Усадьба Стрельчиных.

4 декабря 1683 года.

Усадьба Стрельчиных.

4 декабря 1683 года

— Очнулся… то добре, — басил патриарх. — А то недосуг мне отходные молитвы тебе читать. По святым местам еду. Вот и живи, сколь Господь отмерил.

А первосвященник православный — ещё и с юморком. Между прочим, считаю, что это далеко неплохо. Человек, который может относиться к себе с иронией, умеет шутить, — этот человек менее злобный, и, как по мне, с таким можно договариваться. Будем надеяться.

— Был я в твоей допросной… — задумчиво говорил Пётр Алексеевич. — Каты у тебя… Нет, разумею я, когда калёным железом пытать. Но когда палки совать калёные в седалище, да уды прижигать… Сурово. А мне сказывал, что повинно быть милостивым к поверженным.

— Так я-то пригрозил французу, чтобы он и без пыток рассказал мне всё, что нужно. Давеча после худо мне стало, а люди мои посчитали, что негоже мне словами бросаться. Вот и исполнили. И нет, не выгораживаю себя. Считаю, что все верно. Со шпионами и лихими людьми, что крамолу супротив тебя, государь, да царствия твоего умысливают, токмо так и потребно, — сказал я.

— Да и по делам ему. Ишь ты: три года уже в России — и всё шпионит, рассказывает своему Карле Людовику о нас. Вот и про наши штыки рассказал. Нынче французы вооружаться будут также, — с горечью говорил молодой государь. — Не токмо мы со штыками будем.

А я был уверен, что теперь, когда в Европе пребывают в шоковом состоянии от побед русского оружия, обязательно будут анализировать, почему это у нас так все удачно вышло, лапотные жа.

Но явно будут сперва искать причину не в дисциплине, или в новых тактиках. А усматривать какое-то чудо. А если это чудо есть, то это, прежде всего, штыки, если вдруг не догадаются о конусных пулях в штуцерах.

— И слыхал, что с Лефортом уговорились вы дуэлировать, так и бы я не гневился на вас в защитном облачении. Так вот: не против этого, кабы вы вдвоём удаль свою показали, но токмо — ещё и учебными шпагами. Оба вы мне нужны. Да и Лефорт нынче с очами, полными страха, ходит. Это ты повелел ему наплести, что одолел аж троих, включая этого француза, который славится в Немецкой слободе своим умением шпагой биться? — я смог проронить только однозначное согласие.

— Рада, что вы, генерал-лейтенант, не покинули наш грешный мир, — тонким женским голоском сказала Софья.

Она и так умеет разговаривать? Меня, конечно, сильно порывало спросить, что же она делает в этой компании, но потом гости дорогие сели прямо возле моей кровати, им принесли скоромную еду — всё же начался Рождественский пост. Хотя Пётр так и смотрел (не с ненавистью) на патриарха. Явно же хотел чего-то другого попробовать, может, и хмельного.

Между прочим, слава о моём поместье, что здесь производят лучшее хлебное вино, а также и солодовое вино, виски, уже бытует в Москве и в Немецкой слободе. Причём, в Москву я не продал ни одной бутылки. Поставки, насколько я это знаю, идут регулярные только в Слободу. Ну и готовимся увеличить объемы в Голландию, Швецию, пока не рассорились, в Англию.

Так что уверен, что царь мог бы даже нарушить и Рождественский пост, но при этом выпить. Нужно срочно разговаривать с Матвеевым или ещё с кем-нибудь, иначе в таком протестном подростковом возрасте, да с характером Петра Алексеевича, как бы Русь не получила алкоголика.

Нет, нужно разговаривать с Натальей Кирилловной. А то она вовсе забросила своё чадо. Правда, и Пётр этому поспособствовал: напрочь отказывался слушать советы своей матушки, указывая на то, что он, дескать, самоличный государь и вправе решать самостоятельно.

А учитывая то, что самостоятельно он не решал, а опирался на Матвеева и других бояр, то бояре не так уж и стремились встрять в отношения между сыном и матерью, чтобы вразумить Петра Алексеевича. Всё же Наталья Кирилловна имела часто собственное мнение и начинала всё больше перечить Матвееву.

Даже в деле женитьбы. Петру ещё лет мало, а ему уже Наталья Кирилловна подыскала невесту из Лопухиных. Мол, взращивать будем девку, чтобы была доброй государыней в будущем. Ага, чтобы была подвластна Наталье.

Пётр ушёл, а я вызвал Игната. Государь дал мне добро, причём, согласился на то, что я буду эту операцию осуществлять собственными силами, чтобы полностью прошерстить Немецкую слободу на предмет вот таких вот шпионов, как француз.

Как минимум мы должны показать контрразведывательную деятельность. Иначе в самое ближайшее время получим столь массовый наплыв проходимцев и шпионов, что и не отобьёмся. И вовсе…

— Дам я добро на Тайную канцелярию, дам… Но кого поставить на нее, помыслю. Тебя? Вот уж не знаю, бояре взбунтуются, коли тебе власти больше дать, — говорил Петр Алексеевич перед уходом. — Взбунтуются жа, а, боярин Матвеев?

— Никак нет, государь, — явно же лукавил Артамон Сергеевич.

Уже сейчас, по тем данным, которые, впрочем, доступны практически всем, массовый приток иностранцев в Россию увеличился как бы не в три раза. Под Новгородом строится Новая немецкая слобода, Новгородская контора — так называется почти что целый новый город. По аналогии, как в средневековье в Новгороде назывались кварталы с немцами. Также новая Немецкая слобода строится и под Тулой. С таким потоком иностранцев может произойти даже перегрев русской экономики.

Способны ли мы принять сразу много иностранцев? По сути — да, но эта работа требует систематизации и особой организованности от нас. Ведь нужно осваивать Урал — вот пусть там будут немецкие слободы. Тем более, учитывая дальние расстояния тех мест, особо опасаться шпионов и не придётся. Это нужно быть самоубийцей, чтобы самостоятельно сбежать с Урала и добраться до Европы.

Так что придется раздувать бюрократию, ибо без особого органа, который бы фиксировал прибытие иностранцев, ставил бы их на учет и распределял, ну никак. Современных служб уже не хватает, тем более, что работают они спустя рукава.

Я думал об отдыхе? Я его получил. И отдых, и заботу, и домашний уют. Нет, работал: просматривал и дополнял так называемый Школьный устав — по сути, одновременно и учебная программа, и описание системы организации учебных заведений, их классификации, штатное расписание.

Именно этим в Преображенском и занимались государь, патриарх, на удивление Софья. Вызвали они и Матвеева, как главного распорядителя государственной казны, чтобы рассчитать, в том числе, и стоимость обучения.

С одной стороны, подобное меня радовало: ведь не обязательно уже во все дела совать свой нос, а достаточно где-то дать импульс, может, что-то подсказать. Да так, ненароком, чтобы не казаться всезнайкой и тем, кто влияет на все процессы в России.

Но с другой стороны, то, что Софья Алексеевна, Пётр Алексеевич, бояре и даже патриарх могут договориться без того, чтобы включить в этот переговорный процесс ещё и меня, — несколько настораживало.

Однако ведь они пришли ко мне с этим документом, чтобы я что-то подсказал. Да, они прибыли из Преображенского сразу, как только узнали о нападении на меня, и вовсе думали, что я собрался помирать, и патриарх готов был причастить меня, а, возможно, даже и постричь в монахи, чтобы ушёл я из этого мира божьим человеком.

А так, может быть, я и узнал бы о готовящемся в Школьном уставе уже постфактум. Теперь же, когда приходил в себя и был под постоянным присмотром лекаря, изучал и надиктовывал свои поправки к этому уставу.

Да, чувствовалась рука патриарха, который главным предметом поставил изучение православия. И без этого никуда. Но хорошо, что немало внимания уделялось и математике.

Единственное, за что я был готов бороться, и в чём была главная критика этого устава: нужно было, по моему мнению, внедрять чёткую метрическую систему. Все эти аршины, локти — это не то, что будет способствовать развитию математики в России.

Тем более, что мне крайне сложно перекладывать и уже имеющиеся у меня знания на те меры длины, веса, которые сейчас есть в России. Или придумать, может вспомнить получится, как это — определить точно метр, сделать эталонный килограмм.

Ведь, если построенный русский корабль будет с точностью до сантиметра подогнан, или даже до миллиметра, то это будет куда как более качественно, чем подгонять под аршины и локти, которые в каждом регионе свои. А порой многое сейчас измеряется чисто на глаз. По-моему сейчас даже голландцы приблизительно строят. Вот… может потому и проиграют англичанам.

— Я помню чудное мгновенье, передо мной явилась ты… — диктовал я стихи, когда Аннушка, очень соблазнительно покусывая губы, а порой и высовывая язычок, стремилась угнаться за потоком моих мыслей и записать их на бумагу.

Да, я решил, что неплохо бы в России иметь собственную поэзию. И кому, как не мне, человеку из будущего, задавать тон развития литературы.

При этом я прекрасно понимаю, что плагиат — это не хорошо. Ну, пусть мне какое-нибудь патентное бюро или комиссия по авторским правам предъявит обвинение.

Понимал я и другое, что стихи того же самого Александра Сергеевича Пушкина — это я даю образец для других, своего рода эталон, к которому будут другие стремиться. Она, поэзия Пушкина, явилась своего рода результатом многих изысканий в этой области других людей.

Но нашёл для себя оправдание. Взять того же самого Александра Сергеевича Пушкина или Лермонтова. Если будут красивые стихи, которые станут исходить и от меня, то в России, особенно при развитии образования, уверен, что лет через десять появятся подражатели, которые будут сочинять собственные произведения, ориентируясь на размер и рифму, которую найдут в произведениях, кои я приписываю себе.

Так что куда как быстрее в России появятся новые Пушкины, Грибоедовы или Фонвизины. Вряд ли литература достигнет в обозримом будущем того, чтобы появился Достоевский или Толстой. Но лиха беда началом.

— Я тебя люблю, — шмыгая носиком и вытирая слёзы платочком, сказала Анна.

Но стихи, особенно любовная лирика, действовали на ее так, что, по всей видимости, моя жена нарушает одно из правил христианства: не создай себе кумира. И почему бы другим так не воспринимать. Или иностранцам не учить русский язык только для того, чтобы хорошую поэзию познать.

Мы записали ещё несколько стихов, когда Анна, скинув с себя одежду, оставаясь в шёлковой нижней рубахе, прилегла рядом со мной и нежно обняла. Да, близости у нас уже не было пять дней. Хотя я чувствовал, что могу. Но доктор настаивал на своём: воздержаться, вылежаться, прийти полностью в норму.

Уже были собраны в главном поместье все приказчики с моих поместий. Уже который день они общались между собой и делились впечатлениями и опытом, а я всё не мог провести это собрание, как и другое, в Стрелецком товариществе. Но зато скоро в России появится поэт — я.

Во время моего лежания прибыл большой обоз — тот, который я сопровождал до Харькова из Крыма, но который опередил на целую неделю.

Поэтому началась кропотливая работа по распределению всего поступившего. Впрочем, что там было распределять, когда мне лишь удалось забрать наиболее важное для меня — серебро, золото и ткани, которые были взяты мной на одной из турецких галер. Теперь уже русской галеры.

А в остальном оставил обоз на попечение Матвеева. Пусть распределяет. Конечно же, он ни себя не обсчитает, ни тех бояр, с которыми я обещал делиться. Ну и государю будет доложено то, что должно быть доложено. Я же — единственное — что подтвердил.

— Делай, Артамон Сергеевич, всё, как ты измыслишь. Но никто не должен быть обижен, и государь должен быть доволен, — сказал я Матвееву, когда передавал бразды управления прибывшим обозом.

Там было, что ещё распределять и чем пополнить казну. Одного оружия и коней было столько, что государь был бы более, чем доволен. В целом, как я уже видел, в Москве даже не предполагают, какие богатые обозы можно набрать, даже если заниматься партизанской деятельностью против турок и подрезать их мелкие обозы.

И это ещё в пути — по слухам, где-то под Киевом — другой обоз, ещё раньше из Австрии и не без проблем добравшийся до русских земель. Вот там было поистине большое богатство. Одних только пушек в Москву везли более ста единиц.

Нужно самое ценное забрать и оттуда. И… пора сильно вложиться в русскую промышленность. Сколько строится заводов на Урале? Три пока. А должно быть тридцать. Вот и займусь этим. Пора уже вставать с постели. Отдохнул на год вперед.

Я привстал, когда в мои покои внесли этого получеловека-полуовоща. От спеси француза не осталось следа. Это был глубоко униженный, уже даже не человек. Существо, осознавшее, что обречено либо на мучительную смерть, либо всё равно на смерть, но чуть с меньшими муками.

У каждого человека есть свой болевой порог: если вдумчиво спрашивать, то ответит каждый, или почти каждый. Некоторые могут терпеть до того, что остановится сердце. Но если это пытает неопытный человек — то позволит сердцу остановиться. А если опытный… а если некоторые из моих бойцов специально проходили подготовку. А было дело — даже стажировались в пыточной Следственной комиссии. А там некоторое время было ну очень жарко и в прямом и в переносном смысле.

— Ну что, француз, помогли тебе твои французы, король твой? Понравилось ли русское гостеприимство? — говорил я.

Да, над поверженным противником насмехаться, может, и грех. Ну вот только это лежание в кровати, даже с тем, что у меня самая лучшая в мире жена милосердия, наскучило донельзя. Так, что…

Уже устроил из своей комнаты кабинет и назначаю встречи. Вот, перед тем как отдать Петру Алексеевичу француза, хотел на него ещё раз посмотреть.

— Всех ли ты своих подельников сдал? — спросил я.

— Всех, — на выдохе болезненным голосом отвечал мне француз.

Я рассчитывал на то, что будут названы некоторые важные для России фамилии, чтобы исключить крамолу на будущее, выявить явных предателей Отечества. Но ни Франца Лефорта, ни каких-то других видных людей, бояр, названо не было. Он уже не задумываясь готов был и мать родную продать, лишь бы только избавиться хотя бы на несколько минут от мучений. Так что говорил правду.

— Я тебя отпускаю, — ошарашил я француза. — Ты отправишься во Францию и передашь послание государя моего, что Россия не будет рассказывать о том, что корабль французский был взят нами, когда он привез оружие для убийства христиан; не будет чинить каких-то других неудобств для французской короны. Но только лишь потому, что «по доброй воле» из Франции будут присланы полсотни добрых корабелов. Тайно, чтобы никто не знал. И тогда, как решил мой государь, Россия оставит у себя линейный корабль, но выплатит половину его стоимости. В ином же случае показания капитана корабля, как и других предавших французского короля морских офицеров, мои показания, турки, которых я привёз и которые были свидетелями тех событий и знают о договорённостях с французами о поставках оружия… их свидетельства никто ничего не узнает.

Измождённый пленный явно не верил тому, что его отпускают. Он смотрел затравленным взглядом скорее не на меня, а на двоих дюжих моих людей, которые занимались подготовкой француза к тому, чтобы он «добровольно» рассказал всё, что знал и о чём догадывался. Они стали для него олицетворением абсолютного зла и боли.

— Я сделаю это, только отпусти меня. Я уверен, что монарх мой пойдёт на сделку, — проблеял, как баран, француз.

Вот я не был полностью уверен, что он всё сделает так, как я говорю. Однако у страха глаза велики. Я уверен, что французский король испугается последствий. Может счесть за малое — и прислать пятьдесят корабелов в Россию.

Тем более, хотя я и пробовал царя уговорить, что это не обязательно, но Пётр Алексеевич решил, что выплатит половину стоимости корабля французам. Наверное, сильно припекали Петра Алексеевича те деньги, которые вдруг наполнили казну. Экономить не умеет. Нужно будет дать ему пару уроков с наглядными примерами, как неправильное распоряжение государственными деньгами ставило на край само существование государства.

А ведь это ещё не пришёл большой обоз из Австрии. Однако, кроме того, что было мною награблено, Ромодановский раз в месяц точно отправлял немалые обозы в Москву, где было множество сокровищ и ценностей, которые были взяты в Крыму и с крепостей турок.

Деньги нужно придержать. Кроме промышленности и модернизации сельского хозяйства, нужно строить флот. Да, нету ещё выхода к Балтийскому морю. Однако в Архангельске уже имеются малые верфи, которые можно расширить. Лес же мы второй год сушим, причём по методике, которую ещё не применяют даже в Англии и Франции, вертикально выстраивая брёвна.

В какой-то степени, конечно, не хотел отпускать француза, потому как якобы просвещённая Франция узнает, как мы обходимся с её подданными. С другой же стороны, нужно было и показать, что попытки заслать к нам шпионов могут заканчиваться куда как трагичным образом.

Но ещё нужно было бы кем-то послание передать правящим кругам Франции.

Программа строительства кораблей в России должна быть ещё более мощной, чем была в одной реальности при Петре. Достигнуть этого не так-то легко, придётся, конечно, потратить немалые ресурсы. Но важнее всего в этом деле — это люди, которые будут строить корабли.

Нам нужны опытные корабелы. Французы же, несмотря на то что всё ещё на морях доминируют голландцы и начинают их вытеснять англичане, имеют очень устойчивые и, возможно, лучшие в мире традиции кораблестроения.

Ну и я могу кое-что подсказать: как минимум ту технологию строительства кораблей, которую французы будут апробировать только со второй половины XVIII века, с двумя нахлёстами досок и с увеличенным пространством для проживания офицеров и капитана.

Не то чтобы я стремился улучшить условия жизни для команды корабля. Но если можно хоть как-то, но жить на корабле, как минимум во флот подтянутся все дворяне, которые бы никогда в жизни таких невзгод, что сулит им пребывание на корабле, не выдержали.

Француза увели. По моему распоряжению ему дадут коня, денег на проезд; документы на выезд из России он уже получит прямо при выходе из моего дома. Покажем всем, что не стоит с Россией, и если уж решили посылать шпиона, то пусть будут готовы к тому, что никто с ним в игры играть не будет: получится, что в не самых лучших европейских традициях будущего из мужчины сделаем недомужа.

Зашла сразу же Анна.

— Аннушка, хорошо, что пришла. Позови, как приедет, Игната. Еще и дядьку Никанора пригласи. И собирай приказчиков. Пора уже им дать наставления, — сказал я, увидел озадаченный взгляд жены. — Да все уже со мной ладно.

Да и к государю пора. А то всякие Лефорты… Вот, еще и этому деятелю учебной, или не очень, шпагой настучать по голове нужно. Пусть знает наших!

Окрестности Вены.

6 декабря 1683 года

Высокий, не обремененный лишним весом, подтянутый, облаченный в доспехи прошлой войны, скорее Тридцатилетней, немолодой мужчина, но с амбициями юнца, восседал на мощном жеребце.

Он боролся с желанием съежиться от холода, или даже укутаться в шубу. Было холодно, но мужчина считал такое поведение, когда он станет прятаться в меха, проявлением слабости. А еще и от стальной кирасы тянуло холодом, хотя то, за чем наблюдал этот мужчина, можно был назвать «жарой». Очень жарко приходилось у Вены, но прежде всего внутри города.

Патрик Гордон прильнул к зрительной трубе, вглядываясь в клубящиеся дымы на горизонте. Грандиозное сражение, которого так долго избегали обе стороны, наконец развернулось во всю мощь. Грохот канонады, лязг металла, крики команд и предсмертные стоны — всё это сливалось в единый, оглушающий гул битвы, от которого, казалось, дрожала сама земля под ногами.

Правда из всей какофонии войны до Гордона, как и до всех русских войск доносились лишь выстрелы орудий и гром от разрывов бомб. Но генерал-лейтенант бывал в сражениях, знал, как это бывает, воображение дорисовывало картину происходящего.

Рассудительный и во многом осторожный командующий русским корпусом, Гордон всё ещё медлил с вводом своих войск в бой ради спасения Вены. Сомневался, не знал, как лучше. А нужно, чтобы было лучше, чем у всех остальных.

Высокая конкуренция в командном составе русской армии, внезапно обострившаяся в последний год, требовала от него недюжинной осторожности. Одно неверное решение — и лучшие из лучших бойцов, прошедшие обучение в Преображенском военном городке, могут сгинуть в бессмысленных атаках.

Патрик Гордон перебирал в голове имена офицеров, чьи амбиции сейчас могли сыграть против него: молодой и дерзкий князь Долгоруков, опытный, но завистливый полковник фон Штейн, даже сам генерал-лейтенант Стрельчин, чьё стремительное возвышение вызывало у Гордона смешанные чувства. Шотландец посмотрел на генерала Глебова. И этот тоже конкурент. Даже пришлось подчиняться по отдельному приказу фельдмаршала Ромодановского.

«Если я ошибусь, — думал Гордон, — они не упустят шанса доложить в Москву о моей некомпетентности. А там и до отзыва недалеко… А я хочу имя себе заработать, да уехать из России куда-нибудь, может и в Швецию»

Но было и ещё одно чувство, обуревавшее шотландца на русской службе. Несмотря на свои годы, Патрик Гордон порой вёл себя как пылкий юноша. Он завидовал чужим успехам — но не чёрной завистью, не с желанием зла соперникам.

Нет, его зависть была сродни азарту: она подстёгивала его, заставляла искать новые тактики, разгадывать секрет дерзких и эффективных действий молодой военной поросли России. В конце концов, он оказался здесь, в Австрии, во многом из-за своей ревности к успехам генерал-лейтенанта Егора Ивановича Стрельчина. Ну и новшества… Гордон считал, что должен лично увидеть выгоду шты

ков, чтобы куда бы он дальше не направился служить, был востребованным и привносил новые тактики. Так и платить будут больше и славу сдобудет.

«Стрельчин… — мелькнуло в голове у Гордона. — Всего два года назад был десятникм, потом резко стал полковником, а теперь уже генерал-лейтенант, любимчик царя. И вот он уже под Веной, ведёт переговоры с самим Евгением Савойским… А я всё ещё топчусь на месте, хотя опыт мой куда больше! Хорошо, что уехал, не сработались бы»

Еще раз взглянув в зрительную трубу Гордон задумался.

— Что ты сказать, друже Глебов? — обратился Гордон на русском к генерал-майору Никите Даниловичу Глебову, стараясь скрыть раздражение в голосе.

«Друг ли он мне?» — мелькнуло в голове у Гордона.

За время переходов они нашли общий язык, распределили обязанности, даже несколько раз ужинали вместе, не без чарки вина. Но оба понимали: их союз — дело сугубо военное. Еще и ревностное, так как и Глебов рассчитывал стать таким вот Стрельчиным, пусть замещая оного. Сам жаждал отличиться. А то выходит, что если будут великие победы, то все Гордону достанется.

Глебов почесал щетину на щеке, мысленно отмечая, что неплохо бы побриться — мода на опрятность среди высшего офицерства крепла. Да и перед венскими дамами хотелось предстать достойно. Он представил, как после победы войдёт в город — в начищенных сапогах, с орденской лентой через плечо, и дамы будут бросать ему цветы…

— Не можем мы бить прямо. Турки зело числом превеликим, — сказал Глебов и вновь стал разглаживать свою щетину.

Но мысли о внешнем виде лишь маскировали его нерешительность: он сам не знал, как лучше поступить. В голове крутились цифры: 8 000 кавалерии, из которой 3 000 нагайцев, 2 000 казаков, элитные тяжелые конные — стременные. Был полк и поместной конницы, но такой, из которого собирались сделать драгунов, да уже и делали.

«Хватит ли этого? — размышлял он. — Турки численно превосходят нас даже конными в пять раз, а укрепления их крепки, траншей накопали. Если бить, то только лишь в сторону, не на город».

— Мы можем действовать только из засады, — наконец произнёс Глебов, тщательно подбирая слова. — Мы хоть и обнаружены, но наши силы противнику неясны. Если не пойдём в бой сразу, сможем изобразить слабость. Пусть думают, что мы слабы, тогда осмелеют, растянут строй… и вот тогда-то мы ударим! И нет… нужно ударить, вывести турку под тачанки картечные и пушки. А до поры прятать их линией пехотной.

— Как это есть по-русски? Ты думать со своя колокольня, яко кавалерия, — возразил Гордон, нервно постукивая пальцами по эфесу шпаги. — Если не выйти сейчас, не постройка войска в линия. И как тогда бить? Турки многия, но если увязнуть — мы смерть. А промедлить, то Вена падёт, и вся кампания пойти этим… прахом!

Гордон стиснул зубы. Он уже осознал свою ошибку: не стоило отправлять стольких метких стрелков с штуцерами на диверсии против коммуникаций османов. Вообще не стоило никого отправлять, ослабляя корпус.

Три недели назад, сидя на форпосте Русский, он считал, что придётся перезимовать здесь, без активных действий. Усиление русских летучих отрядов, действующих на коммуникациях турок, а еще и разжигающих пожар сопротивления у сербов и болгар… Это казалось лучшим использованием передышки.

Турки уже ощутимо испытывали проблемы со снабжением — окрестности Вены были разорены, а перехваты обозов оставляли войско визиря на голодном пайке. Так что и собрать еду было не из кого, все же император прочно держал переправы через Дунай, где начинались земли, еще не подвергшиеся разграблению

— Мы отрезали им хлеб, — говорил часто сам себе Гордон. — Но забыли, что голодный зверь опаснее сытого. Теперь они бьются отчаянно, зная, что отступать некуда…

Теперь же в распоряжении Гордона оставалась лишь сотня штуцерников — капля в море разгорающегося сражения. Он мысленно проклинал свою недальновидность: «Надо было оставить больше стрелков при корпусе. Но кто же знал, что всё так быстро развернётся?»

— Ждём, — вынес вердикт командующий, с трудом сдерживая досаду.

Из леса было не видно, что творится на улицах Вены, но разведка докладывала дважды в день: бои идут ожесточённые, часто переходя в рукопашные схватки.

Император привёл своё войско, но турки возвели заградительные укрепления, и лишь части объединённого христианского войска удалось прорваться к Евгению Савойскому, который после гибели и ранений других командиров принял командование союзными силами и стал комендантом Вены. Той части города, которая еще находилась в руках христианского воинства, меньшей части столицы Австрии.

— Нас назовут трусами, — несмело возразил Глебов, глядя на своего командира с едва скрываемым вызовом. — Только наблюдаем, как сражаются союзники. Это неправильно. Наши казаки рвутся в бой, да и нагайцы недовольны — говорят, что русские боятся идти вперёд. А отряд союзных крымских татар и дорошенковцев? Того и гляди, что бунтовать будут.

— Что есть такой войско, что бунтовать? — возмущался Гордон.

Но он уже принимал решения. На самом деле, Патрик сильно удивлялся тому, как дерзко, смело, неожиданно, начала действовать русская армия. Ведь во время Чигиринских походом именно шотландец выглядел таким вот, дерзким смельчаком. А теперь что?

Пока Гордон решался, Никита Данилович рвался в бой. Ему было мало того, что крымско-турецкий корпус уже пытался атаковать русский форпост — и отступил, не сумев действовать в лесу. Тогда сражение закончилось, едва начавшись: меткие стрелки из крепости, словно назойливых мух, отогнали противника.

Глебову нужно было проверить своих молодцов, свою конную дивизию. Он же ее пестовал, пополнения прибыли такие, что еще не воевали, но выучены хорошо. Глебов хотел славы, трофеев, признания.

— Хорошо, — наконец решился Гордон, с трудом выдавливая из себя эти слова. — Я позволять вам произвести атак, но по дуга вы вернётесь обратно. Не ввязывайтесь в бой: ударьте копь, разверниться и назад. И ни шагу дальше!

Внутри него бушевали противоречивые мысли. С одной стороны, он так же жаждал славы, мечтал вписать своё имя в европейскую военную летопись, чтобы рассчитывать на службу в Священной Римской империи и повышение в чине. Он представлял, как его портрет повесят в залах Вены рядом с портретами других героев, как о нём будут писать в итальянских газетах…

С другой — бездарно положить часть своих войск без шанса на подкрепление в будущем было слишком большим риском. «Если потеряю треть кавалерии, — размышлял Гордон, — то уже не смогу угрожать коммуникациям турок. А без этого вся стратегия рушится…»

Глебов кивнул и поспешил готовить конную дивизию к выходу. Восемь тысяч кавалерии — из них три тысячи нагайцев, две тысячи казаков на флангах и остальное — элитные русские всадники, чьи доспехи теперь почти не отличались от польских крылатых гусар. Глебов рассчитывал, что это зрелище встревожит турок, ослабит их натиск на Вену и заставит выделить силы против русского корпуса.

Но Глебов решил действовать на свой страх и риск. Он включил в атаку всех метких стрелков корпуса — в том числе две сотни конных штуцерников, умевших стрелять на триста шагов и дальше, перезаряжать винтовки прямо в седле. Гордон не знал об этом резерве или не придавал ему значения — мысль о конных штуцерниках казалась немыслимой.

Земля содрогнулась — не только от разрывов бомб, которыми турки закидывали Вену, но и от топота тысяч копыт. Впереди виднелся жидкий заслон османской пехоты — всего шесть пушек, небрежно расставленных на холме. В трёх верстах стояли полки сипахов, ожидавшие приказа, пока не способные вмешаться в сражение. Но вызвать их и увлечь в ложное отступление — это еще одна цель конного рейда.

У Глебова было немного времени — и он собирался использовать его максимально выгодно. Он махнул рукой, подавая сигнал к атаке, и первые ряды кавалерии, сверкая сталью, ринулись вперёд…

Кони, собранные в основном из трофеев, — отборные животные — несли на своих спинах русских всадников, готовых показать свою силу и удаль. Притороченные к седлам конструкции, украшенные перьями, дополняли шум: ржание коней, выкрики команд офицеров, цоканье копыт по каменистой земле.

Будучи всего лишь в ста шагах от турок, первая линия русской тяжёлой кавалерии, перейдя в галоп, мощно ударила по заградительному отряду противника. Выстрелы в сторону русских всадников раздавались, но были редкими, словно бы ленивыми.

Выстрелить успели лишь три пушки, которые всё же нанесли немалый урон, но не настолько критический, чтобы хоть как‑то серьёзно замедлить атаку русской тяжёлой кавалерии.

А ещё до этого, впереди всей этой конной армады, шли русские стрелки. Они с расстояния, когда турки ещё даже не выставили в сторону угрозы свои ружья, расстреливали османский заградительный отряд. Прежде всего русские стрелки старались выбить начавшую суетиться артиллерийскую прислугу врага.

Пройдя первую линию, по сути заслон, и уничтожив с ходу не менее полторы тысячи турок, Глебов сожалел лишь о том, что часть его конных в этой атаке лишилась главного убойного оружия тяжёлой кавалерии — длинных пик. Они были очень эффективны, но лишь для первого удара, после которого почти гарантированно ломались. И теперь русская кавалерия летела в сторону Вены частью без этого оружия победы.

Турки не ожидали столь стремительного конного удара. Может быть, их разведка донесла, что русские в основном используют пехоту, или же имела место халатность — уверенность в том, что, если на поле боя перед южными воротами Вены визирь смог собрать подавляющее по числу воинов войско, то русские просто не решатся на самоубийственную атаку.

Вышедшие чуть с запозданием, но быстро нагнавшие русских тяжелых конных, по флангам шли конные казаки и ногайцы. У них свои задачи, не менее важные. Они оттягивали вражеские силы, увлекая всех в сторону леса. А там, на опушке, уже выстраивал в линию русскую пехоту генерал‑лейтенант Гордон. И линия эта вышла так, чтобы загораживать артиллерию, уже готовящуюся к мощному залпу.

Казаки, ударив по численно превосходящим сипахам в тот момент, когда те только готовились к началу атаки, вынудили тяжёлую турецкую конницу последовать за русскими иррегулярными войсками.

Несмотря на то, что турки сами ранее нередко использовали обманные манёвры и ложное отступление, в этот раз они купились. Ведь когда сражаешься против врага, который подобным тактикам не обучен или считает за бесчестие их использовать, начинаешь думать, что все твои враги таковы. Не способные.

Эти сипахи еще не встречались с русским коварством. Не знали они и о том, что случилось в Стамбуле. Вернее знали только то, что что-то случилось и все. Были уверены, что каверзы не будет. Ну и что если русский воин бежит, то он именно что убегает, а не завлекает. Ну не татарин же. И вопросы чести, опять же.

Вот только казакам было не зазорно загнать в засаду османских конных — для станичников это даже считалось честью.

Старшина Акулов выбрал именно сипахов для своей атаки — конечно, предварительно согласовав её с Глебовым. Всё самое ценное было у этих турецких конных. А старшина Акулов слыл чуть ли не главным поставщиком всего ценного на Дон.

С очередным обозом он собирался уйти к себе домой, чтобы попытаться решить вопрос и стать даже полноправным атаманом Войска Донского. А для этого нужно было показать казакам, кто же на самом деле удачлив, кого любит Бог и кто может изрядно улучшить благосостояние казаков.

Сипахи ринулись вдогонку. Некоторые из них, умевшие хорошо стрелять из луков, пускали стрелы в спины станичников. Уже не менее двух сотен казаков были ранены или убиты.

Гордон, наблюдая за всем происходящим, был готов дать залп из картечниц, называемых русскими тачанками, и полевых небольших пушек. Руки его подрагивали, пальцы отбивали ритм на эфесе шпаги.

Вот они, казаки, вот поступила команда русской линии отойти на пятьдесят шагов в лес. Стать там и приготовиться к залпам. А впереди оказывалась артиллерия. Тревога… успеют ли, не придется ли бить, задевая союзников. И тут… казаки рванули в стороны, выжимая из своих коней последние силы.

Вдруг перед русской артиллерией, пехотой, а также выставленными вперёд тачанками появилась просто отличная мишень.

— Бей, бей! — кричал Гордон, но его не могли услышать на передовой.

Впрочем, все было согласовано и войско действовало без проволочек…

— Бабах‑бах! — ударили картечницы и пушки.

Тут же фургоны подцепили к лошадям и погнали прочь, освобождая сектор для стрельбы линейной пехоты.

Русские пехотинцы были построены не лучшим образом — так, что европейцы могли бы посмеяться. На флангах и вовсе наблюдалось скопление стрельцов, не имевших чёткого построения. Но сейчас это играло уже не такую существенную роль. А вот то, что удалось собрать немалое число фузелеров, — это было главным.

Множество выстрелов со стороны трёхтысячной русской линии выкосило не только первые ряды турецкой конницы, но и внесло хаос и неразбериху в ряды наступавших турок. Это давало возможность быстро перезарядиться, но огонь не прекращался: одна линия отходила на два шага назад, пропуская вперёд других стрелков.

Тактика эта, старая — ещё использовавшаяся в начале нынешнего столетия и уже уходившая в прошлое, — сейчас действовала. А другую тактику, учитывая, что Гордон привёл с собой ещё не обученных линейному строю стрельцов, он использовать не мог.

— Бабах, бах, бах! — взрывались заложенные фугасы.

Их приказали поджигать ещё до того момента, как казаки подошли к опушке леса. И хорошо, что станичники всё‑таки разошлись в стороны и по большей части не понесли урона от дружественного огня. Разгром сипахов был абсолютный. И тут еще выскочили конные сотни союзных татар и завершали разгром. Развернулись казаки и обрушилис на остатки сипахов с фланга.

А в это время Глебов уже подходил к османским тылам. Нет, ему нельзя было прорываться дальше, к самому городу, так как на подходе к стенам турки выкопали огромное количество траншей и ям — пройти конным было просто невозможно.

А вот охраняемые пятнадцати тысячным корпусом резервной пехоты турок обозы — вот это и был главный приз, цель Глебова.

— Бабах‑бах‑бах! — турки открыли огонь из своих ружей. Плотность огня была невелика уже потому, что это не была чёткая линия и залпов не получалось. Разлёт пуль был немалый, а броня тяжёлых конных выдерживала большую часть попаданий.

И пушек тут не было — вся артиллерия была направлена в сторону крепостных стен Вены.

Привстав в стременах, нахмурив брови и прищурившись, Глебов направил свою пику на одного из турецких офицеров, которого определил своей целью на подходе к турецкому корпусу.

Удар… Пика разлетается в клочья, но её наконечник остаётся в груди турецкого офицера — какого‑то важного, с изрядной долей лишнего веса.

Врубившись в столпотворение турок, которые так и не успели организовать должный отпор, русская кавалерия — стремянная дивизия — начала расстреливать из пистолетов всех тех османов, которые попадались на пути.

Некоторое время кони тараном сшибали появившихся на пути турок, другие же лошади топтали их своими копытами. Но у турок всё ещё было численное преимущество — даже здесь, вдали от главных событий, где располагались турецкие обозы.

Вот только динамика удара была такова, что численно меньшее количество русских всадников показалось для многих турок неисчислимым — будто бы не двадцатью тысячами.

Турки побежали, оставляя свои обозы. Глебов смотрел по сторонам и не верил в то, что видит: они бегут!

На приказ генерал‑майор получил однозначный: ударить и тут же, стараясь не потерять динамики хода, по дуге уйти в лес.

— Да пусть хоть расстреляют али повесят! — выкрикнул Глебов, после чего отдал приказ жечь все турецкие телеги, которые стояли без запряжённых коней и волов, а другие — тянуть в лес.

Некоторые русские конные, тут же последовав приказу, прекратили преследование бегущего врага, спешились, моментально переквалифицировавшись в обозников, угоняя, что можно. Другие стремянные доставали из седельных сумок кресало, чтобы иметь возможность сжечь часть обоза, которую увезти было невозможно.

В это время визирь или кто‑то из других турецких военачальников заметил угрозу, и вдали, в двух верстах, начала готовиться к атаке татарская конница.

— Уходим! Нужно хоть как‑то задержать татар! — командовал Глебов.

Едва ли десятую часть всего обоза удалось захватить, ещё примерно десятую часть — нахрапом, подгоняя коней, отвозить в сторону леса.

Глебов развернулся и с большим сожалением посмотрел на то, что уничтожить весь турецкий обоз у него никак не получается. Но ведь до этого и не было подобной задачи. А если он хоть немного замешкается, то придётся втягиваться в бой — и тогда был большой риск потерять малое количество своих бойцов.

Между тем сипахи, встретив стену огня и потеряв немало своих после фугасов, разворачивались и, словно побитые собаки, возвращались. Лишь десятая их часть.

«Пока этого хватит», — размышлял Гордон, прикидывая, наказать или похвалить Глебова за проявленную инициативу.

С одной стороны, то, что сделал…генерал‑майор Никита Данилович Глебов сделал, — это серьёзное подспорье для союзников, которое обязательно даст ещё немного шансов на сопротивление и не позволит сдать Вену.

С другой стороны, Гордон привык к тому, чтобы его приказы исполнялись в точности. Он ценил дисциплину превыше всего — и даже успех, достигнутый не по плану, вызывал у него смешанные чувства.

Русская линия простояла ещё некоторое время, вынуждая турок собрать силы и вывести часть своих войск из столицы Австрии. Но новой атаки со стороны русского корпуса больше не последовало.

Турки не стали продвигаться в сторону леса — прекрасно понимая, что их ждёт засада и какие‑то новые каверзы этих несносных русских. Татары, которые было дело начали разбег, словно бы передумали нападать на русских крылатых тяжелых конных.

Подобная пауза в активных действиях позволила Евгению Савойскому, который с самого начала сражался в первых рядах на улицах Вены, собрать остатки — уже жалкие остатки — защитников города. Ему нужно было организовать вывод отрядов к Дунаю, обеспечить переправу на другой берег. Больше обороняться в Вене было просто некем. Потери ужасные, пороха нет. Так что и горожане и войска покидали столицу. Чтобы вернуться туда по весне.

Усадьба Стрельчиных.

13 декабря 1683 год.

Удар. Уклоняюсь. Мимо пролетает кулак. Тут же сокращаю дистанцию, намереваясь пробить хуком справа. Соперник неожиданно смещается вправо от меня, бьет ногой мне в живот. Пропускаю удар. Неприятно, но пока в строю. Второй удар ногой у него не проходит. Я ловлю ногу соперника, собираюсь подсечь опорную и закончить, наконец, этот танец. Уже приноравливаюсь…

— Бам! — мне в голову прилетает мощный удар ногой.

Соперник подпрыгнул, выкрутился и с разворота, в лучших традициях постановочных драк из боевиков, влепил мне так, что я пошатнулся.

— Закончили! — тут же прокричал инструктор, или матер безружного боя.

— А-а-а! — закричал победитель поединка, вставая с матов.

Стою такой… Мда… Даже в тренировочном бою, даже после ранения и не до конца пришедшим в себя… Все равно обидно, черт возьми. Очень.

Особенно, что боец, младший мастер безружного боя, Глеб, тот самый мой адъютант, не стесняется, радуется. И его поздравляют все, даже старший мастер, уже дважды победитель московского турнира кулачников, и тот не в силах скрыть радость.

За меня, стало быть, никто и не болел. Или нет… Параска опять спряталась на опушке леса перед тренировочной площадкой для безружного боя и все наблюдает. Может, заметит этого парня, который меня одолел, да перестанет уже сохнуть по мне. Жалко девку.

Я бы ее уже и погнал бы, да такая красотка, при том, что сирота, что… Жалко. А жена уже и ревновать начала. Найду какого доброго парня Парасковье Никитишне, да замуж выдам. Вот тогда и успокоюсь. Ну и такими, на самом деле, справными слугами не разбрасываются.

Да она и грамоту сама выучила, считать научилась, какие-то книжки читает и пробует ладить с немолодым медиком Бергером, помогая ему врачевать, ну и учит немецкий язык с его помощью.

А все почему? Потому что я дур не перевариваю, а хочу только умницу и разумницу видеть рядом с собой. Такие что ли у нее мысли? Так у меня уже есть, комплект, так сказать, а запаски в конструкции семейных отношений как-то не предусмотрено.

— Добре… Сколько там награда? — спросил я Касима, старшего мастера бузружного боя.

— Сто двадцать рублей, — сказал инструктор-рукопашник и у него, как и у других, глаза на лоб полезли.

Много, очень много, оказывается, уже стоит меня побить. А ведь перед боем я ложу два рубля в копилку и тот, кто хочет одолеть и сорвать джекпот не менее рубля приносит за право сразиться со мной. И вот оно как, сто двадцать рублей. Задачка… сколько же я уже провел подобных поединков? Много. Правда, больше всего прошлой зимой, тогда сильно тренировались и я науку рукопашного боя давал, себя не жалея.

И впервые меня отмутузили. Еще и Глеб… Тут бы чтобы не повредил этот поединок нашей работе. Все же он подчиненный, адъютант, и хотелось бы, чтобы субординация была.

— Касим! Ко мне иди! — повелел я, когда веселье немного успокоилось и бойцы отправились на пробежку.

— Твой превосходство…

— «Ваше превосходительство» нужно говорить. Но тебе, если никого рядом нет, можно и «твой превосходство», — усмехнулся я. — Рассказывай про новое пополнение.

Я никогда не имел предрассудка, что народы, населяющие Россию, чем-то слабее русских, как-то сильно отличаются, не несут в себе силу русской земли.

Нет. У нас земля такая, что, кто на ней живет, особым духом наполняется, вне зависимости от разреза глаз и даже цвета кожи. Сам наполняется, добавляет своего характера и уже начинает подпитывать Русскую Землю.

Хотя и не представляю, какой бы ужас был у людей, если бы я привез в Россию с десяток представителей негроидной расы. Хочется посмотреть. Да и как показывала история, были эфиопы, который сыграли очень видную роль в истории России. Ну пусть один, Ганнибал, давший в потомстве внука Александра Сергеевича Пушкина.

И Касим, казанский татарин, становится очень важным человеком в системе подготовки бойцов. И нашим, радеющим за Россию открыто и всей своей немалой душой. И я его продвигаю. Вот, уже и офицерское звание собираюсь выбить. А то тренирует тех, кто по факту обучения в школе имеет уже звание сержанта, готов пройти курсы прапорщиков. А сам Касим так и может остаться лишь… Касимом.

Так вот, он появился в моем отряде год назад. Победил тогда татарин на Московском турнире по кулачным боям. Неожиданно. А ведь я ставил на своего бойца и прилично же ставил. Был зол, что что не получилось заработать.

А после пригласил татарина в свое воинство. Он пошел. Многие, на самом деле, пошли бы, так как плачу я исправно. Тут же и одежда и кормежка хорошая. Я же понимаю насколько важно правильно и сытно питаться солдату. Это же сила, мощь, да и все остальное. Пришел Касим и… Только что чуть не выкачал меня в снегу. Насилу с ним справился. А вот другие… Тех да, повалял. На пятом сопернике только выдохся.

— Где же научился так? — спрашивал я его, обращая внимание не на борьбу, а на ударную технику.

Пожимает плечами.

— Так дед умел, меня учил.

И потом я его подучивал тому, что сам знаю. Так вот… С Касимом я при посторонних не дерусь. Зачем? Ведь каждую третью схватку я ему проигрываю. Но это же и хорошо. Соперника нашел себе достойного. Значит и сам рядом с ними буду расти.

Еще он моментально, ведь талантлив чертяка, усвоил и курс подрывника, разведчика… Все усвоил, даже меткую стрельбу из винтовки.

Осталось грамоте подучить, языкам, да и вот он… Первый гвардейский офицер-татарин. Наверное, ибо веру сменить Касим категорически против. А я хотел бы, чтобы представители других народов видели, что в России работают социальные лифты. Тогда и люди лояльнее к власти станут относиться, и среди инородцев опору сыщем.

