Павел прошел впереди меня, зажег свет и скрылся в недрах квартиры.

А я замер, не решаясь двинуться дальше. Глаза привыкали к свету — мягкому, желтоватому, падавшему из-под матового колпака. Электрическая лампа неярко освещала пространство.

Справа темнело зеркало в тяжёлой раме. Вот я какой. Высокий, черноволосый, худощавый. Ну что ж, теперь надо привыкать к себе. Деваться некуда. От себя не убежишь… хотя, такое впечатление, именно это я только что и сделал.

Дальше в передней стоял шкаф из тёмного дерева, рядом — латунные крючья для одежды. Подставка для калош, другая — для тростей, а третья — для зонтов.

Вздохнув, я пошел вперед. Медленно и осторожно, как по минному полю. Коридор оказался недлинным.

Приёмная.

Судя по всему, здесь находится мое место работы.

Высокие потолки — как и положено в старых петербургских квартирах. Лепнина по периметру. Газовые рожки на стене. Сейчас не горели. Очевидно, освещение здесь двойное — и газовое, и электрическое.

Кожаный диван у стены. Два кресла — того же тёмно-коричневого цвета, солидные, тяжелые, мрачные. Человека субтильной комплекции проглотят целиком и не поморщатся.

Здесь, очевидно, ждали приема пациенты.

Пальма в кадке безуспешно пыталась оживить обстановку.

Окно. Высокое, широкое, затянутое тюлем и плотными портьерами. Сквозь ткань пробивался слабый осенний свет — день клонился к вечеру. Там, за стеклом, был Петербург.

На стене висели анатомические таблицы — нервная система, внутренние органы. Знакомые, хотя и устаревшие схемы.

Рядом с таблицами — дипломы в рамках, свидетельство о членства Извекова в каких-то уважаемых обществах и книжные полки с медицинскими журналами, преимущественно на немецком и французском. «Archiv für pathologische Anatomie». «La Semaine Médicale». Русские справочники. Газеты для ожидающих — «Новое время», что-то ещё. Сложены аккуратной стопкой на низком столике у дивана.

Еще один коридор. В нем две двери — большая, почти такая же, как с лестницы, за находится кабинет Извекова. И вторая, напротив нее, попроще — она должна вести в ту части часть квартиры, где находится операционная, перевязочная, комната персонала и прочее. Наверное, у Извекова две смежных квартиры. В одной он живет, а эта отдана полностью под медицину.

Ну а меня ждал стол. Он тоже находился здесь. Как без него! Стол секретаря — так токарный станок для токаря.

На нем — лампа. Электрическая, с зелёным абажуром, сейчас потушена. Где-то в глубине квартиры, за стеной, негромко раздавались шаги.

Я подошёл к столу ближе. Тёмное дерево, массивное, тяжёлое, зелёное сукно на поверхности. потёртое кое-где от того, что за этим столом часами сидели, писали, перекладывали бумаги.

На столе — телефон. Чёрный, эбонитовый, с отдельной трубкой на рычаге. Сбоку — индукционная рукоятка для вызова станции. Им нужно будет пользоваться. Как? Просить барышню на станции соединить? Да уж. А телеграмм на телефоне установлен, нет? Хахаха. Ну хотя бы смски можно отправить?

Письменный прибор. Чернильница — стеклянная, с латунной крышкой. Перья. Несколько, разной толщины. Сбоку — печатная машинка Underwood.

Стопка бумаг. Визитница. Маленький пузатый металлический сейф.

Кресло деревянное, с кожаной спинкой. Не роскошное — Извеков явно не баловал тех, кто работает на него, но все-таки добротное, удобное.

Календарь! Отрывной, почти такой, к которому привык. Четвертое сентября 1904 года. Вот куда меня забросило. «Я календарь переверну, и снова четвертое сентября».

Я сел и уставился перед собой.

Что мне теперь делать?

Наверное, подвести промежуточный итог. Я — секретарь частного врача. И чем же секретарь занимается? Думай, Вадим, напрягай мозги. Они у тебя молодые… можно так сказать!

Мозги намекнули, что секретарь должен вести записи. Расписание приёмов, всевозможные учеты, корреспонденции. Отвечать на телефонные звонки. Но как все-таки эта штука под названием «телефон» работает⁈ На моем смартфоне индукционной рукоятки не было. Точно помню! И никакую барышню на станции я не просил ни о чем. Даже интернет еще у меня присутствовал… мобильный и от вай-фая… тут его наверняка нет. Или есть? Барышня, соедините меня с моим аккаунтом «Вконтакте», пожалуйста! Очень смешно. Обхохочешься, черт побери.

Так, а это у нас что? Толстый журнал с темно-синей обложкой. На нем тиснение — «Книга приема». Открываю на закладке…

Последняя исписанная страница — сегодняшнее число, 4-е сентября

'Г. статский советник Н. Н. Петров — 10 ч. утра.

Первичный приём. Осмотр.

Г-жа Елизавета Ивановна Самойлова., супруга купца — 11 ч.

Повторный приём.

Ротмистр Ольшевский П. Н. — 5 ч. вечера

Г-жа Шевцова Е. Н. — 6 ч. вечера'

Почерк — каллиграфический. С «ятями», «ерами», и всем остальным.

А у меня почерк, скажем так… медицинский. Понятный только посвященным. И без «ятей» и прочих радостей дореволюционной орфографии. Где они и когда, так их и растак, должны ставиться⁈

Я взял со стола перьевую ручку — какая она тяжелая, однако! — макнул перо в чернильницу, и на лежащем на столе листе бумаги написал: «Первичный приѣм. Осмотр.»

Ничего себе! Рука двигалась легко, без остановок, без колебаний. «Ять» встал на место сам собой. Нажим был точным, линии — чистыми, без клякс. Я писал быстро, уверенно, почти не глядя на кончик пера, и почерком, один в один совпадающим с тем, которым была исписана «Книга приема» и остальные журналы. Память в моей голове сохранила это умение. Отлично! Одна проблема снята. Можно немного выдохнуть.

В следующие пятнадцать минут я лихорадочно разбирался с другими журналами. Их было несколько. «Касса» — в нем были записи об оплате, много записей, «вызовы» — а этот оказался почти пустым, похоже, не любил Извеков ездить куда-то и мог себе это позволить. В своем кармане я нашел ключи от сейфа, но открывать его пока не стал. В обязанности секретаря входит брать деньги за прием и складывать в сейф — но заглядывать туда я пока не буду. Еще одна книга — там были пометки «для себя», в том числе и следующего содержания — «Штабсъ-капитанъ Н. — полный идіотъ».

А что, важная информация. Буду знать, как вести себя, если явится. Идиоты среди пациентов встречаются, и нередко.

…Телефон зазвонил резко и требовательно. Звук глухой, металлический, дребезжащий. Я взял паузу на полсекунды, вздохнул, как перед прыжком в воду, и поднял тяжёлую трубку.

— Приёмная доктора Извекова, — произнёс я.

На том конце провода была женщина, судя по голосу — немолодая, говорившая вежливо, но отчего-то тревожно.

— Будьте добры… — сказала она. — Я записана к Алексею Сергеевичу на пятницу, на одиннадцать часов. Фамилия — Орлова. К сожалению, я вынуждена отказаться от приёма, мне нужно срочно уехать.

— Запись снимаю, — сказал я в трубку. — Благодарю за предупреждение.

— Спасибо вам, — с облегчением ответила женщина. — Передайте, пожалуйста, доктору мои извинения.

— Ничего страшного, конечно.

Я аккуратно положил трубку на рычаг, дождался короткого щелчка и только после этого взял ручку. Нашел в журнале запись, перечеркнул ее, рядом сделал пометку:

«Отмѣна. Сообщено по телефону.»

Тут дверь кабинета Извекова клацнула, послышались шаги, и в коридоре появился он сам, заполнив своей тушей весь проход. Сюртук расстегнут, необъятное пузо распирает жилет.

Извеков молча смотрел на меня несколько секунд.

— Если ты ещё раз упадёшь в обморок, — произнёс он наконец, — я тебя выгоню.

Говорил он с какой-то ленивой брезгливостью.

— Мне больные секретари без пользы. Я взял тебя только потому, что мне был нужен тот, кто хорошо владеет языками и у кого приличный почерк. — Он скривился. — Но таких в Петербурге — тьма. Можешь не сомневаться.

Я молчал. Сказать было нечего.

— Да, я знаю, что медицина тебе не нравится, — продолжал Извеков, прислоняясь плечом к дверному косяку. — Но терпи пока. Я обещал твоим покойным родителям устроить тебя на какое-нибудь сытое место. В таможню или в казначейство. Будешь там, как сыр в масле кататься. Деньги сами к рукам начнут прилипать, чего еще нужно человеку для счастья. Ну и сделаю! Устрою! Но попозже.

Он помолчал, разглядывая меня.

— Сейчас ты мне пригодишься здесь. Но если будешь падать в обмороки, повторяю, отправишься отсюда. И я не знаю, куда ты подашься потом. Ты в этом городе никому не нужен. Таких как ты, повторю — тысячи и тысячи.

Извеков оттолкнулся от косяка и сделал шаг вперёд. Половицы жалобно скрипнули под его весом.

— Мне плевать, отчего ты теряешь сознание. Мало ешь, плохо спишь или что-то ещё. Зарплату не повышу. Она такая, как у всех. Тебе хватит.

Он склонил голову набок.

— Я гляжу, ты вообще не хочешь работать? — грозно спросил Извеков, явно желая услышать мой ответ.

— Хочу, — сказал я. Голос прозвучал хрипло, и я откашлялся. — Хочу, Алексей Сергеевич. Я не знаю, отчего потерял сознание. Такого раньше не случалось.

— Смотри у меня!

Эту фразу он произнес с удовольствием, наслаждаясь властью.

— Больной секретарь — пятно на моей репутации. А оно мне не нужно. Если будут рассказывать, что Извеков не может вылечить от нервов собственного секретаря — то кого он вообще может вылечить⁈

Он развернулся к двери, но на пороге остановился.

— Сейчас придёт военный. Возьмёшь с него после приёма десять рублей, как обычно. За лекарства ещё, я скажу тебе, сколько. Понятно?

— Всё понятно.

— Гляжу, ты уже ожил. — Извеков окинул меня взглядом. — Не бледненький. Ну, смотри у меня.

Дверь кабинета закрылась за ним с глухим стуком.

Начальник у меня еще тот, подумал я. На конкурсе придурков занял бы достойное место. Но сейчас что ссориться мне с ним совсем не с руки. Поэтому придется кивать и поддакивать, дальше — разберемся. А пока надо изучать все, что находится на моем столе и в его ящиках. Если выяснится, что я не понимаю, что тут для чего — будет плохо.

Подумав, все-таки залез в сейф. Там лежали деньги, как раз столько, сколько должны были принести сегодняшние посетители.

Через несколько минут ушел домой Павел. Вышел из двери, расположенной напротив кабинета Извекова, спросил, как я себя чувствую, я ответил, что хорошо. Он кивнул, коротко попрощался и ушел. Я почувствовал себя совсем грустно — последний нормальный человек покинул эту квартиру.

А через несколько минут раздался звонок в дверь. Похоже, явился тот самый посетитель, о котором говорил Извеков. Как раз ко времени. В журнале он был записан как «Ольшевский П. Н.»

Я прошел в коридор и открыл…

На пороге стоял, немного согнувшись, мужчина в военной форме. Лет сорока, с коротко стриженными седеющими усами и лицом, которое могло бы показаться приятным, если б не слегка сумасшедший блеск в глазах. Он улыбался, но кривился от боли. В руке держал мокрый зонт.

— Ротмистр Ольшевский, Пётр Николаевич! — отрапортовал он. — Записан сегодня к Алексею Сергеевичу!

— Прошу вас, — я посторонился, пропуская его в прихожую.

Ольшевский шагнул через порог и тут же принялся энергично стаскивать галоши, продолжая говорить — видимо, молчание давалось ему с трудом:

— У меня невралгия! — Он поставил галоши на деревянную подставку и скривился от резкого движения. — Я с этой дрянью не первый раз сталкиваюсь! А во второй!

Ротмистр снял фуражку, пригладил волосы и повесил ее на крючок.

— В первый раз прошла сама собою! Испугалась меня, хахаха! — Он снова поморщился, на мгновение прикрыв глаза. — А во второй — не желает! Осмелела, сволочь! Третью неделю мучаюсь!

— Алексей Сергеевич вас примет, — сказал я.

— А наши военные врачи! — Ольшевский двинулся за мной по коридору, слегка сутулясь. — Им бы только отрезать что-нибудь! Палец болит — отрезать! Нога болит — отрезать! А у меня сейчас даже в голову отдает! И ее отрезать? Нет уж, благодарю покорно! Головой я много чего делаю — ем, говорю, дышу. Так что я к ним не пойду! Только если генерал прикажет!

Я открыл дверь в кабинет Извекова. Алексей Сергеевич восседал за письменным столом (мой стол был довольно крупный, а этот — втрое больше, под стать своему владельцу). При появлении пациента он умильно заулыбался, встал, пожал руку вошедшему.

— Прошу садиться.

А с пациентами он куда вежливей, чем с теми, кто у него работает, подумал я, закрыв дверь. Но, с другой стороны, чего ты хотел.

Кабинет Извекова был роскошен. Сильно рассматривать его я не стал, но дорогущую мебель никак нельзя не заметить.

А когда я вышел и закрыл за собой дверь, оказалось, что она, с виду такая мощная, неплохо пропускает звук, и совладать с искушением послушать, как будет проходить разговор, я не смог. Крайне любопытно узнать о здешних методах лечения, и я тихонько стал у двери, прижавшись к ней ухом, каждую секунду рискуя быть разоблаченным.

— Невралгия, батенька! — гремел ротмистровый голос из кабинета. — Замучила, спасу нет! Я знаю это хитрое медицинское слово, тысяча чертей! Стреляет так, что хоть на стенку лезь! Я бы, конечно, залез, но по опыту знаю, что не поможет!

— Присаживайтесь, голубчик, присаживайтесь, — донёсся голос Алексея Сергеевича.

— Так где именно болит, Пётр Николаевич? — продолжал Извеков тем же бархатным голосом. — Покажите-ка.

— Да вот здесь, доктор! От ребер, прямо во все стороны! Особенно в руку!

— Понимаю, понимаю. А скажите, боль какого характера? Стреляющая, жгучая? Или, может быть, приступами находит?

— Стреляет, доктор! Именно что стреляет! Как из винтовки! А потом жжёт, словно кипятком плеснули!

— Приступами?

— Приступами, приступами! То отпустит на час-другой, а то как схватит — света белого не вижу!

— А при движении усиливается? — спросил он. — Когда руку поднимаете, голову поворачиваете?

— Ещё как усиливается, батенька!

— А скажите, Пётр Николаевич, не было ли у вас простуды перед тем? Или, может быть, переохлаждения? Травмы какой-нибудь?

— Простуда была! — оживился ротмистр. — В августе ещё! Мы с полком на манёврах стояли под Гатчиной, а там дожди — три дня кряду. Промок до костей, неделю потом кашлял. А после того и заболело.

— Вот видите. А как сейчас себя чувствуете в целом? Утомляетесь сильно?

— Да как вам сказать, доктор… — ротмистр замялся. — Раньше мог сутки в седле, а теперь, ничего не делая, к вечеру разбитый!

— Понимаю, понимаю, — закивал Извеков сочувственно. — Боль изматывает, это известно. Ну-с, голубчик, давайте-ка осмотрим вас. Снимайте мундир, снимайте рубашку.

Послышался шорох ткани.

— Та-ак… — протянул он. — Сейчас я буду нажимать в разных местах, а вы говорите, где больно.

— Ай! — вскрикнул ротмистр почти сразу. — Вот тут, вот тут особенно!

— Здесь?

— Да-а! Ох, батенька, полегче!

— А тут?

— Тоже! Чёрт побери!

Извеков что-то пробормотал себе под нос.

— Наклонитесь вперёд… так, хорошо. Теперь голову поверните направо… налево… Поднимите руку… выше… ещё… Больно?

— Терпимо… Нет, стойте, вот сейчас больно!

— Хорошо. Опустите. Сделайте шаг вперёд… ещё один… Развернитесь.

Осмотр продолжался несколько минут. Я слышал, как Извеков командует — коротко, деловито, — и как ротмистр кряхтит и охает.

— Одевайтесь, — сказал наконец Алексей Сергеевич. — Картина ясная.

Сам он, судя по скрипу половиц, направился к столу.

— Что скажете, доктор? — спросил ротмистр с тревогой. — Это лечится?

— Лечится, лечится, голубчик, не волнуйтесь. У вас действительно невралгия — межрёберная, с иррадиацией в руку. Дело серьёзное, но поправимое.

— Так вот, Пётр Николаевич, — продолжал Извеков. — Первое — камфарное масло для растираний. Второе — сухое тепло. Мешочек с нагретой солью или песком прикладывать к шее и плечу. Это облегчит боль.

— Понял, — пробормотал ротмистр.

— А теперь, голубчик, слушайте внимательно. У вас есть выбор. Можно взять натриевый салицилат — обыкновенное аптечное средство. Стоит копейки, всё лечение обойдётся в два рубля, а то и дешевле.

— Ну так это же прекрасно!

— Погодите, погодите. Салицилат — средство дешёвое, но болеть с ним будете долго. И для желудка вредно — резь, изжога, у некоторых до язвы доходит. Жуть!

— А что же делать? — голос ротмистра упал.

— Есть другой путь, — Извеков сделал многозначительную паузу. — Моё лекарство.

— Ваше?

— Моё собственное, голубчик. — В голосе Извекова появились торжественные нотки. — «Эликсир Седативус Нерворум доктора Извекова». Собственная разработка. В аптеках такого не делают — просто не могут, потому что у аптекарей нет ни нужных знаний, ни нужных ингредиентов.

Я почувствовал, как брови мои сами собой ползут вверх. Как, как название «эликсира»?

— Все составные части я выписываю из-за границы, — продолжал Извеков вдохновенно. — Из Германии, из Италии, из Франции. Только лучшее, только проверенное. Ночей не сплю, составляю пропорции — как древний алхимик!

Я едва удержался, чтобы не хмыкнуть.

— И сколько же оно стоит, ваше средство? — спросил ротмистр с опаской.

— Курс лечения — пятнадцать рублей.

— Пятнадцать⁈

— Голубчик, — Извеков понизил голос до доверительного полушёпота, — вы же понимаете — заграничные ингредиенты, сложнейшее приготовление… с помощью микроскопа. Зато для желудка щадяще, действует в разы сильнее салицилата, и поправитесь гораздо быстрее.

Повисла пауза. Ротмистр, по-видимому, размышлял.

— Конечно, быстро у вас не пройдёт — невралгия сильная, — добавил Извеков примирительно. — Но потихоньку отпустит. День за днём — и забудете, как болело. И желудок цел будет.

— Ну что же… — ротмистр решился. — Давайте ваше лекарство, доктор! Мне бы скорее поправиться — служба не ждёт! Да и желудок у меня один, не два и не три!

— Вот и правильно! — в голосе Извекова зазвучало неприкрытое удовлетворение. — В вас сразу виден современный здравомыслящий человек, который заботится о своём здоровье!

«Эликсир Седативус Нерворум доктора Извекова». Что это за снадобье? Какие такие заграничные ингредиенты? Какая Германия, какая Франция? Какой еще микроскоп⁈ Я, конечно, в лекарствах этого времени не силен, но общие принципы понимаю.

Пятнадцать рублей за курс. При том, что натриевый салицилат — средство проверенное, действенное. На желудок действительно действует плохо, поэтому стоит запивать молоком или принимать с пищей.

А Извеков алхимик, значит. Философский камень выдумывает… и продает, причем задорого. Как и все мошенники.

И тут дверь кабинета Извекова начала открываться.

А я стою прямо перед ней.

* * *

Я едва успел отпрянуть от замочной скважины и метнуться к себе. Ноги сами понесли, бесшумно, на носках. Сердце колотилось, я замер, прислушиваясь.

Тяжёлые шаги Извекова протопали по коридору. Я услышал, как он зашел в дверь напротив своего кабинета. Минуту спустя шаги вернулись.

Я выждал ещё немного и снова выскользнул в коридор.

— Вот это самое средство, — донёсся из-за двери самодовольный голос Извекова. — Превосходно помогает при невралгических болях.

Должно быть, ротмистр потянулся к кошельку, потому что Извеков сказал:

— С этим к секретарю.

Тут же в приемной затрещал электрический звонок, резкий и требовательный. Извеков вызывает к себе. Я тихонько отошел назад, потом вернулся. Стукнул два раза в дверь, вздохнул и спросил:

— Да, доктор?

В ответ послышалось суровое «войдите».

Я приоткрыл дверь.

— Иди сюда, — бросил тот, не поднимая головы.

Я подошёл к столу. Извеков, одевший белый халат и ставший похожим на сытого полярного медведя, что-то царапал на листке бумаги, склонившись над ним всей своей громадной тушей. Перо скрипело по бумаге.

Пока он писал, я украдкой получше оглядел кабинет. Мебель дорогая, тёмного дерева, явно на заказ. На стенах висели анатомические таблицы — нервная система, внутренние органы — похожие на те, что я видел в приёмной. В углах стояли две пальмы в массивных кадках, явно не понимая, что они здесь делают. Книжный шкаф ломился от медицинских томов, а рядом, за стеклянной дверцей, мрачно красовались хирургические инструменты. Напоказ выставлены, понял я. Чтобы пациенты видели и проникались.

Электрические лампы заливали кабинет ровным светом, а газовые рожки на стенах были потушены. Плотные шторы не пропускали ни лучика с улицы.

На столе перед Извековым стоял небольшой пузырёк из полупрозрачного янтарного стекла. Крупная этикетка. Тот самый чудодейственный эликсир, надо полагать.

— Держи. — Извеков сунул мне листок.

Я прочёл: «Приём — 10 рублей, лекарство — 15 рублей».

— А как принимать эликсир? — спросил ротмистр.

— Чайную ложку растворяете в стакане воды, — ответил Извеков с важным видом. — После еды. Можете запивать водой, тёплым чаем, а лучше молоком. Пить надо побольше. Камфару купите в любой аптеке, без рецепта.

— Понял, — грустно кивнул Ольшевский.

Я забрал бумажку и вернулся к себе.

Через минуту ротмистр появился в приемной. Он уже успел попрощаться с Извековым — я слышал, как благодарил того «от всей души», и теперь протягивал мне деньги.

— Двадцать пять рублей, — произнес он, слегка скривившись, причем уже не от невралгии, а от расставания с деньгами. Двигался он уже более уверенно — огромная сумма за лечение подействовала как анестезия.

Я взял купюры, взглядом быстро пересчитал их (в открытую, как я понимаю, нельзя, дурной тон), и положил в сейф. Затем открыл кассовую книгу, обмакнул перо в чернильницу и сделал запись. Число, имя пациента, сумма.

Вроде всё правильно сделал, подумал я. Расписок здесь, судя по всему, не дают — во всяком случае, я не нашёл в сейфе ни одной.

Потом я вышел из-за стола и проводил ротмистра до передней. Подождал, пока он наденет шинель, застегнётся, возьмёт фуражку. Открыл дверь.

— Всего доброго.

— И вам, — ответил Ольшевский.

Дверь закрылась за ним. Я остался стоять в полутёмной передней, прислушиваясь к удаляющимся шагам на лестнице.

Время на часах приближалось к концу рабочего дня.

В подтверждении моих слов в приемной появился Извеков. Уже без халата. Обратно превратился из белого медведя в кабана, ходящего на задних копытах.

— Еще один пациент, — мрачно сказал Извеков, — и можешь идти. Пожалуйста, высыпайся, или чего тебе не хватает для здоровья. Поговори об этом с Костровым, завтра он тоже придет ненадолго. Пусть посоветует чего-нибудь.

— Давай деньги, — затем добавил он.

Я залез в сейф и вытащил все купюры. Извеков взял их, не спеша, как жадный торговец на рынке, пересчитал и оставил в руке, не убирая в кошелек.

Массивные напольные часы в углу приёмной пробили семь, когда Алексей Сергеевич наконец отпустил последнего пациента — пожилую даму с мигренями, которой он важным голосом назначил бромид калия в виде микстуры с валерианой. Бромид — вечером, валерьянку — днем. Побочкой от этого лечения будет жуткая сонливость и плохо соображающая голова, но в те времена, насколько я помню, других вариантов особо не существовало. Хорошо хоть никакого безумного эликсира он ей не выписал, не содрал с женщины лишних денег.

Хотя, может, сделает это на следующем приеме. Скажет что-то вроде «ну раз обычные средства не помогают…». Дама, как я понял, весьма впечатлительная, на таких авторитет врача и плацебо действуют особенно хорошо, поэтому цирк с алхимическим препаратом может и сработать.

Во время приема произошло одно опасное событие. Бромид калия в аптеке продается только по рецепту… и писать его пришлось мне. Извеков вызвал меня в кабинет, отдал уже подписанный бланк с печатью и бумажку с названием лекарства и способом применения, а вот заполнять его, как выяснилось, моя работа. Извеков или такой ленивый, или с латынью совсем не дружит. Наверное, я ему нужен еще и для этого.

Сердце у меня забилось, но в столе до этого обнаружилось несколько готовых рецептов-памяток, и по аналогии я справился. Латынь я изучал в университете, и от стресса забытые навыки пробудились. Хотя, может, еще и помогли знания, которые оказались в моем теле, вроде умения писать на дореволюционном наречии. Извеков, провожая пациентку, взглянул на то, что я написал, и, судя по не изменившейся физиономии, остался доволен.

Заполненный бланк выглядел так:

С.-ПЕТЕРБУРГ

Врач

Извеков Алексей Сергеевич

Литейный проспект, дом № 46, кв.16

Приём от 10 до 12 час, от 4 до 7 час.

Тел. 3478

РЕЦЕПТ

Г-же

Шевцовой Елене Николаевне

Rp.:

Kalii bromidi

Sol. aquosae

M. f. mixtura.

D. S.:

Принимать по одной столовой ложке вечером, после еды.

При усилении нервного возбуждения — дополнительно на ночь.

С.-Петербург

«4» сентября 1904 г.

Подпись

А. С. Извеков

Печать

— Можешь идти, — бросил Извеков мне через плечо, направляясь к своему кабинету. — На сегодня довольно. Отдохни, чтоб не падал на ровном месте.

— Алексей Сергеевич, — я поднялся из-за стола, — позвольте мне остаться ещё ненадолго. Хотел бы навести порядок в записях, разобрать журналы как следует.

Извеков остановился и обернулся. Его маленькие глазки с подозрением ощупали моё лицо.

— Порядок в записях? — переспросил он недоверчиво. — С каких это пор тебя обуяла такая прилежность?

— Я иногда все лишний раз собираю и раскладываю, когда есть время, — ответил я как можно спокойнее. — Чтоб точно все было в порядке. Но сегодня чувствовал себя неважно, поэтому днем не успел.

Извеков несколько секунд молча и с недоверием рассматривал меня, словно пытаясь прочесть что-то на моём лице. Потом хмыкнул.

— Ну что ж, похвально. Оставайся, коли охота.

С этими словами он скрылся в кабинете. Я услышал, как щёлкнул замок двери, ведущей в его жилую квартиру. Затем пара шагов и второй щелчок — дверь закрылась.

Я остался один.

Тишина обступила меня со всех сторон — особенная вечерняя тишина старых петербургских домов. Ее нарушал лишь далёкий перестук экипажей за окном.

Теперь надо спокойно собраться с мыслями.

Я опустил руку к нагрудному карману сюртука и вытащил портмоне.

Потёртая коричневая кожа, простая медная застёжка. В одном из карманов — паспортная книжка. Десяток страниц, бумага желтоватого цвета, печати с двухглавым орлом, заполнена чернилами от руки. Без фотографии.

Министерство внутренних дел

С.-Петербургское градоначальство

ПАСПОРТНАЯ КНИЖКА

Выдана мещанину

ДМИТРИЕВУ ВАДИМУ АЛЕКСАНДРОВИЧУ

Сословие

Мещанин.

Вероисповедание

Православное.

Возраст и время рождения

Родился 8-го августа 1879 года.

Место рождения

Город Санкт-Петербург.

Грамотность

Грамотен.

Наружные приметы

Рост — высокий

(около 2 аршина 8 вершков).

Глаза — серые.

Волосы — тёмные.

Лицо — овальное.

Нос — прямой.

Особых примет не имеет.

Место жительства

Разрешается проживание в г. Санкт-Петербурге

по адресу:

Суворовский проспект, дом № 18, квартира № 12

О времени регистрации

Прибыл и прописан

15 июня 1902 года

по означенному адресу.

Срок действия паспорта

Настоящая паспортная книжка выдана

сроком на три года,

считая с мая 1903 года,

с обязательством ежегодной явки

для перерегистрации в полицейском участке.

Примечание

Без сей паспортной книжки

проживание в столице воспрещается.

Подписи и удостоверение

Выдано

С.-Петербургским полицейским управлением

(участок № 34)

Подпись, печать.

Я перечитал паспорт ещё раз, потом ещё. Странное чувство — держать в руках документ, удостоверяющий твою личность, и понимать, что эта личность не имеет к тебе никакого отношения. Или теперь имеет? Ведь это моё лицо отражается в тёмном оконном стекле. Мои руки держат этот паспорт. Моё сердце бьётся в этой груди.

Вадим Дмитриев. Двадцать пять лет. Секретарь частного врача.

В портмоне помимо паспорта обнаружились деньги. Рубль и тридцать семь копеек. Негусто. Впрочем, я понятия не имел, много это или мало по здешним меркам. На что хватит рубля? На обед в трактире? На извозчика? На неделю жизни?

В другом кармане, боковом, нащупался ключ — простой, железный, с затейливой бородкой. Очевидно, от квартиры на Суворовском.

Я опустился на стул и какое-то время просто сидел, глядя на разложенные передо мной предметы: портмоне, паспорт, ключ. Вот она, моя новая жизнь.

За окном темнело. Я поднялся и зажёг ещё одну лампу, потом принялся снова методично обследовать рабочее место. В секретарском столе было три выдвижных ящика справа, два слева, и ещё один, длинный и плоский, под столешницей.

