Товарищеский матч в Праге между командами городов-побратимов. Вот только вместо обычной клубной команды второй лиги руководство страны выставило национальную сборную! Наши девочки на площадке столкнутся с лучшими игроками страны. Готова ли едва собранная команда к такому испытанию?
Глава 1
То, что они влипли Маша поняла сразу же как только они вышли на площадку. Потому что среди стоящих напротив высоких девушек в бело-сине-красной униформе «Олимпа» она не увидела никого из его старого состава. Никого из тех, кого показывал им Витька в своей папочке с завязками, ни одной. Хотя… нет, одна все же была — Квета Моравцова, капитан команды. Видимо с той стороны решили, что менять команду полным составом было бы совсем наглостью, решили оставить хотя бы капитана.
И ладно бы новый состав «Олимпа» был незнакомым, в конце концов и «Крылья Советов» выставили не свою «основу», а якобы запасной состав, однако дело было в том, что новый состав команды второй лиги как раз был слишком уж знаком. Она не далее, как вчера видела эти лица по телевизору. Вот стоят «Яра-Мира», Ярослава и Мирослава Коваржовы, похожие друг на друга как две капли воды с непроницаемыми лицами как мраморные статуи на ступенях пантеона, такие же высокие и недосягаемые для мирской суеты.
Рядом с ними — сестры Махачковы, эти наоборот — не похожи друг на друга, единственное что есть общего — рыжий цвет волос, но Петра — миленький курносый ангелочек с россыпью веснушек, а Павла словно злая куница с ехидным оскалом острых зубов и недобрым прищуром зеленых глаз. Девушка за ними — невысокая как для волейбола, жилистая, с короткой стрижкой, ее имени Маша не могла вспомнить, как и имен других, стоящих в строю на площадке для приветствия.
Имен Маша не могла вспомнить, но эти лица… она была уверена, что видела всех их на экране телевизора в номере гостиницы, в записи матча сборной команды страны!
Она обернулась, выискивая Виктора среди толпы зрителей, нашла его взглядом за пределами площадки, у самого края, там, где их скамейки. Сделала круглые глаза, кивнув в сторону команды соперников. Он кивнул ей в ответ, прищурился. Увидел, поняла она. На секунду ей стало легче, Витька увидел, значит все понял. А если понял — то что-то сделает. Что именно? Она не знала, но это же Витька, он обязательно что-нибудь придумает… а пока… пока нужно было выполнять свои обязанности капитана.
— Машка! Это они! — зашипела сзади Маслова: — мы со сборной страны играем! Маш! Нам кранты!
— Заткнись, Вазелинчик! — прошипела в ответ Маша, сохраняя безмятежную улыбку на лице, пока кто-то объявлял в микрофон состав участников и повод для товарищеского матча и что-то про «недоткнутельность пщателстни межи народу СССР и Чекословенска».
Свисток судьи. Рукопожатия.
Маша прошла вдоль сетки, протягивая руку каждой из соперниц. Коваржова — левая или правая, не разобрать — сжала её ладонь коротко, без усилия. Посмотрела сверху вниз без улыбки, просто как на объект.
— Powodzenia. — сказала она.
— Взаимно. — ответила Маша. — вам тоже удача не помешает.
Квета Моравцова пожала руку последней. Пожимая руку она — отвела взгляд в сторону, виновато, так словно кошка в прихожей нашкодила.
— Удачной игры, — сказала Квета тихо, на чистом русском.
— И тебе, — ответила Маша. Машинально.
Разошлись по позициям. Маша поймала взгляд Лили — та стояла у сетки и разглядывала Коваржовых с тем наклоном головы, с каким вчера смотрела телевизор. Читала. Считала.
— Это они! — сказала Лиля с тихим восторгом в голосе: — это Махачковы! Видела какая Петра миленькая⁈ Я себе такую хочу! Можно нам ее в команду, а?
— Нельзя. Лилька, соберись, мы против сборной страны играем, а не против городского клуба!
— Я знаю! Так классно, правда же⁈
— Некоторым людям удивительно мало нужно для счастья. — говорит Маша, занимая свое место на площадке и обводит взглядом первый состав. Лилька, Юля Синицына, Надя Воронова, Валя Федосеева и Арина Железнова. Плюс она сама. Остальные ушли на скамейку до поры до времени.
— Собрались. — говорит она: — у них смена состава видимо и… — она вздохнула, ожидая возмущенного вопля Масловой, но та уже ушла на скамейку запасных и никакого «какая к черту смена состава, это совсем другая команда!» — не последовало. Все слушали ее молча, сосредоточенно глядя на своих соперниц через сетку.
— В общем ничего не изменилось. — добавила она: — задача осталась та же. Выиграть.
— Ясно. — одна за всех ответила Арина Железнова: — да ничего такого. Подумаешь, сборная… и не таких роняли.
— Железнова без своих трюков. — предупреждает Маша: — не корову проигрываем. Никакого членовредительства.
— Пфф… вы же меня знаете Мария Владимировна…
— Именно поэтому и говорю. Играем! — она хлопает в ладоши: — собрались, курицы, ну!
Звучит свисток судьи и вверх взлетает бело-синий мяч… вместе с ним в воздух взлетает одна из «Яра-Миры»! Удар! Мяч стремительно несется на их сторону и… Маша понимает, что не успевает, ни за что не успеет, но перед мячом появляется такая же быстрая Лилька! Шлепок и мяч взлетает снова, но на этот раз — спокойный, укрощенный ее руками.
— К сетке! — выкрикивает Валя Федосеева, подхватывая уже контролируемый мяч и перебрасывая его вперед, так чтобы было удобней пробить сверху вниз…
— Мой! — три быстрых шага по площадке и в воздух взмывает «гений поколения», Арина Железнова! Удар! Маша невольно растягивает губы в улыбке, такой удар сверху вниз, выполненный самой «Принцессой» — не взять! Очко считай уже за нами и…
— Хэй! — мяч снова взлетает вверх! Маша растеряно провожает его взлет и… удар! Мяч ударяется о площадку, пытаясь достать его — Лилька сталкивается с Валей Федосеевой и отлетает в сторону, Валя оборачивается и округляет глаза.
— Лиля! Ты в порядке⁈ — обеспокоенно спрашивает она: — ты как? Все на месте? Встать можешь? — она протягивает руку.
— Спасибо… я в порядке. — слабым голосом отзывается Лиля снизу: — я, пожалуй, еще немного полежу… какая ты твердая, Валь…
Очко команде соперника.
Маша пытается восстановить события в голове, что же пошло не так? Кто-то взял мяч Железновой, режущий удар сверху вниз в конфликтную зону между игроками, а ведь это очень сложно… практически нереально. Настолько нереально что она уже привыкла к тому, что если эта выпендрёжница и малолетняя стерва все же прыгает за мячом — то очко нашей команде гарантировано. Нашей команде, а не наоборот!
И все у нас в команде это знают, подумала она, все расслабились едва Валя подвесила мячик для «Принцессы», а кто-то с той стороны взял.
Она переводит взгляд на соперниц. Останавливает его на невысокой и жилистой девушке, что подтягивает свой наколенник на правой ноге. Ханна Немцова, теперь она ее вспомнила, либеро что берет «мертвые» мячи. А когда мяч был спасен, то этим воспользовалась Петра Махачкова, та самая «миленькая», которой так восхищается Лилька…
— Так. — говорит она, выпрямляясь и глядя как мяч передают для подачи соперницам: — спокойно. У них очень хорошая либеро. Не такая хорошая как наша Лилька, но тоже хорошая.
— Она тоже классная… — выдает Лилька с пола, повернув голову: — ее я тоже хочу…
— Отставить бардак! — командует Маша: — один-ноль уже. Внимательней. Валь, ты смещайся чуть правее, если сама взять не можешь, не мешай Лильке на приеме.
— Извините. — гудит Валя: — Лиль, сильно ушиблась?
— Врач нужен? — спрашивает Маша, но из-за края площадки уже бежит Жанна Владимировна со своим чемоданчиком. Видя это, Маша складывает ладони буквой «Т» для судьи, посылая понятный всем сигнал о коротком перерыве.
— Я в порядке! — слабо протестует Лиля, но Жанна Владимировна уже смотрит на Виктора и качает головой.
— Замена! — поднимает руку тот: — номер «три», Бергштейн на номер «девять», Маслова!
— Замена! — вторит ему судья, давая время на замену игрока.
— Да я в норме! — отбивается Лиля: — я просто на Вальку налетела сослепу! Она… ну она незаметная такая! Слилась с местностью! Жанна Владимировна! Я играть хочу!
— Посидишь чуток на скамейке, я голову тебе проверю. — безжалостно выносит вердикт Жанна Владимировна: — ты и так каждую игру себе голову травмируешь… а я потом гадаю почему у тебя такое поведение…
— Ух! — на площадку выскакивает Алена Маслова и деловито подтягивает свои коротенькие шортики: — блин, я думала опять всю игру на скамейке просижу! Лиль, ты не беспокойся, я все вытащу.
— Нам хана. — говорит Надя Воронова: — ну все, если Босоножку приземлили, то нам точно хана.
— Без паники. — машинально отзывается Маша: — Аленка, занимай свое место на площадке. Лилька, мы тебя ждем. Надя — прекрати панику разводить. Валя, новую либеро не зашиби пожалуйста…
— Да я уже извинилась…
— Все, собрались! — Маша хлопает в ладоши, и все собираются в центре, кладут руки друг другу на плечи, переглядываются. Традиция, введенная тренером — как бы ни прошел розыгрыш — собраться в центре всем вместе, перекинуться парой слов.
— Все нормально. — говорит Маша, оглядывая своих девчат: — играем дальше.
— Играем!
— Все, за дело! — круг размыкается, девчата расходятся по своим местам, Маша кивает Виктору, тот дает знак судье что перерыв закончен.
Маша бросает взгляд на другую сторону площадки и замечает, что у них тоже произошла замена, возможно она бы и раньше заметила, но была слишком занята Лилей… у них села Квета Моравцова, капитан «Олимпа». На замену вышла высокая девушка из сборной.
— Вот теперь ни одного игрока из городского клуба не осталось. — выдохнула Алена Маслова: — мы теперь официально против сборной страны играем. Слава богу что они в топ-шесть мирового рейтинга не входят… хотя нам какая разница.
— Как же нам трудно без твоих комментариев было, Вазелинчик. — отзывается Маша: — хватит рот разевать, соберитесь. Играем.
Тем временем на скамейке запасных
— Выпустите меня, Жанна Владимировна! У меня и не болит ничего! — ерзает на месте Лиля.
— В мозгу, моя дорогая, нервных окончаний сигнализирующих о боли вовсе нет. — отвечает женщина в белом халате и с воткнутой в узел темно-русых волос ручкой: — это в свое время еще Авиценна открыл, когда прикладывал раскаленный железный прут к мозговой ткани гладиаторов с расколотыми черепными коробками. Так что болеть у тебя может и не болит ничего, но… не тошнит тебя? Голова не кружится? — она озабочено заглядывает Лиле в глаза.
— А зачем он раскаленный железный прут прикладывал? — моргает глазами Лиля.
— Чтобы ты спросила. — отвечает Жанна Владимировна, светя маленьким фонариком ей в глаза: — вот как раз чтобы проверить реагирует ли мозг на повреждения напрямую. Сиди, Босоножка, в следующем сете выйдешь… если голова кружиться не будет. Ты ж со всем разбегу на Федосееву наткнулась, тут немудрено и сотрясение словить.
— Она незаметная была! — оправдывается Лиля: — слилась с местностью, вот! Покрытие же… желтого цвета, а Валя в бело-красном…
— Совсем незаметная. — кивает ей женщина в белом халате.
— Витя! — Лиля переводит взгляд на Виктора: — выпусти меня! Там без меня весело!
— Весело — не то слово. — говорит Виктор, который не отрывает взгляд от площадки: — уже пять-ноль как весело. Я такого веселья даже во время товарищеского мачта с командой Сабины не видел. Я бы и сам тебя выпустил, но Жанна говорит, что посидишь — значит посидишь. Играем не в последний раз, а ты у меня одна такая.
— Очень приятно. — говорит Лиля и опускается на скамейку: — приятно чувствовать себя особенной. Я даже после такого буду дисциплинированная и спокойная. Жанна Владимировна! Пустите меня на площадку! Вы же видите! Шесть-ноль уже!
— Первый сет мы проиграем. — говорит Виктор, глядя на площадку.
— Не хочу сидеть!
— Свою беспокойную пятую точку прижми, либеро. — отзывается сидящая рядом Гульнара Каримова: — тренера своего послушай.
— Не хочу, чтобы наши проигрывали!
— Первый сет мы проиграем. — повторяет Виктор: — с этим ничего не поделаешь. Гульнара! Во втором с Зульфией на «колесницу» выйдете.
Счёт восемь-ноль. Подаёт Павла. Укороченная, крученая, мяч перелетает сетку и резко ныряет вниз. Маслова бросается вперёд, выставляет руки, бело-синяя молния мяча проскальзывает между предплечьями, ударяется о колено и улетает на трибуны.
— Девять-ноль! — объявляет судья.
Маслова стоит на коленях и смотрит на свои руки. Поднимается молча, без своих обычных шуточек-прибауточек и уже по одному этому Маша понимает, что дело серьезное.
Она оглядывает площадку. Арина — сжатые челюсти, голова чуть наклонена вперед и этот упрямый взгляд вперед. Она уже видела такое и не раз, Железнова снова проявляет характер, готова драться всерьез. Синицына — спокойная, но это ледяное спокойствие, за которым ничего не прочитать. Валя — растерянная, оглядывается по сторонам, ей трудно в такой скоростной игре, раньше такого не было, раньше она успевала. Раньше все успевали.
Плохо. Всё плохо.
Следующая подача. Снова Павла. На этот раз — длинная, планирующая, мяч летит медленно, покачиваясь в воздухе, и кажется, что взять его легко. Маша знает этот обман. «Планер» непредсказуем, он может уйти влево, вправо, нырнуть — но знать и принять это две разные вещи. Воронова выходит под мяч, подставляет руки. Мяч вильнул. Приём уходит в сторону — далеко от сетки, неудобно. Синицына всё равно добирается, отдаёт передачу, но передача низкая, кривая.
— Мой! — Арина разбегается, прыгает, бьёт. Мяч летит через сетку — и обе Коваржовы встают перед ним. Стена. Мяч отскакивает назад, на их сторону, падает у самой трёхметровой линии.
Арина приземляется и смотрит на свои руки. На ладонях — красные пятна от мяча, пальцы мелко подрагивают. Она ударила в полную силу, вложила всё что у неё было, а две одинаковые девушки по ту сторону сетки даже не покачнулись. Стояли и смотрели сверху вниз, спокойные и уверенные в себе. Маша со спины видит что Арина закипает.
Ротация. Теперь подаёт Дворжакова — двухметровая, с длинными руками. Она переступает с ноги на ногу, сосредоточенно глядя на мяч. Удар! Подача не хитрая, не крученая, просто очень сильная — мяч перелетает сетку по прямой и бьёт в площадку между Масловой и Вороновой, в ту самую ничейную зону, которая есть у любой команды и которую хорошие игроки чувствуют, как волки чуют подранка. Обе дёрнулись навстречу мячу. Обе опоздали.
Одиннадцать — ноль.
— Чей мяч⁈ — Маша.
— Мой! — одновременно.
— Ничей значит. Договоритесь. Алёна — левая половина, Надя — правая. — коротко бросает Маша, задвигая в себе раздражение куда-то вглубь, нельзя сейчас на девчонок срываться, им и так нелегко.
Снова Дворжакова. Тот же удар, та же прямая, словно она отработала это движение десять тысяч раз и десять тысяч раз получила одинаковый результат. Маслова на этот раз готова, успевает выйти под мяч и принять, приём кривой, неудобный, но Синицына каким-то чудом достаёт и разворачивается, выдаёт передачу. Маша набирает разбег, прыгает. Бьёт — не в силу, а в точность, срезкой в дальний угол, туда, где по всем законам физики и геометрии не должно быть никого.
Немцова там.
Она там раньше мяча. Прочитала Машино решение ещё до того, как Маша его приняла. Падает на бок, выставляет руку, мяч послушно взлетает вверх. Павла подхватывает, короткий пас на сестру. Петра — разбег, прыжок, тот самый замах правой, который Лилька назвала «пушкой». Удар наискось, в пол перед Масловой. Алёна бросается вниз, тянется, кончики пальцев задевают мяч, но не удерживают — он соскальзывает и катится по паркету, медленно и обидно, как последняя монета, что выкатилась из кармана.
Двенадцать — ноль.
Маша собирает своих в круг. Руки на плечи, лица близко. Привычка, ритуал — после каждого розыгрыша, хорошего или плохого, собраться и посмотреть друг другу в глаза.
— Дышим, — говорит она. — Просто дышим, ладно?
Пять лиц. Ни одной улыбки. Воронова — бледная, закусила нижнюю губу так, что та побелела. Маслова — мокрая от пота, красная, но в глазах что-то упрямое, злое. У остальных лица не лучше.
— Играем.
Круг разомкнулся.
Подача чешек, приём — Маслова вытянула, наконец чисто, хорошо. Синицына отдала на Арину. Та уже в разбеге, прыжок, замах, удар в линию, мимо блока, мяч идёт вниз и вбок, быстро, зло, в тот угол, где только что никого не было.
Немцова. Опять Немцова. Она возникает из ниоткуда, из-за спин своих высоченных одноклубниц, падает на бедро и каким-то невозможным движением поднимает мяч одной рукой снизу вверх. Мяч взлетает, Павла пасует, Петра атакует.
Тринадцать — ноль.
— Да ты издеваешься, — выдохнула Арина. Негромко, себе под нос, но Маша стояла достаточно близко и услышала. Она подняла голову и огляделась. Потерянные лица, опущенные руки… она сглотнула. Лилька была так нужна на площадке прямо сейчас…
Глава 2
Комментаторская будочка в спорткомплексе «Олимп»
— Здравствуйте, здравствуйте, здравствуйте, уважаемые любители спорта в целом и женского волейбола в частности. Сегодня у нас необычный повод для встречи, ведь сегодня в Праге самый настоящий спортивный праздник, уважаемые радиослушатели!
— Да, это так! И вы не ошиблись, только что вы слышали бархатный баритон самого пана Пехачека, все верно наш старый Йиржи выбрался из своей деревни чтобы снова порадовать всех слушателей своим голосом. Человек-легенда, уважаемые слушатели, он комментировал Олимпиаду в Мюнхене, он был с нами во время всех спортивных событий за последние двадцать пять лет! Мне так жаль, что пан Пехачек уходит на пенсию!
— Спасибо, Власта, но старые кости требуют покоя. Мне давно пора нянчить внуков, а то ведь так и до правнуков недалеко, а я все пропущу. Уважаемые слушатели, а вместе со мной в студии — Власта Коубкова, спортивный аналитик, тренер, писатель и обозреватель, а в недавнем прошлом — сама игрок сборной страны, конечно же мастер спорта международного класса. Финалистка чемпионата Европы и заслуженный деятель культуры Чехословакии. И конечно же — очень обаятельная и красивая молодая девушка.
— Пан Пехачек! Вы мне льстите!
— Ни капельки, пани Коубкова. Все так и есть. Вы очаровательны, сегодняшний день прекрасен, а прямо сейчас мы с вами находимся на новой спортивной арене комплекса «Олимп», который в позапрошлом году был сдан в эксплуатацию властями нашего славного города. Уверен, что нам есть за что поругать мэра, но тут уж он постарался!
— В самом деле, я не уверена за весь зал, но наша будочка комментаторов удалась, обычно они похожи на собачью конуру и насквозь прокурены, но тут довольно уютно… что дает нам повод рассказать о нашем спонсоре!
— Это правда необходимо?
— Пан Пехачек, вы же знаете, что они участвовали в организации!
— Никак не привыкну к этому… ладно, Власта, кто у нас сегодня спонсор?
— «Оранжада»! Приятный спортивный напиток, который придаст силы спортсменам и поможет студентам и школьникам в учебе, поднимет настроение и освежит в жару! «Оранжада» — спонсор сегодняшней трансляции! Итак, пан Пехачек, давайте расскажем нашим слушателям, что же нас ожидает сегодня на этой прекрасной новой арене.
— Можно просто Йиржи, я еще не так стар, дорогая Власта.
— Я так не могу, пан Пехачек, вы уважаемый и такой опытный и…
— Хорошо, хорошо Власта, я понял, что подкатить к молодежи уже не выйдет, выдает седина. Итак, сегодня у нас товарищеский матч по женскому волейболу между пражским клубом «Олимп» и московским клубом «Крылья Советов». Матч проводится в рамках программы городов-побратимов Прага — Москва, и я должен сказать, что зал сегодня полон! Все три тысячи мест заняты, что для женского волейбола — приятная редкость. Видно, что пражане соскучились по хорошему спорту.
— И по хорошему зрелищу, пан Пехачек. Я вижу, здесь собралось столько любителей волейбола! Здесь уважаемый товарищ Грдличка, сам Милош Грдличка, заместитель председателя Пражского городского совета КПЧ! Партийное руководство нашей страны тоже не чуждо спортивным веяниям! Уверена, что он сейчас держит в руках бутылочку освежающей «Оранжады»!
— Власта?
— О, пан Пехачек, они обещали купить мне сумочку из последней коллекции за рекламу. О чем это я? Ах, да, сам товарищ Грдличка! Народ и партия едины! Потому что совсем рядом с товарищем Грдличкой сидит Яна Богдалова, наша Леди Макбет! Медея, Нора, голос поколения, наша театральная звезда! Примадонна!
— Моя жена ее обожает. Ходила на все спектакли. На все, буквально. Серьезно, этот театр наполовину построен на деньги из моего семейного бюджета, они там с ума сошли такие цены за партер?
— … и рядом с примадонной сидит… мои глаза меня не обманывают? Да! Уважаемые слушатели, рядом с нашей Леди Макбет сидит сам Томаш Дворник! Да, дорогие друзья, наш Томаш, восходящая звезда кино, актер который сыграл в «Слово Правосудия» революционера Индржиха, который играл в «Знахаре» молодого врача Жбанешку, который играл летчика-истребителя в «Багровых Небесах», кумир молодых девушек и женщин всех возрастов, наш Томаш! Уверена, что он тоже взял с собой на матч бутылочку освежающей «Оранжады»!
— Если они после этого тебе сумочку не купят, то я сам к ним в офис приду…
— Пан Пехачек! Вы такой шутник! О! А вот и наши бумаги прибыли, тут обновленный состав команд… почему обновленный? Я «Олимп» весь знаю, кого там менять?
— В наше время никаких спонсоров не было, было соревнование и все, что за манера устраивать из трансляцией куплю-продажу? Спорт — это искусство…
— Итак, «Олимп» сегодня выходит в обновлённом составе… В обновлённом составе, да. Капитан — Квета Моравцова, это наша знакомая, играет за «Олимп» третий сезон, доигровщик, двадцать восемь лет. Я Квету знаю давно, она мировая девчонка, играет давно, играет стабильно, любит перехваты и борьбу у сетки…
— Честно говоря я своим внукам газировку пить не разрешаю, слишком много сахара…
— Это… может показаться неожиданным, но центральные блокирующие в команде «Олимпа» — Ярослава и Мирослава Коваржовы. Ээ…
— О! Коваржовы! Яра-Мира⁈ Наши близняшки из сборной?
— Они самые, пан Пехачек. Те самые. И, дальше у нас — Павла Махачкова, диагональный нападающий — Петра Махачкова. Либеро — Хана Немцова.
— Власта, поправьте меня, старика, но мне кажется, что я знаю эти имена. Что удивительно, потому что я не знаю никого из состава клуба «Олимп».
— Вам не кажется, пан Пехачек.
— Так это…
— Это обновлённый состав клуба «Олимп». Именно так написано в протоколе матча, и именно так мы с вами будем это комментировать.
— Погоди, Власта, получается, что в составе «Олимпа» сейчас выступает… сколько? Пятеро? Шестеро? Игроков из национальной сборной страны? Но… ай! Власта⁈
— И… мы вновь возвращаемся к нашему товарищескому матчу! Извините, пан Пехачек, я такая неловкая… вы ударились?
— Ты… ладно. Ладно, я понял. Давай перейдем к составу команды гостей.
— «Крылья Советов», Москва. Тоже интересная история, к слову сказать. Клуб высшей лиги, но сегодня выставляет не основной состав. Если верить протоколу — играет запасной состав. Честно говоря, пан Пехачек, я ни одного из этих имён не знаю. Капитан — Мария Волокитина, доигровщик. Связующая — Юлия Синицына. Блокирующая — Валентина Федосеева. Нападающий — Арина Железнова, это фамилия известная, была такая Железнова в сборной СССР в семидесятых…
— Родственница?
— Не знаю. Возможно. Либеро — Лилия Бергштейн. Диагональный — Надежда Воронова. Средний возраст — двадцать один год, если я правильно посчитала. Очень молодая команда, пан Пехачек. Очень молодая.
— Молодость — это и достоинство, и недостаток, Власта. Достоинство — потому что сил много и бегают быстро. Недостаток — потому что опыта мало и нервы не железные.
— Вот скоро и проверим, насколько не железные. Команды выходят на площадку! Надо заметить, что если вы пьете «Оранжаду», то ваши нервы станут не железными, а стальными! И команды выходят на площадку! «Олимп» — в бело-сине-красном, «Крылья Советов» — в красно-белом. Приветствие, рукопожатия… и знаете, пан Пехачек, рукопожатия — это всегда интересно. Можно многое сказать о человеке по тому, как он жмёт руку.
— В позапрошлом году к нам на соревнования приезжал Карелин, русский богатырь, говорят он жмет руку так, что может из сухой доски сок выжать, но я с ним за руку здоровался и ничего. Очень приятный и интеллигентный молодой человек. Правда на ковре он просто зверь…
— Как я вижу нашей Квете неудобно. Ей ведь двадцать восемь лет, она третий сезон в «Олимпе»… а тут «обновленный состав». Пан Пехачек?
— Мда, ситуация… честно говоря мне непонятен мотив такого рода «обновления состава», это же товарищеский матч! Никакого счета в таблицы рейтинга не ведется, не высчитываются нарушения, не накладывается дисквалификация на спортсменов, никакого допинг-контроля, это просто спортивный праздник! Люди пришли с семьями!
— Мы договорились, пан Пехачек. Обновлённый состав и точка. Итак, свисток! Первая подача у «Олимпа»! Подаёт Ярослава Коваржова!
— И как ты их отличаешь, Власта?
— Легко, пан Пехачек, я же в сборной была лет десять подряд, я девчонок как облупленных знаю. Ну и по номерам у них на спине…
— Ах, да, номера… а если бы они поменялись?
— Они иногда так делают. Тогда их родная мать не различит… Силовая подача в прыжке, пан Пехачек! Какая подача! Ярослава подбрасывает мяч, разбег, прыжок, удар — мяч летит как из пушки!
— Принимает советская либеро, номер три, Бергштейн! И — принимает! Чисто! Надо же!
— Подівейме се! Это действительно чистый приём на подаче Коваржовой. Пан Пехачек, я вам скажу — я играла двенадцать лет и подачу Ярославы Коваржовой я бы не приняла. Не потому что я плохой игрок, а потому что Ярослава бьёт так, что мяч меняет форму в воздухе. А эта маленькая девочка — встала и приняла. Чисто. Номер три, запомните этот номер.
— Мяч идёт на связующую, номер пять, Синицына. Передача вперёд, на нападающую! Номер семь, Железнова, разбег, прыжок, и — удар! Мощный, хороший удар!
— И Немцова поднимает! Честно говоря, это невероятно! Такой мяч! Мертвый мяч, это называют так! Поднимает из невозможной позиции, с разворота, одной рукой. Павла пасует, Петра атакует, и… Ой!
— Столкновение! На советской стороне столкновение! Эта маленькая девочка налетела на свою же… на эту гигантскую женщину, на сибирскую великаншу! Эта девушка достойна кисти художника, как говорил Врхлицкий — Kapitales Frau!
— Пан Пехачек!
— Задача комментатора, девочка моя — отражать правду. Эта Федосеева на самом деле феноменальна, ты погляди на нее. Если бы у Фридриха Великого Барбароссы были бы такие солдаты, то он захватил бы весь мир. Знаешь, у русского поэта Некрасова есть такие строки — женщина, которая останавливает лошадей и заходит в горящие строения. Это описание сибирской великанши, Власта. Некрасов тоже любил Kapitales Frau!
— У нас либеро на площадке лежит, пан Пехачек, а вы о Kapitales Frau!
— Тренер московской команды просит медицинский тайм-аут. Правильно делает. На площадку выходит врач, женщина в белом халате, осматривает либеро. И… да. Замена. Номер три — Бергштейн — уходит с площадки. На площадку выходит номер девять… Маслова.
— Жаль.
— Что жаль, Власта?
— Жаль, что номер три уходит. Она хорошо двигалась. Интересно двигалась. Успела на подачу Коваржовой — а это, поверьте мне, не каждый либеро в нашей высшей лиге сумеет. Впрочем, даже с такой потерей вам поможет смириться спортивный напиток «Оранжада»! О! Смотрите на первый ряд, наш Томаш Дворник… он привстал и по лицу видно, что обеспокоен. Он переживает за ход матча или за эту невысокую либеро? Кстати, вы слышали, что Томаш не только снимается в кино, но и поступил в университет на отделение актерского мастерства и фольклора. По первому образованию он инженер, но хочет стать лучше в своем ремесле.
— И это хорошо. В наше время не так много молодых людей, которые так стремились бы стать лучше в своей сфере. Но билеты в партер им стоило бы подешевле продавать…
— Кстати! Наш спонсор разыгрывает и билеты в театр, пан Пехачек!
— Да неужели?
— Смотрите! Томаш встал со своего места и проталкивается к площадке, к скамейке запасных, но не к нашей, а к команде соперников! К московской команде! Но почему? Неужели…
— Власта, мы все же игру комментируем, а не все эти ваши сплетни в гостиных и салонах.
— Да, прошу прощения. У «Олимпа» тоже замена, пан Пехачек. Моравцова садится на скамейку, вместо неё выходит Дворжакова.
— Дворжакова?
— Дворжакова. Ее слушатели тоже знают, я ее знаю, вы ее знаете, все ее знают.
— Я уже понял, что притворяться бессмысленно. Играем дальше. Кстати, Моравцова села. Значит, на площадке у «Олимпа» теперь…
— Теперь на площадке у «Олимпа» обновлённый состав, пан Пехачек. Полностью обновлённый. Целиком. Давайте вернёмся к игре.
— Давайте вернёмся к игре. Подача «Олимпа»!
Розыгрыш за розыгрышем. Пехачек комментировал ровно, профессионально, голосом, который за тридцать лет привык к любым счетам и любым результатам. Два — ноль. Четыре — ноль. Шесть. Восемь.
— Подівейме се. Восемь — ноль. Подаёт Павла Махачкова. Укороченная, крученая подача, мяч ныряет сразу за сеткой, и советская либеро — Маслова, номер девять — не справляется. Мяч уходит на трибуны. Девять — ноль.
— Я обратил внимание, Власта, что Махачкова меняет тип подачи. Каждый раз — разная.
— Верно. Силовая, планирующая, укороченная, снова силовая, но в другую зону. Она не повторяется. Советские девочки каждый раз получают новую задачу и каждый раз не успевают к ней подготовиться.
— Десять — ноль! Подача снова у «Олимпа», подаёт… Павла Махачкова! Нет, сменила! «Планер»! Мяч летит медленно, качается в воздухе… советская девочка выходит под мяч, Воронова, номер одиннадцать, принимает… криво! Но связующая добирается, передача на Железнову! Железнова в прыжке! Удар! И — стена! Коваржовы ставят двойной блок! Мяч отскакивает обратно на советскую сторону и падает!
— Подівейме се. Двойной блок Коваржовых. Знаете, пан Пехачек, что самое тяжёлое в волейболе? Не проигрывать. Проигрывать тяжело, но терпимо. Самое тяжёлое — это когда ты делаешь всё правильно, и всё равно проигрываешь. Железнова сделала всё правильно. Приём плохой, передача кривая — а она всё равно нашла мяч, разбежалась, прыгнула, ударила. Хороший удар. В любом другом матче — это очко. А тут — стена. Потому что на той стороне стоят Коваржовы, и они знают, куда Железнова будет бить, ещё до того, как она это решила. Стена «Яра-Мира» — непробиваема.
— Одиннадцать — ноль. Подаёт Дворжакова. Прямая силовая подача. Мяч летит между двумя советскими игроками, в ничейную зону. Обе дёрнулись. Ни одна не взяла.
— Двенадцать — ноль. Пан Пехачек, мне неловко.
— Неловко?
— Мне неловко это комментировать. Я двенадцать лет играла в волейбол, и пять из них — за сборную. Я знаю, каково это — стоять на площадке, когда мяч падает рядом с тобой и ты ничего не можешь сделать. Не потому, что ты плохая. Потому что напротив — другой уровень. Этим девочкам по двадцать лет, пан Пехачек. Они прилетели сюда на товарищеский матч с городским клубом. А вышли против… обновлённого состава. Неожиданно, правда? Я даже немного сочувствую этим девчатам.
— Власта…
— Но я уверена, что спортивный напиток «Оранжада» обязательно утолит жажду и поможет примириться с суровой реальностью! «Оранжада» — способ выйти из депрессии!
— Определенно они должны тебе вагон сумок, Власта. Вернемся к матчу.
— Давайте. Тринадцать — ноль. Четырнадцать — ноль. Атакует Железнова, мощный удар в линию, хороший удар, я бы сказала — очень хороший удар. И Немцова поднимает. Снова. Знаете, пан Пехачек, у Немцовой сегодня стопроцентная эффективность на приёме.
— Выдающийся результат.
— У Немцовой каждый день выдающийся результат, пан Пехачек. Когда я играла за сборную… впрочем ладно.
— Пятнадцать — ноль. Шестнадцать. Мяч не переходит на другую сторону, подача всё у наших девушек… у «Олимпа», то есть.
— Тренер московской команды совсем молодой парень, Власта. Молодец.
— Молодец? Пан Пехачек, на площадке происходит что-то, чего я не вижу? Они проигрывают всухую, а вы говорите, что их тренер молодец!
— Когда весь мир вокруг тебя рушится и ты проигрываешь с разгромным счетом, то все что тебе нужно — это точка опоры, моя девочка. Посмотри, именно таким и должен быть лидер. Любой может стоять на капитанском мостике, когда вы выигрываете. Но стоять там в минуты когда все вокруг против тебя и сохранять хладнокровие и спокойствие, пусть даже только внешне — это дорогого стоит.
— Может быть, он просто смирился.
— Нет, Власта. Он не смирился. Смотри — он ищет решение, он работает, что-то пишет в свой блокнот, о чем-то переговаривается с маленькой либеро… посмотрит на их лица.
— Ужас! Она улыбается! Как она может улыбаться в такой момент⁈ У меня бы сердце на кусочки разрывалось с каждым проигранным очком!
— В чем-то она, наверное, права. Сейчас она не на площадке, а на скамейке и ничего изменить не может, зачем грустить? Так что, наверное, она права… хотя у меня бы так не получилось.
— Ни у кого бы так не получилось, пан Пехачек!
— Семнадцать — ноль.
— А наш Томаш по-прежнему стоит у края площадки, пан Пехачек. Не на своём месте в первом ряду, а внизу, у самого ограждения. Богдалова, кажется, в некотором недоумении — осталась сидеть одна. Рядом с товарищем Грдличкой. Представляю, как ей весело. Ее протеже убежал от нее при всех, какой скандал…
— Томаш решил посмотреть поближе? Похвальный интерес к спорту.
— К спорту, да. Именно к спорту. Он стоит у ограждения и смотрит не на площадку, пан Пехачек. Он смотрит на советскую спортсменку, на эту невысокую либеро, которая улыбается своему тренеру… чертовка. Все женщины Чехии хотели бы такого, неужели выигрывая на площадке мы проиграем в самом главном, отдадим СССР нашего Томаша⁈
— Власта? О чем это ты?
— Двадцать — ноль, пан Пехачек. Двадцать розыгрышей, двадцать очков, и подача ни разу — ни разу! — не перешла на другую сторону сетки. Такого счёта, признаюсь, я на своей памяти не видела. Даже когда мы в сборной играли товарищеские матчи с университетскими командами — и то пропускали. Ошибка на подаче, аут, мяч в сетку — всякое бывает. А тут — двадцать из двадцати. Ноль ошибок.
— Впечатляюще.
— Это не впечатляюще, пан Пехачек. Это ненормально. Даже для нашей… для «Олимпа». Но давайте вернёмся к игре. Подаёт Коваржова! Силовая в прыжке!
— Маслова бросается вперёд, принимает — криво, неудобно, но принимает! Синицына добирается, передача на Железнову! Железнова в прыжке, замах, удар — нет, не удар! Скидка! Мягкая, кончиками пальцев, через блок! И мяч падает! Мяч падает на площадку «Олимпа»!
— Немцова не успела!
— Подівейме се! Немцова не успела! Впервые за весь сет! Железнова, номер семь — запомните этот номер, пан Пехачек — обманула двойной блок Коваржовых. Не пробила. Обманула. Это решение зрелого, умного игрока. Двадцать — один!
— И подача — впервые за весь сет — переходит к советской команде! Впервые, уважаемые слушатели! За двадцать один розыгрыш — впервые! Подача у москвичей! Подаёт Синицына! Длинная подача в угол, и — эйс! Мяч упал точно в ту зону, которую Немцова только что покинула!
— Двадцать — два! Немцова дважды не успела за три розыгрыша! Власта, что происходит?
— Синицына подала именно туда, откуда Немцова ушла. Немцова перед приёмом всегда смещается чуть вправо, это привычка, она так делает в каждом розыгрыше, я это вижу, потому что сама так делала. Эта Синицына… она необычная, пан Пехачек. И эта либеро тоже… хорошо что она на скамейке, плохо что Томаш…
— Власта?
— Подача остаётся у советской команды! Синицына подаёт снова, и… розыгрыш! Приём, передача, атакует — не Железнова! Волокитина, капитан! Удар по линии, мимо блока, мимо Немцовой, в самый угол!
— Двадцать — три! Три очка подряд, пан Пехачек! Три! И последние три розыгрыша — все разные. Скидка через блок. Эйс в пустую зону. Удар по линии мимо либеро. Три разных решения. Это не вдохновение, пан Пехачек. Это план.
— Подаёт снова Синицына! И… приём Немцовой! Немцова на этот раз на месте, принимает чисто, Павла разворачивается, пас на Петру, Петра в прыжке, удар — мяч влетает в площадку! Советский блок опоздал.
— Двадцать один — три. Подача возвращается к «Олимпу». Серия из трёх очков прервалась.
— Прервалась, но она была. Запомним это, пан Пехачек. Три очка подряд — против этого состава. Эти девочки двадцать розыгрышей не могли ничего сделать, а потом — три из четырёх. Что изменилось?
— Двадцать два — три. Двадцать три. Двадцать четыре. Двадцать пять — три! Конец первого сета! «Олимп» забирает первую партию!
— Что ж, пан Пехачек. Первый сет за хозяевами. Двадцать пять — три. Убедительная победа.
— Разгром, прямо скажем, Власта.
— Разгром, да. Двадцать розыгрышей подряд без единого ответа. Но потом, пан Пехачек… потом. Три очка из четырёх розыгрышей. Советские спортсменки все еще трепыхаются, хотя узнав о… «обновленном составе Олимпа» я сомневалась, что они хоть что-то покажут. А сейчас мне кажется что все еще впереди и мачт выйдет очень интересным.
— Здоровый оптимизм, Власта. Всё-таки двадцать пять — три, разрыв колоссальный.
— Разрыв колоссальный, пан Пехачек. Но последние четыре розыгрыша — три-один в пользу советской команды.
— Ваши бы слова да богу в уши, Власта. Тогда второй сет будет интересным.
— Он будет интересным, пан Пехачек. Я бывший игрок сборной. Я знаю, как выглядит команда, которая сдалась. И я знаю, как выглядит команда, которая готовится к бою. Вот эти советские девочки — они сейчас сидят в раздевалке и слушают своего тренера. И судя по тому, что я видела в последних четырёх розыгрышах — они ему верят. А когда команда верит тренеру при счёте двадцать — ноль… это, пан Пехачек, дорогого стоит.
— До встречи после перерыва, друзья!
— «Оранжада»! Освежает!
Глава 3
Женская раздевалка в спорткомплексе «Олимп» была тесной, низкой, с шершавыми стенами, крашенными в казённый бледно-зеленый цвет и старыми деревянными шкафчиками вдоль стен — из тех, что помнят ещё шестидесятые. Когда строили этот новенький, с иголочки спортивный комплекс, на гостевую раздевалку, видимо, не хватило ни фантазии, ни бюджета. Или хватило, но ровно столько, сколько полагается гостям — чтобы было куда повесить куртку и где переобуться, чего еще нужно? Две длинные деревянные скамейки, обитые дерматином, новеньким, скрипучим. Душевая за фанерной перегородкой — оттуда тянуло сыростью и хлоркой. Под потолком — одна длинная люминесцентная лампа, которая еле слышно гудела и иногда подмигивала, словно заговорщик. В углу — бойлер, который негромко, но настойчиво журчал — словно ему тоже было что сказать.
Двенадцать девушек в маленькой комнате. Было тесно, пахло, разогревающей мазью и чем-то хвойным из душевой. В воздухе висела особенная, свинцовая тишина проигрыша, когда всё уже сказано счётом на табло, а слова ещё не нашлись.