Пошел домой. Старался ступать гордо, как победитель, но казалось, что все смотрят на меня, украдкой… «Акела промахнулся» — кажется словами из сказки про Тарзана все шепчут.

Но пообедал… Успокоился. И делами занимался уже в нормальном состоянии духа. Первым у меня появился Игнат.

Он влетел, как вихрь. Такой вот… подтянутый за пятьдесят лет, но энергичный, как двадцатилетний, да и то не каждый.

Игнат был бодр и весел. Не уточнял, откуда у него, почему. Улыбается, счастьем пышет. Что? Власть получил в свои руки? Бояре даже не смели одернуть Игната, когда он шерстил Немецкую слободу, и не только, на предмет шпионов.

— Как дите малое ты, Игнат, — усмехнулся я, вилкой отламывая торт из слоеного теста, по типу такого, как в будущем лакомство называли «Наполеон». — Ну зачем же выстраивал людей и требовал от них покорности? Анкеты эти… Сколько гербовой печати потрачено?

— Почитай тысячу рублев заработал для казны державы нашей на гербовых листах, — гордо заявил Игнат.

— Не надо так больше, — сказал я, не особо осуждая.

По сути ведь, Игнат провел перепись населения в Немецкой слободе. И это нужно делать чаще. Ну как они попадают на Кукуй? Ведь нужна что-то вроде регистрации иноземца по прибытии. Но… Оказалось, что численность народонаселения в Кукуе увеличилась на процентов тридцать. Кто такие? Почему не знаем? Вот… узнали.

— Шпионов-то нашел, дядька Игнат? — улыбался я, уплетая торт.

Вообще сладкое ем редко, потому что сахар не дешевый. Однако, уже как полгода, в доме живут и учатся сразу десяток поваров. И вот… результат. Вкусно.

Зачем повара? А вот для того, чтобы добывать как можно больше информации. Хороший повар, из крепостных, стоит до двухсот рублей. Это… Дом в Москве так стоит. Не большой, но достаточный для непритягательной семьи.

Но продавать поваров не буду, тем более, что крепостных не имеем. Кто и был таковым, получил вольную. А вот иметь своего человека на кухне того же Матвеева? А других бояр? А если открыть свою харчевню, типа ресторан? Да тут все обо всех можно узнавать, составлять целые папки компромата и после использовать.

Вон, казалось, что всесильного патриарха Иоакима я скинул. А начиналась наша с ним борьба с компромата на первосвященника.

Игнатом была проведена немалая работа по созданию агентурной сети в той же самой Немецкой слободе. Прекрасно понимаю, что с тех мест может идти и атака на меня, на царя, и такое влияние, от которого будет зависеть будущее всей страны, так как определённые личности были под контролем.

Вот, немного не углядел за Лефортом. Ну не сказать, что он такой уж отъявленный негодяй, за которым нужен был глаз да глаз. Пока я не убыл на войну с турками, этот человек и вовсе почти никак себя не проявлял. Жил себе достаточно активной жизнью, но не рядом с Петром Алексеевичем.

Сейчас-то, конечно, о Лефорте узнаю куда как больше. Как и о 0других личностях, например, о том же Гордоне — Гордонах, и о Патрике, и Томасе, — я знал, уже отслеживал семейку Монс с их дочуркой-прелестницей.

Нет, действительно, девочка растёт или уже даже слегка и подросла, чтобы понять — огонь будет. Очень красивая, такая, в которую мужики без памяти влюбляются: от природы игривая, открытая, словно бы ещё не познав мужчину, но уже умеющая чувствовать, как соблазнить любого. Талантливая.

Видел я картины с Анной Монс, какая-то она… не очень [ портретов не сохранилось, только уже те, что писались после смерти]. И нет, я не заглядываюсь, Боже упаси, ребенок же. Но если понимать, что этот ребенок влиял на Петра больше, чем кто-либо из его окружения — факт. И поэтому, маленькая она, или уже взрослеет, — она объект моего пристального внимания.

Впрочем, как и ее отец. Вот Иоганн Монс весьма перспективный, между прочим, бизнес-партнер. Я, кстати, через него и собираюсь ставить ресторан. С одной стороны, чтобы не конкурировать с аустерией Монса, с другой… Да не досуг мне заниматься ресторанным бизнесом. И как он может быть устроен знают только немцы, да и то… Научим, поваров предоставлю, половых-официантов подготовлю. А потом только прибыль делить будем. Уверен, что заработок будет не меньше чем с немалого поместья.

— Ну так кого в подозрении держишь? — спросил я, когда Игнат, уже с нахмуренным видом, разложив много бумаг на столе, рассматривал свои записи.

— Два голландца, пять цесарцев, один испанец, восемь поляков, — весело перечислял Игнат.

— Ты, наверное, всех поляков сразу записал в шпионы? — усмехнулся я.

— А чего их жалеть, ляхи жа, — пожал плечами Игнат.

— Ты мне это брось. Так мы отвадим всех добрых иноземцев, которые для державы нашей потребны. Доказательства нужны, возможно, слежка, — учил я Игната, который и так без меня всё это знал.

По крайней мере о том, как должна вестись контрразведывательная деятельность, мы с ним неоднократно разговаривали. Я-то в общем понимал эти процессы, а вот Игнат был призван мне указать на некоторые особенности данного времени, поведение людей.

— С чего веселье такое? — спросил я, когда на лице Игната появилась странная улыбка, то ли уставшего человека, то ли уставшего веселиться.

— Так у меня, Егорий Иванович, под четыре сотни доносов. Сосед на соседа лается, каждый говорит, что царя нашего хают, да Европу восхваляют, да шпионят. А как спросишь, как же они шпионят-то, так и слов таких не знают, а всё едино на соседа грязь выливают, — сказал Игнат.

— Такова суть человека: оклеветать во благо себе, — философски заметил я.

Ещё долго разбирались с тем рейдом и с той работой, которая проведена в Немецкой слободе, но я пришёл к выводу, что классического понимания шпионов, как таковых, в принципе-то, и нет. Да, есть люди, которые были бы не против кому-то что-то рассказать, но чаще всего эти рассказы, во-первых, лишь на фоне слухов; во-вторых, много тех, кто эти слухи готов продать не какой-то отдельно взятой стране, даже если человек выходит из той державы, а хоть кому-нибудь — главное, чтобы заплатил.

В целом я склоняюсь к тому, что француз был исключением. И вовсе он больше не классический шпион, а подвергся эмоциям. Ему за державу обидно.

Таких, по сути, немало, которые приехали сюда, оставляли семьи или родных у себя на родине и ещё даже не получили никаких указаний, ещё не подхватились правительства тех стран, чтобы хоть как-то реагировать на изменения в России.

Французы — да, все же организованными оказались, а прочие так, оболтусы. Никакой подготовки ни у кого не обнаружено. Специально чтобы кто-то ходил и вынюхивал, собирал сведения, или у кого-то при обыске нашли подозрительные бумаги — тоже этого не было.

Но вот государю нужно будет доложить что-то такое, чтобы обязательно была создана контрразведывательная сеть. Чем больше Россия будет становиться на ноги, тем более она будет интересна для всех соседей — и не только. И если пока мало шпионов, или они непрофессиональны, то не факт, что через год-два ситуация резко не измениться. А мы можем быть неготовыми.

Да еще и мое прогрессорство. Если все будет тут же уходить противнику, или партнеру, то мы проиграем.

Однако подобный рейд был только на пользу. Ведь на самом деле иностранцы здесь живут настолько свободно, вольготно, как они не могут жить даже у себя на родине. Платят им деньги куда как большие, чем они могли бы зарабатывать у себя в родных краях.

Конечно, перебои с зарплатами, с окладами случаются и в России, но в последнее время этого нет. И тут можно, конечно же, сказать слова благодарности Матвееву. Крадёт он деньги казённые или нет, но то, что он наладил в целом работу и что теперь офицеры получают жалование вовремя, — это факт. А это значит, что и остальные бизнесы работают и потребность в питейных заведениях в Слободе есть и в портных… Во всех, если у служащих есть деньги.

Конечно, из полной казны брать деньги и не платить жалование — казалось бы, немудрёное дело. И где же тут заслуга Артамона Сергеевича Матвеева? Но ведь сколько таких примеров в истории, когда с этим государство не справлялось.

— Думать нужно крепко, Игнат, и в том я хотел бы уповать на твою помощь: как нам своих шпионов в иных странах заиметь. Да не таких сорванцов, которые не имеют доступа к королям, а те, кто расскажет нам о всех планах и умышлениях иноземцев, — задумчиво сказал я.

Легко сказать: нам нужны разведчики, информаторы в правительствах и при дворах других монархов. А вот как это сделать — я ума не приложу.

— Токма через посольства, — развёл руками мудрый дед, хотя ещё и выглядящий моложаво.

Да, я и сам думал о том, что нужно обязательно организовывать посольства. И не такие, как, к примеру, недавно было из Польши или из Священной Римской империи, а с постоянными послами, которые бы не переставая работали в дружественных или просто важных для России странах.

Просто для того, чтобы организовывать посольство, а это стоит очень больших денег, нужно понимать, как оно сможет заработать для страны. Ведь просто содержать дармоедов в той же самой Франции — это проще взять и закопать немало серебряных монет: толку не будет никакого, это как платить буквально ни за что.

— Но силу я свою показал, и то хорошо. Пусть иные задумаются, стоит ли со мной связываться, — сказал я.

Да, в этой операции в Немецкой слободе были задействованы одномоментно пять сотен человек. Причём тех, неучтённых, которые вроде бы как и состоят на службе у государства, но одновременно ни для кого не может быть тайной, что это мои личные люди, моя гвардия.

Вот так, практически незаметно, по большей части даже за государственный счёт, я создал считай, что частную военную компанию. Ведь эти полтысячи — это далеко не все. Вон, выстрелы на полигоне, а на полосе препятствий вновь кричат офицеры, прошедшие уже, так получается, две войны. Это новый набор бойцов.

И ведь ни к одному полку эти люди не привязаны. Оклады получают, причём, из тех денег, которые отводятся на строительство Преображенского. Я даже могу их чинами до подпоручика наделять. Ну а дальше… Нужно будет думать, как правильно все обставить.

В Преображенском строительство почти, за малым, закончилось, а дворец, который возводится для Петра Алексеевича, — это отдельная статья расходов, я даже и не собираюсь влезать в эту стройку.

Вот в этом система дала маху. Мог бы уже Матвеев и сократить финансирование, учитывая то, что и казармы почти построены, и полигоны оборудованы, и тренировочные площадки в наличии есть. В Преображенском одновременно тренируются и занимаются уже пять тысяч человек. И даже частью сам военный городок может прокормиться. Наполовину, но и свинарники есть и стада коров с производством творога и сыворотки, огороды.

В дверь постучали. Тут же, не дождавшись приглашения войти, морда Алексашки с любопытством пролезла в дверную щель, посмотрела, что здесь происходит.

Я стоял рядом с дверью, потому тут же отвесил подзатыльник этому хулигану.

— Любопытной Варваре на базаре нос оторвали, Александр Данилович, — сказал я, хватая за любопытный нос этого денщика. — Сперва приглашение, опосля твой нос проходит в дверь.

— Пусти, твоё превосходительство! С синим носом куды ж я по девкам пойду! — завопил подросток.

— Какие девки! Ещё раз задерешь сарафан у Параски — штаны приспущу и с голым задом по Москве провезу на верёвке. Ты понял меня? — строго сказал я.

— Так я же ничего… То ж коханое, доброе — сама мне глазами сверкала, — оправдывался он.

— Вот когда она придёт ко мне и скажет, что хочет симпатию с тобой совершить на сеновале, чтобы опосля ты ее бросил с детем, вот тогда я позволю вам быть.

— И сам не гам, и другому не дам, — пробурчал Александр, когда я его все же отпустил. — Успокоить девку хотел. Сохнет, чай, по тебе… Да такая ладная, куда же ей сохнуть — мужика ей доброго надо.

Я акцентированно осмотрел с головы до ног этого самого «доброго мужика». Стоит такой — метр с кепкой, действительно, невысокого роста, щупловатый, хотя я знал, что Александр Данилович весьма жилистый и исполняет физические упражнения не хуже других, порой, и лучше. Но на мужика он пока точно «не тянет». Это если еще и брать в расчёт то, что мужиками нынче зовут лапотных крестьян.

— Ты чего зашёл? — спросил я, наконец отпуская нос проныры.

— Так вы же, ваше превосходительство, сами просили: когда в зале все приказчики ваши — то сообщить вам.

Да, действительно. Пора обсудить сельское хозяйство. Большое дело было сделано, теперь бы все проанализировать, да подумать, как по всей России опыт распространять. Но и не только это…

Усадьба Стрельчиных

13 декабря 1683 года

Эх, не искоренимо воровство в России. Эта борьба с коррупцией, видимо, будет преследовать наше Отечество на протяжении всех веков. Нельзя сдаваться, но… невозможно победить.

И знают же паразиты — приказчики-управляющие мои, смотрят, догадываются, что может и должно произойти. И всё равно хулиганят. И воруют через одного, или даже чаще. И такие есть сюжеты, что мне стыдно, считаю себя сопричастным к преступлениям.

Всего здесь было более двадцати человек. Сейчас у меня в собственности тридцать две деревни, шесть поместий. Не я, а дядька Никанор с Игнатом этим занимались, но с моего посыла, все земли были разбиты на так называемые «хозяйства». В каждом таком хозяйстве был свой «управляющий», или старшина.

Дал я таким старшинам определенную волю, но в том, чтобы наладили растениеводство в том виде, как этого я требовал, с теми культурами… И, вроде бы как все отлично — радуйся и снимай сливки с жирного молока, но… Вот… кстати, сепаратор изобрели, но об этом после.

Имеются в наличии у Игната две истории с наглым в край воровством. Имеются и три истории с вопиющим, с одной стороны, пренебрежением своими обязанностями с использованием должностного положения для собственного блага, причём, у всех троих это благо начинается и заканчивается похотью.

— Так там же всё по согласию, кормилец ты наш, — кричал один из приказчиков, Матвейка, прозванный Толстосумом.

Его уже скрутили и выводили из зала заседаний.

Причём, как заколдованное место занимал этот старшина: ещё моя супруга выгнала одного оттуда. Того, который торговал гнилым картофелем и был управляющим одного из поместий, что было куплено мною у Голицыных.

Вот на смену тому вору пришёл другой. Так этот особо не крал — так, по мелочи, наворовал не более ста рублей лишним. Много, но не критично. Отдал бы сто пятьдесят, получил бы тумаков и все… Мне не резон опытными, пусть и вороватыми, приказчиками разбрасываться. Но он же создал целый гарем из крестьянских… Не только молодых женщин, но и откровенно девственниц. И за такое преступление я отдам его в Следственную комиссию.

— В Сибирь со всеми домочадцами, — выдал я вердикт, полагая, что пусть и нужно казнить, но Дальний Восток заселять даже важнее.

В большой комнате, которую я называл залом для совещаний, в момент установилась мёртвая тишина. Наверняка сейчас каждый думает о том, что же он такого натворил и начудил, что, может быть, прямо сейчас возьмут и сошлют в Сибирь.

А почти у каждого было рыльце в пушку. Но я теперь выбирал уже из тех, кто явно обнаглел. Девок портить не позволю. Воровать? Но если всех воров пересажаю или сошлю в Сибирь, то, с кем же я тогда вовсе останусь?

Я грозным своим взглядом окинул всех присутствующих.

— Панкрат Лужанин, — грозно сказал я.

И подумал о том, что тональность моего голоса в данном случае не соответствует тому, что я хочу сказать. И мужчина хоть и молодой, точно до тридцати лет, не стушевался.

Невысокого роста, на вид немного болезненный, но с характером бойца. Несколько горбат, хромал на левую ногу. Между прочим, он пробовал записываться ко мне на воинскую службу, но был проверен и принят как потенциально неплохой управляющий.

Он был готов принять свою участь. В отличие от того приказчика, который до сих пор орёт так, что слышно через закрытое окно, как он милости испрашивая, сопротивляется, с силой садится в телегу, чтобы тут же отправиться в Следственную комиссию, которая взяла на себя функции переправки провинившихся людей — и не только их — в Сибирь.

— Панкрат Лужанин, ты двести рублей получаешь в награду за то, что как мои проверяющие тебя ни проверяли, проступка не нашли. А между тем, ты единственный тут, кто не стоит на прибыли, не получаешь иного серебра, крове жалования, — сказал я.

Мужчина улыбнулся такой искромётной улыбкой, что мне захотелось увеличить сумму его вознаграждения вдвое. Вот только что был хмурый, чернее тучи, а как улыбнулся, так и сразу убеждаешься, что человек хороший: плохой так ярко не улыбается.

«Стоять на прибыли» — это такое введённое мною понятие. По сути, не что иное, как получать дополнительный доход за свою работу. Если дало поместье прибыль в тысячу рублей, то семь процентов уходит приказчику. Значит, он хорошо сработал, может получить дополнительную оплату своего труда. Считаю, что подобная мера должна изрядно стимулировать. Думал, что искоренит воровство. Но… все же я романтик.

А Панкрат был на испытательном сроке. Но что-то мы его слишком долго считаю испытывали, пять месяцев. Он принял самое недоходное хозяйство, которое я купил у Долгоруких, а те были счастливы расстаться с этой землёй за вполне приемлемую цену. А сейчас не просто вышел почти «ноль» с тем, чтобы на следующий год уже принести прибыль. Он заработал.

— Расскажи, за счёт чего получилось тебе с худого поместья только за один год взять тысячу семьсот рублей? — спросил я, указывая рукой на всё ещё стоявшего и потерявшегося в собственных эмоциях Панкрата.

— Ну, так на картохе подняли. Крахмалу сделали из неё, продали крахмал. Ещё свиней много — кормили картохой. Посадили по твоему заказу, хозяин-кормилец наш, курузы, а после, когда вырос он, куруза та, то зерно собрали, и с него муку сделали. Стало быть, стебли да початки смололи скотине. На то твой брат, дай Бог здоровья ему, помог сладить механизму — зверюху этакую, где ногою давишь, а много ножей и подымаются, и тут же опускаются. Вот так и помололи курузу, — рассказывал Панкрат.

Ну на самом деле мои приказчики уже всё это слышали. Несколько дней у них был своего рода семинар, где обязаны были делиться своими успехами, наработками, анализировать, что получилось, а что не очень, какие перспективы, что лучше высаживать и так далее.

Более того, потом моя канцелярская служба, сразу из семи писарей, стала фиксировать все эти рассказы. В то же время приказчик, мой старшина в залесской усадьбе, дядька Потап, спрашивал, уточнял что да как у каждого из приказчиков ладится.

Получается, что использовали научный подход. И для себя обязательно возьму лучшие советы. Вот, к примеру, думаю, что и Панкрат в этом мне поможет, и за зиму постараюсь сделать объёмный труд по сельскому хозяйству, где буду приводить и цифры, и, может, даже графики, если пойму, что они будут уместны, сравнительные таблицы.

Получается, что целый научный труд я задумал. Но с этим трудом мне нужно будет подойти к государю, а ещё добиться того, чтобы выступить на Боярской думе. Государственных земель вполне хватает: у самих Романовых, у правящей династии, да и у Нарышкиных сейчас много земель, где, если с грамотным подходом подойти, можно было бы увеличить производительность по самым скромным подсчётам процентов на двадцать пять-тридцать.

— Крупная скотина добре жрёт силос курузный. Посчитал, что удой молока увеличилси. Да и молоко жирнее стало, — между тем продолжал докладывать приказчик. — Сепр… сепрату…

— Сепаратор, — помог я.

— Вот… его используем. Оттого мало разогреваем коровье, как ты сказывал некогда, да и выходит, что торгуем малом тем, что орехом вкусом. В Новгороде, Калуге, иных городах, распродались, — хвалился старшина.

Вологодское масло, которое так охотно покупали в иной реальности в XIX веке и в Англии, я знал, как производить. Там и секрета особого не было. А вот товар есть, причем из-за того, что сливочное мало не топиться, а сильно в печи прогревается, убивая микробов, сохранность его позволяет и до Тулы довести продукт.

— Едят ли селяне картоху? — подражая говору Панкрата, спросил я.

Замялся. Было видно, что приказчик с удовольствием бы сказал, что крестьяне этот овощ едят, но я-то уже знал, что это не так.

И, признаться, даже не понимаю, почему. Работа по популяризации картофеля ведётся. Даже на празднике по случаю сбора урожая, который устроили некоторые из управляющих, который мы назвали «Дожинки», угощали крестьян картофелем печёным. И вроде бы все ели, по крайней мере, об этом доклад у меня лежит. Но, видимо, очень сложно поменять крестьянский быт, который устоялся веками.

В целом, если бы не пристальное внимание распространению продуктов так называемого «колумбова обмена», то я почти уверен, что добровольно никто и картошку не сеял бы. А зачем? На самом деле репа даёт очень даже неплохие урожаи. Свиньи репу едят, люди тоже привыкли к ней.

Но я-то знал, что картошка рано или поздно, но всё равно вытеснит репу. А ещё знал, что некоторые нации имели серьёзнейший демографический взрыв благодаря картофелю, так как на малопригодных землях, где пшеницу не посеешь, картошка, как правило, давала очень неплохой урожай.

Например, после насильственного распространения картофеля в Ирландии население страны, подчинённой тогда целиком Англии, выросло даже не в два раза, а на порядок. Правда, у них случился голод, когда какая-то зараза напала на картошку. Но у нас-то диверсификация будет. И другие культуры растим, используя севооборот.

Так что секрет заключается всё в том, чтобы разнообразить сельскохозяйственные культуры. Если не будет урожая ржи — то хотя бы не случится голод, так как картошка, скорее всего, уродит. И наоборот.

Думать о потенциальном голоде приходится, хотя всё же хотелось бы получить все свои хозяйства в высокотоварное производство.

— Что по мёду и воску? — спросил я.

Панкрат уже присел, доволен, ловя на себе завистливые взгляды других управляющих. А я поднимал ещё один важнейший элемент нашего сельского хозяйства.

— Дозволишь ли ты мне, граф, доложить тебе? — спросил дядька Потап.

Да, именно ему я поручил собрать все сведения со всех поместий, чтобы сложилась общая картина товарного производства мёда и пчелиных продуктов. Ну и он же следил за работой нашей свечной мануфактуры.

— Всего на всех землях чуть менее двух тысяч ульев стоит, — начал говорить Потап.

Этот приказчик достался мне после того, как я прикупил землю в ста верстах севернее от Москвы. Не самая лучшая там земля, но, на удивление, и поместье, купленное у Шереметьевых, которое обошлось мне недёшево, все же приносило доход.

Думал, почему на плохих землях, да ещё практически большую часть поместья составлял лес, но при этом доходность была на высоте, словно бы земли эти находились где-нибудь на чернозёмах Курска.

А всё дело в рачительности и хорошей организации. Так что я, не мудрствуя лукаво, поставил Потапа своего рода управляющим, выразителем моей воли и всей той системы хозяйствования, которую я собирался привносить.

И не прогадал. У мужика, которому было уже сорок шесть лет — возраст, считавшийся здесь весьма зрелым, — оказалась ещё живой жилка администратора. И он, на удивление, лихо справляется со всеми своими обязанностями, порой даже разъезжает по поместьям, курирует, проверяет, помогает Игнату собирать сведения на нерадивых приказчиках.

И что ещё удивительно: если Игната ненавидят, считают, что его приезд или приезд его людей — это всегда к горю и беде, то Потапа считали своим человеком в среде старшин. Правда, как я читал в докладе, некоторых он прикрыл, не стал развивать скандалы по эпизодам хищения. Но я решил, что пусть будет так. Тем более, что якобы добровольно, но ответственные люди вернули в мою казну недостающее и украденное ранее ими.

Поговорили ещё и о том, как хороши новые косы, сколько нужно каждому христианскому двору топоров и двуручных пил. Выявили, что если каждому крестьянскому хозяйству выдать всё необходимое, то через два года это крестьянское хозяйство будет в долгах. Покупка дорого обойдется.

Так что проблемы, конечно, были, и их умалчивать никак было нельзя. Но при этом я уже настраивался на серьёзную работу, чтобы составить большой, объёмнейший труд по сельскому хозяйству.

Если новый патриарх мне показался договороспособным и таким является; если бояре послушают и, может, даже из зависти, но большую часть того, что я сделал на своих землях, внедрят и на собственных плантациях — России от этого только в прибыток.

Совещание закончилось. Приказчики уже готовились разъезжаться по поместьям, когда меня вызвала к себе с докладом Боярская дума.

И что это будет за доклад — никто не предупредил. А так как я не знаю, о чём говорить и о чём вообще будут спрашивать, то определенная тревога поселилась внутри.

* * *

Окрестности Вены.

13 декабря 1683 года.

Кара Мустафа Паша с ненавистью смотрел на русских переговорщиков.

«Коварные», «лживые» — это были ещё вполне употребляемые слова, которые проносились в голове османского визиря.

А были и такие, которые уж точно не пристало говорить ни одному порядочному человеку, вне зависимости от вероисповедания.

Несмотря на то, что сам себе визирь признавался, что русские ведут себя ровным счётом так, как и он бы сам с удовольствием поступал, всё равно эти северные гяуры — подлые, ничтожные и всякое разное, потому что смогли использовать ситуацию себе во благо с максимальной эффективностью.

— Что вам здесь нужно? Если вы хотите поднять вопрос Крыма, почему об этом не скажете? Зачем сражаетесь за тех, кто был бы готов сам войной идти на вас? — хриплым голосом уставшего человека, где-то даже болезненным, ибо ведь визирь получил под Веной ранение в руку, говорил Мустафа Кара Паша.

В поле, в полуверсте от ближайших русских позиций начались переговоры между турецким визирем и командованием русской армии. Турки запросили такой формат. И, конечно же, Патрик Гордон не мог на это не согласиться.

Здесь же, рядом с генерал-лейтенантом Гордоном, находился генерал-майор Глебов. Визирь взял с собой куда как больше людей, но формат два на два всё-таки второй человек в Османской империи принял. Вынуждено.

А он бы сейчас всё принял, или почти всё. Присутствие русских, которых, по всей видимости, не так-то легко будет сковырнуть из этого леса, да ещё и которые имеют возможность поражать османов на расстоянии, когда ещё никто не думает об атаке, — это та неприятность, которая, по мнению визиря, конечно же, не лишит его победы, но сильно усложнит дальнейшие действия. Много поляжет османских воинов. А их и без того уже полегло от той численности турецких воинов, которые вторгались на территорию Венгрии и дальше Австрии больше трети.

— Мы здесь выполняем союзнический долг и, как христиане, всеми силами будем стараться не допустить мусульман на нашей земле, — сказал Патрик Гордон.

— Я знаю, где ваши земли находятся. И они не здесь. Или ты, немец, решаешь, за кого воевать? Русский царь ещё молод, чтобы принимать достойные решения? — говорил визирь.

Тут же Глебов, как только переводчик перевёл слова Кара Мустафы Паши, схватился за эфес своей кавалерийской сабли. Не понравилось русскому генерал-майору то, как говорил о царе турецкий визирь. Османский офицер, который пришёл с визирем, проделал тот же манёвр и даже стал извлекать из ножен ятаган.

Правда, визирь тут же положил свою ладонь на ятаган телохранителя. И посмотрел презрительным взглядом на Глебова.

— Раньше, когда русские выходили на переговоры, они вели себя всегда достойным образом, — сказал визирь.

— Никто не смеет неуважительно говорить о моём государе, — сказал Глебов, отпуская эфес сабли и даже подняв руки ладонями вперёд, демонстрируя, что ничего в руках нет.

— Уважаемый визирь, может, мы перейдём к делу, — явно растерявшись, как нужно обращаться к человеку, занимающему высокое положение в огромной империи, говорил Гордон.

— Я предлагаю вам рассмотреть вопрос о мирном соглашении между нашими странами, — неожиданно для представителей русской армии прозвучало заявление.

— Но я не уполномочен, — посмотрев на Глебова, скорее всего, ожидая от него поддержки, пожал плечами Гордон.

— Потому я и предлагаю вам переговоры в будущем, и они могут состояться не сегодня, если вы не принимаете решения. Думаю, что Яссы вполне подойдут для встречи тех, кто может принимать решения от имени вашего государя. Два месяца у вас будет, чтобы собрать необходимую делегацию. А пока переговоров не будет, конечно же, мы должны с вами прекратить любые столкновения, — сказал визирь.

Гордон явно растерялся. На самом деле, после того, как османы, пусть не считаясь с потерями, но смогли вновь забрать себе Вену, нахождение русского корпуса рядом с городом стало не только бессмысленным, но и отчаянно опасным.

И уже было принято решение, чтобы частично возвращаться на русский форпост, но отчасти даже уходить в Венгрию и дальше через Польшу в русские земли. И нет, подобные решения были приняты не столько главами русского командования или Гордоном. Они были продиктованы союзниками. Когда от твоих услуг всеми силами отказываются, сложно продолжать навязывать помощь.

— Я знаю, сколь ревностно отнёсся император Римский к тому, что вы были в его столице, что он напрямую не обвиняет, но говорит своим вельможам, что вы ограбили Вену не меньше, чем это сделал я. Знаю, что он отправляет вас обратно в свою варварскую страну, а вы почему-то не хотите уходить, и для него это большая проблема, — говорил визирь.

Не всё из сказанного Гордон посчитал за правду. Он полагал, что австрийцы и в целом христианский мир должны быть довольны и благодарны тем, как воюют за общие христианские интересы русские воины, ведомые, конечно же, шотландцем.

А вот Глебов был практически уверен, что визирь ещё сглаживает углы. Не было ни одного австрийского офицера, с которым пришлось взаимодействовать и который относился бы к русским хоть с какой-то толикой уважения. Ну только что Евгений Савойский и те офицеры, которые были связаны с этим австрийским генералом.

Да, они прямо это говорили. Сам Глебов, не до конца понимая необходимость дуэлей, чуть было не вызвал на поединок одного из австрийских офицеров. Мол, русские — такие же оккупанты, также забирают ремесленных людей, грабят города, но они чуть менее злые, чем османы. Поэтому присутствие русских вынужденное, но оно недружественное, и как только разберутся с османами, то… войны и с Россией. Так говорили.

— Видите, вы сами всё знаете. Так почему бы не заключить договор с нами? Мы отдадим вам Крым, а вот прибрежные крепости на Чёрном море придётся вам отдать нам обратно. Мы даже отдадим Азов. Разве это не щедрое предложение? Разве могли бы вы хотя бы ещё вчера надеяться на это? — сказал визирь.

И он был абсолютно уверен, что на такие призы, подарки русские обязательно купятся. Конечно, переговоры будут максимально затягиваться, и официально Крым русским признавать никто не будет.

Османская дипломатия сумеет подобрать такие формулировки, при которых вроде бы и Крым находится у русских фактически, но и при которых официально Крым русским не признаётся.

Главное — русские не будут помогать австрийцам прямо сейчас. И в феврале, когда османы хотели обрушить всю свою мощь на другой берег Дуная, где будет располагаться императорская армия, русской армии рядом быть не должно.

А потом? Если император и те христианские правители, которые заступаются за него, будут разгромлены, то о каком соглашении с русскими вообще может идти речь? Тогда вся мощь Османской империи, конечно же, обрушится на этих злых и хитрых московитов.

Гордон и Глебов переглянулись. Никита Данилович Глебов таким образом просил дать ему слово. Конечно, от лица русской армии говорил Патрик Гордон, но определённо не нравилось Глебову то, что тот говорил.

Шотландец кивнул.

— Пятьсот тысяч золотом за то, что мы три месяца не будем воевать, естественно, и вы этого делать не будете. За то, что мы выйдем на переговоры, но для этого нужно дождаться представителя с Москвы. Ну и за то, что вы выкупите своих офицеров еще договоримся по деньгам, — сказал Глебов.

В это время Гордон хлопал глазами и словно рыба, выброшенная на берег, открывал и закрывал рот, но ничего не произносил.

Визирь думал. Полмиллиона золотом — это огромные деньги, такие, за которые нужно будет обязательно держать ответ перед султаном. Но, с другой стороны, русский конный генерал как будто бы отлично знал, как обстоят дела с награбленным в Вене, в Праге и в других австрийских и богемских городах.

Больше миллиона золотом удалось взять османскому визирю. Это из того, о чём он говорил официально, и деньги, о которых было доложено султану. Но были, конечно же, и другие, о которых Великому падишаху не обязательно знать.

— Хорошо, но вы уйдёте не просто из крепости, которую построили в лесу, вы уйдёте из Римской империи, из Венгрии… Уходите обратно в Крым и давайте переговариваться где-нибудь в одной из наших крепостей. И ещё. Вы не будете передавать оружие сербам, — выдвинул предварительные условия визирь.

Кара Мустафа Паша признавался, но уже откровенно побаивался русских. Успешно сражаясь с другими участниками антитурецких коалиций, дерзкие рейды русских наносят такой урон Османской армии, о котором, как был уверен визирь, сами русские могут только догадываться.

Намечается откровенный голод. Уже замечены, но пока успешно локализованы очаги вспышек болезней. Вена пустая, там не осталось еды, как бы не на треть сократились все подвозы провианта.

А ещё визирю крайне важно было использовать передышку в войне, чтобы подвести подкрепление, обучить новых воинов, перевести формируемую армию под Константинополем в Вену.

Султан был настолько напуган тем рейдом русских в порту Стамбула, что теперь не жалеет ни сил, ни денег, чтобы только поднять империю на войну, обезопасить себя, сделать из Константинополя военный город.

Даже наметилось некоторое единение между представителями духовной власти и султаном. Ведь русскими были напуганы все. То, что казалось немыслимым, что на улицах Стамбула выстрелы, что порт будет подвергнут бомбардировке, — дало мощнейший патриотический всплеск, и теперь нужно этим воспользоваться. И, возможно, казалось, что война будет закончена победно, но только, если русские не будут мешать.

— Нет, — сказал Гордон.

— Мы согласны, — одновременно со своим командиром сказал Глебов.

Они вновь посмотрели друг на друга, но теперь уже словно бы враги. Гордон не хотел уступать. Он хотел прославиться ещё больше, хотя и понимал, что австрийцы выгоняют русских со своих земель, уже прямым текстом утверждая, что помощь московитов больше не потребуется. Австрийский император даже не удосужился сказать слова благодарности за то, какую помощь и поддержку оказала Россия в этой войне.

Но Патрик Гордон верил, что все еще можно переиграть и что русская армия займет достойное место в христианском священном воинстве, которое прогонит магометян из Европы.

— Они говорят, что мы ограбили империю не меньше, чем это сделали турки, — на русском языке обратился к своему командиру Глебов.

— Нужно посылать гонца в Москву, — сказал Гордон.

— Уже завтра вам будут передавать деньги. Пятьсот тысяч золотом, о чём мы и говорили, — сказал визирь.

Глебов посмотрел на Гордона.

— Хорошо, — нехотя сказал Патрик Гордон.

Москва.

15 декабря 1683 года.

Можно себе позволить минуту нарциссизма, самолюбования. В будущем психологи говорили, или говорят, что самооценка у человека должна быть чуточку, но завышенной. Вот… Но я сам для себя определяю «чуточку».

Так что я — военачальник, который или освободил, или способствовал освобождению Крыма. Именно так, ведь татары завоевали его, вытеснили… Впрочем, там если разбираться, так и не понять, кто может исторически претендовать. Но мы выжигали змеиное кубло, чтобы не было больше набегов на Россию.

Далее, я — защитник Вены, разгромщик порта в Стамбуле. Я — усмиритель бунтовщиков, я — создатель Стрелецкого торгово-промышленного товарищества. Я… Как сказал бы мой дед: головка от… стабилизатора. Почему именно от стабилизатора, ибо рифма сама собой напрашивается, я не успел спросить у своего деда — главного авторитета моей жизни. Был бы он рядом… Ох и наворотили бы мы дел, был бы деда рядом. Вот он бы смог…

Так уж получилось, что имя моё будет вписано в историю ещё и по другому поводу. Я — первый русский боярин, который официально был вызван на дуэль. Да, дуэль состоялась. И пусть до убийства дело не дошло, она заставила всех задуматься.

Да, теперь я боярин. И в Боярскую думу меня вызывали прежде всего затем, чтобы объявить об этом. Ну, разумеется, пришлось принести и некую клятву — оказывается, такая существует. Заодно я отчитывался перед остальными боярами. Встретили меня, конечно, неоднозначно.

— Ну что, боярин Стрельчин? — мои раздумья прервал Артамон Сергеевич Матвеев. — О чём задумался?

Да, действительно, что-то я замечтался. Как говорил мой дед: «Смотрю в книгу, вижу фигу». Я слегка утомился, подготавливаясь к завтрашней дуэли. Спал плохо, так что вечерние посиделки с Матвеевым могли бы стать приятным отдыхом — если бы на столе стояло хмельное вино, правда, в меру, ибо завтра нужна концентрация. Или хотя бы хорошая еда либо крепкий двухмяный чай. Но вместо этого — бумаги.

Заслушав мой доклад — а я акцентировал внимание прежде всего на сельском хозяйстве и даже немного приукрасил успехи, — государь, не совсем поверив мне (как и многие другие, кто посчитал, будто я лишь хвастаюсь, а на деле дела обстоят куда хуже), поручил Матвееву разобраться. Обидно даже, если уж честно. Чего мои слова подвергать сомнению, да еще и на первом заседании Боярской Думы с моим участием.

Мне на миг почудилось, будто это заговор против меня, будто государь, в сговоре с боярами, намерено решил похоронить мои начинания. Но я знал, в чём тут дело. Сам же такую хитрость Петру и объяснял. Но порой бывает так, что мы даем советы всем вокруг, а сами их, может даже и грамотные, но применить не можем.

Так вот, чтобы бояре поверили мне, нужны были дополнительные доказательства. По крайней мере, требовалось, чтобы кто‑нибудь из них проверил, так ли это на самом деле, и лишь после этого согласился с моими словами.

И только тогда, как проверка выявит правоту, пусть не все сразу, но кто‑то прислушается к тем правилам севооборота, или скотоводства, которые я внедряю. А кто‑то и закажет на наших предприятиях новые функциональные косы — чтобы можно было содержать больше крупного рогатого скота и было чем его кормить. Ну и, разумеется, внедрение новых продуктов, сельскохозяйственных культур, на которые я делал особый акцент.

— Всё, утомился я, — сказал Матвеев, прочитав очередной доклад одного из моих управляющих. — Поступим так: я доложу, что сам поездил по твоим землям и всё подтвердилось. А ты скажешь, что я не кого‑то прислал, а лично рассматривал все бумаги.

Я, разумеется, подтвердил, что так и скажу. Тем более что так оно, по сути, и было.

— Думаю, надо бы послать твоих людей в монастыри, — задумчиво произнёс боярин. — Они у тебя справные, воно какие доклады на бумаге пишут. Вот и пусчай разберутся. А уж правами и силою их наделим.

— Желаешь заставить церковников на своих землях вести доброе хозяйство? — догадался я, к чему клонит Матвеев.

— Столько земель обработанных, а монастырские угодья в запустении. Пускай монахи хоть бы занялись пчеловодством. Мёд и воск — то, чем Россия всегда славилась и что мы можем выгодно продавать англичанам, — выдал свою мысль Матвеев.

Разве же я мог не согласиться? И это я ещё молчу о том, что секуляризация, то есть отъём церковных земель, — процесс неотвратимый. Без этого серьёзную аграрную промышленность просто не построить. Либо же нужно заставлять монастырских людей работать так, чтобы их земли стали высокопродуктивными. Но церковники, при всем уважении, ретрограды непробиваемые.

Мне, например, абсолютно безразлично, у кого именно будет находиться земля и кто будет получать с неё прибыль. Главное, чтобы земля эта родила достаточно — и на продажу, и чтобы прокормить собственных крестьян. И чтобы эти крестьяне не ввергались в полную нищету.

Ну а что касается отмены крепостного права — конечно же, это весьма серьёзный вопрос. И на данный момент я бы не стал его поднимать. Нет, разумеется, я за всё хорошее и против плохого. И крепостное право считаю безусловно тормозом для развития России. Однако если подходить к вопросу рационально, то сейчас его рвать нельзя.

Сперва нужно создать такой объём промышленности, для которого начнёт не хватать рабочей силы. И вот тогда уже нужно будет постепенно, примерно как и было в реальности, но с куда меньшей разбежкой по времени, принимать ряд законов.

Так, сперва можно будет объявить о законе, который был бы сродни «закону о вольных хлебопашцах». Это когда помещикам предоставлялась бы не просто возможность, но едва ли не нравственный призыв к тому, чтобы они освободили крестьян.

Конечно, подобный закон вряд ли окажет масштабное влияние — может, если только тысяч сто крестьян и освободят, включая всех моих, которых я бы первым делом отпустил на волю и поставил бы их на договорную основу, с чётким расчётом и взаимными обязательствами.

После этого я бы принял реформу по принципу Киселёва или инвентарную — чтобы чётко определять и количество дней барщины, и размер выплат, и условия труда. А главное — я бы законодательно закрепил право крестьян заниматься бизнесом, вовлекаться в коммерческие дела, открывать лавки, брать подряды, торговать на ярмарках.

По крайней мере, в иной реальности подобный закон дал возможность многим крепостным крестьянам заняться коммерцией, производством, зарабатывать деньги и даже становиться состоятельными людьми.

Правда, был, конечно, и перегиб: случалось, что какой-нибудь предприимчивый крестьянин зарабатывал в десять раз больше денег, чем тот помещик, который им условно владел. И это порождало недовольство, споры, а порой и открытые конфликты.

В таком случае я бы ввёл имущественный ценз. К примеру, если крестьянин имеет возможность себя выкупить, заплатив пятикратный размер годового оброка своему помещику, то помещик не имел бы права ему отказать. Норма эта, конечно, может вызвать некоторое негодование среди дворянства, но не настолько серьёзное, чтобы произошли какие-то катаклизмы, бунты. Всё же закон — не произвол, а порядок.

Так что работы в этом направлении ещё много — и политической, и хозяйственной, и даже нравственной.

— Но всё, будем расставаться с тобой, боярин Стрельчин… На свадьбу сестры своей хоть позовёшь? Родня из дворянского роду Аксёновых добрая. Ты правильно выбрал, сменил жениха для сестра. Родня небогатая, а ты уже и при серебре. Так что в том поможешь им. Но она дворянская, и многочисленная. Укрепляешься ты, Егорий Иванович. Боевых людей у тебя будет скоро больше, чем у кого из бояр, — сказал Матвеев, поправляя перчатку.

— Артамон Сергеевич, не у меня будут эти люди, а у России. Что же мне ещё нужно сделать, чтобы доказать, что служу только лишь нашему Отечеству и государю нашему? — ответил я твёрдо, глядя ему прямо в глаза.

— Экий пострел! Признания возжедал. Ты много сделал, но не жди славы, а делай, — усмехнулся Матвеев, но в его взгляде мелькнуло что-то вроде уважения. — Сколь я уже служу государям и Отечеству нашему, а всё едино многие думают, что я лишь мошну свою набиваю. О тебе тако ж говорят. Иные видели большой обоз, что уже скоро придет в Москву. Сказывали, что нет ему конца и края. И что ты уже много золота прикопал. Вот так…

— Как же… прикопал. И я знаю, что если набиваешь, то не так, как это бы делал иной, — сказал я и тут же поймал на себе жёсткий, почти колючий взгляд Матвеева.

— А я ведаю, кому ты заплатил, кабы присматривал за мной, — произнёс он тихо, но отчётливо. — Хочешь, чтобы я его на кол посадил? Не играй супротив меня, Стрельчин.

— Я услышал тебя, боярин, — ответил я, выдерживая его взгляд без дрожи, без суеты.

Он кивнул, развернулся и ушёл, шурша черным плащом. Прям таинственный весь такой… Я же отправился домой и практически сразу лёг спать. Всё-таки вставать нужно будет рано — завтра состоится дуэль, в которой я непременно должен одолеть своего противника. А учитывая то, что вся Москва, Преображенское, даже Коломна и Серпухов — все знают, что будет дуэль…

Как бы это не превратилось в массовое зрелище. И уж точно нельзя лицом в грязь упасть. Нельзя допустить, чтобы моё имя стало предметом насмешек или пересудов.

Рассвет едва пробивался сквозь туман над Яузой. Место для дуэли выбрали у старого причала — ровная площадка, окружённая голыми деревьями, с видом на мутную воду. Тут же был холм, на котором могут располагаться зрители.

Пётр Алексеевич, облачённый в тёмно‑зелёный камзол с золотыми пуговицами, стоял в нескольких шагах от барьера, скрестив руки на груди. Чуть удалось его уговорить шубу соболиную накинуть. Ну не в какую не желал, мол, чего ему, такому смелому и выносливому холода боятся, словно бы и не русский человек. Но… одел. За что я поклонился Наталье Кирилловне. Она соизволит последние два дня находиться подле сына.