В верхнем правом ящике — дополнительные письменные принадлежности: перья, чернильница, промокательная бумага, линейка. Во втором — чистые бланки, бумага, конверты, сургуч для печатей. В третьем…

Я вытащил плотный картонный прямоугольник и поднёс к свету.

Аттестат зрелости. Выдан такого-то числа такого-то года гимназией… Дмитриеву Вадиму Александровичу семь лет назад. Значит, окончил гимназию в восемнадцать.

Оценки… Я пробежал глазами столбец. Латынь — отлично. Греческий — отлично. Математика — отлично. Словесность — отлично. История — отлично. Закон Божий — отлично. Все отлично!

И почему с таким аттестатом пришлось стать секретарём у этого толстого хама?

Впрочем, это уже не имело большого значения.

Я положил аттестат в портмоне и повернулся к книжным полкам, тянувшимся вдоль стены приёмной. Журналы. Медицинские журналы — целые стопки, аккуратно разложенные по годам и изданиям. Немецкие, английские, французские…

Они как раз то, что нужно. Помогут понять, где я оказался. Не в географическом смысле, а в научном. Что здесь знают? Чего не знают? Насколько далеко медицина от того, что мне известно?

Я снял с полки первый попавшийся журнал — Zeitschrift für Nervenheilkunde, номер за прошлый месяц, и раскрыл наугад.

«О терапевтическом применении электрических токов различной частоты при нервных и истерических расстройствах».

Статья была обстоятельной, с подробными описаниями методик и схемами размещения электродов. Автор — профессор какого-то немецкого университета — с энтузиазмом описывал лечение истерии, неврастении, меланхолии и «нервной слабости у образованных лиц» при помощи гальванического и фарадического тока. Отмечалось улучшение сна, уменьшение тревоги, «прояснение мыслей».

Я хмыкнул. Смесь ранней физиотерапии и плацебо. Часть эффектов, несомненно, реальна — электрическая стимуляция действительно влияет на нервную систему. Но большая часть — чистое внушение. Впрочем, для своего времени — не худший подход. По крайней мере, не калечит пациентов.

Следующая статья была из The Lancet — британского журнала. «О целесообразности кровопусканий при острых воспалительных процессах».

Я читал, и брови мои поднимались всё выше. Автор — судя по подписи, практикующий лондонский врач — осторожно, с множеством оговорок, но всё же защищал умеренное кровопускание при пневмонии, плевритах и «переполнении сосудов». Признавал, что метод должен применяться реже, чем в прежние времена, но «совсем отвергать его преждевременно».

Нелепо. Нелепо и вредно. В двадцать первом веке любой студент-первокурсник знает, что кровопускание при воспалительных процессах не только бесполезно, но и опасно — ослабляет и без того истощённый болезнью организм. Но здесь, в тысяча девятьсот четвёртом, этот бред ещё печатают в уважаемых журналах.

Я отложил The Lancet и взял Archiv für Psychiatrie. «О пользе изоляции и строгого молчания при лечении душевных болезней».

Чем дальше я читал, тем тяжелее становилось на душе. Пациентов держали в полной тишине, без всякого человеческого общения, иногда — в затемнённых комнатах. Считалось, что так ум «отдыхает» и восстанавливается.

Фактически — психологическая пытка. То, что здесь называли лечением, в моё время квалифицировалось бы как издевательство над пациентом. Изоляция не лечит — она разрушает. Человеческий мозг не предназначен для одиночества; без социальных контактов он начинает пожирать сам себя.

Впрочем, откуда им знать? Нейробиология ещё не родилась. Психиатрия делает первые неуклюжие шаги, спотыкаясь о собственное невежество.

Я взял следующий журнал — Nordisk Medicinsk Arkiv, скандинавское издание. «О пользе солнечного света как лечебного фактора».

Это было неожиданно. Автор описывал лечение рахита, кожных болезней и общего истощения при помощи солнечных ванн. Объяснения были, разумеется, совершенно фантастическими — какие-то «живительные эманации» и «укрепление жизненной силы» — но сам вывод…

Витамин D. Они не знают о нём и не могут знать, но интуитивно нащупали правильный путь. Солнечный свет действительно помогает при рахите — потому что стимулирует синтез витамина в коже. Удивительно, как иногда эмпирический опыт опережает научное понимание.

Последний журнал, который я открыл в тот вечер, был Berliner Klinische Wochenschrift. Статья называлась «О целебном действии радиоактивных вод».

По спине побежали мурашки.

Радиевые ванны. Питьё воды, «обогащённой радиевыми элементами». Автор с восторгом описывал улучшение тонуса, омоложение, «оживление тканей». Рекомендовал курсы лечения при самых разных заболеваниях — от подагры до импотенции.

Ужас. Просто ужас.

Радиоактивность открыта совсем недавно, супруги Кюри получили Нобелевскую премию буквально в прошлом году. Опасность облучения ещё не осознана. Мария Кюри сама умрёт от апластической анемии, вызванной годами работы с радием, но это случится много позже…

А пока — радиевые ванны. Радиевая вода. Радиевые компрессы. И восторженные статьи в уважаемых медицинских журналах.

Я закрыл журнал и откинулся на спинку стула.

За окном газовые и электрические дуговые фонари скоро начнут бросать отсветы на мокрую мостовую. Где-то вдалеке прогрохотала конка — трамвай, который везли лошади.

Я сидел в полутёмной приёмной частного врача в Санкт-Петербурге тысяча девятьсот четвёртого года и думал.

Если уж попал сюда, то надо жить дальше. Без лишних переживаний и без нытья. Что меня ждет, неизвестно, но жизнь и молодость вернулись. Как это случилось — вопрос не ко мне. Я в таких вещах не разбираюсь. О судьбе настоящего Вадима Дмитриева думать тяжело и, наверное, бессмысленно. Но для меня не так уж и плохо все, если задуматься. Начальник, конечно, еще тот, но в моих силах сделать так, чтоб это было не навсегда.

Здесь есть, чем заниматься. Поле для деятельности огромно.

Я знал то, чего не знали сейчас люди. Антибиотики. Асептика и антисептика в их современном понимании. Нейрохирургия. Микробиология. Генетика. Иммунология. Фармакология. Диагностические методы, о которых здесь даже не мечтали.

Я мог бы спасти тысячи жизней. Десятки тысяч. Мог бы предотвратить эпидемии. Мог бы избавить людей от болезней, которые здесь считаются неизлечимыми.

Но как?

Как объяснить им то, что они не готовы понять? Как доказать то, что невозможно доказать имеющимися средствами? Как убедить их отказаться от кровопусканий и радиевых ванн, если у меня нет ни степени, ни звания, ни даже формального медицинского образования?

Вадим Дмитриев, секретарь. Вот кто я теперь. Мещанин с гимназическим аттестатом и рублём в кармане.

В медицину так просто не пустят. Нужен университетский диплом, то есть годы учёбы…

Но у меня нет столько времени. Люди умирают каждый день — от болезней, которые я знаю, как лечить. От инфекций, которые можно предотвратить. От врачебных ошибок, которые очевидны любому, кто владеет современными знаниями.

Но без диплома меня никто не станет слушать. Без диплома я — никто.

Существует, правда, такая штука, как экстернат. Можно ли тут сдать экзамены экстерном? Ускорить процесс? Получить возможность практиковать и публиковаться, не тратя пять или шесть лет на университет?

Я не знаю. Не знаю, как устроена здешняя система образования, какие существуют правила и исключения. Не знаю даже, какие документы нужны для поступления в университет. И я почти не знаю, как лечат в Петербурге в начале 20 века.

Слишком много неизвестных в этом уравнении.

Поэтому мне нужна информация. Много информации. О системе медицинского образования, о нынешней медицинской практике, о том, как устроено здешнее врачебное сообщество. И получить эту информацию я могу только здесь — в приёмной доктора Извекова. Общаясь с ним, с другими врачами, с тем же Костровым, слушая разговоры, читая журналы, впитывая всё, что попадается на глаза и на слух.

А для этого нельзя ссориться с Извековым. Каким бы мерзким он ни был, пока он — моя единственная связь с медицинским миром. Мой пропуск в эту закрытую касту, пусть и через чёрный ход.

Придётся терпеть. Придётся быть вежливым, услужливым, незаметным. Придётся глотать его хамство и делать вид, что всё в порядке.

Как бы противно это ни было. Повторяя про себя, что это не навсегда, что я рано или поздно уйду отсюда.

Часы в углу пробили восемь. Я встал, аккуратно расставил журналы по местам, погасил лампы, накинул пальто.

У двери я остановился и оглянулся на тёмную приёмную.

Завтра начнётся новый день. И послезавтра. И через неделю. Какое-то время я буду сидеть за этим столом, вести записи, встречать пациентов, слушать, учиться и думать, а потом решу, что делать.

Ну а теперь — домой. Интересно, как выглядит моя квартира.

А, нет. Еще одно незавершенное дело. Меня разбирало любопытство — что же положил Извеков в свой чудодейственный «эликсир» от невралгии? Он уходил за ним в одну из комнат… наверняка там и находится разгадка. Я должен узнать, черт побери! Сейчас я в квартире один. Извеков, правда, в любую секунду может вернуться и спросить, что я там делаю, но риск — штука благородная. И, вдобавок, я кое-что узнаю об Извекове, о том, как он работает и прочем. Да и вообще, надо посмотреть, как здесь все устроено. Что там, за дверью напротив кабинета Извекова? Перевязочная, операционная, еще что-то? Как они выглядят, что в них есть? Профессионального любопытства еще никто не отменял.

Я снял пальто, пошел к двери, уже хотел взяться за ручку и вдруг услышал за ней какие-то шаркающие звуки, позвякивание и непонятное, но жутковатое завывание. Будто странный напев. Я отшатнулся. У Извекова водятся привидения⁈

* * *

Я простоял ещё мгновение, прислушиваясь. Завывание за дверью не стихало. Оно было протяжным, глухим, с какими-то странными переливами. Звяканье повторилось. Потом — шарканье, будто кто-то тяжело переступал с ноги на ногу.

Разумеется, никаких привидений не существует. Знаю совершенно точно! Но рука, уже протянутая к дверной ручке, отчего-то медлила.

Глупости, тихо пробормотал я.

И решительно открыл дверь.

За ней обнаружился коридор, освещённый электрической лампой, и женщина в фартуке со шваброй. Невысокая, коренастая, лет пятидесяти. Подол тёмной юбки подоткнут, выцветшая кофта висела на плечах мешком. Платок, повязанный низко, совсем по-деревенски, почти закрывал лоб. Рядом стояло ведро с водой.

Она как раз выжимала тряпку. Её пение — заунывное, мрачное, на три ноты и без слов я принял за потустороннее завывание.

Женщина подняла голову и уставилась на меня. Лицо у неё сухое, с резкими складками у рта.

— Вы чего так смотрите? — недоумевающе спросила она. — Не признали, что ли? Это я, Акулина. Всегда по вечерам тут мою. Забыли, что ль?

— Да-да, — проговорил я. — Узнал, конечно. Заработался. Устал. Да ещё и плохо сегодня стало после обеда…

— Слыхала, — кивнула Акулина, окуная швабру в ведро. — Алексей Сергеевич сказывал — секретарь, мол, в обморок свалился.

Она произнесла это без особого сочувствия, просто констатируя факт. Свалился, так свалился. Кто куда падает. Кто с лошади, кто в обморок.

— Знать, судьба, что заболел, — добавила она, принимаясь возить шваброй по полу. — Если выздоровел, поднялся — значит, так было угодно. А если б помер — срок пришел. Никто не поможет.

Я невольно приподнял брови.

— А как же врачи? Лечение?

Акулина махнула рукой, не прекращая работы.

— Ежели приключилась болезнь — стало быть, есть на то причина. И хоть лечи её, хоть не лечи — исход один. И никакой доктор ниче не сделает!

Я поморщился.

— А что же ты тут работаешь, если не веришь в медицину? — спросил я.

Акулина подняла голову и посмотрела с искренним недоумением.

— Так барин же денег платит! — ответила она. — Отчего не поработать?

Железная логика. Возразить нечего.

Я молча кивнул и вернулся в приёмную, к своему столу. Сел, снова принялся листать журналы и ждать.

Акулина управлялась быстро — я слышал, как швабра шаркает в коридоре. Потом звуки приблизились, а дальше она вошла в приёмную и принялась мыть пол здесь. Швабра летала по паркету стремительно, оставляя влажные разводы.

Никаких стерилизующих растворов. Никакого карболового мыла или чего-то еще. Просто вода, которую она почти не меняла.

Я смотрел на эти разводы и подумал о бактериях. О том, что слово «асептика» здесь, похоже, ещё не стало чересчур популярным.

Акулина закончила, отнесла вёдра и швабру, вернулась в приемную и направилась к выходу. Теперь на ней был другой платок и шерстяная кофта.

— Бывайте здоровы, — бросила она через плечо. — Раз не померли — значит, поживёте ещё.

Логичная мысль.

— Спасибо, — сказал я. — И тебе здравствовать.

Она хмыкнула и скрылась за дверью. Её шаги простучали по коридору, потом хлопнула входная дверь.

Тишина.

Я поднялся из-за стола и снова направился к двери в пока неизвестную мне часть квартиры. Надеюсь, теперь там точно никого нет.

В «лечебном» коридоре обнаружилось несколько дверей. Без табличек, одна похожая на другую.

Значит, иду в первую. Вроде из-за нее никаких завывающих звуков не доносится. Даже странно!

Операционная.

Комната довольно большая — десяток шагов в длину и ширину. Стены выкрашены светлой масляной краской с лёгким зеленоватым оттенком. Паркетный пол накрыт плотным линолеумом, чтоб легко стирать тряпкой кровь, растворы и прочее.

Два больших окна, под потолком — электрическая лампа, а рядом газовая лампа с металлическим отражателем. Одно электричество в эти годы ненадёжно.

В центре, как и полагается, операционный стол.

Столешница покрыта темной плотной клеёнкой Сбоку винтовой механизм для регулировки наклона. Кожаные ремни — широкие, с медными пряжками, для фиксации пациента. Понятно. Когда наркоз — хлороформ и эфир, человек мог очнуться в любой момент, дёрнуться, поэтому ремни необходимы.

Под столом — цинковый таз. Для стока крови и воды.

Рядом примостился инструментальный столик на колёсиках.

У стены высился темный шкаф со стеклянными дверцами. За ними полки, и на них инструменты.

Скальпели: брюшистые, остроконечные, узкие глазные. Рядом ножницы: прямые, изогнутые, тупоконечные, для перевязочного материала. Пинцеты: анатомические, хирургические с зубчиками на концах. Корнцанги — длинные зажимы для подачи тампонов.

Ниже располагались кровоостанавливающие зажимы — знаменитые «москиты» Холстеда, зажимы Кохера с поперечной насечкой и зубцом на конце, зажимы Пеана. Я узнавал их, как старых знакомых. Конструкция почти не изменилась за сто с лишним лет.

На следующей полке — крючки Фарабефа, ранорасширители, острые и тупые крючки для отведения тканей. Костные инструменты: долота, распаторы, кусачки Люэра. В деревянном футляре лежал трепан. Ручной, с набором свёрл разного диаметра.

Не думаю, что Извеков делает здесь трепанации черепа. Этой операции место в больнице. Скорее всего, инструмент лежит здесь «для статуса» — вот, полюбуйтесь, какой я крутой хирург. К трепану, если что, полагаются еще и костные кусачки, долото, молоточек, элеваторы, а их я не заметил, и это подтверждает мои соображения о том, что трепан тут в целях саморекламы. Хотя кто тут, кроме врачей и медсестер, заглядывает в шкаф?

Инструменты были отличные — немецкие, судя по клеймам. В те времена, надо признать, одни из лучших в мире, если вообще не самые лучшие.

Но лежало всё это великолепие на бархате.

Тёмно-синий бархат выстилал все полки шкафа. Красиво, статусно. Пациент видит это богатство, эти сверкающие стали на благородной ткани — и проникается доверием. Понимает, что попал к серьёзному врачу, не к какому-нибудь цирюльнику с тремя ржавыми ланцетами.

Кстати, о ланцетах. Ржавых и не очень.

Я присмотрелся получше. Так, вот ланцет с ручкой из слоновой кости. Выглядит потрясающе. Не инструмент, а произведение искусства.

Лезвие блестит, но характерный маслянистый отблеск выдает защитное покрытие. Вазелин или ланолин. Может, еще что-то. В тем времена в аптеках продавали всевозможные «масла для инструментов». Без этого никак: нержавеющей стали ещё не существовало, и любой инструмент без защиты покрывался ржавчиной за считанные дни, особенно в петербургском климате.

В месте крепления лезвия к рукоятке, то есть щели между металлом и ручкой, если совсем тщательно приглядеться, виднеется тоненькая тёмная полоска — старая смазка, смешанная с кровью или с чем-то еще. А вот это страшная проблема.

Перед операцией инструменты, конечно, протирали. Но протереть — не значит сделать стерильным. Карболка убивала микробов на открытых поверхностях, а вот в такие щели, в зазоры между деталями, под винты, в насечки на рукоятках — туда она не проникала. Там, под слоем защитной смазки, могло жить что угодно, и любви к человеческому организму оно не испытывало.

Стерилизатор у Извекова, как я заметил, есть, но и он не панацея в случае оставшегося вазелина. В автоклаве температура обычно около 120–132 °C. Для влажного пара этого достаточно, чтобы убить всё за 20–30 минут (коагуляция белков). Но под вазелином пара нет, там действует только сухой жар. А для стерилизации сухим жаром (как в духовке) нужна температура 160–180 °C и гораздо больше времени (час-два). Да и слоновая кость стерилизацию выдерживает плохо — трескается, желтеет, коробится!

Поэтому у меня большие сомнения, что ланцет стерилизовался, как надо. Не для того тратились деньги на покупку красивой вещицы, чтоб погубить красоту стерилизацией. И пациенты, они ведь всего не знают, для них пожелтело-покоробилось означает «плохо». То есть врач получает «минус» к имиджу и к деньгам.

Вот такие дела.

И еще этот чертов бархат. Ворсистая ткань с тысячами микроскопических нитей, в каждой из которых могли гнездиться бактерии. Постирать его нельзя — сядет, облезет. Прокипятить — тем более. Обработать карболкой — она впитается в ткань. Бархат, скорее всего, не менялся с момента покупки шкафа.

Формально всё правильно. По стандартам этого времени операционная Извекова была оборудована на совесть. Дорогие инструменты, хорошее освещение, отдельная комната. Многие хирурги работали в куда худших условиях.

Но на деле все не очень здорово.

Я принялся смотреть дальше.

В нижних ящиках хранились всякие мелочи. Иглодержатели и сами иглы — прямые и изогнутые, разных размеров, в жестяных коробочках, кетгут — мотки серовато-жёлтых нитей для внутренних швов и шёлковые нити для кожных.

Второй шкаф, такой же высокий и остеклённый, хранил перевязочный материал. Десятки рулонов бинтов, аккуратно скатанных, узких и широких. Марля — стопками, в вощёной бумаге. Вата. Прямоугольники простынь и салфетки.

У противоположной стены располагался стерилизационный угол с никелированным стерилизатором, прямоугольным коробом на ножках. Рядом — спиртовка с латунным корпусом. На полке над ними выстроились стеклянные банки с притёртыми пробками: карболовая кислота — желтоватая жидкость с резким запахом, сейчас, как я понимаю, главный антисептик, сулема — еще более злая штука, убивает все подряд, правда, врачей и пациентов тоже травит, не отличая их от бактерий, и спирт.

В принципе, что-то подобное я и ожидал увидеть. Не так все плохо, как я боялся. Все в соответствии со временем. Правда, асептика, тоже в соответствии с ним. Бархат и мытье полов подтверждают мои мысли. Хотя может перед операциями здесь уборка происходит более тщательно? Хотелось бы надеяться. Надежда, как говорится, умирает последней.

Я вышел из операционной и двинулся дальше по коридору.

Следующая дверь вела в перевязочную. Комната была меньше операционной, стены того же цвета. В центре — стол, точнее, широкая кушетка на металлическом каркасе. Плотный матрас под клеёнчатым покрытием, подголовник с регулируемым углом, валик для подкладывания под колени.

В шкафу, один к одному такому же, как в операционной, лежали бинты, марли, вата и прочее. В нижних ящиках теснились пузырьки и баночки — йод, спирт, карболка, мази в фарфоровых горшочках и порошки в бумажных пакетиках.

В углу умывальник с латунным краном и зеркалом.

Две следующие комнаты оказались палатами. Небольшие, темноватые, с высокими окнами. В каждой по одной кровати с металлическими спинками, тумбочки, стулья.

Ещё одна дверь. Я толкнул её и оказался в ординаторской (точнее, во врачебной комнате, потому что слова «ординаторская» еще, наверное, не слишком в обиходе). Здесь, как я понимаю, сидит Костров, а может, и еще кто-то. Обстановка скромная. Письменный стол у окна, стул, узкая кровать, застеленная серым шерстяным одеялом, платяной шкаф. На столе — чернильница, перья, бумага, несколько журналов — полистать, когда нечего делать.

Рядом помещение еще проще. Три кровати в ряд, простой деревянный стол, несколько стульев. Сестринская, подсобная. Здесь находятся медсёстры, санитарки. Сейчас здесь никого.

Так, а тут у нас что?

Ага, аптечная комната. В ней Извеков готовил свой «эликсир» и продавал за пятнадцать рублей за склянку.

Комната небольшая, в несколько шагов. Воздух густой, насыщенный множеством запахов. Пахло камфарой, эфирными маслами, чем-то горьким, чем-то сладким, и прочим, и прочим, и прочим.

Массивный стол у окна. На нем фарфоровая ступка, рычажные аптекарские весы, с двумя латунными чашечками на тонких цепочках. Стеклянные мерные цилиндры, воронки, ложки, стеклянные стаканы и колбы, пустые и наполненные какими-то жидкостями.

Обещанного микроскопа не видать. Боже мой, неужели Алексей Сергеевич мог соврать. Куда катится мир. Земля налетает на небесную ось.

Деревянные полки вдоль стен. На них выстроились стеклянные банки с притёртыми пробками. Надписи латынью на бумажных этикетках: Opium, Morphini hydrochloridum, Cocainum, Chloralum hydratum, Bromum, Arsenicum и много чего еще. Не уверен, что эти препараты можно хранить вот так, практически в открытую, но что есть, то есть. Возможно, богатым докторам позволялось больше, чем простым смертным.

В углу темный шкаф — уже с непрозрачными створками. Я потянул за ручку.

На верхней полке, выстроившись в ряд стояли пузырьки. Совершенно одинаковые — тёмного стекла, с красным сургучом. Точь-в-точь флакон, проданный ротмистру Ольшевскому.

Три штуки.

Три готовые флакона чудодейственного средства. Выходит, невралгия в Петербурге не редкость. Сыро, холодно.

Нервно.

На той же полке, справа от флаконов, находились компоненты «эликсира». Банка с надписью «Natrii salicylas». Натриевый салицилат. Тот самый, что в любой аптеке стоит копейки. Действующее вещество. Думаю, единственное, от чего в этой микстуре есть толк.

А дальше добавки к нему, превращающие салицилат в нечто таинственное и дорогое.

Крахмал в бумажном пакете. Сода. Кофеин — вероятно, чтобы пациент чувствовал прилив бодрости и связывал его с действием лекарства. Какие-то сушёные травы в холщовом мешочке — я растёр щепотку между пальцами, понюхал. Горько. Горечавка? Полынь? Что-то из этого ряда. Горечь — это ведь медицина, всякий знает. Сладкое — это баловство, а вот если лекарство дерёт горло и заставляет морщиться, значит, лечит, не зря плачены деньги. Хотя салицилат и без того горький дальше некуда.

Но совершенству, похоже, нет предела.

Жжёный сахар — для благородного янтарного оттенка. И еще глицерин и сахарный сироп. Извеков напихивал в свой «эликсир» все что только можно и нельзя.

В общем, как БАДы 21 века — немного действующего вещества, много наполнителей, красители для солидности, ароматизаторы, и цена, ограниченная только наглостью продавца и доверчивостью покупателей.

Ничто не ново под луной. Ничего не изменилось за сто с лишним лет.

Бравый ротмистр Ольшевский заплатил пятнадцать рублей за то, что в пересчёте на реальную стоимость ингредиентов тянуло в десятки раз меньше.

Но салицилат-то работает и неплохо помогает при невралгии. Беда в том, что ротмистр мог просто купить его в аптеке.

И тут раздались тяжёлые шаги.

Я замер.

Шаги громкие, грузные — так ходит только один человек здесь. Слышны через несколько дверей. Послышался звук открывающегося замка в двери кабинета Извекова.

Я метнулся к двери, выскользнул в коридор и едва успел отойти на несколько шагов, когда из-за угла показалась массивная фигура хозяина. Извеков надвигался, как грозовая туча. Его маленькие глазки уставились на меня с нехорошим прищуром.

— Что ты здесь делаешь?

— Алексей Сергеевич, — я постарался придать голосу беспечность, — да вот, знаете ли, внезапно заинтересовался медициной. Полистал журналы и решил заглянуть, посмотреть…

Брови Извекова поползли вверх.

— Ты? Медициной? — хмыкнул он. — С чего это вдруг⁈ Всегда бледнел при виде крови, а тут вдруг стало интересно?

Я развёл руками.

— Что поделать, Алексей Сергеевич. Вот теперь чего-то начал. Сам не знаю, откуда взялось.

Извеков смерил меня долгим подозревающим взглядом.

— Неужто и впрямь понравилось?

— Да, — кивнул я. — Немного есть такое.

Он фыркнул. Тяжело шагнул ко мне, и я невольно отступил. От Извекова разило алкоголем. Похоже, успел немного расслабиться после трудового дня. Важная информация — мой начальник еще и любит выпить.

— Запомни, Вадим, — Извеков ткнул в меня толстым пальцем-сарделькой и заговорил со снисходительной интонацией. С такой учитель в школе объясняет ребенку прописные истины.

— Ничего хорошего в медицине нет. Ничего! Я бы никогда в неё не пошёл, если б не возможность зарабатывать. Деньги — это да… А медицина сама по себе — просто грязь. Жалкие людишки, которые приходят к тебе со своими болезнями, ноют, жалуются, просят… А после того, как ты их вылечишь — остаются неблагодарны.

— Не сходи с ума, — добавил он уже мягче, даже сочувственно. — Пиши свои бумажки. А потом я тебя куда-нибудь пристрою. Куда обещал… я держу обещания… А сейчас — быстро домой! Хватит тут лазать!

Я кивнул, попятился к приёмной. Извеков отвернулся и направился в приемную.

Там я задержался у шкафа, увидев газеты. «Новое время», «Петербургский листок», ещё какие-то. Я сгрёб несколько штук, сунул под мышку. Почитаю дома. Надо знать, что в мире делается. Газеты ведь никогда не обманывают, верно? Хахаха.

Ключ повернулся в замке с негромким щелчком. Я вышел в коридор и потянул на себя тяжёлую дверь квартиры-лечебницы. В тот же момент справа щёлкнул замок, и из соседней двери — простой, без всякой латунной таблички — вышел тот самый тип с перебитым носом. Кудряш, который бил меня по щекам, приводя в чувство. При первой встрече я мысленно окрестил его бандитом, и сейчас, глядя на его широкую фигуру в пиджаке, не находил причин менять это определение.

— О, Вадим, — он растянул губы в улыбке, от которой хотелось проверить, на месте ли кошелёк. — Как себя чувствуешь?

— Нормально, — ответил я. — Спасибо.

— Вот и замечательно, — Кудряш кивнул, всё с той же приклеенной улыбочкой. — Вот и славно.

Он повернул ключ в замке своей квартирки, дёрнул ручку, проверяя, и первым пошёл к лестнице. Я подождал, пока он спустится на пролёт, и пошёл следом.

Значит, вот как это устроено. Маленькая квартирка рядом с лечебницей — не для жилья, а для Кудряша. Сидит там в рабочее время, караулит. Охрана, посыльный, человек для поручений, о которых вслух не говорят. У каждого уважающего себя доктора, видимо, должен быть такой — с перебитым носом и хитрым выражением лица. Интуиция подсказывала, что с этим человеком мне придется еще столкнуться, и обстоятельства могут быть разными.

Кудряш внизу уже хлопнул дверью. Я спустился за ним.

Я вышел из парадного на Литейный проспект и остановился на мгновение, вдыхая сырой вечерний воздух. Кудряша уже было не видать. После душной квартиры Извекова, пропитанной запахами лекарств, дорогим одеколоном и черт его знает чем еще осенний петербургский вечер показался невероятно свежим.

Сумерки сгущались стремительно, как это бывает осенью. Небо над крышами ещё сохраняло узкую полосу тёмно-синего света, но внизу, на уровне улицы, уже наступала настоящая темнота. Я сунул газеты под мышку, поправил воротник пальто и двинулся в сторону Невского.

Фонарщик, худой старик в потёртом армяке, как раз заканчивал свою работу на этой стороне проспекта. Он приставил длинную лестницу к чугунному столбу, ловко взобрался наверх и поднёс фитиль к газовому рожку. Вспыхнуло пламя — неровное, желтовато-оранжевое, словно маленькое солнце в стеклянном колпаке. Старик спустился, подхватил лестницу на плечо и побрёл к следующему фонарю.

Между фонарями лежали сумрачные провалы. Булыжная мостовая была неровной, местами выщербленной, и после недавнего дождя блестела, как чёрный лак. Я то и дело оступался на скользких камнях.

Мимо прогрохотал экипаж — изящная коляска с кучером на козлах. Копыта лошади выбивали дробь по мостовой, рессоры скрипели на каждой неровности. Из окошка мелькнуло чьё-то лицо — дама в тёмной накидке, равнодушно скользнувшая по мне взглядом. Экипаж скрылся за поворотом.

Я свернул на Невский, и здесь город стал другим. Электрическое освещение, резкое, беловатое, било из витрин магазинов и аптек. Рядом с мертвенно-холодными фонарями этот свет казался почти болезненно ярким, чужеродным. Улица выглядела рвано освещённой: островки света посреди моря темноты.

Прохожих было много. Мужчины в котелках и фуражках, в длинных пальто, многие с папиросами в зубах. Дым плыл в сыром воздухе, смешиваясь с запахом угля из котельных. Женщины шли быстро, кутаясь в тёмные шали и накидки. Усталые лица, опущенные глаза. Рабочий день закончился, и город торопился по домам.