Арина Железнова стояла у стены, привалившись спиной к шкафчику и скрестив руки на груди. Смотрела перед собой. Ладони — красные, пальцы чуть подрагивают. Она била в полную силу, вкладывала всё, и всё возвращалось обратно, отскакивало от стены Коваржовых. На скуле — мелкая ссадина, то ли от мяча, то ли от чего еще. Она её не замечала. Арина сейчас вообще мало что замечала. Внутри неё происходило что-то тёмное, тяжёлое, похожее на работу доменной печи — переплавка обиды в нечто другое, более опасное и более полезное. Маша видела это не в первый раз и знала: с Ариной сейчас лучше не разговаривать. Пусть перегорит.
Алёна Маслова сидела на полу, вытянув ноги и откинув голову к стене. Мокрая от пота, красная, с прилипшими ко лбу короткими прядями. Форма потемнела на спине и под мышками. Она не плакала — Маслова вообще никогда не плакала на памяти Маши, — но обычное её выражение лица, это вечное «а вот и я, скучали?», куда-то делось, и без него Алёна выглядела непривычно маленькой и непривычно взрослой. Колени в синяках — старых и свежих вперемешку. Наколенники сползли к щиколоткам, и она не потрудилась их поправить.
Надя Воронова сидела на краю скамейки, сгорбившись, обхватив себя руками, словно ей было холодно. Нижняя губа — белая, закушенная. Глаза — сухие, но красные. Она не плакала, но было видно, что держится из последних сил. Рядом с ней — полотенце, скомканное в тугой узел. Юля Синицына сидела напротив, прямая, как линейка, с бутылкой воды в руке. Пила маленькими глотками, ровными, отмеренными — глоток, пауза, глоток, пауза. Лицо — спокойное, закрытое, как витрина магазина после часов работы. Юля всегда была такой. Внутри мог бушевать пожар, землетрясение, конец света — а снаружи была ровная, прохладная поверхность, о которую разбивались чужие эмоции и тревоги. Маша иногда завидовала этому умению. Чаще — тревожилась.
Валя Федосеева сидела отдельно от всех, на дальнем краю скамейки, у самой стены. Она занимала много места — не потому что хотела, а потому что иначе не умела. Широкие плечи, длинные руки, крупные кисти — Валя была создана для волейбола так же естественно, как корабль создан для моря. Но сейчас этот корабль сидел, ссутулившись, втянув голову в плечи, и старался стать как можно меньше.
Гульнара Каримова и Зульфия Рахимова сидели рядом, плечо к плечу, в чистой, сухой форме — они не играли. Свежие лица среди измотанных. Гульнара — невысокая, жилистая, с чёрными косами, убранными под повязку, — листала что-то в маленьком блокноте, своём собственном. Зульфия — чуть выше, мягче, с круглым лицом и спокойными тёмными глазами — сидела, положив руки на колени, и ждала. Они обе ждали.
Лиля Бергштейн сидела на скамейке рядом с Жанной Владимировной и ёрзала. Перевязка на голове — белая полоска бинта, слегка сбившаяся набок, — придавала ей вид раненого солдата из фильма о войне. В руках — не свой блокнот, а блокнот Виктора, который тот сунул ей, уходя. Лиля его листала, водила пальцем по строчкам, щурилась, шевелила губами. Время от времени поднимала голову, смотрела на дверь, снова утыкалась в блокнот. Она одна во всей этой комнате не выглядела подавленной. Она выглядела — занятой.
Жанна Владимировна — врач команды, сорок три года, тёмно-русые волосы в тугом узле с воткнутой ручкой, белый халат накинут на плечи — сидела рядом с Лилей и не спускала с неё глаз. Периодически поворачивала к ней маленький фонарик и проверяла зрачки.
Маша стояла у двери. Она ждала Виктора.
Дверь открылась. Он вошёл, закрыл за собой, прислонился к ней спиной. Обвёл комнату взглядом — медленно, по лицам, по одному, как учитель, пересчитывающий класс перед уроком. Остановился на Лиле. Та подняла блокнот и помахала им, как флажком. Он чуть кивнул. Перевёл взгляд на Машу.
— Все здесь?
— Все, — сказала Маша.
Он помолчал. Потом сказал:
— Мы проиграли первый сет. Двадцать пять — три. У нас есть пять минут чтобы собраться и снова выйти на площадку, но не как проигравшие в первом сете, а как золотые рыбки.
— Золотые рыбки? — подняла голову Алена Маслова.
— Говорят, что у золотых рыбок очень короткая память. — откликается Виктор: — вот только взгляд отвели и уже забыли. К сожалению то, что мы проиграем — было понятно с самого начала. Мы приехали чтобы сыграть с городским любительским клубом второй чешской лиги товарищеский матч… а встретились с «основой» национальной сборной. С теми, кто занесен в мировую таблицу рейтинга, с теми, кто выйдет отстаивать честь страны на Олимпиаду. Поймите, против нас — лучшие. Самые лучшие. В этой стране нет никого лучше них. Яра-Мира, Немцова, сестры Павла и Петра… против нас титаны. Они — профессионалы, сыгранная команда даже не высшей лиги, девочки. Это — национальная сборная. У нас с самого начала не было шансов.
— Но… — начала было Маша: — но, ведь и мы тоже… да мы не сборная, но мы уже в первой лиге! И… у нас есть Лиля! И Железнова! — она оглянулась по сторонам, словно ища поддержки: — правда, девочки?
Девушки отводили глаза в сторону, кто-то смотрел в пол, старательно избегая встречаться с ней взглядом.
— Это нечестно! — сказала Алена Маслова, вставая с пола и подтягивая свои наколенники: — как это может быть честным⁈ Они выставили против нас сборную! Эти… они никогда не были в составе «Олимпа»! Шулерство! Как можно с такими дылдами-близняшками играть⁈ Аринкины мячи от них отскакивают! А она со всей дури лупила, я сама видела!!
— … как бетонная стенка эти двое… — бормочет себе под нос Арина Железнова: — как бетонная стенка, честное слово…
— Немцова мертвые мячи поднимает с полу!
— Вы выдели как Петра подает⁈
— И эта длинная дылда что вместо Моравцовой вышла!
— А ну тихо! — повышает голос Маша: — заткнулись все! Дайте Витьке сказать! Понятно, что проиграли первый сет! Что дальше делать? Как ситуацию выправить? Вить?
— А никак. — отвечает Виктор: — у нас нет шансов.
— Чего⁈
— Как нету⁈
— Я не собираюсь проигрывать!
— Вить!
— А чего вы хотели? — Виктор отрывается от стенки и встает ровно, разводит руками: — посмотрите на уровень. Их и наш. Каждая из них лучше, чем мы. И это ладно, у нас тоже есть игроки, которые могут быть на их уровне… — он обводит всех взглядом, останавливаясь на Лиле, Арине и Евдокии Кривотяпкиной, которая стояла, прислонившись к стене и скрестив руки на груди.
— Но… они сыграны. Волейбол — это командная игра. — говорит Виктор и его слова режут острым ножом, заставляя опускать глаза и горбиться в плечах: — нельзя в одного выиграть. А они не просто хорошие игроки, они отличные игроки, лучшие из лучших… и как будто этого мало — они сыгранная команда, а не кучка выдающихся индивидов, играющих каждая в свою игру, как у нас. До того, как Квету Моравцову, прежнего капитана «Олимпа» — не приземлили на скамейку — у нас был шанс. Сыграть на том, что она — новый фактор, песчинка в отлаженном механизме… но они посадили ее сразу же. И теперь против нас отлаженная боевая машина чехов, национальная сборная. Что мы можем сделать чтобы выиграть? Ничего.
— Совсем ничего? — опускает руки Маша.
— Совсем. — качает головой Виктор. В раздевалке наступает тяжелое молчание. Девушки изучают кафельный пол, кто-то тихо вздыхает, кто-то так же тихо выругался. Где-то в душевой капает вода.
— Но мы все еще можем собраться и дать бой! — говорит Маша, не желая сдаваться: — мы все еще можем…
— Посмотри на них. — тихо говорит Виктор: — оглянись…
Маша оглядывается. Девушки все так же отводят глаза, единственная кто встречает ее взгляд и выдерживает — Евдокия Кривотяпкина, странная девушка со шрамом на щеке и пластырем на переносице, со стрижкой «ежиком». Никогда такого не было, чтобы ее девчата — боялись с ней взглядом встретиться.
— А что я могу. — в ответ на ее взгляд разводит руками Алена Маслова: — прав Витька, они как титаны, как крепостные стены… а мы только люди.
— Но… Витя! — Маша оборачивается к нему: — можно же еще…
— Хватит. — короткое слово обрубает ее на полуслове. Каримова. Гульнара встает со своего места и складывает руки на груди.
— Хватит. — говорит она: — что, никогда не проигрывали что ли? Хватит тут сопли разводить. Нельзя все время выигрывать. Нужно уметь проигрывать с достоинством. В тот раз в Ташкенте, когда вы нами пол вытерли — думаете у нас в раздевалке медом было намазано? Привыкли идти по жизни маршем, сахарные девочки из Сибири? Это жизнь. Утерлись и пошли дальше.
— Я — не проиграла. — упрямо наклоняет голову Валя Федосеева. — Только тот проиграл кто сдался, а я не сдалась. Только не я. Нет.
— Остынь, Валь. — Алена кладет руку ей на плечо, но достает только до локтя: — ты же видишь что мы ничего поделать не можем.
— Волейбол — командная игра. — роняет Виктор, наблюдая за всем, что происходит.
— Черт. — Валя мотает головой: — ладно. Ладно я поняла. Что дальше?
— Я хочу, чтобы вы поняли. — наклоняется вперед Виктор: — в том, что произошло нет вашей вины. Никто из вас не виноват. Каждая из вас сделала все что могла, вы молодцы. Но… — он качает головой: — так сложились звезды. Права Гульнара Тимуровна — нельзя все время выигрывать. Каким бы ты ни был — однажды ты обязательно проиграешь. И каждая из вас — знает это, правда? Просто последние несколько матчей нам везло, вот мы и поверили в собственную неуязвимость и непобедимость, но и великие падают, чего уж о нас говорить… — он пожимает плечами: — так что не принимайте это поражение на свой счет.
— Терпеть не могу проигрывать. — Маша стискивает полотенце в руках: — терпеть не могу… я сказала Соломону Рудольфовичу что не проиграю больше! Хватит. Сколько мы «сырникам» проигрывали из-за Синицыной и Бергштейн! И Светки Кондрашовой!
— Успокойся, капитан. — подает голос Каримова: — бывает.
— Бывает. — вздыхает Маша и опускает голову.
Тишина.
— Я прошу вас сделать то, от чего в сердце у любого спортсмена все переворачивается. — тихо сказал Виктор: — противоестественное. Против шерсти. Прошу вас поверить мне. Так сказать, совершить прыжок веры…
— Я на все готова! — поднимает голову Маша: — если это поможет нам выиграть и…
— К сожалению это так не работает. — качает головой Виктор: — я прошу вас — принять это поражение.
— Что⁈
— Принять и смириться. Сдаться.
— Но…
— Зачем?
— Никогда!
— … я не понимаю… — медленно говорит Маша: — чего ты хочешь добиться?
— У нас нет времени. — напоминает Виктор: — у нас пять минут осталось. Я обязательно объясню все… потом. Сейчас у нас нет времени. Доверьтесь мне. Хорошо? — он обвел всех взглядом, выжидая. Маша поколебалась несколько секунд и кивнула. За ней — остальные.
— Я прошу вас сдаться. — говорит он: — прекратить внутренний протест против реальности, принять наше поражение и смириться с ним. Выдохнуть. Закройте глаза… да, вот так. Сосредоточьтесь на дыхании. Все уже прошло, мы уже проиграли, мы уже вернулись домой и сейчас пойдем по домам. Да, вышло не очень, но проиграли и проиграли… бывает. Сегодня вечером обязательно соберемся у Маши дома и отметим проигрыш, все вместе. Все уже в прошлом. Смиритесь. Впереди много матчей, много побед, много поражений… но и до этого всегда было так. Были победы, были поражения… верно? Всегда так… — его голос звучал тихо, но уверенно. Спокойно. Он говорит что-то еще, про то, что они проиграли, но это не конец света, что они проиграли и это факт и что все уже в прошлом…
— Откройте глаза. — наконец говорит Виктор и девушки — открывают глаза. Переглядываются так, словно видят друг друга в первый раз. На лицах появляются улыбки.
— В самом деле… — говорит Алена Маслова: — подумаешь проиграли… это они жульничали, а не мы…
— Против национальной сборной страны немудрено и проиграть. — пожимает плечами Арина Железнова: — ничего, крепче будем.
— В следующий раз точно их порвем. — говорит Валя Федосеева: — вот выйдем в высшую лигу, а там в международку и порвем.
— Ладно. — говорит Маша и оглядывается: — ладно. Ты прав. У нас не было шансов с самого начала… проиграли и проиграли.
— А что же мы тогда делать будем? — вдруг задается вопросом Виктор и в его глазах мелькают веселые искорки: — что будем делать дальше?
— Мне все сложнее сдерживаться… — предупреждает его Лиля: — ты просил меня помолчать, но меня сейчас порвет…
— Тихо! Они сами должны дойти…
— Ты о чем? — хмурится Маша.
— Он о том, что у нас еще четыре сета впереди. — отрывается от стены девушка со шрамом на щеке и пластырем на переносице.
— Но мы же проиграли… ты сам это сказал…
— Да, проиграли. Но Евдокия права — у нас впереди еще четыре сета… что мы будем делать? — веселая искорка в глазах у Виктора пускается в пляс так, что Маша с трудом отводит свой взгляд от него. Смотрит на зажимающую свой рот Лилю. Думает о том, что чертенята в глазах у этих двоих очень похожие. Наверное, это половым путем передается… ну или Лилька Витьку покусала…
— Мы будем играть. — говорит она: — я поняла. Мы уже проиграли… — она говорит это и чувствует как тяжелый груз ответственности падает с ее плеч. Все уже случилось, они уже проиграли, тут и говорить не о чем… но впереди еще четыре сета, а значит они будут играть. Без страха, потому что смирились. Без скованности в движениях, потому что приняли. Легко — потому что им нечего больше терять. Смирившись со своим поражением, ты обретаешь свободу.
— Играть — это весело! — наконец говорит она, глядя на Лилю, которая сияет своими огромными глазищами: — иди сюда, блаженная. Я выпускаю тебя на площадку. Жанна Владимировна?
— Все с ней в порядке. Пусть. — разрешает медик команды.
— Ура! Я буду играть! Я буду играть!
— И ты… — Маша поворачивается к девушке с пластырем на переносице: — я не заставляю тебя показать все на что ты способна, мы уже проиграли… но если тебе весело играть, если ты хочешь показать себя во всей своей силе — добро пожаловать на площадку.
— Я сюда приехала не на скамейке запасных сидеть. — отвечает девушка и наклоняет голову вперед: — я в деле, ты же знаешь.
— Эй, принцесса! Железнова! — повышает голос Маша и Арина поднимает голову: — я знаю, что тебе туго пришлось в первом сете, могу посадить на скамейку… все равно мы проиграли…
— Ну нет. — оскаливается Арина: — как тут говорят? Играть — это весело? Давайте веселиться! — в ее тоне явно звучит кровожадная ярость и, наверное, в другое время Маша обязательно ее «приземлила» бы на скамейку запасных, но не сейчас. Сейчас ее кровожадная ярость нужна команде.
— Пиковая Королева и ее свита! — она поворачивается к Каримовой: — вы готовы?
— Я была готова еще когда ты под стол пешком ходила… — сужает глаза Гульнара: — но у меня Надя Воронова в первом сете травмировалась и…
— Я готова! — перебивает ее Надя и встряхивает волосами: — готова! Гульнара Тимуровна, пожалуйста! Они же говорят, что мы все равно проиграли… дайте мне хотя бы разок пражанкам показать блеск и мощь «Колесницы Каримовой»!
— … мы готовы.
— Отлично. — Маша встает и оглядывает своих девчат: — я поняла. Мы уже проиграли и теперь вы можете творить на площадке все что захотите. Ходите колесом, танцуйте, стойте на голове — плевать. Если мы уже проиграли и уже приняли это поражение, то все что нам остается — это насладиться самой игрой. Когда еще у нас появится возможность сыграть на такую публику?
— Лучший воин тот, кто принял поражение и смерть в своем сердце перед боем. — кивнул Виктор: — команда национальной сборной страны не боится вас. А зря. Люди у которых нет будущего, — это очень опасные люди. Ступайте. Ступайте и оторвитесь, позвольте себе все… ведь будущего нет.
— Играть — это весело!
Глава 4
Комментаторская будочка спорткомплекса «Олимп»
— И мы снова в эфире, уважаемые слушатели! Напоминаю, что сегодня мы с вами наблюдаем за товарищеским матчем по женскому волейболу между пражским клубом «Олимп» и московским клубом «Крылья Советов»! Первый сет завершился убедительной победой хозяев — двадцать пять — три! С вами по-прежнему Йиржи Пехачек и Власта Коубкова, которая ни на минуту не дает нам забыть про нашего спонсора!
— «Оранжада»! Приятный спортивный напиток, который… впрочем, вы уже знаете. Пан Пехачек, что же у нас произошло за время перерыва?
— Перерыв прошел как обычно, Власта, мы все еще наблюдаем за этим, без сомнения любопытным матчем. Как я уже говорил у команды гостей сегодня практически нет шансов и счет на табло подтверждает это. Несмотря на то что я как патриот болею за свою команду, за пражан, гостей немного жалко.
— Я так понимаю, пан Пехачек что вы не заметили ухода примадонны? Яна Богдалова покинула зал, и это скандально! Потому что Томаш Дворник по-прежнему стоит у ограждения, у советской скамейки. Никуда не ушёл. Весь перерыв простоял. Ему, кажется, кто-то из организаторов пытался сказать, что там нельзя стоять, но Томаш… как бы это выразиться… не воспринял это близко к сердцу. Вы же помните его в «Багровых Небесах» в роли летчика-истребителя? Молодой командир эскадрильи, который бросает свой истребитель на таран в горящем небе над столицей! Какое у него было лицо! Когда на тебя так смотрит сам Томаш Дворник — ты не можешь отказать!
— И… наш репортаж из спортивного плавно превращается в светскую хронику и кинообозрение.
— Извините, пан Пехачек, не могла удержаться. Но спорт неразрывно связан с кино и театром, вот, например я только сейчас обратила внимание, что трибуны заметно опустели… наверное люди сделали вывод по первому сету, а может просто не вернулись с перерыва.
— Кстати, товарищ Грдличка в ложе. Никуда не ушёл. Улыбается. Доволен первым сетом, что и неудивительно. Но не слишком ли большие ресурсы бросило руководство на этот конкретный товарищеский матч? Мы как будто из пушки по воробьям палим, а ведь этот матч даже в рейтинге не обозначен.
— Что ж, посмотрим, как пойдёт дальше. Команды выходят на площадку, и… о. Пан Пехачек?
— Да?
— У советской команды замены. Много замен.
— Сколько?
— Считаю… раз, два… Номер три вернулась! Бергштейн! С перевязкой на голове, но в деле! Врач её выпустила!
— Ну, это понятно, травма была лёгкой, хотя скорость с какой она налетела на свою коллегу была впечатляющей. Она вообще быстрая.
— Так, дальше… Я вижу два новых лица. Нет, три. Пан Пехачек, у них три новых игрока на площадке. Листаю протокол… номер четырнадцать — Каримова. Номер… двадцать один — Рахимова. И номер… — Коубкова замолчала на секунду. — Номер восемь. Кри… Проше боже, как это произносится? Кривоутип…
— Кривотяпкина?
— Да! Евдокия. Я… пан Пехачек, я этого имени не знаю. Ни одного из трёх не знаю. Их нет в моих записях по клубу «Крылья Советов». Либо они совсем новые, либо… нет, просто не знаю.
— А кого посадили?
— Маслову, Федосееву и Волокитину. Надо же, приземлили капитана. На площадке осталась Железнова, номер семь. И Бергштейн, номер три. С ними — Рахимова, Каримова и Воронова.
— Свежие ноги, Власта. Обычная ротация. После того, что было в первом сете это неудивительно, моральный дух точно так же имеет свойство истощатся, как и прочие ресурсы, люди устают, люди выматываются, а на таких соревнованиях прессинг, который оказывается на игроков колоссален! Особенно в гостях, ведь дома и стены помогают, а в гостях стены играют на стороне хозяев…
— Обычная ротация, пан Пехачек. Может быть. Но знаете, что необычно? Необычно то, что в этот солнечный день, в этот спортивный праздник еще не все знают о преимуществах новой «Оранжады», в которой на двадцать процентов больше настоящего апельсинового сока и витамина «С»!
— Да? Там и сок есть?
— А еще необычным является поведение советских спортсменок, пан Пехачек. Они улыбаются.
— … кто улыбается?
— Все. Вся советская команда. Все шестеро на площадке и все на скамейке. Улыбаются. После двадцати пяти — трёх, пан Пехачек. Они выходят на площадку после разгрома и улыбаются. Это… это невероятно, пан Пехачек, никто не улыбается после такого разгрома, обычно все игроки сосредоточенные и серьезные, а тут… чему они радуются?
— Может, нервное? У меня Марженка иной раз так улыбнется что мороз по коже…
— Да нет же, пан Пехачек! Я знаю, как выглядит нервная улыбка. Это другое. Эта маленькая Бергштейн, номер три — она сейчас разминается у сетки, и она… пан Пехачек, она подпрыгивает. Буквально подпрыгивает на месте.
— Радость юности, Власта. В ее возрасте все вокруг кажется чудом, и я ее понимаю. В моем возрасте если откроешь глаза с утра и у тебя ничего не болит, то ты уже умер.
— Они довольно веселы как для команды что проигрывает с таким счетом.
— И все же эти их улыбки ничего хорошего для нашей команды не предвещают. Когда моя Марженка так улыбается…
— Свисток! Начинается второй сет! Подача у советской команды — они начинают! Подаёт… Каримова, номер четырнадцать. Новенькая.
— Так-так-так, посмотрим, что умеет новенькая…
— Каримова подбрасывает мяч, разбег, прыжок и — подача! Силовая, в прыжке! И какая! Мяч летит низко, быстро, почти по прямой линии! Немцова выходит на приём и… принимает! Чисто! Ну конечно — это Немцова, чего я ожидала. Передача на Павлу, Павла пасует, Петра атакует и — блок! Советский блок! Кривотяпкина, номер восемь! Двойной блок, мяч отскакивает на чешскую сторону, Немцова вытаскивает, передача кривая, Коваржова атакует и…
— Бергштейн! Номер три! Поднимает! Из нижней зоны, в падении!
— Передача на… нет, я не успеваю, пан Пехачек! Всё слишком быстро! Три советских игрока одновременно бегут к сетке! Воронова, Рахимова и Каримова справа и… ого! Удар! Это пайп! Но это сумасшедший пайп, пан Пехачек!
— Очко!
— Один — ноль! Советская команда! Пан Пехачек! Вы видели⁈
— Я видел, Власта, я видел.
— Вы видели удар. А я видела комбинацию. Уважаемые слушатели, я видела комбинацию! Три атакующих одновременно, два ложных замаха, один настоящий. Коваржовы прыгнули не в ту сторону. Обе. Одновременно. Пан Пехачек, Коваржовы не ошибаются. Я пять лет с ними играла — они не ошибаются. Но когда три человека делают замах одновременно — угадать невозможно. И, вы видели? Двое выпрыгнувших заслонили атакующую Каримову, дали ей возможность выбрать направление атаки нанести удар! Она как будто бы вылетела из-за их спин! Никто не выпрыгивает на ложный пайп одновременно, вдвоем, это всегда считалось тратой ресурсов, но сейчас! Отличная комбинация, Крылья!
— Впечатляюще, Власта, впечатляюще. Советская команда начинает подавать признаки жизни.
— Давно пора, пан Пехачек, давно пора. Эта Каримова неожиданно порадовала нас отличной комбинацией… и я даже не могу сходу придумать как ей противостоять. Да, внимательней на впрыжке, да, осторожнее на блоке, но это будет означать что дуэт Яра-Мира потеряет эффективность в блоке. Они не смогут больше выпрыгивать на каждый мяч, им придется быть внимательнее, видите, как они переглядываются? Уверена, что они пришли к такому же выводу.
— Может быть, это одноразовая комбинация? Случайность?
— Может быть. Посмотрим. Подача снова у советской команды, подаёт Каримова! И снова силовая! Немцова принимает — на этот раз не так чисто, мяч уходит чуть назад, Махачкова добирается, пас на Дворжакову, Дворжакова разбегается, прыжок, удар! Мощный удар, эта Дворжакова бьёт как кузнечный молот! Гордость национальной сборной!
— Блок! Нет, не блок — Кривотяпкина пыталась, но Дворжакова пробила! Мяч идёт в площадку и — Бергштейн! Опять Бергштейн! Вытаскивает! В падении, одной рукой, из-под самой сетки! Как она там оказалась⁈
— Передача на железнову, Железнова разворачивается, быстрый пас вперёд и — снова три замаха! Три! Рахимова, Каримова и… Коваржовы прыгают на…
— На кого? На кого они прыгнули?
— На Железнову! Логично, она главная ударная сила, они её запомнили с первого сета! А мяч пошёл на Рахимову! Удар по линии! Мяч в площадку!
— Два — ноль!
— Подівейме се, пан Пехачек. Это не случайность. Это система. Два розыгрыша подряд — одна и та же схема: три атакующих, два ложных, один настоящий. И оба раза Коваржовы прыгнули не туда. Арифметика. Две блокирующих, три нападающих. Кто-то всегда открыт. Всегда.
— Три — ноль! Каримова подала эйс! Третье очко подряд!
— Немцова не достала — мяч ушёл по задней линии, в самый угол. Тот самый угол, куда Немцова не смещается. Кто-то на советской стороне знает, куда Немцова не смещается, пан Пехачек.
— Тайм-аут «Олимпа»! Три — ноль в пользу советской команды!
— Вот так-так. Три — ноль. Три очка подряд, и ни одно — не случайное. Пан Пехачек, в первом сете «Олимп» не брал ни одного тайм-аута. А тут — три розыгрыша и уже тайм-аут. Это вам что говорит?
— Это мне говорит, что тренер обеспокоен.
— Мягко сказано. Посмотрите на его лицо. Он не обеспокоен — он озадачен. Три розыгрыша назад его команда вела в матче один — ноль с разгромным счётом, и всё шло по плану. А теперь советские девочки улыбаются, подпрыгивают и бьют эйсы в углы, о которых никто не знает. Кроме маленькой либеро, которая весь первый сет показывала пальцем на площадку.
— Тайм-аут заканчивается. Команды возвращаются. Посмотрите на лица Коваржовых, Власта.
— Вижу, пан Пехачек. Они переглядываются. Я знаю этот взгляд. Это взгляд «что происходит?». Подача «Олимпа»! Подаёт Ярослава Коваржова, силовая, фирменная!
— Бергштейн принимает! Чисто! Как и в первом сете, в самом первом розыгрыше — эта девочка берёт подачу Коваржовой!
— И… пан Пехачек, вы это видите?
— Что именно?
— Бергштейн. После приёма. Она… она показала язык.
— Кому?
— Коваржовой! Ярославе! Приняла её подачу и показала язык! Через сетку! И подмигнула! Боже мой, пан Пехачек, она подмигнула Ярославе Коваржовой! Ярославе, которая на чемпионате Европы заставила плакать половину сборной Польши своими подачами! А эта маленькая нахалка ей язык показывает!
— Молодость, Власта. Эта девочка еще не понимает кто такая Ярослава…
— Это не дерзость, пан Пехачек. Это продуманная провокация, психологическая война. И она работает — посмотрите на Ярославу. Она покраснела. Ярослава Коваржова покраснела. Я за пять лет в сборной ни разу не видела, чтобы Ярослава покраснела.
— Передача, быстрый пас, и — тройной замах! Снова! Железнова слева, Каримова справа, Кривотяпкина в центре!
— Кривотяпкина! Номер восемь! Она ещё ни разу не атаковала в этом сете!
— Коваржовы прыгают! На Железнову и Каримову — по одной на каждую! Центр открыт! И Кривотяпкина…
— Власта? Вы в порядке?
— Я в порядке, пан Пехачек. Просто пытаюсь понять, что я только что увидела.
— Она ударила?
— Нет. Она не ударила. Она была в прыжке, замах, центр открыт — бей не хочу. Любой нападающий в мире ударил бы. Это рефлекс, инстинкт. А она — не ударила. Она в воздухе, в доли секунды, развернулась и скинула мяч за спину. За спину, пан Пехачек. В падении, в развороте, вслепую — скинула на набегающую Воронову. Воронова в прыжке, открытая, ни одного блока — удар! Очко!
— Четыре — ноль!
— Нет. Не четыре — ноль. Вы не понимаете. Подождите. Я… мне нужна секунда.
— Власта?
— Скидка за спину. Вслепую. Из прыжка. На набегающего игрока, которого она не видит. Она не видит Воронову — Воронова у неё за спиной. Но она знает, что Воронова там. Знает, где именно. Знает, когда именно. И скидывает точно — не приблизительно, не в зону, а точно — на руки. Пан Пехачек, такое возможно или случайно или это игрок чрезвычайно высокого класса. Я такое видела только в восемьдесят третьем на чемпионате мира. Это делала Рокотова.
— Рокотова? Какая Рокотова?
— Екатерина Рокотова. Сборная СССР. Рокотова. Её фирменный приём — скидка за спину в развороте, вслепую. Никто в мире так не делал. Пробовали многие, ошибались, подавали не туда, но чтобы вот так — вручить мяч игроку своей команды за спину… Для этого нужно держать в голове позицию каждого игрока на площадке, каждую секунду, даже когда ты их не видишь. Говорили, что у Рокотовой глаза на затылке. Это не метафора. Это было буквально так. Она знала, где каждый.
— И вы говорите, что эта Кривотяпкина…
— Я говорю, что эта Кривотяпкина только что сделала приём Рокотовой. Один в один. Точь-в-точь. Тот же разворот, тот же угол скидки, та же слепая передача на набегающего. Либо эта девочка — гений, который самостоятельно изобрёл то, что до неё делал только один человек в истории волейбола. Либо…
— Либо?
— Пан Пехачек, дайте мне протокол. Протокол матча. Где он… вот. Кривотяпкина, Евдокия. Номер восемь. Год рождения… рост… клуб — «Текстильщик» из Иваново, потом — «Крылья Советов», Москва. Позиция — нападающий. Всё. Больше ничего. Ни рейтинга, ни истории выступлений. Чистый лист.
— И что?
— Я не знаю… она, наверное, ее сестра. Конечно, она не похожа на Катю Рокотову, та — светлая, яркая, всегда улыбалась, с приветливым лицом, готовая помогать всем и вся, а эта Евдокия — мрачная и неприветливая, у нее взгляд холодный как у лягушки или змеи… короткая стрижка и шрам на щеке, да еще этот пластырь… Катя была солнышком, а эта… затмение. Как можно быть такой страшной? У меня от нее мурашки по спине…
— У нас идёт матч, Власта.
— Я знаю, что у нас идёт матч! Пять — ноль! Подаёт Каримова, снова эйс, Немцова снова не достала! Я могу одновременно считать очки и сходить с ума, пан Пехачек, я женщина, мы так умеем! Я могу даже больше!
— Так вы думаете, что Кривотяпкина — это сестра Катерины Рокотовой?
— Я не знаю, чего и думать! Может быть Кривотяпкина это псевдоним? Может быть Катерина Рокотова — это андроид, созданный в Сибирском Конструкторском Бюро, а это вторая, более мрачная модель? Первая была предназначена для переговоров с загнивающим Западом, а вторая — на случай если переговоры провалились?
— Но зачем скрывать? Зачем играть под чужим именем?
— А зачем национальная сборная Чехословакии играет под вывеской городского клуба второй лиги, пан Пехачек? У каждого свои секреты. Оказывается, не мы одни любим… обновлять составы.
— И знаете, что самое… Бергштейн! Что она делает⁈ Она подбежала к сетке!
— Либеро подбежала к сетке⁈
— Она не атакует — ей нельзя, она либеро — она делает передачу! Из-под сетки, в развороте, между ног Рахимовой — пан Пехачек, между ног! — на набегающую Каримову! И при этом она… она смеётся! Бергштейн смеётся! Она только что сделала передачу из невозможной позиции и смеётся, как будто это самая весёлая вещь на свете!
— Каримова бьёт! Шесть — ноль!
— И я вижу, как Бергштейн бежит обратно на свою позицию, и по дороге — по дороге! — она посылает воздушный поцелуй. В сторону ограждения. Туда, где стоит Томаш Дворник.
— Она его видит?
— Она его видит, пан Пехачек. Она всё это время его видела. И играет она, мне кажется… мне кажется, она играет в том числе и для него. Не для счёта, не для победы — для него. Как примадонна на сцене. Как Богдалова в своей лучшей роли. Только Богдалова ушла, а Бергштейн — осталась. И показывает язык Коваржовой, и посылает воздушные поцелуи от ограждения, и смеётся, и вытаскивает мёртвые мячи в падении, и делает передачи между ног у собственных игроков. Нам срочно нужна такая же, пан Пехачек, капитану национальной сборной нужно перекупить эту Бергштейн за любые деньги!
— Семь — один! «Олимп» наконец забирает очко! Власта, не все так плохо, наши девочки тоже, кажется, очнулись от своей летаргии и начали шевелится!
— Петра Махачкова пробила блок — хороший удар, Бергштейн не достала. Даже танцующие девочки иногда не достают. Но посмотрите на неё — она встаёт, отряхивает колени, и… улыбается. Не расстроилась. Ни капли. Пропустила мяч — и улыбается.
— Мне кажется, Власта, я начинаю понимать, почему наш Томаш стоит у ограждения. Действительно удивительная девочка… чем-то мою внучку напоминает.
— Все понимают почему Томаш Дворник, наша национальная гордость стоит у ограждения советской команды. Чего мы не понимаем, так это почему среди наших девушек не нашлось такой же… танцующей на площадке.
— Восемь — два! Девять — два! Десять — три!
— Подівейме се. Счёт идёт рывками. Советская команда набирает серию, «Олимп» отвечает одним-двумя. Но серии у советских длиннее. И каждая серия — это та же история: тройной замах, ложные направления. И Кривотяпкина — или как бы её ни звали — в центре каждой комбинации. Она не всегда бьёт. Она чаще скидывает, передаёт, создаёт. Она — дирижёр. Мяч проходит через неё, и все вокруг знают, куда бежать. Она не смотрит на них. Они не смотрят на неё. Но все оказываются в нужном месте.
— Как Рокотова?
— Как Рокотова, пан Пехачек. Точно, как Рокотова. У той тоже был этот дар — не видя, знать. Не глядя, находить. Мы в сборной называли это «радар». У Рокотовой был радар. И у этой девочки — тоже. А какой у нее удар по диагонали! Нет, эта девушка на совершенно другом уровне! Такие навыки… это уровень топ-десять в мировом рейтинге! Наши девочки против нее как мышки против кота… откуда в городской команде такой игрок? Пусть даже высшая лига страны, но все равно… «Крылья Советов» не выигрывали чемпионат СССР с шестидесятых!
— Одиннадцать — четыре! Двенадцать — четыре! Тайм-аут «Олимпа»!
— Второй тайм-аут в этом сете, пан Пехачек. В первом сете — ноль. А тут — два за двенадцать розыгрышей. И больше не будет — лимит исчерпан. Тренер «Олимпа» стоит у бровки и кричит. Кричит на Коваржовых. Они потеряны, пан Пехачек. Мои девочки — мои бывшие одноклубницы, мои подруги — потеряны на площадке. Их блок не работает. Пять лет он работал как часы, а сейчас — не работает. Потому что нельзя закрыть три направления двумя блокирующими. Арифметика.
— В тоже время советский тренер не кричал на своих в первом сете. Не кричит и сейчас.
— Сейчас-то ему зачем кричать? Все в их пользу оборачивается. Коварные советы! Они специально поддались в первом сете, чтобы вселить ложную надежду в сердца игроков и зрителей!
— Кстати, зал снова полон, Власта. Люди стали возвращаться. Пускай наша команда проигрывает, но высокий класс игры и накаленная атмосфера, спортивная интрига и горячее соперничество — вернуло зрителей в зал! Сегодня у нас действительно спортивный праздник! Самый настоящий спортивный праздник! Девчата из СССР показали, что нельзя недооценивать даже городскую команду, что спорт — объединяет людей!
— Пятнадцать — семь! Восемнадцать — десять! Я не могу, у меня сейчас сердце из груди выскочит!
— Спокойно, Власта! Держите себя в руках!
— И… Бергштейн снова у сетки! Она вытащила мяч — невозможный мяч, он уже летел в аут — вытащила в прыжке, развернулась в воздухе — и приземлилась на одну ногу! На одну, пан Пехачек! Как балерина! На одной ноге! Пас — точно, мягко! На Железнову, та — быстрый пас на Кривотяпкину — удар! Девятнадцать — десять! Если мяч у Евдокии, то это почти гарантированное очко команде!
— Она и правда танцует.
— Она танцует, пан Пехачек. Весь зал это видит. Три тысячи человек — ну, уже меньше, часть ушла — смотрят на эту девочку, и они… они начинают ей аплодировать. Слышите? Пражане аплодируют советской либеро. Которая показывает язык их национальной сборной, посылает воздушные поцелуи чешскому актёру и приземляется на одну ногу как балерина Большого театра. Пражане ей аплодируют, пан Пехачек.
— Двадцать один — тринадцать!
— И товарищ Грдличка в ложе, кстати, больше не улыбается. Закурил. Хотя в зале запрещено.
— Двадцать три — пятнадцать! Двадцать четыре — шестнадцать!
— Матчбол! Подаёт Каримова! Силовая! Немцова бросается — не достаёт! Мяч в площадку!
— Двадцать пять — шестнадцать! Второй сет — за советской командой!
Рёв трибун. Смешанный — восторг, недоумение, и что-то похожее на растерянность.
— Счёт в матче — один-один, пан Пехачек. Один — один.
— Один — один, уважаемые слушатели. «Олимп» взял первый сет двадцать пять — три. «Крылья Советов» взяли второй — двадцать пять — шестнадцать. И если в первом сете мы видели разгром, то во втором…
— Во втором мы увидели Рокотову, пан Пехачек. Сестру Рокотовой? Ее злого клона-близнеца? И танцующую Бергштейн. И Каримову, которая подаёт как из пушки. И команду, которая улыбается после двадцати пяти — трёх. Мне нужна сигарета.
— Вы же не курите.
— Я начну. Товарищ Грдличка уже начал.
— До встречи после перерыва, друзья. Третий сет. Счёт один — один.
— «Оранжада»… ах, к чёрту «Оранжаду».
— Власта!
— Освежает. Всё. Ушла курить.
Глава 5
Квета Моравцова смотрела в пол, почему-то чувствуя себя чужой в своей собственной раздевалке, у себя «дома», в спортивном комплексе «Олимп». Столько лет она уже ходит сюда, с самого момента открытия нового комплекса, с момента, когда городской клуб второй чешской лиги переехал сюда из старого здания с обваливающейся штукатуркой и площадкой с облупившимся деревянным покрытием.
— … потерялась на распрыжке! Ярка! Мирка! А вы чего рты открыли и ворон ловите⁈ Ходите как вокруг горячей каши! У нас игра с югославами на носу, а вы команде первой лиги из Москвы проигрываете сет почти всухую! — звучит голос тренера. Милош Гавел не щадил своих подчиненных, устраивая разнос и Квета с тоской подумала о том, что в «Олимпе» у них и тренера никакого не было, они сами тренировались. Был конечно пан директор, но он всем комплексом заведовал, а Квета всегда была своей команде и тренер, и капитан и заботливая мамочка… эх как же паршиво без своих девочек. Без юной Влады, которая смотрит на тебя своими широко распахнутыми наивными глазами, без саркастической Наты, которая во всем видит только плохое, без Катажины и Барбары… может они не были лучшими из лучших, не были игроками национальной сборной, не выступали на мировых чемпионатах, но они были ее девочками. Настоящим клубом «Олимп», а не этими… она украдкой посмотрела на пару Яра-Мира.
Высокие, с вырубленными из мрамора лицами, кто из них Ярка а кто Мирка — она так и не научилась отличать… если бы не номера на майках.
— Петра! Ты куда подаешь⁈ Почему не в конфликтную зону? Почему вообще их щадишь? У нас задача, поставленная руководством — размазать этих москвичек по площадке! Ровным слоем! А что я вижу⁈ Вас размазывают! Думаешь я не знаю, как ты можешь играть? Вы все… — Милош Гавел выпрямляется и обводит раздевалку взглядом, оглядывая всех собравшихся здесь: — вы все себя щадите! Жалеете…
— Пане Гавел, так вы ж сами сказали, что у нас скоро матч с югославами… — робко тянет руку Павла Махачкова: — так если мы тут выложимся, то в форму прийти не успеем, и не дай бог травмы какие будут… это же товарищеский матч.
— Товарищеский⁈ Махачкова, у тебя со слухом все в порядке? Это — важный матч для партийного руководства! Мы и так пошли на ухищрения, выставили вас, а не команду «Олимпа»! В оригинальном «Олимпе» вообще такие как она… — тренер кивает на Квету и та мысленно сжимается в комочек, уязвленная его словами: — такие как она играют! А что сделали эти русские⁈ Они привезли сюда свое секретное оружие! Команду, которую втайне готовили в недрах сибирских лесов! Не девушек, но киборгов, крепостных рабынь, которые сделают все, что им скажут их советские хозяева! Ради победы готовые на «особые» тренировки с тренером!