А все потому, что Бориса Петровича Шереметева отправили в Крым с пополнением, буквально на днях. Они имели связь! Так-то! И об этом никто посторонний, ну кроме меня и тех людей, которые мне об этом доложили, не знал. Так что я был прав, когда догадался о причинах резкого изменения поведения Натальи Кирилловны. Вот где на мгновение пожалеешь, что нет старого патриарха Иоакима. Он-то такие дела моральной и нравственной устойчивости охранял. А тут уже и мать царя в блуде отличилась.

Мать стояла недалеко от сына и всем своим видом говорила, что недовольна происходящим. А вот лицо у Петра было серьёзным, но в глазах читалось нетерпение. Как же! Такой спектакль.

А еще, несмотря на раннее утро… Впрочем, нынче самые короткие дни в году, оттого утро раннее — это уже такое по свету дня, к которому все дела нужно было поделать. А то будешь тут ждать утра… и скотина подохнет без корма от твоих ожиданий.

Так вот, несмотря на утро, людей было вокруг не много, а очень много. Такое событие, как дуэль двух приближенных к государю людей, всколыхнуло общество. Вновь пошли разговоры о том, что новые традиции России не нужны.

Ну что это за бесовство, где дворяне друг дружку шпагой тыкают! Ну глупо же! Хочешь помереть — иди на войну! Хватает на окраинах России мест, где можно с честью помереть, а не от того, что в сытой и мирной Москве подерешься. А так ни за грош помирают офицеры.

Но я знал и другое: болельщиков, которые только что не вышли с транспарантами с моим именем, было куда как больше, чем тех, что желал победы Лефорту. За нашего, мол, за православного. Неча этому немцу русского побеждать. И, если уж как на духу, я начинал нервничать. Такая ответственность! Не посрамить при честном народе Русь-Матушку.

Я снял плащ, передал его слуге. Уже был в защитной экипировке, как и мой противник. Стало как-то неловко, словно бы у меня кишка тонка выйти против немца без защиты.

Шпага, тонкая и длинная, блеснула. Я проверил гарду, провёл пальцем по лезвию — всё как положено. Взгляд его был спокоен, но внутри всё кипело. Вот же… Как актеришко, буду сейчас веселить публику. Ну ведь не престало мне, боярину русскому, графу, и вот так… Но отказ будет таким позором, что нет, лучше уж актеришкой.

Франц Лефорт, высокий, статный, сейчас сутулился. Он нервничал, явно же обстановка на немца действовала не в меньшей степени, чем на меня. А еще по Немецкой слободе, не без моей помощи, множатся версии, как я победил того француза, несомненного мастера клинка.

С видом знатока, который уже неоднократно так делал, Пётр Алексеевич поднял руку:

— Господа, по местам. Правила вам известны: до первой крови или до сдачи. Я буду судить по чести.

Мы встали в позиции. Лефорт сразу показал свою школу — лёгкая, танцующая стойка, шпага поднята высоко, кончик подрагивает, будто дразнит. Я держался твёрдо, ноги широко расставлены, клинок направлен прямо — русский стиль, грубоватый, но надёжный.

— Начинайте! — скомандовал царь.

Я развел руками, в одной из которой была шпага, крутанулся по сторонам, мол, идущий на смерть гладиатор приветствует толпу. Кто-то даже выкрикивал, хотя в целом публика вела себя сдержано и с пиететом. Иные смотрели скорее на государя, чем на нас, поединщиков.

И тут Лефорт атаковал — стремительный выпад, обманный финт, ещё один выпад. Он использовал пассата — ложное движение, имитирующее атаку в плечо, чтобы заставить противника раскрыть защиту. Затем последовал каре— резкий укол в корпус, выполненный с поворотом кисти. Но я парировал со внешним спокойствием, словно бы держал шнурок и играл с котенком. Котенок — Лефорт. Хотя я отметил для себя неплохую технику соперника.

— Вы осторожны, — бросил Лефорт, отступая. — Но осторожность — это страх.

— Страх — это когда знаешь, что проиграешь, — ответил я. — Потому я чувствую его у тебя.

Качнувшись в разные стороны я перешёл в наступление. Начал серию ударов — не быстрых, но мощных, с чёткими переходами. Первым был боковой рубящий удар по руке, который Лефорт едва успел парировать. Затем последовал полукруговой удар — мой клинок описал дугу, целясь в бедро. Лефорт отскочил, но не успел полностью уйти — остриё чиркнуло по краю его сапога.

Лефорт ответил контратакой: он сделал двойной финт — сначала имитировал укол в лицо, затем резко опустил клинок, целясь в колено. Блокировал. Что-то похожее показывал и француз.

Ну что? Достаточно потанцевали? Публика увидела, что мы оба неплохие фехтовальщики? Петр увидел? Так что начнем по-нашему, по грубому, но эффективному.

Перешёл на короткую дистанцию, сократив разрыв. Теперь удары стали короче, но точнее — я наносил тычки в уязвимые места: запястье, локоть, бок. Лефорт парировал, но отступал, его улыбка стала натянутой. Он привык к изящным фехтовальным играм, а здесь перед ним был я, который дрался так, будто рубил дрова: просто, прямо, без изысков.

Отвожу шпагу Лефорта, резко, без замаха бью прямо ему в нос левой, свободной, рукой. Соперник покачнулся, на миг потерял концентрацию. Тут же… Укол в незащищенное плечо, переношу шпагу на ноги, колю его в левую ногу.

— Хватит! Будет вам! — громко сказал Петр Алексеевич.

Я выдохнул. Ведь уже был готов ногой зарядить Лефорту по колену. Чуть остановился.

— Первая кровь! — объявил государь.

Лефорт замер, опустил шпагу, потрогал рану, одну, другую. Кровь была, но совсем немного — царапины. Он рассмеялся:

— Хорошо, хорошо! Вы сильны, господин Стрельчин. Но это ведь не конец, верно?

— По правилам — конец, — возразил я. — Вы ранены.

— А если я не сдаюсь? — Лефорт снова поднял шпагу. — Если хочу продолжить?

Царь нахмурился, но в его глазах вспыхнул азарт, замешанный на негодовании.

— Лефорт, супротив слова моего идешь? — грозно, явно не мальчишечьим голосом сказал Царь.

Лефорт не шел против слова царя. Он молчал, тяжело переносил поражение. И ведь еще не понимал, что в какой-то степени я его пожалел. На самом деле с самого начала поединка видел возможность для того, чтобы подсечь его опорную ногу. Ну и пока падал бы, проколол плечо ему или ногу. И схватка закончилась за несколько секунд. Но я хотел «потанцевать», немного фехтования по правилам, со всеми этими терциями, плие и квартами. Получилось, не проиграл и в этом.

Я подошел к Лефорту и протянул руку.

— Нет зла. Предлагаю дружбу. К чему ссориться, если есть цель — величие нашего государя и нашей России. Ведь Россия, Франц, тебе стала второй родиной? — сказал я.

— Так и есть, вторая родина, — сказал Лефорт, пожимая мою руку.

Ну а потом был пир, опять возлияния, которых я с успехом избежал. Не хотел алкоголя. Так что скучал. Но поел вдоволь.

Скоро, напомнив Петру Алексеевичу и даже позволив себе указать и Федору Юрьевичу Ромодановскому, ставшему что-то вроде няньки для царя, что завтра у государя занятия, откланялся.

И без того, чтобы завоевывать дешевый авторитет у царя через хмельные шуточки, после дуэли, я стал еще более близким человеком царю. Он меня слушает. Иначе пил бы уже не клюквенный и смородиновый морсы, а вино.

— Я победил! — сказал я Аннушке, как только вернулся домой.

— А то я не знаю. А то иначе могло быть, — сказала она, целуя.

— Детки спят?

— Уложила, добрые нынче мамки и няньки, справно помогают. Так что… — Анна игриво посмотрела на меня.

А потом, неожиданно, но желанно, с нее слетел шелковый халат и…

— Моя ты хорошая. Уже готова, — сказал я, жадно рассматривая обнаженное тело любимой и даже немного смущая ее.

Москва.

17 декабря 1683 года.

Яссы

21 января 1684 года.

Великое русское посольство на переговорах с турками в городе Яссы было представлено весьма знатными особами. Пётр Иванович Прозоровский, назначенный главой русского представительства, считался восходящей звездой при дворе Петра Алексеевича. Умный, знающий пять языков, обходительный, манерный по-европейски.

Он действовал, как неплохой дипломат, прекрасно понимая, что выпал шанс, упускать который нельзя. Так что вел переговоры осмотрительно: как‑то незаметно обходил все подводные камни, искусно лавируя между множеством противоречивых интересов и России и османов и даже учитывал настроения и мнение цезарцев.

Многое решается для будущего самого Петра Ивановича. Не так уж легко оказалось пробиться к царю, хоть тот и юн еще. При этом Прозоровский, конечно же, опирался на свою семью, которую долгое время недооценивали. Однако оказалось, что князья Прозоровские отличались редкой прозорливостью и умением просчитывать последствия своих шагов на много ходов вперёд.

И вот уже Пётр Прозоровский в иерархии, что выстраивал государь в своем окружении занимал место практически наравне с Лефортом, а может, и выше, такое, как у Егора Ивановича Стрельчина.

Петр Иванович прочно вошёл в ближнюю свиту Петра Алексеевича, и это не осталось незамеченным. Некоторые придворные начали подумывать о том, что стоит внимательнее присмотреться к клану Прозоровских. Возможно, именно они могли составить реальную конкуренцию могущественной коалиции Ромодановских и Матвеева — двух столпов нынешней русской политики.

Но чтобы хоть как‑то подвинуть Матвеева, прибравшего к рукам всю казну и возможности распоряжаться деньгами; или Ромодановских, фактически контролировавших армию, требовалось предпринять что‑то действительно весомое. И назначение Петра Ивановича Прозоровского главой русского посольства на переговорах с турками стало именно таким деянием — тем самым шагом, который мог привлечь внимание государя не только к самому Петру Прозоровскому, но и ко всему его клану.

Однако рядом с Прозоровским находился и другой выдающийся дипломат — Фёдор Алексеевич Головин. Несмотря на свои тридцать три года, он обладал солидным опытом: участвовал в переговорах с поляками и цесарцами, ранее выполнял дипломатическую миссию в Швеции. Более того, ему доводилось общаться и с восточными народами — в частности, он успешно договорился с калмыками о прекращении набегов на Астрахань и их переходе этого кочевого народа под руку русского государя. Это делало Головина ценным специалистом, способным учитывать самые разные нюансы международной политики.

Был в составе посольства и ещё один человек, который несколько выбивался из общего ряда — Лев Кириллович Нарышкин. Разумеется, Нарышкины не могли оставить без внимания столь важный момент, как заключение договора с Османской империей. Их влияние при дворе было велико, и присутствие Льва Кирилловича в Яссах подчёркивало значимость переговоров для всей русской элиты. Но он был так, никак. И сам понимал, что не стоит лезть в то, в чем не понимаешь. И это уже была высокая мудрость, заслуживающая уважения.

И сейчас Прозоровский, который уже собирался направиться в дом, где проходили переговоры явно нервничал. Петр Иванович был вынужден уделить внимание австрийскому послу, который приклеился, как банный лист. Но лист можно водой смыть, а вот Бернарда Таннера вряд ли.

— Господин Таннер, я высоко ценю ваш вклад в общее дело победы над турками, но определённо не могу понять, почему ваш император так себя ведёт, — заметил Пётр Прозоровский в разговоре с австрийским послом.

В Яссах инкогнито, хотя, по сути, все об этом знали, даже турки, находился австрийский посол Бернард Таннер. Первоначально он направлялся в Москву, но, узнав о предстоящих переговорах между русскими и османами в Яссах, решил вмешаться. Его целью было не допустить заключения каких‑либо сепаратных соглашений, способных изменить баланс сил в регионе.

Таннер был крайне возмущён тем, что русские вообще согласились на переговоры. По его мнению, они должны были присоединиться к общей христианской армии и уже весной, буквально через месяц, нанести сокрушительный удар по турецким полчищам. Однако после обстоятельных объяснений богемец на службе императора начал задумываться: а не стоит ли ему самому перейти на службу к Петру Алексеевичу?

Бернард Таннер был редким дипломатом — едва ли найдётся ещё десяток таких, кто объездил всю Европу и знал подноготную каждого европейского двора. Его опыт был огромен, а связи — обширны. Но не сказать, что это сильно ценилось при дворе Карла Габсбурга. Там и вовсе считали, что богемец должен быть счастлив тому, что имеет, ибо… богемец и еще явно же протестант, пусть и говорил, что это не так.

Император Леопольд однажды прямо сказал ему:

— Вы сослужили неплохую службу, Таннер, но ваше стремление восхищаться московитами меня настораживает. Единственное, что позволит вам вновь приблизиться ко мне, — это добиться того, чтобы никаких сепаратных переговоров, а уж тем более соглашений между русскими и турками не случилось. Но при этом пусть они выметаются из моих земель и не приближаются больше.

Теперь Таннер отчётливо понимал, что если он не может предотвратить переговоры, то обязан сделать всё возможное для монарха, которому служил уже пятнадцать лет. Хотя бы не рассориться с русскими, сгладить те углы, очень острые к слову, которые создает австрийский император. Никакой благодарности русским, а уже готовится нота, претензия, что русские наравне с турками занимались грабежом земель Священной Римской империи и должны полтора миллиона талеров, не меньше, в качестве компенсации.

Как можно было сгладить такой «угол», Таннер не знал. Но никто же его не отзывал.

При этом семья Таннера уже находилась в Польше. Ещё когда турки взяли Вену, он на следующий же день приказал слугам вывозить родных из Праги, успев при этом выгодно продать дом и перевести все средства в золотые монеты.

Но Польша не радовала его. Здесь всё казалось унылым, словно началась череда бесконечных похорон. Даже в момент первой попытки избрания нового короля страна будто бы скорбела, получив удар, от которого уже не оправиться. Все знали, что вот-вот внутри Речи Посполитой вспыхнет невиданная магнатская война. Кто с кем? Никто точно ответить не мог. До сих пор шло формирование коалиций противоборствующих сторон. Так что из Польши начали многие уезжать, от греха подальше.

Россия же, напротив, словно повзрослела. Она наполнилась энергией и силой, готовая не просто побеждать, но и доказывать своё право считаться одной из ведущих держав Европы.

«А если все русские будут воевать так, как корпус Стрельчина, — размышлял Таннер, — и если они продолжат массово оснащать свои войска новым оружием… Кто из европейских армий сможет им противостоять? Глупцы. Не видят очевидного, не хотят и меня слушать».

Этот вопрос не давал ему покоя. В уме Таннер уже прикидывал, как изменится баланс сил на континенте, если Россия укрепит свои позиции. И чем дольше он наблюдал за русскими дипломатами, тем яснее понимал, что их нельзя недооценивать.

Может быть, лишь шведская армия, которая до сих пор ценится и считается самой дисциплинированной и обученной в Европе, может она бросит вызов России и сможет ее победить. Но это ещё предстоит проверить. И, как предполагал Таннер, смотреть придётся уже скоро.

— Господин Прозоровский, безусловно, это дело России, как поступать. Хотя, признаться, я, возможно, и воспользовался бы приглашением вашего государя Петра Алексеевича поступить к нему на службу. Так что, может статься, что в скором времени мы будем служить одному трону и одной стране. Но, конечно же, вы вправе мне не признаваться, — сказал Таннер с едва заметной усмешкой. — Хотя я почти уверен: вы ищете соглашения с Османской империей лишь потому, что намереваетесь в самое ближайшее время бросить вызов шведскому льву. Но понимаете же, что турки нападут и на вас, а выход из Священной Лиги принесет неуважение в Европе.

Прозоровский усмехнулся. Ему нелегко было скрыть своё недоумение и то, что он действительно не располагал сведениями о Северном направлении русской политики. Петра Прозоровского недавно назначили главой Посольского приказа, и руки до Швеции пока попросту не доходили. Да и когда бы? Вокруг разворачивались куда более важные события — прежде всего, отношения с Османской империей. Нужно было удержать Крым, заставить турок срыть укрепления Азова и, наконец, положить конец войне.

— А вы не считаете, господин посол, что вы, как и ваша держава, вы здесь, как… — начал было Прозоровский.

— Продолжайте, — перебил Таннер. — Хотите назвать меня вором, разбойником, который скрывается в тени невысоких и убогих зданий этого городишка? Да, я здесь инкогнито. Но ведь можно по‑разному назвать и то, что делает ваша страна.

— Мне кажется, хотя нет, я в этом уверен, что Россия сделала для Священной Римской империи куда больше, чем, скажем, Испания, Франция или даже Польша. Мы освободили для вас Вену. Почему же вы сдали её обратно османам? Мы помогали вам под Веной, разгромили турок, практически лишили противника подкреплений, громя их отряды на подступах к вашим городам. Мы полностью выключили крымских татар из этой войны, взяв Крым под свою руку, а ногайцев, которые тоже могли воевать против вас в рядах османских войск, сделали своими союзниками.

Прозоровский пристально посмотрел на Таннера:

— Вот только сейчас честно мне скажите, господин посол: будет ли Священная Римская империя способна сделать хотя бы половину того, что сделали мы для неё, если России понадобится помощь? Не стану скрывать — ложь была бы здесь слишком очевидна.

Таннеру не было что ответить на этот вопрос, ну кроме только что правды. Австрия и трети от того, что сделала Россия, не подумает сделать.

— Вот видите, как оно выходит… А если уж касаться того, что мы можем вступить в войну со Швецией, то чем поможет нам Священная Римская империя? — Пётр Иванович Прозоровский уже, без сомнения, наслаждался своей победой в этом словесном поединке с именитым послом.

— Конечно, империя вам ничем не поможет в войне со Швецией, — признал Таннер. — Мы ещё помним Тридцатилетнюю войну, когда никому неизвестная Швеция вступила в противостояние и уничтожила множество городов и поселений моей державы. Впрочем, вы, безусловно, правы. Хотя я бы просил вас не о мирном соглашении с турками, а о перемирии. И тогда всё станет на круги своя.

— Вы меня просите… Вы, а не кто‑то иной. А что сказал ваш государь? Господин генерал‑лейтенант Патрик Гордон находится в нашем посольстве, как и господин генерал‑майор Глебов. Они вели переговоры с визирем, а им отвечал император Священной Римской империи. Столько оскорблений…

Таннер вновь вынужденно умолк. Ему казалось, что русская дипломатия стала совершенно иной — более проницательной, расчётливой и осведомлённой, чем прежде. Словно бы Россия, подобно гусенице, вылезла из кокона и превратилась в бабочку. Но не в ту изящную и красивую, какую можно было бы сравнить с Испанией или некогда блистательным венским двором, а тем более — с французским.

Эта русская «бабочка» имела стальные крылья, каменное тельце, а вместо глаз у неё были две стенобойные пушки. Такова была химера, нарисованная больным воображением Таннера.

— Будет ли просьба от вашего государя, чтобы Россия помогла, или вновь прозвучит требование императора Священной Римской империи, чтобы русские войска покинули пределы его государства? — нарочито официальным тоном спросил Прозоровский. — А что это за история с деньгами, что хочет от России заполучить Леопольд?

— Вы сами знаете ответ. И мой государь его изменить не может. Он уже сказал, что будь то османы или московиты — все должны покинуть пределы Священной Римской империи, — развёл руками Таннер.

— Тогда я более не смею вас задерживать, господин Бернард Таннер. Но, прежде, чем вы уйдёте, не сочтите за труд посетить мой обед завтра. Думаю, что, если бы нас не разъединяли интересы наших держав, мы могли бы с вами поладить. Мне, признаться, весьма интересно, как устроена дипломатия в других государствах. И я может так случится, что смогу вам что-то рассказать с переговоров, — сказал Прозоровский.

— У вас отличный немецкий, — польстил русскому послу австрийский дипломат.

И это было правдой. Прозоровский, действительно, превосходно владел языками, и во многом именно благодаря этому получил назначение в Посольский приказ — в отличие от многих бояр, не утруждавших себя изучением иностранных наречий.

Австрийский посол ушёл, а через три часа начались переговоры с османским визирем.

Удивительно быстро, так, что обе переговаривающиеся стороны даже опешили, все пришли к взаимовыгодному решению. К тому, которое устраивало стороны лишь на время.

— Итак, достопочтенный визирь, давайте ещё раз произнесём все условия, на которых мы подписываем перемирие, — говорил Головин.

В какой-то момент он перехватил инициативу в переговорах у главы русского посольства Прозоровского. Просто из-за того, что тот несколько растерялся под нажимом визиря.

Кара Мустафа Паша чуть было словесными кружевами и хитросплетёнными фразами не выторговал у Прозоровского обещания, что Россия вернёт те 500 000 золотых дукатов, которые уже уехали в Москву.

А ещё глава русской дипломатической миссии чуть было не согласился на заключение перемирия на определённый срок. Причём турки настаивали на трёх годах.

Так что в какой-то момент Головин затребовал перерыв в переговорах и, не стесняясь, даже без учёта того, что перед ним боярин и, по сути, начальник, отчитал Прозоровского:

— Боярин, как бы всем было хорошо, то перемирие мы можем заключить только без срока. Кабы такое, чтобы разорвать уже можно было этим летом. Иначе мы даём возможность разбить сперва иных христиан, а после они уж точно за нас возьмутся. Так это выглядит. А мы в это время будем ещё с кем воевать? У государя у нашего великие планы.

Что понравилось всем, в том числе и только молчавшему Льву Нарышкину, так это то, что Прозоровский принял доводы Головина и не стал с ним местничать, доказывать и своё начальство, и знатность рода, хотя и Головины были уж точно не худородными.

И теперь звучало то самое перемирие:

— Российская держава, как и Османская блистательная Порта, обязывается в ближайшее время не вступать в сражения, не оказывать поддержку иным странам, пока интересы одной или другой державы не будут ущемлены…

Удалось добиться именно такой формулировки. В какой-то момент он, когда уже соглашение практически было заключено, упёрся именно в то, что сроком могут определяться лишь только интересы держав.

И русское посольство прекрасно понимало, что нарушить договорённости можно будет в любой момент, как только одна из стран будет готова это сделать. Но это же подразумевало и то, что Россия выведет свои войска из войны. И то, что турки не будут приказывать своим подданным чинить хоть какие препятствия русским в Крыму, на Кубани, нападать своими вассалами на русские караваны в Диком Поле.

Это хоть какое время, чтобы поставить крепости, наладить логистику в Крым, зачистить отряды непримиримых кочевников.

— Блистательная Порта и великий султан, как и визирь, выражающий интересы падишаха, укажут своим войскам освободить крепость Азов, а Россия обязуется её не занимать, — продолжил читать следующий пункт Головин.

Не то чтобы это была великая уступка со стороны османов, хотя визирь и хотел её показать как знак доброй воли. Азов уже был осаждён, приходили сведения, что крепость запрашивает разрешение на сдачу. Перекрыты все поставки в эту крепость, как продовольствия, так и вооружения.

Русские не спешили идти на приступ мощной крепости, считая, что и без того, может, через месяц или через два, но гарнизон должен сдаться. Ибо к этой осаде турки не были подготовлены в должной мере. Ну или по весне начать штурмовые действия.

В Азове не было достаточно ни еды, которую перенаправляли на войну с австрийской империей, ни небольшого сильного гарнизона, способного противостоять новой русской армии, которая без особого труда взяла Очаков.

Так что визирь сыграл карту, которая, по сути, нисколько не была козырем, а так, выкинул на стол то, что просто мешало дальнейшей игре.

Ну а насчёт денег… Турки заплатили за то, что русские покинут окрестности Вены. Много заплатили, визирь явно переплачивал. Но это же проблемы визиря. Почему они должны волновать русское посольство?

Очень быстро, особенно учитывая правила нынешней дипломатией, все переговоры заняли очень мало времени, всего лишь четыре дня, а потом стороны разъехались, считая каждый, что победил.

Кара Мустафа Паша искренне считал, что он в этих переговорах только выигрывает.

И вот он уже был на подступах к Стамбулу, нужно было отчитаться султану за все, что было сделано. Визирь считал, что год-то прошел удачный, великий. Он восседал на коне, как иногда это делал, чтобы многие воины видели его мужество, а не только знали, что визирь едет в удобной австрийской карете.

Уже показались первые дома Константинополя, как…

— Умри, предатель! — неожиданно для всех один из телохранителей визиря, до того приблизившись к своему охраняемому объекту, достал нож и нанёс сразу четыре молниеносных удара, нанеся ранения в шею и в голову османскому визирю.

Кара Мустафа Паша словно бы мешок с песком, с грохотом упал на землю. Падение пришлось на спину, и сейчас он смотрел уже мёртвыми, но ещё при жизни выпученными удивлёнными глазами.

Телохранителя тут же убили другие телохранители. И никто даже в этом порыве эмоций и страсти не додумался оставить живым убийцу, чтобы спросить с него, сам ли он действовал или по чьему-то наущению.

А ведь телохранитель не был предателем. Он лишь выполнял волю своего султана. Сохраняя себе жизнь, понимая, что сейчас, после такого перемирия с русскими, султанская власть может пошатнуться и в Стамбуле могут начаться волнения, при необходимости на кого-то спихнуть все неуспехи и обвинить в своеволии, султан принял за нужное обвинить во всех смертных грехах Кара Мустафу Пашу и сделать из него виновника всех бед.

Ведь это позор, что с русскими приходится договариваться так, словно бы они стали великой нацией, что русские громят стамбульский порт и уводят не только турецкую галеру, но и лучший корабль французского флота.

Из-за этого Франция резко прекратила снабжение Османской империи всем необходимым для войны. И со своими тайными союзниками нужно было чем-то рассчитаться. Вот расчёт и был жизнью непокорного визиря.

Однако ни султан, ни его окружение не собирались нарушать всех договорённостей, которые были заключены Кара Мустафой Пашой. Ведь они прямо сейчас отвечали тем обстоятельствам, в которые попала Османская империя.

Москва. Преображенское.

14 февраля 1684 года

На очередном заседании Боярской думы кипели нешуточные страсти. Ещё бы, столько богатств сразу же привалило в Россию. По приблизительным подсчётам, если бы получилось продать многие вещи, которые были в большом обозе, да по рыночной цене, выручка от войны с османами составила бы под два миллиона рублей. А это уже больше, чем годовой бюджет всей страны.

Вот только, невозможно продать столько оружия, да ещё экзотического для России. Те же ятаганы, или кони, которых огромное множество, моментально просядут в цене, как только начать продавать. В большом обозе только лошадей привели от тридцати тысяч, не считая тех, которые были впряжены в телеги или на которых уже восседали русские воины, взяв коней себе в качестве трофеев.

Так что было бы всего тридцать тысяч, то армия купила бы. Но ведь поставили на учет из трофейных. И добрые же кони, не только драгунскими быть могут, но и кирасиров можно воспитывать. А это уже тяжелая конница — элита. Хотя… стременные наши уж точно не хуже любых кирасиров.

Конечно же, если начать всё это быстро продавать, то в Москве обрушатся цены и станут приближаться к нулю. Кому нужен конь, когда их в продаже такое множество? Нужно медленно торговать, даже с соседями. Вон, полякам нынче нужно много коней. Они же как бы не две трети потеряли своих гусар. А теперь, по весне, явно же начнут друг с дружкой воевать. Потому купят и задорого и даже ятаганы.

Но бояре чуть ли не с пеной у рта делили именно два миллиона. Как будто они уже есть в серебре.

— Посольства ладить нужно и во Францию, и к цесарцам, кабы постоянно там было, — кричал Борис Прозоровский, выражая интересы своего родича, который сейчас находился на переговорах с османами, вернее, который уже возвращался в Москву после удачно заключённого перемирия.

— Негоже это. Коли сдобыли сие серебро и злато войском нашим, так на него и тратить потребно. Полки новые научать, туда тратить серебро, — будто бы раскат грома, разливался по Грановитой палате возглас Григория Григорьевича Ромодановского.

На такое дело, как делёж добычи, не преминул прибыть с Крыма и фельдмаршал, главнокомандующий победоносной русской армией. Впрочем, предполагалась частичная ротация войск, за которыми, якобы, и прибыл русский фельдмаршал и главнокомандующий. Из Крыма прибывают полки, а Ромодановский следит, чтобы вовремя отправлялись другие полки.

А еще не без моего участия происходит реорганизация дивизий. Туда добавлялись полки, которые принимали участие в строительстве форпоста Русский в Австрии. Так же уже относительно неплохо обучены две инженерные роты, которые поделили на полуроты и тоже отправляли на строительство укрепрайонов.

Будем такие ставить по Днепру, ну и вглубь Дикого Поля, на Кубани. Сперва крепость, потом посад к ней, ну а освоим новые земли, у нас уже, так получится, что будут города. Останется только дальше развивать.

Конечно же, промолчать не мог и я:

— Как бы мы и дальше побеждали, промышленность нужна. И да, согласен, что и на войско деньги потребны. А ещё строить флот и закупать корабли нам нужно, — говорил я, когда немного успокоились особо рьяные крикуны.

Большая часть бояр посмотрела на меня с негодованием. Мол, молодой, да ещё и не по чину влезший в Боярскую Думу, а уже смеющий рот свой раскрывать.

И плевать многим было на то, что не было бы у России этих денег, если бы я не действовал. Многие, пусть даже и всего два года назад торжественно жгли все местнические книги, всё равно продолжали указывать на своё родство и на своё право принимать решения по старинке, как это было при дедах и при славном, сейчас возводящемся в культ, правлении Алексея Михайловича.

Но их время уходило безвозвратно. Не поняли этого, не приспосабливаются. Не доходит до многих, что тот, кто рядом с государем, тот теперь и решает, тот и самый знатный. Но только лишь пока он рядом с царем.

— Ты, Егор Иванович, и без того строишь заводы. Мошна, небось, полна, подполы в злате и серебре держишь. Куда же тебе ещё? Земли вон прикупаешь многие, — возмущался Иван Васильевич Бутурлин.

Что-то весь род Бутурлиных на меня взъелся. Нужно будет разобраться, чем это я им так не угодил. Хотя, возможно, всё на поверхности. Завидуют. А ещё, если не могут напрямую нападать на Ромодановских и Матвеевых, то я для них могу показаться фигурой слабой, но той, ударив по которой, Бутурлины словно бы бьют по Матвееву.

Почему-то считалось, что я его креатура Артамона Сергеевича. Ну да, и сын его, Андрей Матвеев, рядом со мной был в походе и сейчас то и дело, но приезжает, словно стремясь подражать мне, перенимает мои новшества. Хотя, знали бы они, какие у нас неоднозначные отношения с Артамоном Сергеевичем, то, может быть, меньше бы на меня нападали, а искали бы поддержки у меня уже против всесильного боярина.

— Небольшая Голландия, держава, что не больше Новгородской земли, имеет доходность такую, о какой нам ещё мечтать. И не токмо потому, что они плавают по морям и грабят всех, кого только можно, но потому, что промышленность свою развивают, мануфактуры многие имеют. А у нас что? — говорил я. — Знаете же, бояре, сколь прибыли принесли стрелецкие мануфактуры в нынешнем году? Вижу, что знаете… Как никто иной серебра они принесли. А что, если таких будет больше, если мы и вовсе перестанем закупать фузеи и порох у Голландии или Англии? А могли бы сами много чего производить, если бы только десять или более суконных мануфактур у нас было, то и войско бы своё полностью одели.

Вот вроде бы говорю вещи, которые лежат на поверхности: бери и делай. И мануфактуры как сладить уже понимаем, в Москве есть одна текстильная мануфактура. А ещё такая, которой нет ни в Голландии, нигде более в мире. Можно сказать, что первая текстильная фабрика в Европе появилась, ибо большинство процессов автоматизировано, как минимум стоят механические прялки.

Выгодно неимоверно. Работников много не нужно. Одна механическая прялка заменяет до двадцати живых пряльщиц. Да еще и найди работниц, а профессия эта в России женская. Домострой же. Кто отпустить свою жену на такие заработки? А машины стерпят.

Уже подобная мануфактура приносит Русской корпорации весьма ощутимую прибыль. Но нет же, знаю, что утверждены планы по закупке сукна и даже готовой формы для русской армии у Голландии. А эти торговцы дерут нас как липку, стоимость одного мундира такова, что, если его производить в России, то за одну купленную форму в Голландии можно сладить пять таких в России, при этом ещё иметь прибыль, которая будет оседать в казне русской.

— И без того заводов наставишь, — возмутился Григорий Дмитриевич Строганов.

Он не был боярином, но его пригласили на Боярскую Думу, как это делали всегда, когда глава этого могущественного клана приезжал в Москву. Вот с этим деятелем сложно приходится. И приехал же он возмущаться именно потому, что Никитка Антуфьев, запустив всего лишь два завода, уже, как оказалось, на пятки наступает могуществу Строгановых.

Ведь что учудил, по мнению представителя этого рода, — солеварни начал открывать Антуфьев. Так как еще? Григорий Строганов же запретил торговать солью с Антуфьевым и со всеми новыми переселенцами на Урал. Тот еще, этот Строганов. Сколько зарабатывает, какие предприятия имеет, с кем торгует? Никто толком и не знает.

А он приедет, закидает всех серебром, потратив за одну поездку тысяч сто. И все, все довольные и проверять не нужно. Как-то совестливо такого «щедрого» человека проверять, да к порядку призывать. Получается, что государство в государстве. А это откровенное зло.

— Будет вам! — после более чем двухчасовых споров, пререканий, уже переходя на личности, да так, что любой европеец вызвал бы на дуэль не менее десяти своих обидчиков, уставший всё это слушать, выкрикнул государь.

Все тут же замолчали. Государь хоть и молод, хоть и считается, что поддаётся влиянию, но против него идти никто не хочет. Он был своего рода третейским судьёй, тот, кто, если скажет слово, то сразу же оно становится верным, потому как немало бояр переобуваются в полёте, меняют свою точку зрения и становятся на сторону государя.

А ещё, как мне кажется, всё-таки я неплохо выучил и продолжаю учить русского царя. И смог ему в голову вбить, что победы русского оружия — это, прежде всего, победы русской промышленности. Будет она — победы не преминут появиться. В иной реальности, как мне она видится, было несколько иначе. Сперва Петр Алексеевич отлуп получил, под той же Нарвой, а уже после начал действовать жестко и решительно. И промышленность развил быстро.

— Пусть каждый, кто того желает, на бумаге изложит свои предложения. А лаяться будете дома у себя, на жён своих! — жёстко и даже обидно для бояр говорил царь.

— Государь-батюшка, да ты ж не принижай нас, — сказал Матвеев.

И все ожидали, что царь повинится или хотя бы сбавит тон, но он так зыркнул в этот раз на Матвеева, сразу же сбавляя к того очки авторитета.

— А ты мне не указ, Артамон Сергеевич, — жёстко сказал государь. — Добрый ты муж державный, да токмо иные имеются.

А мне в голову тут же влетела мысль, что нужно бы как-то упорядочить и увеличить число охраны государя. Не может такой резкий поворот в сторону того, что Пётр не хочет прислушиваться к мнению бояр, пройти гладко. Обязательно какие-то выпады со стороны Боярской думы будут. Это ведь законы политики.

И вот на следующем собрании Думы уже более рациональный подход был. Сперва, еще до сбора бояр, были собраны предложения их на бумаге. Мало кто, на самом деле, написал что-то дельное, иные и вовсе не утруждались. Так что на проверку оказалось, что крика много, а работы мало.

Да и кричали многие так, чтобы важность свою подчеркнуть. А потом остыли, подумали, и поняли, что писать откровенную чушь не стоит. Матвеев, кстати, предоставил весьма убедительный план по растрате средств. Расписал так, как до того, в ноябре, бюджет. По статьям разбил. И получилось, что и всем сестрам по серьгам. Правда кому с бриллиантом, кому серебряные. Но всем.

Наверное, прошедшие три месяца я буду в будущем вспоминать как самые спокойные, счастливые дни в моей жизни.

Нет, я, конечно же, работал, и даже много, но как-то всё получалось делать без надрыва, успевать быть с семьёй, одновременно же посещать Преображенское, проводить уроки у государя. Тренировки, нормальное питание, работа с документами, написание книг и стихов. По графику, распределил свои дни так неплохо, что и не уставал и успевал много где. Вот что порядок в делах и во времени значит! Много!

И в бизнесе всё шло неплохо. Зерно теперь мололи мои мельницы не останавливаясь, в Немецкой слободе также хватало сырья для производства муки, но сейчас они уже не так перенапрягались, как это было раньше, когда многие норовили помолоть муку именно у немцев. Причём делали это тайком, так как подобное считалось не совсем богоугодным делом. Ну как же! Признаваться, что у немчуры лучше не хотелось, а вот иметь лучшее — очень даже.

Теперь же есть моя мукомольная индустрия, вроде как православная, хотя всё равно на ней заправляет голландец Виллем. Но, да я уже покрестил этого, не сказать, чтобы убеждённого кальвиниста. Так что нынче Иван Иванович, а так его все стали называть, был, считай, что и русским человеком.

А его сын, дюжий парен, хорошо говорящий на русском языке, уже приписан к Преображенскому полку, проходит обучение в своего рода кадетской школе при полке, славится среди сверстников знатоком русского мата, виртуозно его используя. Вот такой голландец.

Но в математике первейший, в физике неплох. Думаю, да почти уверен, что нужно его мне самому немного подготовить и отправить прослушать курсы в какой немецкий университет. Будет толк и в России свой ученый. Свой! Ибо словом русским владеет, православный, тут родился. Наш и точка!

Но пока я проводил больше индивидуальные уроки с государем. Всегда необычные, наполненные таинственными знаниями, обстоятельными. Мол, то, что я преподаю, никто больше не знает. Потому наедине с государем, потому я такой ценный, ну и это ли не причина, чтобы прислушиваться ко мне?

— Итак, ваше величество, повторим все пройденное. Каковы же географические преимущества вашей державы? — спрашивал я у Петра Алексеевича на занятиях по географической экономии.

— По-первой, Уральские горы дают железо, медь, серебро и золото… — государь задумался, встал со стула, подошёл к доске, где была вывешена карта России, ткнул пальцем вместо, где должен быть Миасс. — А сие ещё Южный Урал али уже Юго-Западная Сибирь?

Да, я рассказывал Петру Алексеевичу о географии России, торговых путях и полезных ископаемых. На вопросы…

— Откель ведаешь сие? Спытывал я у голандов, так они ни сном ни духом о многом. Я и не сказывал им тайного, но понятно же, что не ведают.

Ну и я отвечал, единственным оправданием, которое было хоть сколько логичным:

— Книгу держал в руках когда-то давно, из легендарной либерии Ивана Грозного, предка твоего. Его немцы и русские мужи много чего полезного для державы нашей знали, да не успели наладить производство и добычу в тех местах, сложно это, помер великий царь и государь Иван Васильевич Грозный. Вот и утеряна работа сотен ученых мужей.

Объяснения было достаточно, иных вопросов не возникало. Я рассчитывал, что, когда экспедиции в нынешнем времени обязательно найдут всё то, о чём я сейчас втолковывал русскому государю, то вопросов лишних уже задаваться не должно.

Не скрою, терзался в сомнениях, стоит ли подобные вещи рассказывать, но всё же понимал, что моя стеснительность, или невозможность объяснить происхождение информации, по сути, вредят России.

Конечно же, было важным, чтобы как можно раньше стали добывать те же самые металлы на Урале, в Миассе, это позволит же не только заиметь твёрдые деньги и стабильное пополнение казны, но и присутствие России на окраинных землях Южного Урала и Южной Сибири будет тогда обеспечено куда как быстрее и надёжнее, чем в реальности. Нужно же охранять золото.

— А нынче, государь, покажу тебе эту карту, которую никто и никогда ещё не видел и не знает, что подобное есть, — этаким заговорщицким тоном говорил я.

Ох, как нравятся Петру Алексеевичу эти тайны, раскрытие неведомого, что возможно только со мной, поэтому он, пока у меня будет этих тайн хватать, никогда меня не отправит прочь от себя. Такой эффект я называл «эффектом Шахризады».

Ведь эта царица, которая каждую ночь интриговала султана, недорассказывая сказки, заканчивая на самом интересном моменте, чтобы он не приказал её казнить, как множество предыдущих своих жён. Вот так она прожила больше тысячи дней.

Но я рассчитываю быть куда как большим долгожителем при Петре Алексеевиче.

Мерно, с чувством достоинства, прямо чувствуя, как заинтересовался и находится в ожидании Пётр Алексеевич, подошёл к своему учительскому столу, стал открывать навесной замок одной из шуфлядок. И нет, карта там на постоянной основе не находится, я её принёс только сегодня, но было бы интересным посмотреть, будет ли вскрыт этот замок в ближайшее время. Если так, то стоило бы подумать о том, как и кто слушает наши уроки и занятия с государем. А это уже не что иное, как государственная измена.

Свернув карту России, которая включала, между прочим, Албазин и всю реку Амур, охватывая и сто километров на юг от неё, я стал развешивать другую.

— Что сие? Вот, вижу Камчатку, Охотск… — не имея мочи ждать, государь встал со своего стула, подошёл и стал разглядывать карту, которую я ещё только крепил к крючкам на учебной доске.

Царь нахмурил брови, всем своим видом показывая, что злится, считая, что я не смогу разобрать его истинные эмоции и, как большинство бояр, сразу же начинаю лебезить, как только царь нахмурил бровки. Но нет, я многое знаю о своём ученике. И прекрасно понимаю, когда он злится на самом деле, а когда вот так притворствует, чтобы добиться своего. Я не осуждаю, вплолне хороший, рабочий прием, чтобы добиться нужного, да и посмотреть, как к тебе относятся бояре.

— Это, государь, Камчатка, а вот это Алеутские острова, Аляска, и вот далее вся Америка, здесь она прочерчена до тех земель, что удерживают за собой испанцы, — сказал я, при этом указкой водил по контурам Америки, не забыл указать ещё и Гавайские острова.

— Но такой карты нету и у голландов? — проводя рукой по карте, будто бы по священной, шептал государь.

— Ваше величество, будете много говорить с голландцами, прознают они и о картах и о том, что нам известно. Не поспеем за ними. И все зря, — указал я царю.

Да, я намеренно начинал накручивать государя в сторону моря, всего того, что с ним связано. Сам не сказать, что был убеждённым мореманом, хотя и собирал, было дело, как и многие советские мальчишки, модели парусных кораблей. Бывало, что в каком-то возрасте, скорее отроческом, даже грезил пиратством, считая его романтичным. Но и только. Мыслей пойти в мореходку не возникало.

Вот что-то похожее хотел привить и самому царю. Без выходов к морю Россия развиваться полноценно не сможет. Нам нужна торговля, нам нужны люди, нам нужны ресурсы. И пусть многое из этого можно взять и на наших огромных просторах, и иностранные специалисты различными путями добираются в Россию и без помощи морских путешествий, но всё равно…

Как минимум уже для того, чтобы не быть обманутыми скупщиками зерна, например, Швецией, которая у нас покупает дешевле, а продаёт задорого, нужно быть на морских путях.

— Ваше величество, вы же понимаете, что о подобной карте можете знать только лишь вы, и, возможно, те, кого вы отправите в эту экспедицию, в Охотск и дальше, показывая им уже путь, который им всего лишь предстоит преодолеть, но не искать долгие годы. Найдутся ли такие корабелы, что смогут на месте сладить пакетботы, и такие моряки, которые не убоятся за хорошие деньги туда отправиться? То будет великое благо для России, — сказал я.

Но на самом деле уже прекрасно понимал, что Пётр Алексеевич знает и понимает всю эту выгоду. Недаром же я его учу уже не первый год. Мы всё это проходили, вот только раньше я карту не показывал.

— Отчего раньше мне её не показал? — тоном, не сулившим мне ничего хорошего, спросил Пётр.

— Не была нарисована сия карта, а ещё, ваше величество, мне нужно было удостовериться в том, что англичане и голландцы не ведают того, что ведаем мы. То, что было открыто ещё Семёном Дежнёвым, но так и словно бы скрывалось от вас, ваше величество, — сказал я.

— А отчего токмо у тебя появляются тайные открытия? — тоже сбавляя тон, спрашивал Пётр Алексеевич.

— Оттого, государь, что я собираю все сведения, что только есть по России. Ты же сам мне дал волю на то. Вот и выходит, что в каком старом монастыре будут одни сказания, а там другие, в Сибири в городах много чего важного нашли, и вот скоро эти бумаги будут у меня, — рассказывал я почти правду.

На самом деле Петру нельзя полностью врать. Он начинает чувствовать ложь. В этом отношении с ним нужно очень аккуратно поступать. Особенно мне, который так или иначе, но всё равно вынужденному обманывать Петра Алексеевича.

Однако всегда можно ложь сдобрить щепоткой правды, и тогда подобное блюдо не столь отвратительно, и при особом настроении можно употребить.

А правдой является то, что по всем монастырям, действительно, были отправлены специальные команды. Тут я использовал свои связи в Следственной комиссии. А еще и патриарх благоволил. Хотя работа эта началась ровным счетом чуть ли не на следующий день, как был низложен бывший патриарх. В тех командах хватало и писарей, и чиновников, которые уже поднабрались опыта и могут заняться каким-то другим делом.

Так что во многие обители, в том числе и к Строгоновым, в Пермский край, на юг, на Урал, в Сибирь — повсюду теперь должны объехать представители этой комиссии и изъять или переписать важнейшие документы.