У аптеки с золотой вывеской «АПТЕКА» я замедлил шаг. Из приоткрытой двери тянуло знакомыми запахами. В витрине горели электрические лампы, освещая ряды склянок с латинскими надписями. Молодой провизор в белом халате что-то отмерял на весах, склонившись над прилавком.

Дальше — «ЧАЙ И КОЛОНИАЛЬНЫЕ ТОВАРЫ». Тёмно-синяя вывеска с золотыми буквами, орфография с ятями и твёрдыми знаками. В окне — жестяные коробки с изображениями слонов и пагод, мешочки с кофейными зёрнами. Запах из этой лавки был совсем другим — пряный, сладковатый, экзотический.

Звякнул колокольчик. Набитый людьми вагон конки прогромыхал мимо. Рабочие в картузах, приказчики в форменных фуражках, несколько гимназистов в шинелях. Пассажиры стояли, держась за кожаные ремни, покачиваясь на поворотах. Лица у всех были одинаково усталые.

Я двинулся дальше, к Суворовскому. Темнота сгущалась. Фонари здесь стояли реже, и тёмные промежутки между ними казались совсем темными.

У перекрёстка топтались извозчики. Один — в тёплом армяке, подпоясанном кушаком, другой — в потёртом кафтане. Лошади стояли понуро. Завидев меня, ближайший извозчик оживился:

— Куда прикажете, барин? Домчу в лучшем виде!

Я покачал головой и прошёл мимо. Денег нет, да и идти уже недалеко.

Двое мужчин стояли у табачной лавки, курили и разговаривали вполголоса. Я невольно замедлил шаг, прислушиваясь.

— … говорят, Куропаткин отступил. Опять отступил.

— А что ему делать? Японец прёт, как саранча. У них снарядов — тьма, а наши…

— Тише ты. Мало ли кто слушает.

Они замолчали, покосившись на меня. Я прошёл мимо, делая вид, что ничего не слышал. Русско-японская война. Порт-Артур.

Мимо прошёл патруль — двое солдат в серых шинелях, с винтовками на плечах. Лица молодые, почти мальчишеские. Один из них зевнул, прикрыв рот рукой. Война была где-то далеко, на другом конце империи, а здесь, в Петербурге, жизнь текла своим чередом.

Я миновал кондитерскую — в окне горело электричество, виднелись какие-то пирожные на серебряных подносах. Дальше — фотографическое ателье: «ФОТОГРАФІЯ. Портреты, визитные карточки, групповые снимки». В витрине выставлены образцы работ — строгие господа с усами, дамы в корсетах, семейные группы с детьми в матросских костюмчиках.

Из булочной пахнуло тёплым хлебом. Вкусно, даже есть захотелось.

Ладно, скоро буду дома, а там видно будет.

Город менялся. Богатые Литейный и Невский остались позади. Здесь, ближе к Суворовскому, дома стояли плотнее, этажи громоздились друг на друга, а улицы становились узкими. Газовые фонари горели еще реже, и темнота между ними делалась гуще, плотнее, почти осязаемой.

Городовой в шинели стоял на улице неподвижный, как статуя, с лицом, ничего не выражающим. Я прошёл мимо, чувствуя на себе его взгляд — равнодушный, оценивающий. Прилично одет, трезв, идёт по своим делам. На полусумасшедшего эсера или анархиста не похож. Не представляет интереса.

Ещё одна конка, уже почти пустая, прогромыхал в обратную сторону. Кондуктор зевал на задней площадке. Пассажиры — пожилая женщина в платке и молодой человек в студенческой тужурке — сидели, глядя в разные стороны.

Дальше стало еще мрачнее. Дома по обеим сторонам нависали тяжёлыми громадами — доходные дома в пять этажей, с узкими окнами и тёмными подворотнями. Между домами чернели проходы — узкие, как щели, ведущие во дворы-колодцы.

Я заглянул в одну такую подворотню. Темнота там была почти абсолютной — только где-то в глубине тускло светилось одинокое окошко. Стены были влажными, покрытыми какой-то плесенью или мхом.

Газовые фонари здесь горели совсем редко. Прохожих стало меньше, и те, что попадались, шли быстро, не глядя по сторонам. Рабочий люд, мелкие чиновники, прислуга — все торопились по домам, в свои тесные квартиры, где ждали усталые жёны, голодные дети, холодные комнаты.

Окрик кучера, резкий и хриплый, заставил меня отскочить к стене:

— Берегись!

Телега с какими-то ящиками прогромыхала мимо, чуть не обдав меня брызгами из лужи. Возница даже не обернулся.

Я пошёл дальше. Номера домов проступали из темноты — где-то выбитые на камне, где-то намалёванные краской, уже облупившейся. Четырнадцать. Шестнадцать.

У одного из домов стояла группа женщин — три или четыре фигуры в тёмных платках, сбившиеся в кучку. Говорили тихо, но голоса всё равно доносились:

— … а Марья-то, слышала? Муж её с японской войны не вернётся. Письмо пришло.

— Господи помилуй. А деток-то у неё трое.

— Четверо. Меньшой только народился.

Женщины замолчали, когда я прошёл мимо. Одна из них перекрестилась.

Ещё один двор-колодец — чёрный провал между домами, из которого тянуло холодом и сыростью. На какое-то мгновение мне показалось, что из этой темноты на меня кто-то смотрит, но когда я вгляделся, там была только глухая стена с облупившейся штукатуркой.

Я ускорил шаг. Мой дом был уже близко.

…Михаил толкнул тяжёлую дубовую дверь, и навстречу им хлынул влажный, густой воздух, напоённый запахами прелой земли, цветущих орхидей и чего-то еще.

— Прошу, — он сделал приглашающий жест и посторонился, пропуская гостя вперёд.

Николай шагнул через порог и невольно остановился. Зимний сад занимал всё пространство застеклённой пристройки к особняку — не менее тридцати саженей в длину. Чугунный каркас, выкрашенный в тёмно-зелёный цвет, удерживал сотни стеклянных панелей. Несмотря на сентябрь, здесь царило влажное тропическое лето.

Дорожки, выложенные мелким белым гравием, петляли меж буйной растительности. Пальмы в огромных керамических кадках подпирали веерными кронами стеклянный потолок. Папоротники выбрасывали резные листья из медных кашпо, развешанных на разной высоте. Бананы с широкими, словно вёсла, листьями росли прямо из земли, из специально устроенных грядок с бортиками красного кирпича.

— Нравится? — Михаил прошёл мимо гостя.

Высокий, поджарый, он двигался легко, как спортсмен. Тёмно-синий сюртук безупречного кроя, шёлковый темно-бордового цвета галстук, булавка с сапфиром в петлице — всё это сидело на нём так естественно, будто он в этом и родился. Тонкие черты лица, аккуратно подстриженные усы, насмешливый прищур серых глаз — во всём сквозила порода. Ему было около тридцати пяти. Он держался он так, словно ему принадлежал весь мир.

— Впечатляет, — согласился Николай.

Он шёл позади хозяина, машинально поправляя полы своего сюртука — добротного, но явно не столь дорогого. Тёмные волосы с заметными залысинами на висках были аккуратно зачёсаны назад, но одна прядь то и дело выбивалась, и Николай нервным жестом приглаживал её. Ему было около сорока или больше, и вся его ссутуленная фигура с беспокойными руками выдавала человека, который чего-то ждёт, причем не самого приятного.

— Орхидеи — из Бирмы, — Михаил небрежно указал на каскады бело-розовых цветов, свисавших с железной решётки. — Пальма вот эта — с Цейлона. А фикус… — он усмехнулся, — он, признаться, из обычной оранжереи. Но не говорите никому.

Он рассмеялся собственной шутке. Николай выдавил улыбку.

Они прошли мимо небольшого фонтана — мраморная нимфа лила воду из кувшина в круглый бассейн, где лениво шевелили плавниками золотые рыбки. Воздух делался всё более густым и влажным. Николай украдкой провёл пальцем по воротнику.

— Жарко? — Михаил обернулся. — Терпите. Сейчас покажу вам нечто особенное.

Они свернули за живую изгородь из стриженого самшита, и Николай увидел террариум.

Огромный, в человеческий рост, он занимал всю заднюю стену этой части сада. Толстое стекло в латунной оправе. Внутри — кусок азиатских джунглей в миниатюре: мох, коряги, широкие листья какого-то тропического растения, плоские камни, уложенные ярусами, и неглубокий водоём, в который стекала тонкая струйка воды.

И змея.

Николай подошёл ближе, и его лицо осветилось зеленоватым отблеском от газовых рожков, специально установленных по бокам террариума.

Огромная кобра неподвижно лежала кольцами на нижнем камне — тяжёлая, гладкая, оливково-бурая. Чешуя отливала тусклым металлическим блеском, словно старая бронза. Голова поверх колец, плоская, широкая, с тупой мордой и немигающими чёрными глазами. Раздвоенный язык время от времени быстро и беззвучно выскальзывал наружу, затем исчезал обратно.

— Красивая, не правда ли? — Михаил встал рядом, заложив руки за спину.

— Жуткая, — признался Николай.

— Ophiophagus hannah, — произнёс Михаил с удовольствием. — Королевская кобра. Мне привезли её из Бирмы. Контрабандой через Калькутту. Очень хлопотное дело.

Он помолчал и широко улыбнулся.

— Два человека погибли при транспортировке, — будто с удовольствием произнес он. — Они были с ней неосторожны.

Николай покосился на него, но Михаил смотрел только на змею. На его губах оставалась улыбка.

— Она редка. И страшна. — Михаил чуть наклонился к стеклу. — Один укус — и лошадь падает замертво. Человеку хватает четверти часа. Яд парализует дыхательный центр. Лёгкие просто перестают работать. Сознание при этом сохраняется до самого конца. Человек всё понимает, но не может вдохнуть.

Николай отступил на полшага.

Словно почувствовав движение, кобра подняла голову. Медленно, плавно — так поднимается столб дыма в безветренную погоду. Треть тела выпрямилась вертикально. Капюшон раскрылся — широкий, плоский, с бледным рисунком на изнанке, похожим на очки. Змея смотрела прямо на Николая сквозь стекло, и он почувствовал, как пальцы холодеют.

— Не бойтесь, стекло прочное, — сказал Михаил, не оборачиваясь. — Она так делает, когда видит что-то живое. Оценивает. Знаете, что самое замечательное в ней? Она не боится ничего на свете. Вообще ничего. Другие змеи при виде неё уползают. Мангусты обходят стороной. Тигр, встретив королевскую кобру, отступает.

Он обернулся к Николаю.

— Я обожаю её. Постоянно прихожу сюда. Есть в этом что-то… чистое. Она не притворяется. Не прячется. Не нападает из засады, как какая-нибудь гадюка. Она поднимается во весь рост и смотрит тебе в глаза. Она — то, что она есть.

Михаил снова повернулся к террариуму. Кобра по-прежнему стояла с раскрытым капюшоном, неподвижная, как изваяние.

— Она похожа на то, что мы делаем, — сказал он негромко.

Николай сглотнул.

— Да. Пожалуй.

— Мы тоже не прячемся, — Михаил заговорил задумчиво, словно размышляя вслух. — Не лжём себе. Мы знаем, кто мы есть.

Вдруг он резко повернулся, и Николай вздрогнул.

— Как получилось, что граф Авдеев выжил?

Вопрос прозвучал так же легко, как если бы Михаил осведомился о погоде. Но глаза его стали холодными, и улыбка исчезла.

Николай побледнел. Кровь отхлынула от его лица так быстро, что на мгновение показалось — он сейчас упадёт.

— Исполнитель… — он откашлялся. — Он бросил бомбу немного мимо. Промахнулся. Она отлетела от колеса кареты и взорвалась в стороне. Оттого сам и погиб — оказался слишком близко…

— А граф, стало быть, отделался лёгким испугом? — В голосе Михаила зазвучала насмешка.

— Не совсем так. — Николай нервно облизнул губы. — Его тоже задело. Немного. Он лежал потом в больнице…

— В больнице, — повторил Михаил. — Лежал. С нервным потрясением.

Он медленно двинулся вдоль террариума, ведя пальцем по латунной раме.

— Людей надо готовить, Николай. Они должны не бояться. Должны уметь обращаться с бомбами.

Он остановился.

— Плохо, что Авдеев уцелел. Он заслужил смерть.

— Да, — выдавил Николай. — Безусловно.

— Мы должны усиливать террор, — Михаил заговорил, словно читая лекцию в университете. — Существующий порядок должен быть уничтожен. Государство навязано насилием. Законы обслуживают сильных. Все эти институты — армия, полиция, суды — они подавляют естественную жизнь.

Он подошёл к самшитовой изгороди и сорвал листок, растёр его между пальцами.

— Государство нельзя исправить. Его можно только уничтожить. Реформы? — он усмехнулся. — Реформы — это морфий для умирающего. Отсрочка агонии.

— Согласен, — Николай кивнул, и в его голосе послышалось облегчение — разговор, казалось, уходил от опасной темы.

— После крушения начнётся самоорганизация. — Михаил бросил измятый листок под ноги. — Люди объединятся добровольно. Власть исчезнет как ненужная. Возникнет новый порядок — снизу, из народа, из самой жизни.

Он обернулся к Николаю.

— Мы не можем быть чистыми, если хотим свободы. Вы понимаете это?

— Понимаю.

— Жертвы — это язык истории. — Михаил произнёс это мягко, почти ласково. — Единственный язык, который она слышит. Все великие перемены писаны кровью. Это не жестокость — это необходимость.

Николай напряжённо кивал. Его лоб покрылся испариной, но он не решался достать платок.

— Пойдёмте, — Михаил вдруг улыбнулся, и улыбка эта преобразила его лицо, сделав почти приветливым. — Выпьем.

Он повёл гостя по гравийной дорожке к небольшой беседке, увитой плющом. Там, в тени широколистных растений, стоял изящный столик чёрного дерева. На нём — хрустальный графин с янтарной жидкостью и два бокала тонкого стекла.

— Херес, — сказал Михаил, наливая. — Из моих погребов. Урожай восемьдесят девятого года.

Он протянул бокал Николаю, сам взял второй.

— За наше дело.

— За наше дело, — эхом отозвался Николай.

Михаил поднёс бокал к губам — и опустил, не отпив. Николай же выпил залпом.

Несколько секунд ничего не происходило. Потом Николай моргнул. Его лицо странно дёрнулось. Он хотел что-то сказать, но вместо слов изо рта вырвался только хрип. Бокал выпал из ослабевших пальцев и разбился о каменный пол беседки.

Николай схватился за горло. Его глаза расширились, белки налились кровью. Он шагнул к Михаилу и рухнул.

Тело ударилось о камни с глухим звуком. Несколько конвульсий — и неподвижность.

Михаил некоторое время смотрел на него сверху вниз. Лицо его не выражало ничего — ни удовлетворения, ни сожаления, ни даже интереса.

Затем он поставил свой нетронутый бокал на столик и взял маленький серебряный колокольчик. Звон получился чистый, мелодичный и почти весёлый.

Через минуту в зимнем саду появились двое слуг. Оба в ливреях, оба с непроницаемыми лицами. Они молча подошли к телу, подняли его — один за плечи, другой за ноги — и так же молча унесли. Ни один не взглянул на хозяина и не произнёс ни слова.

Когда шаги стихли, Михаил медленно побрёл обратно к террариуму и прижался лбом к стеклу.

— Он оказался негодным материалом, — сказал он негромко, обращаясь то ли к кобре, то ли к самому себе. — Не только провалил порученное дело. Он стал слишком разговорчив.

Он выпрямился и поправил галстук.

— А это непростительно.

* * *

Да, Суворовский был совсем другим, не таким, как парадные Литейный и Невский. Никаких ярких витрин, электрических фонарей, нарядной публики. Проспект тянулся тёмной лентой между домами, похожими друг на друга, серыми, обшарпанными, с облупившейся штукатуркой и чёрными провалами подворотен. Мостовая под ногами была неровной, булыжники местами выщерблены, местами вовсе отсутствовали, и приходилось внимательно смотреть под ноги, чтобы не оступиться.

Я шёл, вглядываясь в номера домов. Чем дальше, тем хуже горели фонари. Где-то наверху хлопнуло окно, послышался женский голос, бранивший непонятно кого непонятно за что.

Свой дом я нашёл по старой железной табличке, прибитой к стене на уровне глаз. Синяя эмаль местами облезла, обнажив ржавый металл, но белые буквы ещё читались: «Суворовскій проспектъ. Домъ 18». Ять в конце слов смотрелся непривычно, хотя за сегодняшний день я уже насмотрелся на дореформенную орфографию достаточно, чтобы перестать спотыкаться об неё взглядом.

Я остановился и оглядел своё новое (точнее, старое) жилище.

Четырёхэтажный дом с единственным подъездом. Фасад когда-то, вероятно, был выкрашен в приличный цвет, но сейчас представлял собой пёструю карту облупившейся штукатурки — где охра, где серое, где и вовсе голый кирпич проглядывал сквозь раны. Окна маленькие, часть из них светилась тусклым светом. Балконов не было вовсе, только на уровне третьего этажа между окнами тянулись верёвки, и на них висело бельё — простыни, какие-то тряпки. В сумерках всё это напоминало выцветшие флаги, вывешенные в честь какого-то забытого праздника.

Перед домом располагался двор — петербургский двор-колодец. Немногим больше десяти метров в ширину, стены уходят вверх со всех четырёх сторон, и там, наверху, маленький квадратик неба, уже потемневшего к вечеру. Ни деревца, ни кустика — только серый булыжник под ногами, да в углу какая-то поленница, да ведро у стены.

— Весёлое местечко, — пробормотал я себе под нос. — А с другой стороны, чего ты ожидал.

У дверей на перевёрнутом деревянном ящике сидел человек. Дворник — это я понял сразу по метле, прислонённой к стене рядом с ним. Старая солдатская шинель, серая, с потёртыми обшлагами, была застёгнута на все пуговицы, несмотря на то что вечер выдался не слишком холодным. Лет шестидесяти, борода с проседью, лицо морщинистое.

— Здравствуйте, — сказал дворник.

— Здрасьте, — кивнув я в ответ ему, и пошел дальше.

— Тяжёлые времена настали, барин. Ох, тяжёлые, — отозвался дворник, когда я уже взялся за ручку двери.

Я обернулся. Дворник смотрел на меня задумчиво, почёсывая бороду.

— Раньше-то лучше было, — продолжил он, не дожидаясь моего ответа. — А нонче народ только гуляет да веселится. Меры ни в чём не знают, законов не соблюдают. Сплошное, прости господи, вольнодумство кругом.

Я неопределённо хмыкнул, надеясь, что этого будет достаточно, и снова потянул дверь.

— Вот от того и бомбометатели появляются, — дворник явно не хотел отпускать меня так просто. — Недавно один такой, ирод, целого министра взорвал. Прямо посреди улицы, каретой ехал — и на тебе. Я недалече был, слышал, как бахнуло, потом своими глазами видел, как городовые бегали.

— Да, очень плохо это, — сказал я, стараясь придать голосу сочувственный тон. — Ужасно.

Дворник кивнул, но не успокоился. Напротив, придвинулся ко мне чуть ближе, понизил голос:

— А только говорят, барин, что этот самый министр Плеве — нехороший человек был. Ох, нехороший. Народ, значит, притеснял… Так, может, он и заслужил, чтобы его того?

Он сделал рукой неопределённый жест, изображающий то ли взрыв, то ли ещё что-то.

Я нахмурился. Меньше всего мне сейчас хотелось вести разговоры о политике.

— Может быть, — сказал я, пожав плечами, только чтобы закончить разговор.

Лицо дворника странно просветлело. Он заулыбался какой-то хитрой улыбкой и хотел было сказать ещё что-то, но тут дверь распахнулась, и на пороге появился мужчина.

Лет пятидесяти пяти, в старом сюртуке, с военной выправкой, которую не спрячешь никакой штатской одеждой. Лицо худощавое, усы подстрижены коротко, взгляд цепкий.

— Здравствуйте, Вадим, — сказал он негромко, взял меня под локоть и почти втащил в дверь.

Дверь закрылась за нами, отсекая дворника с его метлой и непонятной улыбкой.

Внутри было темно и пахло сыростью. Лестница с истёртыми ступенями уходила наверх, теряясь в полумраке. Стены выкрашены в мутно-зелёный цвет до середины, выше — побелены, и побелка эта давно пошла пятнами и разводами. Под ногами хрустел песок, в углу темнело что-то вроде сломанного стула.

— С ума ты сошёл? — прошипел мне на ухо мужчина, едва мы отошли от двери на несколько шагов. — С Федором о политике разговаривать? Да ещё такое говорить?

— Я просто…

— Он на полицию работает, весь дом это знает, — перебил меня сосед. — Городовые ему деньги дают, чтобы он сообщал, ежели кто бомбистам сочувствует или речи крамольные ведёт. А ты ему — «может быть»!

Я вздохнул.

— Спасибо. Я это просто так сказал, чтобы он от меня отвязался.

— Просто так! — фыркнул сосед. — Даже такого в нынешние времена хватит, чтобы в списки занесли. А потом ни на какую должность не устроишься. Не вечно ж тебе на твоего толстого дурака работать! Будут справки наводить, а там — сочувствует, мол, неблагонадёжный. И всё, крест на карьере.

Он закашлялся. С легкими у него были явные проблемы.

Сверху послышались шаги — кто-то спускался по лестнице.

— Графиня идёт, — сказал сосед, и его лицо изменилось. — Пойду-ка я, пожалуй. За еду у меня не плачено… Сейчас опять спросит, когда ж ты, Николай…

Он кивнул мне и быстро вышел, почти выбежал.

…Спустившаяся по лестнице Графиня выглядела следующим образом.

Лет сорока пяти, с прямой спиной и широкими, почти мужскими плечами. Лицо строгое, неулыбчивое. Одета просто — серая поддёвка, тёмный платок на голове, но держалась так, будто весь этот дом принадлежал лично ей.

Собственно, в каком-то смысле так оно и было. Я сразу понял, что передо мной тот самый человек, который здесь решает вопросы, собирает квартирную плату и следит за порядком.

— Вадим Александрович, — внушительно произнесла она, остановившись передо мной. — Когда же вы заплатите?

Ага. Не один сосед тут в должниках.

— Заплачу, как только деньги будут, — ответил я и тут же подумал: а когда, собственно, у меня жалованье? Извеков ничего об этом не говорил.

— Вечно вы задерживаете, — женщина покачала головой. — Нехорошо это, Вадим Александрович. Ох, нехорошо.

Я кивнул, признавая справедливость упрёка, и хотел было пройти мимо неё к лестнице, но она вдруг положила руку мне на плечо.

— Идите ужинать, — сказала она тоном, не терпящим возражений. — Деньги потом отдадите. Плохо, когда человек голодным спать ложится.

Квартира её располагалась тут же, на первом этаже. Она провела меня через тёмную прихожую в большую кухню, и я сразу понял, что это не просто кухня, а что-то вроде общей столовой для жильцов.

Русская печь занимала добрую четверть помещения, от неё шло тепло. Вдоль стены тянулся длинный деревянный стол, по обе стороны — лавки. Горел газовый рожок, дававший неяркий желтоватый свет.

Женщина достала из печи чугунок, налила в глиняную миску щей. Запах ударил в нос — кислая капуста, лук, что-то еще. На дне миски обнаружился небольшой кусочек мяса — не разберёшь, какого. Рядом она положила ломоть ржаного хлеба.

Я ел молча, стараясь не торопиться. Только сейчас понял, что голоден. Женщина налила мне чаю в жестяную кружку — некрепкого, не слишком окрашенного, но горячего.

Пока я ел, она достала толстую книгу в потёртом переплёте, химический карандаш и что-то записала, беззвучно шевеля губами.

Мой долг, надо полагать.

— Спасибо, — сказал я.

Женщина кивнула, задумчиво глядя куда-то в сторону.

А потом вернулся Николай. Осторожно заглянул, посмотрел на Графиню. Есть ему все-таки хотелось. Голод — не тетка. Графиня, выдержав театральную паузу, махнула рукой — садись, чего уж там. Мол, прощаю пока что твой грех неоплаты.

Николай обрадованно приземлился рядом со мной. Графиня налила ему тех же щей, что и мне. Он принялся есть, попутно решив поболтать со мной «за жизнь», причем говорил большей частью он, а не я. От меня требовалось лишь поддакивание, понимающее кивание и разведение руками в особо трудных случаях. Сказать, что это меня очень устраивало — ничего не сказать. Тем более что Графиня вышла, и ее присутствие перестало стеснять.

Как выяснилось, прозвищем она обязана своему созвучному имени — Аграфена. Ну и жесткому характеру в придачу.

Одна тайна раскрыта.

Николай оказался одиноким прапорщиком в отставке. Ушел со службы по ранению на Кавказе. Получает пятнадцать рублей в месяц пособия, деньги это смешные, поэтому еще и работал то конторщиком, то сторожем. Сейчас работы нет, и надо срочно устраиваться — пособия хватит только на квартплату. Кабы здоровья хватало — пошел бы на войну с Японией, там или грудь в крестах, или голова в кустах, но здоровья нет (пуля пробила легкое), поэтому вот так.

Посочувствовав, я аккуратно перешел на тему соседей в доме и получил кое-какую информацию. Мужчины иногда (вернее, часто) сплетники хуже женщин.

В доме, кроме нас и Аграфены, проживали: Евгений Крестов, чиновник, лет 30, мечтающий о карьерном росте, но пока что в этом вопросе никаких подвижек; вдова-учительница Ольга, с вредным характером, купец Павел Смородин, небогатый, но толстый, с женой Варварой и двумя маленькими детьми, слесарь Прохор, молодой, но рукастый и непьющий (то есть почти, выходные не считаются), раньше сожительствовал с одной женщиной, но потом поругались, и она уехала к себе в деревню; гадалка Полина, загадочная, как и все гадалки; студент Семен, который здесь редко появляется и еще одна актриска непонятного театра, которая здесь появляется еще реже. Вспомнив о ней, Николай не то поморщился, не то вздохнул с тоской и сказал, что ее богатые мужчины содержат… то один, то другой, а квартира у нее «про запас», вдруг кто-то выгонит «потому что надоела», а к следующему прибиться нужно время.

В общем, вот так. Дом четырехэтажный, подъезд один, людей мало, все друг друга знают.

Тут вернулась Графиня, и сплетни пришлось прекратить. Я встал, еще раз поблагодарил ее и отправился к себе наверх.

Лестница скрипела под ногами, словно была готова рассыпаться.

Газовые рожки здесь не горели. Только тусклый свет из вечернего окна на площадках между этажами давал хоть какое-то представление о том, куда ставить ногу. Перила под ладонью были шершавыми, местами облупившимися — дерево, крашенное когда-то давно в казённый коричневый цвет, теряло краску и становилось серым.

Двенадцатая квартира. Самая последняя. Дверь я нашёл почти на ощупь — простая, некрашеная. Никакого звонка, разумеется.

Ключ повернулся с металлическим скрежетом. Я толкнул дверь и шагнул внутрь. Да тут еще темнее, чем на лестнице!

Первое — найти свет. Газ, наверное, есть, но где — непонятно. Я помнил, что керосиновую лампу обычно ставили где-то у входа. Руки сами нашарили полку слева от двери — там обнаружилась холодная стеклянная лампа, рядом коробок спичек. Спичка чиркнула, выбросив сноп жёлтых искр, и через мгновение фитиль занялся неровным оранжевым пламенем.

Свет расползся по крохотному помещению, и я наконец смог осмотреться.

Кухня — если это можно было так назвать — начиналась сразу за порогом. Крохотный закуток, где едва могли бы разминуться два человека. Под окном, выходившим во двор, примостился небольшой стол, покрытый клеёнкой неопределённого цвета. Рядом — печка-голландка, холодная и тёмная, с кучкой золы за заслонкой. В углу — вот это уже приятная неожиданность — умывальник. Медная труба уходила куда-то в стену, а над небольшой раковиной торчал кран, позеленевший от времени, но вполне исправный. Я повернул вентиль — труба загудела, захрипела, и через несколько секунд полилась тонкая струйка воды.

Вода. Водопровод. Это, конечно, не горячий душ, но уже что-то.

Я подставил ладонь. Ледяная, пахнущая железом, но, похоже, чистая.

А вот и газ. Газовый рожок. Торчащая из стены латунная трубка со стеклянным плафоном. Я зажег спичку, повернул вентиль, появилось пламя. Стало гораздо светлее. Разумеется, только по сравнению с керосинкой. А так-то весьма тускло, поэтому о керосинке забыть не получится.

Рядом с печкой обнаружилась маленькая и низкая дверь. Я пригнулся и открыл её. Личный клозет — роскошь неслыханная для такого дома.

Я прошёл дальше, в комнату.

Двенадцать квадратных метров. Может, пятнадцать. Потолок низкий, скошенный под крышу. Окно выходило в световой колодец — узкий каменный мешок между стенами, куда даже днём едва проникало солнце. Сейчас там стояла непроглядная чернота, и стекло казалось чёрным зеркалом, в котором отражалось только дрожащее пламя моей лампы.

Обстановка аскетичная до предела. Узкая железная кровать с панцирной сеткой, покрытая серым суконным одеялом. Шкаф — старый, рассохшийся, с дверцей, которая не закрывалась до конца. Стол у окна, такой же древний, как и всё остальное, с изрезанной столешницей, хранившей следы давнишних чаепитий. Одинокий стул.

Вот и всё.

Я опустился на стул и осмотрелся ещё раз, уже внимательнее.

Могло быть хуже. Я это точно знал. Могла быть просто комната — угол за занавеской в общей квартире, где кроме тебя ещё пять семей, и все они громко живут, ругаются, готовят еду на общей кухне. Дети орут, соседи подслушивают, личного пространства — ноль.

А тут — целая квартира. Крохотная, тёмная, холодная, но своя. С отдельным входом, с водопроводом. Это уже было почти роскошью.

Наверняка за всё это приходилось переплачивать. Сколько жалованья уходило на эту каморку под крышей? Но что поделаешь. Люди готовы платить за уединение. Я бы тоже заплатил. В конце концов, здесь можно было хотя бы думать спокойно.