— Но… разве Чехословакия и СССР не союзники? Страны Варшавского договора и…
— Это на поле боя мы союзники, а на спортивной площадке — враги! На спортивной площадке у вас нет союзников! Махачкова, заруби у себя на носу, никто из этих девушек не почешется если вас всех тут танки переедут, как в прошлый раз! Начните наконец играть! Жестко! Это товарищеский матч, а значит никого не дисквалифицируют за жесткую и даже жестокую игру. Бейте в лицо, парочку москвичей унесут с площадки — остальные поостерегутся!
Квета сглатывает и смотрит на Хану Немцову, которая хмурится, молчит, но хмурится. Яра-Мира — переглядываются.
— Пане Гавел… — пытается что-то сказать Павла, однако тренер перебивает ее, взмахнув рукой.
— Слушайте меня, — говорит он, повышая голос: — план на третий сет такой — вы снимаете свои белые перчатки и начинаете играть жестко. Проигрыш недопустим. Это товарищеский матч, третий сет будет последним, вы все это знаете. Жестко, поняли? Есть возможность ударить в лицо, задеть рукой в блоке над сеткой, наступить на ногу при приземлении — делаете это. Основные цели — это восьмерка и либеро. Ясно⁈ — он еще раз обводит взглядом всю команду и хлопает в ладоши: — все! Готовимся, через пять минут выход!
Тренер выходит из раздевалки и хлопает дверью. Квета смотрит ему вслед и чувствует себя неуютно. Как будто она не дома, в своем спорткомплексе, как будто мир вокруг кто-то только что заляпал грязными руками.
Тренер ушёл, а запах его дешевого одеколона «с ноткой полыни» — остался. Квета покрутила головой, избавляясь от надоедливого резкого аромата, который навязчиво напоминал о себе, о Гавеле Милоше.
Павла Махачкова смотрела на свои руки. Петра ковыряла ногтем шов на наколеннике. Немцова крутила бутылку с водой — крутила и не пила, крутила и не пила. Коваржовы стояли у шкафчиков, прислонившись к металлическим дверцам и глядели в разные стороны, скрестив руки на груди. Никто не смотрел друг на друга.
— Эта их восьмёрка… — сказала Петра. Голос ровный, будничный. Погода на завтра, прогноз на выходные. — Быстрая. Ту скидку за спину на Воронову красиво сделала, нечего сказать. Виден класс игры. В самом деле какая-то девчонка из сибирского областного городка не смогла бы так. В каждом ее движении класс виден.
— И? — поднимает голову Хана Немцова.
— Так я что хочу сказать… — Петра подняла руку и почесала затылок: — прав наш тренер. Быть не может чтобы это обычные девчонки из городского клуба были. Во всяком случае такие как восьмерка и либеро. Семерка тоже ничего… но эту-то мы знаем, это Арина Железнова, про нее полгода назад «Советский Спорт» писал, «гений нового поколения». От нее ожидаемо… скорее неожиданно что она тут делает…
— Железнова тогда же контракт с «Крыльями Советов» подписала. — отвечает Магдалена Прохазкова: — тут ничего удивительного. А вот восьмерка — это да… так играют на чемпионате мира и на Олимпиаде.
— Красиво, — согласилась Павла. Оторвала нитку от наколенника, намотала на палец и сморщила носик: — девчата… как-то это неправильно…
— Погоди, Павла… — останавливает ее сестра: — не встревай. Я что хочу сказать… эти москвичи видимо и правда подготовились. У них в команде необычные игроки, необычные тактики…и эти слухи про «особые» тренировки…
— Либеро у них тоже необычная. — кивает головой Ярослава: — Шустрая, везде успевает. Подвижная и… она меня бесит, если честно. Видели, как она мне язык показала⁈
— Маленькая, — сказала Петра. — Совсем. С перевязкой этой на голове. Ей сколько, двадцать?
— Около того.
Немцова крутила бутылку. Вода булькала внутри — единственный звук в раздевалке, не считая гудения бойлера в углу. Слова Гавела стояли посреди комнаты, и все их старательно обходили — как лужу на тротуаре.
— Ну, подача у Петры и правда сильная, — сказала Магдалена. Заполняла пустоту, как хозяйка, которая включает радио, чтобы не слышать ссору за стеной. — Если подавать в конфликтную зону, между восьмёркой и либеро, можно разбить их приём. Стандартная тактика…
— Стандартная, — кивнула Петра.
— И блок на восьмёрке нужно плотнее. Яра, Мирка, вы же можете зажать её, если прыгать одновременно? Не давать развернуться для этой скидки?
Одна из Коваржовых кивнула. Которая — Квета не разобрала.
Квета слушала. Сидела на своём краю, упираясь спиной в холодную стену, и чувствовала, как по позвоночнику ползёт не то озноб, не то злость. Горячая, тяжёлая, непривычная. Она не умела злиться. Три года капитанства — ни одного конфликта, ни одного скандала, ни одного повышенного голоса. Заботливая мамочка, как говорила Ната. Всех утешит, всех погладит по голове, всем нальёт чаю после тренировки.
Чай кончился.
— Я не буду так играть, — сказала она.
Павла замолчала на полуслове. Петра перестала ковырять наколенник. Немцова — та даже бутылку перестала крутить. Шесть пар глаз уставились на Квету, и в каждой паре читалось одно и то же: ты кто вообще?
— Квета… — начала Павла. Осторожно, как разговаривают с чужим ребёнком в магазине. — Ты же и так не…
— Не играю. Знаю. Сижу на скамейке в куртке, которая мне велика на два размера, и смотрю, как чужие люди играют в моём зале. Это ты хотела сказать?
Павла моргнула. Открыла рот. Закрыла.
— Но я — капитан этого клуба. — Квета поднялась со скамейки. Колено привычно хрустнуло. — Не Гавел, не Грдличка. Я. И в уставе «Олимпа», параграф двенадцать, чёрным по белому: капитан команды определяет состав на матч. Не тренер сборной, который приехал на один день и даже не знает, где тут горячая вода включается. Капитан.
Куртка съехала с плеча. Квета её не поправила.
— И на моей площадке никто не будет бить игроков из другой страны в лицо.
— Но они же тебя… — Павла не договорила. Не нужно было. Все и так слышали окончание: уберут, отстранят. В конечном итоге — выгонят.
Квета криво усмехнулась.
— А что они мне сделают? Уволят из клуба второй лиги, в котором даже тренера своего нет? Из клуба, у которого на один матч отобрали площадку, форму и состав?
Она стояла перед ними, чувствуя себя чужой в форме с цветами своего клуба, чужой в собственной раздевалке. А еще у нее ныла коленка после того матча в восемьдесят третьем… ныла коленка и немела правая рука. Но голос ее был тверд и не дрожал.
— Я и так уходить собиралась после сезона. Мне двадцать восемь, тело уже не то, и я не дура — знаю, когда пора. Так что пусть увольняют. Идут они…
Немцова поставила бутылку на скамейку. Медленно, аккуратно — донышко точно в центр деревянной планки. Подняла глаза на Квету — в первый раз за все это время.
— Я выйду на площадку, — продолжала Квета. — Выпустит меня Гавел или нет — я буду там. Как капитан команды. Потому что так будет правильно. Никто не отстранит меня до конца матча, для отстранения нужны причины, нужна процедура. До конца этого матча я тут капитан. Слышите?
Немцова подняла голову.
— У меня сестра в Брно, — сказала она. — Катержина. Двадцать лет, учится на медика. Такая же мелкая. — Пауза. Бойлер гудел. — Можете передать пану Гавелу, что я тоже не буду.
Петра выдохнула — длинно, со свистом, откинувшись на стену.
— Господи. Я уж думала, одна тут нормальная осталась.
— Ты не одна, — сказала Павла и потёрла лицо обеими ладонями. Потёрла так, что кожа покраснела. — Просто…
Не договорила. Не нужно было.
Все смотрели на Коваржовых. Потому что без них разговор не стоил ничего. Именно они — на сетке. Именно их руки ближе всего к чужим лицам. Именно им Гавел приказал «задеть рукой в блоке над сеткой».
Ярослава стояла у шкафчика. Лицо — закрытое, нечитаемое. Она смотрела на Квету долго, не мигая, и Квета выдержала этот взгляд, хотя ноги уже подрагивали от адреналина, а куртка окончательно сползла и держалась на одном локте.
— Жёстко, — сказала Ярослава. — Но честно.
— Жёстко, но честно, — повторила Мирослава. Первые слова за весь перерыв.
— И я хочу обыграть эту восьмёрку, — добавила Ярослава. — Чисто. Блоком. Прыгнуть выше, чем она скидывает. Мирка?
— Прыгнем.
Квета села. Ноги не держали. Адреналин схлынул, и колено напомнило о себе — тупой, ноющей болью под чашечкой.
— Ну, — Павла хлопнула ладонями по коленям. — Пошли играть в волейбол.
Коваржовы вышли первыми — одновременно оттолкнулись от шкафчиков, одновременно шагнули к двери. Немцова — следом, не оглядываясь. Петра сжала Павле плечо, и сёстры вышли вместе.
Квета поднялась последней. У двери обернулась — скамейки, шкафчики, бойлер в углу, мокрое пятно на потолке, которое она просила заделать с прошлого октября. Это все еще ее клуб, пусть ненадолго. Может быть, у нее в этом клубе уже нет будущего, зато все еще есть настоящее.
Она поправила куртку и закрыла за собой дверь.
— И мы снова в эфире, дорогие слушатели! С вами Властимила Коубкова и Йиржи Пехачек, мы ведём репортаж из спорткомплекса «Олимп», где через несколько минут начнётся решающий третий сет товарищеского матча между хозяйками площадки и московскими «Крыльями Советов». Счёт в матче — один-один. Только что мы пережили как разгром команды гостей в первом сете, так и впечатляющий камбек москвичей во втором! Накал страстей в спортивном комплексе «Олимп» достиг предела, кажется, отсюда я чувствую волнение зрителей и слушателей, трибуны находятся в состоянии спортивного экстаза, пан Пехачек!
— Я не видел такого со восьмидесятого, когда наша футбольная команда взяла «золото» на Олимпиаде в Москве, или с восемьдесят первого, когда у нас в городе прошел финал XXII чемпионата Европы по баскетболу! И Станислав Кропилак, наш национальный герой и кумир молодежи сумел-таки вырвать победу! Да, третье место, но пражане так болели за нашу команду! Вот и сегодня в воздухе висит напряженное ожидание третьего сета!
— Третий сет — решающий, уважаемые слушатели! Если бы вы видели эти трибуны, слышали гул голосов, видели лица пражан, вам бы тоже стало жарко! А все мы знаем, что когда вам жарко, на это есть только один ответ!
— «Оранжада»?
— «Оранжада», пан Пехачек. Освежающий напиток для всей семьи! Натуральный вкус апельсина, витамин С и пожелания успеха в каждой бутылке!
— Снова спонсор. К их чести, могу сказать, что в будочке у нас действительно стоит ящик сэтой самой «Оранжадой» и она довольно неплоха на вкус… даже чувствуется апельсин. Где-то там глубоко… впрочем хватит про спонсора. Вернемся в спорткомплекс «Олимп», где вот-вот начнется третий сет товарищеского матча между командами городов-побратимов Прагой и Москвой! От Праги выступает спортивный клуб «Олимп», городской клуб, капитан Квета Моравцова, от гостей… как там? «Ария Московского Гостя», да? От гостей выступает команда «Крылья Советов», капитан Сабина Казиева, но с нами запасной состав команды, временным капитаном тут Мария Волокитина.
— Впечатляющий матч, пан Пехачек, поистине впечатляющий матч. В прошлом сете я даже дышать порой забывала! С нашей стороны, как всегда, на высоте была пара Яра-Мира, сестры Махачковы и конечно же Хана Немцова. Со стороны московских гостей — либеро Лилия Бергштейн и конечно же «восьмерка», загадочная девушка с пластырем на переносице и труднопроизносимой фамилией…
— Знавал я одного пана из Моравии, пана Пшепшеслава Щиборща…
— Команды выходят на площадку. Советская сторона — первая. Тот же состав?
— Они снова сменили состав! Бергштейн, Железнова, эта восьмерка с трудной фамилией, Федосеева, Синицына и Волокитина!
— Капитан?
— Капитан. Номер три. Та самая Мария Волокитина, которая села на скамейку во втором сете.
— И они выпускают её на решающий сет.
— На решающий сет, пан Пехачек. Когда ставки максимальные. Тренер возвращает капитана. Это не про тактику — это про характер.
— А «Олимп»?
— «Олимп» выходит… и… пан Пехачек. Моравцова.
— Опять?
— Опять. Квета Моравцова. Капитан настоящего «Олимпа». Она в стартовом составе на третий сет.
— Вместо кого?
— Вместо Прохазковой. Слушайте, я не знаю, что произошло в их раздевалке за эти десять минут, но обе команды выпускают своих капитанов на решающий сет. Обе. Одновременно. Как будто оба тренера прочитали одну книгу на ночь.
— Или оба поняли одно и то же.
— Возможно. Что этот сет выиграет не тот, кто сильнее бьёт, а тот, у кого крепче хребет.
— Кстати, о хребтах. Я тут наблюдал за залом в перерыве. Знаете, что интересно?
— Что?
— Ложа. Ложа для почётных гостей. Товарищ Грдличка ушёл ещё в середине второго сета, это мы с вами видели. Богдалова — ещё раньше. Так вот, в перерыве в ложу пришли двое новых. Я не разглядел лиц, но один — в военной форме. Советский офицер, судя по погонам.
— Вот как?
— А второй — наш. Чех. В штатском. Они сели рядом. Разговаривают.
— Интересно, пан Пехачек. Очень интересно. Грдличка уходит — военные приходят. Но мы с вами спортивные комментаторы, а не политические обозреватели, поэтому оставим эту тему людям с более высоким допуском и более низкой зарплатой.
— Согласен. Тем более что на площадке происходит кое-что поинтереснее.
— Что?
— Пан Дворник.
— Томаш?
— Томаш Дворник. Он простоял у ограждения весь перерыв. Десять минут. Не сел, не ушёл, не сходил за водой. Просто стоял и смотрел на пустую площадку.
— Может у него ноги затекли, и он боится, что если сядет — не встанет.
— Власта.
— Ладно, ладно. Влюблённый мальчик стоит у ограждения и ждёт свою маленькую богиню приёма. Это мило. Это очень мило. И я бы растрогалась, если бы не четыре бутылки «Оранжады», которые сейчас устраивают революцию в моём желудке.
— А вот и она. Бергштейн выходит на площадку. И… Власта, вы это видите?
— Вижу, пан Пехачек. Вижу. Но оставим некоторые вещи, они не для эфира. Скандал, скандал, конечно… боже эта мелкая либеро приехала сюда на день и уже увезет с собой в Москву сердце нашего чешского кумира всех девушек… обидно, пан Пехачек.
— Я не об этом, Власта. Посмотрите с каким настроем ступают капитаны команд! Решительные лица, уверенная поступь…
— Дуэль, пан Пехачек. Будет дуэль.
— Будет великий сет, Власта.
— Свисток! Третий сет! Подаёт «Олимп»! Подаёт… Моравцова!
— Моравцова? Квета? Капитан подаёт первый мяч⁈
— Капитан подаёт первый мяч на своей площадке, пан Пехачек. На площадке, где она знает каждую доску в паркете. И мяч летит…
Глава 6
Квета подбросила мяч вверх, привычным жестом, отработанным до автоматизма. Обычная верхняя подача, то самое движение, которое она могла бы повторить во сне. Подбросить мяч вверх, проследить за тем, как он взмывает к потолку, останавливается, замирает там, наверху… и потом падает вниз. На второй трети этого падения — оттолкнуться ногами от покрытия, зараннее выбрав слабину в коленях, толкнуть планету вниз, взлетая вверх с отведенной назад рукой.
Удар! Звонкий шлепок по коже и молния мяча стремительно уносится вдаль, на ту сторону площадки!
Вот то, из-за чего Квета в свое время пришла в волейбол — ей нравилось играть. Нравилось то чувство, с каким она провожала взглядом уносившийся мяч, нравилось подхватывать его за несколько сантиметров до падения, управляя своим телом в полете, нравилось понимать своих девчат без слов — на каком-то немыслимо быстром уровне, когда даже рта открыть не успеваешь, но знаешь, что этот мяч возьмут, а вот тут тебе бы лучше двигаться быстрей.
Нравилось, когда за сеткой напротив тоже стояла команда, которая принимала твои мячи и отправляла их назад, когда это была игра, а не избиение в одни ворота с сухим счетом. И счет в такой игре не так важен, важно то чувство, которое возникает, когда ты видишь, что твой сложный мяч на той стороне приняли и отправили обратно.
Вот из-за чего Квета пришла в волейбол. Но с тех пор многое поменялось и счет на табло стал главным из-за чего они все выходили на площадку. Главное — победа, так учили их. Неважно как ты победил, главное — победа.
На той стороне мелкая либеро с повязкой на голове легко приняла ее подачу и подвесила мяч в воздухе.
— Алди! — прозвучал боевой клич и в воздух взмыли две девушки, сейчас будет пайп!
— Ха! — в ответ над сеткой взлетают Яра-Мира, вытянув руки в двойном блоке! Но девушки с той стороны не бьют, а опускаются вниз… неужели снова из-за их спины вылетит добивающая? Но нет, девушки были приманкой, заставив Яру-Миру выработать свой ресурс на двойной блок, а мяч перехватила «семерка», гениальная Железнова, которая просто закатила его через сетку кончиками пальцев, едва-едва коснувшись…
— Мой! — рванула с места Квета, видя, что Ярослава и ее сестра — не справятся, они только опустились и восстанавливают равновесие, а вот она…
Прыжок! На этот раз не вверх, а вперед и в сторону, она летит над покрытием вытянув руку вперед и… успевает отбить мяч до того, как тот ударится о покрытие площадки. Удар всем телом выбивает из нее дух, она успела только напрячься после успешного отбива. Некоторое время она собирается с мыслями, слышит свисток за спиной. Розыгрыш.
Она встает, поправляет наколенники, бросает взгляд на табло. Да, очко соперникам. Она отбила в аут?
— Я отбила в аут? — говорит она вслух: — курва, пся крев!
— Ты все сделала правильно. — на ее плечо ложится тяжелая ладонь Ярославы Коваржовой: — это мы не успели подобрать потом.
— Верно. — кивает ее сестра Мирослава: — ты все сделала правильно… капитан.
— Тайм-аут! — кричит Милош Гавел из-за линии и машет рукой: — замена игрока!
Квета повернулась. В коридоре, по пути на площадку, он уже попытался её остановить. Загородил проход, начал говорить — спокойно, рассудительно, как взрослый с ребёнком. Она не стала слушать. Сказала «я выхожу на площадку, пане Гавел» и прошла мимо, протиснувшись между ним и стеной. Он не успел ответить — дверь в зал уже закрылась за её спиной, перерыв кончился, матч начался, времени у него не было.
Теперь у него было время. И повод — ноль-один на табло и капитан, которая валяется на паркете после неудачного приёма.
— Что будешь делать? — спокойный вопрос от Ярославы. Квета посмотрела на нее. Ярослава Коваржова, легенда. Она и представить не могла себе что будет играть с ней в одной команде, пусть даже только на один матч.
Ярослава и Мирослава, ее сестра, знаменитые «Яра-Мира», их фото вместе в свое время обошло все чешские таблоиды, кто-то даже своих детей так называл — Яра-Мира. Тут же стоит Хана Немцова, Петра и Павла Махачковы… игроки национальной сборной. Может быть у нее никогда в жизни больше такого не повториться, выйти на площадку с такими людьми. В обычной своей жизни она могла мечтать только попросить у них автографы, а тут — они вместе на площадке, по одну сторону сетки и более того, она — их капитан. Пусть только на одну игру, но все же…
— Ты можешь приземлиться. — вставляет Хана Немцова: — они же тебя уйдут. Уволят, погонят из спорта совсем… житья не дадут потом.
— Идут они к черту. — неожиданно для самой себя говорит Квета: — плевать. У меня есть эта игра и этот клуб.
— Квета, подумай. — говорит Хана, подавшись чуть вперед: — мне нравится то, что ты делаешь, но это же твоя карьера. Они тебя потом в покое не оставят. Товарищ Грдличка очень злопамятный.
— Что они мне сделают? — оскаливается Квета: — уволят? Я и так уходить собиралась. Все что у меня осталось — эта игра. И это у меня никто не отнимет! Разве что… — она оглядывается вокруг: — разве что вы…
— Я не буду никого в лицо бить мячом. — тихо говорит Петра Махачкова: — это неправильно! Мне как-то раз прилетело, так болело потом… и синяки были. Я как панда была!
— Это точно. — хохотнула ее сестра Павла и положила руку на плечо Квете: — мы с тобой, капитан.
— Мы тоже. — еще одна ладонь на плече. Нет, даже две. Яра-Мира. Квета сглотнула, чувствуя, как слезы наворачиваются на глаза. Она и не ожидала…
— Нам-то легко говорить. — Хана Немцова выпрямляется: — нас никто потом отстранять не будет. Вся тяжесть ответственности на нее ляжет.
— Ты, Немцова, не выкручивайся, а скажи, как есть — ты за капитана или против? — поворачивает голову Ярослава Коваржова и Хана отступает на шаг назад, поднимая руки под тяжелым взглядом.
— Я — за. — говорит она: — мне и самой эта идея не нравится. Но это пусть она сама решает… все же не наши карьеры на кону, а ее.
— У меня никакой карьеры и нет. — говорит Квета, чувствуя себя легко и свободно: — двенадцать лет за городской клуб второй лиги играть, кого я обманываю? Что меня в сборную возьмут, в моем возрасте и с моими травмами? Давно пора себе «план Б» придумать. Буду помидоры выращивать в деревне, вон бабка давно меня зовет… это мой последний матч в этом клубе.
— Как скажешь, капитан. — говорит Ярослава и все остальные — кивают, соглашаясь.
— Что они смогут сделать тому, кому нечего терять? — задумчиво говорит Хана Немцова: — интересная идея…
— Тайм-аут! — надрывается за белой линией Гавел Милош, складывая ладони буквой «Т»: — Моравцова! Замена!
— … как переедешь — приглашай на помидоры…
— Обязательно. — Квета подумала, что надо будет попросить у Ярославы и ее сестры автографы. После игры.
Маша видела всё. Она стояла у сетки, крутила мяч в руках, въевшаяся в душу привычка, от которой не могла избавиться с детства, — и смотрела на ту сторону площадки, где происходило что-то странное.
Тренер чешек кричал. Стоял за линией, красный, со сложенными буквой «Т» ладонями, и кричал — «тайм-аут, замена» — а его команда не шла. Не игнорировала демонстративно, не поворачивалась спинами. Просто стояла кругом — шесть человек, плечом к плечу — и разговаривала. Между собой. Не с ним. Он кричал, а они разговаривали, и это было так неправильно, так неправильно, что Маша перестала крутить мяч.
Она бросила короткий взгляд на своего тренера, на Виктора. Тот стоял за белой чертой у края площадки, спокойно, расслабленно, о чем-то разговаривая с Жанной Владимировной, но одновременно контролируя взглядом всю площадку. Увидев, что она смотрит на него — ободряюще кивнул, улыбнулся и показал большой палец, дескать молодец, Волокитина, справляешься, продолжай так дальше. Она хотела фыркнуть ему в ответ, мол сама знаю, но поняла что тот не услышит и перевела взгляд на чешскую команду и их тренера, который размахивал руками. Игра остановилась сама собой, судья точно так же, как и она — уставился на происходящее, видимо не понимая, что ему делать.
Она подумала, что же такое должно произойти чтобы ее команда тоже перестала Витьку слушаться… снова перевела взгляд на него. Он снова улыбнулся, сверкнув белоснежными зубами и показал большой палец. Она поспешно отвела взгляд и почувствовала, как щеки становятся горячими. Бесит этот… бабник. Он ей и не нравится вовсе, это Лилька с ним носится как с писаной торбой «Витька то, Витька се!». Она уперла руки в бока и выпрямилась, глядя как чешки продолжают игнорировать своего тренера.
— Маш? — Валя Федосеева подходит ближе: — что там за бунт на корабле? Играть будем?
— Кто бы знал… — Маша смотрит через сетку и поворачивается к Вале: — Валь! А ты бы при каких обстоятельствах вот так нашего тренера стала бы игнорировать?
— Чего? — Валя моргает. Хмурится. Чешет в затылке.
— Ну?
— Да не нукай ты… — Валя разводит своими могучими руками в стороны: — не знаю я. Витька… он же не авторитарный. Он и не приказывает обычно ничего, мы сами все.
— Это потому, что Виктор Полищук — прирожденный манипулятор и гипнотизер. — говорит Юля Синицына, подойдя к ним: — он все устраивает так, что мы думаем, будто нам самим этого хочется.
— Не преувеличивай, Юль…
— Да? Вот тебе факт — ему нужно было наедине с Жанной Владимировной остаться, и мы все — отправились в прогулку по ночной Праге. Два факта, Мария, два абсолютно не связанных между собой факта. Совпадение? Случайность? Все задавай себе вопрос — кому это выгодно? И что бы там не происходило — все и всегда льет воду на мельницу Виктора.
— У них двадцатка слабая. — говорит Арина Железнова, которая стоит рядом: — Маш, давай я ее выбью? У нее коленка левая больная, видно, что она ее бережет, влуплю пару раз — станет хромать…
— Арина!
— Даже одного раза хватит, если заряжу как следует…
— Ничему тебя жизнь не учит, Принцесса Железяка. — гудит Валя Федосеева: — посеяв насилие ты пожнешь насилие. Мало тебе было от Лильки в тот раз?
— … да все я понимаю! — обижается Арина: — но если их вывести из себя, спровоцировать, то они ошибок больше начнут совершать! И… уж от кого, так от вас я это выслушивать не собираюсь, тетя Валя! Вы в тот раз актеров чуть не покалечили на съемочной площадке!
— Тетя Валя⁈
— Валь, успокойся, она же мелкая совсем, ей только восемнадцать стукнуло…
— Это я — тетя Валя⁈
— Валь, ну чего ты…
— Нет, она бы еще «баба Валя» сказала!
— Я тут самая старая, Валь, ты моложе меня на пять лет… все, все. А ты, Железнова, больше ее не провоцируй.
— Так, а я что? Как к ней обращаться? На «ты» и «Валька», как вы все? Я так не могу, Валентина Федоровна — человек взрослый и солидный и…
— «Валентина Федоровна»⁈
Судья наконец собрался с духом и объявил перерыв, девушки потянулись с площадки на скамейку, рядом с которой стоял Виктор и задумчиво смотрел на чешскую команду.
— Вить, что происходит-то? — спрашивает у него Маша, взяв протянутое полотенце и уже успев отпить из предложенной бутылки с минералкой.
— А происходит слом карьеры. — рассеянно отвечает Виктор, продолжая смотреть на тренера чешской команды: — или я ничего не понимаю или чья-то карьера сегодня полетит вниз стремительным домкратом. Хрусть и пополам…
— Где? — Маша поворачивается и вместе с ним смотрит на чешскую команду, которая стоит у своих скамеек и выслушивает своего тренера.
— Где⁈ — вторит ей Лиля Бергштейн, которая вклинивается между ними и смотрит туда же: — не вижу. Вить?
— Много званых, но мало избранных. — туманно замечает Виктор и поворачивается к ним: — Маш, а ты чего скажешь?
— У них команда сильная. Очень сильная, — отвечает Маша на автомате: — правда эта двадцатка… — тут она спохватывается и складывает руки на груди: — Витька!
— А?
— Юля говорит, что ты манипулятор. И ты снова мной манипулируешь! Не пытайся тему сменить!
— Юля права. Я манипулятор.
— А еще он хлеб в сахарницу макает, я сама видела. — вставляет Лиля: — и храпит и ноги у него холодные — жуть!
— Лилька!
— А я чего? Я — прелесть.
— Она — прелесть. — соглашается с Лилей Виктор: — тут я даже спорить не буду. Вон как на нее этот молодой смотрит… как там его? Дворник? Интересная фамилия. Говорят, он актер!
— Он меня на площади леденцами угощал и такими длинными булочками, длинные и тонкие, вдоль разрезаны, а там сверху какая-то штуковина нанесена, пряная и острая, а потом все вместе в духовке запекается, вкуснотища! — сообщает Лиля.
— Тебе лишь бы поесть. — отмахивается Маша: — Вить, а Вить! Давай говори уже!
— А чего говорить? — вздыхает Виктор: — видишь же, что происходит. Кто-то из руководства на самом верху решил нас наказать, вместо команды второй лиги нам подсунули национальную сборную, сыгранную команду уровня мирового чемпионата. Но заменить капитана они не могли, капитан у них в реестре записана. Вот и вышло так, что все, кроме капитана — из сборной. Они тут — инструмент мести, Маш. Но… — на лице у Виктора расплывается улыбка: — в такие моменты я всегда вспоминаю Александра Грина.
— А? — не понимает Маша.
— Люди не инструменты. — объясняет Виктор: — они решили все по-своему. Чтобы выиграть этот матч они должны были усадить «двадцатку» на скамейку запасных и не трогать ее до конца матча. Но «двадцатка» вышла на площадку, вышла с капитанской повязкой на рукаве и с гордо поднятой головой. Я могу ошибаться, но мы видим там самый настоящий бунт. Она против того, чтобы играть нечестно.
— Лучше бы она это сразу высказала. — ворчит Маша: — а долбить нас игроками сборной в первом сете — это было нормально?
— Она же тоже человек, Маш. — поворачивает к ней голову Виктор: — у нее карьера, у нее амбиции, страх в конце концов. Это международный матч, и я только сейчас понимаю, насколько он важен для них. Полагаю, что на нее очень сильно надавили… а сейчас у нее наконец лопнуло терпение. Как там — «приходит день, приходит час, приходит миг… и рвется связь»! — напевает он.
— Поешь ты просто ужасно…
— Кипит гранит, пылает лед и легкий пух сбивает с ног — что за напасть!
— Боже… пожалуйста прекрати.
Катя Рокотова стояла рядом, сложив руки на груди и все слышала. И ужасное пение Полищука, и его дурацкую манеру все превращать в фарс и нелепые заигрывания Волокитиной… она же капитан!
Но больше всего ее задели слова про то, что люди — не инструменты. Как не инструменты? Она помнила свою игру в сборной, там каждый человек был на своем месте, каждый выполнял свою функцию и если не справлялся, то его безжалостно отправляли в утиль. Вот как ее, например. И она собиралась снова проторить свой путь наверх, но на этот раз — не совершать больше таких ошибок, не промахиваться, стать более эффективной. Стать совершенным инструментом. А тут этот Полищук выдает романтику… да она помнит, что там Грин писал
Это — невыразимая чушь, никто и никогда не станет придерживать своего коня ради того, чтобы подарить кому-то чудо, начальник тюрьмы не выпустит заключенного, а миллиардер не подарит ничего и никому просто так, иначе он быстро перестанет быть миллиардером. Начальник тюрьмы перестанет быть начальником тюрьмы, а станет заключенным сам. Жокей станет безработным. Потому никто и никогда так не делает. Чушь.
Она перевела взгляд на «эту блаженную» Бергштейн и сделала поправку — кое-кто действительно может так сделать. Именно поэтому эту Бергштейн никогда не назначат начальником тюрьмы. Или жокеем, если на то пошло.
Она перевела взгляд на капитана команды «Олимп», девушку с номером «двадцать» на майке. Ее уволят, подумала она, уволят как пить дать. Зачем ты это делаешь, Квета Моравцова? Или она тоже приняла свое поражение и стала просто играть? Может…
— Дульсинея! Дуся! Кривотяпкина!
— Пожалуйста прекрати коверкать мое имя, Бергштейн.
— Давай играть!
Глава 7
Комментаторская будочка в спорткомплексе «Олимп»
Власта, пан Пехачек и «Оранжада»
— … и мы продолжаем наше вещание в прямом эфире! Благодаря нашему спонсору, освежающему напитку «Оранжада», уважаемые радиослушатели, мы можем окунуть вас в мир спортивной драмы, накала соревнований и борьбы! Сейчас мы вместе с паном Пехачеком как будто находимся на передовой спортивной войны, придерживая свои каски от близких разрывов пушечных подач Яры-Миры и ответных залпов Восьмерки московской команды с трудной, лошадиной фамилией!
— Евдокия Кривотяпкина. Ее фамилия Кривотяпкина. В переводе означает «погнутый сельскохозяйственный инструмент», Власта.
— Как бы там ни было, инструмент у нее ничуточки не погнутый! Она так бьет этим своим инструментом! Вы бы видели, уважаемые слушатели! Если бы я замолчала на секунду, то вы бы услышали эти звуки, эти удары!
— Волейбольный мяч может лететь со скоростью, превышающей сто километров в час, Власта, некоторые игроки высокого класса вполне могут сто тридцать выдать… а эта Евдокия с номером «восемь» на груди — явно игрок сверхвысокого класса! Я такого не видел даже когда команда от русских выступала на международных… даже у Рокотовой так не получалось. Это нереально…
— Да! Эта Восьмерка рвет реальность как бумагу и складывает из нее оригами! Заставляет мир сгибаться под ее ударами! Но не она одна противостоит сегодня нашим девчатам, нет! В запасе у русских есть Семерка!
— Арина Железнова.
— Да! Арина Железнова, русская вундеркинд, выросшая в своем Подмосковье, в далекой Сибири, воспитанная семьей диких медведей!
— Подмосковье — это не Сибирь, Власта…
— Я вижу, что я вижу, пан Пехачек, а я вижу девочку, воспитанную волками! Какой у нее взгляд! Как будто ножом полоснула! Так и вижу, как бедная девочка пробирается в волейбольную секцию по сугробам, преодолевая снег, метель и воющих волков! Она жесткая как колючая проволока, не дает нашим девочкам пощады! Но и этого было мало сумрачным гениям внутри Федерации спорта СССР в секретных лабораториях и на нас выпустили Первую! Последнюю линию обороны, разрушительный снаряд Советского Союза, тщательно выкованный в Кенигсберге! Номер Один — Лилия Бергштейн, либеро, которая поднимает мертвые мячи! Как некромант, который вздевает руки и воскрешает мертвецов — она поднимает мертвых! Те мячи, которые, казалось бы, никто не поднимет! Но она тут и все становится возможным!
— Пожалуй хватит тебе «Оранжаду» пить, Власта…
— Нет уж, позвольте, пан Пехачек! Эти трое — это безжалостная машина Советского Союза, которая катится на наших девчат как асфальтовый каток! Трое Всадниц Апокалипсиса! Три Казни Египетских!
— Они довольно неплохи, да. Особенно Восьмерка с ее сверхдальними подачами, Железнова с ее гибкой манерой игры и на первой линии и позади, а Бергштейн купирует все ошибки в обороне, позволяя им играть свободно…
— Вы не видите то, что сейчас происходит на площадке, в спорткомплексе «Олимп», мои дорогие слушатели, но я попытаюсь рассказать об этом так, чтобы вы поняли! Чтобы прониклись этой накаленной атмосферой яростной борьбы! Борьбы в которой ни одна из команд не собирается уступить! Борьба, в которой на кону стоит гордость страны и игроков!
— Вообще-то, пусть это только товарищеский матч, но в таких вот матчах на кону вполне может стоять и что-то более осязаемое чем просто гордость, Власта. Например, карьера тренера… или в нашем случае — карьера капитана команды «Олимп», Кветы Моравцовой. Все мы видели, как она отказалась «приземлиться» на скамейку запасных по указанию тренера… согласно Правилам решения о тайм-ауте и замене на площадке принимает капитан команды, но обычно капитан не спорит с тренером! Как правило капитан команды слушается своего тренера, однако у нас за белой чертой стоит не тренер «Олимпа», в котором своего тренера нет уже два года, а Милош Гавел! Широко известный как тренер национальной сборной страны… что и неудивительно…
— Он пытался снять Квету с площадки, пан Пехачек!
— И это было совершенно оправданное решение, Власта. Моравцова играет на уровень… нет на два, а то и на три уровня ниже, чем Яра-Мира или сестры Махачковы или Хана Немцова. Она должна была сидеть на скамейке запасных, вместо Магдалены Прохазковой. Магдалена играет в сборной с восемьдесят третьего и…
— Это неважно, пан Пехачек! Неужели вы не видите⁈ Я знаю Квету очень давно, и я никогда не видела у нее такого выражения на лице! Такой суровой сосредоточенности! Она отказалась сесть на скамейку запасных! Ослушалась тренера… не просто тренера, а самого Милоша Гавела! После такого… после такого ей будет трудно найти себе новый клуб если она сегодня проиграет…
— К сожалению это так. Моравцова поставила на кон свою карьеру, свое будущее, рискнув пойти против мнения тренера национальной сборной. Впрочем, она не является игроком сборной, у нее нет подобающей дисциплинированности, она не понимает, что такое субординация и…
— Да нет же! Пан Пехачек! Как вы не видите! Пригласить команду клуба города-побратима и выставить против них не городской клуб «Олимп», а национальную сборную в полном составе — это неправильно! Из оригинального «Олимпа» на площадке только Квета! Это ее решение, и оно может стоить ей карьеры… но я считаю, что она правильно все сделала! И… мы еще не проиграли! За нас — Ярослава и Мирослава Коваржовы, двойной блок, наш ответ Восьмерке русских! За нас Петра и Павла Махачковы, так непохожие друг на друга! Хана Немцова, пусть она не такая волшебница как выращенная в секретной лаборатории Первый Некромант из Кёнигсберга, но мы не сдаемся! И Квета хочет выиграть честно!
— Это спорт, Власта, большой спорт. В нем достаточно просто выиграть.
— Даже если ты выиграешь вот так… то спорт — проиграет! А сейчас у нас на площадке горячее противостояние двух систем! Двух капитанов! Посмотрите, Квета отказалась «приземлиться» на скамейку запасных и… да, пока мы проигрываем, пять-ноль, но…
— Это и есть результат недисциплинированности, Власта.
— Чертова «Оранжада»! Вы видели⁈ Эта Восьмерка попала мячом в ногу Квете!
— Случайность?
— У Кветы левая коленка травмирована… наверное это заметили. Коварные русские! Я уверена, что… вы посмотрите! Команда из СССР объявляет тайм-аут! Капитан команды, Мария Волокитина — за что-то распекает Восьмерку! Неужели за этот удар?
— Надо признать, что это было эффективно, Власта. А Мораввцовой лучше бы признать свою неправоту, погасить свой детский бунт и присесть на скамейку, тем более что она травмирована… к чему подвергать свою карьеру и даже здоровье излишнему риску?
— Ай, вы не понимаете, пан Пехачек!
Площадка в спорткомплексе «Олимп»
Мария Волокитина, капитан команды
— Ты чего мне тут вытворяешь⁈ — Маша делает шаг вперед и смотрит новенькой из «Текстильщика» прямо в лицо.
— Выигрываю. — коротко бросает в ответ новенькая. Она встречает взгляд спокойно, твердо, с холодной уверенностью в собственной правоте. Как машина — мелькает в голове у Маши.
Вот оно и вылезло, думает она, конечно же не могло все пройти мимо… эта Дуся, она играет хорошо, нет, даже отлично она играет. Играет так, что диву даешься. Но она всегда сама себе на уме, всегда в стороне от всех, никогда никому не открывается, поступает так как считает нужным и все тут. Так и не стала своей в команде, хотя никто ее не отталкивал, девочки честно пытались сблизиться, но…
— Я только что запретила Железновой так делать! — говорит Маша, повышая голос: — ты что, не слышала⁈
— Как? — наклоняет голову ее собеседница. На лице — ни тени сомнений или переживаний. Ни улыбнулась, ни скривилась, ни поморщилась, просто наклонила голову в сторону как целлулоидная кукла и все. Действительно — как? Так делать — это значит «Арина, играй честно, не пытайся выцелить слабое место, прекрати воспринимать игру как сражение на уничтожение противника, успокойся уже, это разрушает тебя больше, чем соперников». Но это она может Арине сказать, которая, по сути, девочка еще… а эта Кривотяпкина — она взрослая. С устоявшимися принципами и жизненной позицией. Жесткая, побитая жизнью, привыкшая отвечать ударом на удар и не жалеющая об этом.
И если сейчас попытаться ее к стенке прижать, сказать «ты специально в коленку целила!» — она просто плечами пожмет, дескать поклеп возводите на меня капитан, как можно…
Маша еще некоторое время искала в глазах у собеседницы что-то… потом — махнула рукой. Вздохнула. Подняла руку, привлекая внимание судьи.
— Замена! — воскликнула она: — меняем номер восемь, Кривотяпкину. На Маслову.
— Ты в своем уме, капитан? — Дуся прищуривается: — ты решила меня «приземлить» в третьем сете? При счете «пять-ноль»? При игре против… них? — она кивает в сторону чешской команды, — Ты что, не видишь, что это национальная сборная? У вас на их уровне только Железнова и Бергштейн тянут, остальные… — она качает головой.
— Я так и знала, что ты не поймешь. — говорит Маша и оборачивается на скамейку запасных, туда, где за белой линией стоит Виктор, сложив руки на груди и глядя на них серьезно, без своей вечной полуулыбки. Встретив ее взгляд — выдержал его и коротко кивнул. Поступай как знаешь, поняла его Маша, ты же капитан. Интересно, а он бы так сказал, если бы на кону была Олимпийская медаль? Она вдруг поняла — что сказал бы. Что-то в груди сжалось и расцвело… такой дурак этот Витька… она повернулась к ожидающему ее решения судье и кивнула головой.
— Замена! — повторила она уже громче: — номер восемь на номер шесть. Кривотяпкина на Маслову!
— Ты об этом еще пожалеешь… капитан. — бросает Евдокия, прищурившись. Поворачивается и уходит с площадки, спокойная и холодная, как всегда. Маша смотрит ей вслед, понимая, что только что очень сильно усложнила себе задачу.