Работа, на самом деле, не на один год, и даже, за пять лет не удастся провернуть всё то, что запланировано. Однако находятся и летописи, и какие-то былинные сказания, записанные от руки ещё не на бумаге, а на пергаменте.

Такой кладезь информации образовывается, что историки не просто скажут мне спасибо, они мне памятник поставят в будущем. Ибо уже сейчас я могу сказать по истории то, что, на самом деле, не было вовсе известно историкам будущего, или они только лишь догадывались, споря с пеной у рта, что так или иначе должно было быть.

Но обо всём по порядку. Не нужно спешить в таком деле. У меня обязательно дойдут руки до того, чтобы написать историю государства Российского, да ещё и придумаю, как можно будет внедрить те знания, которые у меня сохранились, ибо о мамонтах в этом времени просто ничего не знают и считают их большими кротами…

Так что, когда будет такая возможность, я даже проведу археологические раскопки в некоторых местах, чтобы хотя бы иметь возможность обосновать свои знания, — вот тогда и всплывут многие факты. И историкам будет на что опереться, на мой труд. Хотелось бы только оставаться объективным, чтобы потом на меня, на мой памятник, кроме голубей никто не гадил.

— Нужно посылать в Америку своих людей. Коли этого не сделаем нынче же, то испанцы поднимутся вверх, на север, и тогда нам ничего не останется, — после какой-то паузы, когда Пётр Алексеевич тщательным образом рассматривал карту, сказал он.

— Ваше величество, все в воле вашей. Но было бы кого. Сперва нужно мореходов России заиметь добрых. Кого же посылать. Иноземцев одних отправим, не известно еще кому сведения попадут, — сказал я.

Да, я прекрасно понимал, что нельзя есть слона целиком. Его нужно по кусочкам отламывать, и только тогда будет возможность переварить такого большого зверя. Однако тут есть ещё один вариант развития событий: что, если мы не успеем в ближайшее время, то Калифорния, как минимум, отойдёт к испанцам, а без того, чтобы России иметь свои форпосты на юге Америки, выжить в той же самой Аляске будет невозможно.

— Давайте, ваше величество, поразмыслим над тем, как можно, к примеру, сохранить Аляску за Россией, — решил я, что, раз уж существует такая заинтересованность государя и моего ученика в продолжении урока, то займу время у Алоиза Бруцкевича, весьма способного молодого учёного, который преподаёт так называемое естествознание, биологию и химию.

— Но пшеница там расти не будет, это верно. Рожь… — Пётр посмотрел на меня и запнулся.

— Государь, широты там такие, как и на Камчатке, а то даже и севернее. Посему ни о каких зерновых речи быть не может. Ни ячмень, ничего. Единственное, что может расти в тех местах, и то ежели добро присматривать, так это репа и потат-картошка. И то нужно смотреть сорта картофеля, которые чуть более устойчивы к холоду, — сказал я.

— Так к какому ответу ты меня ведёшь? — в нетерпении спросил Петр.

— Ну как же я вам скажу, ваше величество, коли вы должны сами додумать сие, — усмехнулся я, развёл руками.

Минут пятнадцать спустя, торжествуя, Пётр Алексеевич стал рассказывать мне о том, что без базы, которую можно было бы устроить где-то в районе Калифорнии или же на Гавайских островах, невозможно будет держать Аляску в своих руках. Что ж, правильно. Аляска может процветать и приносить доход, если ее можно бужет прокормить сельским хозяйством Калифорнии.

— Нет, Егор Иванович, я понимаю, что Аляска будет ключом к тому, чтобы было наше господство на севере Тихого океана. Но зачем она нам нужна, коли там одни льдины и прокормить будет нельзя ни людей, ни скотину. Убыточно же! Ты сам меня учишь тому, что всегда нужно смотреть за прибылью, и даже если война, то она также должна быть с доходом, — сказал Пётр Алексеевич и пристально стал рассматривать меня.

— Золото… Земляное масло, которое нынче не особо нужно, но придёт то время, когда оно понадобится. Его там также много. Соболя, их там столь много, что под ногами путаются… — я усмехнулся. — А кто ещё там должен быть, о какой морской зверюшке я рассказывал тебе ещё раньше, мех у которой самый прочный, и теплый, который только есть на земле?

— Там много морских бобров, этих… каланов? — догадался Пётр Алексеевич.

Я кивнул, потом потратил ещё некоторое время, чтобы мы разобрали некоторые ошибки нашего затянувшегося задания, ещё раз увещевал государя, что распространяться по поводу тех тайн, которые я ему рассказываю, не стоит. А потом отправил царя на следующее занятие.

Когда я воевал, не то чтобы прекратилось воспитание и образование государя, но он стал чуть чаще пропускать занятия, чего при мне никогда не было. И не то, чтобы боится меня Пётр Алексеевич, как своего наставника, хотя бывают такие моменты, когда я не прочь был бы царя отхлестать розгой по его заду, потому как ну невыносимо уже…

Но я всегда стараюсь его заинтересовывать, чтобы урок не был каким-то сухим. Вот и этого нового учителя из Могилёва, Бруцкевича, обнаружил. Очень он любит биологию и в целом неплохо образован, закончил иезуитский Виленский коллегиум, а потом ещё и учился в Пражском университете. Но провославный. Новый патриарх имел особливую беседу с Бруцкевичем, признал того годным.

Да, есть опасность, что это один из засланцев иезуитов, должны же они кого-то прислать, чтобы контролировать меня и в целом быть рядом с государем. Но Алоиз проходит проверку, пока ничего за ним плохого не было обнаружено. А вот то, что он действительно умеет подать урок так интересно, что и я заслушиваюсь, — это талант, который нельзя зарывать в землю. И подобных учителей в России просто ещё нет, ну, разве что, я.

Так что государь отправился на очередной урок, а у меня была по плану тренировка. Тренировался с особой ротой стражи Тайной канцелярии его величества царя Петра Алексеевича. Вот так мощно и длинно называется то, что я бы назвал просто диверсантами или спецназом.

Однако получилось легализовать всех тех бойцов, которые обучаются у меня в усадьбе, а теперь ещё они используют для разнообразия полигоны и полосы препятствий военного городка в Преображенском и в Семёновском.

Между прочим, как и в иной реальности, и здесь уже не я повлиял, а это было решение Фёдора Юрьевича Ромодановского, формируемая гвардия русского государя разделилась на два полка, вернее, уже на две дивизии.

Сейчас так выходит, что синие — семёновцы — имеют штат в три с половиной тысячи солдат и офицеров; в свою очередь непосредственно преображенцев чуть более четырёх тысяч. Но это считается с теми, кто по умолчанию был разделён, но всё ещё находится на войне.

И сейчас одномоментно в Преображенском, Семёновском, и, если уже учитывать все, то и в моей усадьбе, тренируются и обучаются воинскому искусству более трёх тысяч человек. Это очень приличное количество. Учитывая и то, что продолжают проходить, так сказать, «переквалификацию» стрелецкие подразделения.

Здесь всё намного сложнее, но благодаря тому, что стрельцов сейчас никто силой не гонит, они переходят больше на ремесленную работу, сильного возмущения подобным преобразованием нет.

И так выходит, что стрелецкая корпорация, наше экономическое товарищество, имеет ведь ещё и миссию устойчивости государства. Мы, руководство этой корпорации, предоставляем многим стрельцам работу, стабильность, заработок. Если уж так случилось, что семьи стрелецкие голодают, то стрелецкое товарищество обязательно помогает зерном или мясом.

И разве кто-нибудь пойдёт бунтовать против царя, за Софью Алексеевну, да хоть бы за кого, если на это не будет согласия стрелецкой корпорации? Да нет, стрельцы теперь максимально тянутся к нашему экономическому товариществу.

Вот и выходит, что на предприятиях не такой уж и большой дефицит кадров, несмотря на то, что мануфактуры строятся и возникает буквально каждый месяц новая, и этот процесс вроде бы как даже ускорился.

Но идут работать либо те, кто плохо приспособлен к службе, а его родители были стрельцами, и так уж уготовано, что и дитю нужно быть таковым. Либо же идёт более зрелая поросль стрелецкая, которой уже невмоготу ходить новым строем, как говорят многие, «бегать походами», имея в виду новые требования быстрых переходов.

Вот и выходит, что стрелецкое войско, которое составляло основу русской военной мощи ещё три года назад, сейчас уже таковым не является. Сейчас стрелецких подразделений меньше, чем всех остальных войск вместе взятых.

Причём, если мы возьмём соотношение в Москве, то стрельцов-то и осталось всего чуть больше пяти тысяч. А все остальные либо уже приписаны к линейным пехотным полкам, либо вот такой вот новый род войск у нас появился. Еще бы реорганизовать городовых казаков в милицию.

Так что бунтовать некому. И, может, единственное, о чём можно в данном случае сожалеть, что великий художник не напишет великую картину «Утро после стрелецкой казни». Надеюсь, что в этой истории, у этой России, будет куда как больше поводов для героических полотен, чем трагических. Вот пусть бы кто-нибудь нарисовал картину о наших приключениях в Стамбуле.

Между прочим… А продвину я эту идею, чтобы немного приукрасил какими-нибудь эскизами, царевичу Ивану Алексеевичу. А то он только лишь иконы рисует, а было бы неплохо, чтобы прославился уже и полотнищами мирскими.

Я же вижу, что у него даже не талант, у него дар, который нужно воплощать во многое, не только в иконы, в России сейчас становится высокохудожественным.

Москва.

12 марта 1684 года.

Заключение перемирия с османами было встречено в Москве неоднозначно. Оказывается, что были в России те, кто считал, что, раз уж мы бьём и татар, и османов, так бить их нужно везде, где только увидишь. И не сказать, что ситуация не выглядела именно так. Просто многие, да абсолютное большинство, не считали деньги, не анализировали международную обстановку.

Удивительным и несколько лестным было для меня то, что во время прений на Боярской Думе не было тех бояр, которые не обращали бы на меня свой взор. Мол, что же я скажу по этому поводу.

Но я не говорил конкретно. Пока что отделывался общими фразами, что, мол, это временно и нам нужно иметь в виду, что, даже если бы мы заключили с Османской империей мирное соглашение, даже установили бы сроки хоть в пятьдесят лет, хоть сто, всё равно война достаточно в скором времени должна будет разразиться.

А как иначе, если проблемы между государствами никуда не ушли? И что турки, заключая с нами перемирие, берут лишь только передышку, чтобы иметь возможность отбиться от христианского мира. Но и мы должны поступать так. Только национальные интересы, и больше ничего.

Час, не меньше споров и никакого решения.

— Скажи свое слово! Ты воевал с татарвой рядом со мной. Многое говорил. Ты Вену освободил, — сказал Григорий Григорьевич Ромодановский.

Иные замолчали и уставились на меня.

— Спаси Христос, бояре, что слово дали мне, — говорил я, когда на очередном заседании Боярской думы мне, во многом молчавшему и старавшемуся не отсвечивать, официально дали слово.

Ждали, дабы я сказал своё экспертное мнение, которое так сильно захотели послушать бояре. Так что сработала моя тактика замалчивания: не дожидаясь от меня ставших не так давно обыденными выкриков и того, что я постоянно вмешиваюсь в обсуждение, предоставили отдельное слово. Может взять подобный прием себе на вооружение?

— Хотел бы обратить взоры ваши, достопочтенное боярство, на то, что турки сами сделали то, чтобы ослабиться. Они убили своего визиря. Кара Мустафа был ловок и смел. А нынче же… дал же Бог ему такое имя… Байбуртлу Кара Ибрагим-паша.

— Да уж… как его родичи-то выговаривают? — засмеялся боярин Шеин.

Я посмотрел на него с укоризной. Есть один вопрос к боярину. Похоже, что придется мне использовать свое влияние на государя, чтобы добиться своего.

Между тем я продолжал:

— И уверяю вас, что христиане одолеют турок. Тяжко будет, но одолеют, и даже без нашего более участия. Да, мы и без того помогли цесарскому императору так, на что он никогда бы не мог рассчитывать на большее, показали себя Европе, что не лыком шиты, — я оглядел всех присутствующих, чуть правее, где на троне ёрзал Пётр Алексеевич.

Нервничал, пребывал в нетерпении, но уже не так он вёл себя, как год назад. Почти что высиживал все боярские заседания чинно и не бегал по Грановитой палате, заставляя головы боярские кружиться, отслеживая своими взглядами непоседливого царя.

— Перемирие — добро. Время сие и нам нужно взять для того, дабы укрепиться. Три, а то и пять лет нам воевать с туркой нет никакого резона. Но Крым, коли уж мы оттуда решили не уходить, повинны сделать такой крепостью, чтобы турки уж точно его не отбили. А почему так — вот вам моё слово, написанное на бумаге, — сказал я.

Потом подошёл к сидящим в углу трём писарям, которые неизменно записывали каждое сказанное на Боярской Думе слово. Они же отвечали и за быстрое составление документов, если бы этого требовали прямо во время заседаний. Взял стопку бумаг, передал её одному из писарей, кивнул головой.

Тут же каждому из бояр в руки давалась бумага с проектом, я бы сказал, со скелетом рыбы, как нам укрепить Крым и подходы к нему.

Пусть всего лишь были исписаны с одной и другой стороны листа, не много, не многотомный труд. Но то, что я предлагал сделать, требовало огромных денег, усилий, инженерных кадров.

Я выждал время, пока хмурые бояре, разглаживая бороды, которые ещё не стрижёт государь и даже не помышляет об этом, вчитывались в тексты. Хорошо, что хоть все были грамотными.

— Ха-ха-ха! — рассмеялся Матвеев. — Мы тут с вами, бояре, давеча решали, куда деньги подевать, что наполняют казну державную. А вот Егор Иванович уже давно всё придумал за нас. Придумал и молчит. Кабы сделать всё то, что написано здесь, то нужно не менее миллиона ефимков. Где же подобное найти?

Хотелось сказать, чтобы Матвеев не особо скромничал, да, может быть, и поведал уже всему народу, а не только лишь государю, что есть в России ещё одна кубышка, куда он собирает деньги, так, как было сказано, на «чёрный, неурожайный год». Именно туда стекались многие трофеи, которые были отданы не казакам, не пошли в мою личную казну или на развитие русской торгово-промышленной компании. Это те деньги, что были отданы государству.

Миллиона там может и не быть, хотя, если честно, скрупулёзно я не подсчитывал. Да это было и невозможно. Но полмиллиона быть обязано.

— А как без того, чтобы взять крепости и наладить их, чтобы выстроить их так, чтобы ни один десант с моря не был нам опасен? Перекоп нужно перестроить, ещё гляди и османы придут со всем своим воинством, и остановить их можно будет только на Перекопе. А обучение и содержание многих полков, которые должны будут быть постоянно в Крыму… — я вновь оглядел всех присутствующих, — Так что, бояре, взяли мы ляльку, Крым, то нужно нынче платить няньке, — вооружаться и строить крепости. И флот!

— В Крыму у нас уже есть двадцать две галеры, один фрегат и один линейный корабль, — словно бы похвалился Григорий Григорьевич Ромодановский.

— Мало! — сказал я.

— В Воронеже заложены ещё галеры, — сказал государь.

Вот ему говорить слово «мало» было бы не особо с руки. И вовсе не хотелось перечить государю. Но истина немного, но дороже.

— Супротив всего османского флота, пусть даже мы немного его и пожгли в Константинополе, не выдюжим. Казаков привлекать надо, ещё и запорожцев, кабы на галерах они были, да иноземцев, чтобы служили на парусных кораблях, которые иноземцам же и строить нужно там, прямо в Крыму, — сказал я.

— Так Григорий Григорьевич сказал, что леса в Крыму мало. Не построим тем лесом, — сказал боярин Трубецкой, при этом посматривая на фельдмаршала Ромодановского, явно ища в нём поддержки.

Трубецкие все никак не приклеятся к какой-нибудь партии, как маятник от одних к другим, без толку. Вот, видимо, очередная попытка вновь примкнуть к фракции Ромодановские-Матвеев?

— Лес сплавлять можно по Дону и по Днепру. В верховьях Дона, у Воронежа, дубы есть. Там же мы уже второй год лес сушим. Вот его и стоит брать на парусные корабли. А за последнее время, как я знаю, в Немецкой слободе и под Новгородом, в строящейся там немецкой конторе, есть корабелы, которые пока сидят без дела, и что их никак не отправляют в Архангельск на верфи. С чего у нас пропадают люди умелые? Пусть делом занимаются! — сказал я.

Сказал, но не акцентировал внимание на том, кто же в этом во всём виноват, что простаивают видные специалисты. А ведь Фёдор Юрьевич Ромодановский сейчас отвечал за иноземных работников. Он должен был их оперативно распределять их по рабочим местам и на службу.

Так вышло, что после той ревизии Немецкой слободы, которую устроили люди Игната, получилось выявить немало работников, которые занимаются уж точно не своим делом.

Как можно было допустить то, что прямо на моих мельницах работают, пусть не сказать, что за гроши, но явно не за те деньги, которых могут быть достойны, два корабела? Это курляндцы, которые, когда курляндская морская экспансия закончилась, получили от своих дедов профессию, но за неимением других рабочих мест, а в той же Голландии им не устроиться, прибыли в Россию. И здесь вынужденно работают там, где можно хоть как-то прокормиться. Флот же мы и не строим.

Более того, как я уже точно знал: можно из Курляндии немного, но набрать из стариков или людей ещё относительно не старых целые корабельные команды. Курляндцы, ещё не сказать, чтобы сильно давно бороздившие мировые океаны, имевшие свои колонии в Америке, свернули программу очень резко. Кто-то пошёл служить на датский флот, иные подались к шведам, ну а многие остались без дела.

— Флотоводцев у нас нету, — сказал Пётр, сокрушаясь.

У него ещё не было той тяги к флоту, которая присуща была русскому императору в иной реальности. Но мечты о морских путешествиях и о том, что русские корабли громят европейские эскадры, у Петра появились. И не без моей помощи. Немало я на своих уроках уделял внимания морскому делу, насколько я вообще его понимаю.

Немного, может, и понимаю. И уже сейчас на озере близ Кукуя — экспериментальная верфь, небольшая, и не для того, чтобы там появлялось множество кораблей. А такая, чтобы экспериментировать, чтобы понять, а насколько всё-таки имеет место разница между нынешним ремеслом кораблестроения и, допустим, второй половиной следующего века.

Хотел попробовать знания, которые были получены мной, будучи ещё подростком, когда я сконструировал, пусть всего лишь две модели линейных кораблей, но всё-таки для этого пришлось немало чего изучить и послушать увлечённого руководителя кружка корабельного моделирования.

— Не будет у нас стольких денег. Только казна немного наполнилась, чтобы её вновь выгребать? — сказал Матвеев, глядя на Петра Алексеевича.

Как на третейского судью и я смотрел на малолетнего государя. Но он молчал. Из чего у меня сложилось мнение, что Матвеев несколько опередил меня и, понимая, что именно я могу предлагать, влил нужную для него и для самого боярина Артамона Сергеевича Матвеева, идею, что казна должна быть постоянно наполненной.

А вот я считаю, что деньги, которые не работают на государство, — это мертвые деньги. А тот, кто допускает это — преступник. Нам не клады нужны, а развитие. По крайней мере тогда, когда ещё нет бумажных денег и не нужно их поддерживать каким-то золотовалютным запасом. Хотя те же самые бумажные деньги при грамотном их устройстве могут обеспечиваться и промышленностью, производимыми товарами, на которые можно будет потратить деньги.

Как это постоянно происходит на заседаниях Боярской Думы, серьёзные вопросы, если они поднимаются на одном заседании, никогда на нём же не решаются. Боярам нужно долгое время, чтобы обдумать решение, посоветоваться друг с другом, не один день попьянствовать, да в хмельном угаре высказать своё отношение по тому или иному вопросу. И только потом что-то может приниматься.

И вот поэтому, даже несмотря на то, что и сам являюсь боярином и как бы не должен любить самодержавие, но жду, когда всё же Пётр Алексеевич в полную силу встанет. Скорость принятия решения — это главное преимущество самодержавной формы правления, которое необходимо использовать по полной.

Предыдущее заседание Боярской думы было месяц назад. В апреле. А сейчас был май, и я, как белка в колесе, мотался от одного нужного дела к другому, прекрасно понимая, что невозможно всё успеть, чем давал какие-то советы.

Жаль, что пока что истинных кулибиных выявить не получилось. И у нас даже застопорилось станкостроение: не получается у меня придумать ни более производительные станки для нарезки стволов, ни ткацкого станка.

Вот, собирал команды, мотивировал деньгами, своего рода шарашкины конторы. Так что прохлаждаться нет причин. А еще и эта свадьба… Мероприятие вселенского масштаба.

Ну отказались бы и государь и Софья, Матвеев, многие другие приглашенные на празднование венчания соей сестры Марфы. Так нет, будут все.

* * *

Москва.

16 апреля 1684 года.

Четвёртый тайши калмыцкого народа Аюка и хан всех ногайцев, по совместительству еще и мой тесть, Ногай-хан, стояли перед троном русского государя, пусть и незначительно, не согнувшись в три погибели, но лишь склоняя головы перед правителем России, русским цезарем, возможным будущим русским императором. Но главное, что они склонились.

Присяга, для которой собрался весь честной народ, и даже в полном составе Боярская Дума, в том числе и я, прозвучала. Дело сделано. И очередной шаг к величию России был сделан.

— Отныне и на века калмыцкий народ и ногайский народ стали частью России, — вещал заученный текст государь Пётр Алексеевич. — Правители этих двух народов будут признаваться в державе моей как светлейшие князья, иные ханы и беи получат равнозначные их прежним чины и титулы. Создадутся советы для решения всех вопросов, что могут возникнуть между нами.

Торжественный и важный момент. Да, конечно же, были договорённости и раньше. Но вот так, официально, с подписью документов, нет, не было такого.

Теперь нужно еще и думать о том, как включить с систему вооруженных сил России этих воинов. Тайши калмыков обещал, что если Петр призовет, что приведет собой никак не меньше двадцати тысяч воинов. Тесть мой раздухарился, видимо, не хотел, чтобы его посчитали слабейшим за калмыков, так же двадцать тысяч пообещал. Где только возьмет? А за слова нужно будет отвечать.

Но это, несомненно, усиление. В одночасье получить пусть тридцать тысяч иррегулярной кавалерии — многого стоит. А ведь еще и башкиры есть, которых так же можно и нужно привлекать к боевым действиям. Этих, так и больше остальных, а то знаю я, как башкиры бунтовали в следующем веке. Итого выходит, что при необходимости и с нужной степени организации до пятидесяти тысяч конных усиливают нашу армию. Много, очень много.

Не скажу, что военное взаимодействие с теми же ногайцами прошло без сучка и задоринки, без пререканий и хоть каких-то конфликтов, но всё же оно состоялось. И я этому свидетель, так как использовал ногайцев в отчаянном рейде к Вене как полноценную боевую единицу.

Степь вздрогнула и заволновалась. Все взоры кочевников западных степей направлены на Россию, показавшую свою мощь. Всё же Крымское ханство, которое свою власть распространяло не только на сам полуостров Крым, но и на Причерноморье, частично Дикое поле, буджакские степи, Кубань и частью даже Северный Кавказ, прекратило своё существование.

По сути, это как отрезать у химеры, которую собой представляла степь, главную опорную конечность. Существо еще может жить, но полноценно двигаться, успешно атаковать — вряд ли. В какой-то другой период истории эта конечность отросла бы. Потому что свято место пусто не бывает, и в Крым хлынули бы потоки других степняков, чтобы занять более выгодные пастбища. Но не сейчас.

И дело не в том, что русские войска стали там прочно и никого не пустят. На самом деле, не так уж и много осталось в Крыму наших войск. Григорий Григорьевич Ромодановский привёл на ротацию большую даже часть всего воинства. Степь — это всегда клубок противоречий, взаимных обид, вечных войн. И вот — появился главный судья и хозяин, Россия.

Сложно там все, но работа продолжается. И уже есть немало крымско-татарских отрядов, которые поняли, что с русскими лучше дружить. Тем более, что, когда вернулись те крымцы, которые дали присягу мне под Веной, они превратились в настоящих чистильщиков полуострова.

Там происходили такие кровавые события, что стоило бы даже и повлиять, прекратить. Прямой геноцид крымского народа, который осуществляется при этом самими крымцами, лишь частично армянами, готами, греками, караимами.

Россия выступает словно бы арбитром, не давая возможности и вовсе уйти в хаос. Да, я бы эту политику назвал управляемым хаосом, что-то вроде того, что американцы делали в покинутом мной будущем.

Так что, когда эта опора западной части Великой степи рухнула, начали разваливаться многие союзы, личные договорённости с крымскими ханами.

И вот уже почти все ногайцы присягают русскому государю, а мой тесть, несмотря на то, что стоит сейчас со склонённой головой, властно потирает руки. Думал ли он ещё полтора года назад, что сможет объединить под своей рукой народ? Вряд ли. Но вряд ли и то, что он поймёт, что причиной его успеха стал я.

Нужные слова прозвучали, народ пошёл на царский пир. Некоторое участие в его подготовке принимал даже я. Как минимум, через внушение государю настоял на том, чтобы был отдельный стол для калмыков и отдельный стол для ногайцев. Нужно было никого не обидеть, особенно мусульман, например, наличием на столах свинины и алкоголя.

— А я думаю, что скорее, князь, что тесть твой прибыл повидать свою дочь и на свадьбу твоей сестры пришёл, чем ко мне. И присягу дал, — усмехнулся Пётр Алексеевич.

В отличие от прежних русских государей, Пётр ходил между столами, неизменно держал в руках наполненный клюквенным морсом золотой, с богатыми каменьями, кубок и пригублял полезный напиток с разными знатными людьми, приглашёнными на пир.

В этот раз Пётр Алексеевич даже настаивал на том, чтобы ему подали вина. А то как-то получается, что он не полноправный государь, но мальчишка, с которым якобы не будут разговаривать даже степняки, ибо чего говорить с мальцом.

Аргумент был не из последних. Если бы только мне не удалось привести свои доводы, основанные на том, что русское государство может уронить своё лицо, если с непривычки он начнёт употреблять горячительные напитки. И вот тогда будет куда как более стыдно и неправильно с дипломатической точки зрения.

— Доволен, князь, что я вновь клюкву пью? — недовольным голосом сказал Петр.

— Государь, Ваше Величество, вы вновь меня называете князем, хотя ещё недавно был лишь только графом. Так кто я? — усмехнувшись, спросил я.

При этом краем зрения заметил, что многие взгляды обращены к нам с Петром. Все заметили, что мы стоим чуть в стороне и вдвоём общаемся, причём непринуждённо, словно были и равные.

— Теперь, когда твой тесть стал моим подданным, но при этом светлейшим князем, ты тоже можешь быть князем, — развёл руками молодой государь, продолжавший расти и уже скоро должен был быть ростом с меня, к слову, далеко не низкого человека.

Я лишь пожал плечами и сказал о том, что, если будет так угодно моему монарху, то, конечно же, я подчинюсь. С одной стороны, титул князя был всё же выше, чем графа. Но то, что я был первым русским, которого наделил государь графским титулом, тоже предоставляло свои преимущества. Таким образом он меня определил в свою элиту, личную когорту сподвижников. Может, когда-то кто-то назовёт этих людей, нас, птенцами гнезда Петрова.

Царь покинул меня, пошёл разговаривать с другими. И на очереди был Матвеев. Стоял в стороне, негодовал, что не он постоянно рядом с государем, что государь практически во всеуслышание сказал, что в особой опеке особенно на пиру он не нуждается.

Уж не знаю, но складывается такое ощущение, что Матвеев может задумать в ближайшее время какую-нибудь каверзу, если и не крамолу. Постепенно, как это внешне выглядит, Артамон Сергеевич теряет свои позиции.

Вот вернулся Прозоровский с заключённым перемирием с османами. И сходу возглавил оппозиционную партию. Да, союз Ромодановских и Матвеева всё ещё силён, но теперь он, скорее, держится на признательности государя и части бояр за успешные военные кампании.

А я пока попытался взять какую-то срединную позицию, своего рода быть третьей силой, вокруг которой думал собрать всё боярское болото, кто не смог примкнуть ни к одной из сильных группировок, чтобы иметь решающий голос при спорах двух сильных кланов.

Политика, подковёрные игры — никто этого не отменял, и, если уж я сел за стол и разложил карты, то должен сыграть как положено, а не мнить себя тем, кто сможет остаться вне всех этих интриг.

Заметив, что русский главнокомандующий, фельдмаршал Ромодановский, направился ко мне, но его вдруг перехватили на полпути и увлекли каким-то разговором, я подошёл к женскому столу.

Да, впервые на подобное пиршество были приглашены женщины. Причём Пётр даже регламентировал наряды. И нет, глубокими декольте здесь никто не сверкал, напротив, женские платья были относительно строгими. Относительно европейских, конечно. Но не бесформенными мешками висели наряды на женщинах.

Здесь и моя супруга, которая, как мне показалось, даже задавала тон в моде. Её платье, выполненное вроде бы и в русском стиле, но я бы сказал, что оно, скорее, стилизовано под русские или византийские наряды, но приталено.

Долго Аннушка наряд себе шила. Причём европейских женских платьев у жены было уже немало, с десяток-то точно. Нужно что-то переходное.

Тут же, рядом с Анной, и по правую руку от государя, возглавляя женский стол, сидела Наталья Кирилловна. Была и Софья Алексеевна. И другие жёны далеко не всех бояр.

Пётр не настаивал на том, чтобы все его близкие люди привели своих жён на этот праздник. Своего рода это была проверка, посмотреть, кто вообще готов выводить своих супруг из терема и принять участие в эмансипации женщин.

Пир не длился долго. Запойной вечеринки не вышло. Да и, бояре разбредались по своим московским усадьбам, чтобы там продолжить возлияния, уже не стесняясь, употребляя многие напитки, в том числе и все те, что были изготовлены на моём винокуренном заводе.

— Такого в Кремле еще не было, — сказала Аннушка, когда мы возвращались с приема.

— Это точно… — задумчиво отвечал я.

— А ты разве же не знал, что Глеб влюблен и уже покрестил одну… Рыжую? С чего ты за него Параску отдавать… Или не думал? Может ты сам хотел…

И вот под такие причитания и фантазии жены я думал о том, как сделать Россию великой.

Москва.

15 апреля 1684 года

Ах, эта свадьба пела и гуляла! Весело было, наверное… кому-то. Но не мне. Это же работа. Напряженная причем. Тут правильно улыбнуться, там проследить, чтобы принесли больше картофельные пирожки с рубленным мясом. Тут… А тут и вовсе котлеты, причем и пожарские и по-киевски. И многие блюда расхватывают, нужно пополнять.

Не то, чтобы я этим заведовал и примерял на себя роль распорядителя ресторана. Нет, как-то само. Когда волнуешься за качество, непроизвольно проверяешь столько пристально, что и не всегда понять, кто работает, а кто проверяет работу.

Но не только это напрягало в свадьбе. Ведь были приглашены такие гости, которых я лично должен был… может не обслуживать, но уделять пристальное внимание обязан. Да на таких мероприятиях могут быть заключаться чуть ли не миллионные сделки. Пусть до миллионов нам, мне, да и России по большому счету, еще далеко.

А ещё столько обрядов соединили в одну кучу, что даже нашлось место и для чего-то языческого, как минимум поход в баню был осуществлён, где молодых парил дядька Никанор.

Извращение, да и только. Правда, конечно, не голышом там были молодые, по крайней мере пока дядька не вышел из бани, в ночных рубахах. Но ведь когда эти ночные рубахи мокрые да прилипают к телу…

Я чуть было не сорвался и не пошёл это всё мракобесие заканчивать. Ощущал себя отцом, который выдавал свою дочку замуж, да ещё и молодую, нервничал потому, что не исполнилось Марфе восемнадцать лет. Она для меня ребенок. Но для всех — в самом соку. А еще год, якобы, так и переростком будет, неприлично даже, что не замужем. О времена! О нравы!

Да, Марфа была совершеннолетней. Нынче в шестнадцать уже чуть ли не девку считают старородящей. Но как я себя ни убеждал, что сестрица уже совершеннолетняя, вполне оформившаяся женщина, не мог успокоиться.

Несколько, помогало мне то, что мою руку практически не отпускала Анна, чувствуя и замечая моё раздражение и нервозность, а так, может быть, и сорвался бы в какой-то момент. Это когда было венчание, а потом все вот это вот… языческое, традиционное.

Свадебное пиршество происходило в московской усадьбе. Приглашённых было больше двухсот человек. И ведь многим пришлось даже отказывать. Включая и некоторых представителей дворянских родов, с которыми мы роднились. Уже не говоря о том, что представители купеческого богатого рода, родственники жены моего брата Степана, были приглашены только в составе пяти человек.

И вся Москва знала, что Стрельчины собираются гулять большую и богатую, щедрую, свадьбу. Так что рядом с усадьбой, у стен Китай-города, созданы сразу три площадки, где жарили быков, крутили на огромных вертелах над открытым огнём свиные туши, порционно раздавали людям копчёных уток и куриц. Мёда наливали, но не больше одной меры в одну голову. Пусть народ порадуется. В этом времени такие подарки люди ценят.

Правда, я был уверен, что, помочив жало в хмельном, обязательно найдётся немало тех, кто решит продолжить, и ещё меня могут обвинить, что спаиваю всю Москву. Но это те негативные моменты, которые обязательно бы случились.

— Поговорим? — в какой-то момент, когда веселье было в полном разгаре, а молодых уже и след простыл, ко мне подошёл глава клана Алезиных, Иван Евстратович.

— Но могу ли я оставить таких дорогих гостей? — сказал я, вставая со своего стула за столом, окидывая взглядом особо знатных гостей.

Ещё не хватало, чтобы меня обвинили, что я им уделяю мало внимания. Нет, нельзя. Вот и делаю почти что все то, что и государь. Ну а когда случается чуть отвлечься, то распоряжаюсь слугами. Не уследил… Он, Пётр Алексеевич, который всё-таки умудрился выпить венгерского вина, веселился сейчас вовсю и заглядывался на Параску, которая была одной из подавальщиц.

— Анна, уведи Прасковью, от греха подальше, — проходя мимо жены, шепнул я ей на ухо.

Прошёл после мимо отца и сына Матвеевых, которые о чём-то возбуждённо общались с Петром Борисовичем Прозоровским. Рядом, могучие, как один, трое Ромодановских восседали. По всей видимости, этим товарищам уж больно понравились яства, которые подавались на свадебный стол, — кидали в себя, как в топку, неимоверное количество еды, не отвлекаясь на досужие разговоры.

А вот Долгоруковы, пускай локти кусают, что не поняли существующего положения дел и не приняли приглашение на свадьбу якобы выскочек, мещан.

И когда уже некоторые ретрограды поймут, что больше, чем два года назад сожжённые местнические книги закончили одну эпоху Русского царства и открыли путь в совершенно новый мир? Все, революция по сути произошла. Теперь еще некоторое время будет ломка менталитета и нравов, но они изменятся, это точно.

Ну и без некоторых представителей древних родов, наши гости на свадьбе Марфы были более чем знатные. Уже то, что здесь сам царь, наделяло мероприятие особым статусом.

— Говори, Иван Евстратович, — сказал я, когда мы оказались в отдельной комнате.

— А что тут скажешь, коли ты сам ведаешь, о чём спытать тебя желаю, — сказал новоиспечённый родственник.

Конечно, понимал. Но несколько нагло прямо на свадьбе договариваться о том, какую протекцию я буду оказывать дворянскому клану.

— Скажу тебе так, что по умениям и способностям. А ещё вы сами решите, кого направите на обучение в мою усадьбу. Но знай, Иван Евстратович, что спуска никому не будет. В полковники буду продвигать всех людей, что науку хорошо постигать будут и служить верой и правдой государю и отечеству, — сказал я.

— Никто и никогда не скажет, что родичи мои дурно служили. Ты только возьми рядом с собой кого, может, и сына моего, зятя твоего. А я бы и в бояре не прочь был податься, — настаивал тот.

— Ты хочешь, чтобы прямо на свадьбе я объявил о нашей ссоре? Первый и последний раз, когда ты думаешь, что на меня можно надавить и я всё сделаю. Я сам буду решать, кого продвигать. Повторюсь, людей, родичей моих, у себя на службе держать буду. Стану смотреть, как они принимают ту воинскую науку, что я даю. А ещё посоветовал бы вам всем подумать о том, чтобы во флот податься. Наука там тяжёлая, но и жалование будет вдвое больше, чем у иных офицеров, да и государь привечать будет, — сказал я.

Сказал и понял, что, в принципе, больше не о чем говорить. Потому встал, нацепил на лицо радостную улыбку, пошёл к гостям. Нужно было воспользоваться моментом, когда Матвеев изрядно подпил, и попробовать с ним поговорить о создании некоторых государственных мануфактур. А еще у нас сложные переговоры по сельскому хозяйству. Не государственного масштабы, но землицы больше чем у меня.

Что касается госмануфактур, то их я запланировал поставить не менее полторы сотни только за один, этот год. Может, это неправильно так поступать, но для Русской Торгово-Промышленной Компании нужен конкурент. И пусть это будет государство. Иначе и наше товарищество будет пробуксовывать, не имея стимулов для развития, кроме как думать о прибыли, которая будет стабильной, ибо нет альтернатив нам. Само собой разумеется, что это не лучшим образом скажется на компании.

Пора готовиться к войне. И, судя по тому, какие сведения приходят от наших северных соседей, они также сильно обеспокоены возвышением России и тем, что русская армия громила турок. Шведы готовятся, и, судя по всему, Северная война случится в этой истории куда как раньше.

Они не дураки подраться, а ещё понимают, что их империя, а Швеция сейчас представляет собой не что иное, как региональную империю, так или иначе, но столкнётся с развивающейся Россией.

Это было очевидно для нас, это понимал и противник. А вот я думал о том, что, если ближайшие два месяца не начнутся активные боевые действия с турками и они не попрут на нас, то будет шанс провести великое посольство, может быть, без Петра Алексеевича. Уж больно он мал для этого, и не так чтобы его власть абсолютна.

Нужно людей посмотреть, себя показать европейцам, прокатиться по северу Европы, кроме только Швеции. Там можно будет проехать на условных танках, на боевых конях и тачанках.

Предполагал, что именно мне и стоит заняться таким делом, как поискать союзников в Европе против шведов. Да, как показывала иная реальность, толку от них не так чтобы и много, а Речь Посполитую Пётр Великий в другой истории даже тянул, передавал огромные суммы денег, скорее не на войну, а на развратный двор Августа Второго Сильного. Но мы же сейчас строим совершенно другую реальность.

Я сел за стол, взял свой серебряный кубок, чтобы провозгласить очередную здравицу молодожёнам, которые, красные, смущающиеся, бросающие в пол глаза, но при этом по всему видно, что счастливые, вернулись от первого своего брачного акта.

Тяжко… Тяжко понимать, что твоя дочь только что стала женщиной. Да, Марфа мне как дочь.

Был реальный риск сегодня напиться. Тем более, что на столах предлагался большой ассортимент напитков.

А какой ассортимент взглядов, намеков? И прямо сейчас шла игра. Политика, подковёрные игры — никто это не отменял, и если уж я сел за стол и разложил карты, то должен сыграть как положено, а не мнить себя тем, кто сможет остаться вне всех этих интриг.

Заметил, что русский главнокомандующий, фельдмаршал Ромодановский, направился ко мне, но его вдруг перехватили на полпути и увлекли каким-то разговором. Усмехнулся. Переговоры с Ромодановскими у меня на послезавтра. Они, своим дружным семейством пригласили меня с женой на обед. Вот и поговорим спокойно и на все волнующие темы.

А я подошёл к женскому столу. Да, впервые на подобное пиршество были приглашены женщины. Причём Пётр даже регламентировал им наряды. И нет, глубокими декольте здесь никто не сверкал, напротив, женские платья были относительно строгими. Относительно европейских, конечно. Но не бесформенными мешками висели наряды на женщинах.

Тут Анна, как мне показалось, даже задавала тон в моде. Её платье, выполненное вроде бы и в русском стиле, но я бы сказал, что оно скорее стилизовано под русские или византийские наряды. На самом деле даже приталено. Рукава не висят, чуть укороченные, немного ниже локтей. Тоже выполнены по форме рук с какими-то завитушками на плечах.

Долго Аннушка наряд себе шила. Причём европейских женских платьев у жены было уже немало, с десяток-то точно. А тут творчество проявила. Чем, между прочим весьма меня озадачила. Может и моду от России задать европейцам? Перехватить у них что-то, что будет модным лет так через пятьдесят, да в у нас внедрить.

Тут же, рядом с Анной, и по правую руку от государя, возглавляя женский стол, сидела Наталья Кирилловна. Величественная такая, почти что и не прикасалась к еде, все с вытянутым подбородком.

Была здесь и Софья Алексеевна. Эта так же манерничала, но сильно уступала в этом царице. А еще, отправив год назад Василия Голицына на Дальний Восток, к моему возмущению, но пока тихому, царевна Софья закрутила роман.

И другие жёны были, правда далеко не всех бояр, или даже приглашенных на свадьбу родичей.

— А нашто тут дура моя? — вот так отвечал мне Иван Евстратович Алезин.

И нет, это же не грубость. Это констатация домостроя. Сидит жена дома… читать даже нельзя, да и не обучена грамоте. Такая разговор не поддержит. Да она и так засмущается, что как бы сердце от волнения не остановилось.

Пётр не настаивал на том, чтобы все его близкие люди привели своих жён на этот праздник. Своего рода это была проверка, посмотреть, кто вообще готов выводить своих супруг из терема и принять участие в эмансипации женщин.

Запойной вечеринки не вышло. Все же сдерживались гости. Может потому и стали расходиться ровно тогда, как это стало приличным, что расслабиться люди не могли, но ведь уже выпили. Бояре разбредались по своим московским усадьбам, чтобы там продолжить возлияние, уже не стесняясь, употребляя многие напитки, в том числе и все те, что были изготовлены на моём винокуренном заводе.

Я сильно ограничивал поставки на внутренний, именно что на русский рынок, какой-либо алкогольной продукции, всё больше завоёвывая лидерство в поставках виски и водки в Немецкие слободы, но кто ищет, тот всегда найдёт. И бояре через своих приказчиков нередко покупали в лавке голландца Виллима продукцию моего винокуренного завода.

Да и пусть, прибыль от этого мне шла постоянная и весьма существенная. Но русских людей в своём большинстве я не спаивал. Впрочем, определённая вольница появилась, и теперь, как тот запретный плод, который всегда сладок, нередко в трактирах напивались.

Между прочим, в Москве появились три новые харчевни, где из-под полы, наверное, похожим образом, как это делалось в Америке во время сухого закона, наливали страждущим всевозможные напитки, при этом наживаясь на слабостях людей.

Скоро мероприятие закончилось, и я, забрав своего тестя и некоторых его приближённых нукеров, включая Ибрахим-бея, знакомого мне по войне с турками, направился в восточное крыло московской усадьбы.

Здесь к приезду ногайцев и для моего время пребывания всё было готово. Впервые я столь долго жил в этой усадьбе, которая исполняла прежде всего роль штаб-квартиры Русского Торгово-Промышленного товарищества.

— Ты должен приехать ко мне, — говорил мне Ногай-хан. — Я устрою тебе приём и внука своего хочу перед людьми провозгласить одним из наследников.

Хорошо ему вот такие серьезные вопросы подымать. Трезвый. А мне приходилось пить. Впрочем, не хотел бы я, так и не пил.

— Не думаю, что это хорошая мысль, — отвечал я, собравшись с мыслями. — Не нужно передавать наследство тому, кто о степи будет знать только с рассказов. Твой внук — мой сын и мне решать.

На самом деле, я не видел будущее своего сына Петра в роли предводителя ногайцев. Тем более, что сейчас «на хозяйстве» был последний сын тестя, сводный брат моей жены. Пусть бы он меньше нервничал и проявлял лояльность к России, не думал о том, как сберечь своё будущее в роли предводителя всех ногайцев. А то узнает о другом наследнике, точно учудит что-то, отвернется от русского царя.

Удивительно, что несмотря на противоречия, разницу веры, пусть и через переводчика, но мы общались вполне мирно, практически как семья. Может, только немного больше уделяли внимания экономическим вопросам. Но ведь и в семье, когда там есть общая коммерция, тоже немало разговоров может идти о деньгах.

— Я куплю у тебя шерсти столько, сколько ты мне её продашь, — говорил я.

— Да, а я был на твоей фабрике. Так это называется? Почему бы такую не сделать у меня? — удивил меня Ногай-хан.

— Если будет на то воля твоя, то конечно. И даже больше того, я смогу добиться, чтобы ты получил заказ от государя на многие ткани, — говорил я.

Даже после того, как калмыки и ногайцы присягнули русскому государю, я не считал союз особо прочным, учитывая то, что пока серьёзных экономических предпосылок к нему нет. А вот если начинать создавать совместные проекты, от которых впоследствии будет зависеть благосостояние тех же ногайцев или калмыков, то союз станет более устойчивым.

Ведь ничто так не сближает народ, как взаимное обогащение и экономическая интеграция.

Моя жена переоделась. Сидела в традиционных одеждах ногайского народа. Пошла на уступки, вняла моим просьбам. И даже за такой вот шаг тесть уже готов соглашаться на все, чтобы я не предложил ему.

