Пламенев. Книга IV

Глава 1

От новой рубахи из плотной шерсти чесалось под мышками, будто между тканью и кожей насыпали песка. Я поправил воротник, потом снова — накрахмаленный край упрямо заламывался, впиваясь в шею.

Штаны, сшитые на заказ в дорогой портняжной, сидели хорошо, но каждый раз, когда я сгибал ногу или переносил вес, чувствовал непривычное сопротивление ткани, скрип новых швов. Это отвлекало, заставляло концентрироваться на незначительном, забывая о главном.

Я стоял перед дверью из темного, отполированного до зеркального блеска дерева, в которую были врезаны тонкие бронзовые прожилки. По бокам — две массивных лампы, стилизованных под факелы в литых медных держателях.

Сюда, на самый верхний этаж ресторана «Гранит», не доносилось ни единого звука снизу — ни звона посуды, ни приглушенных голосов, ни даже шагов. Слышалось только мое собственное дыхание и далекий, протяжный вой ветра за толстыми стеклами окон в конце коридора.

Дверь передо мной беззвучно приоткрылась ровно настолько, чтобы пропустить человека. Вышел слуга — пожилой мужчина в безупречно сидящем черном сюртуке. Бесшумно прикрыл дверь за собой и повернулся ко мне.

— Можете войти, — сказал он тихо. — Позвольте напомнить правила. Обращайтесь к молодому господину вежливо, без просторечий и бранных слов. Не подходите к нему ближе чем на три шага, если не получите прямого разрешения. Не задавайте лишних вопросов. Ваша цель — представиться и ответить на то, что у вас спросят. Все остальное — неуместно. Понятно?

Я кивнул, чувствуя, как под изучающим взглядом новая рубаха колется еще сильнее. В голове пронеслись обрывки последних дней, приведших меня сюда.

Два дня назад розыскные листы еще висели на каждом перекрестке и в каждой управской конторе.

«Надо было головой думать, а не ногами. — сказал Червин, — Удирать от стражи — последнее дело. За тобой ничего нет: сдайся ты, и отделался бы штрафом, тем более что у меня там немало знакомых. Но теперь эту твою пробежку они как личную обиду восприняли».

Но потом он откинулся в кресле, вздохнул.

«Ладно. Со всяким бывает, тем более для тебя такое впервой. К тому же такая гласность после одного, не самого значительного преступления… Уверен, кто-то пожаловался, надавил. Лисий Хвост, скорее всего».

Понятно было, что я подставился. Но он обещал решить вопрос. Объяснять, как именно, не стал. Но уже через день-два листы начали исчезать с улиц — не все, но большинство.

А вчера Червин вызвал к себе и сказал прямо, без прикрас:

«Тот, кто снял розыск, хочет тебя видеть. Лично. Считай, что это часть оплаты».

Я спросил — кто? Червин поморщился, будто от зубной боли.

«Один из сыновей главы Топтыгиных. Не главный в клане, наследство, скорее всего, не светит, но влияние имеет — все-таки статус. И когда он узнал о тебе, навязал встречу. Стало любопытно, похоже. Мы с ним работаем два года, он очень мне и банде помог после того нападения Хвоста. Так что не подставь меня».

Кивнул слуге еще раз, заставляя дыхание выровняться.

— Понял, — мой голос прозвучал чуть хриплее, чем я ожидал.

Слуга молча повернулся, взялся за тяжелую медную ручку двери и плавно распахнул ее настежь.

Я сделал шаг вперед, и, пока перемещался с каменного пола коридора на густой, темно-бордовый ковер, цепочка мыслей завертелась уже на новом витке.

Топтыгин. Даже если знающий о ситуации, произошедшей в деревне, вряд ли имеющий представление о том, как я выгляжу. Но все равно — их клан. Их люди убили Звездного. Их Маг пытался меня сжечь в том лесу.

Может ли это приглашение быть ловушкой? Ну, если это ловушка, то очень странная: заманивать в публичное место, в свой же ресторан, на самый верх.

Так что нет, Червин прав. Это часть цены за мое и его спокойствие. Этот Топтыгин просто хочет посмотреть на то, за что заплатил. На «сына» Червина.

Значит, нужно выглядеть ценным. Но неопасным. Не лезть со своим уставом. Просто посмотреть в глаза и не дрогнуть.

Когда оказался внутри, дверь беззвучно закрылась за моей спиной.

Комната была неожиданно просторной, но приземистой, с низким потолком, обитым темными деревянными панелями. В центре стоял массивный прямоугольный стол из почти черного дерева, заставленный серебряными блюдами с холодным мясом, сырами и фруктами (это зимой, в канун Нового года! Дворяне явно были из иного мира).

Рядом стояли несколько графинов с жидкостями разных цветов и хрустальные бокалы. Горели матовые хрустальные лампы, встроенные в стены — их теплый свет отражался в полированной столешнице и гранях посуды, создавая ощущение неестественной чистоты.

Из одного полуоткрытого окна дул холодный, влажный сквозняк, смешиваясь со стоящим в воздухе запахом дорогого вина, жареной дичи, сладких духов и легкого, едва уловимого дыма сигар.

Во главе стола, в глубоком кресле с высокой спинкой, сидел молодой человек.

Лет двадцати пяти, не больше. Высокий — даже у сидящего было видно, что у него длинные ноги, вытянутые небрежно под столом. Волосы черные, густые, слегка растрепанные, как будто он несколько раз проводил по ним рукой. Черты лица четкие, ровные. Могли бы быть даже приятными, если бы не общее состояние.

Он был пьян. Основательно. Глаза блестели влажным блеском, взгляд плавал, с трудом фокусируясь. Рот расслаблен в глуповатой, самодовольной улыбке. Щеки покраснели пятнами.

Его обслуживали две девушки. Обе в одинаковых темно-зеленых платьях из дорогого шелка, с глубокими, откровенными вырезами на груди и короткими, обтягивающими рукавами.

Одна, блондинка с собранными в сложную прическу волосами, стояла слева, наклонясь, и бережно подносила ему к губам массивную серебряную чарку с темным вином. Другая, рыжая, с волосами до плеч, сидела прямо на широком подлокотнике его кресла, одной рукой лениво массируя ему плечо, другой протягивая кусочек запеченного мяса на маленькой вилке.

Они что-то говорили, тихо перешептываясь и хихикая, их движения были плавными, отточенными, привычными — явно готовы были оказать и другие, более интимные услуги, но молодой человек казался слишком пьяным и погруженным в себя даже для этого.

Он заметил меня не сразу. Блондинка что-то прошептала ему прямо на ухо, почти касаясь губами мочки, и он медленно, с некоторым усилием повернул тяжелую голову в мою сторону.

Его взгляд зацепился за мою фигуру, на секунду затуманился еще больше, потом немного прояснился. Он широко, неестественно растянул губы в улыбке, махнул свободной рукой в мою сторону, едва не выбив при этом чарку из руки блондинки.

— А-а-а! — Голос у него был густой, заплетающийся, слова слегка смазанные. — Виновник торжества! Наконец-то! Я уж думал, старик Червин обманул, подсунул какого-нибудь лешего с окраины. Подходи, подходи ближе, не стесняйся, тут все свои!

Он засмеялся — громко, с неприятной хрипотцой.

— С наступающим, понимаешь! Новый год на носу! Самый что ни на есть повод выпить! Садись, садись со мной, сейчас все организуем

Он повернулся к рыжей, сидевшей на подлокотнике, и тыкнул в мою сторону не совсем прямым пальцем.

— Ты! Иди, позаботься о госте. Угости, напои. Смотри, чтобы парень не скучал. Непорядок будет — накажу.

Девушка на мгновение замерла, ее профессиональная улыбка стала чуть более натянутой, глаза скользнули по мне. Она плавно соскользнула с подлокотника, словно ее тело не имело веса, и направилась ко мне.

Блондинка тут же заняла ее место, прижимаясь к Топтыгину еще теснее, продолжая кормить его с вилки. Он открыл рот, как птенец.

Рыжая подошла ко мне на расстояние вытянутой руки. Вблизи я разглядел россыпь мелких веснушек на переносице и скулах, зеленые, чуть раскосые глаза.

Платье действительно было откровенным: тонкий шелк плотно облегал молодое тело, подчеркивая каждую линию, глубокий вырез открывал большую часть груди. От нее волнами исходил цветочный, слегка приторный аромат, смешанный с запахом сладкого вина и ее собственного пота.

— Прошу вас, — сказала она тихим, ровным, вышколенным голосом, в котором не было ни капли настоящего интереса, — присаживайтесь, пожалуйста. Что предложить? Вино красное, белое? Или может, чего покрепче? Коньяк есть.

Я стоял, чувствуя, как смущение накатывает плотной, тяжелой волной. Не из-за девушек или обстановки разврата — я видел такое «обслуживание» в том же «Косолапом Мишке», оно не было диковинкой, хотя там это, разумеется, выглядело куда менее изящно и цивилизованно.

Меня выбивала из колеи сама абсурдность ситуации: эта роскошная, изолированная комната, этот явно знатный пьяница, который обращался ко мне, как к старому собутыльнику. И все это было частью оплаты за снятие официального розыска. Только вот плата за мою свободу выглядела как какой-то неудачный спектакль.

Он пьян в стельку. Это хорошо или плохо? Хорошо — значит, мыслит нечетко, язык распущен, можно что-то ненароком выведать, или хотя бы он не будет придираться к словам и жестам.

Плохо — абсолютно непредсказуем. Может внезапно разозлиться, может наговорить лишнего, о чем пожалеет трезвым. А может и просто забыть к утру обо всем, что здесь произошло.

Червин сказал, что это — проверка. Какая проверка может быть в таком состоянии? Впрочем, может, это и есть проверка — как я буду вести себя с пьяным, капризным барчуком, от которого сейчас зависит многое. Не оскорби. Не поддайся на провокацию. Не выпей лишнего сам.

Впрочем, выпить все-таки было нужно. Просто из вежливости, чтобы опять же не обидеть хозяина.

Рыжая смотрела на меня, ожидая ответа, и ее лицо было красивой, безжизненной маской. За столом молодой человек снова залился тем же хриплым хохотом, что-то неразборчиво бормоча блондинке прямо в шею.

Я кивнул девушке, заставляя свое лицо оставаться нейтральным.

— Вина. Красного. Спасибо.

Она тут же повернулась к столу, ее движения были экономными и точными. Я тем временем подошел ближе. Выбрал стул на почтительном расстоянии — как и наказывал слуга. Присел, не прислоняясь к спинке. Спину держал прямой, но не напряженной, руки положил на стол, но не оперся о него.

Рыжая вернулась, держа в руках чистый, тонкий хрустальный бокал. Она налила в него из одного из графинов темно-рубиновую жидкость и поставила передо мной на стол с легким, едва слышным стуком.

Молодой человек наблюдал за моими действиями, но его пьяный, плывущий взгляд с трудом скользил по моему лицу, по новой, неудобной рубахе, по положению рук.

— Ну вот, — сказал он, удовлетворенно крякнув. — Удобно устроился. Молодец. Пей, не тяни, не церемонься. Выпьем за новолетие! А главное — за твое… хм… освобождение от клейма! Да-да!

Он сам поднял массивную серебряную чарку, расплескивая темное вино по рукаву дорогого, расшитого камзола. Блондинка быстро и ловко вытерла ему руку маленькой льняной салфеткой, не переставая улыбаться.

Я взял свой бокал. Вино было густым, почти непрозрачным, пахло спелыми ягодами, дубом и чем-то терпким, пряным.

Сейчас один глоток — для приличия. Дальше — только если будет прямое давление, и то по минимуму. Главное — держать голову холодной, а язык за зубами.

Поднял бокал, кивнул в его сторону коротким, почти незаметным движением головы.

— За новолетие.

Пригубил. Вино оказалось на удивление сладким и одновременно крепким, тепло сразу разлилось по желудку, оставив долгое, терпкое послевкусие. Я поставил бокал обратно на стол, не выпив и трети.

Младший Топтыгин, осушив свой бокал, на какое-то время забыл про меня, снова занявшись блондинкой, которая умело подлила ему вина, не отвлекаясь от массажа и тихой беседы. Я продолжил сидеть, не особо понимая, что можно говорить в такой ситуации и когда это можно делать.

Спустя пару минут он будто бы заметил полный бокал и вновь поднял тост.

— Выпьем за тебя, Александр! — провозгласил он, взмахнув на этот раз так, что жидкость плеснула на скатерть. — За твое здоровье, за силу твою, за удачу! Чтобы процветал, богател, женщин имел сколько влезет! Уррра!

Он снова осушил бокал до дна, потом шумно выдохнул. Лицо еще больше покраснело. Я выпил еще ровно половину того, что оставалось. Теплая сладость разлилась по горлу.

В этот момент рыжая официантка, стоявшая рядом, вдруг присела боком прямо на мой стул. Ее пальцы легли мне на правое плечо, начали разминать мышцы через ткань рубахи.

— Такой напряженный гость, — прошептала она слишком близко к уху. Дыхание пахло вином и мятой. — Плечи каменные. Видно — силач. Много тренируешься?

Ее рука скользнула ниже, к спине. Движения были уверенными, настойчивыми. Она явно решила, что, раз меня так чествуют, я должен быть важной персоной и обслужить меня — ее прямая выгода.

Я посмотрел на молодого человека. Он полулежал в кресле, рубаха на нем уже была расстегнута почти до пояса, и блондинка, сидя на подлокотнике кресла, лениво водила ладонью по его обнаженной груди и животу. Он смотрел на нас сквозь полуприкрытые веки с пьяным интересом.

Внимание девушки было приятно на физическом уровне — мышцы после постоянных тренировок и того боя действительно ныли, а ее пальцы знали, куда нажимать, хотя я бы предпочел куда более сильный нажим. Ну и подобное внимание от действительно очень красивой девушки тоже, разумеется, приносило удовольствие.

Но подтекст сводил все на нет. Наклонился вперед, будто чтобы поправить чарку на столе, и ее рука соскользнула с моей спины. Затем я повернулся к ней, глядя прямо в глаза. Она улыбалась.

— Спасибо, — сказал ровно, без эмоций, — я сам справлюсь. Можешь не беспокоиться.

Ее улыбка на миг дрогнула, в глазах мелькнуло что-то вроде обиды или разочарования. Она секунду посидела неподвижно, потом плавно поднялась, отступила на шаг и застыла в ожидании, скрестив руки на груди.

Молодой человек громко рассмеялся.

— Что такое? — прокричал он. — Девчонка не по нраву? Говори, я другую пришлю! У меня их тут целый выводок!

Я покачал головой.

— Девушка прекрасна. Просто я пришел для дела, а не для развлечения. Не люблю это смешивать.

Он закатил глаза, снова засмеялся, но на этот раз звук был более резким.

— Молод ты еще, дружище! Не понимаешь радостей жизни! Если есть возможность и дело сделать, и удовольствие получить — грех не воспользоваться!

Он потрепал блондинку по щеке, та притворно взвизгнула.

— Но раз уж ты такой серьезный птенец… — он внезапно выпрямился в кресле, и его голос, хоть и заплетающийся, приобрел оттенок команды: — тогда с моей стороны будет невежливо не соответствовать. Девки, на выход. Все. Быстро.

Блондинка и рыжая замерли на секунду, обменялись быстрыми взглядами. Разочарование было написано на их лицах слишком явно: такой клиент, да еще в предпраздничный вечер, сулил хорошие чаевые.

Но спорить они не посмели. Молча, почти бесшумно, вышли из-за стола, прошли мимо меня, не глядя, и скрылись за дверью. Дверь закрылась с тихим щелчком.

В комнате воцарилась тишина, нарушаемая только потрескиванием ламп и тяжелым дыханием молодого человека. Запах духов и вина теперь казался гуще, почти удушающим.

Мы остались одни. Он сидел расстегнутый, с красным лицом, но его пьяные глаза теперь смотрели на меня более пристально, будто сквозь алкогольную пелену проступило что-то иное — холодное и оценивающее.

Молодой человек вдруг откинулся в кресле и провел ладонью по лицу. Движение было резким, почти грубым.

— Прости за этот цирк, — сказал он, и голос звучал уже иначе — ниже, четче, без хрипоты. — Иногда приходится быть пьяным. Особенно когда вокруг много глаз. И когда нужно, чтобы определенные люди думали о тебе именно как о пьяном бездельнике.