— Мария Владимировна! Нас же без Дуськи в асфальт закатают! — хватается за голову Арина: — и с кем⁈ С Аленкой Масловой!
Площадка в спорткомплексе «Олимп»
Квета Моравцова, капитан команды
Колено горело. Не так, как после тренировки — тупо, привычно, на фоне. А остро, зло, как будто кто-то воткнул раскалённую спицу под коленную чашечку и провернул. Квета присела, чуть приспустила наколенник, пользуясь объявленным стороной соперников тайм-аутом. Осмотрела коленку, вся красная. Завтра распухнет как ведро и будет болеть неделю, наверное. Надо бы мазь у бабушки попросить… или обезболивающее вколоть.
— Как ты? — наклоняется над ней Ярослава. Квета с удивлением думает, что начала их различать. Ярослава — более открытая, всегда начинает разговор первой, как будто говорит от имени обеих. А еще у нее черты лица как будто мягче и смотрит она по-особенному, как будто в душу заглядывает, а Мирослава — больше сама в себе, она и смотрит не на тебя, а как будто сквозь, все время пребывая в каком-то своем пространстве. Как их можно путать вообще, они же совершенно разные!
— Нормально. — отвечает Квета, натягивая наколенник обратно, чувствуя, что пульсирующая боль после удара слегка унимается.
— Играть сможешь? — спрашивает Ярослава и Квета благодарна ей за этот вопрос. Потому что она с ней не сюсюкается, не спрашивает «больно?», не предлагает участливо «может посидишь?», нет. Ярослава знает, насколько этот матч для нее важен и понимает, что она не сядет на скамейку пока в состоянии продолжать игру. Доверяет ее мнению.
Она выпрямляется, осторожно переносит вес тела на левую ногу. Качается туда и обратно. Встречает взгляд Ярославы и кивает головой.
— Нормально. — повторяет она, но уже с другой интонацией: — жить буду.
— Яра? — говорит Хана Немцова, — смотрите! Русские замену делают! Они с ума сошли? Восьмерку сажают! Она же всю игру тащит… или у них есть еще более секретное оружие⁈ Яра! Мира!
Площадка в спорткомплексе «Олимп»
Секретное оружие СССР — Алена Маслова
— Кто⁈ Я⁈ — Алена поперхнулась апельсиновым напитком и закашлялась от неожиданности: — да вы шутите!
— Маслова, хватит соком давиться. На вот… — Виктор протягивает ей полотенце: — вытрись и иди уже на площадку…
— Но… может кто другой⁈ Я-то…
— Не выйдет у тебя на скамейке запасных отсидеться, Аленка. — добавляет Наташа Маркова: — иди, отрабатывай свой хлеб. Думала просто так в Прагу скатаешься?
— Виктор Борисович! А что я-то сразу⁈ А Дуся? И… — Алена провожает взглядом проходящую мимо Евдокию Кривотяпкину с ее отстраненным, холодным лицом: — да что случилось-то⁈
— Все, Алена, ступай на площадку, твой капитан тебя зовет. — Виктор снимает с ее плеч накинутую мастерку.
— Ну Машка… ну удружила… — Алена подпрыгивает несколько раз на месте, крутит шеей в стороны, разминаясь: — я ж не готовилась… а с тобой, Наташка, я после матча поговорю еще…
— На щите или со щитом, Аленка! — хлопает ее по спине Маркова: — ступай и принеси мне победу! Я желаю сегодня пить вино из черепов поверженных врагов!
— Да тьфу на тебя… — и Алена делает шаг на площадку. Ее встречают, включают в круг, на плечах появляются руки. Она — в кругу своих.
— Маш… — говорит Алена: — ты не подумай, я не подвергаю твои решения сомнению, знаю, что можно на рее повиснуть в две секунды, но… ты уверена? Дуська, она же… ну она как Терминатор на площадке. Я тоже хороша, но не так…
— Помолчи, Вазелинчик. — морщится Маша: — знаешь, как в Древнем Риме говорили — если дело дошло до триариев, значит пошла жара.
— Ты — триарий! — улыбается Лиля Бергштейн: — самый опытный воин в третьей шеренге! Когда всех новичков порубили, то остаются ветераны! Это наши Фермопилы!
— … и я лучше с тобой на площадку выйду, чем с этой Дусей… — ворчит себе под нос Маша Волокитина: — есть в ней что-то…
Алена обводит всех взглядом. Видит, что девушки устали, все, кроме этой неугомонной Лильки — тяжело дышат, на лбу — бисеринки пота, но самое главное — неочевидные признаки утомления. Наклоняются вперед чуть больше чем обычно, немного наваливаются на плечи друг друга, стараются экономить движения. Очень тяжелый матч вышел, думает она, вон даже Синицына помалкивает, обычно она бы вставила…
— Но мы можем проиграть. — озвучивает то, что висит в воздухе Алена: — я бы хотела поиграть, но эта Дуся — она же во всем меня лучше.
— Не во всем. — мотает головой Лиля Бергштейн: — ты Алена — душа команды. Всегда веселая и всегда всем рассказываешь кто с кем…
— Лилька!
— А что⁈ Она про Наташу Маркову и Серегу Холодкова раз пятьдесят уже рассказала, как они под лестницей…
— Боги еще одной истории про Маркову и ее «голландский штурвал» я не вынесу. — закатывает глаза Валя Федосеева. По кругу прокатываются смешки, на лица возвращаются улыбки.
— Сплетни — это социальный клей группы. — отмечает Юля Синицына, — необходимость делиться историями из жизни, желательно сомнительной моральной ценности, осуждаемыми в обществе. Это придает группе налет интимности и доверительности.
— О, а вот и Синицына проснулась. — отмечает Валя Федосеева.
— Значит так. — говорит Маша и все замолкают. Переглядываются и смотрят на нее в ожидании.
— Хотела бы я сказать что-то веселенькое… — продолжает она, выждав паузу: — но это не наш стиль. Вы устали, я вижу. Но… — она смотрит на них. Валя Федосеева, могучая, высокая, сильная и добрая, если Маслова — душа команды, то Валя — ее сердце. Таким и должно быть сердце — сильным, большим и добрым. Юля Синицына, странная, непонятная, но — своя, давно уже своя. Пишет стихи, говорит выдержками из научных статей и энциклопедий и подает совершенно сумасшедшие подачи. Арина Железнова, молодая, дерзкая, легкая на подъем, но искренняя и на самом деле — тоже добрая. Но где-то очень глубоко внутри. По-детски привязанная к Лиле как к старшей сестре. Сама Лиля… ну Лиля — это Лиля. Ирия Гай, инопланетянка с планеты Вестер, не такая как все, еще более странная чем Синицына. Наконец — Алена Маслова.
— Боль проходит. — говорит Маша: — шрамы — украшают. Слава — останется навсегда. Мы не проиграем этот матч!
— В точку, Маш, — кивает Валя.
— Верно сказано. — соглашается Алена.
Площадка в спорткомплексе «Олимп»
Квета Моравцова, капитан команды
— Эта «шестерка» должна быть сильнее чем «восьмерка», иначе зачем ее менять? — задается вопросом Хана Немцова: — надо быть готовыми. Если «восьмерка» такое творит… что делаем, капитан? — она оглядывается на Квету.
Квета выпрямляется, несколько раз подпрыгивает, проверяя коленку, чуть морщится. Поворачивает голову к Хане. Подумать только, какое-то время назад она не могла и помыслить о таком, выйти на одну площадку вместе с Ханой. С Ярой-Мирой. С Петрой и Павлой. С титанами.
— Мы не проиграем этот матч. — просто говорит она и Ярослава, стоящая рядом — кивает головой.
Глава 8
Лиля Бергштейн, «Ирия Гай»
Она сразу поняла, что все идет не так. Обычно, когда Милашка улыбалась у нее в углах глаз появлялись «птичьи лапки», тонкие морщинки, которые делали ее еще более привлекательной, но когда она сейчас растягивала губы в улыбке, то «птичьих лапок» в углах глаз не было. Это все еще была Милашка, это все еще была улыбка, но…
Последний раз как она видела на лице у Милашки такое выражение это было сразу после того, как Каримовские в Ташкенте решили по-грубому играть, вот тогда у нее тоже «птичьих лапок» не было…
И это было первым тревожным звоночком. То, что у Принцессы лицо хмурое и что губы у нее непрестанно шевелятся, как будто она проклятья про себя проговаривает, насылая чуму, ураган и нашествие саранчи — это было обычно, она всегда так делает. Принцесса только с виду такая грозная, а на самом деле — очень девочковая девочка. У нее по всей спальне плюшевые мишки и открытки с сердечками, но вид делает очень грозный… это не в счет.
А вот то, что Милашка и Дульсинея поссорились и Милашка даже приземлила эту испанскую горячку на скамейку запасных — было необычным. Милашка никогда не использовала свою капитанскую власть чтобы точку поставить или наказать и если она так сделала, то значит что-то не так идет. Но что именно?
Она прикусила губу и обернулась на трибуны, на скамейку запасных. Дульсинея Тобосская как ни в чем не бывало — утирается полотенцем и смотрит в пространство перед собой. Она раздосадована, конечно же она раздосадована, не дали доиграть, тут кто угодно огорчится. Но виду не подает, хотя наверняка сердится. И как у нее это получается?
— Лилька! Не спи! — толкает ее в бок Милашка: — чего рот раззявила? Сейчас наша подача!
Она открыла рот, чтобы сказать, что она и не спит, просто ей интересно что такое происходит и почему Дульсинею приземлили, почему у Милашки нету «птичьих лапок» в уголках глаз, почему Валькирия так нехорошо прищуривается и чуть приседает вниз, как она всегда делает перед тем, как кому-нибудь врезать… и почему на площадке вдруг стало так холодно и неуютно.
Но в этот момент бело-синий мяч оказывается в воздухе и она — забывает об этом всем, потому что Птица-Синица бьет свою коронную длинную передачу!
— Вжууух! — мяч мелькает стремительной молнией и она, открыв рот — следит за тем как он едва не сносит с ног невысокую либеро в команде соперников, но та умело отыграв коленями — упирается, принимает мяч, «смягчает» его, убирая вращение и — передает своей подруге.
Она успевает порадоваться за либеро по ту сторону сетки, приняла замечательно, отлично приняла, чуть присела, подалась назад, движением в локтях и всем телом — отыграла удар, погасила его… а ведь Синица лупит будь здоров, что мячом, что рифмами…
— Лилька! Не спать! — короткий выкрик бьет по нервам как плеть и она — просыпается. Срывается с места, бросается вниз-вправо, успевая принять мяч в прыжке, перекатиться и встать на ноги, снова задрать голову, отслеживая как в воздух, вслед за подвешенным мячом взмывает Принцесса, которая решает не играть в игры, а мощным ударом вбивает мяч в площадку соперников прямо между ног у невысокой либеро… но та снова принимает!
Она отмечает, что невысокой либеро на той стороне сетки — нелегко пришлось, ведь это даже не подача Синицы, это удар Принцессы прямой наводкой, сверху вниз, таким ударом Принцесса может вбивать сваи в грунт и топить линейные корабли противника, вызывая панику и хаос среди гражданского населения… но та — принимает!
От восхищения она хлопает в ладоши, ну какая молодец эта либеро… волшебная девочка! Два шага назад, шаг в сторону, присесть… пусть даже Волшебница и взяла мяч Принцессы, но погасить инерцию такого пушечного удара у нее не удалось до конца, магия Волшебницы сильна, но и Принцесса не лыком шита! Потому мяч отлетает от рук либеро команды соперников дальше и сильнее чем ей бы хотелось и одной из близняшек приходится выскочить за пределы площадки, чтобы «спасти» его… а значит она будет бить наудачу.
— Хэк! — та из близняшек что веселая — возвращает мяч на площадку и ее сестра — перекидывает его назад, у нее нет возможности «срезать» или выйти на прямой удар в прыжке, так что…
Она принимает мяч на согнутые руки, смягчая его кончиками пальцев. Принцесса находится вон там, ей три шага, не успеет, ей неудобно, Милашка на задней линии, а лучше не тянуть с ответом, лучше дать Волшебнице новый удар, дать ей показать себя во всей красе… значит…
— Алди! — выкрикивает она: — Аленка! — и подвешивает мяч прямо перед Шалтай-Болтаем. Та от неожиданности вздрагивает и не успевает среагировать, возвращает мяч назад и Принцесса — спасает положение, взлетая в воздух и сумев-таки пробить дальний удар!
— Аут! — вздевает руки судья. Нет, удар Принцессы не спас положение…
— В круг! — говорит Милашка и девушки тянутся в центр площадки. Она обожала эти несколько секунд после розыгрыша. Во-первых, потому что они могли поговорить все вместе и посмеяться. Во-вторых, потому что она всегда становилась слева от Милашки и чувствовала ее руку у себя на плече, слышала совсем рядом ее дыхание и если самой не дышать, а чуть привалиться к ней головой, то можно даже услышать, как бьется ее сердце — тук-тук, тук-тук. В-третьих, потому что Милашка обычно ее хвалила.
— Лилька, ты чем думаешь⁈ — обрушивается на нее Милашка: — ты зачем на Масловку мяч скинула? Там Железнова рядом стояла! Ну или на Вальку, на худой конец!
— Но… — она моргает. Принцесса далеко стояла, три шага, ей неудобно было бы. Но она же Принцесса, она бы никогда не призналась и никогда от вызова не отказалась бы, она бы рванула к мячу и рубанула его со всей души и конечно послала бы в аут, вот чем бы все закончилось. А Валькирия совсем в другой стороне стояла, оставалась только Шалтай-Болтай, она же на месте приземленной Дульсинеи стояла… вот и…
— И ты, Аленка! Чего стоишь, гав ловишь⁈ Собрались! Ну! — «птичьих лапок» в уголках глаз Милашки нет, и она думает, что ей совсем неуютно рядом с ней и что, пожалуй, на следующий круг она лучше рядом с Валькирией встанет или с Принцессой. Так играть совсем не весело, когда на тебя кричат.
Ей вдруг становится не по себе. Ей нужно поговорить с Баюном. Она поднимает руку.
— Чего тебе? — спрашивает Милашка.
— У меня нога разболелась. — говорит она: — можно я Жанне Владимировне покажусь? — наступает тишина, в течение которой ей кажется, что Милашка видит ее насквозь и вот-вот скажет, чтобы она не придуривалась, а играла как следует. И что она с ней еще «потом поговорит». И Милашка действительно изучает ее, прищурив один глаз.
— У нас еще остался один перерыв. — подает голос Валькирия: — возьмем?
— Тайм-аут! — кричит Милашка, поднимая руку: — медика на площадку!
— Не надо. — говорит она: — я сама… дохромаю. — и она действительно хромает к скамейке, где ее встречает Жанна Владимировна.
— Где болит? — спрашивает она участливо, приседая над ее ногой и касаясь ее кончиками пальцев: — тут? Или тут?
— Как ты умудрилась ногу подвернуть… — суетится рядом Кот Баюн: — снимай кроссовок, дай посмотреть…
— Нигде не болит. — отвечает она: — Жанна Владимировна, а можно мне с Витей поговорить?
— Что? — Жанна Владимировна смотрит на нее, потом вздыхает и выпрямляется, засовывает руки в карманы своего белого халата: — конечно.
— Со мной? — моргает Кот Баюн: — о чем? Ты чего удумала?
— Маша на площадке снова сердится. — говорит она: — на меня ругается и глаза такие серьезные. А я не могла на Аринку скинуть, та далеко была. И Аленка Маслова все правильно сделала, просто растерялась чуть. Чего они все такие злые, Вить?
— Ах, вот в чем дело… — Кот Баюн на секунду задумывается, потом приседает рядом со скамейкой и смотрит на нее снизу вверх: — ну смотри, Лиль. Этот матч он важен для Маши и девочек. Вот она и слегка… перегибает.
— Но ты же сказал нам что мы уже проиграли, так что «давайте играть весело», так же? — недоумевает она.
— Это было тогда, когда мы проигрывали. — вздыхает Кот Баюн: — а сейчас девочки увидели, что мы можем выиграть и выигрываем. По-хорошему надо бы их перенастроить, да времени у нас нет, а перерыв этот — последний. Все, больше тайм-аутов у нас нет. Ни у нас, ни у них… — он кивает в сторону чешской команды: — теперь это точка невозврата и все такое. Для них, кстати, этот матч не менее важен чем для нас, понимаешь?
— Да? — она поворачивает голову и смотрит на площадку. На ту сторону площадки. Встречается взглядом с Волшебницей, которая смотрит на нее, уперев руки в бока. Да, думает она, такой же твердый и решительный взгляд как у Милашки. Как у Принцессы. Как у Валькирии. Как у всех них… и неважно за какую команду. Она вдруг понимает, что у нее взгляд совсем другой.
— Я неправильная, да, Вить? — тихо произносит она.
— С чего это? — вдруг развеселился Кот Баюн: — ты, Лилька, возможно самая правильная из нас всех. Может быть даже единственная правильная на всей этой богом забытой планете.
— Но… они все серьезные и злые какие-то, а я… мне их либеро даже нравится. Она — крутая.
— Знаешь, если все будут считать, что дважды два равно пяти это не сделает их правыми, а тебя — неправильной. Это просто будет означать что они ошибаются. Сколько бы их ни было. — пожимает плечами Кот Баюн: — ты в себе не сомневайся, Лиль. И другим не давай. В жизни правильных ответов нет, есть только твои собственные.
— Спасибо. — говорит она и опускает глаза вниз: — я все поняла. Я… наверное пойду играть?
— Ступай уже. — он протягивает руку и взъерошивает ей волосы: — не думай слишком много, тебе вредно. Ты и так идеальна.
— Хватит! — она убирает голову в сторону, стряхивая его руку и приводит прическу в порядок: — опять мне все перепутал…
Она возвращается на площадку и ее встречают обеспокоенные взгляды. Она все понимает, на самом деле все понимает. И то, что если у нее нога и правда заболит, то Принцесса одна на площадке останется… нет, тут есть и Шалтай-Болтай и Милашка и Валькирия с Синицей, но основные точки опоры… их было три. Она, Принцесса и Дульсинея. Милашка приземлила Дульсинею, остались только она и Принцесса. Принцесса одна — ничего не сможет, это как Дульсинея, которая пыталась тянуть за собой всю команду во время матча с Ивановским «Текстильщиком», но надорвалась, утонула сама и команду за собой утащила. Потому что «волейбол — командная игра», так Баюн говорит. И улыбается при этом, словно сметаны только что навернул.
Она представила лицо Баюна, перепачканное сметаной и фыркнула от смеха. Если ему еще усы кошачьи пририсовать…
— Лилька! Ты как? Все в порядке? — спрашивает ее Милашка и в ее голосе звучит искреннее беспокойство.
— Да. — отвечает она: — все в порядке.
— Ты извини, что я на тебя накричала. — говорит Милашка: — переволновалась чего-то. Витька прав, не корову проигрываем. Ты все правильно сделала, ты молодец. — и в уголках ее глаз появляются «птичьи лапки»!
— Спасибо! — она чувствует, как ее губы расплываются в ответной улыбке. И как это у него получается, думает она, как он умудряется все исправлять одним своим присутствием? Он же даже с Милашкой не говорил, но как-то повлиял на нее… на всех. Она оборачивается на скамейку запасных, видит там Баюна, который смотрит на них всех из-за белой линии. Увидев, что она обернулась — улыбается и показывает ей большой палец.
— Витька — дурак такой! — ворчит рядом Милашка, но тон ее голоса вовсе не сердитый. Она думает, что большой палец показывать это по-стариковски, никто из молодежи так уже не делает, это жест прямиком из семидесятых.
— Смотри-ка этот твой кавалер так и стоит у скамейки запасных… — говорит Шалтай-Болтай и она — моргает глазами. Кавалер? Какой еще кавалер? Ах, да… тот самый студент что угощал ее такими длинными булочками, разрезанными вдоль, смазанными какой-то пряной пастой и запеченными в духовке…
— Хватит по сторонам пялиться, Вазелинчик. — говорит Милашка: — больше внимания на площадку. Ладно Лилька инопланетянка, но ты-то уж будь добра, с нами оставайся.
— Витька сказал, что им тоже важно матч выиграть. — говорит она, бросив взгляд через сетку.
— Всем важно. — оскаливается Милашка: — но выиграть может только кто-то один. Это игра с нулевой суммой.
— С нулевой суммой?
— У нас плюс один, у них — минус один. В сумме — ноль. Кто-то выигрывает, кто-то проигрывает. — говорит Милашка: — все, ты с нами, Лилька? Больше не будешь Ирию Гай включать?
— Я с вами. — кивает она. Милашка кивает в ответ, они разрывают круг, и Милашка машет рукой судье, давая понять, что последний тайм-аут закончился.
Она встает на свое место, подтягивает правый наколенник, поводит головой слева направо, наклоняет ее сперва в одну сторону, потом в другую, разминая. Встречается взглядом с Волшебницей, та смотрит серьезно, в упор. Она некоторое время колеблется, потом — улыбается и показывает той большой палец, совсем как Виктор. Та в ответ хмурится и отводит взгляд. Точно жест из семидесятых…
Свисток судьи! Подача! Бело-синий мяч мелькает в воздухе и… будет аут! Но Принцесса перехватывает его, скидывает на нее! Зря думает она, был бы аут, но ладно… принять мяч на «мягкие лапки», обработать, погасить инерцию и подвесить точно над сеткой, там, где через долю секунды будет взлетевшая в воздух Валькирия! Бам!
Такие удары должны раскалывать земную кору до самой мантии, но на пути мяча вниз — встает невысокая либеро, Волшебница той команды, которая, не дрогнув — принимает мяч на «замок» снизу. Вынужденно принимает, «замок» — это лучше, чем если бы мяч в площадку воткнулся, но «замок» — это неконтролируемая отдача, это пас в никуда и если мяч уйдет в аут… так и есть, он взлетает вверх и должен приземлиться за площадкой, может даже среди зрителей на трибунах и…
Веселая Близняшка срывается с места! Гигантскими шагами несется в сторону! Она смотрит ей вслед с замиранием сердца, куда она несется, зачем⁈ Там же трибуны. Там же зрители, это же аут, однозначный аут и…
Но Веселая Близняшка не сдается! Она не сбавляет ходу, легко вскакивает вверх и по спинкам кресел, перепрыгивая через перепуганных и восторженных зрителей — все же догоняет мяч! Выбивает его назад и падает там же — на протянутые руки, на чьи-то головы и улыбки, в зале стоит свист, смех и улюлюканье!
У нее на лице расплывается неконтролируемая улыбка. Вот! Так и нужно играть! Мяч возвращается на площадку и премиленькая чешская девочка-припевочка с рыжими кудряшками — подпрыгнув — размахивается, отводя плечо и она — кидается наперерез, она знает куда придется этот удар, это сильный, резкий удар и…
Свисток судьи! Скидка! Рыжая Припевочка обманула ее! Она замахнулась правой, а левой, самыми кончиками пальцев — мягко толкнула мяч через сетку и он — упал вниз! Но как убедительно она показала свой удар! Нет, это не было трюком, трюк она бы увидела, это было принятое прямо в воздухе решение!
— Амбидекстер! — выдыхает она, выпрямляясь и глядя на ту сторону.
— В круг! — звучит команда и она уже привычно встает в круг, положив руки на плечи рядом и принимая тяжесть других рук.
— Эта рыжая — амбидекстер. — жалуется она кругу.
— Ты опять словами непонятными ругаешься. — говорит Шалтай-Болтай.
— Амбидекстер — значит владеет одинаково и правой и левой рукой. — поясняет Синица: — это же элементарно.
— Вот, что, мы, конечно, не корову проигрываем, но давайте соберемся уже, а?
— А вы видели, как она на трибуны выскочила? — спрашивает Шалтай-Болтай: — я думала ноги там переломает!
— Они — молодцы. — говорит она: — и либеро у них Волшебная тоже. Видели какие мячи вытаскивает? Твои резаные сверху, Арин.
— Я бы этой Волшебнице уши бы пооткручивала…
— В общем так… собираемся и берем игру в свои руки. Пять-два уже… они начинают очухиваться…
— А все потому, что Дуську усадили…
— Цыц! Играем по-своему. Нечего на Кривотяпкину пенять коли у самих… что за улыбочки⁈
— Да ладно. — говорит Шалтай-Болтай: — мы уже поняли. Будем играть так. Мне Маркова сказала, чтобы я ей победу принесла. Со щитом или на щите так сказать.
— Этот матч мы не проиграем. — говорит Милашка. Она же думает о том, что и на той стороне тоже не хотят проигрывать этот матч.
Свисток судьи. Они расходятся по местам, и она снова встречается взглядом с невысокой Волшебницей-либеро. Чуть подумав — снова показывает ей большой палец. Та в ответ прищуривается и показывает свой. Есть контакт, думает она.
Глава 9
Маша Волокитина, капитан московской команды «Крылья Советов»
Дыхания не хватало, легкие жгло огнем, и она не стала кричать «в круг!», все и так знали, что нужно вставать в круг после розыгрыша и неспешно потянулись в центр площадки, пока бело-синий мяч доставали откуда-то с «Камчатки», с дальних рядов, за трибунами.
— Ничего себе у этой Яры-Миры удар! — сказала Аленка Маслова, все еще крутя головой и вытягивая шею, пытаясь увидеть куда же улетел мяч: — под такой попадешь, мало не покажется!
— Излишняя энергия. — сухо роняет Юля Синицына, опираясь руками на колени и опустив голову вниз, — слишком далеко мяч улетел.
— Смотри, достать не могут… или… — Валя Федосеева выпрямилась и приложила ладонь ко лбу, покрытому мелкими бисеринками пота: — точно, так и есть. Не могут достать.
— Собрались. — говорит Маша: — хватит рот разевать. Лилька, ты молодец, все правильно делаешь…
— Спасибо! — сияет улыбкой маленькая либеро: — ты тоже классная!
— … только оставь ты уже Маслову в покое, видишь же, что Аленка не вывозит… больше на Валю и Арину передавай. — продолжает Маша и поворачивается к остальным: — а ты Аленка, если тебе мяч достался и еще одна передача в запасе — не скидывай через сетку в панике, а дай Железновой свой удар реализовать, подвесь как Лилька подвешивает для нее…
— Так подвешивать только Лилька и умеет… — ворчит себе под нос Маслова. Стреляет глазами на скамейку запасных, где монолитной глыбой, мраморной статуей застыла «восьмерка», Евдокия «Терминатор» Кривотяпкина. Но ничего не говорит, никакого больше «пусть Дуська доиграет!».
— … точно! — говорит Валя Федосеева: — смотрите! — она кивает в сторону дальних трибун, оттуда извлекают бело-синее нечто… мячом это уже не назвать.
— Там, наверное, уголки металлические на скамейках или креслах. — предполагает Алена Маслова: — если со всей дури мяч запулить, то и порваться может, а у этих Яры и Миры такой удар пушечный, что неудивительно. Конечно, он порвался… интересно, кто-то может отличить кто из них Яра, а кто — Мира? Они же одинаковые, как в одной форме отливали…
— Дышим. — говорит Маша: — пока есть время отдохнуть. Пока они мяч поменяют…
— Так, а чего тут менять? — удивляется Алена: — это же просто мяч… вон их сколько…
— Это официальный мяч матча, они хранятся в опечатанном боксе, проверяются совместно, и замена мяча заносится в протокол. — поясняет Маша: — пусть матч и товарищеский, но все же международный. И вообще, таких мячей много не бывает, три-четыре, максимум пять. Никто не рассчитывает, что их рвать будут. Это ж с какой силой бить нужно… — она переводит взгляд на команду соперников, переводит дыхание. Легкие перестало жечь огнем, но молочная кислота начинает скапливаться в мышцах. Все-таки выносливость у игроков национальной сборной совсем на другом уровне… вон они стоят и дыхание ровное, и лица спокойные…
— Не засчитали аут. Переигрывать будем. На подаче у них Махачкова сейчас. — говорит она, взглянув на судью: — это Павла, она в угол лупить будет, Лилька, будь готова! Слышишь? Опять спишь⁈
— Да не сплю я…
— Я тебя знаю, инопланетянка, не вздумай!
— Да чего я-то⁈
— Пока не знаю. — признается Маша: — но не нравится мне твоя задумчивость. Не вздумай, слышишь⁈
Квета Моравцова, капитан пражской команды «Олимп»
Легкие жгло огнем, она оперлась руками на коленки, наблюдая за тем, как мяч разыскивают за дальними трибунами. Сил оставалось на донышке, даже знаменитые Яра-Мира и те дышали тяжело, грудная клетка у Ярославы вздымалась словно кузнечные мехи — вверх-вниз. Мирослава не подавала виду, но и ей последние двадцать минут матча дались нелегко, московские гости не собирались давать слабину, даже несмотря на то, что их лучший игрок, Восьмерка — уселась на скамейку запасных. Счет удалось выровнять, но с момента пять-пять каждое очко давалось с трудом, приходилось вырывать его из цепких рук русской команды, тянуть его и расплачиваться проигранными розыгрышами. Шесть-пять, шесть-шесть, семь-шесть, семь-семь… и каждый мяч давался с трудом. Они словно продирались через могучие руки этой сибирской Валькирии с той стороны сетки, через мгновенные перемещения их либеро, которая всегда, всегда оказывалась ровно там, где было нужно, словно заколдованная! Хирургически точные подачи высокой, худощавой девушки со строгим выражением лица… точно в конфликтные зоны. Если бы не сыгранность игроков национальной сборной — они бы давно проиграли.
Квета качает головой. Никогда бы не подумала, что она — будет играть на одной площадке с Титанами. На одной стороне с ними. С Ярой-Мирой, с сестрами Махачковыми и Ханой Немцовой… и никогда бы не подумала, что будет играть против тех, кто заставит напрячься даже Титанов. Любая другая команда с той стороны и игроки национальной сборной проехали бы по ним с неумолимостью асфальтового катка, ровняя с землей и даже не заметив сопротивления. Много ли сопротивления может оказать обычная команда?
Но эти… она бросает взгляд через сетку. Снова собрались в круг, снова положили руки на плечи, каждый раз после этого они расходились по своим местам с улыбками — как будто и не устали. Железные.
Она качает головой. Никогда раньше она не сталкивалась с командой из Советского Союза. Так вот вы какие, подумала она, глядя на них. Вас, наверное, можно уничтожить… но нельзя победить. Упрямые, упорные, никогда не опускающие рук, готовые на все… сложный нам попался противник.
Но ведь и мы не лыком шиты, думает она, за моей спиной сейчас — лучшие игроки страны, те, у кого за плечами — опыт международных соревнований, кто и не такое видел, и если честно, то самое слабое звено тут — это я. Но и я не собираюсь сдаваться. Хотите поиграть в такую игру, девочки из далекой Московии? Будет вам такая игра…
Она оскаливается в улыбке в ответ на взгляд либеро из команды соперника. Та улыбается и показывает большой палец.
— Издевается. — уверенно говорит Хана Немцова рядом: — она мне так уже третий раз делает, дескать что бы вы не делали — все равно проиграете.
— А ты ей два пальца покажи. — советует Петра Махачкова тихо: — чтобы поняла, что не все так однозначно.
— Два пальца? Типа как Черчилль «виктори» — значит победа будет за нами? — Хана колеблется, но поднимает руку и показывает знак «V» либеро из команды соперников. Та в ответ сияет улыбкой и показывает три пальца.
— А это что? — удивляется Хана: — мы что, в «кто больше пальцев покажет» играем? Ну так я могу и четыре показать!
— Мяч лопнул. — говорит Мирослава: — Яра, вот умеешь ты…
— Хороший удар. — кивает Павла: — молодец, Яра.
— Ой, отстаньте. — фыркает Ярослава: — я не специально.
— Мячи рвать ты умеешь…
— Она мне пять пальцев показала! Ну все! — Хана грозит сопернице кулаком. Либеро кивает и снова показывает большой палец. Подмигивает.
— Все, мяч меняют, мы снова в игре. Собрались!
Маша Волокитина, капитан московской команды «Крылья Советов»
— Не вздумай мне! — на всякий случай она пригрозила «этой инопланетянке». Нет, она прекрасно знала, что запрещать что-то Лильке имеет такой же шанс на успех как уговаривать воду не течь вниз, Лилька конечно согласится, головой кивнет, может даже покляться и… все равно все сделает по-своему. Но по крайней мере она потом может сказать: «Лиля, ну я же тебе говорила!». Беда с этими одаренными игроками — каждый со своим свистком в голове, что Арина Железнова, что эта Кривотяпкина… и самая улетевшая конечно же Лиля Бергштейн. Вот и получается, что заскоки Железновой с ее «фанатами» и желанием жить на всю катушку — самые в общем-то безобидные.
— Ты кому там пальцы показываешь? — вмешивается Алена Маслова, и смотрит на ту сторону: — Лилька! Ты с ихней либеро флиртуешь⁈ Что это за знаки⁈
— Элементарно. — говорит Юля Синицына: — Бергштейн показывает Немцовой один палец, большой. Значит — народ и партия едины. Немцова показывает два, хочет сказать, что у коммунизма есть два отца-основателя, Карл Маркс и Фридрих Энгельс. Бергштейн показывает три пальца, то есть указывает на три закона диалектики, а именно — закон единства и борьбы противоположностей, перехода количества в качество и отрицания отрицания. Немцова показывает… четыре пальца. Очевидно, это четыре признака империализма по Ленину, слияние банковского капитала с промышленным, раздел мира и развитие монополий, а еще вывоз капитала… в ответ пять пальцев. Бергштейн выдвигает тезис о пяти принципах мирного сосуществования, выдвинутых Неру и Чжоу в одна тысяча девятьсот пятьдесят четвертом году… кстати не знала, что Бергштейн владеет хинди… в тихом омуте как говорится, черти водятся.
— Чего⁈ — Алена смотрит на Синицыну с легким недоумением: — Юлька, ты… чего это? А?
— Ну и в ответ Немцова показывает сжатый кулак. Очевидно — «Рот Фронт». Интернациональное приветствие рабочего класса. Кулак, поднятый вверх — символ солидарности пролетариата всех стран. Бергштейн и Немцова пришли к взаимопониманию на почве классовой борьбы. Бергштейн — снова один палец… дискуссия пошла по кругу, ничего интересного. — Юля Синицына поворачивается к Алене Масловой: — что ты спросила? Могу все снова пояснить, если непонятно…
— Пожалуйста не надо. — моргает Алена: — мне все понятно уже. Все-все. Спасибо. Больше никогда мне ничего не объясняй.
— Ты на это дело стихи напиши. — советует Валя Федосеева: — у тебя на тему классовой борьбы хорошо получается, особенно про оргии комсомольцев как метод борьбы с загнивающим Западом и воинственным капитализмом.
— Валя! — предупреждающе говорит Маша: — и так все не слава богу, а ты ее еще и поощряешь!
— А что? Мне понравилось!
— Сама будешь потом ее слушать, имей в виду.
— О, мяч поменяли. Мы в игре!
Комментаторская будка в спорткомплексе «Олимп», Прага
— … производится замена мяча! Пушечный, не побоюсь этого слова, пушечный удар нашей Ярославы, его не выдерживает даже крепкая кожа официальных мячей сегодняшнего турнира! Площадка просто плавится от жара эмоций участников и зрителей этого захватывающего матча! Короткий перерыв, на замену мяча и мы видим, как команды стоят в ожидании. Скажите, пан Пехачек, как вас сегодняшний матч?
— Очень увлекательно. Каждая команда показывает чудеса технической подготовки и физической выносливости. Я, сидя тут, в комментаторской будочке уже устал, просто наблюдать за ними, чего тут говорить о самих игроках. К моему удивлению, усиление «Олимпа» игроками нашей национальной сборной не принесло однозначного перевеса в сторону пражской команды. И как будто сговорившись капитаны команд приняли спорное решение симметрично — с нашей стороны усадили на скамейку запасных Магдалену Прохазкову, талантливейшую диагональную, а со стороны гостей — Восьмерку, некую Кривотяпкину. Тем не менее у обеих команд в арсенале осталось немало трюков и возможностей, особенно выделяются две либеро, наша Хана Немцова, которая всего второй год в составе сборной, но уже зарекомендовала себя как успешнейший игрок, в том числе и на чемпионате Европы в Мюнхене в игре против немецкой команды из… прости господи, как этот город называется… Унтершлайсхайм, вот.
— Это настоящий подвиг, пан Пехачек!
— Выговорить такое название? Согласен. В любом случае с нашей стороны своей блестящей игрой выделяется Немцова Хана, а со стороны гостей — Лилия Бергштейн, судя по фамилии — этническая немка. И…
— Они разговаривают, пан Пехачек! Обмениваются жестами! Смотрите! Показывают друг другу… пальцы?
— Сразу хочу отметить для наших радиослушателей что ничего неприличного они друг другу на пальцах не показывают.
— Да, но… пальцы? Что бы это означало?
— Это старая ирландская история про Фиоргала Ученого, Власта, лучше даже не углубляться.
— Да? Я не слышала.
— В Ирландии, на богословский диспут выставили Джонни Одноглазого, сына торговца яблоками, и отправили его состязаться с Фиоргалом Ученым. Уговор был что никаких слов, только жестами можно вести диспут. Так вот, Фиоргал показал один палец, в тот же миг Джонни показал ему два пальца, на что Фиоргал поднял три пальца. Тогда королевский герой погрозил ему кулаком. Фиоргал достал вишню и съел ее, Джонни Одноглазый в ответ съел крыжовник. Фиоргал быстро вынул из кармана яблоко и поднял его. Тогда Джонни поднял полбуханки хлеба, которую вытащил у себя из-за пазухи. Фиоргал поднес яблоко ко рту и откусил от него. В тот же миг Джонни поднялся с хлебом в руке и запустил им Фиоргалу прямо в голову, так что даже сшиб его с ног. И Фиоргал Ученый признал свое поражение.
— Как так?
— Фиоргал сказал — Я начал с того, что поднял один палец, и это означало: Бог один. На что сей ученейший муж справедливо заметил, подняв два пальца, что, кроме Бога-Отца, мы поминаем еще двоих: Сына и Святого Духа. Тогда, думая, что я ловко поймал его, я поднял три пальца, что должно было означать: «А не получается ли у тебя три бога?» Но ваш великий ученый и тут нашелся: он тотчас сжал кулак, отвечая, что Бог един в трех лицах.
Я съел спелую вишню, говоря, что жизнь сладка, но великий мудрец ответил, проглотив зеленый крыжовник, что жизнь вовсе не сладка, но тем и лучше, что она с кислинкой. Я достал яблоко, говоря, что, как учит нас библия, первым даром природы человеку были фрукты. Но ученый муж поправил меня, показав хлеб и заявляя этим, что человеку приходилось добывать их в поте лица своего.
Тогда, призвав на помощь весь мой разум, знания и вдохновение, я надкусил яблоко, чтобы сказать: «Вот ты и попался. Объясни-ка, коли сумеешь». Но тут — подумать только! — этот благородный и неповторимый герой бросает в меня свой хлеб и, не дав опомниться, сшибает меня с ног. И этим, как вы сами понимаете, напоминает, что именно яблоко было причиной падения Человека. Я побежден! Вечный позор мне и бесчестье. Одного лишь прошу я — отпустите меня с миром и предайте вечному забвению.
— Хм, как сложно и интересно.
— Одноглазый Джонни сказал, что сперва этому Фиоргалу потребовалось задеть мою личность: задрал кверху палец, чтоб подразнить, что я одноглазый. Ну, я взбесился и показываю ему два пальца, — мол мой один глаз стоит твоих двух. Но он дальше-больше надсмехается и показывает три пальца, чтоб и вам захотелось потешиться: вот, мол, перед вами три глаза на двоих. Я показал ему кулак, чтоб он знал, что ждет его, если не уймется. Но тут он съел вишню и выплюнул косточку, говоря, что ему наплевать на меня. А я съел зеленый крыжовник, — мол, и мне наплевать на тебя со всеми твоими потрохами. Когда же этот негодяй вынул яблоко, чтобы напомнить мне, что я всего-навсего сын мелкого яблочного торговца, я вытащил двухпенсовый хлеб, который нес домой к обеду как раз о ту пору, как меня схватили и приволокли вот сюда. Да, так я вытащил хлеб — ничего тяжелей под рукой не нашлось, — чтоб он знал, что если не одумается, я ему сейчас голову размозжу. Но охальник сам накликал себе конец: поднял яблоко ко рту и откусил от него, — мол, когда ты был юнцом, ты часто воровал яблоки у своей бедной хромой старой матери и убегал с ними, чтобы съесть потихоньку. Это было последней каплей! Я запустил буханкой этому нечестивому прямо между глаз и пришиб его.
— Как все просто… и к чему все это, пан Пехачек?
— Да к тому, что как ты не объясняй, что там они на пальцах друг другу показывают — все равно не поймешь. О, поменяли мяч! Матч продолжается! Счет равный, семь-семь, впереди напряженная борьба!
— Я даже не знаю куда вставить мою «Оранжаду»…
— Умоляю тебя, Власта, мы в эфире…
Глава 10
Мария Волокитина, капитан команды «Стальные Птицы»,
временно исполняющая обязанности капитана команды «Крылья Советов»
Она разглядывала потолок спортивного комплекса «Олимп». Потолок был как потолок, находился на своем месте — где-то высоко наверху. Потолок было едва видно, из-за подвешенного к нему осветительного оборудования. Сам потолок почему-то представлял из себя не просто гладкую поверхность, а череду балок, расположенных слишком часто, эдакая «гармошка».
Вместе с ней потолок разглядывали и все члены ее команды, стоящие на площадке рядом. Стояла, задрав голову вверх Валя Федосеева, прищуриваясь на яркий свет, стояла Арина Железнова, стояла Юлиана Синицына, стояла и сама виновница торжества, эта Бергштейн, инопланетянка с планеты Вестер.