И при этом вызывала такой интерес с моей стороны, что я не мог дождаться, когда мы останемся с ней наедине. Всё-таки есть немалая привлекательность и шарм во всём восточном.

А ещё она была словно бы та новогодняя ёлка, украшена многими игрушками, в основном из золота. Мой тесть не поскупился, привёз невероятное количество золотых украшений. Причём у меня создавалось такое впечатление, что он где-то раскопал весьма богатые скифские курганы. Некоторые украшения были выполнены весьма искусно, с изображением коней. Я словно бы в музее находился.

Бедная Аннушка… А ведь на ней сейчас столько тяжести, что и ходить, наверное, тяжко. Думаю, что килограмма три золота сейчас висело на одежде, руках, шее, вплетено было в причёску. Ну да ладно, всё в казну семейную, всё пригодится.

Удивительно было то, что и моя матушка получила подарки от Ногай-хана. И сестра свадебный подарок получила от него. Даже жена Степана и та ходила с золотым браслетом, не снимала его, никак не могла налюбоваться. Нормально приехал, по-родственному. Ну и я в какой-то момент стал думать, чем ему помочь могу, чтобы не оставаться должным. Фабрика — это другое, она, находясь в ногайских степях, и мне нужна.

— Скажи, тесть мой, какие просьбы у тебя есть ко мне? — спросил я уже тогда, когда стоило бы и расходиться по комнатам.

Такое поведение ногайского правителя в какой-то степени было не свойственно ему, хотя, может, я плохо знал отца своей жены. Но во всех этих подарках, в этом заигрывании, улыбках, панибратстве, когда тесть принимал меня как за равного, отодвигая в сторону своего сподвижника и уже прославленного командира ногайских отрядов, Ибрагим-бея.

— Мне нужно твоё оружие и чтобы ты обучил ему три сотни моих воинов, — наконец прозвучала та самая просьба.

Вернее нет, учитывая то, сколько подарков мой тесть раздарил, он как будто бы уже купил и оружие, и стоимость обучения его бойцов.

— И я почему-то был уверен, что ты меня об этом попросишь, — усмехнулся я.

Власть моего тестя не была прочной. Среди ногайских орд, которые практически все дали клятву верности ногай-хану, было немало непримиримых, которые днём улыбались, а ночью случалось, что и нападали на патрули, которые мой тесть вынужден рассылать по округе, чтобы не жгли стойбища действительно покорных и подвластных ему родов.

И, конечно, Россия, пусть я об этом Петру и пока не говорил, она должна быть заинтересована, чтобы среди ногайцев было как можно больше лояльных существующей ситуации людей, чтобы не получилось так, что в скором времени могут убить моего тестя и власть перейдёт в руки противника Москвы.

Ногай-хан явно обрадовался тому, сколь быстро мы смогли договориться. Отчего-то он посчитал, что оружие, которое производится на наших мануфактурах, является секретным, тайным, возможным к распространению только лишь среди русских.

Что там наплёл Ибрагим-бей про чудесные русские ружья, которые могут стрелять далеко и уничтожать любых врагов, когда те ещё не могут ничего противопоставить? Наверное, всё то, о чём сейчас я подумал.

А ночью выдалась… Да никакой она не выдалась.

— Ну же? — И к чему такое поведение? — спрашивал я Анну.

— Не могу я, батюшка здесь, и вот не могу, — винилась она.

Отец, который её предал, который отдал её в аманаты, в заложницы, обрекая на бесчестие и на крайне сложную жизнь, странным образом оставался для Анны авторитетом. По крайней мере, когда он приехал, это стало очевидным.

Так что мне пришлось повернуться на правый бок, даже, может, продемонстрировать какую-то обиду и быстро уснуть.

А утро началось неожиданно. Нет, я привычно планировал у себя в голове день, предполагал, как везде успеть, когда в комнату зашел денщик.

— Твоё превосходительство… — вывел меня из раздумий Александр Данилович Меньшиков. — Письмо тебе от человека нашего в Речи Посполитой.

И тут же он, стараясь так, чтобы никто не заметил, даже слуги, что стояли у дверей и ждал распоряжений, положил на стол это самое письмо.

Я развернул… И…

— Твою же мать… Этого мне ещё не хватало, — в сердцах сказал я.

5 мая 1684 года.

Урок закончился. Я поблагодарил Базилевича за весьма содержательное занятие. Ошибки и недочеты с ним мы разбираем после, и уж точно не в присутствии государя.

Сегодня Базилевич преподавал царю физику. По моему учебнику, но со своим колоритом. Упоминание Господа даже при изучении Закона всемирного тяготения — это что-то странное. Но оно работало. Петр Алексеевич с привычными, вбитыми под корку головного мозга, околорелигиозными формулировоками воспринимал материал куда как быстрее.

Так что я был доволен Базилевичем и не жалел своего времени на то, чтобы немало чего ему объяснить, наставить на путь научного познания. Пусть бы стал великим ученым. Он же православный, почти что русский. И будет точно не один такой.

Но меня терзали смутные догадки…

— Ты иезуит? — как-то я прямо в лоб спросил Алоиза Базилевича.

— Я не вхожу в Орден, — отвечал он мне.

Можно было после этого еще с десяток вопросов накинуть. Ведь не было однозначного ответа, что «нет». Но я решил проследить за Базилевичем, понять, что за человек рядом со мной, с государем.

Нет, к Петру допускаются люди лишь после тщательной проверки, причем не только на откровенное оружие, но и манжеты проверяются, перстни, все, — можно же и яд принести. Потому я не боялся покушения.

Но складывалось впечатление, ну или это лишь ощущения, что со мной хотят говорить, наладить контакт, но уже на абсолютной иной основе. Не через силу, а договариваясь.

Так ведь я же не и не против. Тем более, что мне нужно бы знать, что делать со всем этим, как оградить своего сына Алексея от любых посягательств. И без того чтобы я понимал замыслы иезуитов, никак.

А так, ведь можно, под пристальным присмотром Русской Православной Церкви открыть за счет иезуитов даже пару школ. Ну и мы им что-нибудь… Например, что отменю охоту на иезуитов. Уже четверо в Речи Посполитой убито, один в Киеве. Говорят, что в Италии кого-то зарезали. Но связано ли это с объявленной мной награды, не понять. А так, да — я платил.

— Егор Иванович, ты хотел со мной еще о чем поговорить? — спросил Петр, когда за вышедшим Базилевичем стражник закрыл дверь.

— Вот, ваше величество, новые сводки о том, что происходит в Австрии, — сказал я, переходя сразу к делу и предоставляя Петру Алексеевичу несколько исписанных листов бумаги. — Это на немецком языке, но у меня есть перевод, если будет угодно. Но…

— Ты, как я погляжу, никогда не забываешь о том, что ещё и являешься моим наставником, — усмехнулся Пётр Алексеевич. — Что? На немецком читать? Упражняться в языке?

— Если так будет угодно Вашему Величеству, — сказал я.

— Угодно… Не идет у меня немецкий. Голландский — добрый, хфранцузский и то неплох. Не пойму отчего немецкий не так…

— А ты государь в иной раз девку бери не голландку, дочку мастера ювелира Пауля Ван ден Брука, а немку. Быстрее выучишься, — сказал я.

— Кто доложил? Говорил жа, кабы не прознали! — вдруг разъярился царь.

— Вот и наука, Ваше Величество. Доверяй, но проверяй. А еще не оставляй следов. Видели тебя и девицу Хариссу, в щели сарая, где ты ее мял в позах разных и видели…

— Но я…

— Государь! Тебе Господь Россию дал! Ты — Россия. Так и вести себя нужно, — сказал я.

Может и жестко, даже вероятно, что с последствиями. Царь еще и обижаться станет. Но если я ему такое говорить не буду, то кто? Честно признаться, если такими темпами пойдет, то ни одной девицы в Немецкой слободе не останется без того, чтобы похвастаться близостью с русским царем. И все это Лефорт.

— Лефорта не тронь! Не смей! Я остепенюсь! — сказал мальчишка.

Екарный же Бабай, ему всего-то чуть больше двенадцати лет. Да я в иной жизни, в его возрасте еще и не помышлял о женщинах. И вправду взрослеют в этой реальности на года три быстрее, чем в иной.

— Коли все так, то заимей себе одну полюбовницу, но не прикипай к ней, пусть мало кто знает о ней, — сказал я.

Если что-то победить нельзя, то его стоит возглавить. Нужно будет заняться поиском красавицы для Петра. Да чего там, есть у меня! Глеб Венский, мой адъютант, определился, наконец. Подурил голову рыжей, но выбрал Прасковью.

Конечно, рыжая-бестыжая может стать проблемой. Она ушлая деваха и окрутить царя-подростка способна. Но главное же вовремя пресечь. А так у меня будет еще один рычаг давления на Петра, ну и шпион. Хотелось бы знать, что поет в уши государю Лефорт и иже с ним. Но… двенадцать лет! И я уже не могу ничего сделать, кроме как стать во главе этого безобразия. Иначе найдутся те, кто Петру откроет не «окно в Европу», а врата разврата. А так, если умеренно, то и ничего же страшного. И до него юноши царские развратничали и после него будут, уж точно.

Государь стал читать, запинаясь, делая ошибки, но, между тем, его немецкий становится уже куда как лучше, чем, к примеру, год назад. Изъясняется очень даже недурственно, с ошибками, но государя все понимают, а он практически понимает в ответ, ну вот грамматика, конечно же, там всё печально.

Впрочем, мы ещё не смогли избавиться от всех ошибок, которые государь совершает, когда пишет на русском языке, чего уж тут думать о грамматике голландского, французского или немецкого.

Да, именно эти три языка и изучает Пётр Алексеевич, причём, по его собственному желанию, наиболее углублённо решил познать именно голландский. Всё равно есть у него определённая тяга к этой стране, влечёт она к себе.

— Сие означает, что цесарский император одержал победу под Веной? — спросил царь.

— Да, ваше величество, и известие об этом скоро придёт в Москву. Через неделю, али две. Но можно будет сыграть эту карту, — сказал я. — Мы же знать того не должны, что случился перелом в войне.

— Но как сыграть? — спросил Пётр Алексеевич, вставая со своего кресла и направляясь к окну.

Стояла знойная жара. И я бы, если уж быть откровенным, с превеликим удовольствием облачился бы в шорты и одел бы такую футболку, а не парился, пусть и в новёхоньком, но всё-таки пошитом из шерсти мундире генерал-лейтенанта.

И у окна-то оно полегче будет, чем внутри душной комнаты.

— Ты, по всему видать, хочешь, чтобы я сам сказал, как нам можно сыграть эту карту? — спросил царь.

— Если так будет угодно Вашему Величеству, — сказал я.

Он задумался. Так уж выходило, что даже когда мы не были на уроках, всё равно, так или иначе, во мне пробуждался дух наставника, и я вот порой ставил такие проблемные задания перед государем, предоставляя возможность выбрать тот вариант решения, который был бы полезен для России.

— У нас нынче заключено соглашение с турками. Ни мы, ни они его не нарушали, но чтобы считаться державой, которая победила османов… И не разорвем это перемирие, так и не станем державой-победительницей в очах Европы.

— Позвольте, Ваше Величество, похвалить вас, как ученика. И одновременно восхититься вами, как моим монархом. Нет большего счастья, чем служить вам, — сказал я.

— Ты это чего, Стрельчин? С чего расплылся в европейских поклонах и в словоблудии? Обычно говоришь иначе, — сказал царь и прищурил левый глаз.

Знаю такое выражение лица, словно бы пытается просканировать меня и в чём-то уличить.

— Ваше величество, если вы хотите помочь мне, Отечеству, верному вам Богом… Видит Бог, что я ни на кого и никогда клевету не возвожу, не осуждаю, со всеми разговариваю и прислушиваюсь ко всем. Но нынче я уже не в силах. Или мне вызывать на дуэль боярина Шеина, или же я стану переманивать последних мастеров из Пушкарского приказа и делать такой Приказ у себя, в Русском торгово-промышленном обществе, — сказал я.

Было неприятно. Не люблю я кляузничать, обращаться к вышестоящему руководству, чтобы оно помогало решить проблему, которая, казалось, моя, и не нужно дёргать начальника по пустякам.

Но прошло полгода с того разговора с Шеиным, главой Пушкарского приказа, когда мы с ним вроде бы как договорились о том, что будет создана пушка с конусной камерой. Но нет, никакой пушки до сих пор нет, идёт какая-то возня…

Причём никто не может объяснить, чем вообще занимается нынешний Пушкарский приказ. Где эта самая пушка, есть ли прототипы у неё, были ли попытки её создать? Молчат. Закрываются.

Он со мной не ругается, не оскорбляет, что ещё усложняет больше дело. Было бы иначе, да хотя бы поговорили бы на повышенных тонах, да этот спор дошёл бы до государя. Он любит решать всякие проблемы личностного характера между боярами, видимо, считая себя достаточно взрослым и мудрым человеком, чтобы влезать в межличностные конфликты умудрённых мужей.

Но нет. Меня просто игнорировали. И, признаться в этом царю, это стоило для меня определённого мужества.

— Нынче же вызову Шеина, и поговорим, что да как. И ты останешься и дождёшься, — сказал государь.

— Ваше величество, подобная ссора с этим господином приведёт к тому, что дело остановится. Он, конечно, послушает тебя, но придумает множество отговорок для того, чтобы ещё дольше не делать ту самую пушку, которую я жду, чтобы подать вам, ваше величество, предложение по изменениям в русской артиллерии, таким, которых нет ещё в Европе, но которые поставят наше артиллерийское дело на недосягаемую в нынешнем времени высоту.

— Как я разумею, ты не хочешь, чтобы он подумал, что это ты жаловался? — спросил государь.

— Ваше величество, ты уж прости, но как-то складывается так, что иные бояре — как те дети: то им не скажи, это им не сделай. Обидятся и все наперекор делают. Да и Бог бы с ними, но ведь дело превыше всего. И уж лучше так, хитростью обойти, но чтобы дело спорилось и сладилось, чем напролом и с грубостью, — сказал я.

— Да помню я наши уроки, объяснял ты мне это. Что к каждому нужен свой подход, рубить с плеча всегда успеется, — задумчиво говорил Пётр Алексеевич. — Ну пусть будет так, переговорю с ним. Ты же мне о той пушке уже не единожды рассказывал, поведай. Вот и спрошу, как дела обстоят, дам сроку не более месяца, чтобы было готово. Или там сложности превеликие есть?

Не хотелось мне говорить Петру Алексеевичу ещё, но на самом деле прототип единорогов у меня уже есть, и не один, а сразу пять пушек сделали. Может, показать Пушкарскому приказу? До этого не возникало такого желания.

Во-первых, если к одному и тому же проекту прикладываются две силы, которые обладают сравнимым изобретательским и инженерным потенциалом, то на выходе мы можем получить два проекта, одинаково жизнеспособных, что тоже хорошо, и наши войска двумя полевыми орудиями можно оснастить, трёх- и шестифунтовыми; или сделать из двух проектов один, но за короткое время наладить масштабное производство.

— Ну так что, ваше величество, скажете насчёт того, какие сведения я предоставил об Австрии? — возвращал я Петра Алексеевича к первоначальной теме моего доклада ему.

— Повелю Прозоровскому, дабы он вместе с фельдмаршалом Ромодановским быстро придумали, к чему это нам придраться, чтобы нарушить перемирие с турками и объявить им войну, — всё прекрасно уловил государь.

Не то что я никак не могу нарадоваться на Петра Алексеевича, да и не знал я его тем, каким он был в иной реальности, но что уж точно — сейчас передо мной умный и изворотливый правитель. Не смотри, что юнец — умеет найти нужное решение, достойное высокой дипломатии.

Ведь по всему выходит, что мы, вроде бы как, ещё и не узнали о том, что турки разгромлены, ну или получили достаточно серьёзное поражение, хотя до полного разгрома, как мне кажется, там ещё далеко, но объявляем войну османам. То есть мы в данном случае придерживаемся союзнических отношений в рамках Священной лиги. И как стало возможным, вновь включаемся в войну по своей воле, а не потому, что хотим примкнуть к победителю.

И тогда юридически нас уже никто не сможет обвинить в том, что Россия, дескать, вела сепаратные переговоры с османами и предала весь христианский мир. Всё будет выглядеть как хитрость русского царя, который облапошил османского султана, подготовился и теперь готов воевать.

— Государь, есть то, что теперь плохо лежит, — может, я слегка увлекался, и мой доклад сейчас выглядел словно бы урок.

— Ты про Подолье и Волынь, которые нынче принадлежат туркам, и то, что началось в Польше? Оттого они не смогут никак повлиять, чтобы мы не взяли те земли? — проявил догадливость Пётр Алексеевич, или не его это слова, — Об том и Прозоровский сказывал и Лефорт совет давал. Думаю я.

Я и сам знаю, что вопрос поднимался не только мной, но и некоторые бояре также выступали за это. Особенно Григорию Григорьевичу Ромодановскому хотелось устроить реванш Чигиринским походам, забрать у турок всё то, что раньше турки забрали у Польши.

— Крепко думать надо. Но я тебя услышал, — сказал государь.

— Тогда, ваше величество, ещё вот это, — сказал я, извлекая из внутреннего кармана ещё одну бумагу.

Это был доклад от моих шпионов, которых я заслал в Швецию.

Да, я начал действовать в этом направлении и пока, не сказать, что имел большие успехи, и похвастаться сетью агентов не мог. Как минимум уже потому, что не сказать, что они такие уж и молодцы и имеют доступ к важной информации.

Например, в Австрии у меня не было ни одного высокопоставленного офицера, который бы мог передавать информацию, однако бывший бургомистр Вены, которому я обещал в скором времени хорошее трудоустройство в России, вполне справлялся со своими обязанностями.

Ведь достаточно было увидеть, как прошло сражение, или что оно не закончилось, но понять кто выигрывает, чтобы доложить мне. Вот, ещё не отгремело сражение, а уже гонец одвуконь направился в Россию, без отдыха и с редкими перерывами на сон, летел, чтобы привезли сведения. Он доставил бумаги до ближайшего почтового отделения на территории русской державы.

А с учётом скорости передачи информации, когда после победы нужно обязательно пировать несколько дней, потом отходить от такого пиршества и лишь после думать, что делать и кому рассылать какие письма, ко мне информация отошла куда как быстрее.

Что касается Швеции, то там просто живут люди, которые знают, на что обращать внимание. В нынешних условиях крайне сложно скрыть приготовления к войне.

Например, если жить недалеко от военного городка, где будут тренироваться шведские воины, которые уже, как оказалось, имеют примкнутые штыки — уже своего рода маркер к перевооружению страны. А страна перевооружается всегда лишь для того, чтобы воевать. Иначе смысла нет тратить большие средства на оружие.

— Хочешь начать войну со шведом? — серьёзными, не своими, не подростковыми глазами посмотрел на меня государь.

— В этом году или через год, но воевать со шведом придётся.

— Знаю я, что к Балтике выходить нам нужно. Но пока ты не вернёшься с Великого посольства, никакой войны не будет, — припечатал государь.

— Как будет угодно вашему величеству. Но план на военную кампанию я вам в ближайшее время предоставлю. Бить нужно сильно, много где, неожиданно и так, чтобы выключить флот Швеции, — сказал я.

— Если ты мне такой план предоставишь, чтобы всё это сладить, то я фельдмаршалом назначу тебя, — усмехнулся Пётр.

Я ничего не отметил, лишь только поклонился и вышел из комнаты будущего императора.

У меня как раз ещё была назначена одна встреча через полтора часа, и здесь, недалеко, в лесу. То самое письмо… Нужно узнать, к чему и зачем мне сообщили такую тайну. И я, как ни размышлял, не мог придумать, что могут сделать хранители этого секрета, зачем это все? Хотят шантажировать меня? Не выйдет. Предать позором вдовствующую королеву Марию Казимиру? Ну и Фридриха Августа подставить, чтобы его не выбрали королем? Вот это возможно.

Человек от Сапег уже как месяц назад доставил письмо, сам собирался скрыться, конечно же, его отловили. Отпустили. И уже приехал тот, кто говорить уполномочен со мной.

«Дитя, которое у тебя, — плод греха жены Собеского и Фридриха Августа Саксонского», — всего-то было написано на целом листе бумаги.

И что из этого следует? Ни курьер, ни кто другой мне ответить не мог. В общем, не так чтобы я хоть кого-то и спрашивал. Не знает об этом даже и Аннушка.

Отдавать своего сына будь кому я не собирался ни при каких условиях. А то, что он мой, — то не только порыв сердца и эмоции, это и всеобщее признание. Ведь Пётр Алексеевич был крёстным отцом не только своего тёзки, моего биологического сына, но и Алексея. Как выяснилось, если всё же написанное в том письме правда, — ребёнка королевских кровей. Как русский царь позволит своего крестника кому отдать?

Да, Фридрих Август Саксонский ещё не стал королём Речи Посполитой. Да и Марыся, Мария Казимира, была француженкой и, может, аристократического рода, но не королевского. И всё равно по крови этот ребёнок был очень даже знатным.

В общем, буду гордиться происхождением своего сына молча. Нечего будь кому знать об этом не нужно. Но, если от меня подобная информация никуда не уйдёт, то далеко не факт, что её не разболтают те люди, которые встретиться со мной возжелали.

Опушка и поляны чуть в глубь Соколиного леса уже знали историю моих встреч. Я даже рассматривал эту самую поляну, где когда-то подверглись пытке иезуиты. Шикарная мудрость, что если нет человека, то и нет проблем, связанных с ним, вполне применима и в моем случае. Так что я был готов убивать.

— Говори, что ты хочешь! — сказал я подошедшему верхом на коне к моему эскорту человеку.

Знаю, что предварительно его спешили, обыскали, район отцеплен, чтобы никаких сюрпризов не было. Но общаться позволили верхом.

— Мой господин Ян Казимир Сапега просит тебя, генерал Стрельчин, о помощи. Господин помнит, что когда ты предлагал ему помощь. А также мой господин знает, что у тебя есть те воины, которые смогут ему помочь не проиграть эту войну. Какова цена будет твоя?

Да, очень интересный расклад. Что характерно: не давит на то, что тайна происхождения Алексея станет кому-то известна. Видимо, сильно припекло.

— Что о том письме скажете? — спросил я.

— Ясновельможный пан просил передать, что, как бы ни сложилось, но от него эта тайна никуда не уйдёт. Так что письмо было скорее для того, чтобы ты, пан Стрельчин, встретился со мной, — сказал неизвестный мне человек.

Он, конечно же, представился, но я не уверен, что собственным именем. Да и не сказать, чтобы это имело какое-то ключевое значение в том, что сейчас происходит. Ну, если только не враги Яна Казимира разыгрывают какую-то свою интригу и решили меня в ней втянуть.

Однако для этого нужно ещё знать о том, о чём мы с великим канцлером, когда он был ещё в посольстве в Москве.

— Дай мне несколько дней подумать. Я потом отдам тебе ответ, — сказал я.

— Я приду к тебе за ответом через два дня. Предупреди охрану свою, а то они, как видят мои одежды, тут же готовы нападать, — сказал посланник от Сапег.

— А ты бы переоделся из польского платья хотя бы в немецкое, так и меньше бы привлекал к себе внимание. Или думаешь, что в Москве сейчас нет представителей от Радзивиллов? — спросил я, в принципе уже начиная торговаться. — Что заплатит ясновельможный пан Ян Казимир? А то можно спрашивать об оплате с его врагов.

— То, что ты попросишь, и, возможно, даже немного сверху, — отвечал мне посланник.

Нет, я знал о том, что коалиция против Сапег складывается весьма и весьма внушительная. Опальный род в целом оттирают от того, чтобы этот клан принял участие в выборе короля. При этом уже почти понятно, что королём будет Фридрих Август.

Вот только выборы откладываются ровно на тот срок, пока не будет решён вопрос с противостояниями магнатских кланов в Речи Посполитой. В реальности подобное случилось несколько позже и стоило Сапегам полного поражения по всем фронтам и немалой крови. А их бывшая величественная резиденция в Ружанах была уничтожена, как и экономическое могущество этого рода.

Помочь или не помочь? С одной стороны, я прекрасно понимаю, что даже с моей помощью, если только я не стану влезать сразу двумя ногами в это дурно пахнущее дело, Яну Казимиру не выстоять, не свести в ничью. И, судя по всему, он это тоже понимает, поэтому просит скорее дать возможность ему не проиграть.

А это бы значило для России только то, что междоусобную войну в Речи Посполитой можно и нужно затягивать ровно настолько, насколько будет нам полезно, не предоставляя возможности, но истощать силы всех противоборствующих сторон.

И ведь это прекрасная возможность сперва, может быть, только с Сапегами, а потом через посредников и с их врагами поступать ровным счётом так, как Соединённые Штаты Америки некоторое время делали во время Второй мировой войны. Да и в Первую мировую войну отметились тем же. Торговать со всеми, зарабатывать на воинственности соседей.

— Я согласен. Не будем ждать двух дней. Я отправлю с тобой две сотни своих бойцов, которые будут вооружены так, что заменят целый полк. И двадцать пушек. Дам Яну Казимиру пять тысяч ружей, но по большей части турецких мушкетов. Но за всё за это он должен будет заплатить очень дорого, — сказал я, подумал, а потом сделал вид, что подумал…

— Ну же, назови, пан, сколько хочешь за это многое! — проявлял нетерпение переговорщик.

— Семьсот тысяч злотых! — сказал я, и было видно, что у поляка перехватило дыхание. Сумма казалась неимоверно огромной.

Вот только не надо мне здесь сейчас петь о том, что я запросил так, как не смогут никогда расплатиться представители этого рода. Любой, кто интересуется, будет знать, что у Сапег такие деньги есть. Вообще пока что польская магнатерия всё ещё считается одной из самых богатейших в Европе. Они богатейшие, держава из становится наибеднейшей. Парадокс. Явный недостаток шляхетской демократии и слабости короля.

Ну а мне и России такие деньги точно не повредят. У нас впереди ещё Северная война.

Ружаны.

7 мая 1684 года

Касем чуть приподнялся, выглядывая из высокой травы. Его лицо было измазано сажей, если бы кто-то смотрел именно в ту точку, где сейчас находился русский диверсант, то вряд ли мог даже узреть и белки глаз Касема.

Взгляд был мимолётный, быстрый, но острый. Командир диверсионного отряда умел оценивать обстановку моментально, только окинув взглядом, сразу пряча глаза.

Касем буквально несколько секунд подумал и все бойцы группы видели его приказ. Знаками, уже давно разработанными в усадьбе Стрельчина и которым в обязательном порядке учат всех засадных воинов, Касем лишь кистью одной руки скомандовал:

— Первая тройка берёт костёр по правую руку на три часа. Вторая тройка продолжает движение, не поднимая головы. Третья тройка остаётся на месте и винтовками прикрывает всю группу.

Удивительно. Много подробностей можно рассказать тем тайным языком жестов, придуманным генерал-лейтенантом. Да все можно сказать всего лишь жестами.

Работа продолжилась практически бесшумно, были вырезаны караульные у костра, всё четверо, двое из которых откровенно спали сидя. Русские бойцы везде действовали одинаково: одной рукой закрывая рот, второй рукой нанося удары ножом в печень. К сердцу в таких условиях не всегда пробьешься.

И всё же войска, которые привели к Ружанам участники антисапеговской коалиции, не сказать, чтобы сильно отличались дисциплиной. Порядок можно было встретить лишь только в отдельных отрядах. А так… для многих шляхтичей, что приняли сторону Радзивиллов, Пацей, Огинских… для них все происходящее — развлечение, ну или даже дань моды. Стало выгодно шельмовать Сапег. Отсюда и такая массовость в в союзном войске. Но ведь много — не значит эффективно. А порой это означает хаос.

Впрочем, это было закономерно. Нельзя взять и вдруг создать мощную и организованную армию, если она состоит даже не из десятков лоскутков, а как бы не из сотен. Возможно, если бы нашёлся гениальный художник, который сложил бы в правильном порядке эту мозаику, то и вышло бы так, что Речь Посполитая, несмотря на разгром под Веной, опять имеет армию, способную решать даже сложные задачи и удержать Польшу от падения в пропасть.

Магнатская вольница не подразумевает порядок и дисциплину. По крайней мере, на том уровне, как это должно быть в регулярной армии. Нужно же и единоначалие и согласованность действий. А тут каждая сотня, как отдельная армия, никому не подчиненная.

Но ведь никто не предполагал воевать с кем-то другим, кто будет разительно отличаться в своих возможностях от коалиции. Да и вовсе, Огинские, Радзивиллы, Пацы, другие участники сборища против ещё недавно казавшихся всесильными Сапег скорее пировали на свежем воздухе, чем воевали. Или нет, организовали таким образом знатную охоту. На людей…

А тут неудача… Русские наёмники пожаловали. Вот вроде бы никогда русские в наём не ходили, а тут прямо три сотни пришло, да ещё с таким оружием, о котором в магнатской армии и не помышляли.

Русский отряд устроил засаду, и авангард союзнической армии под предводительством Доминика Николая Радзивилла, может, и не был разгромлен, но потерял крайне немало своих воинов.

Сразу семь заложенных фугасов взорвались в толпе беззаботно идущей на военное развлечение армии. А потом штуцерники ещё не менее пятнадцати минут не давали возможности не то, чтобы противодействовать бойцам, которые были в засаде, но хотя бы организоваться для обороны.

Если бы ещё в этот момент ударила гусарская кавалерия Яна Казимира Сапеги, союзническое войско, почитай, было бы разгромлено ещё на подходе к резиденции рода Сапег в Ружанах. Ну и война закончилась. Что не в интересах России.

Но Касем тогда высказал немало далеко не цензурных слов в сторону Яна Казимира. Очевидно же было, что бывший канцлер Великого Княжества Литовского, второй человек после короля в Речи Посполитой, хотел использовать русских как мишени.

А тут вышло, что выпустил серьёзные возможности в той войне, которая только-только разгоралась и которая могла затянуться на долгие годы.

Касем полз к своей цели. Медленно, но уверенно. Посты были сняты быстро и бесшумно, так что спешки быть не должно.

А вот участники антисапеговской коалиции спешили. Думали сходу взять резиденцию Сапег в Ружанах. Не вышло и теперь уже два дня ненавистники власти рода, хозяев резиденции, засыпают замок в Ружанах пушечными ядрами.

Командир русского отряда, пусть и был сам татарином, даже мусульманином, но воевал за русского царя и хотел доказать, что с покровительством Аллаха воин еще лучше воюет. Вот и старался.

Он прекрасно понимал, что если это будет продолжаться обстрел ещё три или четыре дня, то вполне возможно, что защитникам придётся туго, и начнутся нескончаемые штурмы далеко не самой сильной крепости.

Так что решение о том, чтобы взорвать самый большой склад пороха и бомб напрашивалось само собой. Особенно в свете той науки, что Касем постигал в усадьбе Стрельчина. Тем более, что противники, несмотря ни на что, даже на здравый смысл, сильно выдвинули на переднюю линию свои склады.

И не оправдывает их и то, что целью было иметь возможность пополнять быстро иссекаемые запасы. Прямо подставлялись противники. Так что Касем еще думал: а не заманивают ли в ловушку его отряд. Но разведка и анализ показал, что нет. И решение бить по складам полностью отвечало тем задачам, которые стояли перед русским отрядом.

Касем, как и его бойцы, воевали на стороне Яна Казимира уж точно не из-за денег. Хотя и следовало бы понимать, что магнат платил просто астрономические суммы, неприличные деньги. Но важнее иное.

Польская междоусобная война — по сути тип гражданского противостояния — должна продолжаться. У Касема задача сохранять период безкоролевья, как можно дольше. А лучше, конечно, добиться того, чтобы польская государственность так и не вышла из кризиса. Потому воевать нужно постоянно.

Касем вновь поднял голову. Снова последовали приказы. Забрезжил рассвет, и времени на то, чтобы выжидать, не оставалось. Теперь — быстрые и решительнее действия.

Он, а следом за ним сразу два бойца, стали устанавливать гаковницы-гранатометы, заряжая их специальным боеприпасом с горючей смесью. Да и выставлять-то особо не нужно. Прислонить к земле, да и выжать спусковой крючок.

— Бах-бах-бах! — сразу три выстрела.

Это отработали стрелки. Значит, группа всё же обнаружена. Но поздно. Для противника точно поздно. А вот задачу нужно выполнить. Тем более, что операция входит в завершающий этап.

— Пух! Пух! Пух! — из трёх гранатомётов-гаковниц, приставленных к земле, устремились гранаты.

Сто метров, ну чуть больше, именно это расстояние разделяло Касема от первого склада, самого крупного. И на такое расстояние теперь уже спокойно добивали гранатометы русской выделки.

При подготовке операции были определены реперные точки, то расстояние, с которого можно было наверняка попасть по складу. Касем готовился два дня. И были проведены все расчёты, так что пока все работали спокойно, без надрыва, практически по тому сценарию, который был разработан диверсантами.

— Уход по второму плану! — скомандовал Касем, когда убедился, что склад начинает гореть и дело сделано.

— Ест по второму плану! — отозвались бойцы, максимально разгружаясь, чтобы иметь возможность быстро передвигаться.

Оставляли на земле и гранатомёты. Уйти всей группой намного важнее, чем это оружие. И теперь по всем расчётам оставалось три минуты, пока не сложится ситуация таким образом, что диверсанты будут окружены и разгромлены. А еще срочно нужно покинуть место взрывов. Разлет ядер и картечи, что может быть на складе больше двухсот метров. Бежать!

Да, операция разрабатывалась с учётом активных и быстрых действий противника. Но лучше переоценить врага, чем полагаться на его нерасторопность и ошибки.

Хотя люди, которые были собраны в отряде Касема, стоили куда как больше, а может, и вовсе являлись бесценными.

— Ба-ба-бах-бах-бах! — взрывались и взлетали в воздух бочки с порохом, бомбы.

В округе начался Армагеддон.

— Вжиу… — не сильно далеко от уже бегущего во всю прыть Касема пролетело небольшое пушечное ядро.

Нет, он не испугался, может, лишь только того и опасался, чтобы такой огромный склад весь прогорел. Вот это беспокоило Касема, когда он замыкал бегущих воинов.

Еще эти сомнения? А что, если диверсия была избыточной, и уже в ближайшее время коалиция магнатов может запросить мирных переговоров с Сапегами? А задача состояла в том, чтобы как можно дольше сохранять безвластие и анархию в Речи Посполитой. Вот и получалось, что не делай — это плохо. И делай — это не хорошо.

Вот только с каждым взорванным польским складом, с каждым погибшим поляком, уменьшаются возможности Речи Посполитой оставаться сильной региональной державой. И это, ставший государственником и проникшийся идеями Стрельчина, Касем, прекрасно понимал.

Москва

8 мая 1684 года

— Я рад, Артамон Сергеевич, что ты принял правильное решение, — сказал я, крепко пожимая руку Матвееву.

В этом рукопожатии была не только вежливость — в нём читалась уверенность в начале чего‑то большого. Новое направление моей коммерческой и производственной деятельности должно принести и прибыль и России заметный рост.

— Правильное оно али ложное, мое решение — время покажет, — пробурчал боярин, хмуро глядя исподлобья.

В его голосе звучала осторожность. Не знал бы Матвеев, сколько я заработал на своих поместьях, в том числе и на тех, что считались еще недавно убыточными, во век не пошел бы на соглашение об аренде.

— И тот доход, который будет с твоих земель тебе приходить, — ответил я Матвееву, выдерживая его взгляд, — что, первая ласточка, пожалуй, и самая жирная из всех ласточек, которых можно найти в России, решила воспользоваться моими услугами?

— Вот и не ведаю, — смеялся Матвеев. — Обижаться мне на сравнение с жирной ласточкой, али нет.

— Ну же, Артамон Сергеевич, — смеялся и я. — Ты, опосля государя, да патриарха, тот, кого обижать, как самогубством заниматься. Да и какие ссоры, коли ты услуги мои принимаешь.

Конечно, не моими лично, а те, которые предоставляет Хозяйственное Товарищество Стрельчина. Но сути, если бы не я, то никаких новшеств в сельском хозяйстве ещё долго бы не было.

Даже в одной реальности, насколько я помню, Пётр Великий не так чтобы сильно изменил сельское хозяйство. Да, принёс в Россию, и то не сразу, нормальную косу — и на том спасибо. Увеличились возможности для прокорма скота, так как можно больше заготовить сена. И что еще?

В остальном… Картошку так толком и не распространил, хотя, вроде бы, были потуги в этом направлении. Сам ее ел. Севооборот не ввёл. Даже трёхполье не везде в России распространено, что уж говорить про более сложные системы! Ну и всё остальное… Подсолнухов, как и подсолнечного масла, нет. Кукурузы нет. Никак не используются те преимущества, которые могут дать культуры «колумбова обмена» — а ведь они способны кормить целые губернии!

— Подписываем? — спросил я, уже поспешая на встречу с патриархом.

На приватную встречу. И, судя по всему, очень и очень сложную. Меня же обвинили в сочувствии и даже тайном исповедовании старообрядчества. Новая атака пошла со стороны… А вот тут нужно выяснить. Почему-то я думаю, что патриарх тут не причем. Но поговорим — узнаю.

Так что я уже вроде бы собрался уходить, но Матвеев вновь вернулся за стол переговоров в моей московской усадьбе — и опять начал перечитывать договор. Всё думает, что я его в чём‑то облопашил.

Конечно, то, что я предлагал, по сути, могло выглядеть и так, что я себе в убыток готов работать. Ведь боярин передавал мне все свои земли под управление при том обещании, что уже в этом году он не получит ни на копейку меньше заработка с поместья, чем это было в прошлом году. Ну и то, что будет заработано сверх гарантийного, — это делится напополам.

Но Артамон Сергеевич искренне считал, что его земли находятся в полном порядке, ухожены и приносят тот доход, который могут, ибо земля родить больше положенного Господом не может. Вот и выходит, что он словно бы решил проверить меня, ну или подставить. Ведь я не мог не выплатить минимум. А там…

— Токмо, боярин, кабы не было каких коллизий и не случилось пожаров и не…

— Я не стану чинить никаких непотребств, — понял Матвеев о чем я.

И удивительно, что не обиделся, продолжал читать документы, а я сдерживал усмешку. Если ещё в прошлом году я мог бы сомневаться, да и вовсе не пошёл бы на такую авантюру, то сейчас авантюра перестаёт быть таковой — это уже рачительность и расчёт.

Я уверен в своей правоте после того, как я всё‑таки подготовил обстоятельный труд об особенностях ведения сельского хозяйства в России — труд, который я пока ещё не предал огласке общественности, хотя сразу пятьдесят экземпляров книг прямо сейчас в печати.

Я же планировал, чтобы эту книгу еще изучали в наших школах, писал с тем расчетом. Потому и тираж такой большой… Да! И смех и грех, но пятьдесят книг разом издать — это огромный тираж. И деньги заработаю на продаже книг, и прославлюсь еще и в этом направлении и России дам толчок к развитию.

Так что решил и рыбку съесть, и… Не очень хорошее сравнение, но смысл поговорки подходит. Так что распространять новые веяния в сельском хозяйстве по всей России я собирался, в том числе, используя и алчность, и жажду наживы, присущую абсолютному большинству помещиков. С одной стороны, я давал гарантию, что они получат никак не меньше той прибыли, которую имели раньше, но обещал перспективы — что прибыль будет больше.

Выходит, что, с одной стороны, я буду зарабатывать, причём рассчитываю, что это будут немалые деньги, с другой стороны, доходность ведения сельского хозяйства в России постепенно, но неуклонно будет возрастать.

Ведь достаточно было поймать такую жирную птицу, как я уже выразился, «жирную ласточку», Матвеева, чтобы ко мне в итоге потянулись многие. И только так в России будет и картошка, и на юге России станем культивировать кукурузу с подсолнечником, да и сахарную свёклу перерабатывать станем. Если в таких новшествах будут все или многие заинтересованы, они появятся.

— Хитрец ты, Стрельчин. Но вот нынче даже не пойму, в чём, — расписался в собственном бессилии найти какие‑то подводные камни боярин Матвеев, отложив перо и устало откинувшись на спинку кресла.

Я промолчал. Время покажет. А у моих людей будет в этом году крайне много работы. А там подучатся и управляющие самого Матвеева, и тогда, учитывая то, что аренда поместий Артамона Сергеевича предусматривает никак не меньше тридцати лет пользования — при условии, конечно, что мною не будут нарушены договорённости о выплате указанных сумм денег, — в России раньше, чем в других странах, начнётся аграрная революция.

Вопрос полевого сельско-хозяйственного сезона терзал и заставлял задумываться уже в которую неделю. Многие процессы, конечно, осуществлялись и без моего ведома. Если бы я вникал абсолютно во всё, то меня просто бы не хватило. Но вот некоторые мероприятия всё‑таки мной были осуществлены.

Я собрал и направил многих людей на огромные просторы на территории будущего Донбасса, пока что называемый Диким полем. Направил туда сразу тысячу крестьян, а ещё четыре сотни бойцов охраны, чтобы все они, с одной стороны, укреплялись, обустраивая сразу несколько крепостиц, а с другой — должны были землю пахать, высаживать пшеницу, но выделить немалое земельное пространство и для освоения новых культур.

Подсолнечник, в котором я видел просто маслянистое золото, потому как можно будет торговать этим продуктом повсеместно и задорого, пока что — декоративное растение. Кукуруза, не сказать, что с большими початками, хотя та, которую мне привезли, вполне сносна, и початки были даже с ладонь. И вот всё это будет культивироваться и селекционироваться на моих землях, на Диком поле.

Да, развернулся я не на шутку. Это если, конечно, считать ту прибыль, которую сам получаю, и сколько денег вбрасываю в оборот, начиная новые проекты. Примерно посчитал — и на данный момент более ста двадцати тысяч рублей у меня в обороте. А по нынешнему рублю эта сумма сопоставима с теми миллионами в крепкой валюте в будущем.

С Матвеевым расстались. И хорошо, что он не предложил никаких совместных обедов, распития медов или вина. Ещё очень много дел было. Но самое главное — это нужно было как можно быстрее оказаться рядом с Аннушкой. А потом патриарх… А я хотел посмотреть на результаты испытания трехфунтового единорога — нового артиллерийского русского орудия.

В последнее время ей нездоровится, да и живот уже изрядно вырос. Это выглядит, как бабки говорят, так, будто могут случиться ранние роды. И уж если это и произойдёт, то я должен быть рядом.

Конечно, я ни разу не акушер и не генеколог, но, по крайней мере, если уж возникнет серьёзный вопрос и повитухи будут разводить руками, предлагая жене исповедоваться, ибо ребёночка достать нет никакой возможности, — то буду рисковать и проводить кесарево сечение.

Я уже говорил по этому поводу с доктором Бергером. И он даже принял все мои аргументы, рассказывая о том, что знает о такой операции, хотя ни разу её не делал и, как он признавался, опасается разрезать живот и становиться чуть ли не Богом, ибо рождение ребёнка теряет сие таинство, болезненное наказание, которым подарил женщин сам Господь Бог. И кто мы такие, чтобы вмешиваться в это?

Подход исключительно странный, но, если ни разу не делал, то практиковаться на моей жене лучше не стоит. Лишь только в том случае, когда я буду рядом и точно других способов спасти жену и ребёнка не будет.

Так что быстро домой, разговор с доктором, патриарх… И никто так, как я в этом времени не живет. Все бегу, боюсь не успеть. Это привычка из прошлой жизни. Но я такой и я уже многое сделал и сделаю больше. А лежать на печи — оказывается древняя русская мечта. Но она не для всех. Не для меня.

Москва.

8 мая 1684 года.

Наконец-то экипаж замер. Я прибыл к себе. Точнее, к той части своей обширной московской усадьбы, которую я, наперекор всем домостроевским традициям, выделил под нечто совершенно новое для Москвы — подобие европейского отеля или доходного дома. Здесь я принимал просителей, здесь жили нужные мне люди, и здесь же, в дальних покоях, порой ночевал сам, когда дела не отпускали до глубокой ночи.

Но сегодня я спешил.

— Вы ещё здесь? — я остановился на верхней ступени крыльца, не скрывая раздражения.

Саксонец Густав Мельке был тут как тут. Его сутулая фигура в тёмном, явно не по нашей погоде легком камзоле казалась неуместной кляксой на фоне свежевыбеленной стены. Он переминался с ноги на ногу, словно назойливая осенняя муха, которая никак не желает впадать в спячку.

— Вы так и не ответили, сударь, — голос саксонца дрогнул, но в нём прорезались визгливые нотки. Он нервно комкал в руках замшевые перчатки, то сжимая их, то расправляя. — Мой курфюрст ждет решения.

Его акцент резал слух. Жёсткое немецкое произношение, смешанное с попытками говорить на «высоком штиле», звучало сейчас как скрежет железа по стеклу. Впрочем, немцев в Москве становилось всё больше, и то, что они стараются учить русский, — знак добрый. Но конкретно этот немец испытывал мое терпение слишком долго.