Он поднял руку, странным жестом зажал ладонью нос и рот, зажмурился. Мышцы на шее и плечах напряглись, будто он поднимал невидимую тяжесть. Он замер.

В комнате резко похолодало. Не постепенно, а сразу, будто я окунулся в прорубь. Воздух стал леденющим, сырым. У меня изо рта вырвался пар — белый, густой. Я непроизвольно вздрогнул.

От тела молодого Топтыгина повалил пар другого цвета: бело-коричневый, мутный, густой. Он выходил клубами из-под расстегнутой рубахи, со лба, из рукавов, окутывая фигуру дымчатым ореолом.

И вместе с ним по комнате ударил запах. Резкий, едкий, концентрированный — чистый спирт, перебродившее зерно и что-то еще, горькое, как аптечная настойка. Запах был настолько сильным, что у меня защипало в носу и слегка заслезились глаза.

Так продолжалось около минуты. Он сидел недвижимо, статуей, только пар клубился вокруг него, а холод сгущался, заставляя дерево стола слегка потрескивать. Потом он резко, с хриплым звуком выдохнул, убрал руку от лица и открыл глаза.

Запах в комнате теперь стоял невыносимый. От него першило в горле. Впрочем, затем Топтыгин взмахом руки послал поток холодного воздуха к слегка приоткрытому окну, полностью распахнув его, и в помещение устремился свежий воздух зимней ночи.

И сам он выглядел совершенно иначе. Краснота сошла с лица, оставив лишь легкую здоровую бледность. Глаза, еще минуту назад мутные и блуждающие, стали ясными, с острым, оценивающим взглядом, который мгновенно замечал каждую деталь.

В движениях, когда он поправил рубаху и откинул со лба черную прядь волос, не осталось и намека на пьяную неуверенность или разболтанность. Каждое действие было экономным и точным.

— Еще раз извиняюсь за вонищу, — сказал он, и голос был теперь полностью трезвым, даже немного усталым. — Дух гонять через легкие и поры — эффективно, но неэстетично. Зато быстро. Минута — и ты чист.

Он встал, немного скованно потянулся, будто разминая затекшие мышцы, кости хрустнули. Потом снова сел, так же жестом закрыл окно, отодвинул пустой бокал и посмотрел на меня прямо, без тени прежнего панибратства.

— Давай начнем сначала. Я Игорь Буранов-Топтыгин. И мне было невероятно любопытно познакомиться с тобой, Червин-младший.

Глава 2

Я кивнул, но внутри что-то подсознательно напряглось от того, что он представился этим именем. В памяти всплыли красные мундиры, огонь, лицо Звездного.

Мое лицо, должно быть, выдало мгновенное напряжение, и Игорь его заметил. Он усмехнулся, но на этот раз смех был другим — коротким, чистым, без притворства, и в нем не было ни капли веселья.

— Не волнуйся. Технически я — Топтыгин. Но по духу и по выбору — Буранов. Фамилия матери. Она была… из другого круга. Не из тех, кто считает, что дворянский статус дает право на особый воздух. Так что перед тобой не совсем тот Топтыгин, о котором ты, возможно, думаешь.

Это объяснение сняло остроту, но не устранило настороженность полностью. Хорошо. «Мать из другого круга» могло означать что угодно: от другого, менее знатного клана до простолюдинки, что само по себе было бы скандалом.

Но он явно, по крайней мере в разговоре со мной, хотел дистанцироваться от отцовского клана. Это было интересно.

— Александр Червин, — представился в ответ. — Спасибо, что приняли. И за решение вопроса с розыском.

Он махнул рукой, будто отмахиваясь от формальностей, как от надоедливой мухи.

— Просто так бы не пригласил. У меня есть две причины. Первая — простое человеческое любопытство. Я с твоим… отцом сотрудничаю уже больше двух лет. Решаю вопросы, когда его люди пересекают черту, после которой городская стража готова хвататься за них всерьез. Обычный порядок отработан: если стражники взяли кого-то из его банды — за драку на рынке, за неуплату пошлины, за сбыт краденого с лотка, — Червин дает им посидеть. Неделю, две. Потом я помогаю парню выйти. Это дисциплинирует его шпану и недорого стоит мне в плане потраченных связей. А тут… — он сделал намеренную паузу, изучая, как я восприму следующие слова, — появляешься ты. Розыск объявили не за что-то прямо серьезное, конечно, но бегство от преследования как-никак карается каторгой, пусть и ненадолго. И надо же — внезапно обретенный сын! Понятно, Червин приходит ко мне и говорит: «Этот — особый. Вытащи его полностью, чисто, чтобы ни намека не осталось». Стал настаивать, чуть ли не давить. Понятно что новообретенный сын, все дела. Тем не менее старый, облезлый волк, который обычно своих щенков к чужим клыкам подставляет для тренировки, яростно вписался, рискуя и кошельком, и нашим договором.

Он сделал небольшую паузу, отпив воды из высокого стеклянного стакана, стоявшего рядом.

Значит, Червин вложился по-крупному. Сильно. Не просто деньгами — влиянием, связями, напоминал о долгах. Почему? Только из-за обещания, данного Федору Семеновичу? Ну не из-за липового же отцовства? Или он действительно уже видит во мне реальный инструмент против Ратникова, стоящий таких рисков?

Если он действует так открыто и напористо, то Ратников наверняка тоже знает о цене вопроса. Это не скрытая игра — это открытая ставка. И это делает меня мишенью не только для Ратникова, но и для всех, кто следит за раскладом сил в подполье.

— Вторая причина, — продолжил Игорь, и его голос стал чуть тише, интимнее, — сугубо деловое предложение.

Я наклонил голову, давая понять, что слушаю и жду продолжения. Он усмехнулся, но в уголках его глаз, теперь ясных и холодных, не было и тени веселья, только расчет.

— Начнем с того, что тебе и так должно быть отлично известно. В Червонной Руке уже давно зреет раскол. Власть потихоньку, но верно перетекает к Ратникову и его Стеклянному Глазу. Меня, как человека, который связан договорами, взаимными услугами и, что важно, взаимным доверием именно с Червиным, этот раскол и перспектива смены власти… не особо устраивают. Ратников — человек другого склада. Более жадный, менее предсказуемый, более амбициозный в плохом смысле этого слова. С ним работать будет сложнее, дороже и, главное, ненадежнее. А я люблю стабильность в таких вопросах.

Я кивнул, мысленно сверяя его слова с тем, что уже знал от самого Червина и что видел своими глазами в банде. Все сходилось.

— Меня это тоже не слишком устраивает, — сказал ровно, без эмоций, просто констатируя факт. — Ратников уже успел показать, как он ведет дела. Насколько грязно.

Игорь уловил что-то в моем тоне — жесткую ноту, которую я не смог полностью скрыть, поднятую воспоминаниями о попытке моего убийства и о смерти парня, которого заставили на эту попытку пойти. Его брови чуть приподнялись, в глазах мелькнул искренний интерес.

— Значит, ты поймешь меня еще лучше. И раз так, то нам с тобой будет значительно проще договориться. Предложение простое. Ты начинаешь активно, агрессивно продвигать себя не как наследника, который ждет у моря погоды, а уже как нового лидера. Настоящего. Используешь свой статус сына, свою силу, которую ты вроде как уже продемонстрировал. А я со своей стороны оказываю тебе целенаправленную поддержку. Не просто прикрытие от стражи — опеку. Деньги на расширение влияния, на вербовку. Ресурсы: точная информация о передвижениях Ратникова и его людей, доступ к определенным городским объектам, оружие хорошего качества, если нужно. И самое главное — я буду направлять тебе выгодные, чистые, респектабельные заказы. Те самые, что не просто наполняют казну, а поднимают престиж. Охрана караванов от имени рода. Легальные силовые подряды для тех городских купцов и ремесленников, которым не по карману нанимать наших дорогих, заносчивых Топтыгиных для каждого дела. Все, что покажет тебя и твоих людей не как подпольных громил и карточных шулеров, а как серьезную, дисциплинированную силу, с которой можно и нужно иметь дело в свете дня.

Он сделал паузу, давая мне вникнуть в масштаб своего предложения. Его взгляд был твердым, уверенным в привлекательности картины.

— В таком раскладе за тобой пойдут не только старые псы Червина. Пойдет и часть людей Ратникова — те, кто смотрит не в прошлое, а в будущее, кто устал от мелких афер и хочет стабильности и роста. Их соблазнит сама перспектива. Молодой, сильный, дерзкий лидер, который не застрял в старых разборках и фальшивых ассигнациях, а ведет банду вверх, в легальный, уважаемый бизнес. И за которым стоит… ну, скажем так, благосклонность и прямая поддержка человека с фамилией Топтыгин. Пусть и не самого известного человека, но все же. Для большинства в подполье этого будет более чем достаточно.

Я слушал, мысленно раскладывая предложение по полочкам.

И на самом деле это решало буквально все текущие проблемы разом. Деньги и ресурсы без необходимости выкручиваться на подпольных боях и выпрашивать у Червина. Легальные, уважаемые заказы — именно то, что я и планировал для вербовки сильных бойцов, которые не хотят мараться в уголовщине.

Престиж. Признание. А главное — прямой, ровный путь в Морозовск. Если он начнет поддерживать меня как нового лидера банды, организовать мою поездку на тот самый конкурс имперских грантов для него — раз плюнуть.

Одного его рекомендательного письма или просто устного распоряжения будет достаточно, чтобы меня допустили. Мне не нужно будет самому с нуля выстраивать всю эту сложную конструкцию, задумываться о создании своего клана…

Мысль резко оборвалась, наткнувшись на первую, очевидную и жесткую преграду.

Если Игорь начинает поддерживать меня открыто и всецело, он автоматически перестает поддерживать Червина. Всю эту помощь, связи, прикрытие, которые были у главы Руки последние два года и которые помогали ему держаться на плаву против напора Ратникова, он теперь направит на меня, на мой рост.

Червин останется один. Он мгновенно потеряет лицо и все свое влияние. Даже если я в итоге стану главой банды, для него в этой новой структуре не останется места. Его либо вежливо оттеснят на почетную пенсию, либо… устранят как ненужный, мешающий балласт.

А он…

В голове всплыли четкие картинки: Червин в своем кабинете, молча протягивающий ключи от своей квартиры. Его усталое лицо в свете лампы, когда он говорил о долге Федору Семеновичу. Его сдержанная, почти неуловимая гордость в глазах, когда я вернулся после того боя с Костей и банда закричала в мою честь.

Он не был отцом. Но он вел себя… по-отечески. Жестко, прагматично, без сантиментов, но честно в рамках наших договоренностей.

И он реально помогал. Без его прикрытия и начальных вливаний я бы уже давно был вынужден бежать из города, хоронить все планы. Предать его, стать непосредственной причиной его краха и возможной гибели… это была бы свинская, подлая благодарность.

И вторая преграда встала следом.

Если я приму поддержку Игоря, то попаду к нему в прямую и полную зависимость. Он будет давать ресурсы, а потом в любой момент скажет: «А теперь сделай для меня то-то и то-то».

И я буду обязан сделать. Потому что он может все так же легко забрать. Он Топтыгин. Пусть и не главный, пусть и с двойной фамилией. Для мира подполья и городских низов он — недосягаемая величина.

Я стану его удобным, сильным инструментом в борьбе с Ратниковым, а потом и во всех других делах. Моя банда и моя сила будут не моими, а его продолжениями, его тенью. Я окажусь в клетке.

Игорь наблюдал за сменой выражений на моем лице, за тем, как взгляд теряет фокус, углубляясь во внутренние расчеты. Он, должно быть, видел, как я взвешиваю варианты, как сталкиваю выгоды и риски.

Я медленно поднял на него взгляд, заставив мышцы лица расслабиться, придав им нейтральное, вежливое выражение.

— Это… очень заманчивое предложение, — начал, тщательно подбирая слова, чтобы они звучали не как немедленный отказ, а как взвешенное, обдуманное решение взрослого человека. — И я прекрасно понимаю стратегическую выгоду для обеих сторон. Вы получаете предсказуемого, управляемого партнера. Я получаю трамплин для прыжка. Но, при всем моем уважении к вам и понимании ценности вашего предложения, я должен вежливо отказаться. По крайней мере, от такой, исключительной формы сотрудничества. Я искренне заинтересован в том, чтобы отец оставался главой Червонной Руки еще долгое время. И мне бы очень не хотелось, чтобы человек, который так старался и тратил свои ресурсы для того, чтобы я сейчас сидел в этом кресле, в ближайшем будущем покинул этот пост.

Игорь не ответил сразу. Он молчал, уставившись на меня таким пристальным, немигающим, изучающим взглядом, что под ним стало физически неловко.

Сидеть неподвижно под этим давлением было испытанием. Это длилось секунд десять — недолго по меркам обычного разговора. Но в тяжелой тишине комнаты, все еще пропитанной запахом перегара и холода, каждая из них тянулась мучительно, заполняясь лишь тихим потрескиванием дров в камине.

— А теперь ответь мне на один простой вопрос, — наконец сказал он, и его голос был нарочито тихим. — Как ты думаешь, почему мы с тобой встретились именно вот так? В этой частной комнате дорогого, пафосного ресторана. В окружении нарядных девиц, которые готовы на все за хорошие чаевые. В то время как я, формальный представитель клана, правящего городом, сидел пьяный в сопли и нарочито играл распутного, безмозглого сынка дворянского рода? Зачем весь этот спектакль?

Он выдержал паузу, давая вопросу повиснуть в воздухе, а мне — прочувствовать его вес.

— И знаешь, что я сделаю, когда наш разговор закончится и ты уйдешь? — продолжил он тем же ровным, безэмоциональным тоном. — Я постараюсь быстро и эффективно напиться до того же состояния, в котором ты меня изначально застал. До потери человеческого облика. Интересно, зачем? Какая в этом логичная, деловая необходимость?

Я удивился, почувствовал легкий диссонанс. Вопрос был не о сути дела, не о моем отказе или его предложении, а о самой форме, об обертке нашей встречи.

Зачем он об этом спрашивает? Просто так, из любопытства? Нет, не похоже. Значит, в этом театральном действе есть скрытый смысл, урок, который он хочет, чтобы я уловил сам, без подсказок. Проверка сообразительности.

Я заставил себя отвлечься от только что озвученного отказа и начал быстро, как учил Звездный, перебирать факты, укладывая их в логическую цепь.

Он представился как Буранов-Топтыгин, но настаивает на фамилии матери, делает на ней акцент. Значит, сознательно дистанцируется от клана Топтыгиных. Или внутри клана у него особое, маргинальное положение, с которым он не согласен.

Сотрудничает с Червиным два года. Примерно с того самого времени, когда банду Червонной Руки едва не уничтожили конкуренты, а сам Червин потерял руку и еле выжил. С деловой точки зрения — странно, иррационально. Зачем влиятельному человеку, даже не самому главному из Топтыгиных, связываться с полуразгромленной, ослабленной бандой? Риски высокие, выгода сомнительная и небольшая. Значит, движущей силой была не немедленная выгода, а что-то еще. Личная договоренность? Общие интересы против кого-то?

Он только что на моих глазах продемонстрировал, как выгоняет алкоголь и хмель из тела. Через циркуляцию Духа. Простой человек, да даже и на Венах на это точно не способен, какими бы техниками ни владел.

Нужен тонкий контроль и мощность. Это уровень Сердца.

Мысль стала обретать четкую форму. Я сделал едва заметный, контролируемый вдох, успокоил внутреннюю дрожь внимания и активировал духовное зрение. Мир налился знакомыми оттенками энергии.

От Игоря исходило свечение. Не ослепляющее, не агрессивно выпирающее, как у того Мага с ледяной саблей, но невероятно густое и сконцентрированное, как расплавленный металл. Оно было сфокусировано в центре его груди, образуя компактное, размером с кулак, пульсирующее ровным светом ядро — без сомнения, Духовное Сердце.

Но не начального уровня, как у Марка или того убитого мной грабителя. Это было что-то на порядок большее. Энергия внутри ядра не клубилась хаотично, а была выстроена в четкую, жесткую, геометрически упорядоченную структуру.

От этого стабильного центра расходились мощные, ровные потоки по всему телу. Не было ни одной слабой или разорванной линии. Энергия была сравнима с Червиным, но, хотя мой названный отец выигрывал в чистой мощи, Игорь брал верх в плане стабильности и полноты.