Впрочем, справедливости ради нужно отметить, что точно так же — задрав головы вверх и приоткрыв рты стояли и соперницы по ту сторону сетки — парочка Яра-Мира, Петра и Павла Махачковы, Хана Немцова и Квета Моравцова. Да что там команды — и судьи тоже задрали головы вверх и внимательно вглядывались вверх, пытаясь разглядеть…
Сидящие на скамейках запасных у обеих команд, тренера и медики, персонал спорткомплекса и толпа болельщиков — все задрали голову вверх, глядя в потолок спортивного комплекса «Олимп». Ребристый, бетонный потолок. Туда, где между двумя балками-ребрами застрял сине-белый мяч.
— Ой. — говорит эта Бергштейн, глядя туда же куда и все — вверх.
— Как для либеро у тебя удар хорош. — роняет Валя Федосеева, приложив руку ко лбу и вглядываясь в потолок: — очень даже хорош. Как ты с их подачи…
— Это же аут? — спрашивает Алена Маслова: — аут же?
— Никакой не аут. — откликается Юля Синицына: — аут — это когда мяч упал, ударился вне обозначенной линиями площадки. А тут… — она задирает голову и прищуривается: — мяч никуда не упал… пока еще.
— Ну так он и не упадет. Как он упадет, если Лилька его туда вбила? Это ж сколько метров до потолка? Десять? Пятнадцать?
— Ты это специально? — спрашивает она и ищет в глазах у этой Бергштейн следы раскаяния. В блестящих и чистых как вода в пруду глазах ничего нет, кроме незамутненной честности и готовности хоть сейчас отправиться Байкало-Амурскую магистраль строить, прокладывать туннели через скалы и распевать «Хорошие девчата». Чистый комсомол.
— Кто я? — удивляется эта Бергштейн: — да как бы я смогла… — она задирает голову и смотрит вверх, отыскивая едва заметный мяч, застрявший между бетонными балками: — хотя даже интересно… а я смогу так снова?
— Не вздумай! — она грозит этой Бергштейн пальцем: — не вздумай, слышала меня⁈
— Да никто так второй раз не сделает. Тем более умышленно… — говорит Валя Федосеева, глядя на мяч вверху: — это невозможно. Я бы, наверное, смогла… но только раз.
— Ничего невозможного. — откликается Юля Синицына: — тут трудность в том, что мяч должен вертикально вверх лететь, а не в скорости или силе удара. Промежуток между балками достаточно глубок, угол входа девяносто градусов, ну или близко к нему. Если угол будет другим, то мяч попросту отскочит. А ты бы просто вбила туда мяч, силой… компенсируя направление. Да и точность важна…
— Хм. — говорит Арина Железнова: — спорим что я лучше смогу?
— А ну-ка заткнулись все! — повышает голос Маша: — Арина, Валя! Хватит ее провоцировать! А то она сейчас туда накидает мячей… Лилька! Все, сосредоточилась на игре! Юлька! От тебя не ожидала!
— Я констатирую факт.
— Не констатируй. Игра же идет.
— Никто пока никуда не идет. — откликается Валя Федосеева и смотрит туда, где судья все еще смотрит вверх, задрав голову и открыв рот: — у нас мяча нет. Оттуда мяч не достанешь… промышленные альпинисты нужны… ну или Лильку послать. За мячиком.
— Точно. — кивает Арина: — Лилька достанет, она же Ирия Гай. «Совершенно гладких стен не бывает!» — вот ее девиз. Один раз она на второй этаж у меня дома через окно залезла…
— Сколько у нас всего мячей осталось? — Маша с беспокойством смотрит туда, где судья наконец принимает решение заменить мяч. Она вытягивает шею, глядя на судейский стол…
— Еще два мяча. — говорит Валя Федосеева. — Все нормально, играем.
— Интересно, а что будет, если Лилька все мячи в потолок запулит? — размышляет Алена Маслова.
— Я же тебе говорила — это невозможно…
— Хватит ее подзуживать!
Комментаторская будочка спорткомплекса «Олимп»
— … техническая заминка, дорогие слушатели. Мяч, посланный рукой этой ужасно-ужасной либеро, которая разбила сердце нашему Томашу Дворнику, которая увезет его сердечко с собой в далекую и холодную Сибирь, чтобы там злобно хохотать в своем Ледяном Дворце над всеми женщинами и девушками нашей страны, которые…
— Кхм… Власта…
— Ах, да, мяч. Мяч… мяч на месте, уважаемые слушатели, эта либеро вогнала его в потолок! И он там приклеился!
— Скорее — вошел в узкое пространство между балками, Власта.
— Да, пан Пехачек, вы же мужчина, вам видней. Но я такого ни разу не видела! Расстояние от площадки до потолка спорткомплекса очень большое… сколько там метров? Послать мяч точно в пространство между балками — это невероятная случайность. К сожалению, это не аут, мяч не упал вниз, а значит скорее всего судьи распечатают новый мяч. И это уже второй мяч, который выбывает из игры сегодня! Первый пал смертью храбрых от руки Ярославы Коваржовой, второй — от руки Лилии Бергштейн, либеро из «Крыльев Советов», коварной сердцепохитительницы нашего Томаша!
— И чего все с ума по этому Дворнику сходят? На мой взгляд он был слишком слащав для роли военного летчика… И судья принимает решение ввести в игру новый мяч!
— Вы не понимаете пан Пехачек! Томаш — настоящее воплощение актерского таланта и женской мечты о чувственном мужчине! А не дуболоме, которому лишь бы воевать, как всем мужчинам…
— Власта…
— Да, матч продолжается, уважаемые слушатели и пока новый мяч вводят в игру я хотела бы напомнить, что спонсор этого матча… вы все его знаете. Свисток! Подача от Ярославы Коваржовой, она встает на линию, взвешивает в руке мяч…
— Ярослава подает свои подачи как из пушки выстреливает. Сильная рука, точный глазомер, стабильные попадания. С такой подачей и на мировой чемпионат не стыдно заявится, да чего там — на Олимпиаду! И… удар!
— Подача Ярославы как молния! Мяч стремительно… ой! Вы это видели⁈
— Кхм.
— … нет, правда, как там можно? Я сама играла в волейбол в сборной страны, но такое…
— Кхм…
— Как она так… да кто она такая⁈
— Власта…
— Да что это такое⁈ Это просто вне законов физики и бытия! Да что она о себе…
— Власта!
— Нет, уж пустите меня пан Пехачек! Я пойду и…
— Да сядь ты уже!
— Нет, вы видели⁈ Видели⁈
— Я видел, видел, Власта, успокойся…
— … .
— И… пока Власта пьет свою «Оранжаду» я могу сказать, дорогие слушатели что происходящее действительно… кхм… вызывает удивление и недоумение…
— И это еще мягко сказано!
— Власта… у нас полно этой газировки в будке. Все-таки слишком много там сахара… итак, мяч, да. Мяч снова застрял в потолке, уважаемые слушатели. Да, вы сейчас спросите меня как это возможно и не услышите ответа, потому что я разведу руками, а как известно радио не в состоянии передать все мое недоумение по этому поводу. Вот когда у нас будет картинка, если бы мы были бы на телевидении, вы бы увидели, как я развожу руками. Но и тогда у вас не было бы полной картины… Власта!
— Нет, вы видели⁈ Я ей сейчас…
— … и спонсор нашего эфира конечно же… прохлади… тельный… руку отпусти! Никуда ты не пойдешь! Сядь уже! Прохладительный напиток «Оранжада»! Освежает!
— … она это специально, пан Пехачек! Специально!
— Что она специально?
— Да все! И мяч в потолок и Томаш Дворник и «Оранжада» это проклятая! Пустите меня!!
— Так. — сказала Маша, задирая голову и приложив руку ко лбу. Она и сама себе не сказала бы зачем это делает. Машинально. Умом она понимала, что если Лилька снова послала мяч в потолок, то тот оттуда не упадет уже. Но тело требовало, чтобы она вглядывалась вверх, прищуриваясь из-за света мощных ламп и пытаясь высмотреть бело-синий мяч между потолочных балок.
— Так. — повторила она, заставляя себя опустить взгляд и повернуться к этой Бергштейн: — все с тобой ясно. Ты это специально. Один раз — случайность, второй раз — саботаж.
— Не думала, что это возможно. — сказала Валя Федосеева, вглядываясь в потолок: — честно говоря поражена. Лилька, ты меня каждый раз удивляешь… тебя нужно в самолет запихать и на головы потенциальному врагу скидывать, вот прямо на города и села, чтобы мирное население в ужас повергать. Ты же оружие массового поражения… тебя вообще нужно запретить конвенцией ООН как пули «дум-дум» и горчичный газ.
— Я ж говорила, что это возможно. — вставляет Юля Синицына: — тут главное точность, а не сила. Это как стихи писать, главное — рифма.
— Неправда. — говорит Лиля Бергштейн: — в стихах главное — мелодия. Как звучит и…
— Ты надо мной издеваешься. — говорит Маша: — ну все, сейчас я тебя «приземлю» на скамейку! Зла на вас всех не хватает, что ты, что эта Прямотяпкина, что Железнова, все вы одного поля ягоды… примадонны!
— Эй! А я тут при чем⁈
— Заткнись, Железнова. Лилька! Ты же это специально, да? Все, я тебя даже слушать не стану, сейчас ты у меня на скамейке запасных приземлишься! Ты мне только скажи — зачем? Вот все остальное меня уже не интересует, меня только этот вопрос мучает. Скажи, какие цели ты, Лилия Бергштейн преследуешь, когда раз за разом мячи в потолок вбиваешь, а⁈
— Мария Владимировна, если вы Лильку приземлите, то мы точно проиграем. — указывает Арина Железнова: — она не саботирует, ей просто весело. Наверное. — она задирает голову и пытается разглядеть бело-синий мяч далеко вверху.
— Это все Юлька. — встревает Алена Маслова: — она такая «это сделать легко»! Конечно же Лилька…
— Вазелинчик, помолчи… — морщится Маша: — ты сама не лучше. Кто эту идею «а что будет если мячей не останется» — вкинул? Вы ее дурному учите!
— Научишь ее, как же… — ворчит Маслова, опуская голову: — она ж себе на уме… чего хотит — того воротит и все тут. Всегда такая была. Когда она кого слушалась?
— Везет Лильке. — вздыхает Валя Федосеева: — свободная как птичка в полете. А у меня два брата-оболтуса… вечно за ними приглядывать нужно. С огородом маме помогать… да и вообще.
— Последний мяч остался. — вытягивает шею Алена Маслова. — Сейчас введут его в игру и все. Если этот она в потолок вобьет, то… а что будет-то?
— Кто его знает… — пожимает могучими плечами Валя Федосеева: — по идее матч должен остановиться как есть и переигровку назначить… но это если рейтинговый матч. А тут — товарищеский. Если оставить как есть… то техническое поражение можно засчитать той команде у которой счет меньше, а у нас… у нас поровну, двадцать-двадцать…
— Так вот чего она добивается! — всплескивает руками Маша: — Бергштейн! Вот ты чего добиваешься⁈ А ну, смотри мне в глаза! Ты этого добиваешься⁈
— … нет.
— Врешь. Врать ты не умеешь, вот что я тебе скажу. Все, пошла на скамейку, я тебя меняю. На Дуську Кривотяпкину, пусть она себя покажет… все лучше, чем…
— Чем что? — спрашивает эта Бергштейн и Маша замолкает. Бросает быстрый взгляд на команду соперников. Пока все стоят и ждут нового мяча, пока судьи вносят это в протокол матча — по ту сторону сетки стоят игроки чешской команды «Олимп».
— Я же сказала — мы не проиграем… — говорит она: — и мы не проиграем!
— Так никто и не проиграет…
— Все. Хватит. Баста. Довольно. — Маша взмахивает рукой, привлекая внимание судьи: — замена! У нас замена! Меняем Бергштейн на Кривотяпкину!
Квета Моравцова, капитан пражской команды «Олимп»
Она стояла и смотрела вверх, задрав голову. Как все. Два бело-синих мяча сидели в потолке, в соседних нишах между балками — аккуратно, ровно, как будто кто-то их туда положил рукой.
Колено она больше не чувствовала, укол лидокаина сделал свое дело, ей не было больно… но она представляла себе, как оно будет болеть завтра. Завтра она скорей всего даже ходить толком не сможет. Ха. Как будто у нее есть это завтра.
— Невероятно. — сказала Павла Махачкова, глядя вверх. — Дважды. Дважды в одно и то же место. И… застрял дважды,
— Это случайность. — сказала Мирослава. — Не может быть, чтобы специально. Либеро, маленькая, откуда у неё такой удар?
— Не в ударе дело. — откликнулась Петра тихо. — Не в силе. Ярка, ты видела? Мяч шёл ровно вверх. Вертикально. Она его не ударила — она его направила. Она… интересная.
— Направила? — фыркнула Мирослава. — Ты так говоришь, как будто она так точно может мяч направлять. До потолка сколько метров? Пятнадцать? Да никто так умышленно не сможет. «Направила». Случайность.
— Я бы смогла… — говорит Ярослава, выпрямляясь и глядя вверх: — наверное Мирка тоже смогла бы. И Павла… Павла ты бы смогла?
— Вряд ли. — Павла подняла голову: — хотя если мне мяч нормально подвесят… не, вряд ли. — она качает головой: — высоко. И там попасть точно надо, верно Петра говорит. Да, сестренка? — она приобнимает Петру и взъерошивает ей волосы, та — вырывается и недовольно поправляет прическу.
— Она это специально, — сказала Хана Немцова. — Я вам говорила. Эта маленькая — она с самого начала что-то задумала. Помните пальцы? Я вам говорила — издевается. Вот вам и пожалуйста. Издевается! Не знаю как именно и что это должно значит… наверное «я могу вбить мяч куда угодно»! Или там «наша коммунистическая система лучше, чем ваша коммунистическая система»! В любом случае — издевается!
— Хана…
— Нет, правда! Специально! Кто так два раза подряд попадает в потолок? И… вы видели, что Томаш Дворник ей глазки строит⁈ Вот негодяйка… все-то ей легко…
— Кто такой Томаш Дворник? — моргает Ярослава.
— Ну ты чего⁈ Известный актер же! «Багровое Небо» — он снимался! И в «Знахаре»!
— Если она это делает специально… — медленно произносит Павла Махачкова: — значит хочет все вничью свести.
— Как это? — не понимает Квета.
— Мяч последний остался. — поясняет Павла: — если она и его в потолок… а оттуда просто так не достать. Лестницы такой нет. Это надо будет промышленных альпинистов вызывать… в любом случае на сегодня матч будет закончен. Играть другими мячами в международке не дадут, пусть матч и товарищеский.
— Переигровка? — задает вопрос Хана и тут же сама себя перебивает: — нет, у нас не рейтинговый матч… значит оставят как есть. — она поворачивает голову и смотрит на табло. Двадцать-двадцать.
— Она решила свести матч вничью? — задает вопрос вслух Ярослава.
— Какая коварная эта либеро! — прищуривается Хана Немцова: — так выиграть не могут, используют нечестные приемы!
— Выиграть они как раз могут. — замечает Мирослава: — забыла, что у нас счет пошел как они эту Восьмерку на скамейку усадили?
— Все равно! Нечестно! И либеро у них — гадина! Трется рядом с моим Томашом!
— Да кто такой этот Томаш⁈
— Ярка! Ну актер же!
Квета не слушает. Она смотрит через сетку. Там, на русской стороне — движение. Русский капитан подняла руку. Махнула судье. Замена.
Маленькая либеро идёт к скамейке. Навстречу ей со скамейки поднимается Восьмёрка. Медленно, тяжело, как разогревающийся механизм. Каменное лицо. Ни одной эмоции. Они расходятся на полпути — маленькая и огромная, как лодка и ледокол — и на секунду, на одну секунду, Квета видит: маленькая либеро касается руки Восьмёрки. Легко, кончиками пальцев, на ходу. И Восьмёрка — Квета моргает — Восьмёрка кивает.
— Сняли её, — говорит Хана с облегчением. — Наконец-то. Теперь нормально доиграем.
— Без неё они слабее, — говорит Ярослава.
— Ну и хорошо.
— Мирка, — говорит Ярослава, повернувшись к сестре. — Их либеро. Она саботировала игру. Их игру.
— Может быть, — пожимает плечами Мирослава. — И что?
— … ничего.
Ярослава молчит. Смотрит на ту сторону. На скамейку, где маленькая русская либеро садится, подтягивает ноги, устраивается. И — Квета снова видит, потому что смотрит туда же — маленькая либеро поворачивается. Через всю площадку. Через сетку, скамейки, судей и толпу. Находит глазами Квету.
И показывает большой палец.
И улыбается.
Квета чувствует, как что-то сдвигается в груди. Не больно. Не страшно. Тепло. Как будто кто-то открыл окно зимой и вместо холода оттуда — весна.
— Квета? — окликает Павла. — Ты в порядке?
— Да. В порядке.
Она не в порядке. Она стоит на площадке на ноге, которую не чувствует, в матче, который идёт уже два часа, против команды, которая не умеет сдаваться — и маленькая девочка с той стороны только что отправила два мяча в потолок, чтобы они сыграли вничью. Чтобы никто не проиграл сегодня.
Она же соперница, она — по ту сторону сетки, она может выиграть, потому что — порхает по все площадке как легкая бабочка, а у Кветы коленка ни к черту… еще пара розыгрышей и лидокаин перестанет действовать… второй укол? Рискованно, но она бы настояла на втором уколе. И на третьем, если нужно. Потому что это нормально — жертвовать всем ради победы. Силой, временем, упрямством, если нужно — здоровьем. Всем.
Нормально ли это? Она снова поднимает голову, вглядываясь в потолок. Если бы она сумела… она бы обязательно повторила подвиг маленькой либеро из той команды… но она не достанет. Права Ярка — в команде только она и Мирка, наверное, смогут, но никто больше. Даже Павла Махачкова со своим ударом — не достанет. А уж она со своей больной коленкой — тем более.
Но если бы она умела, если бы она могла — она бы послала последний официальный мяч в потолок, чтобы никто не проиграл сегодня. Когда она вышла на площадку, то хотела победить… сейчас же, глядя на эту маленькую либеро, что уселась на скамейку запасных…
— Мы не проиграем… — шепнула она сама себе свою мантру. Но что, если можно сделать так, чтобы и они — не проиграли?
— Мяч в игру, — говорит кто-то рядом и Квета — как будто просыпается, снова возвращаясь в реальность, которая холодным душем обрушивается на нее. Мяч в игру, они стоят на площадке, либеро-пацифистка усажена на скамейку, на той стороне вместо нее стоит Восьмерка, ее лицо словно высечено из гранита — спокойное, сосредоточенное, со шрамом на щеке, она успела отдохнуть, ее движения легкие и она — угроза всему. Она не станет улыбаться и показывать большой палец… и она не остановится пока не уничтожит соперников… и ей плевать, сколько уколов лидокаина сделали Квете в коленку.
Квета на секунду встречается взглядом с Восьмеркой и видит там спокойную решимость. Ничего персонального — как бы говорит этот взгляд, ничего личного, но я тебя раздавлю. Вас всех.
Она сглотнула и чуть присела, приготовившись к игре. Сейчас их подача, подает Ярослава…
Удар! Звонкий шлепок по мячу! Она не смотрит на подающую, она смотрит на команду соперников, как они будут принимать подачу Ярославы! Приседает чуть глубже, готовясь принимать… но время идет, а команда соперников — так и стоит на месте, задрав головы и открыв рты.
Что-то екает у нее внутри и она — тоже поднимает голову и замирает, глядя на третий бело-синий мяч, застрявший между потолочных балок.
Это последний, думает она. Ярослава⁈ Она поворачивается назад и находит взглядом Яру-Миру. И если Мирослава стоит так же как и все остальные, задрав голову и открыв рот, то Ярослава… она сложила руки на груди и… да, точно так же смотрит наверх.
— Ты это… специально⁈ — шипит на Ярославу Хана Немцова.
— Ой. — говорит Ярослава.
Глава 11
Лиля Бергштейн, она же «Ирия Гай», инопланетянка с планеты Вестер.
Она сидела на скамейке запасных и смотрела вверх, задрав голову и открыв рот, как все вокруг. Три мяча. Три бело-синих мяча между бетонными рёбрами — как три ноты на нотном стане. До, ре, ми. Или нет — до, ми, соль. Мажорное трезвучие. Самый радостный аккорд из всех, что бывают. До, ми, соль… До — нам дорог первый звук, Ми — котенка покорми, Соль — играет детвора… вот и вся моя игра!
— Ми — котенка покорми… — напела она себе под нос. Опустила взгляд на площадку, тут же наткнулась на застывшую, каменную спину Дульсинеи Тобосской и покачала головой, нельзя все время так напрягаться, Витька говорит, что кто все время сжимает зубы, кулаки и ягодицы — обязательно треснет. Как ее потом собирать-склеивать? Никакого клея не хватит…
— Соль — играет детвора… — продолжает напевать она, глядя дальше. На площадке — тишина. Три тысячи человек не дышат. Двенадцать игроков стоят. Судья стоит с поднятой рукой, которую забыл опустить. Секретарь за столом замер с ручкой над протоколом, и кончик ручки дрожит, оставляя на бумаге маленькую расплывающуюся точку.
В третьем ряду сидел важный мужчина в тёмном штатском костюме — который сидел слишком прямо для гражданского и слишком неподвижно для болельщика. Он хлопнул себя ладонью по колену и улыбнулся во весь рот — открыто, искренне. Негромко сказал что-то сидящему рядом. Тот кивнул. Оба продолжали смотреть на площадку.
Про себя она назвала важного мужчину Важным Мужчиной и тут же — забыла о нем. Обернулась. Рядом со скамейкой запасных стоял Виктор, сложив руки на груди и тоже смотрел вверх, вот только в отличие от всех остальных на его лице не было недоумения, удивления или потрясения. Он смотрел вверх, туда, где в потолочных балках застрял уже третий мяч и на его лице было написано полнейшее спокойствие и удовлетворение.
Он опустил глаза и их взгляды встретились. На лице у Виктора появилась улыбка, правда это была не обычная улыбка-держись или даже улыбка-вперед, а какая-то странная улыбка… и в глазах появилась грусть. Так же смотрела мама, когда она уезжала в Колокамск из родного Кёнигсберга. Но это было всего мгновение, в следующее мгновение грусть исчезла, и он шагнул к ней, приобнял за плечо.
— Моя девочка стала совсем большой. — сказал он: — порой диву даюсь какая ты мудрая, Лиль.
— Ты не будешь меня ругать? — удивляется она: — Машка сказала, что меня после матча убьет. А я молодая совсем, мне бы пожить немного, ко мне Катарина обещала следующим летом приехать в гости. Неудобно будет, если она приедет, а Машка меня уже убила…
— Когда я тебя ругал вообще? — удивляется Виктор.
— Когда хомяка с магнитом с холодильника снимал. И когда я из твоей школы в окно выпрыгнула. И…
— Хорошо, хорошо, понял. Не буду я тебя ругать. Ступай.
— Куда? — задает она вопрос, поворачивает голову и видит — куда. У сетки стоит Волшебница, рядом с ней Капитан-Капитан, которая держится за свою коленку. Волшебница что-то шипит на высокую Веселую Близняшку, шипит так злобно, как будто она и не Волшебница вовсе, а скажем Колдунья. Злая Колдунья. Рядом с ней стоит Серьезная Близняшка, она упирает руки в бока и все еще смотрит вверх, на мячи что застряли в потолочных балках.
Тут же две Куницы — Миленькая и Страшная, Страшная уже обняла Миленькую и взъерошила ей волосы. Та уже не вырывается, смирившись со своей судьбой.
Но самая главная на той стороне конечно же Капитан-Капитан. Почему она мысленно присвоила Квете такое прозвище? Да потому что ей так не хватало улыбки! Капитан-капитан, улыбнитесь, ведь улыбка — это флаг корабля! Капитан-капитан, подтянитесь! Только смелым покоряются моря!
А Квета была слишком серьезной… совсем как Дульсинея, тоже сжималась и вот-вот должна была треснуть. Да и сейчас Капитан-Капитан была серьезной, она смотрела вверх, на мячи, туда где — До-Ми-Соль.
— До — нам дорог первый звук! — напела себе под нос Лиля. Она бы уже побежала, но… ведь игра еще идет! Или? Она посмотрела на судью, того, что замер с поднятой рукой, задранной вверх головой и таким же как у всех — открытым ртом.
Судья опустил руку. Закрыл рот. Глубоко вздохнул и потер себе виски пальцами, почесал затылок. Посмотрел на помощника. Помощник посмотрел на судью. Оба посмотрели на секретаря. Секретарь посмотрел на кляксу, которую оставила его ручка, и промокнул её рукавом.
— Матч остановлен, — сказал судья. Негромко. Сначала по-чешски, потом по-русски, потом снова по-чешски — как будто сам себе не поверил с первого раза. — Мячей для продолжения игры нет. Счёт — двадцать — двадцать. Ничья.
Он произнёс это слово — «ничья» — и замолчал, и было видно, что он сам не знает, что с этим словом делать. Оно повисло над площадкой, как четвёртый мяч, которого не было.
Тишина. Секунда. Две. Три.
Кто-то в зале кашлянул — звук разнёсся под потолком как выстрел, отскочил от балок, от трёх мячей, вернулся обратно.
Потом — хлопок. Один. Из третьего ряда. Тяжёлый, ладонь о ладонь. Важный Мужчина в тёмном штатском костюме. Второй хлопок. Третий. Медленно, мерно, как метроном. Как будто он не аплодировал, а отсчитывал что-то — секунды, или мячи, или что-то совсем другое, чего Лиля не понимала.
Рядом с ним захлопали двое. Потом — женщина через два кресла. Потом — группа мальчишек на верхних рядах, они хлопали и топали ногами по трибуне, и трибуна гудела. Потом — все.
Зал встал.
Три тысячи человек аплодировали стоя, и Лиля почувствовала этот звук не ушами — рёбрами. Грудной клеткой. Как басовую ноту, которая входит в тело и вибрирует внутри, где-то между сердцем и позвоночником. До-ми-соль. Мажорное трезвучие. Только теперь оно звучало не в потолке, а повсюду. Во всем зале.
— Вот и вся моя игра, — допела она шёпотом.
Мария Волокитина,
ВРИО капитана команды «Крылья Советов», человек, который не знает, что и думать.
— Счёт — двадцать — двадцать. Ничья. — прозвучал голос судьи и она — выдохнула. Еще когда высокая Яра-Мира одним ударом направила мяч в потолок, еще тогда у нее в голове мелькнула мысль «не может быть!» и «что теперь будет?», но она отмахнулась от этих мыслей как от надоевших мух, не время думать во время матча, подумать можно потом. Не время думать, не время расслабляться, надо быть сосредоточенной.
Но сейчас, после вердикта судьи… она выдохнула и покрутила головой вокруг. Увидела недоумевающие лица игроков своей команды, Вали Федосеевой, Алены Масловой, даже Юля Синицына и та, казалось, наконец удивилась.
— Ничья! Разве такое бывает⁈ — устало опустилась вниз Арина Железнова, опираясь руками на свои же коленки: — не бывает в волейболе ничьей! Что за глупости! И… второй раз уже с ней так!
— Хочешь продолжить с ними бодаться? — насмешливый голос Кривотяпкиной Восьмерки. Маша вздрагивает. Точно, Кривотяпкина. Хорошо, что она больше с ними играть не будет, уж больно ершистая и неконтролируемая. Нет, и Лилька с Аринкой ершистые и к ним тоже свой подход искать нужно, но эта Дульсинея всем сто очков вперед даст. Нет, хватит с нее Тяпкиной и неважно. Прямо или Криво — вот пусть в свое Иваново убирается и там команду терроризирует… хотя, о чем она сейчас думает? Надо думать о том, что они наконец закончили игру. И не проиграли…
Она ищет глазами эту несносную стрекозу и находит ее, вон она — стоит рядом с Витькой, о чем-то говорит… и улыбка до ушей, как всегда.
— Паршивка. — бормочет себе под нос Маша: — вот паршивка, точно ее прибью сегодня вечером…
Квета Моравцова, капитан команды «Олимп».
Просветленная.
— Счёт — двадцать — двадцать. Ничья. — звучит голос судьи и Квета поворачивает голову, глядя на Ярославу Коваржову. Знаменитая пара Яра-Мира, лучшие игроки страны, те, про кого слагают легенды, закаленные бойцы сборной… и она — вбила мяч в потолок! По сути — саботировала победу собственной команды! И ради чего?
Она сглатывает. Вокруг поднимается шум, все аплодируют, встают со своих мест, свист, шум, гам… но она ничего этого не слышит и не видит. Она видит Ярославу, которая стоит прямо, сложив руки на груди со своим фирменным каменным выражением лица, но только те, кто знает ее хорошо — видят, что она — улыбается. Чуть-чуть, кончиками губ… но улыбается.
С каких пор я начала отличать Ярку от Мирки? С каких пор я стала «той, кто знает ее хорошо»? — задается вопросом Квета и не находит ответа.
— Мы не проиграли. — тихо говорит Петра Махачкова, которую нещадно тискает старшая сестра: — Павла! Пусти! Мы не проиграли!
— Как тут проиграть, с таким-то капитаном! — сверкает белоснежными зубами старшая «куница» и Квета не успевает моргнуть, как ее тоже завлекает, затаскивает внутрь бело-рыжего шторма из объятий и поцелуев: — капитан Кветка! Ты молодец! А я думала ты никто, а ты — ого! Переходи в сборную!
— По-пожалуйста! От… отпусти меня! — говорит Квета, начиная понимать нелегкую долю Петры.
— И правда! Молодец Квета! — чья-то рука опускается на плечо, едва она вырывается из цепких объятий Павлы Махачковой.
— Ярослава? — голос у Кветы сразу опускается на полтона ниже. Тут, сейчас, когда матч закончился, когда она уже больше не их капитан, вся тяжесть реальности обрушивается ей на плечи. Она — капитан заштатной команды второй лиги, а Ярослава — Титан. А она позволила себе на нее голос повысить… ну там, в раздевалке. И…
— Капитан. — твердо говорит Ярослава, глядя ей прямо в глаза.
— Капитан. — повторяет за ней Мирослава, становясь рядом.
— Наш капитан. — кивает Петра Махачкова, пытаясь пригладить взъерошенные Павлой волосы.
— … капитан. — с неохотой признает Хана Немцова: — наш капитан.
— А? — Квета чувствует, что у нее начинает подозрительно першить в горле. Я не ваш капитан, хочет сказать она, я капитан только на эту игру. Игра закончилась, вы — Титаны, а я — никто, меня после этого матча даже из этого клуба вышибут в деревню помидоры выращивать. Товарищ Грдличка не простит такого, вы же сами знаете…
Но комок в горле мешает ей говорить. Еще одна ладонь появилась у нее на плече. Легкая, почти невесомая.
— Капитан-Капитан! — звонкий голос.
Комментаторская будочка спорткомплекса «Олимп»
Пан Пехачек и Власта
Пехачек сидел и молчал. Микрофон был включён — красная лампочка горела — но он молчал, и в эфир шёл гул зала, аплодисменты, свист, топот трёх тысяч ног по трибунам, и этого было достаточно.
— … я вел трансляцию с Олимпиады в Мюнхене, Власта. — наконец сказал он, сказал как будто разговаривал сейчас с ней наедине, а не вещал на многотысячную аудиторию.
— И я помню эту трансляцию, пан Пехачек… Йиржи.
— Я вещал с чемпионата Европы в восемьдесят третьем, когда наши были в шаге от победы. Я был в Лос-Анжелесе… но никогда прежде я не видел такого. Пани Коубкова… Власта.
— Да, Йиржи?
— У нас ничья. Двадцать-двадцать и ничья.
— Так и есть.
— Вы не удивлены? Ничья в волейболе… это прямо противоречит правилам.
— Я не удивлена, пан… Йиржи. За этот матч я устала удивляться и теперь просто принимаю все как есть. Московская команда неожиданно показала нам что порой мы все ставим победу на первое место, забывая обо всем. Кто бы не победил в сегодняшнем матче другая команда ушла бы с площадки с горьким осадком в душе, я это знаю, я сама играла за сборную страны. Несмотря на статус товарищеского матча одни проигрывают, а другие — побеждают. Такова правда спорта и жизни. Но сегодня москвичи показали нам что не так уж и важна победа, что есть вещи важней чем стоять на пьедестале и принимать почести. И московская команда не увезет с собой кубки и медали, она увезет нечто гораздо более важное. Наше уважение, нашу дружбу и… судя по Томашу Дворнику — нашу любовь.
— Ты очень романтичная сегодня, Власта. Впрочем, я с тобой согласен. Уважаемые радиослушатели, сегодня мы стали свидетелями того, как спорт — действительно объединяет людей. Вот и сейчас, после того как матч закончился — на площадке происходит что-то удивительное… я такого никогда раньше не видел. Игроки двух команд смешались и… обнимаются! Разговаривают о чем-то, смеются…
— Они знают чешский?
— В такие минуты язык не важен, Власта. Это как встреча на Эльбе — все понятно и без слов.
Арина «Принцесса» Железнова,
Гений следующих поколений женского волейбола по версии журнала «Советский Спорт» за 1984-й год
Арина посмотрела на нее с вызовом, вздернув подбородок. Та ответила легкой улыбкой, так похожей на ту, что порой выдавала Лилька и это ее раззадорило еще больше.
— В распрыжку? Давай? — предложила она, встав рядом с этой Ярой или Мирой, как ее там…
— Máte dobrý tým. — ответила Яра или Мира и кивнула, протягивая руку: — Jsem Jaroslava Kovářová a vy?
— А я Арина Железнова. Так что, в распрыжку? Кто выше? — Арина нетерпеливо пожала протянутую руку.
— Nerozumím. — качает головой собеседница.
— Не розумишь, значит… — Арина оглядывается по сторонам, коротко разбегается и в прыжке — дотрагивается до стойки сетки: — На! Вот так — сможешь?
— Pěkný skok. Ale… — Ярослава прыгает без разбега, с места и… дотрагивается выше!
— Вот ты… прыгаешь хорошо. А мяч в потолок… я тоже могу! — Арина оглядывается: — где бы мячик достать…
Виктор Борисович Полищук,
человек, у которого обязательно будут неприятности
— Виктор Борисович! — голос Курникова. Куратор группы от Конторы — невысокий, плотный, с вечно красным лицом и вечно влажными губами — пробирался к нему через толпу, расталкивая зрителей локтями. Лицо — свекольное. Глаза — навыкате. Галстук съехал набок, и Курников поправлял его на ходу, что делало его похожим на человека, который пытается себя задушить, но не может определиться — хочет он этого или нет.
— Товарищ Полищук! — повторил он, подлетая к скамейке. — Что. Это. Такое.
— Товарищ Курников, — спокойно сказал Виктор. — Матч закончился. Это ничья.
— Ничья⁈ — Курников брызнул слюной. Мелкой, частой, как из пульверизатора. — Какая ничья? Вы с ума сошли? Ваша… ваша эта… — он махнул рукой в сторону площадки, где Лиля стояла рядом с Кветой, — эта девочка — она что, саботажница? Она специально проиграла⁈ Подыгрывала противнику⁈
— Она не проиграла, — сказал Виктор. — Ничья — это не проигрыш.
— Ничья — это позор! — Курников наступал, тыча пальцем Виктору в грудь. — Советская команда не играет вничью! Советская команда побеждает! А ваша… ваша Бергштейн — она нарочно! Я видел! Весь зал видел! Она специально отправила мячи в потолок! Это — саботаж! Это — провокация! Я напишу рапорт! Я…
— Обязательно напишите. — кивнул Виктор: — ну что вы в самом деле? Видите же что все прошло хорошо.
Курников открыл рот. Закрыл. Открыл снова.
— Не передёргивайте! Это международный скандал! Братание с… с ними! — он махнул в сторону площадки, где Арина прыгала рядом с Ярославой, а Алёна кормила Хану конфетой. — Посмотрите, что творится! Они обнимаются! Разговаривают! Это… это несанкционированный контакт с иностранными гражданами! Собирайте своих и в гостиницу! Немедленно! Я…
— Я не вовремя, товарищи?
Голос раздался из-за спины. Негромкий. Спокойный. Тот голос, от которого люди в штатском вытягиваются по привычке, даже если давно забыли, как это делается.
Курников замер. Потом — медленно — обернулся.
За его спиной стоял мужчина в тёмном штатском костюме. Рядом — двое сопровождающих, которые смотрели на Курникова с выражением вежливого безразличия.
— Ермаков, — представился мужчина. Так представляются люди, которым не нужно давить — фамилия давит сама. — Виктор Фёдорович. Очень рад встрече.
Курников побледнел. Свекольный цвет схлынул с лица за секунду — сверху вниз, как вода из ванны. Палец, которым он тыкал в Виктора, медленно опустился. Рот закрылся. Галстук он даже не попытался поправить.
— Т-товарищ генерал-лейтенант, — выдавил Курников. — Я… мы… здесь…
— Я слышал, — кивнул Ермаков. И улыбнулся. Той же открытой, искренней улыбкой, которой улыбался, когда хлопал себя по колену в третьем ряду. — Вы говорили что-то про международный скандал?
— Я… нет… то есть…
— Я посмотрел весь матч, — сказал Ермаков. Повернулся к Виктору. Протянул руку. — Виктор Борисович? Тренер?
— Так точно, — Виктор пожал руку. Крепко, коротко, как пожимают руки люди, которые когда-то носили форму.
— Отличные девочки, — сказал Ермаков. — Отличный матч. Давно не получал такого удовольствия. — Он помолчал, глядя на площадку. — Знаете, я тридцать лет в армии. И я вам скажу — то, что сделала ваша маленькая либеро… это не саботаж.
Пауза. Курников не дышал.
— Это — стратегическое мышление, — закончил Ермаков. — Тактики побеждают в битвах, а стратеги — в войнах. Можно выиграть битву и проиграть войну. С вашей либеро этот номер не прокатит, такие как она — выигрывают войны, не допуская их.
— Обязательно передам это Лиле. Она обрадуется. Хотя, наверное, это поощрит ее на дальнейшие выходки, так что… наверное не буду. — улыбнулся в ответ Виктор.
— Виктор Борисович, — продолжил Ермаков. — Я бы хотел пригласить вашу команду… и чешскую тоже, если они согласятся… к нам. В гости. Праздничный ужин, гостеприимство Центральной Группы Войск. Неофициально, по-простому. Девочки заслужили. — Он снова посмотрел на площадку. — Все заслужили.
— Благодарю, товарищ генерал-лейтенант, — сказал Виктор. — С удовольствием.
Ермаков кивнул. Повернулся к Курникову. Посмотрел на него — сверху вниз, хотя были почти одного роста. Так смотрят генералы.
— Товарищ… как ваша фамилия?
— Курников, — прошептал Курников. — Старший лейтенант Курников.
— Старший лейтенант Курников, — повторил Ермаков, как будто пробовал фамилию на вкус и нашёл её пресной. — Вы сказали — собирать и в гостиницу?
— Я… это… обстановка требовала…
— Обстановка, — Ермаков кивнул. Посмотрел на площадку, где Арина и Ярослава прыгали у сетки, где Алёна и Хана делили конфету, где Лиля держала Квету за руку. — Обстановка, по-моему, прекрасная. Вы не находите?
Курников мгновенно нашёл.
— Так точно, товарищ генерал-лейтенант, — сказал он. — Прекрасная обстановка.
— Вот и хорошо, — сказал Ермаков. — Вот и замечательно.
Он развернулся и пошёл к выходу. Сопровождающие двинулись следом. Курников стоял, глядя им вслед, и галстук его висел набок, и лицо было белым, и руки — по швам, хотя он был в штатском и швов у штатского костюма нет.
Виктор посмотрел на Курникова. Курников посмотрел на Виктора.
— Собирать и в гостиницу? — спросил Виктор.
— Пусть… — Курников сглотнул. — Пусть пока… пообщаются. Обстановка… — он снова сглотнул, — прекрасная.
И ушёл. Быстро. Не оглядываясь.
Виктор постоял секунду. Посмотрел на площадку — на своих девочек, которые уже перестали быть только его, на чужих девочек, которые уже перестали быть чужими. На Лилю, которая стояла рядом с Кветой и что-то напевала.
Лиля Бергштейн, она же «Ирия Гай», инопланетянка с планеты Вестер.
Все получилось как надо и она хмурилась от удовольствия, засунув за щеку кислую конфетку, что дала ей Капитан-Капитан, уже успела обнять и взъерошить волосы премиленькой Кунице, обменятся парой слов с Волшебницей, которая перестала шипеть, расслабилась и преобразилась из Злой Колдуньи в уставшую Волщебницу, которая сказала что Лилька — «darebák a ubožák» и что никакого секрета тут нет, а она просто ладони складывает вот так — и показала как.
Веселая Близняшка оттащила ее от Миленькой Куницы, которая тут же принялась себе волосы поправлять — так мило, что захотелось тут же ее еще потискать!
Но Веселая Близняшка была той, кто поняла ее с полуслова и поддержала, а потому она задержалась с ней, и они поговорили. О том, как это важно на самом деле — чтобы тебя понимали и ценили, как важно чтобы люди друг друга поддерживали, и чтобы мир во всем мире, как Юлька Синицына говорит и еще про то, что три мяча в потолке — это совершенно точно. До Ми Соль а не наоборот.
— Jsi moc dobrý v braní těžkých míčů… — говорила ей Веселая Близняшка.
— Да! И я тоже говорю — там же До Ми Соль, совершенно точно! Посмотри! — она тыкала пальцев в потолок и Веселая Близняшка — кивала, соглашаясь.