— Нет, герр Мельке, я вам ответил, — я начал медленно спускаться по ступеням, нависая над ним. — Мой ответ вам не понравился, но это уже, как мне кажется, — ваша проблема. Отстаньте от меня и от моих сыновей. Если вы не покинете Россию в ближайшие два дня, то так и знайте, что я найду способ либо вас арестовать и сослать в нашу русскую Сибирь, причём в кандалах, либо просто убью вас, — злостно сказал я, чеканя каждое слово, чтобы оно врезалось в его сознание, как клеймо.

— Вызываю вас! — прокричал саксонец, оглядываясь по сторонам, ища, видимо, поддержки, что кто‑то услышит его возгласы, и тогда у меня не будет никаких шансов отказаться от этой дуэли. — Вы оскорбили мою честь. Дуэль!

Его голос дрожал от возбуждения и страха одновременно.

— Если вы не хотите прямо сейчас получить от всей широты русской души кулаком в ухо, чтобы оглохнуть на всю оставшуюся жизнь, то вы уйдёте. Что касается дуэли, то в ней нет никакого смысла. И если вы будете оскорблять боярина российской державы, то прямо здесь и сейчас я, не мудрствуя лукаво, вас убью, — сказал я, глядя ему прямо в глаза, чтобы он понял: это не пустые угрозы. — Вы в той России, которая еще мало взяла из Европы. Так что биты будете и делов.

А после сделал знак своим телохранителям, которые, конечно же, всегда начеку, и направился наконец домой, в отчий дом, где сейчас под наблюдением моей матушки, ну и докторов, находилась Аннушка.

Этот саксонец — это посланник Фридриха Августа, того самого, который ещё не стал Августом Вторым, королём Речи Посполитой. Но прелюбодей клятый некогда совратил жену Яна Собеского, и вот от этого греха и родился сын, но мой — Алексей.

— Опомнился папаша, — сжимал до хруста я кулаки.

Отдавать сына я не собирался хоть саксонскому курфюрсту, хоть королю Польши, хоть самому папе римскому. Мой сын, и никаких иных мнений быть не должно. Я даже думал, может, сделать какую‑то поблажку для Речи Посполитой, когда всё‑таки Фридрих Август взойдёт на трон этой державы. Чтобы сделать должным польского короля и он забыл о своем сыне. Уверен, что таких бастардов у Фридриха Августа много. Историки в будущем говорили, что внебрачных детей у кабеля было более двух сотен.

Большой огласке, кого по своему происхождению я воспитываю у себя дома, не случилось и не произойдёт в будущем. И вряд ли даже после того, как её муж умер, Мария Казимира захочет рассказать всему обществу, что она, уже, между прочим, будучи по местным меркам далеко не молодой женщиной, польстилась на красавца и статного молодого жеребца из Саксонии.

Такой мезальянс будет в Европе обсуждаться как бы не больше, чем то, как развиваются боевые действия в Австрии и Венгрии. Да и Августу Фридриху в преддверии выборов короля Речи Посполитой лишние скандалы точно не нужны.

Вот на этом я себя успокоил, а потом взлетел на второй этаж дома и уже скоро сидел на стуле рядом с кроватью своей Аннушки. Её бледное лицо на белых подушках казалось таким хрупким, что сердце сжималось от тревоги.

— Угроза выкидыша предотвращена, — сказал мне Бергер.Сказал и стоит, словно тот носильщик в отеле, который ждёт чаевых, переминаясь с ноги на ногу и избегая моего взгляда.

Знаю уже. Мне о состоянии дел сообщали каждые десять минут. Я и сорвался домой потому что Анне стало плохо.

— Не уезжайте отсюда, я чуть позже подойду к вам и расплачусь, а также хотел бы от вас узнать, как проходит испытание вакцины, — сказал я доктору, стараясь говорить спокойно, хотя внутри всё кипело от нетерпения.

И он тут же поменялся в лице, видимо, чего‑то выкладывать мне пока нечего. Его взгляд скользнул в сторону, а пальцы нервно сжали край халата.

— Не стоит особой благодарности, господин Стрельчин. Думаю, что я могу помочь и без оплаты любому члену вашей семьи, — сказал Бергер, намекая на то, что был бы не против как можно быстрее сбежать отсюда, дабы не было доклада.

В его голосе звучала натянутая вежливость, за которой скрывалось явное желание уйти.

— Доклад с вас и немедля! Если есть сложности в великом деле нашем, то их нельзя замалчивать. И запомните: если я вижу, что работа идёт, но в чём‑то не получается, то я буду стараться помочь, но не ругать, не отчитывать. Но если буду видеть, что работа стоит на месте, и именно поэтому нет никаких результатов, то я найду, как покарать, в соответствии с теми великими задачами, которые я ставлю перед исполнителями, — видимо, я окончательно портил настроение доктору.

Мои слова повисли в воздухе, тяжёлые, как свинец.

Хотя я прекрасно знаю, что он уже занимается поиском вакцины, которую я ему подсказал. И очень странно, что вроде бы правильно отобранная вакцина таковой не получилась. Из пяти человек, которые были привиты, двое в итоге заболели оспой основательно, а один так и умер от этой болезни. Потому доктор почти искренне считает, что он не лечит людей, а заражает их, является тем злым гением, врагом человечества и всего доброго.

Конечно же, я, как человек, который точно знает, что в следующем веке будет изобретена вполне действенная вакцина от оспы — болезни, которой даже в России, и то переболел каждый третий… ну не мог оставить я этот вопрос без своего пристального внимания.

Помню, что пока не начали брать для вакцин гной со спины молодых быков и тёлок, смертность даже у привитых была крайне высокой. Но так я же ему сказал, как именно действовать. И бычков отрядил для заражения. Действуй!

И, судя по всему, придётся мне самому лично контролировать всю эту работу, да присматривать других медиков, которые окажутся более решительными, чем Бергер.

Или я слишком много взвалил на него? Ведь он же ещё занимается исследованием эфира, чтобы использовать его в качестве наркоза. Ему уже поручил и проработать методику излечения переломов при помощи гипса…

Да, наверное, я перегрузил этого, не сказать, чтобы плодовитого и полного сил доктора. Нужно кого‑то подыскать ещё. Жаль, но русских людей среди медиков мною обнаружено не было. По крайней мере, тех, которые имели бы относительно сносные теоретические знания. Хотя и медики из Европы — так себе доктора, порою калечат больше, чем лечат.

— Напугала тебя? — усталым голосом спросила Анна.

— Все хорошо, — сказал я, приобнимая жену.

* * *

Албазин

9 мая 1684 года.

Афанасий Иванович Бейтон, крещеный пруссак и русский дворянин по выслуге, нервничал. Это было чувство, забытое им за десять лет сидения в албазинской глуши, но сейчас оно вернулось, холодным ужом вползая под промасленный кафтан.

Он стоял посреди приказной избы, то и дело оглаживая жесткое сукно на груди, стряхивая несуществующие пылинки. Руки, привыкшие к эфесу сабли и плотницкому топору, дрожали мелкой, предательской дрожью. Впервые за долгие годы этот «русский немец» всерьёз задумался о том, как он выглядит. А выглядел он, по совести сказать, не по-парадному. Паршиво он выглядел.

Весть о том, что к Амуру идет большое войско под началом самого Василия Васильевича Голицына — блистательного боярина, фаворита царевны Софьи и известного всей Москве модника, — застала гарнизон врасплох. Голицын был легендой. Говорили, что в его палатах полы устланы персидскими коврами, а сам он знает латынь лучше иных ксендзов. И вот этот вельможа ехал сюда, на край света, где закон — тайга, а судья и воевода — медведь.

Бейтон провел ладонью по бороде. Рыжая, густая, с проседью, она торчала лопатой. Он расчесал её гребнем, выточенным из мамонтовой кости, но стричь не стал. И причина тому была до смешного стыдной, такой, что признаться в ней сиятельному князю было смерти подобно: в Албазине не было нормальных ножниц. Теми, что имелись, можно было разве что овечью шерсть кромсать, а не дворянскую честь в порядок приводить.

— Афанасий Иванович, едут! — в избу, не стучась, ввалился есаул, задыхаясь от бега. — Передовой разъезд уже у частокола!

Бейтон тяжело вздохнул. Стыд жег лицо. Его люди, героические защитники рубежей, рядом с регулярными полками Голицына будут смотреться оборванцами. Двое казаков, узнав о подходе «чистого» войска, даже пытались тайком латать свои кафтаны, нашивая на дыры куски китайского шелка — единственной ткани, которой здесь было в достатке. Выглядело это так, словно нищие нацепили на себя царские обноски.

— Ну, с Богом, — перекрестился Бейтон на темный образ Спаса в углу. — Не по платью встречают, авось и пронесет.

Уже скоро Василий Васильевич Голицын, князь и оберегатель государственных посольских дел, сидел во главе длинного дубового стола в приказной избе Албазина так, словно это был трон в Грановитой палате.

Он смотрел на собравшихся перед ним людей и внутренне усмехался, хотя лицо его, холеное, с аккуратно подстриженной бородкой и умными, цепкими глазами, оставалось непроницаемым. Дар дипломата, отточенный в интригах Кремля, позволял ему скрывать и веселье, и брезгливость, и торжество.

Он уже знал местную поговорку, которую от него пытались скрыть, но шила в мешке не утаишь: «До Бога высоко, до Царя далеко. Здесь хозяин — медведь, потом — казачий старшина, и только потом — царь православный».

Когда он только прибыл в Енисейск, рука тянулась к перу — писать донос, начать сыск, вздернуть пару-тройку смутьянов на дыбу. Соблазн был велик. Опальный ныне, он понимал: раскрой он заговор, докажи Петру Алексеевичу, что Сибирь умышляет отколоться, — и его вернут. Вернут в Боярскую думу, закроют глаза на его прошлую близость к царевне Софье.

Но Голицын был умен. Иначе не выжил бы в мясорубке московских переворотов. Он взвешивал все «за» и «против», глядя на бескрайнюю тайгу, и понял одно, что, если и начинать наводить здесь московские порядки огнем и железом, Албазин будет потерян. Казаки уйдут. Причем уйдут либо к китайцам, либо еще дальше, в дикие земли. И Россия потеряет Амур.

Они, кажущиеся бунтовщиками, на деле оказывается, что преданные престолу, прощают ему все: и то, что снабжения нет; и что воруют на местах, и чем дальше от Москвы, тем больше местный чиновник мнит себя удельным князьком. Нужно что-то срочно делать с Сибирью. Прав… тысячу раз был прав Стрельчин, который предлагал развивать и дальние регионы и поделить их на генерал-губернаторства, что нужно наладить, вопреки сложной логистике, постоянную связь даже с самыми дальними русскими фортпостами. Почтовые станции нужны.

— Не тянись ты так, немец, — голос Голицына прозвучал мягко, но властно. — Сядь, господин Бейтон.

Афанасий Бейтон, стоявший навытяжку, моргнул и осторожно опустился на лавку.

— Более года я в пути, — продолжал князь, разглядывая свои пальцы, унизанные перстнями. — Насмотрелся всякого. Так что не смутишь меня одеяниями своими. Не в них дело. А в том, что тут Россия. И что уходить нам отсюда никак нельзя.

Василий Васильевич перевел взгляд с Бейтона на стоявших у стен казаков и сотников. Картина была, право слово, диковинная. В Москве за такой наряд на смех бы подняли, а то и батогами поучили за непотребство, как подлых людишек. Но здесь, на краю земли, свои законы.

Половина мужей были с раскосыми глазами, скуластые — дауры, тунгусы, крещеные инородцы, присягнувшие Белому Царю. Другие — явно славяне, бородатые, с обветренными до черноты лицами. Но объединяло их многое: признание, что они русские, стремление выжить и не сдать крепость, но и одежда.

Именно она, как человека, стремящегося красиво одеваться, смущала Голицына более всего. На плечах у многих висели не сермяжные зипуны, а китайские шелка. Халаты с драконами, подбитые потертым мехом, парчовые куртки, заляпанные дегтем и рыбьей чешуей.

— Вижу, богато живете, — усмехнулся Голицын, теребя рукоять своей сабли, украшенную бирюзой. — В Москве такой камки и у бояр не всегда сыщешь, а тут — рядовой казак в шелках щеголяет.

Один из казаков, старый, с глубоким шрамом через всю щеку, осмелился подать голос:

— Не корысти ради, князь-батюшка. Сукно здесь — на вес золота, износилось всё за годы. А китайцы — вот они, рядом. Шелк — он ведь не только глазу приятен. Он от гнуса спасает — вошь в нем не живет, скользит. Да и стрела на излете в шелке вязнет, в тело глубоко не входит. Вытянуть легче.

Голицын кивнул. Умно. Голь на выдумки хитра. И ему уже говорили, что несколько слоев шелка могут порой помочь, как кожаный доспех.

— Ну, добро, — он снова повернулся к Бейтону. — Ты мне, Афанасий Иванович, зубы не заговаривай. Ты про соседей сказывай. Манчжуры, говоришь, бесчинствовать начинают?

Бейтон выпрямился. Страх перед вельможей отступил, уступив место привычной тревоге воина.

— Не просто манчжуры, Василий Васильевич. Войско всекитайское ждем. И не разбойничья ватага, коих мы тут гоняли годами, а регулярная армия Богдыхана.

— Много ли? — Голицын прищурился.

— Тысячи три, не меньше. А с ними — пушки. «Лом-пушки», как они их зовут. Тяжелые, бронзовые. Стены наши деревянные для них — что лучина.

В избе повисла тишина. Слышно было лишь, как потрескивает лучина да где-то во дворе ржет конь.

— Три тысячи… — задумчиво протянул Голицын. — А у меня с собой полки стрелецкие да рейтары. Вместе с твоим гарнизоном и восемь сотен наберем. Так что, нет… не придут они тремя тысячами. И пятью не придут.

Голицын встал. Скрипнули половицы. Он прошелся по избе, шурша дорогим кафтаном.

— «Авось» — слово хорошее, русское. Только на войне надеяться на одно это слово — гиблое дело. — Он резко обернулся к Бейтону. — Ты вот что, немец. Обиду свою, что я тебя, боевого командира, как мальчишку отчитывал, забудь. Не время сейчас. Я сюда не казни чинить пришел, а землю русскую крепить. Если удержим Албазин — всем прощение выйдет. И за самовольство, и за грабежи, и за то, что десятину утаивали.

Глаза казаков загорелись. Они ждали опалы, ждали, что московский боярин начнет с того, что перевешает половину за «воровство», как в Москве называли любое непослушание. А он — прощение сулит.

— Но, — Голицын поднял палец, унизанный перстнем с рубином, — если дрогнете, если хоть один побежит… Лично зарублю. Я, чай, тоже не в перинах вырос, хоть и люблю их, грешный.

Он усмехнулся, вспомнив, как по дороге сюда четырежды падал с коня, меся грязь сибирских волоков. Как бился с тунгусами, что налетали из тайги малыми стаями, жаля стрелами. Пришлось и ему, любимцу царевны Софьи, сабелькой помахать. Не зря учился фехтованию у иноземных мастеров.

И хоть бы девки добрые были по пути, или питье с едой обильные. Так, нет. И для Голицына уже приход сюда — подвиг, которым он искренне гордился.

— Показывай хозяйство, Афанасий, — скомандовал Голицын. — Веди на стены. Поглядим, где мы будем китайского дракона за усы дергать.

Они вышли на стену. Ветер с Амура ударил в лицо, повеяло речной свежестью и дымом далеких костров. Голицын оперся руками о бревенчатый частокол. Внизу, под крутым яром, несла свои воды великая река. На том берегу, в синей дымке, лежала чужая земля — Империя Цин.

Бейтон встал рядом, указывая рукой на излучину.

— Оттуда пойдут. По воде на бусах — это лодки их большие грузовые. И конница берегом. Лантань, их воевода, хитер. Он уже присылал послов, требовал уйти. Грозил, что всех под корень вырежет.

— А вы что? — спросил Голицын, не отрывая взгляда от горизонта.

— А мы ответили, что земли эти государю нашему принадлежат, и мы с них не сойдем. А если воевать хотят, так милости просим. Сами-то мы люди маленькие, но за нами — Россия.

Голицын покосился на «немца». В этом обрусевшем пруссаке было больше русского духа, чем в иных московских дьяках.

— Добро, — сказал князь. — Пушки где стоят?

Они обошли периметр. Голицын, наметанным глазом, отмечал и достоинства, и недостатки. Многое нужно сделать.

Голицын шел вдоль крепостной стены, задумчиво постукивая пальцами по замшелым бревнам. В ушах всё еще звучали слова генерала Стрельчина, сказанные им перед самой отправкой из Москвы, в гулких сводах цейхгауза:

«Больше, чем пушек, в тех краях будут ждать топоров, пил, рубанков гвоздей да скоб. Крепость строить — не саблей махать. Потому я и нагрузил твой обоз всем этим железом, князь. Да еще кос дал сразу полтысячи…»

Тогда Василий Васильевич лишь усмехнулся в усы, решив, что старый генерал перестарался с хозяйственностью. Косы? Сибирь покорять? Но его скепсис испарился, когда сотня солдат-преображенцев, приданных Голицыну для усиления и обкатки нового оружия, показала эти косы в деле.

Оказалось, что хитроумный Стрельчин предусмотрел двоякую пользу. По лету косами можно было заготовить обильное сено для конницы на случай долгой зимней осады.

Но стоило только перековать крепление и насадить лезвие косы вертикально, в продолжение древка, как сельскохозяйственный инструмент превращался в грозное оружие. Нечто среднее между алебардой и копьем. Голицын, живо интересовавшийся Востоком, сразу узнал в этой переделке подобие китайской глефы — «гуань дао». Весьма эффективное и страшное в ближнем бою оружие для ополчения, не искушенного в тонкостях фехтования. Взмах такой косой прорубал просеку в наступающей толпе.

— Так, когда нам ждать войны, Афанасий Иванович? — Голицын остановился у угловой башни, поворачиваясь к Бейтону. Взгляд князя стал холодным и расчетливым. — Не придут китайцы тремя тысячами, но знать бы, когда пришлют большое войско.

— Точно пришлют… — сказал Афанасий Иванович Бейтон, пруссак на службе русского государя, казачий атаман.

Албазин.

9–16 мая 1683 года

Было видно, что людям не особенно нравиться, что прибыл какой-то хлыщ да еще из черта на куличках и начинает продвигать свою волю. Нет, оно-то понятно, что право имеет. И не столько потому, что прислан царем. Белый царь для здешних мест — это скорее образ. Сюда порядок московский почти и не доходит, все вольница бытует, ограниченная здравым смыслом и условиями выживания. Так что Голицын — чужой.

Но его уважают и будут уважать, как и слушать. У него сила. Число и умения казаков и служивых — вот главная ценность в этих местах. Ну а будет и то и другое, появится и серебро и золото. Вопрос только в том, что тратить эти китайские монеты негде. Голицын даже не предполагал, сколь небедные в Албазине люди. С такими деньгами, да в Москве казаки могли бы весьма небедно жить и открывать свои мануфактуры.

«Немец» Афанасий Бейтон почесал свою рыжую бороду.

— Когда нападения ждать нынче, если те три тысячи воинов циньцев не придут, и не ведаю. Там жа война со срединным Китаем. Разведку я послал, князь. Может, казаки кого из «языков» и приведут, чтобы спросить с пристрастием. Но думаю я, что времени у нас… и много, и мало. Нынешним летом большой ратью могут не прийти.

— Отчего же?

— На неделю переходов вниз по Амуру мы берег проверяли. Никаких свидетельств, что китайцы выдвигаются, нет. Они ведь как воюют? Сперва загодя посылают своих обозников и кули — рабочий люд так именуют — чтобы те места стоянок готовили, амбары для риса рубили, дороги гатили. За три месяца до прихода армии готовятся. А раз никого нет — значит, до холодов не успеют. Скорее всего, по весне явятся, как лед сойдет.

Тут в разговор решительно вмешался Алексей Толбузин, воевода и первый заместитель Бейтона. Человек жесткий, битый, с пронзительным взглядом из-под кустистых бровей.

— Дозволь слово молвить, боярин.

Голицын кивнул.

— Если они и желали напасть нынче, то весть о твоем подходе их упредит и напугает, — сказал Толбузин, рубя воздух широкой ладонью. — Теперь они думать будут, как бы поразить нас неисчислимым числом. А для сбора великой орды им нужно время. Они, маньчжуры, неспешные. Идут всегда медленно, окруженные обозами, слугами, шатрами. Но воюют зело хорошо и упорно. Нельзя их недооценивать. У них четыреста тысяч армия, и вовсе их две… Там сложно все, я и не ведаю, но одни китайцы подчинились маньчжурам и воюют за них.

Василий Васильевич Голицын вновь задумался, опершись на балюстраду. Ветер трепал полы его богатого кафтана.

В который раз он размышлял над тонкой гранью между войной и миром. Дипломатия, в которой он был искушен, как никто другой в России, возможна лишь в двух случаях. Либо, когда обе стороны понимают, что взаимным кровопролитием ничего не добьются, либо, когда одна сторона уже на грани разгрома и молит о мире любой ценой.

Но здесь, на Амуре, ни того, ни другого еще не случилось. Значит без войны никак не обойтись. Ну или демонстрации силы, но такой… А как убоятся китайцы десяти тысяч, если у них четыреста тысяч?

Китайский Богдыхан Канси не знал истинной силы русских. Да, его войска уже неоднократно стыкались с казаками Бейтона и Толбузина, и нельзя сказать, чтобы маньчжуры выходили из этих стычек победителями. Казаки дрались люто.

Но Лантань, китайский полководец, не знал главного. Он не знал, что половина регулярного московского войска, приведенного Голицыным, сейчас рассредоточена по разным острогам от Енисейска до Нерчинска, ожидая приказа сомкнуть ряды. И потому очень скоро русских в Албазине вдруг станет вдвое больше.

Не знали китайцы и о новом оружии.

Голицын вспомнил, как на полигоне под Москвой смотрел на работу метких стрелков-преображенцев. Он сам, скинув соболью шубу, стрелял из новых нарезных винтовок — «винтовальных пищалей», — чтобы лично понимать смертоносность этого оружия. И пришел в сущий восторг.

По сведениям лазутчиков, которые скрупулезно собирал Голицын, тяжелые китайские «лом-пушки» били чугунными ядрами не дальше чем на четыреста пятьдесят шагов. Могли и дальше, если задрать ствол, но тогда при повышенном заряде пороха пушку просто разрывало, убивая своих же артиллеристов.

А вот русские стрелки из винтовок, пусть и не с абсолютной меткостью, но уверенно разили ростовую цель на расстоянии более пятисот шагов! То есть, преображенцы могли выбивать вражеских пушкарей еще до того, как те подкатят свои орудия на дистанцию выстрела.

А если прибавить к этому отличные полковые пушки, первые, что были отлиты на уральских заводах и привезены Голицыным сквозь тайгу… Преимущество могло оказаться на стороне русских, даже если китайцы пришлют сюда пятидесятитысячную армию. Да хоть стотысячную. Но четырехтысячную? Такие цифры были не постижимы. Сколько это?

Стены выдержать должны, тем более, что с князем есть и те, кто умеет делать цемент из золы. И уже в ближайшее время начнется переустройство всей обороны.

Главное — чтобы хватило пороха, свинца, картечи. И чтобы не лопнули стволы орудий от перегрева. А то Антуфьев на своих заводах на Урале лил пушки впопыхах, спешно.

Князь обернулся к старшинам албазинским.

— Есть ли у вас кого послать к китайцам? Сказать, что мы готовы к переговорам? — спросил Голицын тихим, но твердым голосом.

Бейтон и Толбузин переглянулись.

— Они же сами ждут нашего ответа на свои условия по сдаче города, токмо жа давеча присылали. А мы и не ответили, — сказал Толбузин. — Так что найдем. Любого из толковых казаков можем послать. Переводчики имеются.

— Не убьют посланца? Маньчжуры скоры на расправу, — сомнение мелькнуло в глазах князя.

— Не посмеют, — уверенно мотнул головой Толбузин. — Уже одно то, что ты, ближний царский боярин, привел сюда войско регулярное, их охладит. Убивать послов при такой силе они не станут, побоятся гнев навлечь до времени. И они порою много думают и готовы говорить. Не лихие, как степняки.

Голицын усмехнулся. Взгляд его стал по-лисьи хитрым. Он шагнул ближе к командирам гарнизона и заговорил так тихо, чтобы слышали только они двое.

— То, что я сейчас скажу, должно остаться здесь. Враг ни в коем случае не должен знать о том, сколь много у нас войска и какое у нас оружие, — князь чеканил каждое слово. — Пусть Лантань, или как там зовут циньца-полководца, думает, что мы слабы. Пусть приведет весной ровно столько своих воинов, чтобы мы с нашими скрытыми силами смогли перемолоть их под этими стенами. Выбьем первую армию — на вторую у них пылу поубавится, а там, глядишь, и сами о мире запросят. На наших условиях. Ясно ли говорю?

Афанасий Иванович Бейтон, немец, ставший русским патриотом, медленно кивнул, расплываясь в хищной улыбке:

— Понятно, Василий Васильевич. Заманим медведя в берлогу… а там и рогатину подставим. Так а что до того, чтобы подмога прибывала? — спросил Бейтон.

— В пути и к осени будут три полка. Один драгунский…

— Какой? — спросил Талбузин.

Голицын усмехнулся и рассказал о новом в России роду войск.

— Задачи ставит государь перед нами, кабы Амур прочно взяли. Тут хлеб будет родить и кормить нужно многих, Енисейск и Нерчин…

Тишина в избе стояла такая, что слышно было, как скребется мышь под полом. Казачьи старшины переваривали услышанное. Выжить бы, а тут сельское хозяйство развивать. Да у них, сколько не сеяли, китайцы все едино выжигали. Может в этот раз получится собрать урожай? А так да — землица тут хорошая и погода не самая капризная.

До сего дня Албазин был, по сути, большим зимовьем. Чуть меньше тысячи защитников за стенами. Еще сотни три разбросаны по малым заимкам и слободам, которые и острожками-то не назовешь — так, тын да вышка, чтобы мужиков от лихих людей беречь, а не от регулярной армии. Да, поля уже распахали, хлеб сеяли, но каждый понимал, что они здесь — смертники. Отрезанный ломоть.

И вот этот московский барин в шелках говорит им такое, от чего голова идет кругом.

— Три тысячи… — прошептал Толбузин. — Рейтары… Это ж сила, какой Амур не видел. Драгуны енти ешо.

— Это только начало, Алексей Ларионович, — Голицын отпил вина, наслаждаясь произведенным эффектом. — Мне их здесь всех сразу кормить нечем, потому идут частями. Каждую ночь по триста-четыреста сабель подходить будут.

Князь встал, подошел к карте, висевшей на стене. Дряная, надо сказать карта. На удивление у него даже лучше из Москвы привезенная. Голицын присмотрелся и провел пальцем жирную черту вдоль нарисованного русла реки.

— Вот так и пойдут. И не только воины. Обозы еще идут. С припасом, с инструментом, с людьми семейными. Семян везу я вам, овощей таких, что здесь и не видывали, но расти будут, земля тут жирная. Всего со мной людей идет — более десяти тысяч душ.

— Десять… тысяч? — Бейтон побледнел, вцепившись в край стола. — Где ж их располагать?

— А ты как думал? — усмехнулся Голицын. — Мы не воевать пришли, мы жить пришли. Амур русским будет. Крепко держать станем. План таков: не один Албазин крепить будем, а сразу три крепости возведем. Рядом, в полупереходе друг от друга, чтобы огнем перекрывали проход и на помощь прийти могли. Так встанем, что маньчжурам и подумать страшно будет сюда сунуться.

Голицын замолчал, оглядывая своих командиров. И тут случилось то, чего он, циничный царедворец, не ожидал.

Суровые мужики, прошедшие огонь и воду, начали ломаться. Сперва кто-то хмыкнул, потом раздался нервный смешок. А потом они, забыв про чины и субординацию, повскакивали с лавок.

Началось братание. Есаулы обнимали сотников, хлопали друг друга по спинам так, что пыль летела. Кто-то, уткнувшись в рукав товарищу, не стесняясь, рыдал. Это были слезы не слабости, но облегчения. Годами они жили с мыслью, что Царь далеко, а Бог высоко, что они брошены на произвол судьбы умирать за клочок земли. А теперь… Они были не сироты. Они были нужны. Теперь за ними стояла Империя. Не циньская, своя русская, далекая, но, судя по всему, вспомнившая о сынах своих.

— Братцы! — голос Афанасия Бейтона дрожал, срываясь на фальцет. — Братцы, слышите⁈

Он повернулся к иконам, рухнул на колени и размашисто перекрестился. Немец!

— Нынче же… Сейчас же молебен начать! И два дня служить неустанно! За здоровье и славу государя нашего Петра Алексеевича! Что не забыл нас, сирот своих, вспомнил, силу дал! Чтобы мы прославили Россию и царствование его!

Голицын смотрел на коленопреклоненного «немца» и думал: «Какой он, к черту, немец? Фамилия одна осталась. А душа — русская, широкая, нараспашку. Ишь как заливается. И ведь искренне». Бейтон, хоть и крещен был давно в православие, особой набожностью не отличался, но тут прорвало. В такой момент русский человек всегда первым делом к Богу обращается.

Веселье и шум улеглись нескоро. Но когда эмоции схлынули, лица казаков и служивых людей вновь стали серьезными. Война никуда не делась. Но теперь нужно решать, как действовать иначе, непривычно, с использованием больших сил.

— А скажите мне, воеводы, — Голицын вернулся на свое место во главе стола. — Тут ведь рядом, сказывали, крепость китайская стоит. Айгунь, кажется?

— Есть такая, — кивнул Толбузин, вытирая слезы. — Похлипче нашей будет. Но там сидит воевода ихний, что следит за Амуром.

— Во-о-от… — протяжно сказал Голицын.

— Нешта брать Айгунь? — удивился Бейтон.

— Не думаю, что брать. Был бы повод наведаться, да силу показать.

— Так чем не повод? Они же приходили к нам давеча. Пожгли амбары, да людишек с дальних полей угнали в полон, — сказал Толбузин, словно бы сообщал о самом заурядном событии.

…Те три амбара, что китайцы сожгли во время воскресной вылазки, еще дымились, распространяя едкий запах горелого дерева и паленой солонины. Между тем, двумя днями ранее потеря такого запаса соли и вяленого мяса стала бы для гарнизона катастрофой, пока не будет собран ясырь, еды не было бы. Но теперь… нескончаемая вереница обозов тянулась за войском Голицына.

Князь, словно предвидя разорение, действовал с размахом, граничащим с преступлением. Еще в пути, понимая, что казенного пайка на такую ораву не хватит, он скупал продовольствие у местных племен и сибирских купцов по баснословным ценам. А когда кончалось золото — платил порохом и пищалями, рискуя головой за «расхищение арсенала». Зато теперь албазинские подвалы ломились от зерна и солонины. Голод крепости не грозил, даже если осада продлится год.

В Енисейске, а может даже и в Табольске, хлеба сейчас меньше, чем в Албазине. А Голицын еще и думал, что неплохо пограничных китайцев «пощипать».

— Тогда готовьтесь, люди русские, — Голицын оторвал взгляд от пепелища и повернулся к командирам. Глаза его холодно блеснули. — Навестим Айгунь. Долг платежом красен. Ну и покажем, но только часть, наших войск.

— Сожжем осиное гнездо? — азартно, с хищным прищуром спросил Афанасий Иванович.

— Нет же… Пока говорить хочу, — остудил его пыл Василий Васильевич. — Но покажем им, что сжечь можем в любой момент. Пусть поймут: время, когда они безнаказанно щипали нас за пятки, прошло. Теперь нас отсюда не сковырнуть. Нам самим время нужно. Нынче и стены иные возводить станем и бастионы ставить, рвы копать… Много работы, чтобы крепость стала неприступной. Обозы, опять же… Но соглашение нужно, чтобы они наших крестьян не трогали, хлеб соберем, сытнее станет и выживем.

Люди смотрели на Голицына и молили Богу, а кто и взывал к духам, чтобы слова московского хлыща оказались правдой.

Три дня ушло на то, чтобы дать отдых прибывшим полкам и начать масштабное строительство новых укреплений вокруг Албазина. Стук топоров не смолкал ни днем, ни ночью. А на рассвете четвертого дня ворота распахнулись.

Четыре сотни отборных конных рейтар и казаков вышли в поле, поднимая пыль. Одновременно от берега отчалили струги — речные суда, на носах которых хищно чернели жерла пушек. Еще три сотни бойцов, вооруженных новыми «винтовальными» пищалями, разместились на бортах.

Флотилия шла ходко, подгоняемая течением Амура. Когда впереди показались стены Айгуня — деревянные, потемневшие от времени башни, — на стругах засуетились пушкари. Пришли в движение и стрелки, вот только без суеты, словно бы с ленцой делали очень быстро все необходимые манипуляции. Движения штуцерников были отточены до автоматизма.

— Бах! Бах! Бах! — раскатисто ударили орудия, окутав реку белесыми облаками дыма.

Тяжелые чугунные ядра с гулом пронеслись над водой и с треском врезались в крепостную стену. Бревна застонали, полетела щепа, но сруб устоял. Однако Толбузин, наблюдавший за стрельбой с головного струга, расплылся в счастливой улыбке. Он видел то, чего не видели пока китайцы: стена не рухнула, но пошла трещинами, бревна выбило из пазов.

— Добрая работа! — крикнул он сквозь грохот. — Еще десяток таких гостинцев в одну точку — и будет пролом, хоть тройкой заезжай! Старые бревна. Им бы обновиться… Поджечь бы, так вся крепость и сгорела в раз.

Стоящий рядом Бейтон лишь молча кивнул, кусая губы. В отличие от восторженного товарища, он чувствовал странную растерянность. Вся его военная наука здесь, на границе, строилась на выживании: ударил — убежал, отбился — затаился.

Он привык быть дичью, которая иногда показывает зубы. А сейчас… Сейчас он впервые чувствовал себя хищником. И это требовало совсем иного мышления, иных навыков, управления отрядами. Как воевать, когда ты сильнее? Как не потерять голову от ощущения всемогущества?

Размышления албазинского воеводы прервал сухой, хлесткий треск — словно кто-то рвал плотную ткань. Это вступили в дело преображенцы.

— Куда палят? — недоуменно нахмурился Толбузин. — До стены триста шагов, не меньше! Порох только зря переводят и…

Но он осекся, когда посмотрел в подзорную трубу. На стене Айгуня, возле китайской пушки, которую расчет как раз пытался развернуть в сторону реки, творилось неладное. Один канонир вдруг взмахнул руками и кулем свалился вниз. Второй схватился за плечо, оседая на настил. Пули, выпущенные из нарезных штуцеров, били почти без промаха, выкашивая прислугу орудий задолго до того, как те могли открыть ответный огонь.

— Так бить можно! — выкрикнул Талбузин.

— Так мы накличем все войско циньцев. И вот тогда… — не закончил свою мысль Бейтон.

Преображенское.

16 мая 1684 года.

— Ещё заряжай! Живее! — азартно, до хрипоты в голосе кричал Пётр Алексеевич, с лихорадочным блеском в глазах наблюдая за суетой пушкарей.

Присутствующие при этом оглушительном действе знатные бояре только жались друг к другу и благоразумно помалкивали, пряча лица в воротниках богатых ферязей. Чего перечить государю, когда он так завёлся?

Да и невооруженным глазом было видно: если бы я вовремя не предоставил для нынешних испытаний свои новые орудия — «Петровские единороги», как я польстиво решил назвать эти легкие пушки с конусной каморой, — то царский гнев неминуемо обрушился бы на головы всех приближённых.

А злиться, по правде говоря, было от чего. И не только Петру, но и всем нам, кто понимал суть происходящего в большой политике. Европоцентричная дипломатия в очередной раз показала свой звериный оскал. Россию, словно шелудивую собачонку, путающуюся под ногами господ, бесцеремонно вышвырнули из Священной Лиги. Дескать, слишком много мы на себя берем, слишком ограбили бедную Австрию, а своими требованиями, так и унизили. Да и вообще — только мешаем «истинно просвещенным христианам» бить османов.

Две победы одержали австрийцы и присоединившиеся к ним многие другие, испанцы армию свою послали. И все, они на коне. И победу делить будь с кем не желают. И то, что наши войска подошли к Дунаю и попутно осадили Хаджибей и Аккерман — это ничего. Это так…

— Не мешайте нам побеждать! — примерно в такой форме, вопиющей, к слову, звучали послания австрийского императора.

Таннер, прибывший в Москву со своей семьей испытывал, наверное, то, что в будущем назовут «испанский стыд». Ну ничего, пусть испытывает. Я уже ходатайствую перед государем, чтобы хорошо пристроил этого дипломата. Нам такие нужны. Тем более, что вот-вот, а я отправлюсь в великое посольство.

Должен был уже. Вот только откладываю по причине недомогания Анны.

А в целом, от такой вопиющей наглости и черной неблагодарности у меня самого порой закрадывались крамольные мысли: а не помочь ли теперь туркам? В пику надменным австриякам. Не новым оружием, разумеется, это было бы слишком опасно, но хотя бы внаглую продать Блистательной Порте обратно все турецкие трофеи, что до сих пор пылятся, ржавеют и гниют без дела на наших складах. Пусть режут европейцев нашим же старым железом.

— Пали! — скомандовал царь.

Молодой государь лично, с юношеской лихостью поднёс тлеющий пальник к затравочному отверстию пушки.

— Бах!

Пушечное жерло рявкнуло, изрыгнув сноп огня и густое облако сизого, едкого дыма. Земля под ногами вздрогнула. Тяжелая картечь с жутким воем пронеслась над полем и в щепки разнесла сразу несколько толстых дощатых щитов, установленных на солидном удалении — в двух третях версты, почитай, почти в километре от позиций.

— Да есть же! — восторженно воскликнул Пётр Алексеевич, вглядываясь в даль сквозь рассеивающийся дым. — Попал! В самое крошево разнесло, зело изрядно!

Мальчишка — а по сути, он им еще и был, несмотря на рост и корону — поистине искренне радовался своим артиллерийским успехам. И действительно, глаз у царя был намётан: он нутром чувствовал, как правильно пушку направить.

Впрочем, теперь дело было не только в чутье. К нашей новой артиллерии моими стараниями были придуманы и приложены строгие расчетные таблицы, а также специальные приборы — эдакие отвесы в виде треугольников с насечками, чтобы точно определять угол возвышения ствола. Так что времена, когда русские пушкари палили «на глазок» и чисто по наитию в ту сторону, где стоит неприятель, безвозвратно уходили в прошлое. В пору открывать отдельное училище, так мы усложняем свою артиллерию.

— Государь, — улучив момент, негромко обратился я к Петру, — отчего бы тебе теперь не попробовать ударить дробовым паникадилом?

Царь тут же загорелся новой идеей. Отбросив пальник, он решительно зашагал по вытоптанной траве к другому орудию, где мои обученные люди уже изготовили к зарядке шрапнель.

Само придуманное мной название «паникадило» нещадно резало мне слух. Мне, человеку из другого времени, отчаянно хотелось назвать этот снаряд «люстрой» или, что логичнее, «шрапнелью». Но пока этих слов на Руси попросту не знали. А я совершенно не хотел быть тем самым раздражающим умником, который без нужды потащит кучу галльских и аглицких словечек в исконно русский язык. Придет время — сами нахватаются. И всё же, иногда приходилось выкручиваться, подбирая понятные местным термины для смертоносных новинок.

А новинка была страшной. Создать этот боеприпас, который в моей иной реальности был изобретен британцем Генри Шрапнелем, с технической точки зрения не представляло никакой сложности. Это было одно из тех изобретений, что относятся к категории «всё гениальное — просто».

Достаточно было отлить чугунную бомбу с тонкими стенками и оставить в ней отверстие. Внутрь засыпалась самая что ни на есть обычная свинцовая или стальная картечь, которую русские пушкари только-только научились грамотно применять. Затем в отверстие вставлялась полая деревянная трубка-взрыватель, плотно начинённая медленногорящим пороховым составом. Вот, собственно, и всё. Мы просто брали старую идею и переводили армию на принципиально иной, продвинутый уровень ведения огня.

Вся дьявольская хитрость заключалась в том, что порох в дистанционной трубке сгорает не сразу при выстреле. Если всё правильно рассчитать по моим таблицам и обрезать трубку на нужную длину, то разрыв чугунной бомбы произойдет не на земле, а прямо в воздухе, над головами наступающего строя противника.

Это увеличивало зону поражения смертоносным дождем из шариков не в три раза, а на целые порядки! Более того, поражающим фактором становилась не только начинка, но и рваные куски чугунных стенок самой разлетающейся бомбы. В прошлом-будущем, в девятнадцатом веке, эта штука наделала немало кровавых бед на полях сражений, и во многом именно благодаря грамотному применению шрапнели Веллингтон вырвал победу у Наполеона при Ватерлоо.

— Бах!

Второе орудие гулко плюнуло огнем. Тяжелое «паникадило» со свистом устремилось вдаль. Секунда, другая, третья… И вдруг далеко-далеко впереди, высоко над землей, вспухло аккуратное облачко белого дыма, а до нас долетел сухой хлопок разрыва. Землю внизу словно невидимым цепом обмолотило, взметнув десятки фонтанчиков пыли.

И да, это был триумф. Если простая картечь бьет в лучшем случае на триста шагов, а специальная, так называемая «дальняя» — шагов на семьсот, то мое «паникадило» уверенно накрывало площадь сплошным смертоносным ковром на расстоянии в целую версту!

— Это же что получается, Егор Иванович? — потрясенно, с легкой хрипотцой в голосе спросил подошедший ко мне первый русский фельдмаршал Григорий Григорьевич Ромодановский. Старый рубака во все глаза смотрел на растерзанные мишени. — Это по всему видно, что враг, стань он лагерем вдалеке, еще до подхода к нашим редутам может быть нами в кровь бит? Мы же их с землей сровняем прежде, чем они в штыки пойдут!

— Так и получается, Григорий Григорьевич, — тихо ответил я, а потом устало усмехнулся. — И не забывай, что штыки — сие також наша новинка. И как ими биться токмо мы и учим правильно.

Я отвечал ему смертельно усталым голосом. Только сейчас, на волне отходящего адреналина, я почувствовал, как же сильно меня вымотало последнее время. Это «простое» изобретение обошлось мне в полторы недели абсолютно бессонных ночей. Мы с мастеровыми бесконечно экспериментировали на мануфактуре: подбирали идеальную толщину чугунных стенок бомбы, возились с составом пороха для трубок, рассчитывали диаметр картечи, чтобы максимально большое количество стальных шариков уложить внутрь заряда, не нарушив центровку.

Да и не только пушками я жил эти дни. Практически в ручном режиме, не смыкая глаз, мне приходилось руководить еще и посевной в своих вотчинах, организовав крестьянскую работу так жестко, словно мы уже находились на осадном положении. Война войной, а хлеб понадобится всегда.

Впрочем, мои хозяйственные хлопоты того стоили. В нашей новой, реформированной армии и сейчас кормятся весьма неплохо: вчерашние тщедушные деревенские парни за год регулярной службы, сытных щей да каши наедают такую могучую мускульную массу, что куда там простому тягловому крестьянину.

В строй встают настоящие русские богатыри, без каких-либо условностей. Но, по-моему, останавливаться на достигнутом глупо: интендантство всегда должно стремиться к тому, чтобы солдатское питание стало еще более калорийным и автономным, превосходя то, что имеется, хотя бы наполовину.

— Славно, ох и зело славно ты сие придумал! — разгоряченный, раскрасневшийся, в пробивающемся сквозь сукно поту, но довольный донельзя, ко мне широким шагом подошел государь.

Пётр сгреб меня в охапку, крепко обнял и троекратно, по-русски, расцеловал. Причем от этой медвежьей хватки у меня ребра жалобно скрипнули: возникло стойкое ощущение, что это не долговязый мальчишка меня сейчас тискает, а уже вполне сформировавшийся, здоровенный бугай.

Будущий император-реформатор рос буквально как на дрожжах. А учитывая то, что ему теперь было полноценно дозволено — во многом благодаря мне — не только бегать с потешными полками, но и до седьмого пота заниматься тяжелой физической работой с железом и топором на верфях, он на глазах становился поистине богатырем из богатырей. Русский витязь, не иначе.

Принимая во внимание его природную, дурную силищу, я уже всерьез сомневался, что смог бы побороть государя на руках. Из чисто мужской забавы мы периодически развлекались подобным образом, и пока что, за счет техники и опыта, я Петра побеждал. Но с каждым разом удерживать его напор становилось всё сложнее. Пару раз я даже проиграл — было дело. И, что самое обидное, я ведь ему не поддавался! Он просто продавил меня своей невероятной, звериной мощью.

Отстранившись, Пётр одним слитным, ловким движением взлетел в седло своего аргамака. Выкрикнул зычным басом приказ свите следовать за ним и спешно, пустив коня в галоп, направился в сторону Преображенского.

Я отметил: в этот раз он даже не искал благовидного повода, чтобы ускользнуть от свиты и встретиться со своей ненаглядной Эльзой — очередной мимолетной пассией малолетнего русского царя из Немецкой слободы.