Мне потребовалось реальное усилие воли, чтобы не изменить выражение лица. Поздняя стадия Сердца. В двадцать пять лет. В любом клане, в любой имперской академии это сочли бы уникальным талантом. Его бы носили на руках, он был бы гордостью семьи, одним из главных наследников и будущих лидеров, лицом клана.

Но он этого не делал. Вместо триумфа и почестей он играл здесь, в роскошной, но воняющей спиртом комнате, роль пьяного, никчемного повесы. Скрывал свою истинную силу от всех. И только что сказал, что снова вернется к этой роли после нашего разговора. Добровольно.

Потом я осознал второе, еще более важное. Он только что показал мне свой истинный уровень. Сознательно. Намеренно. О духовном зрении он не мог знать, но должен был понимать, что я смогу примерно оценить его возможности. По способности вывести алкоголь из тела, по тому небрежному жесту, которым Игорь открыл и закрыл окно комнаты, и банально по тому ледяному холоду, что до сих пор не выветрился из помещения.

Почему? Потому что у него уже есть абсолютный рычаг давления на меня. Он только что снял с меня розыск, за который могла грозить каторга. Если я проболтаюсь кому-либо о его реальной силе, о том, что он не тот, кем притворяется, Игорь легко может все вернуть на круги своя. Или сделать в сто раз хуже, обвинив в чем угодно.

Он не боится, что я его сдам. Потому что я теперь намертво связан молчанием. Он купил его дорогой ценой. Но его вопрос значит, что он не против обменять мою тайну на свою.

— Я… начинаю понимать, — сказал медленно. — Внутри вашего собственного рода вас не любят. Или боятся. Не ценят по достоинству, несмотря на ваш уровень. Возможно, видят в вас прямую угрозу из-за вашей силы, происхождения от матери или просто из-за вашего характера. И вы, прекрасно понимая это, несмотря на ваш реальный уровень предпочитаете не бороться открыто, а скрываться. Не привлекать лишнего внимания. Выглядеть для всех — для отца, братьев, для всего города — беспутным пьяницей, безмозглым дураком и завсегдатаем публичных домов, который тратит время на сомнительные связи с полуразгромленной бандой и просиживает штаны в дорогих кабаках. Никто не будет ждать от вас серьезных действий, стратегических ходов, претензий на власть.

Я сделал небольшую, но ощутимую паузу, проверяя его реакцию. Он не двинулся, не моргнул, только в уголках его глаз, в тех самых тонких морщинках, что прорезались от смеха, теперь собралось другое напряжение — не от улыбки, а от предельной сосредоточенности, от ожидания продолжения.

— И тогда ваше сегодняшнее предложение мне — это не просто выгодное дело или замена одного партнера на другого. Это ваш первый реальный, активный шаг. Шаг из тени. Шаг к тому, чтобы заявить о себе внутри рода не как о пьяном бездельнике, а как о сильном игроке. Создать свою собственную, лояльную силовую структуру, свою опору на улице, которой вы сможете управлять через подставное лицо — через меня. Даже если для этого придется пожертвовать старым, отработанным инструментом в лице Ивана Червина. По сути, вы предлагаете мне помочь вам его предать, отодвинуть в сторону, чтобы укрепить ваши личные позиции в борьбе за наследство Топтыгиных.

Игорь слушал не перебивая, не пытаясь возразить или поправить. Он просто впитывал слова. Потом его лицо внезапно расслабилось, все морщинки разгладились, уголки губ задрожали, и он разразился смехом.

Не тем громким, пьяным хохотом, что был раньше, а чистым, почти искренним, но от этого не менее жестким и безрадостным. Он смеялся, откинув голову на спинку кресла, и даже вытер указательным пальцем выступившую слезу в уголке глаза — слезу не от веселья, а от спазма долго сдерживаемых нервов.

— Браво, — сказал он, когда смех утих так же резко, как и начался, оставив после себя лишь легкую, нервную улыбку на его губах. — Браво, Александр. Ты прав почти во всем. Досконально разобрал мотивацию, как хороший следователь. За исключением одного маленького, но, поверь, очень важного нюанса.

Он придвинулся к столу, уперся локтями в столешницу, и его взгляд снова стал острым, колющим, как отточенное лезвие.

— Мне, честно говоря, нет абсолютно никакого дела до судьбы Ивана Червина. Я не настолько хороший или благородный человек, чтобы задумываться о том, какие последствия мои решения принесут для стареющего однорукого бандита. Он был полезным инструментом последние два года. Возможно, перестанет быть им уже завтра. В этом мире, в котором мы живем, есть только два варианта: либо ты используешь других, либо тебя используют. Сантименты, благодарность, мораль — это роскошь для слабых, для тех, кто может себе позволить проигрывать. Я не могу.

Глава 3

От его слов, сказанных абсолютно спокойно, без злобы или пафоса, просто как констатация закона природы, в животе похолодело, будто я проглотил кусок льда.

Но не подал виду, не дрогнул. Просто продолжил смотреть на него тем же ровным, оценивающим взглядом, заставляя лицо оставаться нейтральной маской.

— Но насчет главного — да. Ты попал точно в цель. Мой отец, Геннадий Викторович Топтыгин, стар. Болен. Он уже не может держать весь род в ежовой рукавице, как делал это двадцать лет. И скоро — может, через год, может, через два — он либо начнет передавать власть и титул, либо их начнут отбирать у него силой. У меня есть два старших брата от законной жены. Есть сестра, которая замужем за влиятельным чиновником из Морозовска. И есть еще с десяток двоюродных, троюродных — всех тех, кто считает, что имеет право на кусок пирога. И все они уже точат ножи, строят альянсы. Я не намерен остаться в этой драке с носом, довольствуясь жалкой пенсией и титулом «младшего отпрыска».

Он откинулся в кресле, разводя руками в стороны, будто демонстрируя очевидную, всем видимую истину.

— Мне нужна сила. Не только личная, вот эта, — он постучал костяшками пальцев по груди в области сердца и Сердца, — а реальная, осязаемая, которую можно применить. Люди, структура, влияние на улицах, контроль над потоками денег и информации. То, что можно противопоставить фамильным ресурсам, семейным дружинам и связям моих уважаемых родственников. Червонная Рука, приведенная к порядку и поставленная под мой полный контроль — через тебя как лицо и лидера, станет именно таким активом. Первым, но далеко не последним. А если я в итоге выйду победителем в этой тихой семейной войне…

Он снова резко наклонился вперед, и в его голосе зазвучала и заблестела та самая почти соблазнительная нота, с которой торговцы на рынке предлагают самый лучший, но сомнительный товар.

— Если стану главой рода Топтыгиных, я смогу легализовать твою банду полностью. Без шуток. Сделать ее законной, признанной силовой и охранной структурой под прямой эгидой и покровительством нашего клана. Даже, чем черт не шутит, побочной, но уважаемой ветвью рода, с правом носить нашу символику, с доступом к нашим ресурсам, складам, мастерским, с нашей юридической и силовой защитой. Ты и твои самые верные люди станете не подпольными громилами, а уважаемыми, легальными специалистами по безопасности. С чистыми биографиями, с документами. Это в тысячи раз больше, чем Червин может предложить тебе когда-либо. И больше, чем ты сможешь достичь самостоятельно за всю оставшуюся жизнь. Гораздо больше.

Однако я снова покачал головой, даже не задумавшись. Все внутри было спокойно и холодно. Решение принято.

— Нет, — сказал просто, без вызова или пафоса в голосе, но и без малейших колебаний. — Я искренне благодарен за предложение. Оно действительно решает многие мои текущие и будущие проблемы одним махом. Но я не прощу себе, если ради сиюминутной, хоть и огромной выгоды предам человека, который, пусть из своих соображений, уже доверился мне и реально помог, вложился. Доверие — штука такая. Если ее один раз сломаешь, даже с самыми лучшими намерениями, потом уже не склеишь. Ни с этим человеком, ни с самим собой. И уж точно ни с кем другим после этого. Все будут знать, что твое слово — пустой звук.

Я посмотрел ему прямо в глаза, зная заранее, что мои следующие слова он, скорее всего, пропустит мимо ушей, сочтет наивным юношеским идеализмом. Но я должен был их сказать. Для себя, если не для него.

— И позволю себе, раз уж мы говорим начистоту, дать вам совет, хотя вы им, без сомнения, не воспользуетесь: не стоит так легко и без сожаления поступать с теми, с кем уже заключили соглашение, которое работало. Сегодня вы списываете со счетов, кидаете отца, потому что видите более перспективный, острый инструмент в моем лице. Завтра этот новый, острый инструмент, усвоивший ваш стиль, может точно так же кинуть вас, увидев на горизонте кого-то более могущественного или блестящего. Подобный пример заразителен. А репутация стоит дороже, чем любые сиюминутные тактические выгоды. Ее не купишь потом ни за какие деньги.

Игорь сидел, неподвижно опершись подбородком на сцепленные перед лицом пальцы, образовавшие своеобразную пирамиду. Его лицо было задумчивым, почти отстраненным. Он не злился, не спорил, не пытался переубедить. Просто слушал.

Тишина в комнате стала густой, почти осязаемой, нарушаемая лишь тихим потрескиванием догорающих поленьев в камине.

Я медленно отодвинул стул. Дерево скрипнуло по полированным половицам. Звук прозвучал громко в этой тишине, поставив точку.

— Извините, что отнял ваше время, — сказал я, поднимаясь на ноги. Мышцы спины и ног были напряжены, готовы к любому развитию событий. — Спасибо за встречу и за решение вопроса с розыском. Это был серьезный шаг с вашей стороны.

Развернулся, чтобы идти к двери, чувствуя его взгляд на своей спине, словно физическое давление между лопаток.

— Погоди, — раздался голос сзади.

Он звучал негромко, но четко, спокойно, даже с легкой, странной усталостью — как у человека, закончившего долгий и утомительный спор. Я остановился не сразу, а через шаг, и медленно обернулся.

Игорь смотрел на меня уже по-другому. Его взгляд был лишен теперь и прежнего оценивающего давления, и скрытой насмешки. В нем было что-то нейтральное, почти любопытствующее.

— Подожди секунду. Отойдем от темы сделок. Скажи мне честно, тебе самому что-нибудь нужно? Сейчас. Не в рамках большой игры, не как аванс или поддержка будущего кандидата. Просто… небольшая, личная плата за твой совет. За тот совет, который, как ты сам верно заметил, я, с вероятностью в девяносто девять процентов, проигнорирую. Но он прозвучал. И был, как ни странно, не совсем глупым.

Я удивился, почувствовав легкий щелчок в сознании, сдвиг парадигмы. Такого поворота я не ожидал. Он не злился на отказ, не пытался давить или угрожать. Вместо этого… предлагал что-то в ответ, как бы оплачивая мою «услугу» честности.

Но что? Просить что-либо — значило снова ввязываться в его сети, пусть и на других, более тонких условиях. Создавать новую связь, новый долг.

Я несколько секунд молчал, пытаясь прочитать скрытый подтекст на его спокойном лице. Не нашел.

— Мне не нужно ничего конкретного, — ответил после взвешенной паузы, тщательно подбирая слова. — Ни денег, ни оружия, ни новых связей. Разве что… одна вещь. Нематериальная. Надежда. Просто надежда на то, что вы все-таки прислушаетесь к тому, что я сказал. Хотя бы к части. И что вы не станете немедленно и безвозвратно отказывать в поддержке отцу. Он не так слаб и беспомощен, как может показаться со стороны. И не так уж бесполезен, даже в вашей большой игре. Он еще способен вести за собой людей, которые верят ему. И его слово, данное тем, кого он считает своими, для этих людей невероятно много значит. Таких людей… опытных, умеющих держать удар и держать слово, — не стоит просто так, с легким сердцем списывать со счетов. Они могут быть якорем, а не балластом.

Игорь смотрел на меня еще несколько долгих секунд, его лицо оставалось невыразительным. Потом он медленно, как бы нехотя, кивнул. Не согласие, а скорее констатация того, что мои слова были услышаны.

— Хорошо. Я подумаю над этим. Над всем, что ты сегодня сказал.

Его тон был абсолютно нейтральным, не обещающим ничего конкретного. Не «я сделаю», а «я подумаю». Но в контексте всего разговора, учитывая, кто он и что только что предлагал, это само по себе было больше, чем я мог ожидать.

Я кивнул в ответ — коротко, вежливо, больше не сказав ни слова. Слова были исчерпаны. Повернулся к двери, ощущая на затылке его неподвижный взгляд, дошел до массивной дубовой створки, взялся за холодную бронзовую ручку.

На мгновение задержался, ожидая оклика, нового предложения, угрозы.

Тишина.

Открыл дверь, вышел в теплый, освещенный лампами-факелами коридор и мягко закрыл ее за собой, не хлопая. Спустился в общий зал, кивнул старику-слуге, который провожал меня к Игорю, забрал и надел свой бекеш и вышел вон.

На улице было светло, часа два дня. Бледное, белесое пятно солнца висело низко над крышами, не давая тепла, — только скудный, рассеянный свет.

Уличный воздух ударил в лицо — резкий, холодный, но чистый, с кристальным запахом недавно выпавшего снега, жженого сахара с ближайшего лотка и хвои от разложенных для продажи вязанок еловых лап.

Я на секунду замер на пороге, делая глубокий, медленный вдох, стараясь физически вытолкнуть из легких и головы тяжелую атмосферу того разговора.

Слова, расчеты, скрытые угрозы и предложения — все это нужно было отложить. Отложить и запечатать в дальний угол сознания. Разобрать позже, в тишине и одиночестве, когда эмоции осядут. Не сейчас.

Я осмотрелся, впервые за долгое время просто наблюдая, а не оценивая обстановку на предмет угроз или путей отхода. Город готовился к Новому году, и делал он это иначе, совсем не так, как в деревне.

В селе это было просто, почти примитивно: на сам праздник — большое, шумное застолье для всей общины, похожее на то, что устраивали в честь прорыва Фаи.

Накануне — колядки, где молодежь и подростки бегали по дворам после заката, кричали выученные или тут же сочиненные прибаутки, стуча в ставни, выпрашивая угощение: пироги, лепешки, а если повезет — мясо или сало.

Дома изнутри не украшали — нечем и незачем. Улицы — тем более.

Меня на эти общие застолья никогда не звали. Максимум тетя Катя могла принести с общего стола пару остывших пирожков с капустой или кусок подсохшего кулича, кинув их на наш кухонный стол без единого слова, будто подавая милостыню. Праздник был где-то там, за стенами нашей избы — шумный, яркий, пахнущий медом и жареным мясом, и он всегда оставался чужим.

Здесь, в Мильске, все было иначе. И масштабнее, и осознаннее.

На всем протяжении улиц, висели треугольные флажки, сшитые из дешевой, но яркой ткани: красной, синей, желтой. Они были растянуты на веревках между фонарными столбами, хлопали на ветру, как стаи пестрых птиц.

На окнах дорогих магазинов и богатых каменных домов мерцали гирлянды из маленьких масляных лампочек. Их огоньки, защищенные тонкими стеклянными колпачками, мигали желтым и оранжевым светом даже днем, создавая призрачное, теплое сияние.

Двери и ставни были разрисованы витиеватыми, порой неумелыми узорами красной и зеленой краской — стилизованные ели, многолучевые звезды, зимние птицы с пушистыми хвостами.

Повсюду лепилась мишура: сверкающая на бледном солнце оловянная фольга, нарезанная тонкой бахромой, болталась на ветру с тихим шелестом, похожим на шепот.

Даже серую, утоптанную мостовую кое-где, особенно перед лавками, посыпали толченым мелом или известкой, чтобы она сверкала белизной, словно покрытая инеем.

Все это выглядело… нарядно, даже сказочно. И от этого — чуждо и одновременно притягательно.

Будто суровый грязный город нарядился в единственный, слишком пестрый и тесный наряд, чтобы доказать самому себе, что он может быть не только камнем, грязью, потом и бесконечной борьбой за выживание. Что в нем есть место чему-то легкому, бессмысленному и красивому.

И в этот момент, глядя на эти мишуру и огоньки, я осознал простой, ошеломительный факт.

Я был свободен.

Мысль пронзила наконец толстый слой усталости после секундного напряжения, как луч солнца сквозь щель в ставне.

Розыск сняли. Листы с моим, пусть и плохо нарисованным лицом исчезли со стен и ворот. Никто не схватит меня за плечо или за воротник посреди этой толчеи. Меня не поведут в участок, не бросят в каменный мешок.