— Лилька! — крикнула ей Арина: — ты так легко с ними разговариваешь! Откуда ты чешский знаешь⁈
— Я не знаю! — честно ответила Лиля. Соль — играет детвора… вот и вся моя игра!
Глава 12
Заместитель командующего Центральной Группы Войск по политической части,
подполковник Дмитриев П. А.
— Нет, ты смотри, какие девчата! Ух! — хлопает себя ладонью по колену Виктор Федорович и наклоняется вперед: — ты только погляди на эту мелкую заразу, Петруха! Она же чистая шаровая молния! У меня дочурка такая же… ни секунды на месте не сидит! Ты посмотри, что они творят!
Подполковник Дмитриев Петр Алексеевич бросил взгляд на площадку, еще раз взглянул на Виктора Федоровича и кивнул головой.
— Да. — сказал он: — вылитая ваша Анютка. Я на секунду, тащ генерал. — он встал и протиснулся к выходу из зала, к бетонной арке. Там пальцем подозвал к себе дежурного ординарца, нескладного лейтенанта по фамилии Соловейкин, с выпирающим кадыком и в мешковато сидящей на нем форме.
— Тащ подполковник! — подскакивает лейтенант и Дмитриев — морщится от досады.
— Да тише ты, Соловейчик. — говорит он, понижая голос. Спорткомплекс ревет, на площадке мелькает мяч, девушки взлетают в воздух, так что буквально в метре его уже не слышно.
— И руку не тяни. Слушай, а лучше запиши себе — позвони в часть, пусть они на завтра банкет организуют, все по высшей категории, белые скатерти и все такое. За шашлык и вино прапорщик Иванишвили отвечает, пусть его с боевого дежурства на три дня снимут. Еще нужно автобус гражданский, хороший новый, а не бронированный гроб. И этих… артистов из Московского оперного задержать.
— Как задержать? — выпучивает глаза Соловейчик, который уже держит в руках блокнот и торопливо царапает там что-то карандашом, высунув язык от усердия: — куда задержать? Их же тридцать человек, а у нас гауптвахта дебоширами из восьмой роты занята, лейтенантом Давыдовом и его людьми, которые за свиньей в село поехали на танке…
— Каком кверху, товарищ лейтенант. — строго смотрит на него Дмитриев: — ты как со старшим по званию разговариваешь? И почему у тебя все… торчит где-то не там… и выпирает где не положено⁈ — он тычет пальцем Соловейчика прямо в живот: — где это видано, чтобы советский лейтенант пузо себе отращивал⁈ Советский лейтенант должен быть поджарым как гончая, а ты… наел тут.
— У меня кость широкая, тащ подполковник! Мама всегда мне говорила…
— А что папа твой говорил? Кого нам присылают… а еще Центральная Группа Войск, элита из элит… — вздыхает Дмитриев: — пиши давай! Актеров — задержать. Но не арестовывать, а пусть зампотыл с ними договорится… командировку им продлим и боны на покупку в «Березке» выдадим дополнительные… ну и видеомагнитофоны каждому с табличкой за «активное участие в культурной жизни ЦГВ». Пусть в мастерских выгравируют заранее, чтобы не было мне тут как в прошлый раз, ясно?
— А…
— А в прошлый раз забыли все про это! Соловейчик, ты меня сейчас выведешь.
— Так точно, тащ подполковник! Уже пишу! Актеров… задержать! Актрис — тоже?
— … пиши давай. Что там дальше… да, банкет, экскурсия, все как обычно — на дальний полигон вывезем, на природу, там, где танки водные преграды преодолевают, там и речка есть и пейзаж, и охота и все на свете. Ответственным назначить товарища Иванишвили — за шашлык и вино. Зампотылу сто тринадцатого полка — выделить машины-амфибии, этим, которые из ДШБ — пусть проведут показательные разбивания кирпичей и все такое, как они любят. Театр…
— Может парад?
— Парад планет… никакого парада, Соловейчик. Пузо втяни!
— Оно не втягивается, тащ подполковник! Я и утягивать пробовал, широким шарфом, мне врач сказал, что это не жир, а особенности пищеварительного тракта, у некоторых людей…
— Еще два слова и ты у меня на гауптвахте сегодня ночевать будешь, товарищ лейтенант. Вместе с Давыдовым и его свиньей.
— … так точно, тащ подполковник!
— Да не ори ты так… — Дмитриев оглядывается назад, на генерала Ермакова, который хлопает себя ладонью по колену и что-то кричит, болея за своих.
— … наверное еще оркестр? — подает голос переминающийся с ноги на ногу Соловейчик: — и прапорщика Вознесенскую тоже с боевого дежурства снять? Чтобы тащ генерал…
— Товарищ генерал сам с товарищем прапорщиком разберется. — обрывает его Дмитриев: — это что за намеки, Соловейчик⁈
— Да никаких намеков, тащ подполковник! Я же просто… ну чтобы нашему Виктор Федоровичу… ну вертикальную радость доставить!
— Я тебе дам товарища Вознесенскую, Соловейчик! — грозит ему пальцем Дмитриев: — у нас тут политическое мероприятие на носу, а ты мне саботаж устраиваешь! Запиши — прапорщика Вознесенскую назначить на боевое дежурство на пост ВОС-15 на все… на всю неделю! Потом пусть в кадрах сразу отпуск ей дадут, на Черное Море или откуда она там…
— Она с Прибалтики, тащ подполковник! Только там такие натуральные блондинки водятся! И с такими вот…
— А ну руки убери от своей груди, ты же советский офицер, Соловейчик! — шипит на него Дмитриев, испытывая жгучее желание надавать Соловейчику подзатыльников и пинков прямо под бетонной аркой выхода из спортивного комплекса «Олимп». Зал за его спиной затихает. Дмитриев оборачивается. Все смотрят наверх, и он тоже — смотрит наверх. Находит взглядом третий мяч, вбитый в перекрытие потолка.
— Запиши. — говорит он, не отрывая взгляда от потолка: — два автобуса. И команду нашу по волейболу тоже пусть соберут… да, точно. Два автобуса.
— Два автобуса… не бронированные гробы… команду…
— И банкет вдвое увеличить… и пресса, нам нужна пресса.
— «Красную Звезду» оповестить? Павлов сейчас как раз в Праге, он из «У Костров» не вылезает уже неделю как, синий как стекло, кривой как турецкая сабля, тащ подполковник! И бабу какую-то себе завел, страшная — жуть! И в очках. Но политически подкованная, в прошлый раз как я видел — «Интернационал» хором пели…
— Тащи его сюда, чтобы завтра был трезвый и без бабы, а то уедет на Большую Землю с волчьим билетом и хрен ему, а не заграничные командировки. — Дмитриев задумывается: — но этого мало. Нужна еще большая пресса, а не армейская… Соловейчик!
— Так точно, тащ подполковник!
— Сходи в комментаторскую будочку и с комментаторами поговори, нам нужна чешская пресса. С Магдой из Lidové Noviny я и сам поговорю, но нам еще кто-то нужен… — он вглядывается в потолок, потом опускает взгляд вниз, туда, где игроки обеих команд смешались на площадке. Бросил взгляд в сторону, так и есть, Виктор Федорович поднимается с места, ищет его взглядом.
— Держись за мной. — приказывает он Соловейчику: — и все записывай! Память у тебя дырявая, а бумага слово держит!
— Па-мять… ды-ря-вая… — высунув язык от усердия выводит Соловейчик. Дмитриев только глаза закатывает. Торопится к Ермакову.
— Петруха, ну ты видел! — хлопает его по плечу генерал: — ай, какие молодцы девчата! Пошли с тренером поговорим, а то его сейчас комитетчик загнобит… нехорошо. И что бы такое придумать, а? Хорошо сыграли, просто праздник какой-то… но…
— Может к нам их пригласить? На банкет? Как обычно — на дальний водный полигон и экскурсию?
— А точно! Так и сделаем! Это я молодец, что придумал! — радуется генерал: — ты там распорядись, Петруха, чтобы значит…
— Иванишвили, вино и шашлык.
— Да! И…
— Белые скатерти, дом офицеров, дальний полигон. Уже.
— Угу… и это…
— Актеров из Москвы задержат, пусть еще концерт дадут.
— В точку. Ладно, пошли, тренера выручать, а то он парень молодой, задавит его этот шнырь… — генерал грузно двинулся вниз по ступенькам.
— Особист. — говорит Соловейчик за спиной у Дмитриева: — такие они все сволочи, тащ подполковник. Помните того шныря что приезжал с делегацией по культурному обмену? Как он в газгольдер упал и…
— Отставить, Соловейчик.
— Есть отставить, тащ подполковник! Я же только хотел…
— И он не особист, а комитетчик.
— Все равно шнырь, тащ подполковник.
— … запиши — гостиницу им продлить и с комитетом по спорту созвониться, мы их тут на несколько… на три дня, нет пиши сразу на неделю оставим. Пусть девчонки по Праге погуляют. А с комитетчиком я сейчас поговорю. — и он ускоряет шаг, догоняя генерала Ермакова как раз в момент как тот пожимает руку тренеру команды.
— … так что приглашаем всех к нам! Так сказать, гостеприимство Центральной Группы Войск! — разводит руками генерал. Дмитриев вздыхает. Смотрит как Ермаков вытирает ноги об комитетчика и уходит в закат. Выдвигается вслед за ним и встает перед тренером.
— Виктор Федорович имел в виду не прямо сегодня. — успокаивает он молодого парня в синей мастерке: — он понимает, что вы устали. Сегодня можете отдохнуть, нам все равно нужно время и с чешской стороной договориться.
— Но… у нас билеты на завтра уже и… — говорит парень, но Дмитриев перебивает его.
— Не переживайте, — говорит он: — все уладим. Здесь, в ЦГВ слово Виктор Федоровича все решает. С комитетом договоримся… с обеими комитетами. Гостиницу вам продлим. Скажем… недельку, а? Не хотели бы ваши девочки недельку по Праге погулять? День-два, само собой разумеется, у нас, но потом… мы и купоны вам подарим и грамоту выпишем благодарственную. А если согласитесь товарищеский матч без счета сыграть… так, чтобы класс продемонстрировать — в долгу не останемся.
— Ну, если так вопрос ставить… — тренер разводит руками: — какие могут быть возражения, тащ подполковник?
— О, наш человек. — кивает Дмитриев: — служил? Сразу видно.
— У нас только куратор… товарищ Курников… вон он пошел.
— Заберемся. Соловейчик!
— Я!
— Этого Курникова задержи-ка. Скажи на пару слов…
— Так точно, тащ подполковник! Задержать шныря!
— А с вами… действуйте согласно заранее установленного плана, товарищ тренер, не беспокойтесь. Мы всем займемся. — он пожал руку тренеру на прощание, еще раз кинул взгляд на площадку, где невысокая либеро со светлыми, короткими волосами уже обнималась с кем-то их чешской команды и покачал головой. Точно, как Анютка…
На секунду представил эти фотографии в газете, советская и чешская девушки — обнимаются на площадке, соперницы в спорте, друзья по жизни. Такая картинка стоила тысячи слов… определенно ему нужна пресса! Образ советского человека не как солдата с автоматом в руке, верхом на бронированной громаде защитного цвета, а как хрупкой девушки со светлыми волосами, которая искренне радуется за свою новую подругу… те, кто только что был по разные стороны от сетки, по разные стороны от прицела — обнимаются и улыбаются друг другу.
Такой образ перебьет любые сплетни про трения между местными и советскими войсками… тем более в свете «подвигов» некоторых молодчиков, повадившихся в села за самогонкой и девчонками на танках гонять… зла на них не хватает.
— Тащ подполковник! — откуда-то появляется Соловейчик: — разрешите доложить! Шнырь задержан! Пытался оказать сопротивление, паскуда такая, но Антипов у нас здоровенный, у него кулак как моя голова, заломали супостата!
— Мать моя женщина. — сказал Дмитриев: — ты чего творишь, товарищ лейтенант?
— Да что ему сделается, тащ подполковник! Он же шнырь, у него спина гибкая.
— И куда вы его задержали? — вежливо интересуется Дмитриев: — куда вы комитетчика засунули, деятели науки и культуры?
— Так это… по ситуации, тащ подполковник! В комнату для допросов!
— Откуда на стадионе комната для допросов?
— Ну… пока в душевой заперли. Там как раз слив в полу есть…
— Однажды вы все у меня допроситесь. — вздыхает Дмитриев, поворачивается к тренеру и разводит руками: — извините, вынужден удалиться, как видите — дела. Понаприсылают таких… — он сдерживает себя: — Соловейчиков…
— Это редкая фамилия, тащ подполковник, Соловейчиков много не бывает. У нас на весь Ростов всего парочка и то…
— Веди меня уже… — машет рукой Дмитриев: — куда вы там этого Курникова засунули. И напомни тебе два наряда вне очереди вкатать как приедем в расположение.
— Да за что, тащ подполковник⁈
— Три.
— Есть три наряда вне очереди! Сюда вот, тащ подполковник, там у них душевая… и дверь с замком, прочная. Я велел караул поставить…
Они прошли по коридорам, шум и гул стоящий внутри комплекса — стал удалятся, становится тише. Бетонные стены, тусклое освещение лампами дневного света наверху, третья — мигает неровным светом, кафель под ногами. У дверей душевой — сержант навытяжку, здоровенный, под два метра, автомат в его руках смотрится как игрушка.
Дмитриев задержался, остановил взгляд на примкнутом штыке, приподнял бровь, повернувшись к лейтенанту, семенившему позади.
— Так это… — сглотнул Соловейчик: — распоряжение командующего чтобы патронов в город не выдавали во избежание инцидентов. А вдруг он — того? Дернется?
— И вы его штыком приколете. — кивает Дмитриев: — в душевой.
— Не хотелось бы. — признается Соловейчик: — но Антипов может. Он у нас в подсобном хозяйстве свиней режет каждый четверг. И вообще деревенский парень.
— А ведь я мог бы быть пианистом. — вздыхает Дмитриев.
— Что вы сказали, тащ подполковник?
— Ничего. — он открывает дверь в душевую и проходит внутрь. Внутри небольшого помещения с кафелем на полу и стенах, с маленьким окошком-отдушиной наверху — нетерпеливо меряет шагами пространство человек в мятом пиджаке с расстегнутой рубашкой, держащий в руке замученный галстук.
— Наконец-то! — восклицает он, увидев Дмитриева: — товарищ подполковник! Вы командир этих… сатрапов⁈
— Некоторым образом. — кивает Дмитриев: — а вы товарищ Курников? Куратор группы советских спортсменов?
— Это безобразие! — комитетчик тычет свое удостоверение в лицо Дмитриеву: — да вы знаете кто я такой⁈ Какие у вас неприятности могут быть⁈ Под трибунал! Всех! Да вы все сядете! Рукоприкладство! Бунт!
— Соловейчик… — роняет Дмитриев в воздух и сзади материализуется нескладная фигура лейтенанта.
— Здесь, тащ подполковник!
— Соловейчик, я не расслышал что ты там про особиста рассказывал? Того что с делегацией по культурному обмену приехал?
— При чем тут…
— Так упал он в газгольдер, тащ подполковник. Как есть упал. Это ж только называется культурно «газгольдер», а на самом деле яма с дерьмом, куда подсобное хозяйство отходы от свиней сливает, оно перегнивает и природный газ получается… а особист этот полез на экскурсии чего-то там высматривать, видать померещилась ему среди свиного дерьма антисоветчина… ну или то, что парни из сто тринадцатого там флягу с самогоном прятали. Вот не лез бы куда не надо и не было бы ничего, а он полез. Хорошо, что каску надел, если на производстве, то завсегда с каской нужно ходить. А там в газгольдере если лезешь, то нужно либо дыхательный аппарат закрытого цикла как у подводников, тащ подполковник, либо дыхание задержать. Потому как вонь — это одно дело, а отсутствие кислорода — совсем другое. Ну конечно хапнул особист антисоветчины полной грудью и сознание потерял мгновенно. И упал вниз, а там четыре метра, тащ подполковник! Хорошо, что дерьма полно было, удар смягчило, но по дороге он же головой об балку перекрытия ударился… хорошо, что каска на нем была, кабы не было бы каски, так голову бы проломил, а так… только улыбнулся.
— Улыбнулся?
— Так точно, тащ подполковник — улыбнулся! Врачи потом сказали, что это нервное и что можно операцию сделать чтобы он улыбаться перестал, но гарантии никакой конечно нет. А так, достали его почти сразу, он и дерьма нахлебаться толком не успел… правда забыл, как его звать и улыбается все время, но в остальном — как новенький! Отмыли его от дерьма и в госпиталь отправили, а потом в дурку сразу, потому что он в госпитале медсестру покусал и что-то гадкое сказал про советский строй и Леонида Ильича…
— Да как вы… вы мне угрожаете⁈ — вспылил комитетчик, вскидывая руку с зажатым в ней галстуком: — да я вас! Сгною!
— Разрешите доложить, тащ подполковник, вот же гнида. — говорит Соловейчик: — а давайте Антипова позовем и штыком его приколем, скажем что с ума сошел и кидаться на советских офицеров начал, у нас и выбора не было. Антипов свой парень, подтвердит. У него деда в тридцать седьмом репрессировали…
— Вы что себе… — комитетчик сбледнул с лица и начал оглядываться по сторонам, но нашел только кафель и слив в полу. Он попятился к стенке и уперся в нее стеной, не сводя взгляда с Дмитриева.
— А то можно чтобы пропал. — продолжает Соловейчик: — в том же газгольдере, его все равно никто чистить не будет никогда… тащ майор Ковальчук говорит, что проще его в бетон закатать и новый выстроить чем старый чистить. Правда ребята из сто тридцатого расстроятся, они уже привыкли там самогон прятать. Знаете сколько людей по миру пропадает без следа? Жуть. Я читал что инопланетяне похищают… а кого им похищать как не особистов? На черта им обычный лейтенант, тащ подполковник?
— Закройся, Соловейчик. — говорит Дмитриев, выпрямляясь. Смотрит на комитетчика, дошел он до кондиции или еще нет. Кивает. Дошел.
— Товарищ Курников. У военных своя юрисдикция. Мы не подчиняемся комитету, у нас — особый отдел группы войск. Который подчиняется товарищу Ермакову. И под трибунал только он нас и может отправить, а не вы. — Дмитриев достает пачку сигарет из кармана, еще раз смотрит на комитетчика: — он тут хозяин. Вам понятно?
Глава 13
Радость закончилась в раздевалке. Как выключателем щёлкнули — был свет прожекторов, стала полутьма коридоров, бетонные стены, выкрашенные снизу в темно-синий цвет и едва освещенные тусклыми неоновыми лампами дневного света. Была площадка, тысячи стоящих людей, аплодисменты, от которых вибрировали рёбра, большой палец маленькой русской либеро и весна посреди зимы — а потом дверь раздевалки захлопнулась и наступила тишина, в которой стало слышно, как капает вода из крана и как тренер Гавел шумно дышит, пытаясь себя сдержать.
Квета стояла перед ним, как стояла всегда — прямо, руки вдоль тела, подбородок чуть приподнят и смотрела в пространство стеклянными глазами.
За её спиной вдоль стены, на низкой деревянной скамейке сидела вся команда. Хана Немцова прижимала к себе полотенце, комкая его в руках. Петра Махачкова смотрела в пол. Павла сидела рядом с сестрой, положив ей руку на колено — спокойно, тяжело, как кладут руку на гранату, чтобы не откатилась. Мирослава Коваржова изучала свои ногти. Ярослава Коваржова стояла у дальней стены, прислонившись к ней спиной, руки сложены на груди — и смотрела на тренера спокойным, серьезным взглядом.
— Кто-нибудь может мне объяснить, — начал Милош Гавел тихо, и тихо у него было страшнее, чем если бы он кричал во всю глотку. — Объясните мне, что произошло на площадке.
Никто не ответил. Капала вода. Где-то за стеной гудел зал, который всё ещё не разошёлся, тысячи человек ещё топтались, переговаривались, кто-то смеялся, может быть, даже хлопал, но здесь, в раздевалке — тишина. Бетон. Кафель. Запах пота и разогревающей мази.
— Я спрашиваю, — тренер повысил голос на одну ступень, — что произошло на площадке? Кто мне ответит?
— Мы сыграли вничью, — сказала Квета. Потому что капитан отвечает первым. Пусть она капитан тут в последний раз, а с этими игроками и вовсе — в первый и последний, она — «калиф на час», но в этот последний раз и в этот час — она все еще капитан.
— Вничью! — тренер хлопнул ладонью по столу. Стол был маленький, канцелярский, за ним подписывали протокола и замеряли давление игрокам перед матчем.
От хлопка тренера — на столе подпрыгнула чашка с недопитым кофе, выплеснув коричневую лужицу на протокол матча. — Вничью! В волейболе! Ты хоть слышишь, что говоришь, Моравцова? Ничьей в волейболе не бывает! Это — недоразумение! Это — позор!
— Людям понравилось, — тихо сказала Петра Махачкова, не поднимая глаз от пола. Павла сжала её колено.
— Людям цирк тоже нравится! Клоуны на арене! — тренер развернулся к ней. — Ты в цирке выступаешь, Махачкова? Ты же игрок национальной сборной, Петра! Может тебе тоже красный нос надеть и на арену⁈ Будешь там шуточки свои отмачивать!
Петра замолчала. Опустила голову ещё ниже. Павла рядом с ней окаменела, и Квета увидела, как побелели костяшки на руке, которой та держала сестру за колено.
Квета хотела что-то сказать, перевести огонь на себя, это же её работа — принимать удар, но он уже развернулся. К дальней стене, где стояла Ярослава Коваржова.
— Коваржова. — голос тренера упал на октаву. Это было хуже крика. — Ты. Лучшая подающая страны. Гордость сборной. Ты стоишь на линии подачи. Международный матч. Счёт двадцать—двадцать. И ты — отправляешь мяч в потолок.
Ярослава не шевельнулась. Смотрела на тренера. Молча.
— Это случайность, Коваржова? — тренер шагнул к ней. — Скажи мне, что это случайность. Скажи, что у тебя дрогнула рука. Что ты не рассчитала. Что ветер подул. Что…
— Я не буду вам врать, тренер. — сказала Ярослава. Спокойно, ровно, как подаёт — с места, без замаха, но так что мяч летит как пуля. За сто километров в час.
Милош побагровел. Шея, которая и так была красной, стала бордовой, щека дёргалась уже непрерывно, а кулаки сжались так, что Квета на секунду подумала — ударит. Нет конечно, не ударит. В конце концов он и сам — тренер национальной сборной, а на таком уровне кулаками не машут. Тем более что, если бы дело дошло до драки — Ярослава победила бы.
— Ты! — он ткнул пальцем в Ярославу. — Ты понимаешь, что ты наделала⁈ Это — саботаж! Это — международный скандал! Когда товарищ Грдличка…
Дверь раздевалки открылась. Без стука. Тихо, мягко — как открывается дверь, когда за ней стоит человек, которому не нужно стучать.
— Помяни дьявола… — пробормотала Квета себе под нос.
Он вошёл неторопливо, будто прогуливался по парку. Невысокий, худощавый, в сером костюме, который сидел на нём так, словно костюм был благодарен за возможность. Очки в тонкой металлической оправе. Залысины. Аккуратные, ухоженные руки.
Тот самый человек что стоял за «заменами» в составе городского клуба второй лиги, когда вместо ее девчонок весь клуб стал витриной национальной сборной. Который на самом деле стоял за приказом усадить Квету на скамейку запасных, потому что она одна осталась из всей своей команды и могла «не соответствовать уровню».
Человек, который может выкинуть ее из ее клуба, вообще из спорта и ему даже приказывать не придется, достаточно бровь поднять и все — Квета Моравцова станет персоной нон грата во всех спортивных клубах страны. Ее даже на порог пускать не станут, отворачиваясь как от зачумленной, как будто она проказой болеет.
Она вдруг остро пожалела, что вышла на площадку, что бросила вызов тренеру, что вообще встала сегодня с утра с кровати, могла бы лежать, сказать, что заболела, завернуться в одеяло и лежать… а теперь ее уволят. А она не хочет быть уволенной! И не только потому, что капитан городской команды — это уютная квартирка в Праге и повышенная заработная плата от муниципалитета и Комитета Спорта, не только потому что тут льготы и премии… и даже — не столько потому. Она бы осталась и играла бесплатно, вот ей-богу. Ей нравилась игра. А теперь… теперь она уедет к бабушке в деревню… а помидоры там выращивать не надо, бабушка и сама справляется. Что она делать там будет? Коровам хвосты крутить?
Тренер же замер с вытянутым пальцем, всё ещё направленным на Ярославу. Рот открыт. Слово «Грдличка» застряло у него в горле, как кость, — он только что произнёс это имя как угрозу, и вот угроза материализовалась. Помяни дьявола…
— Милош, — сказал Грдличка негромко. — Что за шум?
— Товарищ Грдличка… — тренер опустил руку. Палец, которым он тыкал в Ярославу, медленно согнулся и спрятался в кулаке. — Я… мы… тут обсуждаем итоги матча…
— Я слышал, как вы обсуждаете, — Грдличка чуть наклонил голову. — Из коридора слышал. — он помолчал, давая тренеру прочувствовать эту паузу. — Очень… эмоционально обсуждаете.
Милош побледнел. Квета видела, как красное отступает с его шеи — сверху вниз, как отлив.
Грдличка не стал ждать ответа. Он обошёл тренера — именно обошёл, по дуге, как обходят неодушевленный предмет, — и оказался перед девочками. Перед скамейкой, на которой сидели Хана, и Петра, и Павла, и Мирослава. Перед Ярославой, которая всё так же стояла у стены.
— Девочки, — сказал Грдличка, и его голос был тёплым. Не горячим — тёплым. Как батарея в хорошо отапливаемой квартире. Такая же надежная и такая же бесчувственная. — Я посмотрел матч. Весь, от начала до конца.
Пауза. Он снял очки, протёр их платком, надел обратно. Этот жест Квета тоже знала — он так делал, когда хотел, чтобы все смотрели на него, а не друг на друга.
— Я горжусь вами, — сказал он.
Хана подняла голову. Петра перестала изучать пол. Даже Мирослава оторвалась от своих ногтей.
— Вы показали характер, — продолжал Грдличка, неторопливо прохаживаясь перед скамейкой. — Вы не сдались. Вы не опустили руки. Вы играли до последнего мяча. Три тысячи человек видели это. Три тысячи человек встали и аплодировали нашим девочкам. Вот что я видел, когда смотрел этот матч.
Квета слушала и чувствовала, как внутри поднимается что-то странное. Не радость. Не облегчение. Что-то холодное и скользкое, как рыба, которую держишь в руках и не можешь удержать.
Он переобувается, подумала она. Прямо сейчас, на моих глазах. Три недели назад он хотел, чтобы мы размазали русских по площадке, а сейчас — «горжусь». Стены тонкие, товарищ Грдличка. Я слышала тот звонок.
— … и особенно, — Грдличка остановился, — особенно я хочу поблагодарить нашего капитана. — Он повернулся к Квете. — Квета.
Она выпрямилась ещё чуть-чуть, хотя казалось — дальше некуда.
— Ты держала команду. В сложнейших условиях, против очень сильного соперника, с травмой — ты держала команду, — Грдличка говорил, глядя ей прямо в глаза, и в его взгляде была та самая теплота, батарейная, системная. — Я это запомню. Да что я… кто я такой? Люди запомнят это! — он театрально взмахнул рукой.
Квета молча кивнула. Потому что если она откроет рот, то может сказать что-нибудь такое, чего старый лис не простит. Например: «А помните, как вы звонили директору и требовали включить сборниц в состав? Это тоже чтобы я держала команду?» Или: «Вы горды? Правда? А если бы мы проиграли — тоже гордились бы?»
Но она не сказала. Потому что три года в клубе «Олимп» учат не только подбородок держать.
— Милош, дружище, — Грдличка повернулся к тренеру. Тот стоял в стороне, у стола с пролитым кофе, и казался меньше, чем был. Грдличка смотрел на него с выражением мягкого сожаления — так смотрят на собаку, которая опрокинула миску. — Девочки устали. Они заслужили отдых. Не нужно их… — пауза, подбор слова, — огорчать.
Это было унизительнее любого крика. «Не нужно их огорчать» — сказанное при девочках, при команде, при всех.
Тренер кивнул. Молча. Квета увидела, как на его виске вздулась жилка, и подумала — вот ещё один человек, который всё понимает, но молчит.
— Теперь о делах, — Грдличка сел на край стола, легко, непринуждённо, как будто это был его стол в его кабинете. Чашка с пролитым кофе оказалась рядом с его бедром, и он аккуратно, двумя пальцами отодвинул её подальше. — Советская сторона пригласила нас на официальный приём. Командующий Центральной Группой Войск, генерал-лейтенант Ермаков. Лично.
Тишина. Даже Хана перестала комкать полотенце.
— Едем завтра. Форма одежды — парадная. В вашем случае — спортивная. — Грдличка обвёл взглядом девочек. — Все идут. Без исключений.
— Генерал? — переспросила Мирослава. — Настоящий генерал?
— Настоящее не бывает, — ответил Грдличка, и Квета уловила в его голосе нотку, которой раньше не слышала. Старый лис предвкушает поездку… почему-то она ему выгодна. Личная встреча с командующим Центральной Группой Войск, фактически — с главой военной администрации, с тем, кто представлял СССР в этой стране. Конечно выгодна. Он хотел утереть нос Советам, но, если удастся обернуть все к своей выгоде — готов сотрудничать. Позвоночник у старого лиса такой гибкий, что как бы не резиновый.
— Там будет пресса, — продолжал Грдличка. — Наша пресса. Lidové Noviny, может быть Rudé Právo. Фотографы. — Он посмотрел на Квету. — Капитан, проследишь, чтобы все были в порядке. Причёски, форма, улыбки. Это важно.
Улыбки. Он сказал — улыбки. Как будто можно приказать улыбаться. Хотя… наверное можно. Вот, например он — только что приказал, подумала Квета, все еще сдерживая свои слова внутри себя.
— Этот матч, — сказал Грдличка, и голос его стал чуть тише, чуть задумчивей, как у рассказчика, который подходит к морали басни, — этот матч — лучшее, что случилось в нашем спорте за последние десять лет. Может быть — за всю историю. Тысячи человек увидели наших девочек. Завтра о них узнает вся Прага. Послезавтра — вся страна. — Он помолчал. — Ничья? Пусть ничья. Ничья с «Крыльями Советов» — это достижение, которым можно гордиться. Маленький клуб из Праги — и великие «Крылья». На равных.
На равных, подумала Квета. На равных — потому что вы запихнули в состав игроков национальной сборной. Потому что без Ярки и Мирки, без Павлы и Петры — мы бы проиграли в первом же сете. И вы это знали. И я это знаю. И все в этой раздевалке это знают.
Но «маленький клуб из Праги» звучало красиво. Звучало — газетно. Она почти видела заголовок, набранный жирным шрифтом на первой полосе.
— Вопросы? — спросил Грдличка, поднимаясь со стола.
Тишина.
— А… — начала Хана.
— Нет, — сказала Павла.
— Я ещё ничего не…
— Нет, Хана.
— Но Томаш Дворник…
— Заткнись, Хана. Закройся. Потом поговорим.
Грдличка приподнял бровь, но не стал спрашивать. Одёрнул пиджак. Поправил очки. Посмотрел на тренера — коротко, как смотрят на мебель, проверяя, стоит ли на месте.
— Милош, на пару слов. — сказал он, направляясь к двери.
Это было не приглашение. Трене двинулся за ним, как привязанный, и Квета на мгновение поймала его взгляд — затравленный, злой, стыдный — и тут же отвела глаза, потому что нет ничего хуже, чем смотреть на человека, которого унижают, и не иметь возможности помочь.
Дверь закрылась.
Секунду стояла тишина. Две. Три.
— Ну, — сказала Павла Махачкова, выдохнув. — Это было…
— Отвратительно. — закончила Ярослава. Все повернулись к ней. Она всё так же стояла у стены, руки сложены на груди, и смотрела на закрытую дверь — туда, где ушли Грдличка и Гавел. — как хорошо, что я не политик. Как хорошо, что я просто в волейбол играю.
— Точно. — кивнула ее сестра, подошла к ней и ткнула кулаком в плечо: — ну ты даешь, Ярка. Не ожидала.
— Никто не ожидал, — откликается Павла Махачкова: — я так обалдела, когда ты мяч — в потолок! Думала тебя сейчас расстреляют. Вот выведут за угол и того… решением военного трибунала за саботаж.
— Ветер изменился. Теперь нами гордятся. — хмыкает Хана Немцова, садясь на скамейку: — а я думала, что все, конец моей карьере… вам-то хорошо, у вас у всех чемпионские медали и титулы, а я недавно в сборной, меня бы выкинули и все! Кстати, никто не знает, Томаша Дворника тоже пригласили на завтра?
— При чем тут он? — хмурится Павла.
— Ну как… он же — звезда! А звезд обычно приглашают! Видели, как он на Ярку потом смотрел⁈ Эх… — Хана чешет затылок: — знала бы, так сама этот мяч в потолок…
— Ты бы не смогла… — тихо говорит Петра Махачкова: — там пятнадцать метров… у Ярки рука сильная и удар поставленный, а ты — либеро…
— Ну и что? Вон с той стороны либеро — два мяча подряд туда вколотила! Если бы ее не убрали с площадки, то и третий бы… — Хана задирает голову и разглядывает потолок в раздевалке.
— Неа. — упорствует Петра: — не смогла бы.
— Еще как смогла бы! Если бы захотела!
— Ты себя с их либеро не сравнивай. — говорит Ярослава: — я и сама не была уверена, что получится. Вертикально вверх чтобы послать… у меня чуть связки не лопнули. Кроме того, я с подачи это сделала, сама себе мяч подкинула, а та — с удара, подстраиваясь под атаку! Не, так бы и я не смогла бы.
— И я. — кивает Мирослава: — хотя уж у меня такого и в мыслях не было.
— Вы слышали? Там фотографы будут! — вскидывается Хана Немцова, поспешно переводя тему: — надо бикини взять! Вот появятся мои фотки в купальнике на обложках журналов и Томаш Дворник в меня сразу влюбится!
— Ты бы с таким энтузиазмом на площадке работала. — откликается Павла Махачкова: — как себе женихов ищешь.
— И чего вы все в этом Дворнике нашли? — пожимает плечами Ярослава, стягивая с себя майку: — он же дохлый такой… видели тренера у «Крылышек»? Вот кто настоящий мужчина, такой прижмет так прижмет!
— В комитете сплетни ходят что он и его девочки… только вы никому! — понижает голос Хана Немцова: — клянетесь⁈
— Конечно клянусь! — говорит Павла и придвигается чуть ближе.
— Детский сад. — фыркает Мирослава, — Нашли кому верить, этому болтуну Микашеку! — но наклоняется ближе.
— … да что ты такое говоришь, Мирка! — всплескивает руками Хана: — проверенная информация! Гарантированный источник! Точно тебе говорю, мне друзья из нашего комитета звонили, а им — из Советского комитете по спорту рассказали! И я знакома с многими людьми в комитете!
— Ну-ка, например с какими?
— … с Микашеком… но в этот раз он правду сказал! Все как есть! Тренер этот мускулистый — он перед каждым матчем раздевает всю команду, смазывает маслом и…
— Оливковым? Или сливочным?
— … не буду я вам ничего рассказывать! Издеваетесь⁈
— Да ладно тебе! — улыбается Ярка, стягивая с себя шорты: — рассказывай давай, интересно же…
— А чего она…
— Давай уже рассказывай, а то я все в душ никак не могу пойти, пока не закончишь.
— Ну так вот… — Хана наклонилась вперед, глаза у нее блестели: — представляете! Маслом! Всех и каждую и…
Квета вздохнула и откинулась назад, почувствовав что этот очень долгий матч наконец закончился.
Глава 14
— … делу укрепления дружбы между нашими народами! Добро пожаловать! Сегодня мы покажем вам силу и мощь Советской Армии, стоящей на страже завоеваний социализма, ограниченный контингент которой несет боевое дежурство на переднем крае защиты стран Варшавского Договора! — заканчивает речь офицер с погонами подполковника и дает отмашку.
Тотчас в дело вступает оркестр, выдувая золотую медь из всех своих тромбонов, валторн, фаготов и бас-геликонов, ударили барабаны, взметнулись вверх два флага — Чехословацкой Социалистической Республики и Союза Советских Социалистических Республик.
Стоящий тут же на плацу военные все как один — прикладывают руки к головным уборам, отдавая воинский салют, гражданские — вытягиваются, а спортсменки обеих команд замирают по стойке «смирно». Звучат гимны обеих стран.
— Все, все… — поворачивается к Виктору подполковник Дмитриев: — с официальной тягомотиной покончено, не переживайте. Дальше — экскурсия, покажем все что захотите… потом — торжественный обед! После обеда — выедем на дальний водный полигон, покажем технику, десантники наши покажут, что умеют, сыграем в игру на свежем воздухе, шашлык, вино, природа! А там — назад, выступление московских артистов, культурная программа. На ужин повара обещали что-то сногсшибательное приготовить…
— Мы так лопнем, тащ подполковник. — отвечает Виктор: — хотя приятно конечно…
— А с парашютом можно прыгнуть? А из пулемета пострелять? А на танке прокатиться⁈ — тут же влезает Лиля Бергштейн.
— Ну… с парашютом это сперва подготовку пройти нужно… минимальную. Хотя если с инструктором, пристегнувшись — то можно. — кивает офицер: — пострелять — не вопрос, постреляете из всего чего хотите, хоть из гаубицы. На танке прокатим.
— Ура! — хлопает в ладоши Лиля: — давненько я из пулемета не стреляла!
— Хм? — приподнимает бровь офицер.
— Лиля из семьи военных. — поясняет Маша Волокитина: — вы не подумайте, пулемета у нас в команде нет.
— Как нет? — хмурится Лиля: — значит мы старый «Максим» выкинули?
— Не обращайте на нее внимания. — вздыхает Маша: — а что за игра после обеда на полигоне будет?
— … а это… — подполковник машет рукой: — да решили сыграть с вами, дать вам, так сказать, показать себя. Нет, если устали, то можете не играть, у нас все равно две команды есть — правда все мужские. Чемпионы ЦГВ!
— Обе?
— У нас всего две команды. Так что по очереди чемпионами и становятся.
Валентина «Валькирия» Федосеева
— Да ничего особенного знать и не нужно, девушка! — сияет улыбкой прапорщик с седыми усами: — ложитесь на расстеленный брезент, прикладываете свою щечку к прикладу… он так и называется «приклад» — от слова «прикладываться»! К плечу только прижмите его посильней, а то если с размаху отдачей приложит, то синяк потом будет! Ложитесь, прикладываетесь и нажимаете на спусковой крючок, нажимаете и держите пока патроны не закончатся!
— Ничего особенного значит не нужно знать… — Валя опускает взгляд на стоящий перед ней на земле пулемет. Большая штуковина, думает она, наверное, тяжелая. А смогу ли я его в одной руке удержать?
— Ничего! — мотает головой прапорщик: — машинка простая и надежная! Пулемет Калашникова модернизированный, калибр семь шестьдесят два, скорострельность шестьсот пятьдесят выстрелов в минуту, а у нас в коробе всего сотня, так что быстро отстреляетесь. Раз и все! Я бы сказал конечно, что оружие никуда не направлять кроме как в сторону мишеней и не вести огонь пока распорядитель стрельб не скажет, но… — он пожимает плечами: — он же на земле стоит, на сошках, вы никуда и не выстрелите кроме как туда… — он машет рукой в сторону мишеней: — так что ложитесь и стреляйте.
— А этим пулеметом можно с одной руки стрелять? — задает вопрос вездесущая Лилька, которая вертится тут же, разглядывая пулемет и прапорщика.
— Как с него постреляешь с одной руки, когда он девять кило весит? — удивляется прапорщик: — никак нельзя! Не удержишь. Да и патроны на ветер… никуда не попадешь…
— А я из пистолета стреляла! Одной рукой! — похвасталась Лиля: — Валька! А ты можешь…
— Занять позицию для стрельбы! Посторонние — покинуть стрелковый рубеж! — прозвучало в громкоговорителе.
— Я не посторонняя! — обиделась Лиля.
— … те, кто сейчас не стреляют! — поправились в громкоговорителе. Неугомонная Лилька покинула рубеж, а Валя снова присмотрелась к пулемету. Девять килограммов, да?
— Все! — раздается голос сзади. Валя оборачивается. Прапорщик отошел назад, тоже видимо рубеж покинул, машет рукой оттуда, из толпы, там стоят две команды, офицеры и солдаты, вон стоит Витька с Жанной, даже чешские девчата стоят.
— Валентина! Можете приступать! Ложитесь и прикладывайтесь! — кричит прапорщик. Валя опускает взгляд вниз. Ну да, лечь, приложиться к прицелу… одной рукой нельзя, потому что тяжелый. Девять килограмм одной рукой? Семечки.
Она наклоняется и берет пулемет одной рукой. Выпрямляется с ним. Приподнимает ствол в сторону мишеней…
— Ложись! Ложись, дура! — крик сзади.
— Чего? — она оборачивается, все еще держа пулемет в руках, не замечая, как его ствол так же медленно как она сама — поворачивается в сторону кричащего.
— Ничего!! — прапорщик ловко падает на землю, а вместе с ним все остальные военные, на ногах остаются только удивленные спортсменки и тех увлекает на землю Витька… чего это они устроили?
— Ради бога, развернитесь в сторону мишеней, Валентина! — кричит прапорщик с земли: — мы вам не враги! Враг там!