Я достал из кармана газеты — смятые, успевшие пропитаться запахом типографской краски — и расправил их на столе.

«Известия с Дальнего Востока».

«По сообщениям Главного морского штаба, наши войска на Маньчжурском театре военных действий продолжают удерживать занятые позиции с должной стойкостью и мужеством».

«Попытки японских частей нарушить расположение наших войск вновь оказались безуспешными и были отражены с заметными для противника потерями».

«Слухи, распространяемые отдельными лицами о неблагоприятном положении эскадры, не имеют под собой достаточных оснований и являются явным преувеличением».

Вот оно. Когда начинают опровергать слухи — значит, слухи не на пустом месте.

Я отложил газету и потёр глаза.

Следующий листок был совсем другого сорта. «Блестящий бал в столичном обществе». Я скользнул взглядом по строчкам — «парадные залы залиты светом», «дамы в нарядах из тонких тканей», «туалеты, выписанные из Парижа», «роскошный ужин до глубокой ночи».

Два разных мира в одной газете. На одной странице — солдаты в маньчжурских окопах, на другой — столичные дамы обсуждают фасон кружев.

Третья заметка была короткой, набранной мелким шрифтом в разделе «Происшествия».

«В ночь на вторник в одном из дворов Литейной части был обнаружен мещанин С., проживавший в том же доме, с тяжёлыми телесными повреждениями. Пострадавший доставлен в приёмный покой в бессознательном состоянии. По предварительным сведениям, нападение совершено неизвестными лицами с целью грабежа. Денежных средств при потерпевшем не обнаружено. Следствие ведётся».

Я невольно покосился на тёмное окно. Темнота за ним — глухая, идеальная для того, чтобы подкараулить возвращающегося жильца.

Сложил газеты и отодвинул их на край стола.

Я понял, что устал. Вагоны вроде не разгружал, но напряженная обстановка подействовала. Голова гудела от впечатлений, от звуков, от запахов этого города.

На подоконнике рядом с давно засохшим растением в треснувшем горшке стоял будильник — маленький, медный, с круглым циферблатом и двумя чашечками звонка на макушке. Механизм, должно быть, ещё дореформенных времён. Я взял его в руки, покрутил заводной ключ, прислушался к мерному тиканью. Работает.

Стрелку я перевёл на шесть утра. Проверил — колокольчики на месте, молоточек между ними ходит исправно.

Завтра вставать рано.

Я погасил лампу и повалился на кровать. Панцирная сетка жалобно скрипнула подо мной, просела, но выдержала. Одеяло пахло нафталином и чужой жизнью. Матрас был набит чем-то комковатым — то ли соломой, то ли конским волосом. Пружины продавились в нескольких местах, и я долго ворочался, пытаясь найти положение, в котором рёбра не упирались бы в железные дуги.

Темнота навалилась со всех сторон — глухая, плотная, почти осязаемая. Где-то внизу скрипнула дверь, потом все окончательно стихло. Со двора не доносилось ни звука — только далёкий, едва слышный перестук пролётки по мостовой.

Глаза закрылись сами собой.

Но тут я услышал голоса.

Они доносились снизу — глухо, будто из трубы. Колодец двора работал как резонатор, усиливая и искажая звуки. Голоса сливались в неразборчивый гул, но один женский выделялся отчётливо.

— Прошу сохранять тишину…

Я приподнялся на локте.

— Не перебивайте…

Фразы долетали обрывками.

— Держите руки… Спокойно… спокойно…

Что там происходит? Я сел на кровати, прислушиваясь.

Наступила пауза.

Тишина.

Минута. Две.

Стало совсем неуютно. Даже двор-колодец, казалось, затаил дыхание.

Потом — тихий женский всхлип.

Совсем короткий. И сразу следом чей-то шёпот:

— Господи…

Я подошёл к окну. Двор внизу тонул во мраке, но из окна третьего этажа, то есть прямо подо мной, пробивалась узкая полоска света.

И тут же — восклицания:

— Ах!..

— Он здесь?..

— Вы слышали?..

Голоса дрожали. Мужские, женские — не разобрать. Кто-то явно испуган.

Я понял.

Спиритический сеанс.

Разумеется. Тысяча девятьсот четвёртый год. Мода на столоверчение, на вызывание духов, на медиумов в тёмных комнатах. Кажется, в это время вся Европа сходила с ума по оккультизму. Мадам Блаватская, теософия, астральные путешествия. Я читал об этом когда-то. И у нас, как я узнал, гадалка проживает. А где гадание — там и спиритизм.

Женский голос снова зазвучал — медленно, монотонно:

— … если присутствует…

— … дайте знак…

— … не бойтесь…

— … дух не причинит вреда…

Я вернулся к кровати и сел. Внизу начали задавать вопросы.

— Кто ты?

— Ты из близких?

— Ты пришёл с добром?

— Можно ли тебе доверять?

Это надолго. Я потёр виски. Спиритические сеансы тянутся часами — пока медиум войдёт в транс, пока «дух» соизволит отвечать, пока каждый из присутствующих не спросит о наболевшем. А мне нужно выспаться. Завтра снова к Извекову, снова играть роль секретаря и следить за каждым словом.

Я обвёл взглядом комнату и увидел большую кастрюлю.

Встал, налил в нее воды из до краёв. Поставил на пол, на голые доски. Нашел на кухне жестяную ложку.

Прижал край ложки к металлическому ободу.

Медленно повёл по кругу, и кастрюля завыла.

Раздался низкий вибрирующий гул. Он шёл будто отовсюду. Из стен, из пола, из воздуха. Дом резонировал, усиливая звук, а двор-колодец окончательно превращал его в нечто потустороннее — в долгий, тягучий вой, от которого поднимались волосы на затылке.

Я продолжал водить ложкой.

Гул нарастал.

Снизу донёсся сдавленный крик. Затем еще один.

* * *

Потом я услышал грохот опрокинутого стула, топот и испуганные голоса.

— Что происходит⁈

— Кто это? Чего он хочет⁈

— Надо уходить отсюда!..

— Дверь, дверь откройте!..

Хлопнула дверь. Ещё одна. Кто-то пробежал по лестнице — быстро и спотыкаясь, не разбирая ступеней.

Я убрал ложку.

Гул затих не сразу, ещё несколько секунд он угасал эхом в каменном колодце двора.

Потом — тишина.

Настоящая! Спокойная, ничего не предвещающая!

Я довольно улыбнулся и снова лёг. Спиритический сеанс сегодня закончился раньше намеченного.

…Будильник затрещал так, словно в него вселился бес. Я рывком сел на кровати, не сразу сообразив, где нахожусь. Серый утренний свет едва пробивался сквозь мутное окно, в комнате стоял холод. Показалось, что под потолком клубился пар от моего дыхания.

Как говорится, доброе утро.

Если вызыватели духов вчера нашли в себе смелость и продолжили, то мне об неизвестно. Я заснул. Отрубился после напряженного дня. Вчера было много событий.

Нашарив будильник, я заставил его замолчать. Медный корпус показался сделанным из куска льда. Спалось, тем не менее, неплохо. При воспоминании о вчерашнем концерте с кастрюлей я невольно усмехнулся.

Но одеяло не хотелось откидывать. Под ним сохранялось какое-то подобие тепла, а снаружи ждала промозглая петербургская осень. Но делать нечего, надо идти на работу.

Я заставил себя встать и первым делом растопил печурку. Дрова, к счастью, были. Небольшая поленница у стены, но мне этого хватит с запасом. Пока огонь разгорался, я умылся. Вода была ледяной, обжигающей. Я почувствовал себя бодрее, хотя зубы стучали.

Бритва нашлась в жестяной коробке на полке — опасная, с костяной ручкой. В своей прошлой жизни я использовал такую, так что справился без вопросов. Зеркальце на стене было мутным, с чёрными пятнами по краям, но отражение показывало вполне приличного молодого человека. Худощавое лицо, тёмные волосы, внимательные глаза.

В шкафу был второй комплект одежды. Ну хоть как-то, несмотря на то, что секретарь частного врача, судя по всему, получал не так уж много. Надо будет сегодня как-то выяснить, когда жалованье.

Печка согревала комнату, но оставаться не было времени. Я накинул пальто и вышел на лестницу.

Ступени заскрипели под ногами. Спускаясь, я машинально отметил, что дверь в квартиру Аграфены приоткрыта. Из щели тянуло съестным — жареным луком и кашей.

Я остановился. В животе заурчало. Вчера она накормила меня в долг, может, и сегодня согласится? Стыдно, конечно, но выбора особого нет. Рубль в кармане нужен на непредвиденные расходы, а до жалованья ещё неизвестно сколько.

Постучав для приличия в косяк, я толкнул дверь.

— Доброе утро.

Аграфена обернулась. Она стояла у входа в комнату, словно собиралась куда-то выйти. При виде меня её лицо не выразило ни радости, ни неудовольствия.

— А, Вадим Александрович. Проходите, — она кивнула в сторону стола. — Садитесь, покормлю. В долг опять, само собой.

— Благодарю.

Я прошёл в комнату. За столом уже сидели двое. Первый — Николай, с которым я вчера общался. Похоже, нашел где-то деньги, расплатился за еду. Или как и я договорился об отсрочке.

Вторую я видел впервые, хотя сразу понял, кто это. Медиум, у которой вчера собирались гости. Внешность у неё была характерная, словно сошедшая со страниц мистического романа: лет тридцати пяти, бледное отрешённое лицо, глубокие тени под глазами. Тёмное платье без украшений, поверх него — шерстяная шаль. На груди висел большой старинный крест с вытянутыми концами, почерневший от времени. Но, надо отметить, дама очень даже симпатичная.

— Присаживайся, — Николай указал на свободный стул.

Аграфена поставила передо мной тарелку с гречневой кашей и кружку чая. Села рядом.

— Так что, Полина, — она повернулась к медиуму, — что всё-таки вчера было? Крики стояли по всему дому.

Полина покачала головой.

— Сама не понимаю. Десять лет провожу сеансы. Десять лет! Никогда такого не случалось. — Она помолчала, глядя в свою чашку. — Мы едва начали, едва установили связь… и вдруг этот звук. Страшный, словно из-под земли. Гости перепугались, убежали.

Я ел кашу, изо всех сил стараясь не улыбаться.

— Наверное, — продолжала Полина, — пришёл кто-то из далёких сфер. Кого не звали. Такое бывает, когда тонкие материи возмущены. Попал к нам откуда-то.

Я тихонько хмыкнул.

— Поосторожнее бы ты, Полина, — Графиня нахмурилась. — Мало ли что. От этих попавших к нам можно ожидать чего угодно!

— Буду осторожнее, — медиум кивнула. — Надо очистить пространство.

Николай Степанович отхлебнул чаю и сменил тему:

— А вообще, неизвестно, что дальше будет. Война эта японская… Того и гляди, всё подорожает.

— Да уж, — вздохнула Аграфена. — Сахар уже поднялся. И керосин.

— Но ничего! — Николай Степанович расправил плечи, — мы японцев разобьём быстро. Разве ж это армия? Так, мелочь косоглазая. Наши молодцы их за месяц раскатают.

Полина посмотрела на него с сомнением.

— Дай-то Бог. Только духи говорят разное…

— Духи! — фыркнул отставной прапорщик. — Что духи понимают в военном деле?

— А вот если дела пойдут совсем плохо, — он вдруг хитро прищурился и посмотрел на меня, — Вадим у нас поговорит с Извековым, откроем контору, будем снабжать армию медикаментами и продовольствием. А, Вадим? Как тебе план?

Я поднял голову от тарелки.

— Извеков едва ли сможет решать такие вопросы. Он частный врач, не более.

Николай Степанович уставился на меня с искренним удивлением.

— Ты что, не знаешь, кто его родственник?

Я замешкался на секунду. Не знаю? А должен знать… Если уж мои соседи знают, то я — тем более.

— Знаю, разумеется, — небрежно соврал я.

— Ну вот, — Николай Степанович удовлетворённо кивнул. — Он, если захочет, всё сделает. Хотя, — он махнул рукой, — это я так, шучу, конечно. Куда нам в военные поставщики. Это знаешь какие капиталы нужны!

Я доел кашу и допил чай. Поблагодарил Аграфену и поднялся.

— Мне пора. Опаздывать нельзя.

— Ступайте, — кивнула она. — Как получите жалование, не затягивайте насчет долга.

Я вышел из квартиры.

Очень интересно. Что там за родственник у Извекова такой влиятельный? Надо будет осторожно выяснить.

Утро выдалось серым и промозглым — типичный петербургский сентябрь. Я пришёл в приёмную за полчаса до начала работы.

Приемная встретила меня запахом лавандовой воды — похоже, Извеков любил, чтобы в его владениях пахло «благородно». Уборщица с утра, наверное, побрызгала. Я повесил пальто на крючок у двери и сел на свое место.

На столе лежала стопка счетов от аптекаря Фридмана. Я пробежал их глазами — часть из них всё те же компоненты для извековского эликсира: салицилат натрия, глицерин, спирт, какие-то травяные экстракты. Себестоимость — копейки, но в эликсире — рубли, причем много рублей.

Я аккуратно сложил счета в папку и отодвинул. Интересно, как они оплачиваются — Извеков должен дать денег, или мне самому надо ориентироваться? Ладно, разберусь.

Дверь скрипнула, и в приёмную вошёл Костров.

— Доброе утро, Вадим, — он кивнул мне.

— Доброе утро.

— Сегодня у Алексея Сергеевича назначен только один пациент с утра, а потом — операция. Ради неё я и пришёл… а потом отправлюсь в свою больницу.

— Операция? Что-то серьёзное?

— Липома на спине. Ничего сложного, но Алексей Сергеевич требует, чтоб я был при любой хирургии.

Я согласно закачал головой. Липома — жировик. Действительно, ничего сложного. Местная анестезия, разрез, удаление капсулы, швы. Минут двадцать работы для опытного хирурга. Но мне было бы интересно посмотреть, как здесь это делают. Какой антисептик используют, какой шовный материал, как обрабатывают инструменты.

— Понятно, — сказал я вслух. — Значит, день будет спокойный.

Костров слабо улыбнулся:

— Дай бог. Вчера Алексей Сергеевич был не в духе, так что…

Он не договорил. Из глубины кабинета Извекова через приоткрытую дверь донёсся тяжёлый голос:

— Костров! Ты там?

Павел вздрогнул. Плечи его как-то сами собой опустились, а в глазах мелькнул испуг. Он весь словно сжался, стал меньше ростом.

— Иду, Алексей Сергеевич! — откликнулся он и быстро направился к двери кабинета.

Я смотрел ему вслед и чувствовал, как что-то неприятно шевельнулось внутри. Вот оно, рабство перед начальством. Павел — дипломированный врач, человек с образованием и профессией. И он трепещет перед Извековым, как студент-прогульщик перед ректором. Нехорошо это и неправильно. Как я понял, он еще и в больнице работает. И зачем ему тогда этот Извеков? Зачем ходить сюда, так унижаться?

Впрочем, что теперь поделаешь. Я вздохнул и вернулся к бумагам. Моя цель — попасть в медицину. Для этого нужно сидеть тихо, смотреть по сторонам и впитывать информацию. Ссориться ни с кем нельзя. Особенно — с Извековым.

Ровно в десять пришел пациент. Военный.

Полковник, судя по записи. Лет пятидесяти пяти, худощавый, с коротко стриженными седыми волосами и аккуратными усами. Лицо — из тех, что называют «породистыми»: высокий лоб, прямой нос, тонкие губы.

— Вяземский Андрей Николаевич, — представился он коротко. — К доктору Извекову. Назначено.

— Прошу вас, присаживайтесь. Алексей Сергеевич сейчас выйдет.

Полковник кивнул и сел на стул у стены. Молча. Никаких жалоб, никаких объяснений — не то что вчерашний говорливый ротмистр, который за минуту успел рассказал мне всю историю своей болезни.

Но, чтобы поставить предварительный диагноз, мне и не нужны были его слова.

Я наблюдал, как полковник двигается. Как он вошёл — прямо, почти не вращая грудную клетку. Как сел — осторожно, бережно, слегка наклонившись влево. Как держит правую руку — близко к туловищу, локоть прижат к боку.

Антиалгическая поза. Классическая картина.

Когда полковник повернулся посмотреть на часы, он повернулся всем корпусом, а не просто головой. Избегает ротации туловища. Щадит межрёберные мышцы.

Межрёберная невралгия! Почти наверняка. Та же история, что у ротмистра вчера! С ума сойти! Закон парных случаев, что ли. Я, правда, в него никогда не верил… хотя странные совпадения были, и неоднократно.

Прямо эпидемия среди военных. Хотя ничего удивительного — сквозняки на манёврах, резкие движения. Идеальные условия для воспаления.

Из кабинета вышел Извеков — огромный, двухметровый, с выпирающим животом и масляной улыбкой на широком лице. При виде полковника улыбка стала ещё шире.

— Андрей Николаевич! Рад, рад видеть! Точнее, опечален тем, что у вас что-то случилось! Прошу вас, прошу!

Они скрылись за дверью кабинета. Я выждал минуту, потом бесшумно подошёл ближе.

— … боли в правом боку, — доносился голос полковника. — При дыхании, при движении. Иногда отдаёт в спину.

— Понимаю, понимаю. Позвольте осмотреть… Так… Здесь больно? А здесь?

Приглушённый стон.

— Ясно. Межрёберная невралгия, Андрей Николаевич. Ничего опасного, но весьма неприятно, понимаю.

Я ухмыльнулся про себя. Угадал.

Теперь посмотрим, что он пропишет. Вчера ротмистр ушёл с флаконом безумно дорогого извековского «эликсира от невралгии» — смесью, где единственное действующее вещество — натриевый салицилат, разбавленный всякими бессмысленными добавками.

Но сейчас…

— Я пропишу вам натриевый салицилат, — сказал Извеков. — Принимать три раза в день, после еды, запивайте молоком. И покой, Андрей Николаевич. Никаких резких движений.

Я беззвучно отступил от двери.

Натриевый салицилат. Просто он. Без всякой мишуры, без «чудодейственного эликсира».

Ну конечно. Полковник Вяземский — не какой-нибудь ротмистр из гарнизона. Это уважаемый человек со связями. В наглую обманывать его рискованно. Мало ли что!

Я вернулся к своему столу и сел, глядя в окно на серое петербургское небо.

Вот так тут всё устроено. Простых людей можно дурить сколько угодно. А для влиятельных — честная медицина. Избирательная порядочность, так сказать.

Когда полковник ушел, я постучался в кабинет к Извекову. Мой нынешний начальник просматривал какие-то бумаги, время от времени делая пометки карандашом. Массивная фигура доктора, казалось, занимала половину кабинета.

— Алексей Сергеевич, — начал я, стараясь говорить тихо и просительно, — я знаю, что сегодня назначена операция по удалению липомы.

Таким голосом разговаривать очень не хотелось, но куда деваться.

Извеков поднял голову. Маленькие кабаньи глаза на одутловатом лице уставились на меня с выражением, которое я не сразу сумел разобрать.

— И что с того?

— Я хотел бы поприсутствовать, если можно.

Несколько секунд он молчал. Потом отложил карандаш и откинулся на спинку кресла, которое жалобно скрипнуло под его весом.

— Ты мне вчера говорил, что заинтересовался медициной, — медленно произнёс он. — Я, признаться, не придал этому значения. Думал, блажь какая-нибудь. А теперь вижу — похоже, всё серьёзно.

Я промолчал. Что тут скажешь? Да, серьёзно. Серьёзнее некуда, но рассказать о причинах серьезности, увы, не смогу.

Извеков побарабанил толстыми пальцами по столу. Его лицо приняло задумчивое выражение. Оно, к моему удивлению, оказалось возможным на этой физиономии.

— Хорошо, — сказал он наконец. — Сходи, посмотри. Если так пойдёт дальше — может, больше пользы от тебя будет.

— Спасибо, Алексей Сергеевич, — произнес я.

В этот момент в дверь осторожно постучали, она приоткрылась, и в кабинет заглянула женщина лет тридцати пяти, с аккуратно убранными под белую косынку тёмными волосами. Лицо у неё было приятное, хотя и усталое. Тонкие губы, внимательные карие глаза.

— Алексей Сергеевич, пациент прибыл. Инструменты готовы.

— Хорошо, Лида. Подготовьте всё. И вот что — Дмитриев будет присутствовать.

Медсестра бросила на меня быстрый удивлённый взгляд, но ничего не сказала, только кивнула и вышла.

Через минуту появился пациент. Сергей Павлович Краевский, сорока девяти лет — я видел запись. Невысокий, полный человек с округлым лицом и короткими рыжеватыми усами. Одет был хорошо — добротный сюртук тёмного сукна, золотая цепочка часов на жилете. Коммерсант, скорее всего, или что-то в этом роде.

Справа, около лопатки, под тканью сюртука явственно проступала выпуклость — та самая липома. По размеру — с небольшое куриное яйцо, насколько я мог судить.

— Добрый день, Алексей Сергеевич, — Краевский нервно потёр руки. — Ну что, будем резать?

— Будем, Сергей Павлович, будем, — Извеков изобразил что-то вроде успокаивающей улыбки, которая на его лице смотрелась довольно жутко. — Дело нехитрое. Через полчаса будете как новенький.

Краевский криво усмехнулся, но по глазам было видно, что волнуется.

Потом зашел Костров.

— Пойдёмте, — сказал он мне тихо. — Нужно переодеться.

Мы прошли в небольшую комнату рядом с операционной. Костров достал из шкафа белый халат и протянул мне.

— Что это с тобой случилось, Вадим? — спросил он, пока я надевал халат. — Ты же раньше терпеть не мог медицину. Помнится, когда у Елизаветы Андреевны случился обморок, ты позеленел весь.

Я развёл руками.

— Заинтересовался.

Костров хмыкнул, но расспрашивать дальше не стал и быстро надел халат.

…Краевский уже лежал в операционной на столе животом вниз, обнажённый до пояса. Спина его — широкая, покрытая редкими рыжеватыми волосками — мерно вздымалась от учащённого дыхания. Липома была видна, что называется, издалека и невооруженным глазом: округлое образование, слегка выступающее над поверхностью кожи, примерно в трёх сантиметрах от правой лопатки.

Лидия протирала кожу вокруг липомы карболовым раствором.

Вошёл Извеков в халате с закатанными рукавами. Руки он вымыл, но перчаток, разумеется, не надел. Никто не надел. Перчатки здесь, в 1904 году, ещё не вошли в повсеместную практику. Резиновые перчатки существовали, но использовались далеко не везде и не всеми.

— Ну-с, приступим, — Извеков подошёл к столу. — Павел, обезболивание.

Костров взял стеклянный, с металлическим поршнем, шприц, и набрал раствор из небольшого флакона. Кокаин. Местная анестезия при помощи него — стандартная практика для такого рода операций в эти годы.

— Сейчас будет немного неприятно, Сергей Павлович, — сказал Костров спокойным голосом. — Потом всё онемеет.

Он сделал несколько инъекций вокруг липомы, вводя раствор под кожу. Краевский дёрнулся, но сдержался.

— Потерпите минутку, — добавил Костров. Голос у него хороший для врача. Деловой, уверенный, успокаивающий.

Подождали. Извеков стоял неподвижно, огромный и монументальный в своём белом халате. Будто в операционную зачем-то приволокли памятник. Но за такую неприятную памятниковую рожу скульптору самому надо дать по роже.

— Ну что, не чувствуете? — спросил он наконец, слегка надавив пальцем рядом с липомой.

— Нет… нет, ничего, — голос Краевского был глухим, напряжённым.

— Отлично. Начинаем.

Извеков взял скальпель. Движение было уверенным, привычным — при всех своих, скажем так, «особенностях характера», оперировать он, судя по всему, умел. Разрез прошёл точно над липомой, рассекая кожу и подкожную клетчатку. Показалась желтоватая капсула жировика.

Я стоял в паре шагов от стола, стараясь не мешать и в то же время видеть всё происходящее. Странное чувство — антураж, который видел только на картинках, и одновременно знакомое ощущение операционной. Запахи крови, дезинфекции, сосредоточенные лица врачей, дыхание пациента.

Извеков работал аккуратно — это надо признать. Тупым путём, при помощи зажима и пальцев, он отделил капсулу липомы от окружающих тканей. Кровотечение было минимальным — пара небольших сосудов, которые он прижал тампонами.

— Лида, зажим.

Медсестра подала инструмент. По ней тоже было видно, что работает не первый год.

Липома вышла целиком, вместе с капсулой — гладкое желтоватое образование, действительно размером с куриное яйцо. Извеков бросил её в лоток.

Голым пальцем прямо в рану. Идеально вымыть руки невозможно, как минимум под ногтями всё равно что-то осталось. Остается надеяться только на иммунитет пациента.

— Костров, суши.

Костров промокнул рану сухим тампоном.

Потом Извеков наложил несколько швов, сближая края раны.

— Повязку.

Костров принялся за дело. Повязка получилась массивной, многослойной — марля, вата, бинт. По моим стандартам — избыточной, но здесь, наверное, так было принято.

— Ну вот и всё, Сергей Павлович, — Извеков отступил от стола. — Полежите полчаса, отдохните.

Краевского перевели в одну из комнат для пациентов. Он лёг на живот, всё ещё бледный, но явно повеселевший.

— Благодарю, Алексей Сергеевич, — голос его звучал устало, но с облегчением. — Думал, хуже будет.

— Пустяки, — Извеков махнул рукой. — Завтра придёте на перевязку. И не мочить.

Через полчаса Краевский ушёл — уже вполне бодрый, хотя и двигавшийся осторожно, стараясь не тревожить правую сторону спины. Лида проводила его до двери.

— На сегодня достаточно, — объявил Извеков, даже не взглянув в мою сторону. — Костров, можешь быть свободен. Дмитриев, ты остаёшься.

Павел кивнул. Я промолчал — а что тут скажешь? Извеков направился к своему кабинету.

— Вдруг кто-нибудь явится записаться, — продолжал он. — Или телефонирует. Мало ли что.

Ну, разумеется. Я здесь получаю деньги еще и за то, чтобы сидеть на случай «мало ли чего», пока сам доктор отправлялся по своим делам — в ресторан, в клуб, к любовнице, куда угодно.

Павел быстро собрался и ушёл, негромко попрощавшись. Извеков посмотрел на часы, сходил в свой кабинет и пришел в приемную, с тростью в руках, что-то явно обдумывая.

И вдруг входная дверь распахнулась так, будто ударилась о стену. По всей видимости, Костров, когда уходил, не закрыл ее или защелка не сработала.

В приемную вбежал мужчина. Лет сорока пяти, невысокий, с глубокими залысинами на потном лбу. Одет небогато. Мещанин или чиновник. На лице ненависть и отчаяние.

Он увидел Извекова и ринулся к нему.

— Подлец! — закричал он. — Негодяй! Ты… должен сидеть в тюрьме! В тюрьме!

* * *

Извеков вытянул вперёд руки и закричал:

— Кудряш!

Его голос сорвался на визг. Так кричат, когда по-настоящему боятся. Трость выпала из пальцев и покатилась по паркету с деревянным стуком.

Незнакомец в потёртом сюртуке остановился рядом с Извековым, будто решая, как с ним поступить. Я приподнялся со своего места, не зная толком, что делать. Вступаться за Извекова страшно не хотелось, но кровопролитие здесь было не нужно. Но тут в приемную со стороны входной двери вбежал человек, который хлестал меня по щекам, когда я очнулся на лестнице. Теперь стало известно, что его фамилия — Кудряш.

И да, он действительно очень похож на бандита, как я отметил при первой встрече.

Кудряш мигом добежал до незнакомца, ухватил его за ворот сюртука и рывком дёрнул на себя.

— Пусти! — закричал мужчина. — Пусти, скотина!

Кудряш молча сделал подсечку, и мужчина полетел на пол. Со сдавленным криком тело грохнулось о паркет. Сюртук мужчины при этом затрещал, ткань не выдержала, плечо разошлось по шву, и из внутреннего кармана посыпалось содержимое. По полу раскатились монеты, какие-то бумажки, и несколько одинаковых прямоугольников плотного картона — визитки.

Извеков стоял, прижавшись спиной к стене, и тяжело дышал. Лицо его побледнело, на лбу выступила испарина. Он не двигался с места, только следил за происходящим выпученными глазами. Аж удивительно. Такой огромный, и так испугался. Вбежавший был вдвое меньше его. Похоже, Извеков наглый только когда знает, что не получит сдачи.

— Я тебя засужу! — хрипел мужчина с пола. — Я до министра дойду! До государя! Ты мне за всё ответишь! Негодяй! Подлец! Вор! Мошенник! Предатель!

Кудряш ловким движением завёл ему руку за спину. Мужчина взвыл от боли.

— Тихо, — сказал Кудряш. — Тихо. Не дёргайся.

Он поднял мужчину с пола, не отпуская заломленной руки, и потащил к двери. Тот, несмотря на боль, пытался сопротивляться, упирался ногами, но Кудряш волок его легко, словно он ничего не весил.

Извеков отлепился от стены и сделал несколько неуверенных шагов. Поднял свою трость. Руки у него дрожали.

Через минуту вернулся Кудряш. Он чуть запыхался. Лицо у него было расстроенное и даже виноватое.

Извеков повернулся к нему. Бледность на его щеках сменилась нездоровым румянцем.

— Лёня, — тихо и с угрозой сказал он. — Пойдём-ка со мной.

Они прошли в кабинет. Дверь закрылась.

Я остался один.

Несколько секунд я сидел неподвижно, прислушиваясь. Из-за двери доносились голоса — сперва тихие, потом Извеков начал повышать тон. Чтоб почти все слышать, даже подходить не пришлось.

— Это что такое⁈ — Теперь он уже орал в полную силу. — За что я тебе плачу деньги⁈ За что⁈

Дальше был приглушённый голос Кудряша. Я не мог разобрать слов.

— За то, чтобы такие ко мне не приходили! — продолжал Извеков. — Ты понимаешь, болван, что могло случиться⁈ Он же напрочь свихнулся! Почему дверь была открыта? Кто ее не запер? Почему ты не проверил? К нам может заходить кто угодно⁈

Снова ответ Кудряша — кажется, он оправдывался.

— Не можешь сам следить — пусть тебя подменяют! Мне плевать, как ты это устроишь! Найди кого-нибудь из своих!

