаешься. И не путешествуешь — дома спит Барсук в кои веки. И уж чего греха таить — не мальчик уже и за прошедшее время и наголодался и бока себе оттоптал, спя считай на голой земле и очень уж не хочется себя ущемлять в последние дни дома.

И скоро службу править надо — в Новагород ехать. Потому надо отцу Мисаилу денег дать — глядишь грех и отмолит. Чай не басурмане — у тех, как Пятой слыхал — можно пост на потом отложить, греха не будет. А у православных — порядок, как положено — так и делай!

Повезло Барсуку с попом — умный и не жадный. И с пониманием — воин ненадолго домой приехал дух перевести, подвигов насовершав во славу Божию — отогнали татар от Москвы прочь, а тех набеглых, что могли тут кровавых дел натворить, упокоили в лесу и деревушке соседней. Оттого на душе у всех полегчало. И поп очень обрадовался — знамо дело, что крымские творят с беззащитными-то — а у него попадья пышная красавица и две девчонки в самый цвет выходят. Бог хранил — и Лисовин!

И с похоронами тех детишек, что крымчаки до смерти убили — тоже надо помочь.

Теперь еще и с лекарем надо думать, что дальше делать. Кольчугой шестерной умаслил сердце Барсука немчин, да и удивил опять — когда двух ханских воинов убил странный этот мужичина — спросонья и в тяжелых обстоятельствах. Глянул между прочим Лисовин его следки босых ступней, как он там воевал — от фитиля всегда пепел на землю сыпется — характерные такие полосочки остаются — а тут непонятно — ни когда вздуть огонь успел, ни когда фитиль подготовить… Не было фитиля! При том, что видал Пауля этого в рукопашке Лисовин, увальня нерасторопного, и чтоб вот так — двух одоспешенных и внезапно напавших — уложить — сомнения обуяли обоснованные. Просто даже если посчитать по времени — не укладывалось никак. Сам Лисовин и так и сяк драку эту в представлении крутил — а не успеть было! Даже ему — Лисовину, калачу тертому, который и стрелковое дело знает добре и в рукопашьи толков — того же немчина не меньше шести раз спасал когда рубка за щитами Гуляй-города шла.

Удивил Пауль, да.

То, что бабенкой возможно удастся к себе привязать — заманчиво было. Вряд ли этот лекарь соблазнится ради Кузнечихи в деревне жить, видно, что он — городской — но чем черт не шутит, когда Бог спит?

По любому глядя — стоит для возможной ведуньи условия создать добрые. Может еще и Пауль этот лекарствия оставит какие дельные — глядишь и семье Пятого подмога выйдет. Если уж воеводам так заморское снадобье помогло мигом — то уж людям попроще тоже ведь сгодится. Потому решил дворянин обласкать и вдовицу тоже, окупится.

Потому отвлекся от мыслей и кликнул слугу доверенного — чтоб собрал снеди для немчина и послал кого к ведуньиному дому с подношением. И чтоб добрая была снедь!