Насколько я знал через своих соглядатаев, там у них всё было несерьезно — так, юношеская кровь играет. В голову государя я с самого начала старательно, по капле, вложил одну фундаментальную, циничную мысль: его личная привязанность к России не может и не должна измеряться ни истовой молитвой, ни долгими физическими упражнениями. Как помазанник Божий на троне великого государства, он обязан думать в первую очередь о Троне, а не о девках. Пусть тешит свое юношеское либидо на стороне, сколько влезет, это дело молодое. Но вот будущую законную жену выбирать ему мы будем с особым, государственным тщанием и холодным расчетом.

Правда, жениться ему пока было рано. Но это я так считал, с высоты своего послезнания. А вот другие влиятельные фигуры при дворе уже вовсю присматривались к брачному рынку. И, как назло, в точности повторяя известную мне историю, царица-мать Наталья Кирилловна Нарышкина всё чаще и благосклоннее посматривала в сторону старомосковского боярства. Уж больно ей нравилось, как скромно растет девица Евдокия Лопухина: вся в показном смирении, в покорности, в молитвах, только и рада безропотно угождать будущей свекрови.

Хуже того: видя явный интерес матери государя к этому, в общем-то, захудалому роду, к Лопухиным уже начали прислушиваться. Вокруг них, как мухи на мед, стали слетаться некоторые консервативно настроенные дворянские роды. Только этого мне не хватало для полного счастья! Допустить, чтобы при молодом царе сформировалась мощная, сплоченная партия отчаянных любителей «старины глубокой», я не мог.

Я совершенно не против того, чтобы исконные русские традиции сохранялись в нашем обществе, но только те, которые позволяют стране развиваться семимильными шагами. А не те, что будут тянуть нас в болото Домостроя, тормозить прогресс, заставляя бояр цепляться за свои длинные бороды и широкие рукава.

На крайний случай, если уж совсем припечет с династическим браком, пусть лучше будет какая-нибудь захудалая, но просвещенная немка! Только не глупые, фанатичные ретрограды рядом с Петром. Пусть бы царь был по-человечески счастлив в своем браке, имел надежный тыл — тогда он куда больше внимания и сил уделил бы государству, а не бегству от постылой жены в объятия фавориток.

Ближних приближенных, допущенных сегодня к секретным стрельбам, было не так уж много. Мы ехали плотной группой, втроем, выдерживая почтительную дистанцию сразу за скачущим впереди Петром Алексеевичем. В этот малый круг входил я, старый мудрый фельдмаршал Григорий Григорьевич Ромодановский и, как ни странно, Франц Лефорт. Были и другие, но те все в каретах своих сиживали. Не поняли, что Петр ценит многих за лихость и то, что может вот так, под небольшим накрапывающим майским дождем ехать верхом не чинясь.

Удивительное дело: после той давней, едва не закончившейся кровью дуэли, наши отношения с Лефортом в целом странным образом заладились. Оказалось, что хитрый швейцарец, конечно, спит и видит, как бы усилить свое влияние на государя и монополизировать его мнение. Но, столкнувшись с моей жесткой позицией, он оказался прагматиком. Франц в целом был готов смириться с моей неизбежной персоной при дворе. Или, по крайней мере, виртуозно показывал такую готовность.

Нужно отдать ему должное: именно Лефорт сейчас играл немалую, критически важную роль в том, чтобы на верфях во Франции и Голландии, несмотря на политические козни, скрытно строились заказанные нами русские фрегаты. А тем временем у нас, в Архангельске, спешно достраивались два собственных, первых крупных русских корабля.

Мои недавние, рискованные эксперименты на Плещеевом озере блестяще доказали жизнеспособность всех тех судостроительных новшеств, которые я нагло предлагал мастерам. Новая схема обшивки корпусов — строительство из досок внахлест, да еще и двумя перекрестными рядами — на практике не сильно утяжеляла ход корабля, зато феноменально, чуть ли не вдвое, увеличивала его прочность и живучесть в бою. Ядра просто вязли в этом деревянном слоеном пироге.

Но самое главное наше флотское новшество, наш абсолютный козырь — мы массово, в строжайшей тайне устанавливали на наши новые корабли карронады. Это чудовищное короткоствольное изобретение сейчас явно опережало свое время на добрую сотню лет.

И я холодно рассчитывал, что как только неминуемо начнется Северная война, наш обновленный русский флот покажет надменным шведам такую сокрушительную огневую мощь на ближних дистанциях, с которой мы не только на суше разобьем их хваленую пехоту, но и на море сможем дать врагу предельно жестокий, кровавый отпор. Балтика будет нашей.

— Письма давеча пришли. От отроков наших, коих мы отрядили морскому делу обучаться в Голландию и Францию, — негромко заговорил Франц Лефорт, поравняв своего коня с моим. Говорил он по-немецки, чтобы не кричать на ветру.

— И как пишут? Обустроились? Приступили к занятиям? — тут же с живым интересом спросил я.

И, не делая паузы, сразу же слово в слово перевел сказанное на русский язык едущему с другой стороны старому Ромодановскому. Негоже это — шептаться с иноземцем Лефортом на непонятном языке так, чтобы первый русский фельдмаршал чувствовал себя лишним. Политика при дворе строится на уважении и мелочах. Григорий Григорьевич в ответ лишь благодарно и сурово кивнул.

— Да, навигацию уже вовсю осваивают. Писали с восторгом, что наставники впервые вывели их в открытое море на целых два дня, — с легким акцентом, перейдя на русский, ответил Франц.

Оно и зело хорошо. Мой план начинал работать. Предполагалось, что как минимум половина экипажей, которые вскоре встанут на палубы строящихся для нас фрегатов, будет состоять исключительно из русских моряков, а не из наемного европейского сброда, готового продать нанимателя за лишний талер.

— Навигацкую школу нам нужно свою открывать. И как можно скорее, — задумчиво произнес я, глядя поверх лошадиных ушей. — И учить морских отроков нужно не в этих ваших северных болотах, а на юге. В Севастополе.

— Чего удумал! Города-то там еще почитай что и нет, одни скалы да дикий берег, а ты уже отроков туда учить отправляешь! — тут же ревниво пробурчал Ромодановский, кутаясь в ферязь.

Я лишь усмехнулся в усы, но перечить старику не стал. Григорий Григорьевич был по-своему прав. Действительно, мы только-только, в строжайшей тайне, отправили первые передовые строительные артели и инженерные команды на далекий юг.

Им предстояло начать с нуля обустраивать глубоководную Севастопольскую бухту и скрытую меж скал Балаклаву. Причем строить сразу с огромным стратегическим прицелом: и под закладку будущих тяжелых кораблей, и под создание серьезнейшей, непреступной укрепленной базы русского Черноморского флота. Работы там непочатый край, но закладывать фундамент нужно уже сейчас.

Вскоре мы въехали в Преображенское. Благо, что сегодня никаких серьезных военных экзерциций и муштры не планировалось. Выплескивая кипучую энергию, государь с ходу решил устроить среди своих потешных игру, которую мы с ним окрестили «кулачный мяч».

Ошибся я, что только к Эльзе он ехал. Хотя девица тут… постель греет, сучка. Знаю я, что есть умники, желающие пробраться к русскому трону через женские прелести этой развитой малолетки.

Игру же я ввел. По сути своей, это было классическое регби из моего времени. И я намеренно внедрил это жестокое новшество в полки. Как по мне, подобная командная рубка за кожаный снаряд в значительной степени позволяла развить не только свирепый командный дух, когда один за всех, но еще и личную ловкость, координацию и множество полезнейших умений, которые критически пригодятся солдату в ближнем штыковом бою.

Да, без кровавых соплей, ушибов и ломаных костей на поле не обходилось. Но при этом игру в полках подхватили с диким, истинно русским азартом. Впору уже было устраивать полноценный внутренний чемпионат! Даже в самой Москве, среди слободских, перед тем как по старинке сойтись стенка на стенку в традиционных кулачных боях, теперь обязательно устраивался разогревочный матч между двумя командами.

Поэтому сейчас в Преображенском на каждом шагу можно было встретить гвардейцев с живописно побитыми лицами и свернутыми носами. Нередко приходилось пускать в ход и изобретенный мной медицинский гипс — полковые лекари как раз отлично тренировались накладывать жесткие повязки на свежие переломы ключиц и предплечий. Но боевой дух, ярость и те навыки маневрирования, что давала эта игра, стоили стократно больше, чем любой негатив от травм. Это была кузница настоящих бойцов.

— Жаль, но я не смогу составить компанию и посмотреть на игру, Ваше Величество, — виновато склонил я голову перед спешивающимся Петром.

Царь понятливо кивнул. Он знал мою беду.

Чем ближе подходил срок родов, тем больше тяжелых проблем со здоровьем возникало у моей Аннушки. Теперь моя жена лежала в опочивальне, практически не вставая. Ее на постоянной основе, сменяя друг друга, обхаживали лучшие выписанные мной лекари и самые опытные повитухи.

Беременность протекала мучительно тяжело. И я знал абсолютно точно: если бы не мои знания из будущего, если бы не мой параноидальный, жесточайший контроль за гигиеной и предписаниями медиков, то случился бы выкидыш. А в этом жестоком, дремучем времени подобное осложнение почти со стопроцентной вероятностью становилось причиной мучительного летального исхода для женщины от потери крови или сепсиса.

Нет. Мне моя жена нужна здоровой. Да хоть какой, лишь бы живой!

Попрощавшись с государем и свитой, я поравнялся со своей личной охраной, скучающей у ворот, и тотчас рванул с места в карьер, направляясь в свою усадьбу. Дело клонилось к вечеру. Нужно было обязательно побыть с семьей, подержать жену за бледную руку, успокоить, а потом немного понянчиться и побаловаться с подрастающими сыновьями.

Ведь завтра у меня будет новое, не менее важное испытание. Вернее, испытание это будет для первого, промежуточного выпуска основанной мной школы, но нервничал я не меньше учеников. Завтра я, как строгий председатель экзаменационной комиссии, буду лично принимать у них итоговые экзамены по точным наукам.

А впереди у нас, по моему плану, открытие средней ступени школы, которая будет включать еще три года углубленного обучения для самых толковых. А потом, как я смело рассчитывал, на базе этой школы мы заложим первый настоящий Университет, где в России наконец-то появится свое, отечественное светское высшее образование.

Да, новая, сильная Россия не сразу строится. Приходится ломать дрова, хитрить, проливать пот и кровь. Но главное, чтобы этот запущенный мной маховик прогресса уже никогда не останавливался.

Албазин.

16 мая 1684 года.

Пушки со струг стреляли неустанно. Облака дыма уже стали напоминать предрассветную дымку, не желая покидать водную гладь. Продолжали стрелять и штуцерники. Уже не один десяток китайцев отправились в Преисподнюю. Будут знать, как на русских нападать. Теперь и здесь Россия в силу вошла.

Тем временем конная лава под командованием Матвея Горнова подошла к крепости с суши. Горнов, бывший стрелецкий полковник, помилованный бунтовщик, жаждал крови и славы, чтобы смыть с себя старые грехи.

У стен Айгуня царила паника. Китайские крестьяне, работавшие в поле, и часть гарнизона, не успевшая укрыться, метались перед закрывающимися воротами. Комендант крепости, спасая город, приказал запереть створки, бросив своих людей на произвол судьбы.

— Отсекай их! — заревел Горнов, выхватывая саблю. — К воротам не пускать! Всех, кто не в крепости — в полон!

Рейтары, гикая, развернулись веером, отрезая беглецов от спасительных стен. Китайцы, видя, что путь отрезан, бросали мотыги и копья, падая на колени.

Со стен Айгуня наконец ответили. Взметнулись облака сернистого дыма, грохнул нестройный залп фитильных ружей и луков. Но пули и стрелы, потеряв силу, бессильно шлепались в пыль, не долетая до русских всадников добрую сотню шагов.

— Не достанут! — захохотал Горнов, гарцуя на коне. — Коротки руки у Богдыхана! Вяжи пленных, ребята, да поторапливайся!

Это был не бой — это была демонстрация. Показательная порка, после которой расклад сил на Амуре изменился навсегда.

Рейд закончился так же стремительно, как и начался. Русские не стали штурмовать стены, хотя, казалось, еще немного нажать — и ворота Айгуня падут. Но приказ был иным. Сотни Горнова, связав пленных арканами, организованно отходили к берегу, прикрываемые с реки пушками стругов.

Китайцы со стен больше не стреляли. Они замерли, парализованные не столько страхом, сколько непониманием. Их лучники, славившиеся меткостью, и пушкари, гордившиеся своим ремеслом, оказались бесполезны. Враг стоял там, где его нельзя было достать, и убивал их с пугающей методичностью. Это было не похоже на «варваров-лоча», с которыми они воевали раньше. Это была война машин и математики.

Когда струги причалили к албазинскому берегу, Василий Васильевич Голицын уже ждал их, сидя в легком походном кресле, которое слуги вынесли на высокий яр. Рядом стоял мрачный, но довольный Бейтон.

Горнов, спрыгнув с коня, подошел к князю. Его кафтан был забрызган грязью, но глаза горели лихорадочным блеском.

— Исполнено, боярин! — гаркнул он, срывая шапку. — Пятьдесят два языка взяли! Из них трое — явно не крестьяне, в шелках, при оружии были, да не успели выхватить. Офицеры, знать. А уж сколько их там на стенах полегло…

— Потерь нет? — сухо спросил Голицын, перебирая четки.

— Двое коней подбиты шальными стрелами, да у сотника ухо оцарапало. И всё. Они ж, Василий Васильевич, как слепые котята тыкались. Мы их бьем, а они только руками машут.

Голицын кивнул и поднялся. Он подошел к группе пленных, сбившихся в кучу под охраной преображенцев. Те смотрели на богатого русского вельможу с ужасом, ожидая немедленной казни.

— Кто здесь старший? — спросил князь через толмача.

Вперед вытолкнули невысокого, коренастого маньчжура. Его халат был порван, коса растрепана, но держался он с достоинством.

— Я, — ответил он, глядя Голицыну в глаза. — Я сотник знаменных войск. Ты можешь убить меня, лоча, но император отомстит. Его армия бесчисленна, как песок в Хуанхэ.

Голицын усмехнулся. Ему понравилась дерзость этого человека.

— Песок — это хорошо. Песком мы стены крепим, — спокойно ответил князь. — Убивать я тебя не стану. Напротив, я дам тебе коня, дам еды и отпущу обратно в Айгунь.

Маньчжур удивленно моргнул. Толмач перевел, и по толпе пленных пронесся шепоток.

— Ты пойдешь к своему воеводе Лантаню, — продолжил Голицын, повысив голос, чтобы слышали все. — И передашь ему мои слова. Скажи так: «Русский великий визирь Василий пришел. Он не хочет крови. Он хочет торговать и жить в мире. Но если Цинская империя хочет войны…» — Голицын сделал паузу и кивнул на своих стрелков с винтовками. — … то пусть Лантань знает, что у русского царя руки стали очень длинными. Мы достанем вас везде. Даже в Пекине.

Он махнул рукой, и преображенцы расступились.

— Ступай. И передай, что остальных пленных мы вернем. За выкуп. Пусть присылают послов. Мы будем говорить, как равные с равными, а не как разбойники с судьями.

Когда отпущенный маньчжур, не веря своему счастью, поскакал к переправе, Бейтон подошел к Голицыну.

— Не слишком ли мягко, князь? — спросил он тихо. — Может, стоило показать им силу до конца? Спалить этот Айгунь?

— Силу мы показали, Афанасий, — ответил Голицын, глядя вслед всаднику. — Мы показали, что можем их убивать безнаказанно. А милосердие… Милосердие пугает врага больше, чем жестокость. Жестокости они ждут, она им понятна. А вот великодушие победителя заставляет их думать, что мы настолько сильны, что можем позволить себе не убивать. Это сеет сомнение. А сомнение — лучший яд для армии.

— К тому же, — добавил князь уже деловым тоном, поворачиваясь к стройке, — нам сейчас не до походов. Стены сами себя не поднимут.

Работа закипела с новой силой. Пленных китайцев и дауров не стали морить голодом в ямах. Их, накормив кашей (от которой они поначалу отказывались, боясь отравы), приставили к земляным работам. Это тоже было частью плана Голицына: пусть видят, как растет русская твердыня. Пусть видят, сколько железа, камня и леса идет в дело. Когда их выкупят, они расскажут своим командирам не о кучке оборванных казаков, а о неприступном бастионе, который строят тысячи сытых и вооруженных до зубов людей.

Дни сливались в недели. Вокруг Албазина, по хитроумному плану инженеров, привезенных Голицыным, вырастали два форта-спутника. Они располагались на господствующих высотах, образуя с основной крепостью треугольник, внутри которого простреливался каждый метр земли. Это была «звездная» схема, подсмотренная князем в европейских трактатах, но адаптированная под сибирские реалии — дерево и земля вместо камня.

И вот, спустя две недели, дозорные на стенах затрубили в рога. Со стороны Айгуня по реке шла лодка под белым флагом.

— Едут, — удовлетворенно сказал Толбузин, откладывая подзорную трубу. — Не войско, послы едут.

Голицын, проверявший в это время установку новой батареи мортир, отряхнул перчатки от земли и улыбнулся.

— Ну что ж. Зовите писарей, готовьте парчу и лучшие кафтаны. Будем принимать гостей. И помните: мы здесь хозяева. Не просители, не беглецы. Хозяева.

Он окинул взглядом долину Амура, где уже зеленели новые, расширенные втрое пашни, и где дымили трубы трех крепостей.

— А если не поймут… — он похлопал по холодному боку мортиры. — … тогда заговорят пушки. Но что-то мне подсказывает, Афанасий, что сегодня мы будем пить чай, а не кровь.

При всей своей показной воинственности и демонстрации силы, Василий Васильевич всё же предпочитал, чтобы пушки молчали. Худой мир лучше доброй ссоры, особенно здесь, на краю света. Его истинной целью было не сожжение китайских городов, а решение вопроса раз и навсегда: Амур должен стать русской рекой. Полностью. От истоков до устья.

Пока лодка с послами под белым флагом медленно приближалась к причалу, князь прокручивал в голове условия, которые он выдвинет маньчжурам. Они будут жесткими. Китайцам придется не просто признать право России на эти земли, но и срыть все свои укрепления на сто верст к югу от реки. Буферная зона.

На что он рассчитывал? На страх? Да. Но еще и на расчет. Голицын знал то, чего не знали многие в Москве: Цинская империя, при всем своем величии, стояла на глиняных ногах. Маньчжуры — завоеватели, чужаки для коренного населения Китая. Их власть еще не абсолютна, многие помнят времена Мин и ненавидят «северных варваров». А на западе поднимает голову страшный враг — Джунгарское ханство. Свирепые ойраты, которые угрожают самому существованию династии Цин.

Именно этот козырь Голицын собирался выложить на стол.

Конечно. Завершаю эту сцену, соединяя дипломатические планы Голицына, его стратегическое видение Тихого океана и рефлексию об измененной истории.

…Лодка ткнулась носом в песок. Послы — двое маньчжуров в богатых шелках и один переводчик-даур — с опаской ступили на берег, где их уже ждал караул преображенцев.

Глядя на них с яра, Василий Васильевич размышлял. При всей своей показной воинственности, при всем грохоте пушек и дыме пожарищ, он предпочитал решить дело миром. Худой мир лучше доброй ссоры, особенно здесь, на краю ойкумены. Его целью было не сожжение китайских городов ради забавы, а установление твердой границы.

Амур должен стать полностью русским. От истоков до самого устья. И чтобы ни одной китайской крепости, ни одного острожка на сто верст к югу от реки. Буферная зона. Дикое поле, где только ветер гуляет.

На что он рассчитывал? На страх перед «новым оружием»? Безусловно. Но был у князя в рукаве и другой козырь, куда более весомый, чем картечь. Геополитика.

Голицын знал то, о чем в Пекине шептались лишь самые осведомленные сановники: власть династии Цин, при всем её внешнем блеске, стояла на глиняных ногах. Маньчжуры были завоевателями, чужаками для коренного ханьского населения. Многие еще помнили времена Мин и ненавидели «северных варваров». А на западе поднимало голову страшное Джунгарское ханство. Свирепые ойраты, чья конница могла поспорить с маньчжурской, угрожали самому существованию империи.

Именно это Голицын собирался выложить на стол переговоров.

— Мы можем стать вашими врагами, — мысленно репетировал он речь. — И тогда мы ударим с севера, пока джунгары жмут с запада. Или же… мы можем стать союзниками. Россия даст вам оружие. Мы дадим наемников — «охуих людей», как вы их зовете, лихих рубак, которым все равно кого бить, лишь бы платили. Мы поможем вам усмирить степь. Но цена этому — Амур. Весь Амур.

Если китайцы ухватятся за это предложение — а они ухватятся, ибо прагматичны до мозга костей, — то руки у Голицына будут развязаны.

Он повернулся к востоку, туда, где река скрывалась за сопками. Там, за горизонтом, лежала его настоящая мечта. Тихий океан.

Не зря в самом хвосте гигантского обоза, под усиленной охраной, ехали пятнадцать странных людей, говоривших на гортанном наречии. Голландцы. Корабелы, штурманы, плотники. Кого-то он сманил обещанием несметных богатств, кого-то пришлось вывезти обманом, напоив до беспамятства в архангельском кабаке. Но теперь они здесь. И они знают, как строить настоящие морские суда.

— Договоримся здесь, закрепимся, — пробормотал Голицын, сжимая эфес сабли, — и двинем часть войска дальше. К океану. Поставим город в устье. Верфь заложим. Хватит нам по чужим морям скитаться, пора свое иметь.

История, казалось, замерла на перепутье. В той, другой реальности, о которой Василий Васильевич, к счастью, не знал, но, возможно, интуитивно чувствовал её тень, судьба Албазина была трагична. Там, в другой истории, горстка смельчаков — всего восемьсот человек — противостояла пятитысячной армии Богдыхана. Они дрались как львы, положив половину китайского войска, но силы были слишком неравны. Без пороха, без еды, истекая кровью, они вынуждены были сдать крепость, когда в живых осталось лишь несколько десятков защитников.

Но здесь… Здесь всё было иначе. Не восемьсот обреченных, а семь тысяч сытых, обученных, вооруженных до зубов бойцов. Артиллерия, способная разнести любой город в щепки. И государственная воля, стоящая за их спинами.

Голицын усмехнулся, глядя, как послы поднимаются к нему по склону, низко кланяясь при каждом шаге.

«Справитесь ли вы теперь, господа маньчжуры? — подумал он. — Семь тысяч против ваших пяти… Да еще с пушками, что бьют на версты. Нет, сегодня история пойдет по другому руслу. По-нашему».

Он расправил плечи, поправил орден на груди и шагнул навстречу послам.

— Приветствую вас на русской земле! — громко произнес он, и толмач тут же затараторил, переводя эти простые, но такие важные слова.

От автора:

Бессмертный дух, который варит кофе, борется с демонами и хочет покорить людей в дореволюционном Петербурге? Новое фэнтези от Емельянова и Савинова https://author.today/reader/560897/5312496

Албазин.

16 мая 1684 года

— Приветствую вас на русской земле! — громко произнес Василий Васильевич Голицын, и толмач тут же затараторил, переводя эти простые, но такие важные слова.

Посол амбаня, чиновника в Ангуне, высокий, сухой старик с лицом, напоминавшим печеное яблоко, чуть заметно вздрогнул. Его узкие глаза, скрытые в глубоких морщинах, на мгновение блеснули гневом. Он был облачен в тяжелый синий шелк, расшитый золотыми драконами, а на его шапочке тускло отсвечивал рубиновый шарик, выдававший сановника высшего ранга. За его спиной замерли еще трое маньчжуров свиты и десяток телохранителей с саблями дао.

Они ожидали увидеть испуганного казачьего атамана, запертого в деревянном остроге среди дикой тайги. Ожидали мольбы о пощаде или жалких попыток откупиться пушниной. Не верили, что русские настолько обнаглели, что произвели вылазку из Албазина. Дерзкую, но явно было для амбаня, что лишь неожиданность атаки не позволила разбить русских. Будто бы и не было его при том скоротечном бое.

И не казак в абы каком наряде стоял перед маньчжуром. Но блистательный московский боярин, князь Василий Васильевич Голицын, в европейском камзоле тонкого сукна, опирающийся на эфес дорогой шпаги. Нашел китаец с кем в щегольстве соревноваться!

Старик-посол откашлялся и, не ответив на приветствие, достал из рукава свиток желтого шелка. Толмач, сглотнув, перевел дыхание.

— Слушай волю Сына Неба, великого императора Канси, владыки Срединного Государства и всех земель до Северного моря! — гортанно начал маньчжур. Переводчик старательно, чуть дрожащим голосом, дублировал его слова по-русски. — Вы, варвары, незаконно пришли на реку Черного Дракона. Вы построили здесь свое гнездо и смущаете наших данников дауров. Божественный император милостив. Он дает вам шанс уйти живыми.

Посол выдержал паузу, ожидая, что Голицын ответит. Князь даже не шелохнулся, лишь чуть иронично приподнял бровь.

Нет, не настолько был наивен чиновник. Но он выражал здесь и сейчас волю Сына Неба. Не мог иначе говорить, не мог не требовать склониться и убраться. Но уже достаточно увидел увидел амбань, чтобы понимать… Сложные времена настали и та армия, что была отряжена сюда, словно отрезанный ломоть от мощного войска, не справиться. Нужно останавливать их, выискивать еще отряды. Не меньше пятнадцати тысяч воинов должны прийти сюда. И при чем скоро, иначе люди этого Белого Царя окопаются так… а еще и пушки дополнительные поставили.

— Условия таковы, — повысил голос маньчжур, явно раздраженный спокойствием русского, да и тем, что он обязан сказать то, что заведомо русскими принято не будет. — Вы должны своими руками срыть до основания эту крепость. Засыпать рвы. Сжечь дома. И убраться туда, откуда пришли, за каменный пояс гор. Если вы сделаете это сейчас, карающая длань армии богдыхана не опустится на ваши головы.

Голицын молчал. Он неторопливо достал из кармана камзола изящную серебряную табакерку, щелкнул крышкой, взял щепотку нюхательного табака и с чувством вдохнул. Чихнул, промокнул нос кружевным платком и только после этого посмотрел прямо в черные, злые глаза посла. Голицын был первым на Руси, кто такое внимание уделял и табакеркам и нюхательному табаку. Но не курил, закашливался всегда, когда пробовал.

— Переведи ему слово в слово, — негромко, но так, что услышали все вокруг, сказал князь толмачу. — Земля сия — суть вотчина великого государя Московского и всея Руси. Албазин поставлен нами, и стоять будет вечно. Срывать мы ничего не станем. А если император Канси желает проверить крепость наших стен — милости просим.

Толмач побледнел, но перевел. Лицо маньчжурского посла пошло красными пятнами. Он сделал шаг вперед, потрясая свитком.

— Безумец! — прошипел он. — Наша армия уже на реке! Пять тысяч лучших воинов Восьмизнаменного войска! Наши пушки разнесут ваши стены, а речные джонки перекроют пути к отступлению. Вы все сдохнете здесь от голода и ядер.

— Идите, — Голицын брезгливо махнул рукой, словно отгоняя назойливую муху. — Переговоры окончены. Даю вам час, чтобы ваши лодки скрылись за излучиной Амура. Через час я прикажу стрелять.

Маньчжуры резко развернулись. Свита спешно засеменила вниз по склону, к ожидавшей их у берега богато украшенной лодке.

Князь проводил их холодным взглядом, пока они не отчалили. Как только лодка маньчжуров отвалила от берега, дипломатическая маска слетела с лица Василия Васильевича. Он резко развернулся к стоящей поодаль группе офицеров. Среди них выделялся Афанасий Бейтон.

— Слышали, полковники? — голос Голицына чуть не дал петуха. Не так просто для него было оставаться невозмутимым. — Собаки лают, а обоз идет. Война. И работать втрое больше нужно. И пленных… А почему они не попросили их выкупить?

— Для того амбани не приходят. Скоро придут иные с шелками, да с девицами. Предлагать станут их замест воинов маньчжурских.

— Нет… пусть амбань сам еще раз приезжает. Никого отдавать не станем. Всех на работы. И кормить добро, чтобы сами захотели остаться у нас. Людишки нужны. Землицы много, строек впереди много…

Рига.

3 июня 1684 года.

Я — отец. Нет, это-то я знаю. Но я отец-герой! Ну если мать троих деток — героиня? Я — герой! Девочка. Сущая красавица, которая еще войдет в историю этого мира, как первая красотка, как умнейшая из женщин, как… Только бы не получилось так, что как выросшая при постоянных отлучках отца.

Но долг — это священное. Это то, чем попрать нельзя. Ни сейчас, ни вообще никогда.

— И у черта и у Бога на одном, видать, счету… Эх, российские дороги, семь ухабов на версту! Конь да путник, али вам не туго?

Кабы впрямь в пути не околеть.

Бездорожье одолеть — не штука,

А вот как дорогу одолеть?

И у черта и у Бога

На одном, видать, счету,

Ты, российская дорога —

Семь загибов на версту…

Я в который раз пел песенку, которую уже даже Лефорт подпевал со своим неистребимым акцентом.

— Смею сказать, ваше сиятельство, — подал голос Алексашка Меньшиков, высунувшись с козел. — Мы уже не в России, на шведских землях. До Риги пять верст осталось.

— Вот я и говорю, что русские дороги, — ровным тоном сказал я.

Слова брошены небрежно, но цепкий взгляд и, по всему видно, слух боярина Прозоровского выцепили нужное. Русская Рига — вот одна из целей, которая стоит перед Россией. Этот город нам нужен. Или, скорее, нам нужен Рижский залив и контроль за островами, что как бастионы стоят при входе в залив.

Когда там еще Петербург образуется? И ведь строить его хотелось без надрыва, без сотен тысяч смертей в чухонских болотах. А выход в море нужен сразу же, как только начнется большая война.

Великое, особливое, полномочное, с правом принятия решений государственной важности и с письмами от русского царя ко всем правителям — в нескольких вариантах в зависимости от обстоятельств… Посольство начинало свою работу.

— Алексашка, а ну напомни господину Венскому, чтобы начинал сбор данных об укреплениях Риги, — приказал я.

— Господин Венский? Это что ль Глебка? — шмыгнул носом Меньшиков.

— Бум! — увесистый подзатыльник обрушился на непокрытую голову Алексашки.

Он тут же, словно бы и не заметил удара, приоткрыл дверцу и ловко спрыгнул на ходу кареты, растворившись в дорожной пыли.

— Озорной он. Токмо, как погляжу, зело смышленый и ловкий. Такого в денщиках имать — добро, — степенно произнес Прозоровский, поглаживая бороду.

— Я же просил вас, Петр Иванович, говорить со мной на голландском, — вздохнул я.

Да, вот так в пути изучаю, ну или совершенствую знания в языках. Удивительно, но Прозоровский все пять иностранных языков, включая и французский, знал весьма сносно. Умнейший мужик, старой закалки, но умом гибок.

Рига встретила нас свинцовым балтийским небом и таким же свинцовым, тяжелым высокомерием. Наш поезд из сразу десяти карет, сорока семи больших фургонов и двух рот охранения из преображенских драгун местные встречали с опаской. Шапки, правда, снимали, мяли в руках. Крестьяне в предместьях так и почти ничем не отличаются от других русских, боязливые и спину гнуть умеют отменно. Да все они русские. Пока еще просто не догадываются об этом.

У городских ворот, ощетинившихся чугунными жерлами пушек, нас остановили. Шведский караул в синих мундирах выстроился жидкой, но суетливой цепью. Офицер, бледный юноша с надменным лицом, что-то долго лопотал по-своему, косясь на наших рослых преображенцев.

— Что говорит этот недокормыш? — спросил подъехавший ко мне Андрей Артамонович Матвеев, брезгливо морщась.

— Говорит, что шведский комендант не может пустить такую прорву вооруженных людей за крепостные стены, — перевел я, не вылезая из кареты. — Предлагают стать лагерем в форштадте. Либо сдавать фузеи и палаши.

— Собаки свейские! — вспыхнул Прозоровский. — Государево посольство в пригород гнать! Оружие сдавать! Да я ему сейчас грамоту царскую в глотку…

— Спокойно, Петр Иванович, — я положил руку на рукав боярина. — Нам сейчас шум ни к чему. Пусть думают, что мы стерпели. Нам же лучше. Спокойно поедем к воротам крепости, да и спросим. Ну не станут же они полить по нам.

Я выглянул в окно. У рва, заложив руки за спину, стоял мой братец Степан и, щурясь, разглядывал кладку рижских бастионов. Рядом с ним терся неприметный паренек — тот самый «господин Венский», он же Глебка. Хотя как можно называть «Глебкой» поручика-преображенца?

— Степа! — негромко окликнул я. Брат подошел, вопросительно подняв бровь. — Смотри внимательно. Как куртины сложены, где мертвые зоны у батарей, какой глубины ров.

— Понял, Егор, — Степан хищно усмехнулся в укороченную бороду. — Я им каждый камень срисую. Тут литье на пушках прескверное, судя по окалине. Медь экономят.

— Вот и славно.

У городских ворот, ощетинившихся чугунными жерлами пушек, нас остановили. Шведский караул в синих мундирах выстроился жидкой, но суетливой цепью.

Пока Прозоровский через толмача, нарочито не показывал своего знания шведского, ссорился с бледным юнцом-офицером, отказывавшимся пускать «вооруженную орду» за стены форштадта, мы со Степаном и Глебкой Венским решили немного размять ноги.

Рижская фортеция не особо впечатляла. Я, как человек военный, сразу оценил трассировку бастионов. Сильно строили свеи, когда-то, но пока что бастионы были деревянными, как и большинство укреплений. Степан, зараженный моей страстью ко всяким инженерным хитростям, подошел к самому краю гласиса, щурясь на каменную кладку эскарпа.

— Смотри, Егор, — брат ткнул пальцем в сторону глубокого рва, поросшего жухлой травой. — Они куртины рваным камнем одели, а углы бастионов — тесаным. С деревом не соединили. Сюда ударить, так и пролом может быть.

— Ты, Степка, давно ли таким ученым розмыслом военных дел стал? — спрашивал я. — Да не маши так руками, шведы волнуются.

— Училси, — обиженно отвечал Степан.

Любит он поумничать. Но нужно отдать должное, что часто бывает прав. Светлая голова.

Венский, юркий и незаметный, скользнул было вниз по склону, но тут с гребня стены грянул густой, раскатистый грохот.

— Бах! Бах!

Два белых облачка порохового дыма выросли над парапетом. Пули с противным свистом ударили в землю буквально в трех шагах от Степана, выбив фонтанчики мерзлой грязи. И от меня недалеко свинцовые подарки прилетели. Суки…

— Назад! — рявкнул я, мгновенно сдергивая пистолет с пояса.

Наши преображенские драгуны, услышав выстрелы, взревели, лязгнули палашами, вскинули фузеи. Шведский караул у ворот ощетинился пиками. Воздух вмиг стал плотным, запахло кровью и большой политической бедой.

На стену вывалила гурьба солдат в синих епанчах, а следом, бряцая шпорами, к воротам выехал на рослом жеребце сам комендант Риги. Сухопарый, рыжий настоящий шведский аристократ, смотрящий на нас, как на немытых варваров. Суки…

Он что-то резко бросил своим солдатам, те опустили мушкеты. Затем комендант тронул коня и подъехал к нам на дистанцию пистолетного выстрела.

— Кто позволил вашим людям выведывать устройство крепости его королевского величества Карла⁈ — ледяным тоном, на прекрасном немецком произнес он, не утруждая себя приветствием. — Еще шаг к гласису, и мои мушкетеры будут стрелять на поражение.

Прозоровский задохнулся от возмущения, его борода затряслась:

— Да как ты смеешь, собака свейская! Мы — Великое Посольство царя Московского! У нас грамоты верительные! А ты в послов государевых палить удумал⁈ Мы суть и есть нынче государь в клятом граде твоем.

Я положил руку на плечо кипящего боярина, мягко оттирая его назад. Вышел вперед, глядя прямо в блеклые глаза шведа.

— Господин комендант, — спокойно, без тени эмоций, заговорил я по-немецки. — Мои люди лишь осматривали окрестности, разминая ноги после долгого тракта. Мы везем мир и добрые вести от нашего государя. Но встречать послов свинцом — это противно всем правилам европейского политеса. Мы запомним этот горячий прием в холодной Риге.

Швед скривил тонкие губы в подобии улыбки:

— Правила политеса, сударь, не распространяются на шпионов, вынюхивающих глубину наших рвов. Рига закрыта для прохода. В городе свирепствует лихорадка. Вашему посольству надлежит встать лагерем на пустыре у реки, сдать порох и не приближаться к крепостным веркам ближе чем на мушкетный выстрел. Таков приказ генерал-губернатора.

Он резко развернул коня и, не оборачиваясь, поехал обратно под своды ворот. Створки тяжело лязгнули, отрезая нас от города.

— Запомни эту морду, Степа, — тихо сказал я брату, пряча пистолет. — Когда придем сюда с пушками, я хочу, чтобы этот хлыщ лично ключи от Риги нам на серебряном блюде вынес. Нет, сука, в зубах. Даже если мы и рассматривали бы крепость, тон должен быть иным. Он через нас с Петром Великим разговаривал.

— С Великим? — удивился Прозоровский.

— Да, царь будет Великим, уж поверь. И… — я заговорщицки шепотом сказал: — И ты, боярин, будешь знать, кто Петра Алексеевича первым Великим назвал.

Мы ушли. Чуть успокоились и ушли. Хотя я видел возможности, чтобы взять город и теми силами, что у меня были. Считай, что весь гарнизон вывалился на стены поглазеть. Ну или гарнизонная смена. И тут бы мои две сотни лучших стрелков, как и сотня обозников, среди которых нет случайных людей, мы бы и кошки закинули и залезли бы на стены. А штуцерники не дали ни одной морде вылезть из укрытия.

Рига мне не понравилась сразу и навсегда.

Этот город дышал сыростью, спесью и торгашеской жадностью. Нас вышвырнули на промозглый пустырь у Даугавы, продуваемый всеми ветрами. Шведские патрули ходили вокруг лагеря, зыркая на наши фургоны, словно мы привезли чуму. Но главная проблема была не в уязвленной гордости. Главная проблема заключалась в логистике.

Сорок семь огромных крытых фургонов. Десять тяжелых карет. И почти три сотни лошадей — коренников, пристяжных, верховых. Вся эта махина жрала овес тоннами, требовала ухода, и, что самое паскудное, на корабли это всё богатство было не впихнуть при всем желании.

— Лошадей придется продавать, — хмуро констатировал я, сидя в наскоро поставленном шатре, где мы с Матвеевым и Прозоровским держали совет. — И телеги тоже.

— Да как же так, Егор Иванович⁈ — всплеснул руками Прозоровский. — Кони-то какие! Свои, родимые, выкормленные! А фургоны московской работы, дубовые, кованые! За бесценок же отдадим, немчура проклятая удавится, а настоящей цены не даст!

— Но ты же знаешь, боярин, что не дали нам склады и амбары, на что расчет был. Да и не стал бы я после такого приема хоть что тут оставлять. Продадим и дело с концом. Хватает у нас и серебра и золота, чтобы после купить. Ну или пойдем иным путем, через Курляндию и Пруссию, — жестко отрезал я. — И Петр Иванович, выкинь из головы жалость. Мы едем за океан, а не на ярмарку. В Дании купим новых.

Но продавать коней и все, что задумали, начали только после того, как оговоренные два датских корабля пришли-таки в порт. А то и эти могли бы подвести и все… Не успев начаться, Великое посольство сдулось бы. Вот был бы позор!

Торг. О, это был не торг, это была война на истощение! И я не участвовал, ибо не сдержался бы. А вот Меньшиков… Он не уступал торгашам рижским. Так озорно препирался и ругался, что я порой приходил посмотреть только на это из-за недостатка развлечений. Напиваться же мы не будем, да и блудить. Так, по кружке недурного пива и все.

Рижские барышники, прознав, что «московитам» некуда деваться, слетелись к нашему лагерю, как жирные вороны на падаль. Они ходили между рядами наших лошадей, цокали языками, брезгливо щупали крупы, заглядывали в зубы и предлагали такие цены, за которые в Москве их бы просто сбросили с моста в Яузу.

Шведские купцы сбивали цену в наглую, понимая, что в крепость нас не пускают, а корабли ждать не будут.

Но они плохо знали Алексашку.

— Слушай сюда, пострел. Бери двух смышленых ребят из охраны, переоденьтесь попроще. Идите по кабакам в форштадте. Пустите слух, что мы не спешим. Что нам из Москвы везут еще сто пудов серебра, и мы готовы стоять тут хоть до зимы. А еще пустите шепоток, что фургонами нашими зело интересовались курляндские перекупщики, и завтра мы якобы гоним табун к ним. Ну или те, кто придет сюда, они и заберут и коней и фургоны, — наставлял я.

Курляндия была для Риги костью в горле. План сработал блестяще. Уже к вечеру следующего дня рижские гильдии, испугавшись, что жирный куш уйдет соседям, прислали старших приказчиков. И вновь торговались, как проклятые, выжимая из них каждый серебряный талер. Выручили вдвое меньше истинной цены, но втрое больше того, что они давали изначально. Фургоны ушли с молотка, коней увели, и наш лагерь сиротливо опустел, превратившись в горы сундуков и тюков с «рухлядью».

Жестко все же это. Не в русской традиции так торги вести. Православный купец уже бы счел позором столько препираться и ругаться за копейки. Хотя… может где-то эти чухонцы рижские и правы. И нам нужно научиться так же, да наглости набраться. Иначе, даже если и окно в Европу пробьем, нас и там облопошат. Потому учиться, учиться и еще раз учиться!

Наконец, в порт вошли зафрахтованные нами суда.

Это были два пузатых, кряжистых датских флейта. Датчане, в отличие от голландцев, строили корабли тяжелее, с более толстой обшивкой — специально под суровую балтийскую волну. Угрюмые, смоленые корпуса, высокие кормовые надстройки, скрипучие мачты.

Но… Я точно знал, что в Архангельске заложены корабли конструкций улучшенных, с моих точных чертежей, по типу линейных французских кораблей второй половины следующего века. Жаль мало кораблей пока. Очень мало. Даже с теми, на которых мы должны будем возвращаться с Великого посольства.

Погрузка напоминала переселение народов. Датские матросы, ругаясь на непонятном гортанном наречии, тянули талями тяжеленные кованые сундуки с посольской казной — отборными соболями, парчой, подарками для европейских дворов и чеканной монетой. Мои преображенцы, непривычные к воде, хмуро грузились в тесные, пропахшие кислой капустой, дегтем и застарелым потом трюмы, прижимая к себе ружья.

Я стоял на причале, ежась от пронизывающего влажного ветра, и смотрел, как Алексашка, кряхтя, тащит по трапу мой личный сундук, где лежали шифры, тайные предписания и списки тех технологий, которые нам предстояло вырвать из цепких лап Европы.

— Ну, с Богом, Егор Иванович, — перекрестился стоявший рядом Матвеев. — Прощай, твердая земля.

— До свидания, Рига, — процедил я сквозь зубы, глядя на далекие, холодные шпили шведской цитадели. — Мы еще вернемся. И в следующий раз стучаться не будем.

От автора:

1993-й. Детдом. День, когда в прошлой жизни я не успел спасти друга. У ворот нашего детдома уже стоит чёрная бэха братков. Тогда я опоздал. Теперь опоздают они.

https://author.today/reader/561320

Копенгаген.

8 июня 1684 год.

Копенгаген меня особо не впечатлил. Ну, европейский город и европейский город. На набережной плотно стоят приличные каменные дома, шпили тянутся к серому небу. Летом тут, как и везде на Балтике, нещадно воняет гниющей рыбой и водорослями. При этом хватает и откровенных трущоб, и грязи и… чистоты. Несколько кварталов были словно вылизаны, вымыты с мылом. Но вот вокруг…

А вот порт — это особый хаос. За множеством таких забористых ароматов и звуков, что это стало для меня настоящим открытием. По сравнению со строгой, застегнутой на все пуговицы шведской Ригой, датская столица казалась безумной вольницей. Рига — девица, которая продается только за цену выше среднего. Копенгаген — девица, которая продается. И точка.

Здесь кипела жизнь. Казалось, что на одной только портовой улице может ютиться и два, и три трактира подряд, и все они неизменно забиты разношерстной публикой. Пьяные крики, ругань на десятке языков и дикий ор, что раздавались оттуда, красноречиво возвещали: выходить в такие заведения поодиночке и без доброго палаша на боку точно не стоит.

Датский король Кристиан V узнал о нашем прибытии, конечно же, первым делом. Как только русские корабли бросили якоря, князь Прозоровский немедленно направил во дворец одного из своих посольских дьяков, официально объявив о прибытии Великого посольства Русского царства в Данию.

Ждать, что нас примут сразу, с распростертыми объятиями и ковровыми дорожками, не стоило. Монарх должен был нас помариновать. Таковы незыблемые законы европейской дипломатии: кто дольше ждет в приемной, тот, вроде как, меньше значит. Будь с нами Петр Алексеевич в открытую, в царском платье — тогда аудиенцию дали бы тотчас. А так мы пока лишь пышная делегация бояр.