Голос Кудряша стал громче:

— Алексей Сергеевич, там же еще дворник есть… Я не могу постоянно смотреть за дверью…

— Дворник⁈ — взревел Извеков. — Кто такой дворник⁈ Я тебе плачу достаточно! Не нравится — проваливай! Возвращайся к тому, чем занимался раньше, пока снова в тюрьму не загремишь! Я лучше найму пять дворников, и пусть сидят на лестнице!

Тишина. Потом тихий голос Кудряша — примирительный, почти просительный.

— Чтоб в первый и в последний раз, — отрезал Извеков. — Слышишь меня? В первый и в последний!

Я встал из-за стола и быстро подошёл к рассыпанным по полу вещам. Присел на корточки.

Визитки лежали веером — четыре штуки. Я поднял две из них.

Плотный картон, слегка пожелтевший. Никакой роскоши, никаких завитушек — строгий типографский шрифт, сероватая бумага. Визитка человека небогатого, но уважающего приличия.

Илья Семёнович Клюев, прочитал я. Торговец мануфактурными товарами. Склад и контора: С.-Петербург, Графский переулок, дом 7. Приём с 10 до 6 часов.

Торговец. Обычный торговец мануфактурой. Не буйный пьяница, не сумасшедший. Человек с визитными карточками, с конторой, с приёмными часами.

Такие люди без причины не вламываются к врачам с криками «подлец» и «тюрьма».

Я быстро сунул визитку в карман, вторую положил обратно на пол, к остальным. Выпрямился, вернулся к столу и сел.

Дверь кабинета открылась.

Первым вышел Кудряш. Лицо у него было мрачное, уголки рта опущены. Не посмотрев на меня, он прошёл мимо на лестницу.

— Дмитриев!

А это голос Извекова. Я встал и вошёл в кабинет. Чего ж тебе нужно то? Хочешь мне рассказать, что я тоже должен следить за дверью?

Он стоял у сейфа. Дверца была открыта. Извеков перебирал что-то внутри. Я услышал шелест бумаги.

Лицо у него было мрачное, недовольное. Злобный румянец ещё не сошёл со щёк.

— Подойди, — буркнул он, не оборачиваясь.

Я подошёл. Он вытащил из сейфа несколько купюр, пересчитал их толстыми пальцами.

— Жалованье, — сказал он и протянул мне деньги. — Тридцать пять рублей.

Я взял. Три красных десятирублёвки и синяя пятёрка. Жалованье за месяц. Насколько я мог понять, это не много и не мало — обычное жалованье мелкого конторского служащего.

Извеков смотрел на меня исподлобья. Потом снова полез в сейф, достал ещё три пятирублевых купюры и протянул мне.

— И вот ещё, — сказал он. — Это… от меня.

Он помолчал. Маленькие глазки буравили мое лицо.

— Не вздумай никому говорить о том, что сегодня случилось. Понял?

— Понял, Алексей Сергеевич.

— Не было никакого человека. Ничего не было. Ясно? Ни с кем не обсуждать.

— Ясно.

— Он… сумасшедший, — сказал Извеков с неуверенностью в голосе. — Не в себе. Когда-то, очень давно, он обращался ко мне за помощью. Уже не помню, с чем, но я сделал, что мог. А он, похоже, решил, что я его обманываю. Вот из-за такого и начинаешь ненавидеть медицину. Да, точно. Ненавидеть!

Он захлопнул сейф, повернул ключ. Потом взял со стола перчатки, надел их, подхватил трость.

— Я ухожу.

Он вышел из кабинета. Я — следом. Он запер дверь, сунул ключ в карман. Потом прошёл через приёмную к выходной двери на лестницу.

Это было странно. Обычно он пользовался внутренним ходом, уходил и приходил через смежную квартиру, где жил. А тут — через приёмную.

Может быть, хотел проверить, не вернулся ли тот человек? Или там его ждали?

Дверь хлопнула. Шаги на лестнице затихли.

Я вернулся к столу. Сел. Пятьдесят рублей лежали у меня в кармане. И визитка.

Через несколько минут пришла Акулина, уборщица. Она охала, качала головой, собирая с пола рассыпанные деньги и бумаги. Визитки сгребла вместе с монетами, ссыпала всё в карман фартука.

— Что тут было-то? — спросила она, больше у самой себя, чем у меня. — Господи, помилуй…

Я не ответил.

И действительно, что здесь было? Торговец мануфактурой, человек с визитными карточками и конторой в Графском переулке, ворвался к частному врачу, называя его подлецом и грозя тюрьмой. И Кудряш, человек с бандитской рожей и тюремным прошлым, выбросил его на улицу как бродячую собаку.

Я достал визитку, посмотрел на неё ещё раз.

Графский переулок, дом 7. Если что, можно будет наведаться туда.

Очень хотелось узнать, что связывает этого торговца с Извековым. Обычно люди не кидаются на врачей. Тут не простая обида, тут что-то большее. Тюрьмой за простую обиду не угрожают. И слова «дойду до министра, дойду до царя». В рассказ Извекова я, разумеется, не поверил. Он явно сочинил его для меня, на ходу. Никакой Клюев не сумасшедший.

Его визитка у меня. Пусть лежит на всякий случай. Мало ли что. Карман она не утянет.

До семи часов я просидел за столом, листая медицинские журналы. Статьи о лечении сифилиса ртутными втираниями, о пользе кумыса при чахотке, о новом методе определения беременности.

Потом немного полистал газеты.

Запомнилось вот что.

ОБЪЯВЛЕНИЕ

О ПИЯВКАХ ОСОБОГО ПРОИСХОЖДЕНИЯ

В продажу поступили

пиявки лечебные, крупные, отборные,

доставленные по особому заказу

из дальних южных водоёмов Востока,

где природа отличается редкой чистотой и силой.

Сии пиявки:

отличаются размерами и необыкновенной живостью характера;

присасываются охотно и без замедления;

держатся крепко;

кровь извлекают равномерно и обильно;

напившись, отпадают самостоятельно, без надобности раздражения.

По наблюдениям врачей, действие их превосходит пиявки местного разведения, часто вялые, мелкие, флегматичные и непьющие.

Особо рекомендуются:

— при застоях крови;

— головных тяжестях;

— приливах;

— хронических воспалениях.

Каждая партия хранится в стеклянных сосудах,

в проточной воде,

без примеси болотных особей.

Пиявки не бывшие в употреблении.

Отпуск поштучно и десятками.

Для врачей — по особым условиям.

С.-Петербург, Аптекарская часть.

Принимаются заказы с доставкой по городу.

«Хорошая пиявка — половина лечения».

Когда стрелки часов показали семь, я встал, погасил электрическую лампу, надел пальто, вышел и запер дверь.

На улице темнело. Сентябрьский вечер пахнул сыростью, я пошел к себе домой. Не спеша, решив немного прогуляться.

Невский проспект в этот час был полон народу. Шуршали резиновые шины пролёток, цокали копыта, где-то впереди стучала конка. Я шёл не спеша, стараясь не толкаться локтями с прохожими и рассматривал всё вокруг. Мимо прошла дама в тёмно-зелёной накидке, оставив после себя шлейф фиалкового аромата. Двое гимназистов в серых шинелях горячо спорили о чём-то, размахивая руками. Приказчик из галантерейной лавки зазывал покупателей, расхваливая «превосходнейшие перчатки из настоящей шведской кожи».

Моё внимание привлекла витрина аптеки. Над входом висела вывеска с золочёными буквами: «Аптека провизора К. Ф. Штольца». В окне стояли два больших стеклянных шара — один наполненный жидкостью густого рубинового цвета, другой — изумрудно-зелёного.

Любопытство взяло верх. Я толкнул тяжёлую дверь с медной ручкой и вошёл.

Внутри пахло камфорой, мятой и много чем еще. Помещение было невелико, но обустроено с немецкой педантичностью. Вдоль стен тянулись высокие дубовые шкафы со стеклянными дверцами, за которыми ровными рядами стояли бутылки, банки, склянки всех размеров и форм. Белые фаянсовые сосуды с латинскими надписями — Ol. Ricini, Aq. Destill., Tinct. Valerianae — соседствовали с пузатыми емкостями из тёмного стекла. На прилавке под стеклом были разложены пилюльные коробочки, облатки, порошки в бумажных пакетиках.

За прилавком стоял провизор — худощавый человек лет пятидесяти, с аккуратной седеющей бородкой и в пенсне на тонкой золотой цепочке. Поверх жилета он носил чёрный фартук, а на голове — маленькую бархатную шапочку, какие я видел на портретах средневековых учёных.

— Чем могу служить? — осведомился он, окинув меня оценивающим взглядом. Говорил он практически без акцента.

— Благодарю, я просто осматриваюсь, — ответил я.

Провизор едва заметно поджал губы — видимо, посетители, не делающие покупок, его не слишком радовали, — но ничего не сказал.

Я медленно двинулся вдоль прилавка, изучая выставленные товары. Вот «Железные пилюли Бло» — от малокровия, как гласила этикетка. Вот «Капли датского короля» — я усмехнулся, вспомнив студенческую песенку. Вот целая полка с порошками: антипирин, фенацетин, салициловый натр. На отдельном стенде красовались патентованные средства: «Ликёр доктора Гийе от грудных болезней», «Биттнеровский бальзам», «Пилюли Пинка для бледных людей». Яркие упаковки с рекламными надписями — «Исцеляет всех!», «Единственное верное средство!»

Дверь за моей спиной отворилась, впустив струю прохладного воздуха и нового посетителя.

Это был мужчина средних лет, одетый в поношённое, но чистое пальто табачного цвета. Шею он кутал в серый шерстяной шарф, а в руках мял потрёпанную фетровую шляпу. Лицо у него было изнурённое, землистого оттенка, с глубокими носогубными складками и воспалёнными веками. Он часто моргал и щурился, словно свет причинял ему боль.

— Здравствуйте, Карл Францевич, — сказал он хриплым голосом.

— Добрый вечер, Семён Прохорович, — отозвался провизор. — Опять бессонница мучает?

— Не то слово. — Посетитель тяжело вздохнул. — Третью ночь не сплю. Голова разламывается, а в глазах точно песку насыпано.

— Что ж, бром вам уже не помогает?

— Не берёт, Карл Францевич. Разве что на час засну, а там — опять всё сначала. Может, хлоралу дадите?

Провизор с сомнением покачал головой.

— Хлорал — средство сильное, Семён Прохорович. Без рецепта доктора я вам его дать не могу. Но могу предложить сульфонал — действует помягче, привыкания не вызывает.

— Давайте сульфонал, — устало согласился посетитель. — Сколько с меня?

— Минуточку.

Провизор отошёл к одному из шкафов, отпер стеклянную дверцу и достал тёмную склянку. Затем отмерил на аптекарских весах нужное количество белого кристаллического порошка, ссыпал его в бумажный пакетик и аккуратно завернул.

— Принимать по пятнадцати гран на ночь, размешав в тёплой воде, — наставительно произнёс он, передавая покупку. — Если через неделю не станет легче — ступайте к доктору, Семён Прохорович. Бессонница бывает от разных причин. Нужен осмотр и тщательная консультация.

Посетитель расплатился, сунул пакетик в карман пальто и вышел, напоследок пожелав провизору доброго вечера.

Я постоял ещё минуту, разглядывая витрину, а затем тоже откланялся и покинул аптеку.

На улице темнело быстро и неуютно. Я поднял воротник пальто и зашагал к Суворовскому проспекту.

До поворота к нему оставалось не так уж и много, когда где-то впереди громыхнуло.

Я остановился.

Это был взрыв. Настоящий взрыв, от которого задрожали стёкла в ближайших окнах и испуганно шарахнулась в сторону извозчичья лошадь.

Секунду стояла тишина — город словно затаил дыхание, а потом её прорезали крики.

Женский визг, мужские голоса, топот ног. Откуда-то из переулка выбежала простоволосая баба в платке, съехавшем на плечи, за ней — двое мастеровых в засаленных картузах. Все бежали прочь от чего-то, случившегося там, впереди.

Я прижался к стене дома, пропуская бегущих.

«Бомбисты», — мелькнуло в голове.

Выстрел. Ещё один. И ещё. Сухой, отрывистый треск, эхом отскакивающий от каменных фасадов.

Террор. Конечно же, террор. Эсеры или анархисты. Или еще кто-то. Я прочитал несколько заметок о них в газетах с отстранённым любопытством, как читают о событиях в далёкой стране. И вот теперь это «далёкое» грохотало в паре сотен метров от меня.

Разумнее всего было бы свернуть в ближайшую подворотню, переждать, вернуться домой другой дорогой. Но я остался на месте.

Мимо пронесся городовой в расстёгнутой шинели, за ним ещё двое. Потом помчались какие-то люди в штатском — не от взрыва, а к нему. Зеваки, должно быть. Потом от места, где был взрыв, выбежала целая толпа.

Из толпы выскочил человек — немолодой, в мешковатом пальто, с выпученными от возбуждения глазами. Он ткнул в меня пальцем и заорал так, что я отшатнулся:

— Вот он! Это он! Держите его!

Я оцепенел. Он — это кто? Что все это значит?

Ко мне подскочили двое полицейских.

— Этот? — рявкнул один из них, рыжеусый, с багровым от бега лицом.

— Он! Он самый! — надрывался мужчина. — Я видел, как он от Литейного шёл! В руках что-то нёс!

Я открыл рот, чтобы возразить, объяснить, что это безумие, что я просто шёл домой и в руках у меня ничего не было.

Но сказать я ничего не успел.

Полицейские налетели на меня с двух сторон. Один схватил за руку, второй вцепился в воротник и рванул так, что затрещала ткань.

— Попался, сволочь!

— Это ошибка! — выкрикнул я. — Я врач! То есть секретарь врача! Я живу здесь, на Суворовском!

Но меня никто не слушал.

* * *

Эпоха Великого кровососания, или «пиявочное безумие» (пик: 1820–1860-е годы, но отголоски существовали и в Петербурге начала 20 века).

Всё началось во Франции с доктора Франсуа Бруссе, который провозгласил, что большинство болезней происходит от воспаления желудочно-кишечного тракта, а лечить это нужно массированным кровопусканием.

И началось.

Бруссе ставил пациентам до 50–80 пиявок за один сеанс. Пациенты часто умирали не от болезни, а от потери крови, но метод стал невероятно модным.

Скоро Европа вычерпала свои болота подчистую, и Российская империя стала главным мировым экспортером медицинских пиявок (Hirudo medicinalis).

В России добыча пиявок стала золотой жилой. Крестьянки («пиявочницы») заходили в пруды голыми ногами, ждали, когда пиявки присосутся, а затем сдирали их с себя и складывали в кувшины.

В середине XIX века масштаб экспорта достиг десятков миллионов штук в год. Российское правительство было вынуждено ввести строгие квоты и «сезоны тишины» (запрет на вылов в период размножения), чтобы спасти популяцию от полного уничтожения. Появились даже специальные пиявочные фермы.

К 1904 году бактериология (Пастер, Кох) и развитие фармакологии уже сильно потеснили идеи тотального кровопускания. Передовые врачи относились к пиявкам с осторожностью. Однако в повседневной практике они никуда не исчезли.

И при этом необходимо отдать пиявкам должное! В их слюне содержится гирудин (ингибитор тромбина), блокирующий свертывание крови, дестабилаза (растворяющая уже существующие тромбы), гиалуронидаза, улучшающая микроциркуляцию и рассасывание рубцов, бделлины и эглины, которые обеспечивают мощный противовоспалительный эффект, снижая отек и поражение тканей.

Так что вот так!

— Господа, что происходит? — начал я, но меня уже волокли куда-то, не давая опомниться.

— Молчать! — Рыжеусый городовой в чёрной шинели с медными пуговицами крепко держал меня за локоть. Второй, с испуганно-злыми глазами, семенил рядом.

— Позвольте, это какое-то недоразумение! Я здесь ни при чём!

— Разберёмся, — процедил городовой. — В участке разберёмся.

Зеваки, привлечённые взрывом и выстрелами, теперь с жадным любопытством глазели на новое зрелище. Какая-то баба в платке охнула и перекрестилась. Мальчишка-газетчик с охапкой «Биржевых ведомостей» бежал рядом, норовя заглянуть мне в лицо.

— Террорист! — крикнул кто-то из толпы.

— Бомбист!

— В Сибирь его!

— Повесить!

Я почувствовал, как холодеет внутри. Не от страха — от нелепости происходящего. Минуту назад я просто шёл домой, думая о том, что надо бы поужинать и лечь, а теперь меня волокут по Суворовскому проспекту два городовых, и толпа улюлюкает вслед.

— Господа, я требую объяснений! — Я постарался, чтобы голос звучал максимально твёрдо и убедительно. — Я служу секретарём у доктора Извекова, живу здесь же, на Суворовском. Меня зовут Дмитриев Вадим Александрович. Произошла ошибка.

— Все вы так говорите, — буркнул молодой городовой. — Иди давай, не рыпайся.

Однако. Все говорят, что они работают у Извекова?

Люди высовывались из окон, выходили из дворов. Кто-то засвистел. Извозчик, стоявший у обочины, привстал на козлах, чтобы лучше видеть. Его лошадь испуганно прядала ушами.

— Глядите, глядите, поймали!

— Молодой какой…

— Эти молодые — самые отчаянные…

Полицейский участок оказался совсем рядом — приземистое одноэтажное здание на углу переулка, с облупившейся жёлтой штукатуркой и казённой вывеской над входом. Над крыльцом горел тусклый фонарь, бросая неровный свет на ступени, истёртые тысячами ног.

Меня втолкнули внутрь. После свежего вечернего воздуха духота участка ударила в лицо. Керосиновая лампа на стене коптила, бросая дрожащие тени.

Помещение было небольшое: слева от входа — длинная деревянная лавка вдоль стены, отполированная до тёмного блеска задами бесчисленных задержанных. Справа — массивный стол, за которым сидел дежурный с нашивками унтера, а рядом с ним, за столом поменьше, заваленным бумагами, писарь в очках, со стальным пером за ухом (на котором красовалось небольшое чернильное пятно). Прямо напротив входа виднелась дверь, забранная железной решёткой, за ней угадывалось тёмное пространство камеры для задержанных. Оттуда тянуло сыростью и запахом грязных человеческих тел.

— Доставили, ваше благородие! — отрапортовал старший городовой, подталкивая меня к столу. — На месте взяли. Опознали.

Унтер поднял голову. Лицо у него было широкое, рябое, с маленькими заплывшими глазками. Он оглядел меня с ног до головы, словно прицениваясь к товару на рынке.

— Ишь ты, — протянул он. — А с виду — спокойный. Студент?

— Я не студент. И я не совершал никакого преступления.

— Разберёмся. — Унтер кивнул писарю. — Дубов, записывай.

Писарь обмакнул перо в чернильницу и приготовился писать. Он был сухонький, сутулый, с желтоватым лицом и воспалёнными от постоянного чтения при плохом свете глазами. Толстая учётная книга лежала перед ним раскрытой, исписанная мелким почерком.

— Фамилия?

— Дмитриев.

Перо заскрипело по бумаге.

— Имя?

— Вадим.

— Отчество?

— Александрович.

— Место жительства?

— Суворовский проспект, дом восемнадцать, квартира двенадцать. В кармане есть документы.

Писарь поднял голову и посмотрел на меня поверх очков.

— Род занятий?

— Служу секретарём у доктора Извекова Алексея Сергеевича. Частная практика на Литейном.

— Секретарь, значит. — Унтер хмыкнул. — У доктора. А по виду и не скажешь, что бомбист.

— Я не бомбист. Я просто шёл домой с работы.

— Обыскать, — распорядился унтер.

Молодой городовой, тот самый, что тащил меня сюда, подошёл ко мне вплотную. Он ощупал карманы моего пальто, извлёк портмоне, ключи и прочее, положил на стол перед унтером.

— Больше ничего, ваше благородие. Оружия нет.

Унтер раскрыл мой паспорт, повертел в руках.

— Дмитриев Вадим Александрович, — прочитал он вслух. — Двадцати пяти лет. Православного вероисповедания. — Он отложил документ и заглянул в портмоне. — А ты богато живешь, секретарь. Целых пятьдесят рублей с лишним.

— Только что получил жалование, — проворчал я. — Дойдите до Извекова, проверьте. Да и какая разница, сколько у меня денег⁈ Я требую объяснить, в чём меня обвиняют. И на каком основании изъяты мои вещи.

— Ты мне ещё поговори о правах, — унтер повысил голос. — Знаем мы таких говорунов. Сядь на лавку и молчи, пока не спрашивают.

Меня толкнули на лавку. Я сел, стараясь сохранять спокойствие. Сердце колотилось, но я заставил себя дышать ровно. Конфликтовать сейчас не стоит. Двинуть полицейскому по роже — тогда точно нескоро домой попаду.

Унтер встал из-за стола и подошёл ко мне. Встал напротив, нависая всей своей грузной фигурой.

— Ну что, голубчик, — начал он, — расскажешь нам, как было дело?

— Мне нечего рассказывать. Я шёл домой. Услышал взрыв, потом выстрелы. Мимо меня пробежали какие-то люди. Потом кто-то указал на меня и крикнул «вот он». После этого меня схватили.

— Кто-то указал, — унтер покачал головой. — Просто так, значит, указал. На первого встречного.

— Именно так и было.

— А зачем ты бомбу бросил в Действительного статского советника Ланского? — вдруг рявкнул он прямо мне в лицо. — Его сейчас в больницу повезли! Может, уже и не довезут! А ты тут сидишь, невинность из себя корчишь!

— Я не бросал никакой бомбы, — сказал я как можно спокойнее. — Я не знаю никакого Ланского. Я впервые слышу это имя.

— Сознавайся, пока по-хорошему, — унтер наклонился ещё ближе. От него пахло махоркой. — Всё равно опознают. Люди тебя видели. Думаешь, вывернешься?

— Меня не могли видеть, потому что я этого не делал.

— Такие, как ты, потом плачут, — вмешался молодой городовой, стоявший рядом. — Плачут и просят, чтобы полегче было. А поздно уже.

— Я требую вызвать адвоката и следователя, — сказал я. — Если вы считаете, что я совершил преступление, должно быть проведено надлежащее следствие. А пока я настаиваю на своей невиновности.

Унтер выпрямился и переглянулся с городовыми.

— Ишь ты, грамотный какой. Следователя ему подавай. — Он снова повернулся ко мне. — Следователь приедет, не беспокойся. И поговорит с тобой. Только сначала мы поговорим.

— Я уже сказал всё, что мог сказать. Я невиновен.

— Они все невиновны, — буркнул писарь, не отрываясь от своей книги. — Ни одного виновного за двадцать лет не видал.

Прошло, может быть, полчаса, а может быть, час. Я почти потерял счёт времени. Унтер ещё несколько раз подходил ко мне, задавал одни и те же вопросы, пытался сбить, поймать на противоречиях. Я отвечал одно и то же: шёл домой, услышал взрыв, был схвачен по ошибке. Городовые менялись — одни уходили, другие приходили, бросая на меня любопытные или враждебные взгляды. За решёткой камеры кто-то заворочался и простонал — там, видимо, сидел ещё один задержанный.

Наконец дверь с улицы распахнулась, и в участок быстрым шагом вошёл ещё один полицейский — пристав, судя по форме. Эта фигура повыше городовых и унтеров.

— Отставить! — крикнул он с порога. — Этого отпустить!

Последняя фраза относилась явно ко мне. Унтер вскочил.

— Как отпустить, ваше благородие? Его опознали на месте…

— Поймали бомбиста, — пристав махнул рукой. — На Знаменской взяли. Точно он. Этот, — он кивнул на меня, — ни при чём. Свидетель обознался. Зря человека притащили.

Унтер побагровел.

— Так ведь… люди указали… обстановка нервная была…

— Нервная, — согласился пристав. — Потому и обознались. Отпускай его.

Унтер подошёл к столу, взял мои документы и портмоне, протянул мне. Движения его были резкими, недовольными. Эх, не удалось меня посадить.

— Забирай свои бумаги.

Я встал, взял ключи, документы, проверил — всё на месте. Спрятал во внутренний карман пальто.

— Ты это… — унтер откашлялся, — ты не серчай. Обстановка сложная, сам понимаешь. После взрыва — тут не до разбирательств. Надо было быстро… ну, в общем, иди.

Это было почти извинение. Я кивнул, ничего не сказав, и вышел на улицу.

Вечерний воздух показался необыкновенно свежим после спёртой духоты участка. Фонари горели, отбрасывая жёлтые круги света на мостовую. Прохожих почти не было — поздний час.

Я глубоко вдохнул и пошёл к дому.

Добравшись до своего дома, поднялся на четвёртый этаж. Лестница была все так же тёмной. Я отпер дверь и вошёл.

Комната встретила меня привычной тишиной. Я зажег газ. Тёплый свет разлился по небольшому пространству, высветив уже знакомые предметы: узкую кровать, письменный стол, шкаф с книгами, умывальник в углу.

Я сел на кровать, не снимая пальто. Только сейчас, в тишине и безопасности, по-настоящему осознавалось, что произошло. Неужели и впрямь могло быть такое — кто-то показал на тебя пальцем, и привет, тюрьма, а то и виселица?

…Я устроился на продавленном стуле у окна и долго смотрел на тёмную стену светового колодца напротив. Где-то внизу гремели вёдрами, доносился приглушённый женский голос — то ли ругань, то ли просто разговор, не разобрать. Аграфена с кем-то общается? Обычные звуки доходного дома, обычный вечер.

Только вот жизнь моя теперь совсем не обычная.

Я потёр виски. Надо что-то делать.

Надо переставать играть роль безмолвного секретаря с красивым почерком. Уже пора действовать. Надо заниматься тем, что я действительно умею — медициной. Настоящей медициной. Используя свои знания двадцать первого века и весь свой опыт.

Вопрос только — с чего начать? Что я могу вообще сделать? Я в положении боксера со связанными руками.

Я встал, прошёлся по комнате — пять шагов в одну сторону, пять в другую. Половицы скрипели под ногами.

Коль руки связаны, ударь ногой. Или лбом в нос — страшный бандитский прием. Пару раз когда-то выручал меня.

Пенициллин.

Это слово всплыло в голове само собой, и я замер посреди комнаты. Да. Именно пенициллин. Первый настоящий антибиотик. Вещество, которое изменит всю медицину, спасёт миллионы жизней, но появится только через десятилетия.

Сейчас, в тысяча девятьсот четвёртом году, любая инфицированная рана могла стать смертным приговором. Царапина, порез, укус — всё это грозило сепсисом, гангреной, мучительной смертью. Врачи пытались бороться с инфекциями, конечно. Карболовая кислота, сулема, йодоформ — целый арсенал антисептиков. Но все они работали только снаружи, на поверхности раны. Они убивали бактерии при контакте, но стоило инфекции проникнуть в кровь, в ткани, и медицина становилась почти бессильна. Можно было только ждать, надеяться на организм больного и молиться.

А пенициллин — это совсем другое. Он работает изнутри. Попадает в кровь и разносится по всему телу, находит бактерии где бы они ни прятались и уничтожает их. Убивает инфекцию в глубоких тканях, в органах, повсюду. Причём убивает избирательно — вредит бактериям, но мало затрагивает клетки человеческого организма.

Я снова сел на стул.

Пневмония, от которой сейчас умирает каждый третий заболевший, станет излечимой. Родильная горячка, убивающая тысячи молодых матерей — отступит. Раневые инфекции, сепсис, гнойные воспаления — всё это перестанет быть приговором.

Никакое другое открытие не даст такого эффекта. Можно улучшить хирургическую технику, можно внедрить новые методы диагностики, можно даже попытаться объяснить местным врачам принципы асептики — но всё это капля в море по сравнению с антибиотиками, даже если меня послушают. Пенициллин — это фундамент, на котором построена вся современная медицина. Без него половина остальных достижений просто бессмысленна.

Если я с помощью пенициллина смогу кого-то вылечить — на меня начнут смотреть уже по-другому. Применить пенициллин у Извекова, конечно, будет сложно, но я поговорю с Костровым, и, может, удастся использовать лекарство в его больнице.

Да наверняка придумаю что-нибудь! Может, даже Извеков поможет. Патент и деньги для меня — дело двадцатое. А Извеков, если поймет, что на этом можно заработать, ухватится. Не хочется, конечно, чтобы он разбогател на мне, но если других вариантов не будет…

Я нашел на столе огрызок карандаша и клочок бумаги, начал записывать то, что знаю, и что мне будет нужно.

Пенициллин получают из плесневого грибка Penicillium. Флеминг обнаружил его случайно — заметил, что вокруг плесени, попавшей в чашку Петри с бактериями, образуется чистая зона. Бактерии там не росли, погибали. Плесень выделяла что-то, какое-то вещество, которое их убивало.

Это было в двадцать восьмом году. А потом прошло ещё больше десяти лет, прежде чем Флори и Чейн в Оксфорде сумели выделить чистый пенициллин и наладить его производство. Сам принцип не так уж сложен, если знать, что искать. Проблема в технологии, в очистке, в получении стабильного препарата.

Я откинулся на спинку стула, прикрыл глаза.

Что мне понадобится? Чашки Петри — плоские стеклянные ёмкости с крышками для выращивания культур. Ну или другие чашки. Питательная среда — хлеб, дыня или обычный мясной бульон. Агар-агар в качестве загустителя. Сам грибок добыть проще всего, плесень растёт повсюду, особенно в сырых петербургских домах. На хлебе, на стенах, в погребах. Нужно только найти правильный штамм, тот самый Penicillium, который производит антибиотик. Хотя на это может потребоваться время.

А дальше — культивировать грибок, собирать, очищать, концентрировать… Я помнил, как это делается. Я же не просто хирург, я микробиолог. Два в одном, черт побери.

Микроскоп бы мне очень пригодился. Для того, чтобы отличить один вид плесени от другого, чтобы убедиться, что бактерии действительно погибают, чтобы контролировать чистоту культур. Но хороший микроскоп стоит целое состояние — несколько сотен как минимум. При моём жаловании в тридцать пять рублей это совершенно несбыточная мечта. Значит, придётся пока обходиться без него.

Я набрал воды в жестяной чайник, поставил греться. Пока вода закипала, снова принялся обдумывать план.