А еще я был свободен и в более глобальном смысле. Не было тети Кати, контролирующей каждый мой шаг, не было Феди, который мог подкараулить за углом и дать под дых ни с того ни с сего. Не было огорода и поля, где я должен был пахать до седьмого пота, потому что мне так сказали.

Понятно, что и сейчас у меня были обязательства, планы, цели. Но все это я установил для себя сам. Никто ничего не потеряет, если я про это все забуду. Хотя бы ненадолго.

Я мог просто идти. Куда угодно. Стоять, смотреть, покупать леденцы. Без оглядки.

Последние несколько дней с момента возвращения из того рокового рейса, после похорон Севы и двух других бойцов, мы с Гришкой отсиживались на съемной квартире у одного из верных Червину бойцов в атмосфере тягучего, давящего ожидания.

Не выходили на улицу без крайней нужды. Ожидали, что в любую минуту в дверь вломится стража. Это постоянное, фоновое напряжение, теперь отпустило, ослабло, оставив после себя странную, звенящую пустоту в груди и в распорядке дня, которую срочно нужно было чем-то заполнить.

Делом. Или бездельем.

С непривычной легкостью я решил, что сегодня, вот прямо сейчас, устрою себе выходной. Остаток этого дня — мой. Не Червина, не банды, не Ратникова, не Игоря Буранова. Мой.

Свернул с тихой, вычищенной улицы дорогих ресторанов на более широкую и оживленную, ведущую к центральной площади.

Народу было много — гуще, чем в обычный день. Горожане, завершив утренние и дневные дела, не спешили по домам. Они толпились у лотков с праздничным товаром, рассматривали украшения на витринах, смеялись, перебрасывались шутками.

Дети в тулупах и валенках носились между ног взрослых, размахивая деревянными трещотками, которые производили оглушительный, радостный треск.

На небольшом свободном пятаке выступали скоморохи. Двое мужчин в пестрых, нарочито рваных и заплатанных кафтанах жонглировали раскрашенными в яркие цвета деревянными булавами, подбрасывая их высоко в бледное небо.

Третий, самый тощий, с лицом, изрезанным морщинами-улыбками, бил в бубен и выкрикивал нараспев шуточные, похабные куплеты про жадных купцов, глупых стражников и жен-пустомель. Вокруг них стоял полукруг зевак: кто-то ухмылялся, кто-то смущенно отворачивался, а самые щедрые или самые пьяные подбрасывали в валявшуюся у ног артистов поношенную шапку медяки, которые звякали при падении.

Я остановился, прислонился к фонарному столбу, постоял минут пять, просто наблюдая. Ловкость жонглеров была чисто физической, без намека на применение Духа, но отточенной невероятного уровня.

Каждое движение было экономным, точным. Это было по-своему любопытно и даже вызывало уважение — видеть мастерство, достигнутое только тренировкой, без помощи внутренней энергии.

Потом я пошел дальше, к ближайшему лотку, над которым висел сладкий, приторный запах паленого сахара. Купил на пару медяков два леденца на палочке — один крупный, красный, прозрачный, как рубин, другой поменьше, мутно-желтый, от которого пахло лимонной цедрой. Не стал есть сразу, просто сунул в глубокий карман своего тулупа.

У следующего лотка, от которого валил густой, пряный, согревающий душу пар, взял горячее вино — продавец, краснолицый детина, называл его «пунш». Горячая, шершавая глиняная кружка обжигала пальцы даже через тонкие рукавицы.

Внутри плескалась темно-бордовая, почти черная жидкость, плавали дольки сушеных яблок, звездочки аниса и кружочки какого-то оранжевого корня. Я отпил маленький, осторожный глоток.

На вкус — сладкое, густое с медом и пряностями. Тепло от напитка мгновенно разливалось по животу и дальше, согревая сразу до самых кончиков пальцев ног, пробивая легкий морозец, оставшийся после встречи с Игорем.

Допив и вернув кружку, я просто пошел бродить. Без маршрута, без цели.

Сворачивал в случайные переулки, наблюдая, как нарядные украшения на главных улицах постепенно становятся проще, беднее, сделанными на скорую руку, а потом исчезают вовсе, уступая место обычной, неприкрашенной городской грязи, запаху помоек и дыму из печных труб.

Но даже там, в этих узких, темных проходах, на некоторых покосившихся дверях висели скромные самодельные венки из еловых лап, перевязанные красной тряпицей — крохотная попытка присоединиться к общему празднику.

Я никуда не торопился. Просто шел по неровным камням, чувствуя, как морозный воздух, безвредный для моего закаленного Духом тела, щиплет открытые щеки.

Сознательно старался не думать о Ратникове и его интригах, о Червине и его долге, о необходимых пилюлях, о сложном пути в Вязьму и о шифре, что лежал у меня в кармане до сих пор.

Не думал ни о чем, что имело вес и последствия. Просто смотрел на наряженный, суетливый город, на смеющихся людей, на бегущих детей, на дым, поднимающийся над крышами в зимнее небо. И был свободен. Пока длился этот один, подаренный самому себе день.

Глава 4

Смеркалось быстро, как это бывает зимой. На фонарных столбах зажглись масляные фонари, заправленные с вечера — их тусклый, коптящий свет смешивался с более яркими отблесками гирлянд, отбрасывая на грязноватый снег длинные, прыгающие тени. Я стоял во втором ряду кольца зрителей, собравшихся вокруг импровизированной площадки — расчищенного от снега и посыпанного песком пятака мостовой.

В центре работал артист — тощий, жилистый мужик лет сорока в потрепанном, вылинявшем пестром камзоле, расшитом когда-то блестками. Он размахивал двумя длинными, узкими кинжалами, заставляя их сверкать в свете фонарей.

Он выкрикивал что-то хриплым, натренированным голосом про древнее цирковое искусство, про силу духа над слабым телом, про то, как настоящий мастер может обмануть саму смерть. Потом взял один кинжал, приставил кончик лезвия к голой руке и медленно провел им по открытой ладони, демонстрируя остроту.

Лезвие блестело стальным блеском и выглядело настоящим боевым, а не бутафорским. Затем он поднес рукоять ко рту, запрокинул голову…

Толпа затихла, замерла. Кто-то прикрыл ладонью глаза, но смотрел сквозь пальцы. Слышно было только завывание ветра в переулке и тяжелое дыхание самого артиста.

Он медленно, с преувеличенным, театральным усилием напрягая мышцы шеи, начал вводить клинок в горло. Он исчезал в его глотке сантиметр за сантиметром, без видимой крови.

Толпа ахнула единым, приглушенным, полным ужаса и восхищения вздохом. Все шло как по заведенному, по отработанной схеме — артист выглядел уверенно, его руки, державшие рукоять, не дрожали.

Мне это представление нравилось: человек, не владеющий ни каплей Духа, способен был творить такое, что не получилось бы ни у одного Мага, как и у меня. Впечатлило, что упорство и тренировки могут в каких-то вещах превосходить магию. Так что я смотрел этот трюк уже в четвертый раз и не ожидал, что что-то пойдет не так.

Но потом он внезапно, резко согнулся пополам, будто его ударили кулаком под дых. Легкое, сдерживаемое покашливание перешло в болезненный, судорожный хрип.

Его глаза, до этого прищуренные в актерской маске концентрации, расширились, и в них мелькнула настоящая животная паника, которую не сыграть. Он схватился обеими руками за торчащую изо рта рукоять и начал дергано вытягивать кинжал обратно, стараясь двигать его ровно, по той же траектории. Но было видно: тело сопротивляется, мышцы горла, видимо, сводит судорога.

Клинок вышел наконец с противным, влажным звуком, и на его залитом слюной лезвии я в свете фонаря увидел темно-алые прожилки.

Он откашлялся, сглотнул с видимым усилием. На его бледных тонких губах выступила ярко-алая пена. Он попытался улыбнуться, сделать расчетливый реверанс толпе, но через три секунды не выдержал: наклонился вперед и выплюнул порцию крови, шлепнувшуюся на мостовую почти черным пятном.

Толпа ахнула громче — с явной, пронзительной нотой настоящего ужаса. Раздались резкие женские визги, плач ребенка. Люди в первых рядах отшатнулись, кто-то повернулся, чтобы уйти, давя на стоящих сзади.

Девушка, стоявшая слева от меня почти вплотную, так что я чувствовал легкое касание ее плеча, резко вскрикнула — коротко, отрывисто — и отпрянула от зрелища.

Она повернулась ко мне и инстинктивно, всем телом прижалась, уткнулась лицом в мое плечо, схватившись тонкими пальцами за рукав моего бекеша. Она дрожала мелкой, частой дрожью как осиновый лист.

Я замер. Это было неожиданно, слишком близко и слишком лично.

Пару секунд просто стоял, ощущая ее легкий вес и эту передающуюся через ткань дрожь, запах дешевого мыла, снега и чего-то простого, женского с ее волос. Моя правая рука, независимо от разума, почти сама поднялась и легла ей плашмя на спину, между лопаток. Не обнимая, а просто чтобы ее удержать, стабилизировать, дать опору.

Мы так простояли, наверное, время двух ударов сердца. Вокруг нас толпа шумела, откатывалась, артист хрипел, пытаясь что-то сказать подскочившему помощнику, а я чувствовал под ладонью тонкую шерсть ее бурнуса и хрупкость костей под ней.

Потом она вздрогнула всем телом, видимо осознав, что делает, и отпрыгнула, будто обожглась о раскаленный металл. Ее лицо, бледное от испуга, теперь залилось густым пунцовым румянцем, доходящим до самых корней волос. Она упорно смотрела куда-то в сторону, в тень между домами, не решаясь поднять на меня глаза.

— Простите, — выдохнула она сдавленным, смущенным до предела голосом, почти шепотом. — Я… я не сообразила… я просто…

— Ничего страшного, — сказал я быстро, чтобы прервать ее смущение, — Все в порядке. Он, наверное, жив останется.

Она медленно, нехотя подняла на меня взгляд. Ей на вид было лет восемнадцать, не больше двадцати. Миловидное открытое лицо со вздернутым носом-пуговкой и большими, широко расставленными серыми глазами, в которых еще стояли невысохшие слезы от испуга.

По всему носу и скулам рассыпались мелкие золотистые веснушки. Светлые, льняного оттенка волосы, выбившиеся из небрежно уложенной косы, вились короткими прядками у висков и на лбу.

На ней был дешевый, но чистый бурнус из грубой шерсти, пестро окрашенный в синие и красные полосы, уже потертый по краям и на локтях. Из-под него виднелась простая домотканая юбка из серой ткани и грубые, но добротные ботинки на толстой подошве.

Девушка из довольно бедной, но не нищей городской семьи ремесленников или мелких торговцев. Но милая. И сейчас — растерянная, искренняя и беззащитная.

Мне она в эту секунду почему-то понравилась. Приятное, чистое лицо, честная, немедленная реакция. Никакой игры, никаких масок.

И я же устроил сегодня выходной. Можно позволить себе и просто пообщаться. Без последствий, без целей.

— Здесь, честно говоря, стало не очень приятно, — сказал я, кивнув в сторону артиста, которого уже поддерживали под руки и уводили за угол, к фургону. — И пахнет уже не праздником. Может, просто уйдем отсюда?

Она снова покраснела, но уже не так густо, оглянулась на пятно крови, содрогнулась и быстро, облегченно кивнула.

— Да, давайте. Пожалуйста.

Мы ушли от шумной, откатывающейся толпы, свернули в соседний узкий переулок, где было тихо и пусто. Снег здесь не расчищали, и он хрустел под сапогами.

Девушка шла рядом, на полшага сзади, сначала молча, сжимая края рукавов своего пестрого бурнуса, и я слышал ее учащенное, сбивчивое дыхание. Потом, видимо, чтобы разрядить неловкость, которая навалилась после того инцидента у плеча, она вдруг начала говорить. И говорила почти без остановки, как будто давно не с кем было по-человечески, просто так, поболтать.

— Меня Аней зовут. Анна, но все Аня. Мы тут недалеко живем, папина лавка на Торговой, скобяной товар — гвозди, петли, замки, всякое такое…

— Я в школе городской училась, пять классов отходила, читать-писать умею, считать тоже неплохо. Папа говорит, для девушки, которой лавку оставлять, этого хватит, но все равно настаивает, чтобы я продолжала учиться сама…

— В лавке помогаю: товар принимаю, когда подвозят, деньги считаю, покупателей обслуживаю, если папа на складе. Сегодня отпустил. Говорит, гуляй, праздник же, один день проживем и без тебя. А то я все время в лавке да дома, как в клетке…

— Мама у меня, когда я маленькая была, от чахотки умерла. Папа один меня поднял, не женился больше. Сейчас тетка с нами живет, сестра папина. У нее двое сыновей, они подмастерьями у кузнеца на Сенной работают, дома только ночуют…

Она вываливала факты своей жизни один за другим, будто перебирала и осматривала скромные сокровища, торопясь показать их, пока слушатель не потерял интерес. Говорила быстро, немного сбивчиво, иногда заплетаясь в предложениях, поправляя себя.

Я в основном молчал, просто шел рядом, изредка кивал, чтобы показать, что слушаю, и задавал короткие вопросы: «Давно лавка работает?», «А сыновьям тетки сколько лет, работать уже могут?». Редко говорил сам, отвечая на ее немногочисленные вопросы. Этого хватало, чтобы поток ее слов продолжался, обретая форму.

Мне было… непривычно и приятно. Не потому, что она говорила что-то важное или по-настоящему интересное, а потому, что это был просто разговор. Без подтекста, без скрытых угроз или оценок, без необходимости каждую секунду высчитывать, что можно сказать, а что нет.

Она не знала, кто я. Не знала про Червина, про банду, про пилюли, про то, сколько крови на моих руках, сколько ответственности. Для нее я был просто случайным парнем, который оказался рядом в момент, когда стало страшно, и не оттолкнул.

Мы вышли на более оживленную, но не центральную улицу, где еще работали лоточники. Я увидел знакомый с утра лоток, где продавали пироги — большие, румяные, прямо из переносной печки, от которой валил густой, слюнявящий пар.

Купил два: один с мясом и луком, другой с капустой и яйцом. Отдал Ане на выбор. Она смутилась, покраснела, пробормотала что-то про «не надо», но в конце концов взяла пирог с капустой — бережно, двумя руками.

Пошли дальше, откусывая от горячего, жирного теста, которое обжигало губы. Пирог был простой, грубый, на сале, но сытный и хорошо согревающий изнутри.

Аня с набитым ртом, осторожно жуя, продолжала рассказывать. Про соседку-портниху, которая вечно сплетничает и все про всех знает, про их рыжего кота Мурзика, который ворует колбасу прямо с прилавка, про то, как папа когда-то учил ее на глаз отличать хороший, каленый гвоздь от пережженного, который в доске согнется.

Ее мир был маленьким и понятным, ограниченным лавкой, домом в два этажа и несколькими знакомыми улицами. И в нем были свои заботы и мелкие драмы, но не было той всепоглощающей, ежедневной жестокости и борьбы не на жизнь, а на смерть, к которой я уже успел привыкнуть как к норме.

Я слушал, кивал, смотрел на украшенные гирляндами окна, на прохожих, несущих домой свертки и елки, и чувствовал странное, почти забытое ощущение — простую, ни к чему не обязывающую легкость. Как будто с плеч на время сняли тяжелый, невидимый плащ.

В конце концов, после нескольких поворотов, мы вышли на неширокую, немощеную улицу, застроенную в основном двухэтажными домами, где внизу были магазинчики и мастерские, а наверху — жилье.

Один из магазинов в середине улицы имел скромную, потертую временем и непогодой вывеску с плохо читаемыми буквами: «Скобяные товары. Т. Котов». Ставни на окнах первого этажа были уже плотно закрыты, за деревянными, обитыми железом дверями — глухая темнота.

— Вот, — сказала Аня, останавливаясь и указывая подбородком на лавку. — Мы здесь живем. Наверху. Спасибо… что проводил. И за пирог. Очень вкусный.

— Не за что, — ответил я. — Мне было интересно послушать.

Мы постояли в неловком, затянувшемся молчании. Фонарь через дорогу отбрасывал на ее лицо неровный желтый свет, делая тени от ресниц длинными. Веснушки на носу и щеках стали в этом свете заметнее, золотистыми точками.

— Как Новый год отмечать будете? — спросил я, чтобы продлить разговор еще на минуту, отдалить момент расставания.

— Дома. С папой, теткой и ее мальчишками. Поужинаем, папа, может, немного вина выпьет, тетка расчувствуется, начнет вспоминать молодость. Как обычно. А ты?