— Полностью сняли под свои нужды три таверны с постоялыми дворами. Самые лучшие, что сыскались у гавани, но иного найти не получилось, — докладывал дьяк Васнецов, при этом то и дело покосившись в сторону — словно бы ища одобрения у стоящего рядом Александра Даниловича Меньшикова.

Мой проныра приходился в нашей миссии как нельзя кстати. Да, с ним поначалу неохотно разговаривали серьезные люди, учитывая то, что выглядел парень не совсем взрослым. Пусть при этом за последнее время Алексашка изрядно возмужал. Был росточком низковат, но на глазах становился кряжистым, жилистым мужичком с хитроватым взглядом исподлобья. Так что скоро и эта проблема сойдет и внешний вид будет соответствовать внутреннему наполнению хитрована Алексашки.

Меньшиков, насколько я уже знал, умел виртуозно раздобыть любую информацию. Где и что свободно в городе, у кого можно дешевле столоваться, кто из купцов на грани разорения, а где и легкодоступных женщин проплатить для скучающей охраны… За последнее он, правда, получил от меня отдельный, весьма увесистый подзатыльник. Посольство — не бордель. Но, сволочь малолетняя, снискал Сашка у охраны уважение даже за попытку позаботиться о их досуге.

Вот он — будущий интриган и возможно манипулятор дворцовых переворотов. Но он еще и верный. Не вижу ни малейшей причины сомневаться в том, что Сашка, если надо, то и грудью меня прикроет. Вот такой вот это персонаж, не до конца мною понятый.

Так что поиском информации занимался Меньшиков, но официальные договоры об аренде подписывал уже чинный Васнецов. Ну, и при помощи толмача.

Хотя с переводчиками вышла отдельная беда. Полноценно датского языка среди нас не знал никто. Те датчане, которые были наняты в наше посольство еще в Москве, на деле не смогли проявить должного рвения и оказались абсолютно безграмотными олухами, не способными внятно переводить даже с родного для них языка на русский. Переводы следовали, но такие, что меня раздирал «испанский стыд».

Они являли собой ту самую, вечную обратную сторону медали. Классическая картина: когда в Россию едет всякая европейская шелупонь, объявляющая себя ценными специалистами, мастерами и полиглотами, а у нас в приказах банально не хватает профессионалов, которые смогли бы с ходу распознать в этом иностранце бесполезное, ленивое, но алчное прямоходящее существо.

Разместить почти три сотни человек в достойных условиях, да еще в портовом городе в период максимально активной навигации — задача нетривиальная. Стоимость арендного жилья в Копенгагене просто зашкаливала. Словно бы это был не суровый северный порт, а популярный курортный городок из моего будущего, куда в пик сезона съезжаются на отдых десятки тысяч обезумевших от солнца туристов. Ну и готовых платить любые деньги за одно койко-место.

Но мы готовились к подобным тратам. Казна была полна. Это давало нам возможность вести себя так, словно бы каждый из трехсот членов Великого посольства является расточительным графом или герцогом. Пыль в глаза Европе пускать мы умели. Вот только лично я, в отличие от Прозоровского, считал каждую копейку. Я старался соблюсти тонкий баланс: чтобы никто из местных не считал русских дикарями или нищими, но при этом чтобы отчаянных, дурных трат на всякую мишуру не было.

Мы собрались в наскоро обустроенной штабной комнате самой большой таверны. Я окинул взглядом своих людей. Ни одного дня в Копенгагене не должно пройти впустую. Ни пьянок, ни девок. Великое посольство должно работать на Россию неустанно. И тут очень много направлений деятельности и без дипломатической.

— Васнецов, — я указал на дьяка черенком трубки. — На тебе поиск и покупка картин, статуй, исторических предметов. Ну, ты знаешь, государь изящные искусства уважает.

Грешен… покурил. И трубку купил себе. В прошлой жизни бросил эту пагубную привычку. Но тут захотелось, так, интереса ради, или как не самый лучший, но запах, ассоциирующий с моей первой жизнью.

— Понять бы, что искусство, — пробурчал Васнецов.

В голове мелькнула забавная мысль. Словно бы исторический анекдот: человек, обладающий такой великой в будущем художественной фамилией, как Васнецов, сейчас, будучи простым посольским дьяком, возглавляет команду по скупке предметов культурного наследия.

Да, окончательное утверждение того, что мы будем покупать для будущего Петербурга и Москвы, остается за мной и Прозоровским. Те еще из нас искусствоведы, конечно. Но, надеюсь, отличить откровенную мазню от неплохой картины все-таки получится. Да и имена некоторых живописцев я из прошлой жизни помню. Если какой-нибудь Рубенс или Рембрандт попадется — брать не глядя. На это денег жалеть я не собирался. Это вложение в вечность.

— Глеб, — я перевел взгляд на Венского. — Сопровождаешь моего брата Степана. Возьмите с собой одного из наших датских недотеп-толмачей, чисто для вида, чтобы местную речь разбирать. Пройдитесь по датским верфям, мануфактурам и часовым мастерским. Что делать — оба знаете. Смотреть в оба, чертить в уме. Если увидите толкового корабела или инженера, сидящего в долгах как в шелках — вербуйте. Сулите золотые горы, переезд оплатим. Хоть в тридорога, но если мастеровой дельный — брать!

Степан довольно крякнул в бороду, предвкушая поход по местным заводам.

— Игнат, Никанор, — я посмотрел на старших над охраной и обозом. — Возьмете себе десяток толковых ребят в охранение. Игнат, можешь взять своих пластунов. Распаковывайте часть пушнины. Пробуйте торговать. Приценитесь, походите по гильдиям. Если какого крупного скупщика найдете — тащите ко мне. Лучше отдать товар оптом и в одни руки, но не продешевить. Соболь здесь должен стоить на вес серебра.

Механизм посольства, со скрипом провернувшись, начал свою тайную и явную работу на европейской земле.

— Сперва нужно пройтись по местным трактирщикам. Уверен, что они охотно купят немало из того, что мы привезли, — напутствовал я Игната.

Идея была простой. Кроме водки, чтобы, так сказать, начать спаивать датчан и налаживать неформальные мосты, мы привезли еще и немало оружия. Превосходные кинжалы, эксклюзивные турецкие ятаганы, о которых в далекой северной Дании могут только догадываться, ибо никогда в бою не сталкивались с османами. Везли мы и традиционный экспорт: немало отборного меда и воска на продажу, а также готовых, чистейшего литья свечей.

Но всё это, если судить строго, — объемы для одного, пусть и неплохого, купца. Смешно говорить об этом в масштабах действительно огромной государственной торговой операции. Своего рода это были лишь «пробники». Но если датские гильдии будут удовлетворены тем товаром, который мы им предоставляем, и, конечно же, нашей ценой, то я уверен: они сами поплывут к нам. Может быть, через Ригу, может быть, через Нарву… Торговля так или иначе будет налажена.

Хотя тут снова всё упиралось в географию и политику. На Балтике сидят шведы. И этих «товарищей» нужно с нашей законной прибрежной зоны выгонять каленым железом. Иначе любая наша торговля будет кормить стокгольмскую казну.

Только под вечер в таверну вернулись князь Прозоровский и Андрей Матвеев. Они вновь были во дворце, и нет, с королем Кристианом V они так и не встретились. Лишь в очередной раз выслушивали от местных сановников все те запутанные этикеты и церемониалы, которые нам надлежало неукоснительно соблюсти во время грядущей аудиенции.

Я думаю, что на руководство нашего посольства просто решили еще раз посмотреть вблизи. Принюхаться. Убедиться, не являемся ли мы действительно теми злющими, немытыми варварами в медвежьих шкурах, которых не стоит пускать на порог королевского дворца.

Смешные люди. Это они еще Василия Голицына нашего не видели! Тот, если уж одевался для приема, то так, что местных заносчивых аристократов мог бы легко за пояс заткнуть. Хотя и Петр Иванович Прозоровский был еще тем щеголем. Готовясь к поездке в Европу — во многом до сих пор им идеализированную, — боярин приобрел такие одежды, расшитые золотом и усыпанные крупными бриллиантами, что теперь в блеске мог бы и самому датскому королю фору дать.

Я на его фоне выглядел подчеркнуто скромно, как и многие люди из моей личной свиты. Нет, парча на моем камзоле была отличного качества, хоть, к сожалению, пока и английская. Зато некоторых своих людей я уже одел в добротное сукно, сотканное и вышитое на моих собственных московских мануфактурах. И качество, смею заметить, не сильно уступало европейскому.

Но мы знаем, к чему стремиться и будем делать еще лучше. Добьемся, чтобы наши солдаты были одеты в наше сукно и серебро не уплывало из России зазря.

Лишь только через два дня нас наконец-то пригласили во дворец.

Причем, учитывая то, как споро была поставлена наша работа на улицах Копенгагена, сколько всего уже было сделано, как бойко проходил тайный рекрутинг людей для отправки в Россию — посещение короля для меня превратилось скорее в тягостную повинность. Моя голова болела совершенно о другом.

Нужно было срочно фрахтовать как минимум один надежный корабль. Платить неимоверно дорого, но так, чтобы нанятых нами европейских мастеров гарантированно доставили в Архангельск морем. Пока еще позволяет навигация.

Отправлять их посуху я не собирался. Не доверял я рижанам и прочим прибалтийским немцам. Был уже горький случай в нашей истории, когда царь Иван Грозный выписал через купца Шлитте немалое количество ценных специалистов из Европы, а ливонцы их просто и беззатейливо перехватили, посадили в тюрьмы, а кого-то и убили.

Не хотели, сволочи, чтобы Русь усиливалась технологиями. Кстати, что удивительно, даже некоторые просвещенные датчане знали о том случае. Это была эдакая популярная страшилка для европейцев, чтобы многие специалисты дважды думали, прежде чем уезжать на Восток.

Но, с другой стороны, то, что мои люди услышали в портовых кабаках, давало надежду. Мы могли получить не только проходимцев и явных мошенников, но и действительно хороших, отчаявшихся инженеров и мастеров. О России здесь высказывались примерно так: страна дикая, но там платят баснословные деньги. Что мы такие варвары, что совершенно не знаем истинной ценности серебра, а потому отваливаем его чуть ли не по весу работника, который приезжает в Москву.

Ну и прекрасно. Пусть в Европе ходит такая байка. Она нам только на руку.

Ведь главный вопрос на самом деле для нужных нам европейцев стоял не в том, «ехать ли» в Россию (за золото поедут хоть к дьяволу в пекло), а в том, «как до нее живым добраться».

Пока у нас открыто только одно окно в мир — ледяной порт в Архангельске. Да, туда прибывает уже куда большее количество кораблей, чем раньше, но навигация в обход всего Скандинавского полуострова крайне сложна и опасна. Только по моим недавним сведениям, два торговых судна потерпели крушение в северных штормах.

И пока не будет прорублено окно в Балтийское море для свободного русского судоходства, говорить о том, что в Россию хлынет огромный поток иностранных специалистов, не приходится.

Конечно, еще недавно они бурным потоком ехали по суше, через Польшу. Но Польша сейчас полыхала. Там шла гражданская война. Пусть она уже и шла на спад, но всё еще до одури отпугивала любых путешественников.

Ведь когда внутри немаленькой державы идет подобное кровавое противостояние, мгновенно возникает огромное количество различных вооруженных банд и отрядов. Их целью было уже не столько воевать за какой-либо клан из магнатских родов Речи Посполитой, а просто грабить всех, кто попадется на дороге.

С такими тяжелыми мыслями о логистике и грядущих войнах я и шагнул на брусчатку королевского двора.

Дворец Кристиана Пятого впечатлял… Нет, не меня, но всех остальных из нашей делегации, точно.

По крайней мере для того, кто хоть раз бывал в Эрмитаже, в Зимнем дворце или гулял по аллеям Петергофа и Царского Села, эта главная датская резиденция показалась бы просто богатой лачугой. Темные, тяжелые своды, обилие дерева, узкие окна и какая-то общая северная зажатость.

Но многие из людей нашего Великого посольства глазели на всё это с буквально вытаращенными глазами. Для них это было очень неожиданно и совершенно не так, как в России. Глядя на эти интерьеры, я вдруг отчетливо понял: все те недавние потуги многих наших передовых бояр, которые сейчас стараются из своих подмосковных усадеб сделать что-то вроде европейских резиденций, с их нелепым уровнем украшательства в стиле наспех понятого барокко — это в Москве всё же больше пародия. Порой даже комичная, как мне стало понятно именно сейчас, когда я увидел оригинал. Наши лепили лепнину на бревенчатые срубы, а здесь всё дышало вековым, основательным камнем.

Король Дании Кристиан V был человеком, на котором лежала печать тяжелой власти и старых военных неудач.

Ему было уже за пятьдесят. Грузный, с одутловатым, обветренным лицом страстного охотника, он восседал на резном троне, утопая в пышном, невероятных размеров французском парике. Под густыми бровями прятались умные, цепкие и очень усталые глаза монарха, который слишком хорошо знал цену чужой крови.

Прозоровский, сияя бриллиантами и шурша тяжелой парчой, выступил вперед. Я даже жмурился. Слишком уж в прямом смысле был сиятельным князем.

Толмач, запинаясь от волнения, начал переводить длинный, витиеватый титул московского государя, а затем и приветственные слова посольства. Король слушал благосклонно, чуть кивая. По протоколу всё шло безупречно. Нам милостиво улыбались, принимали щедрые дары — сорока отборных соболей, серебряную посуду и моржовую кость, — рассыпались во взаимных комплиментах.

Но настоящий политический торг, ради которого мы и проделали этот путь, начался позже, в малых покоях, где остались лишь первые лица посольства, сам король и два его высших министра. И здесь сусальное золото дипломатии быстро слетело, обнажив холодную сталь реальной политики.

Кристиан V ненавидел Швецию. Это было у него в крови. Шведы отняли у Дании исконные земли за проливом Эресунн, шведы постоянно угрожали Копенгагену, шведский флот был костью в горле датской торговли. Казалось бы, союз против Стокгольма — дело решенное.

Но воевать датчане отчаянно не хотели.

— Мой венценосный брат в Москве может быть уверен в глубочайшей дружбе датской короны, — медленно, тщательно подбирая немецкие слова, заговорил первый министр, пока король внимательно изучал нас поверх кубка с вином. — Мы разделяем вашу озабоченность шведской гегемонией на Балтике. Однако армия его величества Карла — лучшая в Европе. Мы уже обнажали против них шпаги… и заплатили за это слишком высокую цену.

Я мысленно усмехнулся. Еще бы. Сконская война выпотрошила датскую казну, а вернуть потерянные провинции так и не вышло. Но ведь и шведам не удалось выбить датчан окончательно со своего полуострова.

— Ваше превосходительство, — мягко, но настойчиво вступил Андрей Артамонович Матвеев. — Российское царство обладает неисчерпаемыми людскими ресурсами. Мы выставим армию, какой шведы еще не видели. Нам нужна лишь поддержка вашего флота на море, чтобы запереть Карла в его гаванях.

Король Кристиан V тяжело вздохнул, поставил кубок на стол и заговорил сам. Его голос был хриплым, без всяких дипломатических прикрас.

— Людские ресурсы, господа послы, против шведских мушкетов и пик — это лишь мясо для пушек. Я скажу прямо, как солдат. Дания не обнажит меч первой. Мы не станем рисковать Копенгагеном из-за обещаний.

Он обвел нас тяжелым взглядом.

— Вы хотите союза? Прекрасно. Мы подпишем секретный трактат. Но наш флот выйдет в море только тогда, когда русские полки не на словах, а на деле перейдут шведскую границу. Когда вы возьмете хотя бы одну крупную Ингерманландскую крепость. Нарву, Нотебург или Ниеншанц. Покажите мне, что вы способны бить шведские терции в полевом сражении. Заставьте их перебросить армию на восток, увязните с ними в бою. И вот тогда — и только тогда! — Дания ударит им в спину. Скорее всего… на что я обещаний давать не стану.

В комнате повисла тяжелая тишина. Прозоровский насупился, его щеки возмущенно задрожали от такой прямолинейности. Но я, стоя чуть позади, внутренне аплодировал старому королю.

Я решил все же сказать.

— Но вы пропустите все наши суда, корабли. Вы будете держать враждебный нейтралитет, чтобы шведы думали, что вы вступите. Нам нужно оттянуть их флот и внимание, — сказал я, сделав паузу, пока толмач переведет. Так и хотелось переводчику, как Алексашке, дать подзатыльник. — Вы продадите нам несколько кораблей. Но заниженным ценам. Вы можете сформировать отдельную эскадру под нашим флагом, но с датчанами на бортах. И тогда всегда откажетесь от прямого участия.

Король смотрел на меня с большим интересом. Я продолжал говорить, по сути предлагая лишь то, чтобы Дания выступила, как великая держава, предоставляя не свою армию, а что-то вроде «прокси войск».

— Как часто это делают англичане, — проявил осведомленность первый министр Датского королевства.

Я поклонился, таким жестом соглашаясь.

— Дания напрямую участвовать не будет, но возьмет свое, если шведы станут терпеть потери, — заявил король.

— Это справедливые слова, ваше величество, — произнес я, нарушая протокол и делая шаг вперед. Прозоровский недовольно покосился на меня, но смолчал. — Мы не просим вас таскать для нас каштаны из огня. Когда придет время, русские пушки заговорят первыми. Нам нужен лишь ваш честный нейтралитет до тех пор, пока мы не докажем свою силу. И крепкий договор о том, что когда мы ее докажем, шведский флот не сможет выйти из Карлскруны из-за датских парусов. Нет… русских парусов. Ведь вы участие в войне не принимаете. А ваши корабли… наши корабли.

Король Кристиан слегка подался вперед. Его взгляд, до этого скользящий по нам с легким пренебрежением, вдруг стал острым и оценивающим.

— Трактат будет подготовлен, — после долгой паузы кивнул монарх. — Вы получите мои гарантии. Готовьте свои пушки, русские. Балтика слишком долго была шведским озером.

Я вышел из дворца со смешанными чувствами. С одной стороны, дипломатическая миссия удалась: Северный союз обретал реальные, пусть пока и бумажные, очертания. С другой стороны, слова старого датского короля прозвучали как приговор.

Чудес не будет. Никто за нас воевать не станет. Всю самую грязную, кровавую и страшную работу на первых порах России придется делать самой. И от того, как мы выдержим первый удар шведской военной машины, зависело вообще всё.

Нас использовал и — так они думали. Мы использовали их — так думал я.

Стокгольм.

12 июня 1684 года.

Карл XI, этот пухлощекий, но до крайности деятельный король Швеции, восседал во главе массивного дубового стола. Созванный им в срочном порядке Королевский совет замер в напряженном ожидании. Сановники неотрывно взирали на своего монарха, не так давно и весьма жестко утвердившего свою абсолютную власть, ловя каждое движение короля.

Но Карл не спешил нарушать тишину. В своей голове он еще раз тщательно и мучительно взвешивал всё происходящее, сопоставляя тревожные донесения, стекающиеся к нему уже из нескольких независимых источников.

Даже самому себе Карл ни за что не хотел признаваться в том, что сама идея новой войны с набирающей силу Россией была ему глубоко противна. Своим упрямым молчанием, своим нарочитым отрицанием очевидной необходимости готовиться к кровопролитию, он словно бы пытался отгородиться от проблемы. Пытался оттянуть неизбежное в наивной надежде, что русские вдруг сами собой остановятся и прекратят бряцать оружием у шведских границ.

И всё же ленивым, пренебрежительным жестом, в полной мере являя Совету свою незыблемую абсолютную власть, так и не проронив ни звука, король указал унизанным перстнями пальцем на своего фельдмаршала — Рутгера фон Ашеберга. На человека, который стоял у истоков масштабной, но еще не завершенной военной реформы.

Старый вояка грузно поднялся, привычным движением одернул безукоризненный мундир и отвесил скупой, сдержанный поклон.

— Ваше Королевское Величество, правильно ли я понял, что вы требуете от меня доклада? — сухо поинтересовался военный.

— Или мне надлежит повторять свои приказы дважды? — недовольно пробурчал Карл.

— Ваше Величество, господа, — начал Ашеберг, методично раскладывая перед собой бумаги, тщательно подготовленные к этому Совету. — За последние несколько лет русские сильно возвысились в своем военном искусстве. Уже то, что они стали использовать штыки — это делает их сильнее. Новые подразделения слишком быстро заменяют их устаревшее войско. Есть весьма обоснованное предположение, что они, поддавшись головокружению от побед в Австрии и Османской империи, могут прямо сейчас готовить войну против нас.

— Факты! Мне нужны факты! — вспылил король, хлопнув ладонью по столу. — Вы не можете влезть в головы приспешников этого русского царя-недоросля! На каком основании вы нарушаете мой покой и дерзаете утверждать, что война неминуема⁈

— Вот факты, Ваше Величество, — сдержанно, ни единым мускулом не выдавая своего раздражения, ответил фельдмаршал.

Тот самый человек, который тянул на себе всю тяжесть переустройства шведской армии, официально приписываемого монарху. Ибо в той системе абсолютной власти, что сложилась сейчас в государстве, всё полезное, что бы ни сделали подданные, объявлялось исключительно личной заслугой короля.

— Русские Новгород и Псков начали спешно переоборудовать и перестраивать под новые бастионные крепости звездного типа, — привел свой первый, может, и косвенный, но весьма весомый аргумент Ашеберг.

— У них появились деньги. Они не так давно ограбили Австрию, порт султана и Крым. Так почему бы им и не перестраивать свои старые рубежи? — продолжал демонстрировать упорный скепсис король.

— Ваше Величество, кроме этого, в том же Новгороде формируется не менее чем пятитысячное соединение русских войск, состоящее исключительно из иностранных военных специалистов и наемников, — невозмутимо выложил второй довод фельдмаршал.

— С тем, сколько к ним приезжает в последнее время всяких охочих до наживы проходимцев из Европы, немудрено, что они хотят держать этот сброд подальше от самой Москвы, — Карл напрочь отказывался верить в саму возможность скорого столкновения.

Военная реформа в Швеции только набирала обороты. И ведь так случается всегда: когда проводятся коренные преобразования армии, старая система уже рушится, а новая еще не успевает окрепнуть. Главное преобразование — создание конницы, которую бы кормили регионы. Даже со всей знаменитой шведской педантичностью перекрыть кадровые потребности в коннице у них никак не выходило — ведь нужно было еще набрать, обучить и достойно экипировать совершенно новую кавалерию.

К тому же, масштабная реформа по освобождению крестьян еще не начала приносить те огромные дивиденды, которые так гладко высчитывали на бумаге лучшие математики и чиновники королевства. А на фоне того, что Россия стала постоянно требовать повышения цен на экспортируемое зерно, шведская экономика начала явно буксовать.

— Теперь они еще и Великое посольство в Европу организовали, — между тем, словно не замечая королевского упрямства, продолжал докладывать фельдмаршал. — Нашим агентам в Риге удалось подслушать один крайне занятный разговор. Князь Прозоровский, видное, как бы не первое лицо этого посольства, прямо обсуждал возможный военный союз России, Дании и Бранденбурга, направленный против нас.

— Франция этого не позволит. Она наша верная союзница, — отмахнулся король, словно от назойливой мухи.

— В таком случае, Ваше Величество, стоит прямо спросить наших верных союзников: почему они внезапно начали строить на своих верфях корабли для русского флота? И главное — для «какого» флота⁈ Где у русских море? — уже начиная терять свое хваленое терпение, жестко припечатал фельдмаршал.

Да, формально у русских не было выходов к теплым морям, если, конечно, не считать далекий северный Архангельск. Но все присутствующие прекрасно понимали, что там, во льдах, военные корабли нужны им лишь постольку-поскольку, и никакой реальной угрозы шведской Балтике они не несут. А между тем, русские уже тайно разместили заказы в Голландии, и, вполне возможно, в скором времени подобные контракты могут быть заключены еще и на датских верфях.

— Что вы предлагаете? — глухо спросил король, осознавая всю тяжесть надвигающейся ситуации.

— Приготовиться и первыми ударить по России. Повод к войне мы всегда найдем, — чеканя каждое слово, ответил фон Ашеберг. — Нужно нанести стремительный удар по Новгороду и Пскову, а сразу после этого — затребовать новый мирный договор на наших условиях. Пусть русские разоружаются и впредь не смеют держать войск рядом с нашей границей. Кроме того, они должны будут навсегда оставить свою безумную затею с флотом, а все уже купленные у французов и голландцев корабли обязаны будут передать шведской короне.

Фельдмаршал закончил свой доклад и замолчал.

В зале Совета установилась тяжелая, гробовая тишина. Все взоры были устремлены только на короля. Сейчас должно было прозвучать его окончательное решение. То, что станет либо великим триумфом Карла, либо началом краха всего шведского самодержавия. Многие сановники здесь, втайне так и не смирившиеся с тем, что монарх жестко забрал себе все рычаги управления государством, сейчас даже не знали, какой из этих исходов для них самих будет лучше.

— Готовьтесь к войне. И готовьтесь к тому, что нам придется вводить новый налог, — нехотя, сквозь зубы процедил Карл XI.

После этих слов он резко встал со своего трона и, не взглянув на советников, удалился прочь из зала.

Амстердам.

14 декабря 1684 года.

Как там мои родные? Не остановилось ли без меня маховое колесо развития России? Не забросили ли бойцы Преображенского полка свои тренировки, и сколько новых солдат уже удалось подготовить для грядущих баталий?

Эти мысли грызли меня постоянно. Наше Великое посольство безнадежно выбивалось из графика, и вернуться домой прямо сейчас мы не могли. Зимовать приходилось в Голландии.

Впрочем, не сказать, что я был сильно этим разочарован. Даже мне, человеку из будущего, возомнившему, что он знает почти все, здесь было чему поучиться. И прежде всего — умению организовывать людей так, чтобы работа кипела и давала не просто удовлетворительный, а превосходный результат. Удивительный народ. Здесь уважаемый человек с доходом, равноценным оброку знатного московского боярина, совершенно не чурается взять в руки топор или рубанок.

Народец смелый и хваткий, о чем говорил хотя бы размер голландского флота. В порту Амстердама одномоментно могли стоять по двести вымпелов. Половина — торговые, остальные — военные. Кто-то постоянно отбывал в экспедиции, кто-то швартовался. Такого чудовищного грузопотока, который создала маленькая Голландия, Россия не достигнет еще очень долго.

Из Дании мы выехали еще в начале августа. Расторговались, нашли серьезных (по крайней мере, так пока казалось) партнеров, которые уже в следующем году отправятся в Москву закупать наш воск, лен и алкоголь. Мы же, со своей стороны, обязались брать голландскую сельдь и тростниковый сахар, который они тоннами везут с Карибов.

Хотя я всё ещё надеялся наладить добычу сахара из нашей свеклы. По крайней мере, свекольная брага на наш алкоголь выходила отличной, брожение шло как надо, особенно если добавить немного меда.

Ждать весны и открытия навигации, чтобы идти на своих кораблях морем на Архангельск, пришлось не от хорошей жизни. Мы могли бы вернуться по суше, но непреодолимым препятствием стал Бранденбург. Пруссаки наотрез отказались давать гарантии безопасности нашему огромному каравану с людьми, товарами и предметами искусства. Складывалось стойкое впечатление, что прусский курфюрст до одури боится хоть как-то осложнить отношения со шведами. Открестился от нас, как от зачумленных нехристей.

Зато время в Голландии мы зря не теряли. Нам никто не чинил препятствий, когда мы бродили по верфям, скрупулезно измеряя остовы строящихся кораблей и перенося их на чертежи. Этим мы, кстати, вызывали искреннее недоумение местных корабелов, которые лепили свои хваленые флейты и фрегаты исключительно на глазок.

Параллельно со шпионажем на верфях шла глухая, агрессивная и методичная вербовка. Мы не просто нанимали людей — мы пылесосили голландский рынок труда, выкачивая из него самые ценные мозги и самые умелые руки.

Степан развернул в Амстердаме нечто вроде агентуры по найму, работавшей с цинизмом хорошего работорговца. Для этих целей мы целиком арендовали неприметный, но крепкий постоялый двор на окраине портового района, который быстро превратился в вербовочный пункт и перевалочную базу.

Мы делили нужных нам людей на три категории.

Первая — «руки». Плотники, такелажники, мастера по пошиву парусов, кузнецы, литейщики. Обычный работяга в Голландии стоил дорого, а срываться в дикую, холодную Московию дураков было мало. Но Степан быстро нащупал слабое место местной капиталистической системы: долги.

Голландские кабаки и бордели умели раздевать до нитки даже самых искусных мастеров. Мои люди целенаправленно выискивали по долговым тюрьмам и грязным притонам тех, кто задолжал гильдиям или кредиторам. Мы просто выкупали их долговые расписки. Взамен мастер ставил крест или подпись под жестким семилетним контрактом на русскую службу. Выбор у них был простой: либо гнить в сырой камере, либо ехать строить корабли царю за отличное, полновесное серебро.

При этом гарантировали проживание и на первое время, на полгода, вспомоществование в виде беспроцентных субсидий и даже пенсий, и для членов семьи «первой линии». То есть детей — пожалуйста, родителей тоже, жена… Но не дядьки с тетками с племянниками. И это сильно помогало.

Ведь не сказать, что жизнь в Голландии идеальна. Тут много грязи, обмана, возможностей как для обогащения, так и разорения. Ну а главная перспектива — долгое плавание — изобилует такими опасностями, что без преувеличения это пятьдесят на пятьдесят в вопросе жизни и смерти.

Так что соглашались почти все. Из таких категорий. Сковырнуть же пристроенного умельца было куда как сложнее.

Вторая категория — «мозги». Инженеры, математики, архитекторы, пушечные мастера. С этими было сложнее. Они были обеспечены, уважаемы и горды. Здесь в ход шли не угрозы долговой ямы, а игра на профессиональном тщеславии и алчности. Мы обещали им то, чего они не могли получить дома — неограниченный размах.

Кроме денег и возможностей реализоваться обещали и начальствующие должности. И это немного, не для всех, но помогало. Дело в том, что при большой конкуренции в той же Голландии, вырасти, к примеру, до начальника артели даже обладая нужными качествами, крайне сложно.

В России можно стать всем, тут оставаться чуть больше, чем никем.

Помню, как Степан привел ко мне сухого, желчного голландца лет сорока по имени Ван дер Хаген. Гениальный, как мне показалось, баллистик и мастер порохового дела, чьи проекты новых осадных мортир зарубили консервативные чиновники Генеральных Штатов, посчитав их слишком дорогими.

— В России у тебя будет свой литейный двор, герр Ван дер Хаген, — сказал я ему тогда, придвигая по столу тяжелый кошель с задатком. — Никаких комиссий, никаких скупых бухгалтеров из магистрата. Мне нужны орудия, способные проломить шведские бастионы. Дай мне эти пушки, и я озолочу тебя так, что по возвращении ты сможешь купить половину Амстердама.

У него загорелись глаза. Он продал нам свою лояльность не за деньги, а за возможность реализовать свои амбиции. И таких мы выискивали десятками.

Но самой сложной и опасной была третья категория — «волки». Будущие капитаны, штурманы и офицеры нашего флота. Флота, которого еще не было, но который я собирался спустить на воду за два-три года.

Кадровый рынок Амстердама был поистине бездонен. Сюда стекались списанные на берег офицеры Ост-Индской компании, ветераны англо-голландских войн и откровенные флибустьеры. Мы скупали тех самых «джентльменов удачи», которые еще вчера на Карибах, у берегов Мадагаскара или в Гвинейском заливе брали на абордаж испанские галеоны и резали глотки, а здесь чинно попивали пиво, прикидываясь законопослушными торговцами.

Хотя шрамы от сабель на их обветренных лицах, оторванные пальцы и специфический товар, который они сдавали перекупщикам за бесценок, прямо кричали о том, что это матерые морские хищники.

Обычная регулярная служба их не интересовала. Поэтому мы продавали им войну. Я лично проводил собеседования с этими головорезами. Я обещал им палубы новых фрегатов, шведские конвои в качестве добычи и официальные каперские патенты от имени русского царя.

Я гарантировал им процент от захваченного приза и закрытые глаза на их прошлые грехи перед европейским законом. Услышав о грядущей большой крови на Балтике и звоне шведского золота, они подписывали контракты не глядя. Это был опасный, горючий материал, но именно такие люди были нужны мне, чтобы вцепиться в горло шведским адмиралам. Дисциплину мы им вобьем потом. Плетьми, шпицрутенами и виселицами на реях, если потребуется.

Конечно, такая массовая утечка кадров не могла остаться незамеченной. Когда счет завербованных перевалил за полторы сотни отборных специалистов, местный магистрат, подзуживаемый директорами Ост-Индской компании, забил тревогу. Они почуяли, что русские вывозят не просто лес и пеньку — русские вывозят их технологии и военный потенциал.

Бургомистры выпустили указ: отныне каждый найм корабела или инженера должен проходить персональное согласование в ратуше. Они думали остановить нас бюрократией. Наивные.

Они не учли одного — голландская администрация была коррумпирована ничуть не меньше, чем московские приказы, просто здесь это называлось «лоббированием» и «пошлинными сборами». Согласование на деле свелось к банальной скупке чиновников.

Мой брат оказался кладезем для наших целей. Очень быстро освоился. Да, ему помогали, тот же дьяк Васнецов, иные дьяки работали на это. Игнат работал, узнавал все слухи, что только можно. Ну и Алексашка… Но на завершающим звеном этой цепи был Степан. Думаю, что я немало упустил возможностей, считая, что брат может лишь заниматься непосредственно производством.

Степан быстро наладил бесперебойную систему взяток. Тяжеловесный русский золотой червонец, вовремя и незаметно скользнувший в карман судейского крючкотвора, смазывал скрипучие шестеренки голландской бюрократии безотказно. Печати ставились, паспорта выписывались, разрешения на выезд выдавались пачками. Мы просто включили расходы на подкуп магистрата в смету Великого посольства.

Но без этого было никак. Как только Россия пробьет окно на Балтику, нам понадобится развернуть такую масштабную верфь, какой история еще не знала. За два года я планировал создать парусный и галерный флот, способный тягаться со шведами.

К концу осени у нас был готов кадровый костяк для строительства целой армады. Сотни людей, сидящих на нашем жаловании, ждали отправки в заснеженную Россию. Оставалось лишь обеспечить их переброску.

Передо мной сидел широкоплечий, жилистый моряк с цепким, колючим взглядом серых глаз. Ему не было еще и тридцати, но обветренное лицо, тяжелые, набитые о штурвал мозоли и уверенная, хищная пластика выдавали в нем человека, который провел в море больше времени, чем на суше.

И я знал этого человека. Я спрашивал о нем. И теперь и не знаю, радоваться ли, или еще трижды подумать, что нашел известную мне личность и готов предоставить моряку выгодный контракт.

— Вы предлагаете мне жалование капитана первого ранга, ваше превосходительство, — моряк говорил по-голландски чисто, но с едва уловимым северным акцентом, барабаня крепкими пальцами по столешнице. — Но у Московии нет выхода к Балтике. Вы нанимаете меня командовать речными стругами на ваших болотах? При всем уважении, я капитан Ост-Индской компании, а не пресноводный паромщик.

Я усмехнулся, откинувшись на спинку стула, и неторопливо налил в два кубка крепкого вина.

— Вы капитан Ост-Индской компании, Корнелиус Крюйс. Верно. И отличный навигатор. Но мы оба знаем, что это ваш предел. Кому же нужен человек с сомнительной репутацией? Ну если только не государству, которому нужно репутацию нарабатывать.

— Вот как? — он опасно прищурился.

— Именно так, — я подался вперед, скрестив пальцы. — Потому что вы — не голландец. Ваше настоящее имя — Нильс Ольсен, вы родились в Ставангере, в семье бедного норвежского портного. И как бы блестяще вы ни водили эскадры, здешние чванливые адмиралы и господа из Генеральных Штатов никогда не пустят чужака-безродного в свой закрытый клуб. Вы будете приносить им сотни тысяч гульденов прибыли, будете топить пиратов, а они будут вешать ордена на грудь своих бездарных, но породистых племянников. Здесь, Корнелиус, вы навсегда останетесь наемной прислугой.

Крюйс побледнел. Его рука рефлекторно дернулась к поясу, где обычно висел кортик. То, что русский дипломат знает его тщательно скрываемую подноготную, выбило его из колеи. Ну а что? Хотел я подумать, что кто не знал в Советском Союзе Крюйса. Но… может и много было таких. Это же я был любителем истории флота.

— Чего вы хотите? — глухо, без прежней бравады спросил он.

— Я хочу дать вам то, чего Голландия вам не даст никогда, — жестко ответил я. — Море. Настоящий флот. Я предлагаю вам не просто стоять за штурвалом корабля, Корнелиус. Я предлагаю вам этот флот создать. С нуля. По вашим правилам и вашим чертежам. Как только Россия пробьет окно на Балтику, нам потребуются корабли и достойные флагманы не одной эскадры. Поедете со мной — и через пять лет вы наденете мундир вице-адмирала Российской Империи. Я даю вам чин, карт-бланш на строительство верфей и жалование втрое больше того, что платят эти скупердяи из Компании.

Скажи я такое кому другому, так человек посмеялся бы и ушел, пожелав удачи. Ну или обращаться, когда флот будет хотя бы построен. Но не Крюйс… Он авантюрист, ну или человек настолько решительный и находчивый, что несложно спутать с авантюристом.

— Вице-адмирал… — медленно, пробуя слово на вкус, произнес он. — У вас даже портов на Балтике еще нет.

— Будут, — не моргнув глазом, отрезал я. — И шведские конвои в качестве законной добычи — тоже. Так что, герр Ольсен? Будем и дальше возить перец для амстердамских торгашей, или пойдем топить шведскую корону?

— У вас нет на Балтике флота! — повторил он.

— Так создай этот флот, черт тебя побери! И стань великим. Стань вельможей, который приедет из России и все в Голландии тебе в ноги кланяться станут, ну кроме правящего дома. А нет? Так у нас еще и Черное море. И там уже есть эскадра, — почти кричал я.

Крюйс посмотрел на меня, будто бы что-то рассмотрев. А может увидел такого же как и он? Чуточку сумасшедшего? Ну так мы, немного не от мира сего, или как я лично — много — мы и делаем историю.

Он молча протянул руку к столешнице, взял перо, обмакнул его в чернильницу и размашисто, с нажимом подписал контракт.

— Свою команду я уведу. Там хватает грамотных офицеров. Но я укажу, кого было бы хорошо выкупить… Но даст ли Компания сделать это?

— Это моя работа. Твои обязанности мы оговорили, — сказал я.

Конечно, такая массовая утечка кадров не могла долго оставаться незамеченной. Когда счет завербованных перевалил за полторы сотни отборных специалистов, магистрат Амстердама, подзуживаемый директорами Ост-Индской компании, забил тревогу…

На самом деле, с Ост-Индской компанией я уже несколько если не подружился, то нашел общий язык. Я пообещал определенные преференции этим дельцам. Мед и воск по бросовым ценам. Для них бросовым, для нас вполне даже реальным а еще…

Ну это посмотрим. Однако, есть у меня идея совместного освоения с голландцами той же Аляски. Например, на пять лет совместно. Но тут нужно все очень тщательно рассчитать, чтобы после у нас хватило сил выгнать голландцев из нашей Америки.

Сделка с Крюйсом стала спусковым крючком. Вслед за ним мы скупили еще несколько десятков отчаянных «морских волков» — флибустьеров, списанных артиллеристов и штурманов. Это был опасный, горючий материал, но именно такие люди были нужны мне, чтобы вцепиться в горло первоклассным шведским флотоводцам. А дисциплину мы им вобьем потом. Плетьми, шпицрутенами и виселицами на реях, если потребуется.

И потянулись будни. Многие работали, частью и я. Много тренировок, это чтобы не спиться с чертям алкогольным. Но от долгого сидения на месте, в ожидании весенней навигации, в наших собственных рядах неизбежно начали наблюдаться некоторые элементы разложения. Вопреки даже тому, что всеми силами я старался озадачить людей и нагрузить их работой.

Но бывают такие моменты, что если ты не можешь противостоять, то нужно возглавить. Что я и сделал. Да и мне, как человеку, но не машине, нужно было расслабляться. Да и некоторые лаймы, то есть англичане, слишком возомнили себе. Пользуются, что пока относительное затишье в англо-голландском противостоянии, приплыли тут… Бои в трактирах устраивают.

— Бам! — я с оттягом впечатал правый хук в ухо здоровенному английскому матросу.

Деревянная лавка вздрогнула, пол под ногами затявкал сучковатыми искрами от ударов, а сам англичанин — как билборд на ветру — на мгновение завис над столом, потом рухнул с тяжёлым звонким звонком в лужу пены и остатки пива. Глянулось всё как в театре, только сцена была мокрая от помоев и кровью не пахло, слава богам.

Рядом со мной от души развлекался Глеб, красивым броском через бедро обрушивая на грязный пол бледного английского боцмана. Тот шлепнулся так, что пол содрогнулся, а мы с Глебом обменялись кивками: всё под контролем.

В мою голову полетела тяжелая бутылка, на треть заполненная ромом. Я изловчился и поймал бутылку.

— Чего добро разливаешь⁈ — рявкнул я, ловко перехватывая бутылку за горлышко и отбивая тяжелым донцем выпад очередного островитянина. Донце сшибло его с ног, но бутылка не разбилась.

Отпил немного обжигающей пахучей жидкости и поставил бутылку на соседний, пока еще целый, стол.

К краю глаза я видел, как пятеро моих охранников методично, без суеты укладывают мордами в опилки оставшуюся дюжину англичан. Шаг за шагом, как надёжный шахматный эндшпиль: один давит, второй фиксирует, третий подстраховывает.

— Опять вы поспешили, — с искренним сожалением констатировал я.

Развлечение закончилось, едва начавшись. Вот пусть теперь знают русских. А дело было в том, что в портах Голландии самыми задиристыми и умелыми кулачными бойцами считались именно англичане. И они имели глупость вызвать нас на такие вот «посиделки». Конечно, мне, официальному заместителю Великого посольства, не к лицу было участвовать в кабацких забавах, но стресс нужно было куда-то сбрасывать.

— Всё! — прохрипел на английском моряк, руку которого накрепко заломил Глеб. — Я признаю, вы лучшие бойцы!

— Чего лепечет-то немчура? — спросил Глеб. — Лаятся он, ваше сиятельство, али чего.

— Языки учи, Глебка, пригодится! — сказал я. Усмехнулся и добавил: — Признал наше превосходство немец.

— А! Ну так бы сразу, — сказал Венский, отпуская англичанина и даже заботливо нацепил на него шляпу, предварительно смахнув с ее пыль.

— Ром! — просипел поднимающийся с пола британец.

— Русский солод! — покачал я головой, придвигая им дубовую кружку с нашим напитком.

Англичане с опаской сделали по глотку и замерли. В нашем крепком солоде с добавлением жженой карамели они к своему глубокому удивлению узнали вкус хорошего шотландского или ирландского виски. Но именно такого они точно не пробовали. А нам нужно было расширять потребительскую базу.

Трактир довольно загудел. Вчерашние противники братались с русскими, клялись в вечной дружбе и чуть ли не в любви. Прямо встреча на Эльбе, не иначе. Впрочем, памятуя, что стало с союзниками через пару лет после той исторической встречи, обольщаться не стоило. История — наука циничная: у русского человека нет иного надежного союзника, кроме другого русского. И то, к сожалению, не всегда.

А потом пили. Весело. Я даже песенку спел «Что нам делать с пьяным моряком». Был почти уверен, что моряки ее знать должны. Как я знал, эта песня еще в XVIII веке была популярна среди матросов. Но… не сейчас. Так что вообще становился для англов своим в доску парнем.

Я даже не сразу заметил, как дверь трактира едва не слетела с петель. На пороге стоял Алексашка Меншиков. Я не взял его с собой на эти бои без правил — пусть лучше со своими ровесниками, которых на удивление много на английских кораблях, кулаки чешет.

— Ваше превосходительство! — заорал Александр Данилович прямо с порога, перекрывая гул голосов.

От его тона я мгновенно отставил кружку с ромом. Хмель как рукой сняло. Я подобрался, встал из-за грубого стола и впился взглядом в Меншикова. Он был не просто озабочен. Он был испуган. А уж упрекнуть этого прохвоста в трусости было никак нельзя.

— Говори! — жестко потребовал я, понимая, что произошло нечто из ряда вон выходящее.

— Война, ваше превосходительство! — выдохнул он, тяжело дыша. — Шведы взяли Псков! Сказывают, уже и к Новгороду подошли… А голландское правительство приказало эти вести от нас утаить! Чтобы чего глупого не натворили. И попросят нас.

Внутри всё сжалось в стальной комок. Я коротко, властно махнул рукой своим бойцам.

Мы вышли из провонявшего куревом трактира. Ледяной морской ветер Амстердама ударил в лицо, окончательно выметая из головы остатки хмеля и благодушия. Игры кончились.

— Так и это не все…

— Что еще? — зло спросил я.

— От государя письмо. Велено тебя оставить в штатах голландских послом. И не вертаться в Россию до иного волеизъявления государя.

Вот это номер! И что делать? Нарушать слово государя? Так это путь в лучшем случае в опалу, а так и на плаху взойти можно. Задачка. И шведы… Опередили же нас на полгода всего. Может кто-то подсказал им из тех, кто знал?..