Чашки Петри можно заменить обычными блюдцами или неглубокими стеклянными плошками — главное, чтобы их можно было накрыть и создать относительно стерильные условия. Стеклянные банки тоже подойдут. Это всё можно купить за копейки в любой лавке.

Питательная среда — придётся экспериментировать. У разных сред свои плюсы и минусы.

Стерилизация — прокаливание и кипячение. С этим справлюсь.

Самое сложное — выделение чистого пенициллина из культуральной жидкости. В лабораторных условиях использовали сложное оборудование, центрифуги, специальные реактивы. У меня ничего этого нет. Значит, на первых порах придётся работать с неочищенным экстрактом — просто отфильтрованной жидкостью, в которой рос грибок. Это рискованно, концентрация действующего вещества будет непредсказуемой, возможны примеси. Но для начала, для первых опытов — сойдёт. Главное — доказать самому себе, что принцип работает. Уколы плохо очищенным пенициллином делать нельзя, но мазать раны — можно, а это уже кое-что. А потом, если все пойдет хорошо, смогу и очищать его по-настоящему.

Что еще можно сделать гипотетически?

Стрептоцид? Сульфаниламид? Я потёр переносицу, вспоминая. Синтез из анилина через ацетанилид, потом хлорсульфирование, гидролиз… Серная кислота, хлорсульфоновая кислота, аммиак. Одно неловкое движение — и я устрою катастрофу. А ещё нужна перегонка, нужны чистые реактивы, нужна хотя бы элементарная вытяжка. Представляю себе, как буду объяснять Графине, почему из-под моей двери идёт едкий дым. Но скорее всего, объяснять будет уже некому, отравлюсь до смерти.

Сложно, и очень.

Я их безусловно сделаю, но нужно распределять силы и возможности. Плетью обуха не перешибешь, а на топор надо еще накопить денег.

Эх, хорошо бы свою аптеку…. Уж я бы там развернулся. В идеале — сочетать врачебную деятельность с аптекой. Как было бы здорово…

Так, хватит мечтать о далеком. Давай ближе к делу.

То есть главное — пенициллин. Все дороги ведут сюда. Может, параллельно с ним еще что-нибудь небольшое придумаю, но бежать за двумя (и более) зайцами — идея так себе.

Чайник закипел. Я снял его с огня, заварил чай.

Сидя с обжигающей кружкой в руках, я смотрел на своё отражение в тёмном окне и думал о том, какую гору предстоит свернуть. Без оборудования, без денег, без лаборатории. В крохотной квартирке на четвёртом этаже доходного дома.

Но деваться некуда. Ждать нечего.

Там, в будущем, с пенициллином работали целые институты, десятки учёных, огромные финансы. У меня есть только я сам… и знание того, что это возможно. Что плесень действительно содержит вещество, убивающее бактерии. Что это не фантазия, не мечта, а реальность, которую можно воспроизвести.

Большой вопрос, хватит ли этого.

* * *

Кстати!

Мало кто знает, но первооткрывателем пенициллина был на деле русский врач Алексей Полотебнов. В 1871 году он, работая параллельно с профессором Вячеславом Манассеиным, сделал поразительное открытие, опередившее свое время на долгие семь десятилетий. Наблюдая за зеленой плесенью Penicillium glaucum, он заметил невероятный биологический антагонизм: там, где колосился грибок, полностью прекращалось размножение бактерий. Будучи клиницистом, Полотебнов пошел гораздо дальше лабораторных пробирок. Он начал применять эмульсию из спор плесени для лечения пациентов с тяжелыми, незаживающими кожными язвами и гнойными ранами. Результаты были ошеломляющими — раны, которые не брало традиционное лечение, быстро очищались от гноя и затягивались. В 1872 году Полотебнов даже опубликовал труд «Патологическое значение зеленой плесени», где прямо рекомендовал использовать ее в хирургической практике.

Однако до настоящей антибиотиковой революции было еще невообразимо далеко, и главная причина крылась в том, чего Полотебнов не сделал. Он остановился на уровне макробиологического наблюдения и не попытался выделить из плесени само действующее химическое вещество — чистый пенициллин. У него просто не было для этого ни биохимической базы, ни понимания того, что работает именно специфический токсин грибка, а не сама плесень как таковая. Полотебнов использовал живую грибковую массу, «бульон» со спорами. Из-за этого концентрация спасительного вещества всегда была случайной, эффект от раза к разу разнился, а срок хранения такой живой эмульсии исчислялся часами.

Но самым роковым фактором, похоронившим это открытие, стал академический снобизм медицинского сообщества конца XIX века. В то время бал правила суровая хирургическая антисептика Листера: раны безжалостно заливали едкой карболкой (фенолом), химически выжигая всё живое. Предложение мазать гниющие раны другой гнилью (а именно так воспринималась плесень) казалось просвещенным петербургским профессорам абсолютной дикостью. Для светил медицины идеи Полотебнова слишком сильно отдавали деревенским знахарством — бабки-повитухи веками прикладывали заплесневелый хлеб или паутину к нарывам. Серьезные врачи в сюртуках не желали иметь ничего общего с «народной магией», поэтому блестящее открытие было сочтено нелепым курьезом, отвергнуто академиками и легко забыто вплоть до эпохи Флеминга.

Утро выдалось серым, как солдатская шинель. Я пришел в половине девятого. Не слишком рано и не слишком поздно.

В приёмной было тихо. За окном цокали копыта по мостовой, где-то вдалеке свистел городовой. Петербург просыпался.

Извеков явился ровно в девять. Дверь кабинета распахнулась, двухметровая туша показалась в коридоре, и я поднялся из-за стола.

— Доброе утро, Алексей Сергеевич.

Он буркнул что-то невнятное, не удостоив меня взглядом, и прошествовал обратно в кабинет.

— Кто записан первым? — донеслось из-за двери.

Я заглянул в журнал.

— Ольга Павловна Мещерская, супруга статского советника. Жалобы на сердце.

— Когда явится? В десять?

— К половине десятого.

Снова невнятное ворчание. Я вернулся к столу.

Ольга Павловна пришла минута в минуту. Звонок у входа залился мелодичной трелью, и я поспешил открыть.

На пороге стояла женщина лет двадцати пяти, может, чуть старше. Тёмные волосы уложены в сложную причёску под шляпкой с вуалью. Глаза — серо-зелёные, как Нева в пасмурный день. Тонкие брови, бледные щёки, губы, которые, вероятно, умели улыбаться, но сейчас были сжаты в тревожную линию. Платье цвета увядшей розы шуршало при каждом движении.

— Добрый день, — произнесла она голосом, в котором звенела плохо скрытая тревога. — Я записана к доктору Извекову.

— Прошу вас, Ольга Павловна. Доктор вас ожидает.

Я проводил её в приёмную, предложил присесть, а сам пошёл доложить. Постучав в дверь кабинета, приоткрыл её.

— Алексей Сергеевич, госпожа Мещерская прибыла.

Извеков сидел за своим массивным столом, перебирая какие-то бумаги. Поднял голову, кивнул.

— Проси.

Я вернулся за пациенткой. Видимо, она поднялась с кресла слишком быстро, и поэтому схватилась рукой за спинку, побледнев ещё сильнее.

— Вам нехорошо?

— Нет-нет, — она отняла руку, выпрямилась. — Просто… закружилось немного. Это пройдёт.

Я довёл её до кабинета, открыл дверь. Извеков уже стоял, изображая радушие — насколько это было возможно при его внешности. Огромный, грузный, с мясистым лицом и маленькими глазками под тяжёлыми веками.

— Ольга Павловна! Какая честь, какая честь. Прошу, располагайтесь.

Дверь закрылась. Я прошел к своему столу, а потом вернулся.

— … уже третий месяц, доктор, — голос Мещерской дрожал. — Сердце словно замирает. Останавливается на мгновение, а потом — бух! — и бьётся так сильно, что в ушах звенит.

— Понимаю, понимаю, — пробасил Извеков. — Перебои, стало быть?

— Да, именно! И одышка. Представьте, я даже по лестнице подняться не могу — сразу дышать нечем. А ведь прежде танцевала до утра, и ничего!

— Когда случаются приступы? По ночам? Днём?

— Когда угодно, — в её голосе послышались слёзы. — Но чаще вечером. Или когда я одна. Мне страшно, доктор. Мне кажется… мне кажется, что сердце просто остановится и я умру.

Пауза. Я представил, как Извеков кивает своей большой головой.

— Страх внезапной смерти — весьма распространённое явление при вашем состоянии. Скажите, душенька, а волнения в последнее время случались? Неприятности какие-нибудь?

Снова пауза. Потом — тихо, почти шёпотом:

— У мужа… дела идут неважно. Он много работает. Мы почти не видимся.

— Ну вот, ну вот. Всё ясно. Однако же следует провести осмотр. Прошу вас, расстегните платье. Не стесняйте себя, я отвернусь.

Шуршание ткани. Я отступил от двери — и тут же шагнул обратно.

— Благодарю вас. Теперь позвольте…

Молчание. Извеков слушал сердце. Я почти видел эту картину: он, склонившийся над хрупкой женщиной, прижимает к её груди стетоскоп, хмурит брови для солидности.

— Та-ак, — наконец протянул он. — Можете одеться, душенька.

Снова шуршание.

— Что там, доктор? — голос Мещерской звенел от беспокойства.

— Ничего страшного, — Извеков говорил уверенно, почти покровительственно. — Ритм ровный, шумов нет. Тоны несколько ослаблены, но это пустяки. Сердце ваше, Ольга Павловна, почти здорово.

— Но как же… а перебои? А страх?

— Нервная регуляция ослаблена, вот и всё. Сердечная мышца в порядке, однако нервы, управляющие её работой, расстроены. Отсюда и перебои, и замирания, и страхи ваши.

Я услышал, как она выдохнула — с облегчением, почти со всхлипом.

— Значит, я не умру?

— Что за мысли! — Извеков, должно быть, развёл руками. — Вам просто нужно лечение. Я пропишу настойку наперстянки — осторожно, по каплям, это укрепит сердечную деятельность. Валериану для успокоения нервов. Бромиды — они чудесно действуют при вашем состоянии. И камфору в каплях — для поддержания тонуса.

Я мрачно вздохнул.

Настойка наперстянки. Tinctura Digitalis. Препараты дигиталиса.

Дигиталис — сердечный гликозид. Усиливает сократимость миокарда, замедляет ритм. При истинной сердечной недостаточности — да, работает. Когда сердце слабеет и не справляется с нагрузкой, дигиталис заставляет его биться сильнее.

Но у этой женщины нет сердечной недостаточности. Извеков сам сказал: ритм ровный, шумов нет. Сердце здорово.

Это невроз. Паническое расстройство, как сказали бы в моё время. Соматоформная дисфункция вегетативной нервной системы. Тревога, которая маскируется под болезнь сердца.

И ей — дигиталис?

Это всё равно что подстёгивать лошадь, которая просто испугалась. Здоровое сердце не нуждается в хлысте. Дигиталис может вызвать аритмию. Усилить те самые перебои, которые её так пугают. Ухудшить самочувствие.

Валериана — ладно. Мягкий седативный эффект, снижение тревожности. Слабо, нестабильно, но для тревожного пациента лучше, чем ничего.

Бромиды — работают. Ценой того, что превращают человека в сонную муху. Угнетают центральную нервную систему, уменьшают тревогу, но при длительном приёме вызывают интоксикацию. Грубо, но эффективно.

Камфора — рефлекторная медицина. Стимулирует дыхание, даёт субъективное ощущение подъёма. Пациенту кажется, что сердце оживает. На деле — просто возбуждение. Плацебо с резким запахом.

Покой, прогулки, отсутствие волнений — вот единственное, что действительно поможет. Снижение стресса, нормализация сна, умеренная физическая активность.

Но главное в этом рецепте — яд. Наперстянка здоровому человеку не нужна совсем.

— Благодарю вас, доктор, — голос Мещерской потеплел. — Вы сняли камень с моей души.

Я услышал, как отодвигается стул. Быстро отошёл от двери, сел за свой стол, схватил перо.

Дверь кабинета открылась. Вышла Ольга Павловна — раскрасневшаяся, с блестящими глазами. Следом показался Извеков с рецептом в руке.

— Вот, душенька. Отнесёте в аптеку, там всё приготовят. И через две недели — обязательно покажитесь.

Она бережно взяла рецепт и заплатила за прием. Я поднялся, чтобы ее проводить.

— До свидания, Ольга Павловна.

Она кивнула мне — рассеянно, едва заметив. Я открыл ей дверь, и она вышла, унося в руке бумажку, которая могла ей навредить.

Дверь закрылась.

Я стоял в приёмной и думал о том, что я могу сделать.

Зайти в кабинет к Извекову? Сказать: «Вы всё делаете неправильно, наперстянка здоровому сердцу опасна, вы можете вызвать аритмию»?

Он посмотрит на меня своими маленькими глазками и спросит: «А ты, голубчик, когда успел медицинский факультет окончить? Вчера бумажки перекладывал, а сегодня уже профессор?»

И будет прав. В его глазах я — секретарь. Мальчишка, который умеет писать чётким почерком и складывать папки по алфавиту. Откуда мне знать про дигиталис и его побочные эффекты?

А если даже он меня выслушает — что потом? Мещерская не поверит секретарю, который вздумал оспаривать мнение известного врача. Она поверит Извекову — солидному, уверенному, с дипломом на стене.

И я потеряю работу.

А с работой — потеряю все. Возможность быть здесь, наблюдать, учиться тому, как устроена медицина этого времени. Возможность что-то изменить.

Поэтому надо терпеть.

Я вернулся к столу. Взял перо. Обмакнул в чернила.

Следующий пациент записан на двенадцать.

Но уже через несколько минут пришел невысокий старичок — лет шестидесяти пяти, может, чуть больше или меньше. Совершенно седой, с аккуратно подстриженной бородкой клинышком и умными, чуть прищуренными глазами. Лицо у него из тех, что запоминаются: сухое, с резкими морщинами у рта. Тёмно-серое пальто безупречного покроя — из хорошего сукна, но без единого украшения, без меховой отделки, без бархатного воротника. Под пальто виднелся чёрный сюртук. Фуражку — простую, форменную, без кокарды — он снял и держал в руке.

Всё в нём говорило о власти и о деньгах. Но говорило негромко и скромно.

— Алексей у себя?

Голос был тихий, спокойный. Так спрашивают о чём-то само собой разумеющемся. Он пошел в приемную, причем так уверенно, что я не решился его останавливать.

Я слегка растерялся. «Алексей». Не «Алексей Сергеевич», не «доктор Извеков». Просто «Алексей». Кто этот человек, черт побери⁈

— Да, Алексей Сергеевич у себя, — ответил я. — Но приём ведётся только по предварительной записи. Как вас представить? И, простите, но в верхней одежде проходить к доктору не принято…

Старик посмотрел на меня и тихо улыбнулся. Улыбка у него была неожиданно мягкая, почти добрая.

Он не успел ответить.

В приёмную буквально выбежал Извеков. Я никогда не видел его таким. Его громадная туша двигалась с совершенно несвойственной ей резвостью, лицо вытянулось, рот приоткрылся. Наверное, кабинетная дверь была открыта, и он услышал наш разговор.

— Евгений Аркадьевич! — выдохнул он. — Какая неожиданность… Какая честь…

Он словно стал ниже ростом. Плечи опустились, голова втянулась в воротник, и этот двухметровый человек вдруг начал производить впечатление чего-то мелкого, суетливого.

— Прошу вас, проходите… В кабинет, или может быть ко мне? Там удобнее, я распоряжусь насчёт чая…

— Спасибо, Алексей, — всё так же спокойно ответил старик. — Если только твой секретарь мне разрешит.

Он снова улыбнулся, глядя на меня.

Извеков побагровел. Его маленькие глазки налились кровью, и он повернулся ко мне.

— Ты что? — прошипел он. — Ты не пускал ко мне Евгения Аркадьевича? Ты уволен! Слышишь? Уволен! Убирайся отсюда немедленно!

Я почувствовал, как холодеют руки. Не от страха — от неожиданности. Вот так, значит. Одно слово — и на улицу.

— Полно, полно, — мягко сказал старик, положив руку на локоть Извекова. — Успокойся. Он просто меня не узнал. Откуда ему меня знать?

— А надо узнавать! — буркнул Извеков, но уже тише, слегка успокоившись. — Надо!

— Алексей, — прервал его гость всё тем же ровным голосом. — Успокойся и не говори глупостей. Ты мне нужен. Срочно. Сейчас поедем.

Извеков моргнул.

— Разумеется, Евгений Аркадьевич. Конечно.

— Я подожду тебя на улице. Не задерживайся.

Старик с улыбкой кивнул мне и пошел к выходу.

Извеков метнулся в кабинет. Я слышал, как он там чем-то гремит, что-то роняет, бормочет сквозь зубы. Через минуту он появился снова — уже в пальто, с чёрным кожаным саквояжем в руке. Докторский чемоданчик. Значит, не светский визит.

Он остановился передо мной и посмотрел, как на врага.

— Ты что, никогда его не видел? — спросил он. — Или тебе память отшибло, когда свалился?

Я промолчал. Что тут скажешь?

— Ладно, — бросил Извеков. — Слушай внимательно. Сейчас поедешь в Мариинскую, найдёшь Кострова. Объяснишь ему ситуацию. Скажешь, что меня не будет до конца дня, скорее всего. Пусть примет тех, кто придёт сегодня. Там люди простые, ничего непонятного. Справится.

Он двинулся к двери, затем обернулся.

— И чтоб всё было в порядке. Понял?

Не дожидаясь ответа, Извеков выбежал, чтобы не заставлять страшного Евгения Аркадьевича ждать.

Я остался один в тихой приёмной. За окном проехала пролётка. Где-то хлопнула дверь.

Затем я быстро оделся и тоже выбежал на улицу.

Там моросил мелкий осенний дождь, превращавший петербургские мостовые в скользкое зеркало. Серое небо давило на город, и в воздухе висела пробирающая до костей сырость. Я огляделся в поисках извозчика.

У края тротуара, поодаль от парадного входа, стояла пролётка. Извозчик — плотный мужик лет пятидесяти в засаленном армяке и помятом картузе — дремал на козлах, опустив голову на грудь. Лошадёнка его, гнедая кобыла с проседью на боках, флегматично переступала с ноги на ногу, позвякивая сбруей.

— Эй, любезный! — окликнул я, подбегая.

Извозчик вздрогнул, приподнял картуз и уставился на меня мутными со сна глазами.

— Чего изволите, барин?

— В Мариинскую больницу. Быстро.

Он почесал бороду, оценивающе оглядел меня с головы до ног.

— Это которая на Литейном? Рядом совсем, барин. Пешком дойдёте за пять минут.

— Тебе-то что⁈ Совсем обленился, не нужны деньги? Знаю, что рядом. Сказано — быстро! И без разговоров!

Извозчик испугался и оживился одновременно. Осознал, что так разговаривать нельзя.

— Садитесь, барин, мигом домчим!

Я запрыгнул в пролётку. Сиденье было продавленным, кожаная обивка местами протёрлась до дыр. Извозчик причмокнул, тронул вожжи, и кобыла нехотя двинулась с места. Похоже, ленивая в своего хозяина.

Мы ехали по Литейному. Экипажи, телеги, редкие прохожие под зонтами — обычная картина дождливого петербургского дня. Извозчик, посмотрев на меня, хлестнул вожжами, и лошадь перешла на рысь. Пролетка запрыгала на булыжниках.

Мариинская больница показалась через пару минут. Длинное трёхэтажное здание жёлтого цвета с белыми колоннами у главного входа тянулось вдоль проспекта. Старейшая городская больница Петербурга — сто лет истории, сто лет человеческих страданий и надежд. Фасад строгий, классический, без украшений. Над входом виднелась вывеска с золочёными буквами, потускневшими от времени и петербургской сырости.

— Тпру! — извозчик натянул вожжи. — Приехали, барин.

Я спрыгнул на мостовую и расплатился.

— Благодарствую, барин, — он ловко поймал монету и спрятал ее куда-то в недра армяка. — Ежели обратно надо будет — я тут постою.

— Хочешь — постой, — бросил я через плечо и поспешил к входу.

Тяжёлая дубовая дверь открылась с трудом, впустив меня в просторный вестибюль.

Опять этот запах карболки. Густой, едкий, он пропитал здесь всё: стены, пол, потолок. К нему примешивались сырость, исходившая от каменных плит, и что-то ещё — неуловимый, но безошибочно узнаваемый больничный дух, который не спутаешь ни с чем.

Вестибюль был полон людей. У стен на деревянных скамьях сидели больные — бледные, измождённые, с потухшими глазами. Мимо них сновали санитарки в серых платьях и белых передниках, студенты-медики в форменных тужурках с блестящими пуговицами, посыльные с какими-то свёртками и коробками. Гул голосов, шарканье подошв по каменному полу, далёкий стон из коридора — всё это сливалось в монотонный больничный гомон.

Я огляделся в поисках швейцара и почти сразу заметил его — пожилого человека в форменной куртке с медными пуговицами, сидевшего на стуле недалеко от дверей. Лицо его было обветренным, изрезанным морщинами, а выправка выдавала бывшего военного. На груди поблёскивала какая-то медаль — должно быть, ещё с турецкой войны.

— Простите, — обратился я к нему, слегка приподняв шляпу. — Мне нужен доктор Павел Костров.

Швейцар поднял на меня глаза.

— Костров? — переспросил он, пожевав губами. — Это который с внутренних болезней?

— Да, именно.

— Ааа, знаю такого. Молодой ещё, но дельный. — Швейцар помолчал, словно припоминая что-то. — В перевязочной он сейчас, должно быть. По правому коридору идите, там лестница будет с чугунными перилами. Поднимитесь на второй этаж — и сразу увидите.

— Благодарю вас.

Я двинулся в указанном направлении. Правый коридор оказался длинным и сумрачным. Высокие потолки со следами протечек, стены, выкрашенные в казённый зеленовато-серый цвет, местами облупившийся. По обеим сторонам тянулись двери — деревянные, массивные, с табличками, надписи на которых едва читались в тусклом свете. Откуда-то доносились приглушённые стоны, звяканье инструментов, голоса врачей.

Лестница нашлась в конце коридора — широкая, каменная, с тяжёлыми чугунными перилами, отполированными тысячами рук. Я поднялся на второй этаж, чувствуя под ногами истёртые ступени.

Здесь запах карболки был ещё сильнее. Я прошёл мимо нескольких палат — через приоткрытые двери мелькали ряды железных кроватей, белые простыни, серые лица больных. Где-то плакал ребёнок. Санитарка с тазом грязных бинтов пронеслась мимо, едва не задев меня локтем.

Перевязочную я нашёл почти сразу — над дверью висела табличка с соответствующей надписью. Я уже собирался постучать, когда дверь распахнулась, и из неё вышел Костров.

Повезло.

Он был в белом халате, испачканном чем-то бурым, скорее всего, йодом. Лицо усталое, под глазами залегли тёмные круги. Явно не выспался сегодня. Увидев меня, он нахмурился.

— Привет. Что-то случилось?

— Алексея Сергеевича срочно забрал Евгений Аркадьевич, — сообщил я. — Извеков просил вас подменить его на приёме.

— Понятно, — сказал он коротко. — Подождите минуту, я предупрежу старшего врача.

Он скрылся за соседней дверью. Я остался стоять в коридоре, гадая, как это возможно — так просто уйти с работы в городской больнице посреди дня. Ведь здесь больные, перевязки, обходы…

Не прошло и минуты, как Костров вернулся, уже без халата, в сюртуке и с шляпой в руках.

— Идёмте, — сказал он, направляясь к лестнице. — У нас договорённость с главным врачом: если Алексей Сергеевич вызывает, мне не чинят препятствий.

Мы спустились вниз и вышли на улицу. Дождь усилился, барабаня по лужам и козырькам крыш. Костров махнул рукой ближайшему извозчику (им оказался как раз тот, кто привез меня сюда), и через полминуты мы уже тряслись в пролётке по направлению к кабинету Извекова.

Костров явно нервничал. Заметив, что я это вижу, сказал:

— Мне тяжело с некоторыми пациентами Алексея Сергеевича. Некоторые из них… очень своеобразные.

* * *

Костров устроился в кабинете хозяина с видом человека, которому предстоит неприятная, но необходимая работа. Я видел, как он осторожно, почти с опаской, опустился в массивное кресло Извекова. Будто опасался, что оно его проглотит. То есть он не боялся принять посетителей, но подменять своего начальника ему явно не нравилось.

Первый пациент явился, как и было записано, в двенадцать. Я впустил его в приёмную и попросил обождать, пока доложу доктору. Человек этот сразу показался мне странным — вернее, странным было его появление здесь, у Извекова.

Лет пятидесяти, в поношенном, хотя и аккуратном сюртуке, с тем особенным выражением лица, какое бывает у мелких чиновников, всю жизнь просидевших за одним столом. Воротничок чистый, но уже пожелтевший от многочисленных стирок. Ботинки стоптанные, хотя и начищенные до блеска. Типичный коллежский регистратор или что-то в этом роде — человек, которому визит к дорогому частному врачу должен был стоить половину месячного жалованья.

— Пожалуйте, — я распахнул дверь кабинета.

Посетитель — как выяснилось позже, Семён Прохорович Чухнин, письмоводитель из какой-то конторы — вошёл и тут же остановился, растерянно оглядываясь.

— А где же Алексей Сергеевич?

Я притворил дверь и остался слушать.

— Алексей Сергеевич в отъезде, — донёсся спокойный голос Кострова. — Я его коллега, доктор Костров. Чем могу служить?

— В отъезде? — В голосе Чухнина слышалось неподдельное огорчение. — Вот незадача-то…

— Присаживайтесь, прошу вас. Расскажите, что вас беспокоит.

Скрипнул стул. Потом — тяжёлый вздох.

— Да я, знаете ли, к Алексею Сергеевичу привык уже. Как увижу его — так, ей-богу, наполовину уже выздоровел! Глыба, а не человек! Посмотрит этак строго, скажет что-нибудь своим басом — и сразу чувствуешь: вот он, настоящий доктор, всё знает, всё вылечит.

— Понимаю, — мягко ответил Костров. — Но я постараюсь вам помочь. На что жалуетесь?

— Да вот, насморк замучил. Третью неделю уже. Нос заложен, голова тяжёлая, ночью не сплю толком — дышать нечем. На службе уже косятся — сморкаюсь без конца, неприлично даже.

— Позвольте осмотреть.

Наступила тишина. Костров смотрел молча, сосредоточенно, лишь изредка прося пациента повернуть голову или открыть рот.

— Катар верхних дыхательных путей, — наконец объявил он. — Ничего опасного, но лечить нужно, иначе затянется ещё на месяц.

— И что же прикажете делать?

— Во-первых, паровые ингаляции — тёплые, с шалфеем. Дважды в день, утром и вечером, минут по десять. Накрываетесь полотенцем над тазом с горячим отваром и дышите.

— Понял!

— Во-вторых, промывание носа. Тёплая вода с солью — чайная ложка на стакан. Втягиваете одной ноздрёй, выпускаете другой.

— Масляные капли с миндальным маслом — по три капли в каждую ноздрю перед сном. И смазывать нос изнутри борным вазелином, чтобы не сохла слизистая.

— И это всё?

— Почти. Тёплое питьё — молоко с мёдом хорошо помогает. Не курите. Шею держите в тепле, избегайте сквозняков и переохлаждения.

В принципе разумно, подумал я. Именно так и следовало бы лечить банальный ринит в эпоху до антибиотиков. Симптоматическая терапия, поддержка организма, время. Ничего лишнего, ничего вредного.

Но Чухнин, судя по звуку, не разделял моего одобрения. Стул скрипнул, пациент заёрзал.

— А вот Алексей Сергеевич, — начал он, — прописывал мне какой-то свой эликсир. Дорогущий, конечно, но зато чувствуешь, что это настоящее лекарство! Прямо так и пробирает! Чувствуешь себя лучше, когда принимаешь что-то такое… дорогое… горькое!

Я вздохнул. Вот она, психология во всей красе. Дорогое — значит действенное. Горькое — значит настоящее лекарство. И уже неважно, помогает или нет.

— Попробуйте пока это, — спокойно сказал Костров. — А если через две недели не станет лучше, Алексей Сергеевич вернётся и пропишет вам своё средство.

— Ну, разве что так…

Зашуршала бумага — Костров, видимо, выписывал рецепт.

Вернувшись, Чухнин спросил у меня:

— Как поживает Алексей Сергеевич?

— Отлично, — заверил я его. — Просто замечательно. Лучше всех.

И молча проводил его до двери.

Вот как это работает! Вот почему Извеков процветает. Люди сами хотят быть обманутыми. Им нужен театр — величественный доктор, дорогое снадобье, жуткий вкус настоящего лекарства. Им не нужно выздоровление, им нужно ощущение лечения.

Получается, Извеков даже не совсем мошенник — в том смысле, что он даёт людям именно то, чего они хотят. Желаете красивую склянку с золотой этикеткой? Пожалуйста. Хотите платить бешеные деньги за чувство, что о вас позаботились? Извольте. Алексей Сергеевич рад стараться.

За большие деньги, разумеется.

Второй пациент прибыл через час — солидный пожилой купец с окладистой седой бородой и брюшком, туго обтянутым жилетом. Этот явно мог себе позволить визит к любому врачу Петербурга.

— Судороги, доктор, — жаловался купец. — В икрах, по ночам. Проснусь — а ногу свело так, что хоть криком кричи. Жена пугается, думает — помираю.

— Как давно это началось?

— Да с середины лета, почитай. Сначала редко было, а теперь почти каждую ночь.

— Как питаетесь? Много ли ходите?

— Да что там ходить? В лавке сижу, потом домой в пролётке. Ем хорошо, грех жаловаться.

Костров задавал ещё вопросы — о других болезнях, о привычках, о том, сколько купец пьёт чаю и водки. Потом осматривал ноги — пациент кряхтел и охал.

— Думаю, ничего опасного, — наконец сказал Костров. — Пропишу вам тёплые ванны для ног перед сном. Растирание икр камфорным маслом. И постарайтесь больше двигаться. Делать хотя бы прогулки по вечерам.

Купец забурчал что-то одобрительное. Это его устраивало. Процедуры ясные, даже приятные.