Я не стал объяснять, что у меня в этом городе нет «дома» в общепринятом понимании, что мой «праздник», если он и будет, пройдет, скорее всего, в «Косолапом мишке» среди бойцов банды, что, без сомнения, будет очень весело и даже, возможно, душевно, но до какой-то особой атмосферы там будет очень далеко.

— Еще не решил, — сказал, пожимая плечами. — Но в центре, на площади, говорят, после полуночи народные гуляния будут. С музыкой, может с фейерверками. Хотел сходить посмотреть.

Ее серые глаза при этих словах блеснули мгновенным, живым интересом, но тут же потухли.

— Я слышала! Папа говорит, там всегда давка и одни пьяные — опасно и девушке одной нечего делать.

— Может, и так, — согласился я. — Но если не одной, а с кем-то, то, наверное, не так страшно.

Она поняла намек, снова покраснела, но на этот раз в уголках ее губ дрогнула, а потом расплылась легкая, смущенная улыбка.

— Ты… предлагаешь?

— Если хочешь. Я могу за тобой зайти. После того как ты со своей семьей встретишь Новый год, поужинаешь. Где-нибудь в час ночи.

Она задумалась, прикусила нижнюю губу, глядя куда-то мимо меня, на темное окно своей лавки. Потом кивнула — быстро, будто боялась, что передумает.

— Ладно. Тогда в час.

— Договорились, — я тоже кивнул. — В час ночи я буду здесь, у лавки.

Аня еще раз кивнула, и в ее глазах теперь смешались и волнение, и страх, и предвкушение. Потом, явно неожиданно для себя, она протянула мне руку в грубой рукавице. Я пожал ее.

— Тогда… до встречи, — сказала она, и ее голос прозвучал тверже.

— До встречи, Аня.

Она развернулась и, не оглядываясь, почти побежала к узкой, неприметной калитке в стене рядом с лавкой, ведущей, вероятно, в темный проулок и дальше — во внутренний двор. Калитка скрипнула и захлопнулась за ней.

Я постоял еще немного, глядя на темную вывеску, слушая, как вдалеке гудят праздничные улицы.И было странно, почти нереально, но от этого лишь приятнее, что кто-то в этом огромном, холодном и опасном городе теперь ждал встречи со мной. Не из-за долга, не ради выгоды, не из страха или подчинения. А просто так.

*

Я дошел до квартиры Червина, поднялся по темной немытой лестнице, где пахло пылью и влажным камнем, отпер тяжелую дверь. Внутри было холодно, как в погребе, и абсолютно тихо — только собственное дыхание и отдаленный гул города за окнами.

Щелкнул выключателем — тусклый свет лампы-молнии осветил пустую прихожую и знакомую, аскетичную обстановку. Снял бекеш, аккуратно повесил его на спинку стула у стола.

Переоделся в старые, мягкие тренировочные штаны и поношенную, почти бесформенную рубаху. Лег на узкую жесткую кровать, закинул руки за голову, закрыл глаза.

Сознание требовало отдыха, но сон не шел, не цеплялся.

В голове против воли прокручивались яркие и несвязные обрывки сегодняшнего дня: залитые огнями и увешанные мишурой улицы, обжигающий вкус горячего пунша, хриплые крики скоморохов и треск их бубнов. И поверх всего — лицо Ани.

Сначала испуганное, растерянное, когда она инстинктивно искала опору, уткнувшись в мое плечо. Потом смущенное, раскрасневшееся, когда она торопливо, почти захлебываясь, рассказывала про лавку отца, про школу, про повседневные домашние дела.

Ее слова были простыми, лишенными какого-либо скрытого смысла. Они рисовали картину обычной, понятной жизни, которой у меня никогда не было.

Мысли возвращались к ней снова и снова, цепляясь за мелкие, ничего не значащие детали. Как свет фонаря ложился на веснушки у нее на носу, как она нервно прикусила губу, соглашаясь на встречу после Нового года, как ее пальцы сжимали край пирога.

Я не влюбился. По крайней мере, я не чувствовал ничего из того, что знал о влюбленности из книг и рассказов старших ребят.

Это было что-то другое — легкое, теплое, почти невесомое притяжение. Ощущение, что кто-то в этом огромном, равнодушном городе видит во мне просто человека.

Не сына Червина, не перспективного бойца, не инструмент в чьей-то игре, не наследника уничтоженных кланов. Просто парня, который оказался рядом.

И из-за этой простоты, этого наивного восприятия, я с удивлением обнаружил, что уже начал мысленно отсчитывать три дня до условленной встречи. Это было глупо, несвоевременно и абсолютно нерационально.

Чтобы выгнать навязчивые, мешающие мысли, я с силой тряхнул головой и встал с кровати. Нужно было потренироваться. Занять тело и разум.

Но не позами из книжечки — их я отрабатывал утром, перед уходом на встречу с Игорем. Да и, если начну, это растянется на пару часов, а уснуть все-таки хотелось до рассвета. Нужно было что-то другое, более сложное, требующее полной концентрации.

Искра.

После того боя у обоза, после смерти Севы, я несколько раз пытался снова вызвать ее отклик, пробудить то белое пламя. Безрезультатно. Холодный сгусток в груди оставался мертвым и безответным.

Логика подсказывала: в прошлый раз она пробудилась от чистой, дикой ярости, от чувства чудовищной несправедливости и личной потери. Значит, триггером была сильная эмоция. Значит, нужно снова разозлиться, вытащить на поверхность ту самую ярость.

Я сел на край кровати, скрестил ноги, положил руки на колени, закрыл глаза. Начал последовательно, словно перебирая архив, вызывать в памяти самые болезненные, самые острые кадры.

Сева. Его молодое, испуганное лицо в последнюю секунду, а потом — разрубленная почти пополам грудь.

Волчица. Ее огромное изуродованное тело, последний взгляд, полный понимания, и тишина после ее смерти.

Звездный. Его фигура, растворяющаяся в ослепительном пламени высоко в небе, и чувство бесповоротной потери.

Я старался не просто вспомнить картинки, а вжиться в них, снова почувствовать ту же сжимающую горло ярость, леденящее, бессильное отчаяние, которые тогда переполняли меня.

Но эмоции не приходили. Картинки в голове были четкими, детальными, но плоскими, как нарисованные на стене.

Между ними и мной, между прошлым и настоящим, стояла какая-то толстая, прозрачная стена отчуждения. А за ней, стоило ослабить контроль, тут же всплывало другое — яркое и живое: смущенная улыбка Ани, ее легкий смешок, когда рассказывала про кота-вора.

Я сердито тряхнул головой, словно отгоняя назойливую муху, и стиснул зубы. Сосредоточься. Не на этом. На злости. На боли.

Снова ушел в себя, сосредоточился на дыхании — глубоком, ровном. На циркуляции Духа в теле, на ощущении его теплого, мощного потока, бегущего по сосудам, насыщающего мышцы.

Направил этот ровный, спокойный поток энергии внутрь, к тому самому месту в глубине груди, где таилась искра — крошечный холодный сгусток, который не реагировал ни на призывы, ни на силу.

Снова попытался вызвать ярость. Заставил себя представить Ратникова, его самодовольную усмешку. Представил, как он отдает приказ тому бойцу на ринге.

Гнев был, но он был осознанным, холодным. Не тем всепоглощающим пожаром, что рождал пламя.

Не вышло. Снова. Как и не раз до этого.

Тем более что мысли, словно предатели, упрямо соскальзывали, возвращались к сегодняшнему вечеру, к теплому, жирному пирогу в руках, к обещанию встречи, к ее серым, доверчивым глазам.

В какой-то момент я просто физически устал от этой внутренней борьбы. Разочарование и утомление взяли верх.

Я перестал насильно гнать от себя воспоминания об Ане, о сегодняшней прогулке. Позволил им течь свободно, без сопротивления: как она говорила, сбивчиво и искренне, как краснела до корней волос, как пожала мне на прощание руку, и как от этого простого жеста в груди стало неожиданно спокойнее и теплее, будто выпил еще глоток того пряного пунша.

И в этот самый момент, почти неосознанно продолжая направлять к искре ровный, фоновый, ни к чему не обязывающий поток Духа, я почувствовал ответ.

Глава 5

Слабая, едва уловимая вибрация где-то в самой глубине, за грудиной. Дыхание сбилось, став прерывистым, ровный, налаженный поток Духа ослаб, дрогнул и рассыпался. Искра тут же замерла, та самая слабая вибрация пропала, словно ее и не было — только привычная ледяная неподвижность.

Но само ощущение отклика осталось в памяти, как и четкий, неоспоримый факт. Не от ярости или боли. От чего-то совершенно другого, мягкого и теплого.

Я быстро, почти резко, собрался, подавив первую волну удивления. Выровнял дыхание, заставив легкие работать глубоко и ритмично.

Вместо того чтобы снова насильно лезть в кладовку болезненных, кровавых воспоминаний, я просто позволил мысленному образу Ани всплыть самому — ее смущенной улыбке, румянцу, заливающему щеки, тому теплому, доверчивому весу, когда она инстинктивно искала опору, уткнувшись в мое плечо. Не давил на образ, не пытался его анализировать, просто наблюдал, как картинка живет в сознании.

И снова — та самая легкая, почти призрачная дрожь в самой глубине груди, за грудиной. Еще слабая, но все же увереннее, отчетливее, чем в первый раз.

Я тут же, не теряя ни секунды, мягко направил к этому месту восстановленный поток Духа — непрерывный, спокойный. Искра ответила немедленно.

Дрожь усилилась, стала плотнее, превратилась в отчетливую пульсацию, синхронную ударам моего сердца. Я понял: воспоминание, образ Ани был лишь ключом, спусковым крючком, который сдвинул что-то с мертвой точки.

Дальше ей, искре, нужно было только одно — чистое топливо. Энергия Духа.

Я медленно, осторожно, чтобы не спугнуть хрупкий процесс, начал увеличивать поток, направляя в точку пульсации больше силы. Искра начала меняться, расти. Не резко, не взрывом, а постепенно, как разгорающийся в печи уголек, на который аккуратно дуют.

Из едва ощутимой точки она превратилась в маленький, но плотный, ощутимый сгусток тепла в ледяной пустоте. А потом из центра этого сгустка вырвалось пламя.

Белое, холодное на вид, но изнутри оно давало ощущение пронизывающего, очищающего жара, который не обжигал, а прожигал насквозь. Оно заполнило грудную клетку, разлилось по телу, проникло в каждую мышцу, каждую связку, в самую структуру костей.

Не такое всепоглощающее и неконтролируемое, как в тот раз в чистом поле после смерти Севы, но значительное, мощное. Физическая сила в конечностях возросла, мысли стали кристально ясными, острыми, будто густой туман в голове вдруг рассеялся под лучом солнца.

Каждый звук, доносящийся с улицы, — скрип полозьев проезжающей повозки, далекий пьяный смех из переулка, даже треск догорающих поленьев в камине у соседей — воспринимался с отчетливостью, но при этом не мешал, не перегружал сознание, а просто занимал свое место в общей картине мира.

Я поддерживал ровный, мощный поток Духа, непрерывно питая пламя, как подкидывают дрова в печь. Оно горело стабильно, без всплесков. Я мысленно изучал тело, проверял на признаки какой-то перегрузки, повреждения каналов — ничего. Только приятное, почти упругое напряжение во всем теле, как у туго натянутой струны или сжатой пружины.

Так прошло, наверное, две полных минуты. Я отсчитывал время по ударам сердца, которые были медленными и мощными, как удары кузнечного молота.

Потом пламя начало слабеть. Не резко, а постепенно, как будто изначально заложенной в него энергии стало не хватать.

Я попытался усилить поток Духа, влить больше силы — не помогло. Пламя продолжало гаснуть, тускнеть, будто догорало само по себе, и никакая внешняя подпитка уже не могла этот процесс остановить.

Снова попытался визуализировать лицо Ани, ее улыбку — никакого эффекта. Пламя сжалось до размеров первоначальной искры, потом дрогнуло и вовсе потухло, оставив после себя в груди все тот же знакомый, холодный и безжизненный сгусток.

И сразу, будто плотину прорвало, накатила волна слабости. Не просто усталость после тренировки, а всеобъемлющая истощенность, будто после многочасовой, на грани жизни и смерти битвы.

Мышцы на руках и ногах задрожали мелкой неконтролируемой дрожью, в глазах потемнело, в ушах зазвенело. Я едва удержался, упершись руками в край кровати, чтобы не рухнуть с нее на холодный пол.

Перед тем как сознание окончательно поплыло и отключилось, последним усилием воли заглянул внутрь, внутренним взглядом оценив ту самую искру.

И она была чуть больше, чем до начала этой попытки. Незначительно, на толщину волоса или швейной нитки, но мне — заметно. Ее холодный свет, казалось, стал чуть плотнее, чуть устойчивее.

Этого осознания хватило.

Я не смог даже забраться под одеяло. Просто повалился на кровать навзничь и провалился в сон мгновенно и бесповоротно, как в черную, бездонную яму.

*

Утром, едва открыв глаза и ощутив нависающий над головой потолок, первым делом вспомнил про искру. Физическая слабость после вчерашней активации еще давала о себе знать — легкой ломотой в мышцах, как после долгого восхождения в гору, и фоновой тяжестью в костях.

Но это не гасило вспыхнувшего внутри энтузиазма — острого и любопытствующего. Метод работал. Нужно было проверить его повторно, закрепить результат, понять закономерности.

Я сел на кровати, спустил босые ноги на холодный пол, принял удобное, расслабленное положение, выпрямив спину. Позволил мыслям, еще вязким ото сна, вернуться к вчерашнему вечеру.

Картинки всплывали легко, почти сами собой. Я сосредоточился не на деталях, а на том общем, теплом и спокойном ощущении легкости и простоты, которое они вызывали в груди.

Примерно через минуту — я отсчитывал ровные удары своего сердца — в глубине грудной клетки отозвалась уже узнаваемая вибрация. Слабая, но отчетливая, как тихое эхо. Искра проснулась, откликнулась на ключ.

Тут же, не меняя дыхания, мягко направил к ней ровный поток Духа. Вибрация немедленно усилилась, стала плотнее, превратилась в уверенную, ритмичную пульсацию в такт с сердцем.

Потом произошел переход: пульсация сгустилась, искра разгорелась изнутри, и белое пламя заполнило тело. Оно горело с той же интенсивностью, что и вчера. Прибавка к физической мощи была ощутимой, но не грандиозной — пожалуй, даже не как между моей нынешней поздней и средней стадиями Плоти Духа.

Зрение и слух обострились, мысли потекли четче и упорядоченнее. Я начал замерять время, отсчитывая секунды по собственному пульсу.

Пламя продержалось три минуты и примерно двадцать секунд. Я пытался подпитывать его сильнее, увеличивая поток Духа до предела, менял ритм дыхания на более частый, концентрировался на образе-ключе — все было бесполезно.

Оно угасло так же резко и необратимо, как и появилось, схлопнувшись внутрь, оставив после себя в груди холодный сгусток и немедленную, сокрушительную волну усталости, которая накрыла с головой. Словно кто-то вытащил пробку из дна моей жизненной силы, и вся энергия утекла в песок за секунды.

На этот раз я не позволил себе просто лечь. Стиснул зубы, заставил напрячься дрожащие мышцы спины и ног и встал. Ноги были ватными, не слушались, в глазах плавали темные пятна. Я дошел до кухни, начал рыскать глазами по полкам, ища хоть какую-то еду.

Нашел заветренный, черствый батон черного хлеба. Разломил его пополам голыми руками и съел, почти не жуя, чувствуя, как грубые корки царапают горло.

Потом увидел корзину с десятком коричневых яиц. Без раздумий разбивал их одно за другим о край глиняной кружки и выпивал сырые желтки и белки.

Потом отрезал от куска в углу толстый ломоть желтого, просоленного сала, проглотил его, почти не разжевывая, и запил большим глотком ледяной воды из кувшина. Еда будто проваливалась в бездонную, ненасытную яму в желудке, не давая чувства сытости или удовлетворения, лишь чуть приглушая внутреннюю дрожь в конечностях и отодвигая наваждение слабости.

Пока ел, обдумывал произошедшее.

Итак, искра давала мощный, качественный, но крайне кратковременный прирост сил. Три минуты с небольшим. После активации — почти полное истощение ресурсов тела.