— Ну так я и собиралась… — она разворачивается обратно и нажимает на спуск. Тра-та-та-та! — грохочет пулемет, а она удерживает его в одной руке, ведя его вниз, ориентируясь по пылевым фонтанчикам у мишеней…
Наконец грохот затихает, пулемет в последний раз дергается в руке и она — опускает его вниз. Ставит на место. Прислушивается к команде «Осмотреть оружие и вернуться на исходный рубеж!», делает два шага назад.
— Это что… — говорит прапорщик, вытирая пот со лба. Он осторожно обходит Валентину и встает между ней и все еще горячим от непрерывной стрельбы пулеметом: — вот у нас на прошлых танковых стрельбах что было… хотя и сейчас, конечно, тоже караул. Это ж пулемет. Ваша Валя спуск бы прижала, а там скорострельность шестьсот пятьдесят в минуту, а у нас делегация чешская. Знаете сколько делегаций из такой машинки можно за минуту покрошить?
— В самом деле. — сказал Виктор: — аккуратнее, девочки. Это все-таки армия, тут вам не шуточки.
— Jak strašná věc. — кивает головой Квета Моравцова, которая разглядывает Валю и пулемет и непонятно про кого или про что она говорит — про Валю или про пулемет.
— Точно. Страшная вещь. — подтверждает прапорщик: — я ж говорю — шестьсот пятьдесят выстрелов в минуту.
— У нас каждая вторая в команде «страшна весч», — говорит Маша Волокитина: — а им еще и оружие тут выдали!
— А… что на танковых стрельбах было? — любопытствует Алена Маслова.
— Ano, co tam bylo? — поддерживает ее Хана Немцова.
— … стрельбы закончили? Ну и слава богу. — прапорщик потихоньку начал теснить девчат к выходу со стрельбища, подальше от оружия, лежащего на брезенте: — что там было? Так проверка с Москвы приехала, а у нас в танковом батальоне Бердымухамедов был, самый хреновый башенный стрелок на свете. Он и башенным был только потому, что водителем не смог бы, право от лево не отличал. Нет, парень он умный, слов нет, вот как где что скрутить или найти что выпить… а как до дела так обязательно что напутает не туда надавит и… — он машет рукой. — все, теперь дальше! Там вас десантники ждут, покажут, как они голыми руками кирпичи разбивают и полосу препятствий…
— Так вы не рассказали до конца, товарищ прапорщик! — настаивает Маслова.
— Přesně tak! Neřekli to! — снова поддерживает ее Хана Немцова.
— … да чего рассказывать-то. — машет рукой прапорщик и усмехается себе в усы: — там все на башне командной собрались, в бинокль смотрят, генерал с Москвы приехал со свитой, и конечно в этот самый момент наш Бердымухамедов на боевом рубеже стоит. Стрельбы болванками, конечно, но все равно ответственный момент. Наш комбат ему по радио прижимает тангенту и говорит: «Четыреста пятнадцатый! Огонь по цели!», а тот ему в ответ «не вижу! Ничего не вижу, тащ командир!». И, как назло, радио по громкой связи — на всю башню. Генерал смотрит, вся его свита смотрит…
— Всегда так бывает. — кивает Алена: — как начальство приедет так все наперекосяк.
— Přesně tak. Je to tak vždycky. — подтверждает Хана Немцова.
— Ну комбат наш кроет конечно Бердымухамедова последними словами по матушке, но снаружи вида не подает. Тихо так и спокойно ему говорит, мол ты резиновый колпачок с прицела сними, товарищ боец. Сними и туда уже смотри… ну что — видишь? И тут через громкую связь торжествующий голос Бердымухамежова — вижу! Вижу! — кричит. Комбат наш, батяня — так же спокойно у него спрашивает — что видишь? А тот радостный такой — Вышка вижу! — кричит. Вышка вижу! Комбата вижу! — прапорщик покрутил головой: — это он радуется, что видит вышку и товарища комбата в танковый прицел. Тут-то я и понял, что стою на этой вышке совсем один…
— Как один? — всплескивает руками Алена Маслова: — а… где же генералы из Москвы? Товарищ комбат?
— А… выстрелы в танке холостые были?
— Были бы они холостые я бы один на вышке не стоял. Боевые стрельбы были…
— Так они… убежали⁈
Генералы не бегают. В мирное время это вызывает смех, а в военное — панику. Наверное телепортировались…— А тут у нас гарнизонный дом офицеров! Сокращенно — ГДО. — сказал приставленный к ним прапорщик и вытер лоб белым платочком: — как видите у нас есть даже большой кинотеатр с лучшими фильмами, рекомендованными к просмотру…
На экране тем временем демонстрировался какой-то французский фильм, героиня, симпатичная девушка с короткой прической и кудряшками на висках, в приталенном платье и в черных перчатках — о чем-то умоляла главного героя, красавчика с шикарной шевелюрой и тоненькими усиками, а тот — стоял с холодным лицом и презрительно кривил губу.
— Вот терпеть таких не могу, — шепнула Алена Маслова Хане Немцовой: — смотри, какой наглый! Ишь ты… девушка мучается, а он…
— Je tohle muž? Tomasz Dvornik je pohledný, inteligentní a gentleman! — откликается девушка.
— Томаш? Тот, что за Лилькой ухаживал⁈ Такой… красавчик⁈ Мне он тоже понравился. Такой деликатный! А Лилька его не замечает!
— TvojeLilkami to ukradla! — хмурится Хана Немцова: — Tohle ji nemůžu vystát!
— Да ты что ты думаешь, что я от нее в восторге⁈ — всплескивает руками Алена Масловаи тянет ее за руку в сторону: — мне самой не нравится! Знаешь сколько раз она у меня женихов отбивала⁈ Ужас! Вот прямо всех! Вот тоже «украдла»! И я тоже «не можу вистать»! А этот ваш Томащ — красавчик! Давай вместе!
— … а?— Объединяться давай, говорю! В единый профсоюз женщин, которых Лилька безмужчин оставила! Интернациональный союз!
В это самое время на большом экране героиня французского фильма достала из своей сумочки маленький, блестящий пистолет и направила его на главного героя, тот изменился в лице и побледнел.
— Так его. — злорадно сказала Алена Маслова: — вали козла!— Маслова! За языком следи! — рассеянно откликается Маша Волокитина: — мы за границей!— Бах! Бах! Бах! — звучат выстрелы на экране и главный герой с усиками, падает, схватившись за грудь и закатив глаза. Девушка с кудряшками замирает в ужасе от содеянного и заламывает руки: — Боже мой, что же мне теперь делать⁈— Осмотреть оружие и вернуться на исходный рубеж. — отвечает ей Валентина и оборачивается к остальным: — что? Я запомнила…
Десантники были как цирковые артисты — бодрые, в синеватых тельняшках, загорелые и мускулистые.
Первым делом пошли кирпичи: один кладёт с хрустом на два других, второй военный — криком «эй!» и широким взмахом — разбивает его локтем пополам. Крошки летят в стороны. Болельщики хлопают, кто-то тихонько шутит про стройку по воскресеньям.
Потом бутылки. Аккуратно ставят три — показывают: вот, пустые. Следующий десантник рубит ребром ладони, легко, будто и не настоящие бутылки, а реквизит. Осколки разлетаются в разные стороны.
Следом пара быстрых движений, и вот уже одного воина в тельняшке окружают четверо в черных комбинезонах с автоматами и ножами, но тот кто в тельняшке — крутится волчком, раскидывая их в сторону, обозначая добивающие действия и разоружая всех противников.
— А я так же могу! Дайте кирпич! — прыгает на месте Лиля Бергштейн: — или бутылку! Автомат!
— Сиди! — шипит Маша Волокитина и ловко хватает Лильку за воротник, предотвращая катастрофу и погасив анархию в зародыше.
— Ну Ма-аша! — обиженно выдыхает Лилька, но смиряется и затихает.
Десантники уже показывают очередной бросок, следующим номером — пара парней в тельняшках бегут к полосе препятствий.
Полоса начиналась довольно обыденно: покрышки, через которые надо быстро перебежать, небольшие деревянные барьеры, траншея, по которой нужно проползти на животе под свисающими канатами, и пара деревянных стенок. Через все это десантники пробежали, не снижая скорости.
Но дальше привычный армейский стандарт заканчивался и начинался «тот самый спецназ».
В самом центре поля, возвышался деревянный барьер высотой метров пять — прямо уставной спецназовский «городок». К нему была привязан длинный канат.
На барьер надо было забраться, хватаясь руками за толстую верёвку и, толкаясь ногами по деревянным поперечинам, взбираться вверх, как альпинист по скале. На самом верху не было ничего, никакой платформы, никакого способа приготовиться, нужно было перевалиться через бревно и схватиться за другу веревку, которая шла под довольно крутым углом вниз. Под канатной дорожкой — большая яма с водой, на вид довольно грязной и холодной.
Десантники ловко оплели канат ногами и стали спускаться сверху вниз, ногами вперед, быстро перебирая руками.
— Высоко! — сказала Алена, запрокинув голову вверх: — и страшно наверное!
— Советский солдат не должен боятся ничего. — отрапортовал бодрый десантник, стоящий рядом: — а советский спецназовец — это советский солдат в квадрате! Нет, в кубе!
— Все равно страшно.
— Это не страшно. — качнул головой десантник: — это обязательная программа. Вот «волчья яма» — это страшно.
— «Волчья яма»?
— Давайте покажу. — десантник делает приглашающий жест, и все тянутся за ним. С виду — обыкновенный широкий бетонный ров с крохотной площадкой напротив. Вот только внизу, в тёмной глубине, безжалостно сверкают металлические «ежи» — конусообразные шипы, сваренные в геометрический кошмар.
— Это и перепрыгнуть? Да тут метра три не меньше! — сказала Алена, заглядывая вниз: — и зачем там эти железки⁈ Лучше бы подушек набросали… так же и убиться можно. Какой кошмар!
— В чем смысл? — спросила Маша Волокитина, опустив взгляд: — выглядит довольно… травматично.
— Смысл… — десантник пожал плечами: — это не обязательный этап. Многие не прыгают. Но если ты хочешь доказать самому себе что ты — настоящий… то ты прыгнешь. Летом или зимой, в сапогах или кроссовках, налегке или в полном боевом… ты прыгнешь.
— Адреналиновая наркомания. — сказала Синицына, поправляя свои очки: — оно и неудивительно. Войска специального назначения требуют определенный склад личности.
— Чего? — растерялся десантник: — вы о чем, девушка? Мы не употребляем…
— А… какой у вас тут рекорд по преодолению этой самой полосы препятствий? — спросила вдруг Алена Маслова.
— Три минуты тридцать две секунды. А что? — нахмурился десантник.
— Вы время засеките. — кивнула Маслова на полосу препятствий: — у нас Бергштейн на рекорд пошла.
— Чего⁈ — Маша схватилась вокруг: — Лилька⁈ Зараза! А ну слезай оттуда! Слезай кому говорю!
— Бесполезно. — Алена стоит, задрав голову вверх: — она и не слышит поди на такой высоте….
— Слезай кому говорю!!
— Ta Lily je úplně šílená…
— Ага… она такая.
— Надо ее спасать! — дергается было десантник и замирает, глядя вверх и открыв рот. Провожает взглядом скользнувшую по канату вниз точку.
— Вниз головой. — шепчет он: — она с верха по веревке — вниз головой за пять секунд… значит такое возможно! А ну-ка… — он срывает с головы берет, засовывает его за пояс и бежит к полосе препятствий.
— Я ж говорила — адреналиновые наркоманы…
Глава 15
Подполковник Дмитриев П. А.
заместитель командующего по политической подготовке
замполит, политрук, а по-старому — комиссар.
Торопливое топанье сапог на лестнице он услышал задолго до того, как Соловейчик постучал в дверь со своим обычным «Разрешите доложить, тащ подполковник!». И будь на то его воля — не разрешил бы. Однако армия есть армия, а двадцать пять лет службы это вам не кот чихнул, так что он открыл глаза, убрал ноги со стола, привел спинку кресла в вертикальное положение и с легким сожалением подумал, что выкроить пятнадцать минут для отдыха в эти суматошные дни у него не получится и сегодня.
— Разрешите доложить, тащ подполковник! — вваливается в кабинет лейтенант Соловейчик: — все в порядке!
— Какая приятная неожиданность. — сказал подполковник, вставая и одергивая китель, краем глаза посмотрел в зеркало, поправил фуражку, чтобы кокарда стояла точно по центру линии подбородок-переносица-лоб. Посмотрел на своего адъютанта. На его лицо, на форму, на руки. Вздохнул.
— Я вас всего на… сколько? Двадцать минут оставил. — сказал он вкрадчивым голосом, делая шаг к лейтенанту: — всего на… даже пятнадцати минут не прошло, Соловейчик! Что у вас там случилось? Выкладывай.
— Так все в порядке, тащ подполковник!
— Тогда почему у тебя вся морда лица в зеленом? И руки?
— Так четыреста тридцать первую БМП из пехотного только вчера выкрасили, команда была «чтобы как новенькие все были», тащ подполковник! Краска не высохла! Но вы не переживайте, тащ подполковник! На общем фоне теперь незаметно кто зеленый, а кто — нет! — вытягивается в струнку лейнтенант.
— Тааак. — говорит подполковник, изучая перепачканное зеленой краской лицо лейтенанта: — а вот с этого момента поподробнее… что значит — на общем фоне? У нас там чешская делегация, местная пресса, гражданская администрация местных и команда спортсменок из Москвы… я никого не забыл?
— Еще артисты Московские, тащ подполковник! И с чешского телевиденья! Но вы не переживайте, тащ подполковник! Все теперь одним цветом!
— …
— Зеленые, тащ подполковник! Завхоз уже их ацетоном оттирает… но краска хорошая, зараза такая, в кожу въелась накрепко!
— Я же вас только на пятнадцать минут оставил. — вздыхает офицер и встает, одергивая китель: — ладно, придется брать бразды правления в свои руки. Что там еще у вас?
— Да все идет согласно установленному плану, тащ подполковник, правда палец потеряли, но в остальном…
— Палец? Чей палец? Как вообще можно палец потерять?
— Так это актеры Московские, тащ подполковник, они же на пикник на дальнем полигоне тоже приглашены были, а там — природа, свежий воздух, речка, солнышко, бабочки летают, тащ подполковник…
— Ты у меня на гауптвахте давно не сидел, Соловейчик? Отставить лирику, мы не в театре!
— Так точно отставить лирику, тащ подполковник! — вытягивается лейтенант: — виноват! Докладываю по существу! Товарищ Сидоров, что арию гусара поет — выпросил у лейтенанта Коробейкина саблю! Потому что он вроде гусар, но сабли у них — бутафорские, а у нас в оркестре, — самые настоящие, Златоустовская сталь, заточка бритвенная, можно лозу рубить! Товарищ Сидоров взялся бутылки с шампанским открывать взмахом сабли, так сказать, впечатлить барышень, тащ подполковник! А там барышень — вы сами видели! Две спортивные команды красоток и Арабелла! И товарищ прапорщик Вознесенская!
— … кратко Соловейчик! Кратко! Краткость — сестра таланта!
— Ну так я стараюсь, тащ подполковник! Я же не могу вам фабулу без предыстории рассказать! Вы же тогда не поймете, а потом будете меня ругать что я вам информацию не в полном объеме передал! А как ее передать, если вы все время на меня кричите, тащ подполковник? Вы главное не переживайте, вам для давления вредно, врач же говорил.
— Клянусь, еще раз я услышу «не переживайте, тащ подполковник» — и я добьюсь твоего перевода на радар в самой северной точке нашей страны, на землю Франц-Иосифа, на все время твоей службы! И почему Тамара на пикнике? Я ж ясно распорядился товарища Вознесенскую на пост ВОС-15 отправить и в отпуск!
— Не могу знать! Говорят, что товарищ генерал лично распорядиться изволили… дескать не только у чехов или у спортсменов есть красавицы, но и в ЦГВ свои есть! А кто лучше товарища Вознесенской ЦГВ в конкурсе красоты представит? Разве что медсестра Любочка или товарищ старший сержант Цветаева, хотя в войсках говорят, что и Перепелицына хороша, да ведь только она не наша, тащ подполковник, она же из гражданского персонала, в школе работает. Но если с точки зрения антропометрических данных, тащ подполковник, то гражданка Перепелицына может и товарища прапорщика Вознесенскую переплюнуть, ведь у нее…
— Отставить! — подполковник бьет его по рукам: — хватит мне тут похабщину показывать, Соловейчик! Что там с пальцем⁈
— Точно! Тащ подполковник — вы пальца нигде не видели? Такой… ну среднего размера, а на костяшке татуировка синими чернилами Т. О. К. С точками между ними.
— Ток?
— Т. О. К. Это аббревиатура, тащ подполковник. Тюрьма Открой Калитку, такое по малолетке себе колют. Видать в хорошем райончике актер Сидоров рос…
— Так он себе палец отрубил?
— Так точно, тащ подполковник! Вот только вы слишком рано умозаключение сделали, там все совсем иначе было, значит Арабелла и либеро из советской команды сговорились и…
— Да чего тут рассуждать, идиот рубил горлышки бутылкам и выставил большой палец… — вздыхает подполковник: — в госпиталь увезли? Что медики говорят?
— Говорят, что если в течение шести часов назад пришить, то все заживет и будет как прежде, а может и лучше, тащ подполковник!
— … отлично. А вы палец потеряли. — констатирует офицер.
— Никак нет! Палец подобрали, я его даже от пыли обдул! И в контейнер со льдом засунули, чтобы разложение не пошло!
— То есть вы его не потеряли? — хмурится подполковник Дмитриев.
— Как есть потеряли, тащ подполковник! Только не мы! Палец товарища актера Сидорова был передан на ответственное хранение самому актеру, каковой и пролюбил контейнер военно-морским способом! Там все уже ищут, тащ подполковник вы не… — Соловейчик бросил на него быстрый взгляд и поправился: — не испытывайте переживаний! Все в порядке. Мы к делу спецназ ГРУ привлекли, тех, которые с собаками. Правда собака там всего одна, и она сразу на след украденной с утра колбасы напала, следствие ведется профессионалами!
— Палец. Ладно, — взмахнул рукой Дмитриев. — Ищите теперь. Как найдете — в руки и лично! Лично! В госпиталь. Пусть пришивают. И сабли у оркестрантов отберите. Лейтенанта Коробейкина — на гауптвахту! В соседнюю с Давыдовым камеру и сигареты отобрать, чтобы жизнь медом не казалась! Тому мерзавцу что БМП красил вчера, а не неделю назад — вкатить пять нарядов вне очереди, и чтобы не на караульную службу, а на хозяйственно-бытовые работы. Сидоров этот уже в госпитале?
— … так в госпитале аврал, тащ подполковник. Мест нету совсем в приемном, там как говаривал великий прозаик «суета сует и всяческая суета», тащ подполковник. Десантников там штук сорок, наверное, все переломанные — жуть!
— … что?
— А, вы же не знаете, тащ подполковник, это же все когда вы отдохнуть пошли стряслось!
— Соловейчик!
— Тащ подполковник, если вы меня так трясти будете, я же не смогу все… детально рассказать…
— … —
— Так там среди наших есть девчонка одна, мелкая, но шебутная! Такая, знаете, «оторви и выбрось», тащ подполковник, шаровая молния на подработке! Вот она увидела, как десантура приемы рукопашного боя показывает и возбудилась!
— Одна девушка из волейбольной команды покалечила мне сорок десантников⁈
— Так точно, тащ подполковник! Они сами, конечно, идиоты что сунулись…
— Да как это возможно⁈
— Она их полосу препятствий за две минуты пробежала, а у них рекорд — три минуты с половиной. А вы же десантуру знаете, тем более у нас спецназ ГРУ стоит… они на персональных рекордах помешанные, вот все и рванули результат улучшать… она там, где длинный веревочный спуск — головой вниз скользнула! Просто как бусинка по ниточке — раз и внизу! Ну вот они за ней и рванули, тащ подполковник, ну чисто лемминги! Сколько там голов поразбивалось! Потом она еще давай через их «волчью яму» прыгать — туда-сюда, тащ подполковник, вот там основные потери личного состава и пошли! Пока Рудый не запретил своим архаровцам через яму прыгать, а к полосе препятствий автоматчика приставил чтобы перестали себе руки-ноги и головы ломать. Начмед говорит, что эта девочка по последствиям как средней степени интенсивности военный конфликт с НАТО в масштабе нашей дивизии. Что ее нужно на голову потенциальному противнику скидывать, пусть она НАТОвских солдат калечит, нельзя же в свою сторону воевать.
— … так. — вздыхает подполковник, понимая, что все только начинается: — а Виктор Федорович где? Ермаков?
— Он вместе с чешским представителем… каким-то Грдичкой или Грудичкой, а еще вместе с тренером нашей команды, с этим режиссером, который «Три Орешка для Золушки» снял, вы видели? Фильм детский, но так глубоко все показано, тащ подполковник! И Арабелла…
— Какая к черту еще Арабелла⁈
— Актриса, что в фильме у него снималась. «Арабелла» называется. — Соловейчик сочувственно смотрит на подполковника: — вы не видели? Все-таки не бережете вы себя, Петр Алексеевич, так много работаете. Посмотрите обязательно, там в фильме у этой Арабеллы, воот такие…
— Я тебе руки отрежу. — обещает ему подполковник: — по самую задницу отрежу, Соловейчик! Еще раз ты мне тут анатомические подробности Арабеллы или гражданки Перепелициной продемонстрируешь — как есть отрежу! Саблей из оркестра! Где генерал⁈
— Так он вместе с ними всеми на уток охотится, тащ подполковник! Я же говорю… эээ… будьте спокойны. А то у вас давление поднимется.
— На каких уток⁈ Из чего⁈
— На местных. Как их там… кряква называются или там хохлатая чернеть, ну или чирок-свистунок. Речные и нырковые, тащ подполковник. Из КПВТ.
— Из КПВТ⁈
— Так точно, тащ подполковник, из крупнокалиберного пулемета Владимирова! Правда там от уток после попадания ничего не остается… даже если рядом попасть… да если из КПВТ даже рядом с медведем попасть, то он обделается, но мне кажется, что процесс охоты тут важнее, тащ подполковник!
— Вас даже на двадцать минут одних не оставишь. — вздыхает подполковник и решительно выходит в дверь. Вслед за ним суетится лейтенант Соловейчик.
— Машину мне. — говорит подполковник: — на дальний.
— Так туда ж не доехать на обычной машине, там же амфибия нужна, там дороги нет. — рассудительно замечает Соловейчик сзади: — да и долго это. А вертолетчики туда отказываются лететь.
— Чего это? — останавливается Дмитриев.
— Так товарищ генерал там на уток охотиться изволит. — поясняет Соловейчик: — из КПВТ. Кабы он из ружья двенадцатого калибра охотился, так все ничего, послали бы Ми-24, ему дробь осыпью ничего не сделает… а если из КПВТ прилетит, там вертолет навылет пробьет в любом месте. А если тащ генерал на уток МДЗ патроны зарядил, зажигательные, мгновенного действия, то и одного попадания достаточно будет. А я так думаю, тащ подполковник, что если на уток охотиться из крупнокабирного, то бронебойно-зажигательные ни к чему, у уток и брони-то нет. А вот пуля МДЗ — в самый раз, не просто попадет, но и зажарит сразу, как у барона Мюнхгаузена! Правда раскидает потом жаренное мясо по всей округе… с КПВТ это на слона надо охотиться или на кита, но они ж в Красную Книгу занесены, а чирков тут — валом! Особенно на полигоне, сюда гражданским вход запрещен. Я только оттуда, тащ подполковник, там весело… но вертолетчик обратно лететь отказывается, говорит, что ему переживаний на две жизни хватит, хорошо что по касательной ушла, но все равно стойку ему какую-то чуть не оторвала и дырку в фюзеляже проделала, а вы знаете какая там дыра после КПВТ остается? Четырнадцать и пять это вам не семь шестьдесят два и даже не двенадцать и семь…
— Стоп! — Дмитриев поднимает руку: — стоять! Соловейчик! Заткнись! Замолчи немедленно! Чтобы не слова мне тут! Ты… ты вообще понимаешь, о чем ты⁈ У нас вертолет подбили⁈ Из КПВТ⁈ Сам генерал Ермаков⁈
— … — покраснел лейтенант.
— Чего ты пыжишься⁈ Отвечай, ну!
— Так вы же сами приказали молчать, тащ подполковник!
— Ты мне с больной головы… а ну отвечай!
— Никак нет!
— Что — никак нет⁈ Ты мне отвечать не будешь?
— Никак нет, тащ подполковник, не подбили вертолет! — Соловейчик смотрит на Дмитриева с легкой укоризной: — вот видите, тащ подполковник, вы предысторию не узнали, потому и волнуетесь. А если бы я с самого начала вам все рассказал, как было — вы бы не волновались.
— На землю Франца-Иосифа. В самый северный угол, на радар. Туда где в туалет ходят с двумя палками, Соловейчик! Чтобы одной — струю отламывать, потому что там все на лету замерзает! И второй — от волков в процессе отбиваться! Ясно⁈
— Так точно, тащ подполковник! Хотя… зачем две палки? Можно же одной и то и другое…
— Пять нарядов вне очереди, Соловейчик. Или нет, как прекратится этот бардак — напомни мне посадить тебя на губу, в пару к Коробейникову и Давыдову!
— Есть, напомнить вам посадить меня на гауптвахту!
— Продолжай. Что там с вертолетом?
— Да все с ним отлично! Что ему от одной дырки сделается? Летчик сказал, что «в миллиметре прошла» и что пусть на дальний полигон теперь тех кто в Афгане служил посылают, они привыкли когда в них стреляют при доставке шашлыка.
— Шашлыка?
— Мяса замариновали и в столовке забыли, тащ подполковник, прапорщик Иванишвили за голову схватился, а уже поздно, вот и выслали вертолет с мясом, а товарищу генералу не сказали, что вылет… а он в ту сторону уже изготовился, видит тень мелькнула в воздухе — ну и вдарил! Шашлык, кстати получился — объедение! Я вам тоже оттуда порцию принес, вот… в контейнере.
— Какой к черту шашлык⁈ Соловейчик, я тебя под трибунал отдам!
— Да за что, тащ подполковник⁈ Все с вертолетом в порядке! И с летчиком! И ракетчиков уже успокоили!
— Ракетчиков⁈
— Ну так этот паникер как товарищ генерал ему одну пульку аккуратно между баков прострелил — так сразу в эфир — дескать подвергся атаке со стороны вражеской ПВО, а откуда у нас тут вражеская ПВО? Вы же ракетчиков знаете, у них свое командование и свои инструкции, ну они конечно тут же развернулись и пусковые установки в готовность привели… чтобы бахнуть и все в труху!
— … командование РВСН повысило уровень боевой готовности⁈
— Да! Именно! — чему-то радуется Соловейчик: — так и сказали! Вскрыли красные конверты на случай нападения и пусковые установки вывели на боевые рубежи. Вы знаете сколько мегатонн у нас в дивизионе? Парочку европейских стран с лица земли стереть запросто хватит!
— Соловейчик…
— Вам дурно? Вы, кажется, побледнели, тащ подполковник! Да вы не переживайте, мы уже разобрались! Там с поста ВОС-15 команда ложная пошла на атаку, но разобрались же! Ракетчики очень ругались на вертолетчиков… сказали, что зазря на боевые позиции выдвигались, думали все уже, ядерный апокалипсис. Там у майора сердечный приступ случился, но вы не переживайте, он живой!
— Господи. — сказал Дмитриев: — чтобы я еще раз вас без присмотра оставил, вы как дети малые, только с ядерной дубинкой… чтобы еще раз… и что ты все ко мне с этим контейнером лезешь⁈
— Так шашлык же остынет, тащ подполковник! А тут контейнер термостойкий, температуру хранит! Поешьте пока теплый, Иванишвили говорит, что лучший шашлык получается для хороших людей, тащ подполковник…
— Соловейчик… ты… я бы тебя убил, но ты же не поймешь за что. Ты будешь смотреть на меня своими пустыми стеклянными глазами и не понимать. — вздохнул Дмитриев: — надеюсь мы все же доживем до конца этого дня без Третьей Мировой.
— Вы не…
— Сгною, Соловейчик!
— … вы не волнуйтесь! Шашлыку вон покушайте… все уже закончено. У товарища генерала патроны закончились, они скоро вернутся.
— … а ведь я мог бы быть пианистом… — подполковник вздыхает и машинально открывает контейнер, который передал ему лейтенант. Смотрит внутрь. Молчит.
— … да и ранения там по касательной, ну контузия легкая может быть, но врач говорит что несерьезно, а товарищ генерал говорит что можно летчика наградить медалью «За боевые заслуги», потому как в боевой обстановке он мясо для шашлыка доставлял! Вкусно, тащ подполковник?
— Соловейчик?
— Здесь, тащ подполковник!
— Позвони-ка в госпиталь. — сказал подполковник, заглядывая в свой контейнер: — нашелся твой палец.
Глава 16
— … когда я в Африке служил, там мы на слона один раз охотились, да. Подогнали японский пикап с ДШК и очередью из трех патронов вдарили. Ты вот знал, что жир у слона прозрачный и на жаре тает в руках? Местные его просто черпаками как суп вычерпывали и тут же пили, даже без соли… — генерал Ермаков качает головой: — там от выстрелов до полной разделки этого слона едва ли полчаса прошло, я думал, что порежут они друг друга…
— Порежут? — моргает глазами представитель гражданской администрации товарищ Грдличка: — boj o sloní maso?
— Да не… — машет рукой генерал: — там как — выдернули ему внутренности тросом, к БРДМ привязали и дернули, а потому туда как залетят эти коричневые с мачете… и сверху тоже! Одни сверху режут, другие снизу, лезвия так и мелькают… точно думал кому-то сейчас руку отрежут… но нет. Но на вкус оно специфическое конечно… воняет. Ну! — генерал поднимает стопку: — за ваши команды! Вить, подымай свою стопку не заставляй генерала упрашивать.
— Как можно… — Виктор поднимает металлическую, походную стопку: — за девчат.
— Вздрогнем! — и очередная стопка опрокидывается, генерал ставит ее на клеенчатую скатерть, расстеленную на деревянном столе прямо на поляне рядом с пробегающей речкой. Чуть поодаль за большим мангалом стоит прапорщик Иванишвили, загорелый коренастый грузин с усами и широкой улыбкой, в белом фартуке и белом же колпаке.
Виктор в свою очередь ставит пустую стопку на стол, берет с фарфоровой тарелки кусок соленого сала, кладет его на краюху и занюхивает стопку, вдыхая свежий, крепкий аромат ржаного хлеба.
— Между восьмой и девятой — перерывчик непредвзятый! — журчит рядом ручеек приятного женского голоса и улыбчивая девушка в зеленой форменной рубашке и с фуражкой на голове — доливает ему еще стопку. Фуражка на голове у нее лихо сдвинута набок, а рубашка расстегнута на две пуговицы, форменный галстук «на резиночке» — болтается внизу.
— Это наша Тамарка! — гудит генерал: — товарищ Вознесенская у нас талант! Умеет петь и стихи сочиняет! У нас и секция художественной самодеятельности есть!
— Товарищ генерал… Виктор Федорович! — всплескивает руками девушка, но в голосе больше кокетства чем протеста: — давайте я вам лучше налью!
— Sovětští okupanti se nadále chovají jako páni… — ворчит себе под нос «представитель гражданской администрации» Грдличка.
— Пан товарищ Грдличка говорит, что сотрудничество между нашими странами особенно ценно в такие неспокойные времена. Международная обстановка… — послушно переводит девушка-переводчица.
— Ой, да ладно. — перебивает ее генерал: — а то я слов «советские оккупанты» не понимаю. Ты лучше скажи, дочка как тебя звать-то?
— Марженка я, товарищ генерал. — опускает взгляд девушка и краснеет.
— Ты лучше кушай. И пей на здоровье, а то вон бледная какая. — генерал подвигает к ней полную стопку: — мы с твоим Грдличкой сами разберемся, чай не сахарные.
— … товарищ генерал! — говорит прапорщик Вознесенская и Виктор успевает заметить, как она — щипает генерала за плечо: — Виктор Федорович!!
— Ты чего, Тамар? Нормальная же девчонка у чехов. Марженкой звать… вот у меня дочка Анютка… Кстати! — он поворачивается к Виктору: — эта твоя, которая либеро, как ее там?
— Лилия Бергштейн.
— Точно! Огонь-девчонка! Мне Рудый все уши про нее прожужжал, вынь да положь ему. Уж очень она ему приглянулась… да что ты все щиплешься, Тамар! Он женатый! В плане боевой подготовки она ему приглянулась?
— В плане боевой подготовки? — Виктор поднял бровь: — имейте в виду у нее холостого хода нет, она всегда в боевом режиме.
— Не, ну это я уже понял, у Рудого тридцать восемь человек за медицинской помощью обратились после нее. — кивает генерал: — что там предохранителей нет и патрон завсегда в патроннике. Но это ж спецура, они же все на адреналине… там особые люди служат. А она за две минуты полосу прошла, ну красотка! — он разводит руками: — Рудый обещал ее почетным спецназовцем сделать если она покажет им как по той веревке спускаться… повторит, так сказать, на бис. И ящик сливовицы выставит! Местной, у Новотного брали!
— Novotný má nejlepší měsíční svit v okolí! — кивает товарищ Грдличка.
— Тревожная международная обстановка, конфликты на Ближнем Востоке и…
— Вот! — генерал хлопает Грдличку по плечу: — точно, у Новотного лучшая сливовица в округе! А то все — «оккупанты»… на, вот тебе сальца копченого… видишь — настоящий шпик! Дикого кабана на прошлой неделе на танковом полигоне заметили… то ли специально по нему вдарили, то ли случайно он попался… но сала накоптили!
— Okupanti… ale nevadí. Dáme si něco k pití? — товарищ Грдличка уже расстегнул рубашку и скинул пиджак, закатал рукава и снова поднял стопку.
— Тяжелая международная обстановка диктует свои правила… — бормочет себе под нос переводчица Марженка.
— Сейчас, выпьем, ты не беги поперед паровоза… — говорит генерал: — и в хозяйстве своем разберись. Что это за номер, выставлять национальную сборную под видом городского клуба? Повезло тебе что вничью сыграли, Петер.
— Podívejte se na sebe! Kdo je ve vašem týmu? Příšery!
— Чего это они чудовища? Нормальные девчонки! — встревает в разговор Виктор, вступаясь за своих: — у нас даже игроков высшей лиги нет никого. Ну… только Арина Железнова…
— … наши страны продолжают наращивать сотрудничество и дружбу на всех уровнях, что особенно важно…
— Arina Železnovová? A tvoje Osmá⁈ Evdokija… jak se jmenuje?
— Кривотяпкина. Кри-во-тяп-ки-на… играет она хорошо, но прямо на титул «монстра» не тянет. А у вас⁈ — переходит в наступление Виктор: — пара Яра-Мира! Вот где чудовища и монстры! Красивые, но чудовищно сильные! А Павла и Петра Махачковы⁈ А Хана Немцова⁈
— Jsou nejlepší!
— Вот вот! Найлепши! Лучших из лучших против нас выставили!
— Ну… за дружбу!
— За дружбу…
— Pro přátelství…
— … за дружбу и расширение сотрудничества между нашими странами…
— Да ты кушай, доченька, кушай. Вон у нас и варенье есть, если шашлык не лезет. А вообще, все это ваше вегетарианство модное — ересь! Человеку мясо нужно есть! Вон ты посмотри на Тамарку, она мясо ест и вон какая! Не худышка, а есть что поглядеть… и потрогать!
— Товарищ генерал!
— Да ладно тебе, Тамар. Красавица же!
— Ну вас, Виктор Федорович! — раскрасневшаяся девушка быстро наливает по-новой: — меж девятой и десятой перерывчик небогатый!
— Какие мысли? — командир отдельного десантно-штурмового батальона Рудый сложил руки на груди, наблюдая за всем этим бардаком издалека.
— Невозможно это, тащ майор. — говорит его заместитель, отрывая от глаз бинокль: — я же сам пробовал. Нельзя по тому канату вниз головой… убьешься. Ты ж скольжение не контролируешь, куда летишь и сколько осталось — не видишь.
— Все это видели. — возражает Рудый: — сколько там народу стояло… да и Ковальчук врать не станет.
— У Ковальчука сотрясение мозга, может ему привиделось что? Вы же знаете, как это бывает — народ преувеличивает потом. — отзывается замкомбат, убирая бинокль: — ну и она маленькая очень… может поэтому?
— Маленькая… — Рудый смотрит туда, где веселятся приехавшие с делегацией девушки: — Леш, ты же понимаешь, что наши архаровцы теперь будут день и ночь способ искать. У меня и так тридцать восемь человек в госпитале уже, а если завтра война? Что я буду в рапорте писать? Частичная потеря боеспособности батальона из-за одной девушки?
— Не надо так писать, тащ майор. Поймут неправильно.
— Сам не хочу, понимаешь. А ну, дай бинокль. — Рудый забирает бинокль и смотрит в него: — обычная же девчонка с виду. Как это у нее получилось? Нет, я понимаю, если бы вон та это сделала… ну та что с плечами и высокая такая…
— Вот это женщина. — присвистывает замкобат: — видели какие бедра, тащ майор? Такая мимо пройдет, бедром заденет — готовая травма головы и сердца. Мне бы такую…
— Ты же женат, капитан.
— Ну так вы бы еще маму вспомнили, тащ майор.
— И все равно, я бы понял если бы это вот она… но эта мелкая?
— Мал золотник да дорог, тащ майор. На то меньше мой алмаз гранитной темной глыбы, чтобы дороже во сто раз ценить его могли бы.
— … ?
— Шотландский поэт, тащ майор. В переводе Маршака.
— Ты мне вот что скажи романтик… как узнать ее способ? Должна быть у нее тайна… Как она по веревке спустилась? На нашей полосе больше всего времени спуск по «канатке» занимает, там и высота, и опасность и перебирать руками долго… а она за две минуты.
— Предположительно.
— Ты же понимаешь, что это наших не удержит. У меня так весь батальон за три дня в госпиталь перекочует в полном составе. Все будут пробовать… а кто не будет пробовать — того я сам из батальона выкину, потому что мы — спецназ! Мы должны быть первыми во всем! А эта девчонка… — он прикусывает губу и задумывается.
— Тащ майор?
— Если не можешь предотвратить — возглавь и обрати в свою пользу, а потом воткни туда красное знамя, Леш. Глубоко, по самые помидоры.
— Знамя?
— Сунь Цзы так говорил. Собери наших… человек пять самых лучших. Лучших из лучших, Маратова возьми и Одинцова. И Хайруллина.
— Лучшие из лучших в госпитале. Маратов и Одинцов с Хайруллинным.
— Ну конечно, где им еще быть. Тогда собери лучших из худших!
— Товарищ генерал, разрешите обратиться к товарищу тренеру московской команды? — звучит голос рядом, и все оборачиваются, глядя на вновь прибывшего. Невысокий, коренастый мужчина, в отличие от всех присутствующих военных — не в обычной форме, а в «березке», зелено-белом камуфляже без знаков различия. На голове — голубой берет, сдвинутый чуть влево. Через плечо — командирский планшет, на поясе — большая кобура с АПС. На ногах почему-то — белые кроссовки.
— А, вот и Андрей Владимирович пожаловали. — хмыкает генерал: — пожалте к столу. Тамар, налей гостю.
— Спасибо, тащ генерал, я откажусь. Я по делу. — упрямо наклонил голову гость.
— Ну раз по делу… — генерал качает головой и откидывается на брезентовую спинку походного стула: — обращайтесь, товарищ майор…
— Я — командир десантников. Майор Рудый Андрей Владимирович. — гость делает шаг вперед и протягивает руку, для обмена рукопожатием.
— Виктор Борисович. — представляется Виктор, пожимая руку: — но можно, конечно, без отчества. Молод еще, тащ майор.
— Я к вам, собственно, с какой просьбой. — вытягивается майор спецназа: — ваша девушка на полосе препятствий рекорд показала… две минуты. Не могли бы вы приказать…
— Вы, наверное, перепутали, тащ майор. — не дает ему закончить Виктор: — они у меня не солдаты. И меня слушают только на площадке и во время тренировок… хотя если честно и там не сильно слушаются. Так что приказывать я им не могу.
— Но… — майор бросает взгляд на поляну, где девушки из разных команд затеяли играть в «вышибалы» и звучал веселый смех: — … как же…
— Вы сами с ней поговорите. — смягчается Виктор, глядя на его лицо: — только чтобы угрозы жизни и здоровью не было, пожалуйста!
— Понял. — просветлел лицом майор: — не переживайте, ничего вашей девочке не будет!
— Да я не за нее переживаю. — вздыхает Виктор: — я про здоровье окружающих. В основном — психическое.
Рудый подошел к поляне, где звучал звонкий девичий смех и слышались удары по кожаному мячу. Посмотрел. Поймал за локоть пробегающего мимо солдатика из комендантской роты, в белом фартуке и с колпаком на голове.
— Что тут происходит, рядовой? — спросил он.
— «Вышибалы», тащ майор! — вытянулся солдатик: — девушки из разных команд играют по олимпийской системе! На желание!
— На желание? — он отпускает солдатика и смотрит на поляну, где одна девушка — целует другую в щечку.
— Вот бы мне у них желание выиграть… — расплывается в теплое маслице стоящий рядом солдатик: — вы посмотрите, тащ майор…
— Отставить! — строго командует Рудый: — ты куда бежал, рядовой⁈
— Так… к полевой кухне, тащ майор! Столы накрывать…
— Вот и следуй туда. Кругом марш! Бегом! — он смотрит вслед суетливо вздымающему коленки солдату из комендантской роты: — Совсем распустились. Развели тут… бардак.