А я стоял за дверью и думал: магний. Ночные судороги в икроножных мышцах — классический симптом дефицита магния. В моё время это был бы один из первых вопросов, о котором думает любой грамотный терапевт. Однако здесь, в 1904-м, о минеральных дефицитах знали мало. Хотя были минеральные воды и магнезиальные источники.

Костров тем временем заканчивал приём, прощался с пациентом. Купец ушёл, довольный и успокоенный.

Я выждал минуту. Потом решился.

— Павел Михайлович, — я вошёл в кабинет, стараясь выглядеть как можно более скромно, — можно вас отвлечь на минуту?

Костров поднял голову от бумаг:

— Конечно, можно. Что случилось?

— Я вот думал о том купце… с судорогами. Извините, дверь была закрыта неплотно, я кое-что услышал…

— И что же?

Я помедлил, подбирая слова. Нельзя говорить слишком уверенно и компетентно — это вызвало бы оторопь.

— Я читал в журналах… там писали, что ночные судороги иногда бывают от недостатка каких-то веществ в организме. И магний упоминался. А что, если бы прописать этому купцу, например, магнезиальные воды — ессентуки там, или что-то подобное? Глядишь, и помогло б.

Костров смотрел на меня с изумлением. Несколько секунд он молчал.

— Откуда ты это взял? — наконец спросил он.

Манера общения его была все-таки забавной. Он обращался ко мне то на «ты», то на «вы», по-всякому. Хотя, согласно нынешних правил, вполне мог на «ты». Статус у него выше. Целый доктор, а я всего лишь скромный секретарь.

Я пожал плечами:

— Читаю много. Журналы медицинские, что Алексей Сергеевич выписывает. И думаю над этим. Мне интересно.

— Интересно? — Костров прищурился. — Интересно о медицине думать?

— А что тут такого? Я же в приёмной сижу, пациентов вижу, иногда слышу, на что они жалуются. Поневоле начнёшь задумываться.

Доктор помолчал, постукивая пальцами по столу.

— Совет, в принципе, хороший, — признал он наконец. — Хоть я и не уверен полностью, что магний напрямую связан с судорогами. Но минеральные воды в любом случае не повредят… а пользу могут принести. Но все-таки, откуда такие познания? Я и сам журналы читаю, но об этом не встречал ничего.

Я неопределенно развел руками.

— Читаешь, значит — повторил Костров задумчиво. — Что ж, похвально. Но будь осторожен — Алексей Сергеевич не любит, когда ему дают советы.

— Я знаю, — ответил я. — При нём и не заикнусь.

Костров кивнул, а потом предложил вместе пообедать и поговорить. Я радостно согласился, хотя виду не подал. На этой работе с мошенником-доктором и бандитом в его подчинении Костров казался мне островком нормальности.

Мы вышли на Литейный. Сентябрьское солнце пробивалось сквозь облака, и город выглядел почти приветливо. Костров шёл рядом, заложив руки за спину, и молчал — видимо, обдумывал что-то.

— Тут много мест неподалёку, — наконец сказал он. — Трактир Палкина на углу Невского. Но это дорого. Есть кухмистерская поближе, на Бассейной. Там, конечно, проще, но кормят сытно и подешевле. Для нас с вами — в самый раз.

Я кивнул. Кухмистерская так кухмистерская. Мне было всё равно, где есть — меня интересовал разговор.

Мы свернули и через несколько минут оказались перед неприметным заведением с вывеской «Обеды и ужины. Кухмистерская Е. П. Соловьёвой». Внутри пахло щами, жареным луком и чем-то мясным. Несколько столов были заняты — чиновники в вицмундирах, какие-то приказчики, двое студентов в форменных тужурках. Публика приличная, но без претензий.

Мы сели у окна. Подавальщица в белом переднике принесла меню — листок бумаги с написанными от руки блюдами. Костров заказал щи, котлеты с гречневой кашей и чай. Я попросил то же самое.

Когда подавальщица ушла, Костров посмотрел на меня внимательно, словно решаясь на что-то.

— Вадим Александрович, — начал он снова на «вы», — я хотел вам сказать… То, что вы сегодня сказали насчет магния… Это верно. Сейчас я это уже понимаю.

Я пожал плечами, стараясь выглядеть скромно.

— Просто показалось, что он может иметь смысл.

— Нет, не просто. — Костров покачал головой. — Вы, похоже, действительно увлеклись медициной. Не каждый секретарь даёт такие умные советы врачу. Признаться, я изумлен.

Принесли щи — горячие, наваристые, с говядиной. Я взял ложку.

— Да, — сказал я. — Увлёкся. Это правда.

— И давно?

— Не слишком. Я хочу стать врачом, Павел Михайлович. Лечить людей. По-настоящему лечить, а не просто бумаги переписывать.

Костров посмотрел на меня с уважением.

— Это серьёзное желание, — сказал он. — И похвальное. Но вы понимаете, что для этого нужно?

— Образование. Диплом.

— Именно. — Он кивнул. — Вам нужно поступать в университет. На медицинский факультет. Это как минимум пять лет учёбы, Вадим Александрович. Пять лет лекций, практики, экзаменов. И это если вас примут на следующий год.

Пять лет. В моей прошлой жизни я провёл в медицинском институте шесть лет, потом интернатура, потом ординатура, потом десятилетия практики и диссертации. Перспектива снова сесть за парту на пять лет казалась невыносимой. Не потому что боялся учёбы — не хотелось терять время. Там, за стенами этой кухмистерской, люди болели и умирали от болезней, которые я мог бы лечить. Если бы только имел право.

— Пять лет — это очень долго, — сказал я.

— Есть другой путь, — Костров заговорил тише. — Можно обучиться на фельдшера. Это быстрее — года два, может, три. Но фельдшер, как вы понимаете, это не врач.

— Знаю. Фельдшер может оказывать только ограниченную помощь. И статус у него невысок.

— Именно. — Костров отодвинул пустую тарелку из-под щей. — Фельдшер работает под присмотром врача, не может самостоятельно ставить диагнозы, назначать серьёзное лечение… Это не то, чего вы хотите, верно?

Принесли котлеты. Я взял вилку, попробовал. Мысли крутились вокруг одного: как получить право лечить, не теряя пять лет?

— Павел Михайлович, — сказал я, — а если сдать экзамены экстерном?

Костров поднял брови.

— Экстерном?

— Да. У меня очень хорошая память. Я отлично учился в школе. Думаю, что мог бы подготовиться самостоятельно и сдать университетские экзамены, не посещая лекции. Такое ведь возможно?

Костров помолчал, обдумывая мои слова. За соседним столом студенты о чём-то спорили, гремя посудой.

— Возможно, — наконец сказал он. — Теоретически возможно. Но это очень проблематично, Вадим. Очень. Экстернат — это не просто сдача экзаменов. Нужно получить разрешение, нужны рекомендации, нужно убедить комиссию, что вы достаточно подготовлены… — Он замялся. — Впрочем, есть человек, который мог бы решить этот вопрос.

— Кто?

— Алексей Сергеевич.

Я мысленно выругался. Опять все уперлось в этот необъятный живот Извекова.

— У него есть связи во всех университетах, — продолжал Костров. — Он знает нужных людей. Если он захочет помочь, то сможет устроить экстернат. Поэтому вам ни в коем случае не нужно ссориться с Алексеем Сергеевичем. Понимаете?

Я понимал. Слишком хорошо понимал.

— А когда он меня отпустит? — спросил я. — С места секретаря?

Костров отвёл глаза.

— Не знаю, — тихо ответил он. — Алексей Сергеевич такой человек… Если ему что-то нужно, о других он думает в последнюю очередь. Поэтому сколько это будет тянуться — непонятно. Вы его очень устраиваете, Вадим Александрович. И в этом, как ни странно, ваша проблема.

Я отодвинул тарелку с недоеденными котлетами. Аппетит пропал окончательно.

— А если я уйду сам? — спросил я. — Просто уйду и попробую поступить самостоятельно?

Костров посмотрел на меня так, словно я сказал что-то очень глупое.

— Тогда Алексей Сергеевич обидится, — сказал он. — И с лёгкостью сделает так, что путь в медицину будет для вас закрыт. Навсегда.

— Он может это сделать?

— Разумеется. — Костров понизил голос почти до шёпота. — Он очень уважаемый врач в Петербурге. С огромными связями. А уж если он обратится к своему дяде…

Я сделал вид, что задумался, хотя внутри всё напряглось. Дядя. Интересно.

— Дядя Алексея Сергеевича… — произнёс я осторожно. — Да, большой человек.

Я надеялся, что Костров продолжит рассказывать о дяде. Так и случилось.

— Евгений Аркадьевич Извеков, — сказал Костров будто самому себе, — не просто большой человек. Он действительный статский советник. Четвёртый класс. Вы же понимаете, что это значит.

Я понимал. Четвёртый класс — это генеральский чин. Это «ваше превосходительство».

— И дело даже не в том, что четвертый класс. В тысячу раз важнее, где он работает. Он — Вице-директор Департамента общих дел МВД, — задумчиво продолжал Костров. — Курирует весь Медицинский надзор. То есть все лечебницы в столице. Лицензии, санитарные комиссии, врачебные расследования — всё так или иначе проходит через него.

Теперь многое становилось понятным. Вот почему Извеков мог позволить себе такую роскошную квартиру, такую практику, таких пациентов. Вот откуда эта наглость и уверенность в безнаказанности.

— Дворянство у Евгения Аркадьевича потомственное, — произнес Костров, будто напоминая мне, — он свой среди высших чиновников МВД, городских голов, ректоров университетов, председателей врачебных советов… Он может решить любую проблему в Петербурге. Любую.

— Именно он поднял Алексея Сергеевича так высоко?

— Да. — Костров удивленно поднял брови — мол, как это собеседник такого не знает. — Без дяди Алексей Сергеевич, может, вообще не пошёл бы в медицину. А так понял, что здесь деньги. И дворянство ему дядя сделал. Не потомственное, личное, но всё же. Алексей Сергеевич это любит… чтобы статус.

Я молчал, переваривая информацию. Картина складывалась всё более отчётливая и всё более мрачная. Извеков был не просто недобросовестным врачом. Он — часть системы, корни которой уходили на самый верх. Если что-то пойдет не так, бороться с ним означало бороться с его дядей, а тот…

— И, как я понимаю, — сказал я медленно, — всякие вопросы, за которые платят, Евгений Аркадьевич тоже решает. В том числе через своего племянника.

Костров побледнел. Он огляделся по сторонам, словно проверяя, не слышит ли кто, и подался ко мне через стол.

— Об этом надо молчать, — прошипел он. — Понимаете? Молчать. Иначе станет опасно.

— Опасно?

— Вы думаете, Алексей Сергеевич просто так держит при себе такого человека, как Кудряш? — быстро и тихо произнес Костров. — Многие не любят Алексея Сергеевича. Многие. Но и у многих из них случались… эээ… проблемы.

— Какие проблемы?

— Разные. — Костров сглотнул. — То хулиганы нападут на улице и отправят в больницу на долгое лечение. То квартира сгорит. То ещё что-нибудь… Кудряш сидел раньше в тюрьме. За что — не знаю, но точно сидел.

Я мысленно представил Кудряша. Да, этот человек вполне мог ломать кости, поджигать квартиры, и кто знает, что еще.

— Понимаю, — сказал я. — Спасибо, что предупредили. Я как-то занимался работой и ни на что не обращал внимания. Хотя, конечно, догадывался. Но Алексея Сергеевича я толком-то и не знал. Делал то, что велит, вот и все.

Костров немного расслабился.

— Я не хочу вас пугать, — сказал он уже спокойнее. — Просто… будьте осторожны. Делайте свою работу, не задавайте лишних вопросов, не лезьте куда не следует. Алексей Сергеевич — человек непростой, но если его не злить, с ним можно работать. А когда-нибудь, может быть, он вам поможет. С университетом, с экстернатом… Он умеет быть благодарным, когда ему это выгодно.

Подавальщица принесла чай. Я взял стакан, погрел руки о горячее стекло. За окном по Бассейной улице проехала пролётка, прошла дама с собачкой, пробежал мальчишка-газетчик.

Обед был закончен. Костров расплатился, несмотря на мои возражения («Вы мой гость, Вадим Александрович»), и мы вышли на улицу.

Обратно шли молча. Каждый думал о своём. Я думал о том, что оказался в ловушке, и может быть, более прочной, чем представлял. Извеков скоро меня отпускать явно не собирался.

А я не мог уйти, потому что тогда путь в медицину будет закрыт.

Мы вернулись на Литейный, поднялись по лестнице.

— Спасибо за обед, Павел Михайлович, — сказал я.

— Не за что. — Костров улыбнулся, но улыбка вышла невесёлой. — Берегите себя, Вадим.

Потом он вдруг поднял руку.

— У меня для вас есть идея, — сказал Костров.

— Какая?

— Через некоторое время, когда Алексей Сергеевич будет в хорошем настроении, попросите, чтобы он сделал для вас экстернат на фельдшера. Для начала. Ему сэкономить три года обучения вам несложно. Он может заинтересоваться этим, потому что вы потом сможете заменить меня в качестве ассистента.

— А как же вы? — удивился я.

— Я? — улыбнулся Костров. — Я с удовольствием предоставлю вам это счастье. Мне общение с Алексеем Сергеевичем уже вот где… не ухожу сейчас только потому, что он может обидеться.

…Сентябрьский вечер опустился на город, как мокрая тряпка. Фонари ещё не зажгли, и Невский тонул в сизых сумерках, пропитанных запахом Невы и угольного дыма. Я шёл по Литейному, огибая лужи, в которых отражалось свинцовое небо. Мелкая морось висела в воздухе, не падая, а просто существуя, проникая под одежду, забираясь за воротник, оседая на лице холодной плёнкой.

Прохожие спешили мимо, подняв воротники, ссутулив плечи. Женщина в тёмном платке прижимала к груди корзину, из которой торчал капустный кочан. Мальчишка-газетчик хрипло выкрикивал что-то о Порт-Артуре, но слова тонули в стуке колёс по булыжнику, в завываниях ветра.

Я остановился у витрины аптеки Келера на углу. Разноцветные склянки светились в окне, как драгоценные камни. Медный колокольчик звякнул над дверью, когда я вошёл.

За прилавком стоял пожилой провизор в пенсне, с аккуратно подстриженной седой бородкой, в белом фартуке поверх чёрного сюртука. За его спиной тянулись полки с бесчисленными банками, склянками, коробочками — целая вселенная порошков, настоек, мазей, пилюль.

— Чем могу служить? — провизор смотрел на меня поверх пенсне, профессионально оценивая мою внешность. Приличное пальто, но не новое. Чистый воротничок, но без крахмала.

— Мне нужны кристаллизаторы, — сказал я. — Стеклянные чашки для выпаривания. Желательно с крышками.

Брови провизора чуть приподнялись.

— Для каких целей, позвольте узнать?

Я ждал этого вопроса.

— Увлекаюсь химическими опытами. Дома, в свободное время. Выращиваю кристаллы из растворов солей.

Это было достаточно правдоподобно. Домашние химические эксперименты считались приличным хобби для образованного человека — не хуже коллекционирования бабочек или игры на фортепиано. Хотя… если провизор помнит, для изготовления бомб нужна как раз химия… Ну ладно, если не продаст, пойду в другую аптеку.

Однако провизор кивнул, принимая объяснение.

— Сколько вам нужно?

— Десять штук. Одинакового размера, если есть.

Он отошёл к задним полкам и вернулся, неся картонную коробку. Одну за другой выставил на прилавок стеклянные чашки — невысокие, с толстым дном и прямыми стенками, каждая с крышкой. Я взял одну в руки. Тяжёлая. Толстое стекло, прозрачное и чистое. Идеально.

Я бы, конечно, заказал чашки Петри, и не один десяток. Но эти чашки Юлиус Рихард Петри изобрёл только семнадцать лет назад, и они всё ещё оставались узкоспециализированным лабораторным оборудованием. Частному лицу их просто так не продадут. Да и сомневаюсь, что их можно так просто найти в Петербурге.

Но кристаллизаторы — тоже хорошо. Они достаточно похожи — плоское дно, низкие стенки, возможность накрыть крышкой для защиты от внешних загрязнений. А вообще можно обойтись чем угодно, любыми стеклянными блюдцами. Плесени без разницы, где расти.

— Ещё увеличительное стекло, — сказал я. — Самое мощное, какое есть.

Провизор снова отошёл и вернулся с несколькими лупами. Я выбрал самую большую — линза в четыре дюйма диаметром, в латунной оправе с костяной ручкой. Посмотрел через неё на свою ладонь. Поры кожи превратились в лунные кратеры, линии — в глубокие каньоны. Хорошее увеличение, раз в десять. Не микроскоп, конечно. Но микроскоп стоит как моё жалованье за полгода, а может, и больше.

— Аптекарские весы, — продолжал я. — Небольшие, для домашнего использования.

Появились весы — изящная штука с двумя латунными чашечками на коромысле, в футляре из полированного дерева. К ним набор гирек от грана до золотника.

— Пинцеты. Десять штук, разного размера. Бинт. Вату. Спирт — сколько можно продать частному лицу?

— Фунт, — ответил провизор. — Больше только по рецепту или с документами от учреждения.

Фунт так фунт. Для начала хватит.

— И тетрадь. Любую, в линейку, в клетку.

Пока провизор заворачивал покупки в плотную бумагу, я прикидывал в уме расходы. Выходило немало. Но без этого никак. Если я хочу хоть что-то сделать — по-настоящему сделать, придётся вкладываться.

И вообще небольшое голодание даже полезно для организма.

Наверное.

Во всяком случае, некоторые так считают.

Отнеся покупки домой, я побежал в ближайшую лавку и скупил полсотни стеклянных блюдец — самых дешевых. Они мне подойдут.

На улице морось превратилась в настоящий дождь. Я прижал к груди свёрток с покупками и свернул в переулок, где видел скобяную лавку.

Колокольчика здесь не было, но его заменял скрип несмазанной двери. В полутьме громоздились бочки с гвоздями, связки проволоки, керосиновые лампы, топоры, пилы, цепи. Пахло машинным маслом и ржавчиной.

— Кастрюли нужны, — сказал я хозяину, угрюмому бородатому мужику в кожаном фартуке. — Три штуки. Эмалированные. Среднего или большого размера.

Он молча указал в угол, где на полках стояла кухонная утварь. Я выбрал три эмалированные кастрюли — белые, с синей каёмкой, с крышками. Достаточно глубокие, чтобы полностью погрузить кристаллизаторы.

Автоклав. Боже, как мне нужен автоклав. Стерилизация паром под давлением — сто двадцать градусов Цельсия, двадцать минут — убивает практически всё. Но автоклавы сейчас — это промышленное оборудование. Они огромны, как паровые котлы, стоят сотни рублей и продаются только больницам, лабораториям, военным госпиталям. Частному лицу такую штуку не купить — да и куда бы я её поставил? В мою комнатку, где едва помещается кровать, стол и шкаф?

Кипячение. Обычное кипячение — сто градусов, открытое пламя. Не идеально, но достаточно для начала. Большинство вегетативных форм погибнет. Придётся кипятить долго, тщательно, и надеяться на лучшее.

Можно сделать так называемую дробную стерилизацию — тиндализацию, то есть прокипятил — оставил на сутки — снова прокипятил — оставил — опять прокипятил, но пока попробую без этого. Если мне не повезет, то все равно ничего не получится.

Хорошо бы электрическую лампу, думал я, выходя из скобяной лавки с ещё одним свёртком. Яркий, ровный свет, никакого мерцания, никакой копоти. Но в моей квартире нет электричества. Его вообще нет в большинстве петербургских домов — оно обычно только в центре, в богатых кварталах, в некоторых учреждениях. А у меня — керосинка и газ. Жёлтый дрожащий свет. Но деваться пока некуда.

Последняя остановка — булочная.

— Ржаного хлеба, — сказал я. — Две буханки. Самого простого, без добавок.

Я начну с хлеба. С ним будет попроще, понадежней.

Продавщица посмотрела на меня с лёгким удивлением. Обычно покупатели просили посвежее, помягче, с тмином или анисом.

— Вчерашний есть, — сказала она. — На три копейки дешевле.

— Давайте вчерашний.

Даже лучше. Чёрствый хлеб легче нарезать тонкими ломтями. И плесень пойдет быстрее.

Ржаной хлеб, говорил я себе, лучше для моих целей, чем пшеничный. Грибки рода Penicillium охотнее растут на субстратах с определённой кислотностью, и ржаная мука создаёт более подходящую среду. Без сахара избыток простых углеводов может привести к бурному росту нежелательных микроорганизмов. Без специй — эфирные масла тмина, аниса, кориандра обладают антимикробным действием и могут подавить рост именно тех грибков, которые мне нужны. Ржаной хлеб закисает медленнее и меньше гниёт. В слабокислой среде бактерии чувствуют себя хуже, а плесени — вполне сносно.

Дождь все усиливался. Я шёл по Суворовскому, прижимая к себе свёртки, чувствуя, как вода просачивается сквозь подмётки ботинок. Фонарщик с длинным шестом зажигал газовые рожки — жёлтые пятна света вспыхивали одно за другим, отражаясь в мокром булыжнике. Извозчики проезжали мимо, почти обдавая грязью из-под колёс.

Я пришел домой, зажёг газ и принялся разбирать покупки.

Сначала — стерилизация. В аптеке может обитать много чего, выжившего после протирания спиртом и другой обработки. Что-то вроде больничных инфекций будущего. Они могут создать конкуренцию вырабатывающим пенициллин грибкам. По похожей причине я не хочу пока использовать дыни или что-то такое — на этой питательней среде появятся целые джунгли, в которых Penicillium будет бороться за выживание, и не факт, что успешно.

Налил воды в самую большую кастрюлю, поставил на печь. Пока вода грелась, протёр кристаллизаторы и блюдца спиртом — первичная обработка, удаление пыли и случайных загрязнений.

Вода закипела. Я осторожно опустил в неё первую партию чашек — три штуки, больше не помещалось. Крышки — отдельно. Кипятил пятнадцать минут, помешивая железной ложкой, следя, чтобы чашки не соприкасались и не треснули от перепада температур. Очень не факт, что этого хватит, но буду надеяться на удачу. Если не получится — буду действовать по-другому.

Вынул пинцетом — предварительно тоже прокипячённым — и положил на чистую салфетку вверх дном, чтобы стекла вода. Потом — следующая партия. И ещё одна. Вся процедура заняла больше часа.

Блюдца стерилизовать не буду, они не из аптеки. «И так сойдет».

Пока чашки сохли, я занялся хлебом. Нарезал его тонкими ломтями, примерно в пол пальца толщиной, и разложил на чистой тарелке. Потом стал брать ломти и дальше нарезать их на куски.

Руки. Главный источник загрязнения — мои собственные руки. Я вымыл их с мылом, потом протёр спиртом. В идеале нужны перчатки — тонкие, резиновые, какие через полвека станут обязательными в любой лаборатории. Но здесь и сейчас они редкость и роскошь. А еще они весьма толстые и неуклюжие, не предназначенные для тонких манипуляций.

Спирт. Только спирт и осторожность.

Я разложил кусочки хлеба по кристаллизаторам и блюдцам — по одному в каждый. Несколько десятков штук потенциальных инкубаторов.

Теперь — главное. Споры Penicillium notatum. Где их взять?

Где угодно! Они везде — в воздухе, на поверхностях, на моих руках, несмотря на все предосторожности. Споры грибков летают повсюду; достаточно приоткрыть крышку на несколько минут, чтобы они осели на питательный субстрат. Проблема в том, что вместе с нужными грибками прилетят и ненужные — десятки видов плесени, дрожжи, бактерии.

Александер Флеминг в тысяча девятьсот двадцать восьмом году обнаружил пенициллин случайно — споры плесени попали в его чашку Петри через открытое окно, и он заметил, что вокруг колонии плесени бактерии погибли. Случайность, везение, и наблюдательность.

У меня нет права полагаться на случайность… но больше полагаться особо не на что.

Я подошёл к окну и приоткрыл форточку. В комнату ворвался холодный сырой воздух. Выставил под форточку все свои стекляшки — на подоконник, на стул. Кое-как уместились. Через пять минут закрыл фортку.

Два кристаллизатора и три блюдца — контрольная группа. Я оставил их, чтобы сравнить результаты.

В тетради записал:

Восьмое сентября 1904 года. Начало эксперимента. Десять кристаллизаторов, пятьдесят блюдец. субстрат — ржаной хлеб. Образцы 1–55: экспозиция наружному воздуху, 5 минут. Образцы 56–60: контрольные, закрытые. Температура в комнате — приблизительно 15–17 градусов. Влажность высокая (дождь). Наблюдение начну через 48 часов.

Несколько дней нужно, чтобы споры грибков проросли и образовали видимые колонии. Потом — ещё несколько дней, пока колонии разрастутся достаточно для четкой идентификации.

Penicillium notatum выглядит характерно: сине-зелёная (хотя цвет может и варьироваться) плесень с белой каймой по краям и радиальной бороздчатостью. Порошистая текстура, запах — слабый, чуть затхлый. Но я не смогу идентифицировать его по одному внешнему виду, для точного определения нужен микроскоп, которого у меня нет.

Останется только один способ проверки — эмпирический.

Когда плесень вырастет, я возьму ее, и положу в питательную среду, засеянную бактериями. Если вокруг капли образуется зона, где бактерии не растут — я на правильном пути.

Разумеется, если у меня что-то получится, это будет не медицинский пенициллин. Не кристаллически чистое вещество, которое можно вводить внутривенно. Это будет грязный экстракт, содержащий сотни побочных веществ, токсинов, аллергенов. Для инъекций такое использовать нельзя — может убить.

Но для наружного применения, после более простой очистки…

Мази. Примочки. Пропитанные раствором повязки. Даже в таком примитивном виде антибиотик может быть очень эффективен при лечении гнойных ран, инфицированных порезов, язв, ожогов. Не панацея, но шаг вперёд. Огромный шаг. Прыжок!

Я смотрел на свои стекляшки, занявшие чуть ли не полкомнаты. Кусочки хлеба темнели за толстым стеклом в кристаллизаторах. Где-то в воздухе этой сырой петербургской осени летали споры — миллионы спор, и среди них, возможно, те самые, которые изменят всё.

Скоро, если повезёт, я узнаю, что у меня получается.

Деньги лежали на столе аккуратной стопкой — то, что осталось после аптеки. Я пересчитал их ещё раз, хотя и так знал сумму до копейки. Вздохнул, сгрёб в карман и вышел из комнаты.

Я спустился на кухню.

— А, Вадим Александрович! — Графиня обернулась от плиты, вытирая руки о передник. — Садитесь, садитесь. Щи ещё горячие.

Я сел на свободное место в углу.

— Благодарю.

Щи оказались неплохими — наваристыми, с небольшим, но и не слишком маленьким куском мяса. Я ел молча, потом спросил:

— Сколько я вам должен за еду?

— Жалование получили? — обрадовалась Графиня. — Сейчас скажу…

Она заглянула в свои записи.

— Три рубля четырнадцать копеек.

Я достал из кармана деньги, отсчитал нужную сумму и положил на стол.

Аграфена кивнула удовлетворённо. Потом повторила:

— Жалованье получили?

— Да.

— Ну слава богу. — Она покачала головой. — А то ведь я уж беспокоиться начала. Вы человек положительный, не пьющий, аккуратный… А платит вам ваш доктор — стыдно сказать. У такого большого человека служите! Частный врач, богатые пациенты, говорят, к нему сам… — она понизила голос, — сам тайный советник Мещерский ездит лечиться. А секретарю своему сколько положил? Срам один.

Я только развёл руками.

— Что поделаешь.

— Вот и я говорю — что поделаешь. — Аграфена вздохнула. — Другое место искать надобно, Вадим Александрович. Вы молодой, образованный, языки знаете. Неужто не найдёте чего получше?

Я промолчал.

Допив чай, я поблагодарил хозяйку и вышел во двор.

Во дворе-колодце было уже темно — только из окон падал тусклый желтоватый свет. На деревянном ящике сидел дворник Федор.

Я вспомнил предупреждение: с Федором надо держать ухо востро. Да я и сам знал, что полиция платила дворникам за сведения о жильцах. Хотя этот, как я понимаю, особенно усердствует. Все запомнит, а потом к околоточному с докладом.

— Добрый вечер, Вадим Александрович, — окликнул меня Федор, когда я проходил мимо.

— Добрый.

Я хотел пройти дальше, но дворник поднялся со скамьи, шагнул наперерез.

— Позвольте спросить… — Он замялся. — Тут слух прошёл… Говорят, вас третьего дня полиция задерживала?

Я остановился и посмотрел на него.

— Говорят, — продолжал Федор, понизив голос, — вы аккурат возле того места были, когда бомбу кинули. Террористы эти, революционеры…

— А тебе какое дело? — я разозлился, — Террористы кидают бомбы так часто, что неподалеку от этого уже полгорода было. И вообще, откуда ты об этом знаешь? Тебе что, полиция рассказывала? Стучишь на полицию, признавайся⁈

Федор отшатнулся.

— Да я ничего… — забормотал он, пятясь. — Я просто так спросил… Люди говорят…

— Какие люди⁈

— Да я… я пойду, пожалуй…

Он попятился, потом развернулся и почти побежал, нелепо шаркая ногами, и скрылся в подворотне.

Я смотрел ему вслед. Сболтнул лишнего, старый пройдоха. Выходит, полиция не только допросила меня и отпустила — они ещё и навели справки по месту жительства. Или справки навели ещё до того, как отпустили?

Неприятно, однако. Ощущение, будто за тобой подсматривают.

Я постоял еще немного, собрался уходить, и вдруг увидел женщину.

Она шла к парадному. Высокая, ненамного ниже меня. Тёмное пальто с меховой оторочкой, шляпка сдвинута чуть набок. Лицо удлинённое, с высокими скулами и чётко очерченным подбородком. Не то чтобы классическая красота — скорее что-то резкое, запоминающееся. Прямой нос, брови тёмные, размашистые. Она несла небольшой кожаный саквояж в левой руке.

Женщина прошла мимо, не повернув головы. Взгляд её был направлен куда-то в собственные мысли. Каблуки ботинок негромко простучали по булыжнику.

Я посторонился, хотя она и так прошла бы мимо, не задев меня.

Дверь хлопнула.