Если использовать это в реальном бою, нужно либо гарантированно закончить дело за эти три минуты, либо иметь при себе мощный источник быстрого восстановления энергии сразу после отката.

Тут, кстати, могли помочь пилюли Зверя. Концентрированные, они как раз давали быстрый, хоть и «грязный» выброс Духа. Одной-двух должно хватить, чтобы заглушить слабость и восстановить базовую боеспособность хотя бы для отхода.

Значит, в кармане, в походном мешке, всегда нужно носить запас. Минимум три-четыре штуки на каждую потенциальную активацию.

Я внутренним взглядом оценил искру. Она снова стала чуть больше. Значит, регулярная активация и питание Духом постепенно усиливает ее, увеличивает потенциал. Есть шанс, что однажды, после сотен или тысяч таких циклов, она разгорится в постоянное, устойчивое пламя, доступное по первому требованию. Но это дело долгого времени и ресурсов.

Воодушевленный этим выводом, почти инстинктивно захотел попробовать активировать ее снова, прямо сейчас, чтобы проверить гипотезу о росте. Но едва начал собирать волю для концентрации, как смутное, но безошибочное и идущее из самых глубин тела чутье дало понять: бесполезно.

Искра «спала», вошла в период восстановления. Между активациями должен пройти определенный промежуток — час, два, может больше. Пока внутренние резервы, сама ее природа не восстановятся до следующего цикла.

Я не расстроился. Наоборот. Это была система, логичная и предсказуемая, а не каприз или случайность. А систему можно изучать, тестировать, подстраивать под себя и применять с максимальной эффективностью.

Чтобы не терять время попусту, пока тело отдыхало от манипуляций с высшей магией, я начал отрабатывать физические позиции из книжечки Звездного. Сосредоточился на самых сложных переходах между позами последней части третьей главы, стараясь добиться идеальной плавности и точности в каждом движении, чувствуя, как Дух циркулирует по телу.

Мысли, отвлекаясь от Ани и искры, вертелись вокруг сугубо практических задач: нужно будет обязательно попросить у Червина новую партию пилюль. Не только для обычных тренировок и роста стадии Плоти, но и как стратегический резерв на случай вынужденного использования искры в реальном столкновении.

Я успел сделать три полных, медленных и выверенных цикла поз, когда раздался стук в наружную дверь квартиры. Подошел к двери, откинул тяжелый железный засов, скрипнувший на всю прихожую, и потянул дверь на себя.

В проеме стоял мальчишка лет четырнадцати, тощий, как жердь, утопавший в огромном, потрепанном полушубке. Шапка-ушанка съехала ему на ухо. Его широко-раскрытые, испуганные глаза метнулись по моему лицу, потом вглубь квартиры, и он выпалил, не переводя дух:

— Иван Петрович вас к себе требует.

И даже не спросил, тот ли я. Просто выкрикнул поручение и, не дожидаясь ответа, развернулся. Его стоптанные валенки зашлепали по деревянным ступеням вниз, звук быстрых шагов таял в глубине подъезда.

Причину вызова придумывать было не нужно. Червину наверняка интересно, как прошла моя встреча с Игорем, раз вчера я не удосужился к нему явиться. Что же, пускай.

Захлопнул дверь, щелкнул внутренним замком. Переоделся за минуту: сбросил тренировочные штаны, натянул темные шерстяные, простую, но чистую рубаху, сверху накинул плотную куртку. Вышел, тщательно закрыв дверь.

Дорогу до «Косолапого Мишки» я знал уже наизусть — каждый поворот, каждую выбоину. Трактир был открыт, но в этот утренний час казался вымершим.

Воздух пах кислым пивом, печным дымом и влажными опилками. За стойкой, облокотившись на грязную столешницу, дремал бородатый мужик. Я прошмыгнул мимо него, не привлекая внимания, вглубь зала, и дальше в коридор — к потайной двери кабинета Червина.

Постучал костяшками пальцев.

— Входи.

Его голос из-за двери был ровным, без интонаций.

Червин не работал. Ждал меня.

— Саша, — произнес он, — садись.

Я сел, не снимая куртки.

— Рассказывай. Что было вчера на встрече с Игорем Топтыгиным? Каждое слово.

Как и ожидалось.

— Он пригласил познакомиться, — начал я. — Сказал, ему стало интересно посмотреть на того, за кого ты так активно хлопотал, раз уж даже официальный розыск снимал. Мы поговорили. Он был пьян, потом… протрезвел. Использовал Дух, чтобы выгнать хмель. Он похвалил мои навыки. Поболтали немного о городе, о празднике. Я выпил с ним чарку вина из вежливости. Все.

Я решил не упоминать предложение о смене лидера банды: озвучивать его Червину сейчас значило вбить клин между ним и Игорем. А заодно и поставить под сомнение мои собственные мотивы. Пока что в этом не было нужды.

— И все? — Червин не моргнул. — Ничего больше не предлагал? Не расспрашивал о делах банды, о раскладах, о Ратникове?

— Нет. Разговор был общим. Он больше говорил, я слушал. Больше ничего.

Червин несколько долгих секунд молча смотрел на меня. Его глаза, темные и усталые, скользили по моему лицу, будто читали скрытый текст. Я выдержал этот взгляд, не отводя глаз. Потом что-то в его осанке изменилось: плечи чуть опустились, челюсть разжалась.

— Ладно. Верю. — Он тяжело вздохнул, потер переносицу, как будто гнал начинающуюся головную боль. — Парень он… непростой. Очень помог нам два года назад, когда Руку едва не раздавили Лисьи Хвосты. Но до сих пор не пойму, что у него на уме. Какие у него цели. Будь с ним осторожен, Саша. Он из тех, кто сначала протягивает руку, а потом предъявляет счет. И счет всегда оказывается больше, чем помощь.

— Понял, — кивнул я. — Буду иметь в виду.

— Обещаешь?

В его голосе прозвучала не просьба, а требование. Отцовское, жесткое.

— Обещаю.

Только тогда Червин расслабился по-настоящему. Суровая складка между бровей разгладилась, строгость сошла с его лица, сменившись знакомой усталой озабоченностью.

— Ладно, ладно. Я тебя, собственно, не столько из-за него звал. Новый год на носу. Время подводить итоги, одаривать близких. Решил и тебе кое-что передать. Как сыну. Хоть и поддельному.

Он потянулся к одному из нижних глубоких выдвижных ящиков. Порылся внутри: движения были уверенными, будто он знал, где что лежит с закрытыми глазами. И достал.

Положил на стол передо мной, прямо на старое пятно от чашки.

Это был прямоугольник. Из плотного серого картона, размером чуть больше моей ладони. Городской герб Мильска подсказывал, что это некий официальный документ.

Я взял серый прямоугольник. Он оказался на удивление плотным и тяжелым в руке. Открыл.

Внутри оказалось сшито несколько листов пергамента и дешевой, но качественной бумаги.

Текст был выведен каллиграфическим почерком черными, густыми чернилами, с замысловатыми завитушками в заглавных буквах. Внизу две печати: одна круглая, с гербом города, вторая — квадратная, с четкими буквами «ГОРОДСКАЯ СТРАЖА. ОТДЕЛ РЕГИСТРАЦИИ».

Я пробежал глазами по строчкам, выхватывая суть.

«…на основании предоставленных надлежащих сведений и внесения установленной пошлины… владельцу, нижеподписавшемуся… разрешается содержание на территории города Мильска и в его окрестностях… дикого Зверя… в качестве охранного или рабочего питомца…»

Дальше шли условия, перечисленные строгими пунктами. Намордник при нахождении в общественных местах и вблизи административных зданий. Запрет входа на территорию рынков, храмов, школ и зданий городской управы. Обязательная ежегодная регистрация в страже с предоставлением актуального описания особи.

А также список штрафов. За порчу муниципального или частного имущества — штраф от ста рублей помимо компенсации стоимости ремонта. За нанесение телесных повреждений человеку, не угрожавшему или не нападавшему на хозяина, — тюремный срок для владельца, конфискация Зверя. За убийство человека Зверем без угрозы жизни хозяину — смертная казнь для владельца через повешение, без права обжалования.

Поднял взгляд на Червина. Он сидел неподвижно, наблюдая за моей реакцией. Его лицо было каменной маской серьезности.

— Добыть это было… непросто, — произнес он медленно, отчеканивая каждое слово. — Такое в лавке не купишь, да и документ куда более специфичный, чем тот же паспорт. Пришлось задействовать старые связи в управе. Приплатить не одному человеку. И самое главное — поручиться. Моей головой. Моей репутацией, которая и так после истории с Рукой не блещет. Так что ты должен быть на сто, на тысячу процентов уверен, что твой волчонок не сорвется. Не тронет ни ребенка, ни старуху, ни пьяного босяка, ни даже бродячую собаку без твоей прямой команды. Одно неверное движение — и нас обоих ждет если не дорога к виселице, то точно каторга. И не на один год. Меня — как поручителя. Тебя — как нерадивого владельца. Это не пустые угрозы, Саша. Понял?

Я снова взглянул на бумагу, на эти безупречные печати, на аккуратные строки. Это было реально. Официально. Легально. Вирр мог быть со мной в городе. Не как тайна, не как нарушение, а как часть жизни.

Восторг, дикий и всепоглощающий, ударил в грудь. Я едва сдержал порыв вскочить и бежать. Сжал челюсти, кивнул — быстро, несколько раз, больше похоже на судорогу.

— Да. Понял. Он не сорвется. Он послушен. Ничего не случится. Спасибо. Иван Петрович, большое спасибо.

Голос дрогнул на последних словах. Я сложил разрешение, с предельной бережностью, чтобы не помять края, не оставить отпечатков потных пальцев.

— Могу я… — Я сделал шаг к двери, тело уже развернулось к выходу. — Мне нужно его найти. Привести в город, зарегистрировать…

Червин рассмеялся — коротко, почти беззвучно.

— Беги. Вижу — не удержу. Только помни, о чем говорил. Каждое слово.

Я не заставил его повторять. Кивнул еще раз, уже на ходу, сунул драгоценную корочку во внутренний карман куртки, прижал ладонью, чтобы не выпала на бегу, и выскочил из кабинета, не закрывая за собой дверь.

Я не шел, а бежал. По темному коридору, через полупустой, пропахший пивом трактир, на улицу, в морозный, наполненный предпраздничным гамом воздух.

Мимо домов, увешанных гирляндами из еловых веток и бумажных флажков, мимо толп горожан, снующих с покупками, не обращая на них никакого внимания. Прямо к городским воротам.

И вот я снова в лесу. Дышу полной грудью. На этот раз поиски заняли меньше — около двух часов.

Вирр выскочил не из чащи, а из-под низких, покрытых снегом лап молодого ельника.

За две с половиной недели, что я был на задании, он вырос заметно, но уже не так стремительно, как в первые месяцы. В холке был теперь чуть больше метра — огромный, мощный зверь, уже далеко не такой нескладный.

Те самые щенячьи черты непропорциональности — длинные, будто на вырост лапы, слишком большая голова с умными, широко посаженными глазами, огромные стоячие уши, слишком длинный пушистый хвост — стали сглаженнее, гармоничнее.

Он еще не был идеально сложенным, выточенным матерым волком, но теперь выглядел не как переросток-подросток, а как молодой, полный силы и уверенности в себе хищник. Шерсть — густая, кромешно-черная. Глаза — янтарные, светящиеся своим внутренним, диким светом.

Увидев меня, волк издал радостный хриплый взлай, больше похожий на кашель, и бросился вперед. Сбил с ног, принялся облизывать лицо и шею — тяжелый, теплый, пахнущий хвоей, мокрой шерстью и свежей кровью недавней добычи.

Я отбивался, смеясь, гладил его по мощному загривку, по бокам, где под густым мехом прощупывались уже плотные слои накачанных мышц.

Потом он отпрыгнул, тряхнул огромной головой, сбивая снег с ушей, повернулся мордой вглубь леса и издал приглашающее, высокое поскуливание — явно предлагая идти на охоту, показывая, что он полон сил и знает, где дичь.

— Нет, — сказал я твердо, поднимаясь с колен и отряхивая снег с куртки. — Не сегодня. Сегодня у нас другие планы.

Глава 6

Мы шли к городским воротам бок о бок. Я чувствовал, как Вирр движется рядом — не расслабленной, пружинистой походкой волка в лесу, а напряженно. Его уши, обычно стоящие торчком, были отведены назад и прижаты к голове. Лишь кончики дергались, улавливая каждый звук.

Взгляд метался от стволов знакомых деревьев к стене впереди. Он чуял все: плотное скопление человеческих запахов, вонь металла, дыма и пота. Рукой, лежащей у него на загривке между ушами, я слегка надавил.

— Спокойно, — сказал тихо, глядя прямо перед собой, а не на него. — Все в порядке. Просто идем.

Его мускулы под ладонью дрогнули. Он выдохнул через нос, и струйка пара вырвалась в морозный воздух. Его шаг стал чуть увереннее, тяжелее.

Когда мы вышли из последней полосы подлеска на широкую, утрамбованную колесами и ногами дорогу, ведущую прямо к воротам, люди нас заметили почти сразу.

Очередь на вход — пара телег с сеном, несколько пешеходов с узлами и корзинами, возница, починявший колесо, — замерла.

Сначала наступила тишина. Потом пошел шепот: низкий, испуганный, который быстро перерос в гул, как в растревоженном улье.

Люди не кричали. Они молча отступали, пятились к обочине, сползали с дороги, сталкиваясь друг с другом. Детей, которые секунду назад бегали вокруг телег, втиснули между ног взрослых, прикрыли полами тулупов.

У самых ворот стояли двое стражников. Увидев Вирра, они синхронно вздрогнули. Руки мгновенно схватились за древки копий, переменили хват из походного в боевой, наконечники опустились в нашу сторону, замерли в воздухе. Их лица, обветренные и невыспавшиеся, стали жесткими, как камень.

— Стой! — крикнул один, более старший, с проседью в грязной бороде. Голос у него сорвался на визгливую ноту, и он тут же поправился, добавив баса: — Стоять! Держи зверя, черт побери!

Вирр замер на месте как вкопанный. Его губы медленно, угрожающе приподнялись, обнажив белоснежные длинные клыки. Из груди вырвался тихий, почти неслышный для окружающих, но отчетливый для меня рык.

— Стоять, — скомандовал я ему твердо, не повышая голоса. Моя рука снова легла ему на голову, пальцы вцепились в густую шерсть у основания черепа. — Тишина.

Он замолк. Но шерсть на холке и вдоль позвоночника осталась стоять дыбом, образуя темный гребень. Его янтарные глаза не отрывались от стражников, от их копий.

Я посмотрел на стражников, потом обвел взглядом толпу, которая затаила дыхание, наблюдая за этой немой сценой. Присутствие человека, явно контролирующего такого зверя, сдерживало панику, но напряжение висело в воздухе — густое, осязаемое, как запах грозы.

Медленно подошел к хвосту очереди. Люди, стоявшие прямо передо мной — возчик с пустой телегой и две женщины с огромными корзинами, набитыми тряпьем, — молча, почти синхронно, шагнули в сторону, уступая дорогу, словно я нес заразу.

Их широко раскрытые глаза были полны чистого страха. Кивнул им коротко, не став отказываться или успокаивать. Чем быстрее мы пройдем этот путь, тем лучше для всех.

Подошел к стражникам на расстояние двух шагов. Остановился. Седеющий, тот, что кричал, уставился сначала на Вирра, потом на меня. Его глаза сузились.

— Что за зверь? Откуда? На каком основании ведешь хищника в город?

Я, не спеша, плавными движениями, чтобы не спровоцировать, достал из внутреннего кармана куртки сначала свой паспорт, потом книжечку с разрешением. Подал ему.

— Вот документы. На меня. И на него. Все в порядке, проверьте.

Стражник настороженно взял бумаги, не сводя глаз с Вирра, будто тот мог прыгнуть в любую секунду. Он пробежал взглядом по паспорту, мельком глянул на печать, потом развернул разрешение. Густые седые брови поползли вверх.

Он перечитал текст еще раз, медленнее, водя грязным пальцем с обломанным ногтем по строчкам, шевеля губами. Потом посмотрел на печати, прищурился, будто проверяя их на подлинность.

— Это… это что же, — начал он, наконец подняв на меня взгляд. В его голосе теперь был не столько страх, сколько глубочайшее, недоверчивое удивление. — Он у тебя… Зверь? Настоящий? С духом внутри?