Он решительно шагает к девушкам, которые о чем-то щебечут посреди поляны. Громко откашливается.
— … Аленка! Прекрати, щекотно же! Ай!
— … это было неизбежно. При такой траектории и скорости полета мяча вероятность увернуться составляла всего девятнадцать целых и девяносто три сотых процента. Мне и играть не надо чтобы знать результат. Хм… результат… аппарат?
— Jsi tak krásná! Miluji tě!
— Как коленка твоя? Не болит больше? Ты уж прости ее, я ей сколько говорила… она у нас гадина, если честно…
— Железнова!
— А чего я сразу-то опять⁈
— Podívej se na ty tvářičky, na ty oči, jak je roztomilá! Tohle je moje malá sestřička!
— Божечки, какая она миленькая! Какие глазки! Какие щечки! Я хочу забрать ее с собой! Петра!
— Nechte mě prosím být!
— Лилька, а ну отстань от нее! Ей же не нравится!
— Еще как нравится!
— Спаа…сите!!
— О! Да она русский знает! Божечки, я сейчас умру!
Рудый еще раз откашливается, погромче, потом решает обратиться прямо и повышает голос.
— Товарищи девушки! — говорит он, встав посредине поляны, расставив ноги пошире и заложив руки за спину.
— … а этот Томаш Дворник, который за нашей Лилькой бегает — оказывается знаменитый актер! Мне Хана все рассказала!
— Slavný herec! Tomáš Dvorník!
— Вот-вот! Славный перец! Это по-ихнему значит — знаменитый актер!
— Лилька, отстань ты от нее! Ты ее сейчас задушишь, международный скандал будет! Маслову вон души, ее не жалко!
— … у нас священный союз девушек, у которых Лилька женихов отбила!
— Кто в «вышибалы» крайний? Яра? Мира? На желание!
— No tak! Jeden na jednoho, holka na holku!
— Да, да, холка на холку, посмотрим у кого холка круче! Где мяч?
— Товарищи девушки? — Рудый оглядывается.
— Давайте я сам, тащ майор… — рядом с ним появляется Виктор: — Маркова!
— А? — рядом возникает девушка в спортивном костюме и с блокнотом в руке: — да все нормально, Вить! Не переживай, Лилька сейчас Петру отпустит. И в вышибалы мне не на скорость, сильно никто не бьет… Машка Дуське сказала, что та играть не будет. И Железновой тоже запретили…
— Чего я-то сразу опять⁈
— Скажи девчатам что товарищ майор с ними поговорить хочет. — говорит Виктор и девушка — кивает.
— Маш! — повышает она голос. Тут же наступает тишина. Все оглядываются на нее.
— Чего тебе, Маркова? — вперед выходит Маша Волокитина: — время уже? Мы только приехали…
— Тут товарищ майор хочет поговорить…
— А? — девушки наконец замечают Рудого.
— Кха-кха, — откашливается он: — вы в «вышибалы» играете? На желание? Не возражаете, если и мои парни с вами сыграют? Ставки те же… — он поворачивается и безошибочно находит в толпе девушек Лилю.
— С вами. — говорит он.
— Ууу… да у тебя еще один поклонник. Или целых пять?
— Везет некоторым… и актер чешский и десантники…
— Чтобы с Лилькой играть сперва надо меня одолеть! — делает шаг вперед Алена Маслова: — хватит дискриминации!
Глава 17
— Ну не то чтобы я тут каркала как ворона над Куликовым полем еще до битвы… — говорит Алена Маслова, потянув Наташу Маркову за рукав: — Я ж не Кассандра какая и даже не диктор прогноза погоды после вечернего выпуска новостей, но вот ты мне скажи Маркова…
— А? — Наташа чуть наклоняет голову к своей собеседнице, продолжая лицезреть поляну, на которой остается все меньше и меньше людей, проигравшие в «Вышибалы» — потирая ушибленные части тела выходят из игры и теснятся к кромке деревьев.
— Ты сама подумай… — жарко шепчет ей на ухо Маслова: — вот у них пять десантников и все почему-то хотят с нашей Лилькой в «Вышибалы» сыграть! На желание! Как ты думаешь, какое желание будет у горячих, мужественных и смелых парней, которые два года женщину не видели⁈ А Лилька у нас одна! По рукам пойдет!
— А? — поворачивается к ней Маркова и саркастически приподнимает одну бровь: — точно! Надо будет смазкой озаботиться, и чтобы Жанна Владимировна ее потом осмотрела. На предмет венерических заболеваний. Кстати, проследить чтобы Лилька весь батальон обслужила. Для вящего поднятия боевого духа. И под флагом нашего славного Колокамска, так сказать донт вар, мейк лав.
— Вот ты… ты вот издеваешься, а я серьезно! Я про то, что Лилька странная же! Надо ей сказать, чтобы она эту «игру на желание» всерьез не воспринимала, а то пойдет и всем даст! Она же такая! У нее мораль инопланетная, а может они там на этом Вестере своем только и делают что любятся массово направо и налево! Может у них сексом заняться как у нас «здрасьте» сказать⁈ Она же в свое время Витьку соблазнила! И Машку с Айгулей! Только я одна выстояла!
— Так и скажи, что тебя не позвали…
— Звали! Еще как звали! Но я — высокоморальная девушка! Ай, с кем я разговариваю, ты же сама такая… — машет рукой Аленка и оглядывается по сторонам. Подходит к сидящей прямо на траве Арине и садится рядом.
— Быстрые они… — говорит ей Арина, откинувшись назад на выставленные руки, ноги она скрестила перед собой: — десантники эти. Но я вон тому в повязке залепила — будь здоров!
— Тебя же от «вышибал» отстранили решением высокого руководства. — говорит Алена: — потому что ты людей калечишь своими ударами.
— Наташка сказала, что «пусть» и что «десантуру не жалко». — отвечает Арина: — а что я? Они сами пусть не лезут!
— Арина, ты же знаешь, чего эти десантники потребуют, если выиграют? — вкрадчиво спрашивает Алена Маслова: — ты же видишь… а, хотя нет. Ты не видишь. Тебе же только недавно восемнадцать стукнуло, ты ничего и не понимаешь…
— Чего это я ничего не понимаю⁈ — тут же подбирается Арина, выпрямляется, подтягивает к себе ноги, усаживаясь по-турецки: — я все понимаю! Майор Рудый, вон тот дядька коренастый — сказал, что им надо узнать, как Лилька полосу препятствий прошла за две минуты! А там ничего такого, я бы тоже прошла! Подумаешь, две минуты! Просто бревна и веревки… Я бы за минуту пробежала! И у меня удар сильней! Вон видела того, в повязке? Это я ему! А она все с этой чешкой носится как кошка с салом, Петра то, да Петра сё! Подумаешь миленькая! Я тоже миленькая!
— А… — моргает Алена: — да я не про это! Лилька же странная! Давай ее спасать от рук озабоченных десантников! Чтобы свального греха нам тут не устроили!
— … я, между прочим, еще даже милее. — бурчит Арина себе под нос: — если мне косички заплести… да кто такая эта Петра вообще…
— Ай и ты туда же… — Алена встает, отряхивается и перемещается к краю поляны, куда только выходит Валя Федосеева, выходит, оглядывается и прислоняется к ближайшему дереву, сложив руки на груди и наблюдая за оставшимися игроками. Дерево жалобно трещит.
— Валька! А Валька! Валь…
— Ты сперва отдышись, Ален. — советует ей Валя: — а то дышишь как паровоз на станции. Что такое?
— Валь! Надо Лильку спасать!
— А? — Валя смотрит на поляну, где осталась Лиля Бергштейн, Маша Волокитина, Ярослава Коваржова и командир батальона в своей «Березке» и белых кроссовках на ногах.
— Как ее спасешь? — отзывается Валя: — ты ж видишь, что меня саму вышибли только что. Эта Ярослава крепкий орешек.
— Да я не о том! — отмахивается Алена: — Лилька по рукам пойдет сейчас! Эти десантники, знаешь, что они за желание потребуют⁈ Вот какое может быть желание у одинокого молодого парня, который год девушки не видел, ни голой, ни одетой⁈ А если этих парней батальон⁈ Они как набросятся на нашу Лильку, как привяжут ее к спинке кровати, каааак…
— Ты чего, больная?
— А чего я-то⁈ Это она!!
— Маслова, иди в жопу, не мешай за игрой смотреть…
— Ай и ты такая же… — Алена отходит от Вали с разочарованием на лице, встает рядом с Юлей Синицыной, которая следит за игрой и что-то бормочет себе под нос.
— … Удар! Еще удар и Краснодар… нет, не то, при чем тут Краснодар? — задается вопросом Синицына и поднимает глаза к небу.
— Юлька! Ты у нас человек не замутненный всякими глупостями! — говорит Алена: — надо Лильку спасать! Сейчас десантники ее изнасилуют! Всем батальоном! Потому что желание загадают, а Лилька — она странная! У нее мораль вывернутая — она всем даст, потому что добрая! А добрые девушки постоянно беременными ходят!
— Пусть презервативы возьмут. — рассеянно замечает Юля Синицына: — у меня в большой сумке семьсот девятнадцать штук еще есть.
— Сколько? Откуда⁈
— Купила. — пожимает плечами Синицына: — в аптеке что рядом с отелем.
— Но… зачем столько⁈ Ты… сама собралась — с батальоном⁈ Сколько-сколько?!!
— У тебя со слухом что-то, Маслова? — Юля отрывается от созерцания неба и смотрит на нее в упор: — семьсот девятнадцать. Я на все выданные деньги купила, у нас в Колокамске дефицит же. Потом продам в общаге… хватило только на семьсот двадцать, но один Лилька надула и воды налила. И с балкона бросила на голову проходящего товарища. Сколько их в батальоне?
— … не знаю. — признается Алена.
— Перед тем как распространять информацию о проведении спасательной операции — необходимо детали узнать. — поднимает палец Юля Синицына: — а ты бегаешь тут и панику наводишь. Даже не знаешь сколько людей будут насиловать и в каком порядке. Там же последовательность важна, насколько я в изнасилованиях понимаю.
— … — Алена моргает, глядя на Юлю.
— Вот узнаешь детали — тогда и подходи.
— … да о чем с вами говорить! — Алена уходит, а Синицына снова поднимает глаза к небу.
— Есть! — раздается крик с поляны и аплодисменты. К краю поляны идет Маша Волокитина, качая головой.
— Курва, пся крев! — говорит она, качая головой: — Ярка ну ты даешь. Ладно, Лилька на тебя вся надежда осталась!
— Капитан! — подскакивает к ней Алена: — Маш! Ты-то меня поймешь! А то они все странные!
— Конечно странные. — откликается Маша, отойдя к краю поляны и взяв белое полотенце со своей сумки: — ты ж в команде давно, могла заметить. Вы все — странные, Вазелинчик. Я бы вас всех к врачам записала, да только таких врачей что раздолбайство и пофигизм лечат не бывает, так что только звездюлями живительными… вот ты, например. Чего тебе в жизни не хватает чтобы мячи нормально принимать? Я же вижу, что у тебя потенциал есть, что ты можешь! Может не как Лилька, но все равно можешь! А ты вместо того, чтобы свой потенциал раскрывать — языком как помелом туда-сюда! Ты бы с таким усердием на тренировках работала как сплетни таскаешь! У нас двое таких в команде, ты и Маркова, и то Маркова теперь помощник тренера, а не седьмая на скамейке запасных… так что ты одна осталась. Делай выводы, Вазелинчик.
— Да я не о том! — обижается Алена: — я про Лильку! Спасать ее надо! Потому что она отказывать не умеет, она же добрая! Она с планеты Вестер, а там все трахаются за здрасьте, налево и направо, а сейчас этот вон майор кааак выиграет! Кааак желание загадает! А какое может быть желание у разгоряченного самца в военной форме, Маш⁈ Только одно! Разорвать на Лильке футболку и шорты содрать и… вот прямо на траве! По очереди! Всем батальоном! Потные волосатые руки, жаркое дыхание, ритмичные движения, вот это все! Жуть!
— … я тебе вот что скажу, Ален. Ты книжек про «Анжелику, маркизу ангелов» меньше читай. — советует ей Маша: — и свои половые фантазии в узде держи, а если хочешь, чтобы тебя по траве поваляли всем батальоном — то только с обоюдного согласия товарища майора, хорошо? И вон, у Синицыной возьми контрацептивы, у нее целая сумка…
— Да знаю я что у нее целая сумка! Ай, да что с вами… — Алена закатывает глаза. Тем временем происходящее на поляне привлекает всеобщее внимание, на окраине поляны толпятся уже все, тут и генерал Ермаков и товарищ Грдличка со своей переводчицей и Витька с какой-то бутылкой в руке и десантники и вертолетчики и даже товарищ прапорщик Иванишвили в своем белом фартуке и с двумя шампурами горячего шашлыка в руках.
— И на площадке остались только трое! — голосом телевизионного диктора декламирует стройная блондинка, стоящая рядом с генералом Ермаковым. У блондинки впечатляющие формы, фуражка сдвинута набок, на лице играет румянец, глаза блестят, а пуговицы на форменной рубашке расстегнуты больше, чем положено по уставу — ровно на две штуки.
— Финал игры «Вышибалы» Центральной Группы Войск! — взмахнула девушка откупоренной бутылкой из-под шампанского и облила себя пенной жидкостью: — ой!
— Тамар, отдай-ка… — генерал забрал у нее бутылку и вручил взамен большой черный пистолет, который Рудый оставил на хранение пока играет: — на вот тебе лучше. Будешь отсчет вести. Только в людей не стреляй.
— Точно. Спасибо, тащ генерал. Внимание! — блондинка подняла большой черный пистолет вверх: — В красном углу — наша гостья! Ярослава Коваржова, высокая как телевышка, гибкая как пантера, опасная как лезвие в ночи и жесткая как колючая проволока! Лучшая из игроков национальной сборной по версии рейтинга федерации волейбола страны! — она откашлялась и продолжила: — V červeném rohu je naše hostka! Jaroslava Kovářová, vysoká jako televizní věž, pružná jako panter, nebezpečná jako čepel v noci a houževnatá jako ostnatý drát! Nejlepší hráčka národního týmu podle žebříčku národní volejbalové federace!
— Вот хорошо людям, языки знают. — взгрустнула Алена Маслова.
— Ты учись — и тоже будешь. — отозвалась Маша Волокитина.
— В синем углу — майор Рудый! Андрей Владимирович участвовал во всех войнах и…
— Тамара…
— То есть нигде не участвовал конечно же. А если участвовал бы, то мы бы не узнали. Эээ… — блондинка взмахивает пистолетом: — товарищ майор не участвовал в Афганистане, не участвовал в Корее, совсем не участвовал в ЦАР и Сомали, а как товарищ майор не участвовал в Сирии! Он так не участвовал что за свое неучастие получил орден Красного Знамени и внеочередное звание!
— Лилька! — пользуясь перерывом в игре Алена подбирается к стоящей на поляне девушке и тянет ее за рукав футболки: — Лилька! Я тебя спасать пришла!
— Правда⁈ — Лилька оборачивается: — как здорово! Меня раньше не спасали! Спасай!
— Ээ… — озадачивается Алена, глядя в ее сияющие глаза: — это… ну в общем тут тебя десантники изнасиловать хотят. Всем батальоном! Прямо на траве! А они мне не верят все! У Синицыной презервативов — полная сумка! А Машка сказала, что у меня половые фантазии и Анжелика — маркиза ангелов! А я тебя спасать пришла, потому что они мне не верят, а потом поздно будет, ты уже по рукам пошла!
— Если по рукам ходить, то можно руки отдавить. — серьезно отмечает Лилька: — каблуками. Это конечно смотря в какой обуви. А изнасиловать — это неправильно, Витька сказал, что сперва нужно согласие спрашивать. А они меня в кино сперва сводят?
— Чего?
— И в… оранжевом углу у нас — Лилия Бергштейн! Наша гостья из Москвы, проживает в Колокамске, поражает воображение десантников и спецназа, а также всех остальных! Как назвал ее товарищ Дмитриев — «шаровая молния на подработке»! Девушка, которая установила новый рекорд на полосе препятствий спецназа! Комсомолка, спортсменка и просто красавица! Lilia Bergshtein! Kráska, chytrá dívka a členka Komsomolu! Финальный раунд… Начали! — блондинка в сдвинутой набок фуражке поднимает руку с пистолетом и…
— ТРА-ТА-ТА-ТАХ! — гремит очередь на всю поляну!
— Ну так что? — Лиля подходит к майору, который отдает мяч подошедшему солдату: — в какое кино пойдем?
— Кино? — не понимает майор.
— Аленка Маслова обещала, что вы меня насиловать будете. Всем батальоном. — поясняет Лиля: — а без кино тут никак. У вас в ГДО «Арабелла» есть?
— «Арабелла»? Так, секундочку. — майор мотает головой: — кто кого насиловать будет⁈
— Я думала вы меня. Но можно и наоборот. — пожимает плечами Лиля: — я только у Витьки спрошу, как правильно, а потом подойду, если он разрешит.
— … так. Никто никого насиловать не будет. — твердо говорит майор: — у меня совсем другой запрос, товарищ девушка.
— А у Юльки целая сумка презервативов есть! — доверительно сообщает ему Лиля: — если вы это потому, что у вас нет — можете у нее попросить! Только потом нужно будет новые купить, потому как дефицит! Я у нее один взяла, а она так ругалась, товарищ майор! А мне для дела было нужно! Но если насиловать будут, то она наверное одолжит…
— Отставить насиловать личный состав! — четко командует майор: — отставить бардак, товарищ девушка!
— … есть отставить насиловать личный состав! — вытягивается в струнку Лиля и прикладывает руку к виску.
— К пустой голове руку… а, да о чем это я… — вздыхает майор: — вы лучше скажите как вы веревочный спуск так быстро преодолели, товарищ девушка. Это и есть мое желание.
— А я думала, что вы целоваться полезете как Яра-Мира…
— Отставить…
— Отставить целоваться, я уже поняла… так там показать легче чем объяснять… у вас веревка есть?
— Натянем. Василенко! Мухамедзянов! Натянуть веревку как на полосе! Вон от того дерева и вниз. Лестницу девушке организуйте! — командует майор. Пять минут суеты и вот уже от одного дерева вниз натянут толстый канат, а к самом дереву — прислонена лестница.
Тем временем к ним подходит девушка в сбитой набок фуражке, она отдает пистолет майору и поворачивается к Лиле, протягивает руку.
— Тамара Вознесенская, прапорщик и единственная женщина во всем этом бардаке. — представляется она.
— А я — Лиля!
— Очень приятно. Скажи-ка мне, Лиля… — Тамара наклоняется к ней поближе: — ты специально поддалась? Зачем?
— Ну… интересно было. Какое у вас тут кино показывают?
Глава 18
Икарус шёл по ночной дороге ровно, покачиваясь на длинных поворотах, и фары выхватывали из темноты то бетонный столбик ограждения, то кусок мокрого асфальта, то дорожный знак с непривычными чешскими словами — и всё это мелькало и уплывало назад, в темноту, в прошедший день. Дождь начался где-то за Миловице, мелкий, осенний, не по сезону — бил в лобовое стекло косыми каплями, и дворники работали с ленивым скрипом, размазывая воду полукругами. В салоне пахло нагретым кожзамом сидений, чуть-чуть бензином, чуть-чуть потом и чем-то сладким — то ли чешскими вафлями, которые девчата набрали в ларьке на заправке, то ли духами, которые кто-то открыл прямо в автобусе, и запах повис в тёплом, стоячем воздухе салона и никуда не делся.
Свет в салоне выключили. Горела только одна лампочка над водительским местом — тусклая, желтоватая — и от неё по потолку тянулась полоса тёплого света, которая не доставала до задних рядов. Там, сзади, было совсем темно. Водитель, молодой чернявый парень из комендантской роты, вёл автобус молча, сосредоточенно, вцепившись в огромный руль обеими руками, и только иногда щёлкал переключателем поворотника — сухо, коротко — и звук этот был единственным резким звуком во всём автобусе.
Всё остальное было мягким. Гул мотора, шорох шин по мокрому асфальту. Дыхание. Сопение. Кто-то бормотал во сне, кто-то вздыхал, кто-то поворачивалась, устраиваясь поудобнее на двух сиденьях сразу, подтянув колени к груди.
Девчата спали вповалку на креслах, кто где, Валя Федосеева легла на заднем ряду кресел, разом заняв их все. Виктор сидел в третьем ряду, у прохода, откинув сиденье. Не спал. Смотрел в темноту дороги. В руке — термос с крепким чаем, в ногах — сумка с гостинцами — несколькими бутылками той самой, лучшей сливовицы в округе от пана Новотного, копченный шпиг, вяленая бастурма из незадачливого кабана, попавшегося под очередь из спаренного пулемета.
За окном проплывали деревья, невидимые в темноте, угадываемые только по тому, как они на секунду закрывали далёкие огоньки деревень. Чехия ночью пахла мокрой травой и дровяным дымом — по крайней мере так казалось, когда водитель чуть приоткрыл форточку и в салон потянуло свежестью, и влажным, прохладным воздухом, от которого хотелось вдохнуть поглубже и не выдыхать.
Кто-то тронул его за плечо.
Маша. Она стояла в проходе, босиком — кроссовки несла в руке. Волосы распущены, мокрые после наспех вымытой головы. На плечах — чья-то армейская куртка, великоватая, рукава закатаны.
— Не спишь? — тихо.
— На том свете высплюсь, — ответил он и отхлебнул еще крепкого, сладкого чаю из термоса.
— Выспишься там, как же… — она села рядом: — тебя, Вить черти будут в аду жарить. На сковородке. За то что ты бабник и манипулятор.
— А еще за мою харизму и чувство юмора. Ты как?
— Нормально. На удивление нормально после этого Армагеддона в масштабе отдельно взятой войсковой части.
— Это армия, привыкай.
— Вот уж слава богу что не придется… Вить?
— А? — он отрывается от лицезрения ночного пейзажа за окном и протягивает ей термос: — чаю будешь? Особый рецепт на каких-то ягодах, товарищ Вознесенская варила! Видела какие у нее…
— Витька! Будь серьезней!
— Серьезно, у нее такие вот…
— Ты лучше скажи, как так вышло что наша Лилька полосу препятствий так быстро преодолела? Это же войска специального назначения… я конечно Лилькины заслуги не умаляю, но там же все построено так, чтобы на пределе человеческих возможностей было… и они эту полосу раз за разом из года в год, а она — раз и рекорд! Не бывает так… если только она не инопланетянка действительно…
— Ты полосу эту видела? — задает вопрос Виктор, садясь прямо.
— Ну видела…
— Внизу там негде результаты улучшать, там счет на секунды идет. — сообщает Виктор: — основные потери по времени — наверху. Потому что там высота метров пять и на такой высоте человеку страшно становится. Это снизу не видно, а туда заберись — и сразу поймешь. Ноги ватные становятся, руки дрожать начинают, все начинаешь делать медленней и осторожней. Но самое главное — спуск по канату. Он под углом натянут, чтобы легче было, но это тоже трюк… соскользнуть по нему не выйдет, там надо снизу ногами зацепиться, скрестив их в лодыжках, а руками перебирать и постепенно спускаться. А это медленно. И, кстати, заметь, что именно под «канаткой» внизу бассейн с водой.
— Да это лужа какая-то! Грязная и холодная!
— Тем не менее никто не разобьется если упадет… а раз в этом месте сделано, значит именно тут чаще всего и падают. Чтобы не убивались. А теперь представь себе — висеть на канате, держась ногами и перебирая рукам на высоте — медленно выходит, так ведь?
— А Лилька?
— А у Лильки подход нестандартный. Она на канат улеглась сверху и вперед головой! И соскользнула!
— Так они же потом пробовали головой вниз… только поразбивались все. —
— Они снизу пробовали — висеть головой вниз, а тогда скорость не контролируешь и не видишь, как быстро стенка внизу приближается. Вот и… — Виктор развел руками: — надо сверху ложиться, но для этого чувство баланса нужно как у Лильки иметь… и она еще лодыжкой правой ноги как будто обвивала канат, использовала как тормоз и контроль над скоростью спуска. Надо бы ее на горнолыжный трамплин сводить, пусть прыгнет, наверняка у нее получится…
— Все-таки она инопланетянка… — Маша вытягивает шею, выглядывая в мягкой полутьме салона тему их разговора: — вон она, в обнимку с Железновой спит.
— Утомилась. — кивает Виктор: — хорошо, что не стали учебный рукопашный бой на ножах проводить…
— Так там же не ножи, там же товарищ майор предлагал мелки раздать, чтобы видеть кто кого «порезал»…
— Вот ты Маша давно Лилю знаешь вроде, — прищуривается Виктор: — а такие простые вещи не понимаешь. Это для десантников хорошо, а не для нашей вестерианки. Каково им будет дальше служить, если она им всем на спине сердечки мелом нарисует во время учебного боя? Это ж подрыв боеготовности и уверенности в себе. Это мы знаем что по Лильке меряться нельзя, а для них она просто девушка из волейбольной команды.
— Не подумала. — Маша снова вытягивает шею: — но и Аринка хороша! Тот кучерявый, с улыбкой… чуть не покалечила парня!
— Это ж спецназ. Пусть привыкают к опасности. — пожимает плечами Виктор: — это их работа. Головой. — он усмехается и прикладывается к термосу.
— Скорее по голове. Вить, тут девчонкам по приезду надо будет до аптеки сходить.
— А? Зачем?
— Помнишь Синицына полную сумку презервативов себе купила? Семьсот двадцать.
— Сочувствую. А я тут при чем?
— Да не доложили ей, гады аптечные. Там по чеку семьсот двадцать, а по факту на три меньше!
— На три меньше? А… может использовал уже кто?
— Да нет! Один Лилька испортила, когда Вацлаву на голову с балкона сбросила, но должно было семьсот девятнадцать оставаться! А там всего семьсот шестнадцать!
— … вы что сидели и считали?
— Это вон Маслова посчитала с Марковой, им заняться было нечем… пока церемония награждения шла и кино показывали…
— Ладно, заедем.
— Хорошо. И это… слушай… — Маша поерзала на сиденье: — Кривотяпкина эта подходила, хочет в команде остаться, Вить.
— Ну и?
— Чего ты мне нукаешь⁈ — сердится Маша: — ты же тренер! Скажи, что мне делать?
— А ты что сама думаешь?
— Не нужна она нам в команде, Вить! От нее одни неприятности! Она меня не слушается! Кветку Моравцову чуть не покалечила, специально ей в коленку целилась, я уверена! Она потенциально опасный социальный элемент, Вить! А у нас команда камерная, все свои тут, ты вон даже Наташку Маркову в команде оставил, хотя она только за газировкой гонять умеет! У нас даже Светка Кондрашова своя! И… а где Сашка Изъюрева⁈ Неужели забыли⁈ — спохватывается Маша: — ее и правда солдаты…
— Вон она спит. На переднем сиденье. — говорит Виктор: — без паники, товарищ капитан.
— Да я не паникую, просто она всегда такая… незаметная.
— Миссис Целлофан.
— … так я о чем… вот! — Маша снова поворачивается к нему: — дай попить… — она забирает у него термос из рук, отпивает глоток и выпучивает глаза: — что это⁈ Боже мой какая гадость! Кхе-кхе!
— Сливовица. — оповещает ее Виктор. — с чаем. Сперва я думал что в обоих термосах чай, вот и…
— Тьфу, какая гадость! Дай запить! — она отбирает у него стакан, выпивает залпом…
— А тут чистая водка.
— Кха-кха-кха!… ты нормальный вообще⁈
— У меня выходной!
— Ты… где тут вода⁈ Это?
— Сливовица. И это тоже… а тут морс.
— … ненормальный… — Маша прикладывается к бутылке, пьет. Закрывает и держит ее в руке. Подносит руку к горлу.
— Все еще першит. Кто такое пьет вообще?
— Я. Генерал. Товарищ Вознесенская. Переводчица, кстати, тоже не отставала, на вид малахольная, а как разошлась!
— Это та, что на столе потом танцевала без блузки?
— Ага. И вообще, чего ты на сливовицу гонишь, лучшая сливовица во округе! Это просто вкус иметь надо!
— Гадость… а Кривотяпкину я в команду не пущу!
— Ну и не пускай.
— … — наступает молчание. Маша отпивает еще глоток морса из бутылки.
— С другой стороны играет она хорошо… — говорит она уже тише.
— Да?
— Играет она просто как богиня, этого не отнять. Передачу за спину видел? Точно же кладет, как будто видит кто где спиной. На площадке у нее как будто радар в голове наполовину с баллистическим вычислителем. А как прыгает!
— Прыгает высоко. — соглашается Виктор, прикладываясь к термосу снова: — видел.
— Ничего ты не видел! Она так прыгает что… нам бы такую в команду…
— Ну так возьми…
— Ты не понимаешь, Вить! У нее характер ужасный! Она — самовольничает постоянно! С девочками себя ведет высокомерно! Как с ней играть в команде⁈
— Значит не бери.
— Как не брать⁈ Она же играет как богиня! За спину передачи не глядя… а как в воздухе летит! Как птица. А ну дай сюда… — она снова отбирает термос у тренера.
— Там сливовица…
— Знаю уже! — Маша запрокидывает голову и лихо выпивает из термоса. Возвращает его Виктору и утирается рукавом.
— Ты бы поосторожнее с этим пойлом, оно жутко высокоградусное. Ее так-то разбавлять надо, как ликер. — говорит он, заглядывая в пустой термос: — я чаем запивал.
— У нас с тобой проблема, Вить. — говорит Маша, наваливаясь на него всем телом: — а проблемы требуют решений как говорит Синицына. Вот смотри, у нас на носу следующий матч в первой лиге, у нас впереди ТТК и Радиотехник. Ленинград и Рига, нам бы первую лигу пройти, Вить, какая пока высшая… а ты видел, как ТТК играет, да и Рижских роботов-андроидов из будущего тоже видел… там такие дылды и все одинаковые на лицо и размер… такие же как Яра-Мира! О! А давай Ярку с Миркой позовем⁈ А что? Будут легионеры у нас тоже и Петру позовем с Павлой, то-то Лилька обрадуется!
— Они ж граждане ЧССР, Маш. — мягко напоминает ей Виктор.
— Точно. Не выйдет, а жаль. Но нам нужно свое супероружие. У нас есть Железнова, которая отлично играет, несмотря на то что капризная принцесса, у нас есть Лилька, которая еще лучше несмотря на то, что инопланетянка… значит будет Кривотяпкина, которая стерва. Еще одна мне на голову… — она вздыхает и замолкает. Смотрит в темноту за окном.
В салоне автобусе царит все та же уютная полутьма. Из глубины салона слышалось негромкое посапывание, кто-то негромко декламирует вслух стихи, кто-то смеется и снова наступает тишина, разбавленная мерным гулом мотора.
За окнами проплывали полосы дождя и редкие огоньки, а внутри было тихо и уютно, словно весь этот маленький мир автобуса плыл сам по себе сквозь осень и ночь — далеко от всего остального.
— Решено. — наконец говорит Маша: — приму я это стерву, но с испытательным сроком. Еще раз она мне выкинет номер как на товарищеском — я ей такого пинка дам, что она до своего Иваново без всякого самолета долетит в два счета. Так ей и скажи! Еще сливовица есть?
— Понравилась?
— Гадость редкая.
— Еще три бутылки есть.
— Хорошо.
Автобус качнуло на повороте, и Маша мягко привалилась к его плечу. За окном проплыл одинокий фонарь — жёлтое пятно света скользнуло по лицам спящих, прошло по потолку салона и исчезло, и снова стало темно. Дождь усилился. Капли бежали по стеклу наискосок, дрожали, сливались друг с другом и срывались вниз — крупные, тяжёлые. Дворники на лобовом работали чаще, ритмичнее, и в их скрипе появилось что-то настойчивое, почти тревожное.
Водитель, молодой солдатик из комендантской роты — включил обогрев. Сразу стало теплей. Стёкла начали запотевать изнутри, и автобус стал похож на подводную лодку — замкнутый мир, отрезанный от всего, что снаружи. Только дорога, только гул мотора, только дыхание спящих девчонок.
Кто-то на заднем сиденье повернулся во сне и уронил что-то мягкое — то ли куртку, то ли свёрнутое полотенце — оно глухо шлёпнулось на пол и осталось лежать. Никто не проснулся. Арина что-то пробормотала — неразборчиво, сердито, как будто и во сне с кем-то спорила, — и затихла.
Чехия за окном спала. Деревни проплывали тёмными силуэтами — черепичные крыши, шпиль костёла, тусклый свет над крыльцом чьего-то дома. Мелькнула автобусная остановка — пустая, мокрая, с покосившимся расписанием под стеклом. Потом снова деревья, поля, темнота. Где-то далеко, у горизонта, небо было чуть светлее — то ли зарево далёкого города, то ли луна пыталась пробиться сквозь тучи, но не хватало сил.
Маша молчала. Виктор молчал. Автобус покачивался. Было тепло, тесно и спокойно — так бывает только ночью, в дороге, когда все свои рядом. За окном замелькали неоновые огни, въехали в город.
Она протянула руку и взяла еще одну бутылку, вытащила пробку.
— … она крепкая. — напомнил ей Виктор.
— У меня выходной тоже. — ответила ему она и приложилась к горлышку. Выглянула в окно.
— О, скоро на месте будем. Вить… Вить!
— А?
— Скажи, чтобы остановился у аптеки! Эти гады три штуки не доложили!
— Точно! Тащ сержант! Серега! Тормози у аптеки, надо зайти!
Пан Язек Пшистальски работал в ночную смену аптеки вот уже почти двадцать лет и прекрасно понимал дыхание ночного города, отзывающееся даже тут, в аптеке неподалеку от отеля.
С девяти и до одиннадцати в аптеку заглядывают те, кто не успел после работы и кому нужны прописанные лекарства — там и пенсионеры за своим аспирином и успокоительными каплями и отцы семейств за мазью от ревматизма и валидором, порой — предусмотрительные парочки за контрацептивами и предусмотрительные гуляки за антипохмелином и янтарной кислотой. Чуть позже аптека пустела и тогда уже приходили только те, кто по крайней нужде — страдальцы от зубной боли, заставшей среди ночи, когда все стоматологии закрыты — за обезболивающим и спиртовой настойкой, непредусмотрительные парочки — за средствами прерывания и непредусмотрительные гуляки — за аспирином, обезболивающим и вызвать скорую, чтобы им швы на голову наложили. Уже с утра — совсем непредусмотрительные парочки за тестами на беременность и гуляки — за антипохмелином.
Так что пан Язек Пшистальски знал, как именно будет проходить его смена. Плюс-минус одинаково… как и всегда. Поэтому он удивленно поднял брови, когда к нему в аптеку ввалились две девушки, одна из которых тут же подбежала к стойке и стала что-то говорить ему, настойчиво и с претензией.
— Прошу простить, пани. — нахмурился он: — я вас не понимаю. На каком вы языке?
Девушка подозвала свою подругу, и та начала активно жестикулировать, и к великому облегчению Язека, он начал понимать немецкие слова! Девушка говорила на немецком, слава богу Язек знал язык своего деда, недаром летом ездил к старикам отдыхать.
— Warte, warte! — поднял он руки вверх: — Nicht so schnell! Was ist passiert? (
— Mein Freund hat in Ihrer Apotheke 720 Kondome gekauft! (
Пан Язек моргнул. Посмотрел на девушку. На ее подружку — высокая, молодая, сильная девушка. Обе — молодые и сильные. Мысленно поделил семьсот двадцать на два, прикинул время и сглотнул.
— Ради Бога извините меня старого! — склонился он в поклоне: — я испортил вам такую ночь!
Глава 19
КНИГА
ЖАЛОБ И ПРЕДЛОЖЕНИЙ
«+»
«+»
«+++++»
«+++++++++»
«+++++++++++++++»
«+++++++++++++++++»
«+»
«+++++++»
«+»
«-»
Глава 20
— Большое спасибо, Виктор Федорович! — говорит Виктор с чувством, пожимая руку генералу Ермакову: — спасибо что вступились за девчат! А то нас с Машей чуть не распяли тут прямо на дверях консульства.
— Да брось, Вить. — генерал отвечает на его рукопожатие, — чай не чужие люди. А твои девчата точно «оторви и выбрось», в таком возрасте они все такие. У меня вон, дивизия таких же стоит, я тебя понимаю. Просто твои пахнут не в пример лучше.
— Вить, нам все равно придется пресс-конференцию дать. — говорит Маша, стоящая рядом: — консул настоял.
— Надо — значит дадим. — откликается Виктор: — будем решать проблемы по мере их поступления.
— Вы там поосторожнее. — советует генерал: — не все тут настроены дружелюбно к нашим людям и к СССР. Тут провокаторов в прессе много… а если открытая будет, то и западники запишутся обязательно… так что будут стараться вас выставить в дурном свете. Там уже я вам ничем помочь не смогу. Но если вас совсем прижмут, так вы на остаток срока к нам приезжайте, я вас на полигон вывезу снова, палатки там поставим… ну или в особняк заселю, что в городке. Места у нас много, и гостиница ведомственная есть, но там не «Интурист» конечно.
— Спасибо за предложение. — кивает Виктор: — если прижмут — то обязательно воспользуюсь им. А вы если будете у нас в Колокамске — обязательно в гости заходите, примем вас у нас на Комбинате, все покажем!
— Коли буду — обязательно заеду. — обещает Ермаков, потом наклоняется чуть ближе к нему и подмигивает: — а девчата у тебя — огонь, конечно! Правда ты им уж скажи, чтобы себя берегли, это какое здоровье нужно чтобы по три сотни за ночь…
— Да не было ничего, товарищ генерал! Это все сплетни!
— Вот так на пресс-конференции всем и говори. — хлопает его по плечу генерал: — это ты верно. Правильно. Мыслишь, как разведчик, так сказать.
— Кстати, а где там наш товарищ Курников? Я думал он с ума сойдет, а его нет нигде…
— Кто?
— Неважно. Еще раз спасибо, товарищ генерал. — они прощаются и садятся в машину, которую предоставил им консул. Машина оказалась Татрой-613 — длинной, чёрной, с хищным покатым капотом и хромированными молдингами, которые тускло блестели в пасмурном свете пражского утра. Внутри пахло кожей, полиролью и дорогими сигаретами, хотя пепельница в подлокотнике была чистой. Водитель — мужчина в возрасте, одетый в тёмный костюм, с усами и абсолютно каменным лицом.
Заднее сиденье было широким, как диван — можно было сесть втроём и не касаться друг друга плечами. Виктор откинулся на спинку и вытянул ноги. Маша села у противоположного окна, подтянув колени, и смотрела на город. Между ними — кожаная пустота подлокотника, бутылка минеральной воды «Маттони» в держателе и папка с бумагами из консульства, которую им сунули на выходе.
Прага за окном была другой. Не той туристической Прагой с открыток — Карлов мост, Градчаны, золотые шпили. Консульская Татра ехала по рабочим кварталам, мимо серых панельных домов, мимо трамвайных путей, вросших в потрескавшийся асфальт, мимо магазинов с короткими очередями у входа. На перекрёстке стоял регулировщик в форме — махнул жезлом, пропуская чёрную машину, и проводил её взглядом. Люди на остановках тоже провожали взглядом. Чёрная Татра-613 в Праге означала одно — чиновник. Партийный, советский, неважно — но чиновник. Таких машин сторонились.
Дождя не было, но небо висело низко после вчерашнего. Плотное, серое, ровное, без единого просвета, как армейское одеяло, натянутое от горизонта до горизонта. Мокрые после ночного дождя крыши блестели, и голуби сидели на карнизах нахохлившись, не летали. Было тихо. В машине — особенно тихо. Двигатель Татры работал где-то сзади, за спиной, звук был непривычный, мягкий, утробный, как будто машина мурлыкала.
Некоторое время они ехали молча. Шины шуршали по мокрому асфальту. Водитель включил поворотник — щёлк, щёлк, щёлк — и плавно свернул на широкий бульвар, обсаженный каштанами.
— Пресс-конференция. — тихо сказала Маша: — с участницами команды. Как ты думаешь, может мы Лильку в номере спрячем? В ковер завернем и в сундук сунем?
— Можно подумать это ее остановит. — хмыкает Виктор: — кроме того… у тебя в номере сундук есть?
— Нету. — признается Маша: — но было бы хорошо если бы был. А лучше, чтобы в отеле была служба, которая Лильку на передержку возьмет. И от репортеров спрячет.
— Да ладно тебе. А Маслову мы куда денем? Арину Железнову? Дусю Кривотяпкину? Каримову ту же? У нас все одним миром мазаны. Просто попросим девчат немного сдерживать свой энтузиазм при прессе.
— Как будто это поможет. Ты видел, что они с утра в прачечной внизу устроили?
— Хм.
— Нас потом за границу не пустят никогда вообще! Совсем! На веки вечные! Никогда!
— Знаешь, Маш, никогда — это слишком долго. Впереди большие перемены.
— К лучшему?
— К лучшему или к худшему — кто знает. Все меняется, Маш. Не переживай ты так. А по поездке нашей — мы сыграли достойно, как нас Сабина Казиева и просила, выставили «Крылышки» в выгодном свете, да еще и рекламу им сделали какую…
— Это позорище а не реклама!
— Всякий пиар хорош… кроме некролога. Впрочем, даже некролог хорош, тут главное, чтобы он не соответствовал действительности. Так что ты думаешь? Все-таки оставишь Восьмерку в команде?
— … подумаю.
— Ну думай.
— У нас пресс-конференция завтра!
— Так это завтра. Смотри какие каштаны красивые…
— Вить…
— А?
— А это правда, что Жанна Владимировна к тебе в номер…
— А вон те — и вовсе как с картинки! Смотри!
— Тц… бабник.