— Да, — подтвердил я коротко. — Но он еще молод. И неопасен, если его не провоцировать.

— Молод… — Стражник усмехнулся и снова глянул на Вирра. — Ну ладно. Бумага… бумага вроде как правильная. Печати на месте. Только запомни, парень: в черте города на нем должен быть намордник. Обеспечь это в ближайшее время. Закон такой. Без этого хоть с какой бумагой — конфискация зверя, а тебя — под арест до выяснения. Понял? И чтобы, — он ткнул пальцем в сторону Вирра, — людей на улицах не пугала эта твоя… тварь.

При последнем слове Вирр, будто уловив враждебный тон, низко, из самой глубины груди, зарычал снова. Звук был уже не тихим предупреждением, а ясной, четкой угрозой. Его клыки обнажились полностью, губы натянулись.

Стражник аж подпрыгнул на месте, отшатнулся, едва не уронив копье. Его напарник вскрикнул.

— Ладно! — Я резко, почти грубо одернул Вирра за шкирку. Рычание прекратилось, сменившись недовольным, но покорным хрипом. — Понял. Ошейник и намордник будут сегодня же. Примем к сведению.

Я протянул руку за документами. Стражник, все еще бледный, с проступившей на лбу испариной, сунул их мне почти броском, будто бумаги обжигали пальцы. Отвернулся, махнул рукой второму стражнику, молодому парню, который смотрел на Вирра как завороженный.

— Пропускай их.

Тот, не говоря ни слова, отступил в сторону, широко раскрыв глаза. Он даже не попытался поднять свое копье.

Я сунул бумаги обратно в карман, еще раз надавил рукой на загривок Вирра, давая четкий знак идти вперед, и шагнул под низкий, темный свод ворот. Камень над головой пах сыростью и голубиным пометом.

Вирр последовал за мной, его мощное плечо почти касалось моей ноги. За нами на дороге, сдавленный гул толпы прорвался не криками, а одним общим, шумным вздохом облегчения, который тут же сменился взрывом возмущенных, испуганных перешептываний.

Путь от ворот до «Косолапого мишки» растянулся. На каждой улице, у каждой лавки и перекрестка люди замирали, оборачивались, тыкали пальцами в нашу сторону.

Дети визжали: одни от страха, забиваясь за юбки матерей, другие от восторга, пытаясь вырваться и подбежать поближе. Взрослые молча пятились к стенам домов, прижимали к себе узлы и корзины. Шепот, низкий и густой, катился перед нами, как предгрозовая волна, оповещая о нашем приближении раньше, чем мы сами появлялись в поле зрения.

Вирр шел вплотную — так он чувствовал мое присутствие, мой ритм. Его уши были плотно прижаты к черепу, лишь кончики дергались, на звуки: скрип полозьев, лай собак, испуганные вздохи.

Его глаза метались от одного резкого движения к другому, оценивая каждую фигуру. Шерсть на загривке и вдоль хребта то и дело поднималась темным гребнем, потом опадала, когда мы проходили мимо.

Я не снимал руки с его холки. Пальцы слегка надавливали в густую шерсть всякий раз, когда чувствовал, как напряжение в его теле нарастает. Когда кто-то слишком громко кричал, или когда сбоку неслись, звеня, сани.

— Спокойно, — повторял я тихо, раз за разом, почти шепотом, который был предназначен только для него. — Ничего. Просто идем. Все в порядке.

Дважды наш путь преградили патрули стражников. Первый раз — двое молодых, небритых, с новенькими, явно не обтертыми дубинками на поясах. Увидев Вирра, они синхронно вскинули руки к оружию, лица побелели.

Я остановился, не делая резких движений, и молча медленно достал из кармана разрешением. Они взяли его, переглянулись, стали читать, водя пальцами по строчкам, будто не доверяя глазам. Я сказал, что намордник будет сегодня же и мы как раз идем к кожевнику. Отпустили нас с неохотными, озадаченными кивками.

Второй патруль был другим: мужчина лет сорока с лицом, изборожденным морщинами, и шрамом через левую бровь. Он не хватал оружие.

Увидев нас, он лишь остановился, блокируя узкий переулок, и оценивающе, без спешки, окинул взглядом Вирра с ног до головы, потом перевел этот тяжелый, опытный взгляд на меня. Диалог, впрочем, был примерно тем же.

Вирр позволил себе низко, предупредительно зарычать лишь дважды. Первый раз, когда из дверей вонючего кабака вывалился пьяный детина в рваном зипуне и, увидев нас, начал орать нечленораздельные ругательства, размахивая руками. Второй — когда какая-то торговка селедкой, завидев Вирра, закричала на всю улицу, что «волк-людоед детей сожрет».

Оба раза рычание было глухим, идущим из самой груди, но не переходящим в лай или попытку броситься. Мне хватало одного сжатия пальцев на его загривке, одного «тихо», чтобы он замолкал, хотя недовольное напряжение из его тела не уходило.

Я и так это понимал, но теперь стало совсем уж очевидно, что водить Вирра по людным улицам в светлое время суток — плохая, рискованная идея. Слишком много глаз, слишком много шума, слишком много возможностей для случайной или намеренной провокации. Риск, что какой-нибудь дурак решит кинуть камень или натравить на нас собак, был слишком велик.

Наконец мы свернули в знакомый квартал и подошли к «Косолапому мишке». У входа, на скрипевшей от мороза деревянной скамейке, сидели трое членов банды. Двое кидали кости на расстеленной кожанке, третий, Леха, просто пил из жестяной кружки что-то горячее. Они подняли головы, увидев меня, а потом их взгляды прилипли к Вирру.

Игра замерла. Кости так и остались лежать на кожанке. Кружка в руке Лехи остановилась на полпути ко рту. Все трое вскочили как один.

— Боже ж ты мой… — пробормотал один из игроков, высокий, тощий парень по кличке Жила. Его глаза стали круглыми.

— Это что, волк? Настоящий? Откуда? — выпалил второй, коренастый Гришка, не отводя взгляда от Вирра.

Леха ничего не сказал, просто сглотнул.

Они окружили нас на почтительном расстоянии в несколько шагов, образовав неровный полукруг. Их лица выражали не страх, а совсем другую смесь эмоций: восторженное любопытство, неподдельный интерес и легкую, чисто животную оторопь перед Зверем.

С учетом того, что совсем недавно я участвовал в сражении против стаи волков, по сравнению с которыми Вирр выглядел совсем еще щеночком, а бойцы банды таких сражений повидали немало, это и не удивительно. Это были бандиты, привыкшие к грубой силе, и вид крупного хищника их не пугал, а скорее притягивал, как редкий, ценный трофей.

— Саш, это твой? — спросил наконец Леха, указывая подбородком на Вирра.

Его голос был приглушенным, полным уважительного изумления.

— Мой, — подтвердил я, не отпуская руку с загривка. — Зовут Вирр.

— Можно… потрогать? — Гришка сделал полшага вперед, его руки уже тянулись.

Я посмотрел на Вирра. Он напрягся, его губы слегка оттянулись, обнажая белые клыки, но глубокого рычания не последовало. Он терпел, но терпение было на пределе.

— Только осторожно. И не со спины. Давай руку, пусть обнюхает сначала.

Гришка осторожно, будто поднося руку к раскаленному железу, протянул ладонь, развернув ее тыльной стороной вверх. Вирр коротко фыркнул, влажно обнюхал пальцы, потом слегка коснулся холодным носом кожи. Гришка засмеялся — нервно, облегченно.

— Ну и зверь… шерсть-то какая, а?

Другие тоже потянулись: сначала Леха, потом Жила. Вирр переносил эти осторожные прикосновения, но я видел, как под густой черной шерстью мелко дрожат мышцы на его боках, как напряжена шея.

Я не переставал гладить его по шее ниже уха, где шерсть была особенно мягкой, и продолжал говорить тихие, бессмысленные, но успокаивающие слова. Постепенно, очень медленно, напряжение начало спадать. Он наконец опустился на землю, уложив огромную голову на передние лапы и позволив бойцам уже более уверенно проводить ладонями по его спине и могучим бокам.

Сам я сел рядом на корточки, чесал ему за ухом. Вирр прикрыл глаза, издавая тихое, глубокое урчание, больше похожее на мурлыканье огромного кота.

Мы так просидели несколько минут. Потом дверь трактира со скрипом открылась, и на пороге появился Червин. Он остановился, взгляд скользнул по мне, потом прилип к Вирру, лежащему посреди полукруга бандитов. Его густые брови медленно поползли вверх.

— Вот это габариты, — сказал он наконец, спускаясь со ступенек и подходя ближе. Бойцы почтительно расступились, давая ему дорогу. — На бумаге одно, в жизни — совсем другое. Я представлял себе крупного пса, а не… этого. Где держать-то его собрался?

— Я не собираюсь держать его в городе подолгу, — ответил, не вставая с корточек. — Ему нужно пространство. Воздух. Лес. Я привел его сегодня, чтобы он привыкал к запахам, к виду людей, к шуму, ну и заказать под него намордник, чтобы нас не останавливали постоянно. Чтобы совсем не одичал и не стал бояться города. Так что особого постоянного жилья ему здесь не нужно. Сегодня ночью он останется со мной в квартире. Завтра на рассвете — обратно в лес.

Червин почесал культю, разглядывая Вирра профессионально, оценивающе. Тот приоткрыл один глаз, посмотрел на него своим янтарным взглядом, но не пошевелился.

— Ладно, — Червин кивнул, видимо, удовлетворившись логикой. — Только смотри, чтобы квартира целой осталась. И соседи не начали жаловаться на вой по ночам.

— Не будут, — сказал я с усмешкой. — Он не воет просто так. Только по делу.

Червин повернулся и ушел обратно в трактир, хлопнув дверью. Я посидел еще немного, пока бойцы, окончательно освоившись, уже вовсю восхищались Вирром.

Леха даже сбегал внутрь и принес с кухни большой кусок вяленого бараньего мяса. Вирр принял угощение, осторожно взял его из протянутых рук, потом не торопясь, с достоинством разгрыз и проглотил.

Вскоре я встал, отряхнул колени от снега и пыли.

— Все, пошли. Пора.

Вирр тут же поднялся, отряхнулся всем телом, скидывая приставшие травинки и снег. Бойцы проводили нас взглядами, полными нескрываемого интереса.

— Эй, Саш, — окликнул Леха, когда мы уже отходили. — А на охоту с ним ходишь?

— Хожу, — бросил я через плечо, не оборачиваясь. — Очень помогает.

Заказ намордника по параметрам Вирра занял где-то час, и к этому времени на улице уже начало смеркаться. Так что последний отрезок пути до квартиры Червина мы преодолели уже в сгущающихся сумерках.

Фонарщики только начинали обход, и длинные тени ложились на пустынные теперь улицы. Я свернул к знакомой мясной лавке, еще открытой, и купил пару килограммов дешевой, жилистой баранины — не лучший кусок, но на один раз сгодится. Попросил завернуть в грубую бумагу.

На квартире я открыл дверь и впустил Вирра внутрь первым. Он обошел все углы, тщательно обнюхивая каждый. Потом вернулся в комнату, лег на потертый ковер перед холодной пока что печкой, свернувшись калачиком.

Я развернул мясо, положил перед ним. Он принялся есть без спешки, методично разрывая крепкими зубами волокна. Тихий чавкающий звук наполнил комнату.

Вечер на квартире и последующая ночь прошли в почти полной тишине, нарушаемой лишь редкими звуками с улицы: далеким лаем собак, скрипом полозьев по укатанному снегу. Вирр, наевшись досыта, положил морду на передние лапы и заснул почти мгновенно.

Его бока мерно, мощно поднимались и опускались в такт глубокому, ровному дыханию. Я еще какое-то время сидел в кресле, потом встал и начал тренировку.

Сначала — позиции из книжечки. Работал медленно, в полумраке комнаты, сосредоточив все внимание на тончайших ощущениях тока Духа внутри мышц — как он следует за движением, как уплотняется в одних пучках и ослабевает в других. Вирр иногда приоткрывал один янтарный глаз, следил за моими плавными, неестественными движениями, потом снова закрывал его, не меняя положения.

Потом настал черед искры. Я сел на холодный пол скрестив ноги. Закрыл глаза. Вспомнил Аню. Теплое, спокойное, чистое чувство разлилось по груди, смягчая привычную жесткость внутреннего фокуса.

Через минуту, может полторы, искра отозвалась. Я тут же, не нарушая возникшего состояния, направил к ней плавный, устойчивый поток Духа.

Белое, невидимое глазу пламя заполнило тело изнутри на почти три с половиной минуты — я отсчитывал удары сердца. Уже немного привычное ощущение прироста сил, затем, ровно через отмеренный срок, — резкий спад. Пламя погасло, и навалилась знакомая, выматывающая усталость, будто я только что пробежал десять километров с невероятным грузом на плечах.

Я отдышался, ощущая слабость в конечностях, поднялся, дошел до кухни, подъел то, что осталось с утра. Потом вернулся, лег прямо на ковер рядом со спящим Вирром, спиной к его теплому боку, и почти мгновенно провалился в сон.

Утром, когда за заиндевевшим окном только забрезжил бесцветный зимний рассвет, мы вышли. Город еще спал, улицы были пустынны — только дымок из труб стелился над крышами.

Ворота только что открыли, и двое стражников, которые оказались теми же, что запускали нас с волком, увидев Вирра, поморщились, обменялись усталыми взглядами, но проверять документы не стали — просто молча кивнули, пропуская нас в проем.

В лесу на знакомой опушке я остановился. Вирр сел по команде, уставившись на меня своими серьезными глазами, в которых читался вопрос.

— Возвращайся, — сказал ему, присев на корточки, чтобы быть с ним на одном уровне. — Смотри, чтобы тебя не подстрелили. Я приду через несколько дней. Возможно, даже завтра, если дела позволят.

Он тявкнул в ответ — короткий, отрывистый, совсем не волчий звук, больше похожий на лай очень большой собаки. Лизнул мне ладонь шершавым теплым языком, развернулся и рысью рванул в заросли. Его черная шерсть лишь на мгновение мелькнула между темными стволами сосен и растворилась в утренней мгле.

Я вернулся в город один. Этот день и следующий провел в размеренном, почти монашеском ритме тренировок. Цикл был простым и жестким: позиции из книжечки до чувства глубокой проработки каждой задействованной мышцы, потом отдых, обильная еда — в основном мясо и хлеб, купленные по пути, — затем снова позиции.

Примерно раз в пять-семь часов, когда внутренним чутьем ощущал, что искра «отдохнула» и готова к новой попытке, я активировал ее. Всегда через одни и те же, уже отточенные до деталей воспоминания об Ане — это работало безотказно, как ключ к замку.

И каждый раз по итогу искра становилась чуть-чуть, на волосок больше. Едва заметно, но, если мысленно сравнить ее нынешнее состояние с тем, что было три дня назад, прогресс был очевиден.

Я старательно запоминал все сопутствующие ощущения, пытался уловить закономерности в росте, в длительности горения, но пока что это было скорее для галочки, а не чем-то реально полезным.

Тридцать первого декабря, ближе к вечеру, я оделся. Надел тот же самый темно-серый костюм, в котором ходил на встречу с Игорем, — хорошую шерстяную рубаху без лишних украшений, темные плотные штаны, вычищенные до блеска сапоги. Проверил на ощупь карманы — все ли на месте. Вышел на улицу, уже погруженную в предпраздничные сумерки.

Глава 7

Главная площадь Мильска была переполнена до отказа, людское море колыхалось и гудело. Горели большие костры в чугунных жаровнях, отбрасывая оранжевые блики на лица и стены домов.

Визжали дудки и трещотки, гремела где-то барабанная дробь, кто-то пытался играть на гармони. Люди толпились, смеялись, кричали, пели пьяные песни, обнимались. Воздух был густым и влажным, пахло жженым сахаром, глинтвейном, дымом смолистых дров и человеческим потом.

Я влился в толпу, купил за пару медяков кружку горячего пряного напитка и просто стоял, прислонившись к углу одного из домов, наблюдая. Смотрел, как вокруг пляшут пары, как дети носятся между ног взрослых, размахивая палочками с шипящими на концах огнями, оставляющими в воздухе короткие светящиеся следы.

Вдруг в одном из проходов между разными группами гуляк я увидел их.

Фая, с улыбкой говорила что-то дяде Севе, жестикулируя. Тетя Катя, пестро разодетая разодетая, с высоко поднятой головой и самодовольным видом оглядывала площадь, будто все это великолепие было устроено в ее честь. Дядя Сева стоял понуро, как всегда, в своем стареньком зипуне, засунув руки глубоко в карманы, и просто смотрел под ноги.

И Федя — он был тут же, в сторонке. В новой, но как-то мешковато и неловко сидевшей на нем одежде. Его лицо было бледным, болезненным, и все напряжение, вся подавленность, о которых говорила Фая, читались в каждой черте, в сгорбленных плечах. Похоже, Фая все-таки вытащила всю семью в город на праздник — вероятно, на деньги, которые ей выделял род.

Я не стал подходить, разумеется. Вместо этого на мгновение активировал духовное зрение, сконцентрировавшись на Фае. В отличие от обычных Магов, для которых такое мое зрение было незаметным, Фая, из-за специфичности ее дара, должна была почувствовать такое без труда, как и в прошлый раз.

И верно: она оборвала фразу на полуслове, резко обернулась, ее взгляд метнулся по толпе и почти мгновенно нашел меня в полутьме у стены. Наши глаза встретились.

Она узнала сразу. Улыбнулась — искренне, без тени былого высокомерия или напряжения. Кивнула почти незаметно, движением головы, которое мог понять только я.

Я ответил тем же — коротким, едва уловимым кивком. И затем, прежде чем кто-либо из ее семьи мог заметить этот беззвучный диалог, растворился в толпе.

*

Первый удар колокола прокатился над площадью — низкий, медный, пронизывающий весь шум толпы насквозь. В памяти всплыла не картинка, а целый каскад ощущений: ночь в лесу, запах гари и хвои, белый огненный шар, рассекающий небо, глухой грохот при падении и та воронка. А в ней — человек в странном, обгоревшем мундире, смотрящий на меня сверху вниз с высоты своего падения и вселенского превосходства. Тот самый взгляд, в котором было больше презрения, чем боли.

Второй удар — и сразу Берлога. Давящая теснота земляных стен, смолистый запах корней, и всепоглощающая, выворачивающая суставы боль от этих невыносимых тренировок с куклой Звездного. И его голос, прозвучавший тогда как высшая похвала: «Ты — настоящий боец».

Третий удар отозвался в костяшках пальцев. Я непроизвольно сжал кулаки, вспомнив тот хруст — не свой, а Фединых костей под моим единственным ударом на плацу. Вспомнил, как он отлетел, неспособный больше сравниться со мной силой.

Четвертый удар принес с собой холод. Холодный, профессиональный взгляд Мага Топтыгиных, оценивающий меня как проблему или как мусор. И тут же — контрастом — тетя Катя, сраженная шаром Духа на деревенской площади, ее тело, дергающееся на земле, и острый, режущий укол стыда и ярости, потому что это было из-за меня.

Пятый удар был обжигающим. Звездный в полумраке Берлоги, его рука, протягивающая Сферу. Не предмет, а целую вселенную боли и долга. Горячая волна слияния, пожирающая изнутри, и его силуэт, растворяющийся в ночном небе.

Шестой — бегство и бой. Ноги, месившие горящую землю, рев пламени в ушах, свист магических стрел. И волчица. Ее глаза в последний момент, полные чего-то большего, чем животный инстинкт. Ее тело, принявшее удар за меня, и тишина после — страшнее любого крика.

Седьмой удар прозвучал тише, но глубже. Одиночество в каменном логове, вонь смерти и мокрой шерсти. Осознание, что голос в голове, бывший опорой, умолк навсегда. И последние слова, ставшие клятвой: «Достигни такого величия, что мне и не снилось».

Восьмой — город. Какофония запахов, звуков, лиц. Давящая чуждость каменных стен. Первые подпольные бои: липкий пот, звон в ушах после удара, вкус победы, горьковатый от осознания ее ничтожности в большой игре. Пудов с его вечной суетой и алчными глазками. И пилюли — твердые, отдающие железом и дикостью. Первые глотки запретной мощи.

Девятый удар напомнил о Червине. Его кабинет, пропахший табаком и бумажной пылью. Его культя, которую он не скрывал. Его неожиданная, суровая опека, лишенная сантиментов, но от этого более ценная. И роль «сына», которую я принял не как милость, а как оружие и щит.

Десятый — бой в поле. Маг на Сердце Духа, его сабля, покрытая инеем. Глухой удар в бок и ледяной холод, сковывающий движение. И смерть Севы — глупая, быстрая, нелепая. Белое пламя, впервые разгоревшееся от ярости, отчаяния и горя.

Одиннадцатый удар принес с собой вкус дорогого вина и запах перегара. Игорь Буранов-Топтыгин. Его пьяная, развязная маска, сброшенная в один миг, и трезвый, холодный как сталь расчет, выглянувший из-под нее. Искушение властью, протянутое на блюдечке, и мой тихий, твердый отказ. Потому что я не мог иначе.

Двенадцатый удар — и перед глазами возник не образ, а ощущение. Аня. Ее испуганные глаза, уткнувшееся в мое плечо лицо. Легкость ее смеха. Теплое, простое, человеческое чувство, которое коснулось чего-то глубокого внутри и разбудило искру по-другому — не яростью, а тишиной.

Двенадцать ударов.

С моей встречи со Звездным прошло чуть больше полугода. Он упал с неба в лес у деревни двадцать шестого июня.

И за это время я прошел путь от забитого, бесправного парня, мечтавшего только о выживании, до того, кто стоит сейчас среди ревущей толпы празднующих. С силой, бушующей в жилах, с грузом долгов, целей, надежд и потерь, сплетенных в сложную, неразрывную сеть.

Я никогда не молился. В деревне тетя Катя, после особенно тяжелого дня, могла отлупить меня розгой, приговаривая, что так искупаю грех своей лени и неблагодарности. Хотя я почти всегда работал до седьмого пота, до темноты в глазах.

Несправедливость этих побоев, их бессмысленная жестокость, убили во мне еще в детстве любую веру в высшую справедливость, в то, что где-то там кто-то следит и воздает по заслугам. Но сейчас, в гуле затихающего колокола, под рев тысячеголосого «Ура!», я закрыл глаза и обратился.

Не к богу, в существование которого не верил, а просто к миру. К тому темному, равнодушному, огромному пространству, в котором все это происходило, происходит и будет происходить.

Дай, чтобы в этом году мне не пришлось больше никого хоронить из тех, кто стал близок. Дай сил выстоять, выдержать все, что уготовила мне судьба. Дай, чтобы я нашел, наконец, хоть какую-то нить, ведущую к ним. К Дмитрию и Анне. К моей правде.

Это была не молитва. Обещание, высказанное в собственной голове и брошенное во вселенную, как бросил бы камень в черную воду колодца, не надеясь услышать всплеск.

*

Новый год наступил. Крики «Ура!» сменились смехом, поцелуями, взрывами хлопушек, которые щелкали, как маленькие выстрелы. Еще около часа я бродил по окраинам площади, смотрел на жалкие фейерверки, которые пускали со стен, — снопы тусклых, быстро гаснущих искр, зеленых, красных, золотых.

Они не могли сравниться с падением звезды или с белым пламенем в груди. Мысли мои уже были не здесь, в этом шумном, пьяном, временном веселье.

Я не смог ждать до условленного часа ночи. Внутри поднималось нетерпение. Тупая, приятная, тревожная тяга где-то в солнечном сплетении, гнавшая меня вперед — прочь от шума, к чему-то простому и настоящему.

Подошел к лавке скобяных товаров и замер в глубокой тени напротив. Двухэтажное здание с потертой вывеской по большей части спало. Но в одном окне на втором этаже, где наверняка были жилые комнаты, ярко горели лампы — видимо, семья Ани праздновала именно там.

Было от силы половина первого, так что пришлось стоять довольно долго, прежде чем дверь со скрипом открылась, и вышла Аня, закутанная в тот же пестрый бурнус.

За ней вышел мужчина лет пятидесяти — коренастый, с широкими ладонями, торчащими из рукавов простой домотканой рубахи. Его лицо, освещенное слабым светом из приоткрытой двери, было серьезным, насупленным, с глубокой складкой между бровей.

Я пересек пустую темную улицу. Аня заметила меня первой, ее лицо озарилось быстрой радостной улыбкой, но тут же сменилось маской легкой паники.

Она что-то быстро, тараторя, сказала отцу, дернула его за рукав. Тот медленно повернул голову, и его тяжелый взгляд уперся в меня. Оценивающий. Недружелюбный.

— Доброй ночи, — сказал я, останавливаясь на почтительном расстоянии в три шага.

— Вот он, пап, — пролепетала Аня, ее голос дрогнул. — Это Саша. О котором я говорила.

Отец кивнул — резко, не меняя выражения. Складка между бровей стала еще глубже.

— Тимофей, — представился он. Голос был низким, хрипловатым, как бывает у тех, кто много курит или работает в пыли. — Так ты и есть тот самый, с площади?

— Я. Просто Саша.

— Просто Саша, — повторил он безо всякой интонации, будто пробуя слово на вкус. — Ладно. Откуда будешь? Кто родители? Где учился? Чем занимаешься, «просто Саша»?

Я приготовил ответы еще по дороге, пока шел сюда.

— Из детдома я. Никакого особого образования — только читать, писать, считать умею. Полгода назад меня взял на попечение хозяин одного трактира. Помогаю ему по хозяйству, с закупками, с охраной иногда, когда нужно груз сопровождать. Дела идут нормально. Живу отдельно, на свои деньги.

— Трактир? — переспросил Тимофей, прищурившись. — Какой?

— «Косолапый мишка». На Плотничьей, недалеко от реки.

Тимофей хмыкнул, кивнул. Не было похоже, что ему это название что-то говорило, но был шанс, что он потом наведается в трактир к Червину. Его взгляд скользнул по моей одежде — простой, но качественной, — потом вернулся к лицу.

— Родственников совсем никаких? Ни дядь, ни теть?

— Нет. Не помню. Бросили, когда был совсем мелким.

— А планы какие? — Он сделал паузу, давая вопросу повисеть в холодном воздухе. — На жизнь. И на мою Аню?

Аня, стоявшая чуть сзади, явно сгорала от стыда: ее лицо было пунцовым даже в полутьме. Я посмотрел на нее, встретил испуганно-извиняющийся взгляд, потом медленно перевел глаза обратно на отца.

— Серьезных планов пока не строю. Слишком рано. Все еще на ноги встаю, кров над головой, работа. Но… — Я сделал паузу, тщательно выбирая слова, которые звучали бы правдиво, но не как пустые обещания. — Аня мне очень нравится. Она добрая. Хотел бы проводить с ней время, гулять, если вы не против. Все будет прилично, честное слово!

Аня издала тихий, сдавленный «ох». Ее лицо стало таким красным, что, казалось, светилось в темноте.

Тимофей изучал меня еще несколько долгих секунд. Его глаза, будто сверлили меня насквозь, ища ложь, хвастовство, слабину.

Потом что-то во взгляде смягчилось. Не до дружелюбия, но до терпимости. Суровая складка у рта немного разгладилась.

— Ладно. Детдом… дело известное. Не сахар. Работящий, говоришь?

— Да. Привык трудиться. Без этого никак.

— Вижу, одет прилично. Не оборванец. Руки… не барские, — он кивнул своим квадратным подбородком на мои ладони, видные из-под рукавов куртки. Старые шрамы, свежие царапины, жесткие мозоли от топорища и бесконечных тренировок. — Только смотри, парень. Аня у меня одна. Жена умерла, я ее один растил. Необдуманных поступков не потерплю. Ни с ее стороны, ни с твоей. Чтоб все чинно, благородно. Понял?

— Понял.

— И чтоб домой — до пяти утра. Ни минутой позже. Проводишь до двери и марш отсюда.

— Обещаю.

Он кивнул еще раз, уже скорее для себя, повернулся к Ане, потрепал ее крупной, грубой ладонью по плечу.

— Гуляй. И веди себя прилично. Не позорь отца.

Развернулся и зашел внутрь, плотно прикрыв за собой дверь. Щель под ней погасла, скрыв желтый свет лампы.

Мы стояли секунду в полной, давящей тишине. Потом Аня выдохнула, и из нее вырвался целый поток слов:

— Прости за папу, он всегда такой, он просто волнуется, он хороший, просто…

— Ничего, — перебил я ее мягко. — Он прав. Справедливо все сказал.

Она улыбнулась, и это была улыбка чистого, детского облегчения. Я протянул руку, ладонью вверх.

— Пойдем? Пока еще праздник.

Она кивнула, положила свою небольшую ладошку в мою, и мы пошли обратно в сторону центра, где еще светились огни и слышалась музыка.

Гуляли долго. Сначала съели по горячему блину с медом из дымящегося лотка у ратуши. Масло текло по пальцам — сладко и обжигающе. Потом застряли у прилавка с играми: нужно было с трех попыток набросить деревянное колечко на горлышко бутылки.

У меня получилось лишь с третьего раза: колечко со звоном ударилось о стекло и зависло. Аня залилась таким звонким, чистым смехом, что я не мог не улыбнуться в ответ.

Потом была другая забава — лабиринт из натянутых на колышках веревок. Нужно было пройти его вдвоем, спиной к спине, не задев ни одной веревки. Мы запутались и сбились уже через пять шагов, но это было весело. Ее спина упруго упиралась в мою, и мы оба хохотали, когда очередная веревка зацепилась за ее косу.

Где играли два усталых скрипача и парень с маленьким барабаном, люди танцевали. Не парами, а просто хаотично кружились, хлопали в ладоши, подпрыгивали. И, как когда-то на деревенском празднике меня вытащила в толпу танцующих соседская девочка Маша, так теперь я потянул туда же Аню.

— Давай!

— Я не умею! — уперлась она.

— Да никто не умеет! — рассмеялся я.

Как и тогда, поначалу мои движения были неуклюжими, не до конца попадающими в ритм, ноги путались. Аня тем более походила на деревянную — так смущалась.

Но ритм был простой, а смех других танцующих и в целом атмосфера — заразительны. Вскоре мы уже кружились, держась за руки, пока у меня не закружилась голова от смешения музыки, огней и этого странного, легкого чувства в груди. Аня отпустила мои ладони и закружилась сама, раскинув руки, а ее бурнус разлетелся вокруг, как крылья.

Время текло незаметно. Небо на востоке стало светлеть, переходя из черного в густой, холодный сизый цвет. Я поднял голову, отыскал глазами часы на башне ратуши — стрелки показывали без четверти пять.

— Пора, — сказал я, касаясь ее плеча.

Аня остановилась на середине фразы и кивнула, без возражений. Веселье в ее глазах сменилось тихой, понятливой серьезностью.

Мы пошли обратно, уже не торопясь, почти молча, прислушиваясь к тому, как город затихал. Улицы пустели, последние гуляки брели по домам: праздник сдувался, как воздух из лопнувшего шарика.

У лавки мы остановились на том же самом тротуаре. В окне на втором этаже по-прежнему горел свет — Тимофей ждал, не ложась спать.

— Спасибо, — сказал я, поворачиваясь к ней. — Мне было очень хорошо. Лучше, чем я помню за долгое время.

Аня смотрела на свои валенки, потом медленно подняла на меня глаза. В них отражался бледный свет предрассветного неба.

— Мне тоже, — прошептала так тихо, что я почти прочитал это по губам.

И замолчала, будто что-то обдумывая, борясь с собой. Потом, резко, почти порывисто, потянулась ко мне и поцеловала в щеку. Быстро, сухо, неловко. Ее губы были холодными от морозного воздуха, но прикосновение обожгло кожу, как раскаленное железо.

— До свидания, Саша!

Она развернулась и побежала, не оглядываясь. Дверь открылась, выпустив полоску желтого света, и тут же захлопнулась. Я остался стоять один в сизых сумерках.

Щека горела в том самом месте, где она коснулась. Я медленно поднял руку, прикоснулся пальцами к коже. Там было горячо.

Я простоял так, наверное, полминуты, не двигаясь, слушая, как в груди стучит что-то тяжелое и быстрое. Потом на лице сама собой расползлась улыбка — широкая, глупая, непривычная, которую я не мог сдержать, даже если бы захотел.

Потом развернулся и пошел домой, к квартире Червина. Рассвет уже разливался по крышам, окрашивая их в пепельно-розовый цвет, и в спящем городе пахло дымом от догоравших костров, чистым снегом и чем-то еще — тонким, неуловимым запахом новой, зарождающейся надежды.

Конец фрагмента.