Та самая, подумал я. Актриса. Которая снимает квартиру, но почти не живёт там. О ней, посмеиваясь, говорил отставной прапорщик.

Странно. Я ожидал увидеть что-то другое. Какую-нибудь расфуфыренную особу с накрашенными губами и манерами, выдающими образ жизни. А эта женщина выглядела иначе.

Я постоял ещё несколько минут, глядя на окна, затем вернулся обратно в дом.

На первом этаже, в квартире Графини, горел свет. Из-за неплотно прикрытой двери на общую кухню доносились голоса. Я толкнул дверь.

Кухня была полна народу. Графиня, как обычно, царила у плиты. Николай сидел у окна. Купец Павел занимал добрую треть лавки своим объёмистым телом, рядом с ним жена Варвара — тоже немаленькая, с круглым лицом. Евгений (чиновник) примостился в углу, держа чашку обеими руками.

Я сел на свободное место у края стола.

— Ишь ты, — сказал Павел. — Настя возвратилась. Небось любовник вышвырнул.

Варвара хихикнула, прикрыв рот рукой.

— Что, не угодила чем? — подхватил Николай. Он усмехнулся в усы. — Бывает. Эти господа капризные, им подавай каждый день новенькое.

— Актриса, — протянул Евгений из своего угла. — Интересно, какие она номера мужчинам показывает.

Снова смех.

— В театре она играет, — сказала Варвара. — В каком это театре? Что-то я не слыхала…

— Таких актрис, — Павел хлопнул себя по колену, — около порта много. Зарабатывают девушки, как могут.

Николай фыркнул. Евгений заулыбался.

— Оно конечно, — продолжал Павел, — девка видная. Такая в цене. Пока молодая.

— Пока молодая, — эхом отозвалась Варвара. — А потом что? На паперть?

— На паперть не на паперть, а сами видите — квартиру-то снимает. Значит, зарабатывает. И, наверное, откладывает. Умная.

— Хитрая, — поправил Николай. — Хитрая она. Это не ум, Павел Васильич. Это хитрость бабья.

Графиня все-таки вступила в разговор:

— За квартплату платит, беды от нее нет, буйных гостей не приводит….пусть живет, как хочет.

— Гостей сюда… — хмыкнул Павел. — Зачем ей сюда гостей водить, когда она сама к гостям ходит? У них, небось, и перина помягче, и шампанское получше.

Новый взрыв смеха.

— А может, она и вправду актриса, — неожиданно сказал Николай. — Настоящая. Что мы знаем?¬¬

— Знаем, знаем, — Павел махнул рукой. — Кума моя, что на Лиговке живёт, её видала с одним… кто он — не знает, но видно, что богат. Выходил с ней с ресторана.

— В ресторане всякое бывает, — вставила Варвара. — Может, родственник.

— Родственник! — купец захохотал так, что затрясся всем телом. — Ох, Варя, уморила. Родственник, значит. Так все мужики родственники, если подумать.

Дальше я слушать не стал и вернулся к себе.

Комната встретила меня темнотой. Я разделся, лёг на свою узкую кровать. Закрыл глаза.

И тут началось.

— Ду-у-ух! — донёсся снизу завывающий женский голос. — Дух государя-освободителя, явись к нам, грешным!

Спиритический сеанс. Господи, опять. А государь-освободитель, наверное, Александр Второй, отменивший крепостное право.

— Д-у-ух! Подай нам знак!

Я перевернулся на другой бок, накрыл голову подушкой. Не помогло.

— Он здесь! Он здесь! Стол качается!

В прошлый раз я не выдержал и прекратил сеанс при помощи кастрюли с водой и ложки. Кастрюля выла, как хор демонов из преисподней. Но сегодня не хотелось. Полина за свои сеансы деньги берет… и если постоянно разгонять гостей, жить ей будет не на что. Поэтому ладно, пусть развлекаются.

— Д-у-ух! Что ты хочешь нам сказать⁈

Я закрыл глаза, и, несмотря на голоса снизу, уснул быстро. Провалился в темноту, как в омут.

…Стук в дверь вырвал меня из сна. Я открыл глаза, не сразу понимая, где нахожусь. Темнота, тусклый отблеск ночного неба в окне.

Стук повторился — негромкий, но настойчивый.

Я вскочил с кровати, быстро оделся, пошел к двери. Ночь на дворе, кого это принесло? Может, вызванный дух стучится? Сбежал от господ спиритов и попросит его не выдавать? Надоели, понимаешь, уже до чертиков?

— Кто там?

— Откройте, пожалуйста, — прозвучал незнакомый женский голос. — Мне нужна ваша помощь.

Я открыл.

На пороге стояла та самая женщина, которую я видел у парадного. Волосы распущены, лицо бледное. Она придерживалась рукой за дверной косяк — не для опоры, скорее машинально. В руке — керосинка.

— Извините меня, пожалуйста… — произнесла она.

— Ничего страшного, — ответил я. — Что случилось?

— Вы ведь врач? — спросила она.

— Не совсем, — покрутил головой я. — Секретарь врача.

— Но всё-таки… Не поможете мне? — она чуть переступила с ноги на ногу, и я заметил, как она стиснула зубы. — Спина. Жутко болит спина. Никакие порошки не помогают. Уже несколько дней. Когда заходила — держалась, чтобы эти, — она неопределённо махнула рукой вниз, — не видели, как мне больно. Но больше не могу. Терпеть нет сил. Я не знаю, куда идти. Сделайте, хоть что-нибудь. Или подскажите, что нужно делать…

Девушка явно была в полном отчаянии.

— Анастасия… — начал объяснять я.

— Настя, — перебив меня, она слабо улыбнулась. — Мы с вами до сегодняшнего дня не разговаривали. Но это моя вина, я ведь здесь почти не появлялась… Но знаю, что в доме есть человек, который понимает в медицине. И сегодня, увидев вас, я поняла, что вы не такой, как они.

— Я заплачу, — добавила Настя. — Сколько скажете. Пожалуйста, помогите!

— Хорошо. Денег не надо. Попробую, что в моих силах.

Мы спустились по тёмной лестнице. Настя шла медленно, каждый шаг давался ей с трудом, хотя она старалась не показывать этого. Актриса. Привыкла играть.

Её квартира была такой же планировки, как моя, но совершенно другой. Чисто, красиво, стены оклеены светлыми обоями с тонким рисунком. Мебель не новая, но подобранная со вкусом: низкий диван с бархатной обивкой, столик с изогнутыми ножками, этажерка с книгами. На стенах — несколько гравюр в тонких рамках.

Но главное, что меня удивило, — медная ванна. Большая, глубокая, она стояла в углу комнаты. Открыто, безо всякой ширмы.

— Люблю горячую воду, — сказала Настя, перехватив мой взгляд. — Грею на печке. От тепла и спине легче. Но сегодня не помогает. Терпела, а сейчас… — она не договорила и осторожно опустилась на край дивана.

— Давно болит?

— Месяца три. Но раньше было терпимо. А последнюю неделю — всё хуже и хуже.

— Что принимали?

— Порошки какие-то. Аптекарь давал. И мазь. Все без толку.

Я вздохнул. У меня ни рентгена, ни МРТ. А без них диагноз поставить сложно.

— Мне нужно осмотреть вашу спину, — сказал я. — Вы могли бы…

— Да, конечно.

Она встала, повернулась ко мне спиной.

— Отвернитесь, — попросила она.

Я отвернулся, глядя на тёмное окно. Слышал шорох ткани, скрип дивана.

— Можете смотреть.

Настя лежала на животе, на диване. Спина обнажена, бёдра прикрыты шалью с длинной бахромой. В неровном свете её кожа казалась почти белой.

Я подошёл ближе, присел рядом.

— Где именно болит?

— Здесь, — она неловко завела руку назад, указала на поясницу, чуть левее позвоночника. — И отдаёт в ногу. В левую.

Я начал с пальпации.

Провёл пальцами вдоль линии остистых отростков. На уровне L5 пальцы наткнулись на неестественный выступ. Остистый отросток ушел в сторону и замер, словно приваренный. Функциональный блок. Суставная фасетка заскочила за край, ущемив тонкую ткань капсулы, и мышцы вокруг мгновенно превратились в камень, пытаясь защитить это место. Острейший спазм. В народе говорят «вылетел позвонок», но точнее его просто намертво заклинило в порочном положении.

— Больно? — спросил я, надавив чуть сильнее.

Настя втянула воздух сквозь зубы.

— Да.

Я проверил рефлексы. Ударил пальцами по ахиллову сухожилию — сначала справа, потом слева. Левая нога отреагировала слабее.

— Есть онемение? — спросил я. — В ноге, в стопе?

— Иногда. Мизинец немеет. И край стопы.

S1. Первый крестцовый корешок. Всё сходилось.

— Можете лечь на спину?

Она перевернулась, прикрывшись шалью. Я взял её левую ногу, выпрямил.

— Сейчас я подниму ногу. Скажите, когда станет больно.

Начал медленно поднимать. На тридцати градусах Настя вздрогнула.

— Больно?

— Да. В пояснице. Стреляет.

Симптом Ласега положительный. Защемление нервного корешка.

Я опустил её ногу.

— Можете встать? Мне нужно посмотреть, как вы двигаетесь.

Она встала, обернувшись шалью. Я попросил её наклониться вперёд — позвоночник отклонился влево, компенсируя боль. Попросил пройтись на носках — получилось. На пятках — левая стопа слегка провисала.

— Можете снова лечь на живот.

Пока она устраивалась на диване, я обдумывал ситуацию. Можно попробовать кое-что сделать. Хорошо, что ей не много лет — не нужно бояться остеопороза. Молодая, кости крепкие.

Но если там не просто смещение, а секвестрированная грыжа диска, любая манипуляция опасна. Однако деваться, похоже, некуда.

Я ещё раз прощупал область поражения. Нет, похоже на чистый листез. Грыжа давала бы другую картину — более острую, более локальную боль.

— У вас заклинило сустав между позвонками, — объяснил я, стараясь говорить проще. — Мышцы спазмировало, они держат его в неправильном положении и давят на нерв. Отсюда и боль.

— И что делать?

— Я могу снять блок. Нужно одно резкое движение. Мышцы расслабятся, и все встанет на место. Никакие порошки, мази и прочее не решат проблему. Могут только временно обезболить. Но дальше будет становиться всё хуже. Это известная ошибка множества людей — путают уменьшение боли и лечение.

— Делайте, — сказала она без колебаний. — Хуже, чем сейчас, уже не будет.

Я попросил её лечь на правый бок. Нижнюю ногу выпрямить, верхнюю согнуть в колене и зацепить стопой за подколенную ямку нижней.

— Расслабьтесь, — сказал я. — Насколько сможете. Дышите глубоко.

Положил одну руку ей на плечо, другую — на область таза. Начал медленно скручивать — плечо назад, таз вперёд. Почувствовал, как натягиваются мышцы, как позвоночник приходит в напряжение.

— Выдохните, — сказал я. — Глубоко.

Она выдохнула. В момент, когда мышцы расслабились, я сделал короткое резкое движение — траст.

Раздался характерный глухой хруст.

Настя охнула.

— Больно?

— Нет, — она замерла, прислушиваясь к своему телу. — Нет… Не больно. Совсем не больно.

— Полежите пока, — я убрал руки. — Не вставайте резко. Мышцам нужно прийти в норму.

Она осталась лежать на боку, глядя куда-то перед собой. Потом медленно перевернулась на спину. Согнула левую ногу, выпрямила. Снова согнула.

— Не болит, — сказала она с каким-то недоверием в голосе. — Совсем не болит. Как это возможно?

— Позвонок встал на место. Но работа не закончена.

Она приподнялась на локте, с испугом посмотрела на меня.

— Что ещё?

— Мышцы вокруг позвонка были долго в состоянии защитного спазма. Они привыкли держать кривой позвоночник. Если их не расслабить, они потянут позвонок обратно в неправильное положение. Вам нужен массаж. Хороший массаж, курсом. Найдите врача, который этим занимается.

— А вы? — она смотрела на меня не отрываясь. — Вы же можете?

— Я не…

— Вы только что вправили мне спину. И говорите, что не врач?

— Я секретарь, — сказал я. — Просто секретарь.

— Сделайте мне массаж, — попросила она. — Сейчас. Я не хочу искать каких-то врачей. Я уеду утром. Сделайте мне массаж, я заплачу.

Я помедлил. Ситуация была странной — ночь, чужая квартира, полуобнажённая женщина на диване. Но с медицинской точки зрения она была права. Массаж сейчас закрепит результат, снимет отёк, улучшит кровоток.

— Хорошо, — сказал я. — Но, повторяю, не надо денег.

— Вот, — она потянулась к столику у изголовья, взяла баночку. — Крем. Французский. Пахнет лавандой.

Я открыл баночку. Действительно, лаванда. Набрал немного крема на ладони, начал разминать мышцы вокруг поясницы. Они были всё ещё напряжены, как туго скрученные жгуты.

— Про меня говорят, что я содержанка? — вдруг спросила Настя.

Я поначалу не ответил.

— Какая разница, — сказал я наконец. — Что говорят.

— Содержанка, — повторила она. — Или что-то такое?

— Ну да, — признался я.

Она засмеялась. Негромко, без обиды.

— Пусть говорят. Все равно утром мне уезжать. Я играю в маленьком театре на окраине города… хотя мечтала о других. Леди Макбет. Нина Заречная. Героинь Чехова… Но режиссёры сочли мою игру слишком нервной. Слишком странной для классической драмы. В серьёзные театры меня не взяли.

Я молча разминал её спину. Мышцы постепенно расслаблялись под пальцами.

— А ты кто? — спросила она. — На самом деле?

— Секретарь доктора Извекова.

— Не похож, — она повернула голову, посмотрела на меня через плечо. — Ну да ладно. Меня все равно здесь не любят. Я могу делать все, что захочу.

Одним движением она сбросила с бёдер шаль и осталась совершенно обнажённой.

Я замер.

— Продолжай, пожалуйста, — сказала она абсолютно спокойно.

Я взял себя в руки. Хорошо. Она взрослая женщина. Она знает, что делает. Я набрал ещё крема, и, как ни в чем не бывало, продолжил массировать её спину, стараясь сохранять невозмутимость. В начавшейся игре можно не торопиться.

— Мы в неравном положении, — сказала Настя через пару минут. — Я хочу, чтобы ты тоже разделся.

* * *

От автора.

Наверное, все видели знаменитую картину Ивана Крамского «Неизвестная», впервые представленную в 1883 году. Что за женщина на ней нарисована — непонятно, но версия, что она содержанка («дама полусвета») для общества была основной и самой очевидной, поэтому картина вызвала страшный скандал.

Вот почему современники сделали такой вывод:

1. Кричащая роскошь наряда

Для аристократок и женщин из высшего общества того времени считалось неприличным одеваться так подчеркнуто модно и богато. На «Неизвестной» надеты самые дорогие тренды сезона, собранные воедино:

Бархатная шляпка фасона «Франциск» с белым страусиным пером.

Дорогое пальто фасона «Скобелев» (названное в честь знаменитого генерала), отороченное собольим мехом и украшенное синими атласными лентами.

Тончайшие шведские перчатки.

Массивный золотой браслет.

Так одевались именно дамы полусвета: им нужно было демонстрировать свое богатство и щедрость своих покровителей. Порядочная дворянка в таком виде на Невском проспекте (а фоном служит именно он, со стороны Аничкова моста) просто не появилась бы.

2. Дерзкий взгляд и поза

Она едет в открытом экипаже одна (что уже было на грани приличий), сидит откинувшись назад и смотрит на зрителя сверху вниз с высокомерным, почти вызывающим прищуром. В этом взгляде увидели наглость женщины, которая посмела бросить вызов обществу, отвергающему её (и это было самое обидное))).

Известный критик того времени Владимир Стасов прямо назвал героиню картины «кокоткой в коляске». Другие писали, что Крамской изобразил «исчадие больших городов» — женщину, которая торгует своей красотой. Сам Павел Третьяков (основатель галереи) поначалу наотрез отказался покупать эту картину, считая её сюжет неприличным. В Третьяковку полотно попало только в 1925 году из национализированной частной коллекции.

Сам Крамской так и не раскрыл тайну, с кого писал портрет.

…Вот и у нас пока неизвестно, кем является Настя. То есть верно ли мнение о ней соседей или нет — на данном этапе можно только гадать. Но не исключено, что в дальнейшим что-то станет известно!))

* * *

Я немного помолчал.

— Хорошо, — сказал я. — Почему бы и нет. В комнате тепло.

Снял рубашку. Расстегнул брюки.

Настя перевернулась на спину, с полуулыбкой глядя на меня.

То, что было дальше, тоже можно назвать массажем. Хотя это было гораздо приятнее.

Но как врач рекомендовать эту процедуру сразу после вправления позвонков я не могу! Совершенно неправильно подвергать спину такой нагрузке. Хотя у нас вроде все прошло удачно. Настя хоть и постанывала, но, как подсказывала мне интуиция, совсем не от боли.

…- Будь осторожнее, — сказал я, уже одевшись и подойдя к двери. — Хотя бы неделю-другую. Иначе боль может вернуться.

— Буду, — она кивнула. — Обязательно буду.

Она встала, подошла ко мне. Поцеловала в щёку — легко, почти по-дружески.

— Спасибо.

Я вернулся к себе. Стояла уже глубокая ночь.

На работу я, хоть и не выспался, не опоздал. Утро выдалось совершенно промозглым, с Невы тянуло сыростью. Голова неудержимо тянулась вспоминать то, что случилось ночью.

Настя действительно уехала. Я видел, как она выходила, и почему-то было ясно, что вернется сюда она нескоро. Если вообще вернется.

Не успел я снять пальто, как из кабинета донёсся раскатистый бас Извекова:

— Дмитриев! Зайди!

Извеков стоял у окна, заложив руки за спину. Его фигура с легкостью загородила половину окна. Он обернулся, и я увидел, что лицо багровое от злости.

— Представляешь себе, что творится? — рявкнул он. — Костров заболел! Утром прислал записку — температура поднялась, простыл. В сентябре! Когда еще тепло!

Он прошёлся по кабинету, половицы скрипели под тяжёлыми шагами.

— А у меня сегодня операция назначена. Панариций вскрывать. Пациент придет! Я звонил в больницу, — продолжал Извеков, и голос его сорвался на крик. — Семёнов, который был у меня на случай болезни Кострова, тоже болен! Что за напасть⁈ Они сговорились⁈

Он грохнул кулаком по столу. Чернильница подпрыгнула.

— Надоело! Все надоели! Никто работать не хочет! Лишу жалованья! Обоих! Всех! Симулянты! Бездельники!

— Как мне оперировать одному⁈ — бушевал он. — Медсестра инструменты подаст, но…

Он осёкся. Дальше он говорить не хоте, но я все понял. Извеков просто не привык оперировать без ассистента. Вскрытие панариция — процедура несложная. Местное обезболивание, разрез. Любой хирург справится при помощи операционной сестры, а если надо, то и без нее. Но Извеков в одиночестве чувствовал себя неуверенно. Слово «операция» для него звучало как-то драматически. Кстати, за некоторыми врачами я это замечал. Всю жизнь человек может быть в медицине, но к понятию «операции», даже самой простой, все равно относится с благоговением.

— Алексей Сергеевич, — сказал я негромко, — разрешите предложить. Я мог бы помочь.

Он уставился на меня:

— Ты? Ты же секретарь. Что ты понимаешь в хирургии?

— Почти ничего… но все равно, какая-то польза от меня может быть. Хуже не будет точно. Я медицинские журналы читаю…

Тебе не так страшно покажется, подумал я, но вслух, естественно, ничего не сказал.

Извеков хмыкнул, прошёлся по кабинету. Его лицо немного повеселело.

— Ладно. Будешь ассистировать. Операция несложная. Перевяжу сам. В половине одиннадцатого должна быть готова операционная. Скажи Лиде, что будешь на операции, я разрешил. То-то она удивится!

Он оказался неправ. Лида не удивилась совершенно. Надо — так надо. В принципе, я уже был на операции по удалению жировика. Сейчас буду ассистировать… правда, что это значит, я не понимаю. Операция такая, что ассистенту особо делать нечего. Только стоять и глазами хлопать.

Я постараюсь справиться с этим.

Без четверти одиннадцать в приёмной зазвенел колокольчик.

На пороге стоял мужчина лет пятидесяти пяти, невысокий, коренастый, с окладистой бородой, тронутой сединой. Одет в добротное пальто тёмно-синего сукна, в левой руке котелок. Правую прижимал к груди, обмотав платком.

— К доктору Извекову. Рогозин Пётр Васильевич.

Я провёл его к операционной. Рогозин огляделся с опаской — нервничал, хотя старался не показывать.

Вошёл Извеков в белом халате, следом — Лида.

— Показывайте, что у вас.

Рогозин размотал платок. Указательный палец правой руки — распухший, багрово-красный, с белесоватым пятном на подушечке пальца. Классический подкожный панариций.

— Запустили, батенька, — констатировал Извеков. — Надо было раньше приходить. Сейчас руку надо вымыть, протереть, а потом вскрывать.

— Садитесь к столу, — произнес Извеков, когда руки были вымыты.

Лида быстро обработала палец пациента карболкой.

— Больно будет? — спросил Рогозин хрипло.

— Обезболим кокаином. Потерпите укол — и потом ничего не почувствуете.

Лида подала шприц. Извеков наложил жгут и сделал несколько инъекций вокруг основания пальца — проводниковая анестезия по Оберсту.

Все правильно: без жгута действие обезболивающего будет коротким, а кровотечение при вскрытии гнойника — обильным.

— Подождём немного.

Через пару минут Извеков проверил чувствительность:

— Чувствуете?

— Нет.

— Отлично. Дмитриев, фиксируйте кисть.

Я мягко, но крепко обхватил кисть Рогозина. Ага, вот я и пригодился. В роли зажима, хм.

Пациент смотрел в потолок умоляющим взглядом.

Но потолок оставался холоден и безразличен к страданиям людей.

Извеков сделал разрез — уверенный, глубокий. Хлынул гной, жёлто-зелёный, с характерным запахом. Рогозин охнул.

— Спокойно. Это хорошо, что выходит.

Он расширил рану зажимом. Работал быстро, но без лишней аккуратности.

— Тампон.

Лида подала турунду с йодоформом. Извеков установил дренаж.

— Всё. Теперь перевяжем.

Турунда с йодоформом, подумал я. Классика века девятнадцатого. Через пару часов она пропитается сукровицей, засохнет и может стать идеальной пробкой. Гной запросто пойдёт вглубь, к кости. Сюда бы тонкую резиновую полоску из перчатки и гипертонический раствор соли…

Но скорее всего обойдется, хотя то, что с солевой повязкой и резинкой зажило бы за пять дней, под турундой будет мокнуть, гноиться и рубцеваться три недели.

Извеков накладывал бинт неловко, без должного натяжения. Витки ложились неравномерно — то слишком свободно, то слишком туго, перетягивая здоровые участки. Закрепляющий тур вышел криво, повязка приобрела неопрятный вид. Да и бинт лёг слишком плотно.

Видно было, что перевязки Извеков поручал ассистентам. Сам этим не занимался, руки отвыкли. Не царское это дело, перевязывать!

Рогозин моих мыслей не слышал и смотрел на забинтованный палец со счастливым выражением лица.

— Благодарствую, доктор. А то не спал две ночи.

— Пустяки.

Я проводил Рогозина до приёмной. Он расплатился. Двадцать рублей.

— Благодарю вас, молодой человек, — сказал он. — Вы, как взяли мою руку, сразу спокойнее стало.

Когда дверь закрылась, я вернулся. Лида убирала инструменты. Извеков стоял у умывальника.

— Ну что, Дмитриев, справились. Спасибо…

Последнее слово он произнёс так, словно оно причиняло физическую боль.

— Рад был помочь, Алексей Сергеевич.

Я сел за свой стол. За окном пошёл дождь. Операция прошла успешно. Извеков даже поблагодарил.

Но я думал о перевязке. Неровные витки, неправильное натяжение… Мелочи. Рогозин выздоровеет. Но эти мелочи говорили о многом.

Извеков неплохо оперирует. Но есть вещи, которые он привык перекладывать на других. И когда их нет — становится беспомощным.

Богатая практика. Высокие гонорары. Пациенты платят за имя, за уверенный голос. А перевязку можно и криво наложить.

Я заметил, но промолчал. Разумеется, я не мог указать на ошибку.

Но Извеков посмотрел на меня иначе, когда благодарил. Не совсем, как на секретаря, а как на человека, который может быть полезен. Это стоит запомнить.

— На сегодня всё, — объявил Извеков, зайдя в приемную и вытирая мокрые руки полотенцем. — Операционный день!

— То есть… приёма больше не будет? — решил на всякий случай уточнить я.

— Разумеется. — Извеков посмотрел на меня так, будто я сморозил несусветную глупость. — Операционный день — значит, только операции. Сегодня была одна, стало быть, я закончил. Не помнишь, что ли, что почти всегда так было? Половина уважающих себя врачей в городе так работает. Операцию сделать — это тебе не порошки выписать!

Одна операция. Вскрытие панариция, занявшее от силы пятнадцать минут. И это весь рабочий день преуспевающего петербургского врача. Я постарался, чтобы удивление не слишком явно отразилось на моём лице. Здесь, похоже, понятие врачебной нагрузки трактовалось весьма своеобразно. «Брошу все и уеду в Петербург 1904 года» — многие мои бывшие коллеги сказали бы такое, узнав о графике.

— Я к себе, — продолжал Извеков, направляясь к двери, ведущей в жилую половину квартиры. — А ты остаёшься. Вдруг кто-нибудь дурак явится или позвонят по телефону. Примешь, запишешь, назначишь визит на завтра или когда будет окно.

— Понял, Алексей Сергеевич.

Он сурово кивнул и скрылся в кабинете. Я услышал, как щёлкнул замок.

Минут через десять в коридоре послышались шаги, и в операционную прошла Акулина в сером платье и переднике. Она несла два железных ведра и тряпки.

Я поднялся и подошёл к двери операционной, остановившись на пороге.

Акулина поставила ведра на пол — обычная вода, мутноватая, явно не первой свежести — и принялась протирать операционный стол. Тряпка скользила по клеёнчатой поверхности.

У меня перехватило дыхание.

Обычная вода из-под крана. Тряпкой — по инструментальному столику, по всем поверхностям, которые скоро снова будут контактировать с открытой раной. Одно ведро для пола, другое — для стола и прочего. Но радоваться, что хотя бы не одной водой все, не получалось.

Я смотрел, как она работает, и тихо зверел. Сколько пациентов погибло от сепсиса только потому, что кто-то счёл излишним протереть стол антисептиком? Сколько послеоперационных нагноений, сколько гангрен, сколько смертей от того, что называлось «горячкой» и считалось неизбежным злом?

Листер опубликовал свои работы по антисептике почти сорок лет назад. Земмельвейс ещё раньше доказал связь между гигиеной рук и родильной горячкой. Так что это не было тайным знанием — об этом писали в медицинских журналах, этому учили в университетах. Но здесь, в частной практике преуспевающего столичного врача, уборщица мыла операционную грязной водой. Хотя, справедливости ради надо сказать, такое в это время было практически во всем Петербурге.

Акулина выжала тряпку обратно в ведро — вода стала мутнее — и продолжила уборку.

Я не мог просто смотреть на это.

Развернувшись, я подошёл к двери в кабинет (Извеков, судя по звукам, был еще там).

— Алексей Сергеевич, могу я поговорить с вами?

Пауза. Потом недовольный голос:

— Ну, входи.

Извеков сидел за столом, курил сигару и читал газету.

— Что такое? — спросил он, не поднимая глаз от газеты.

— Алексей Сергеевич, я хотел предложить… Возможно, следует протирать операционную и перевязочную карболкой или спиртом? Для полной чистоты, чтобы избежать нагноений…

Извеков посмотрел на меня с выражением, которое не предвещало ничего хорошего.

— Что?

— Антисептическая обработка помещений, — я старался говорить спокойно и убедительно. — Это снижает риск послеоперационных осложнений. Обычная вода не уничтожает болезнетворные…

— Хватит!

Извеков поднялся. В полумраке кабинета он казался каким-то пещерным медведем, которого на свою беду потревожили древние люди.

— Ты что, учить меня вздумал? — Его голос стал тихим, но от этого только более угрожающим. — Начитался журнальчиков и решил, что понимаешь в медицине больше меня?

— Я не имел в виду…

— Я сам решаю, что и как делать! Я! Понятно тебе? — Он ткнул сигарой в мою сторону. — У меня двадцать лет врачебного стажа. Сотни операций. И ничего, обходился как-нибудь без советов секретаря.

— Алексей Сергеевич, современные исследования показывают…

— Ничего не случится! — оборвал он. — Завтра, скорее всего, будет ещё одна операция. Ну и что? Никаких проблем никогда не было и не будет. Ступай на своё место и занимайся своим делом. А медицину оставь тем, кто в ней смыслит.

Он снова опустился в кресло и демонстративно поднял газету.

Я стоял ещё секунду, глядя на его макушку, виднеющуюся над газетным листом. Потом молча повернулся и вышел.

В приёмной я сел за стол и уставился в окно. Сказать было нечего. Да и кто я такой, чтобы указывать? Секретарь. Мальчик на побегушках. Человек без медицинского диплома, без положения, без права голоса.

Из операционной доносился плеск воды — Акулина продолжала уборку.

Журналы лежали передо мной аккуратной стопкой — «Русский врач», «Медицинское обозрение», иностранные. Я перелистывал страницы, но думал о том, что сейчас было в операционной.

Акулина добросовестно вымыла пол, протёрла стол и остальное. Всё чисто, всё блестит. По меркам тысяча девятьсот четвёртого года — образцовый порядок.

По меркам настоящей медицины — свинарник.

Я отложил журнал и потёр переносицу. Панариций. Гнойное воспаление, стафилококк, возможно — стрептококк. Вскрыли, выпустили гной, перевязали. Пациент ушёл довольный. А бактерии остались. На столе, на инструментах, в воздухе. Акулина размазала их своей тряпкой по всей комнате, добавив заодно то, что принесла на подошвах из коридора.

Завтра придёт другой пациент. С чем-нибудь совсем иным — липома, атерома, вросший ноготь. Что-нибудь чистое, стерильное по своей природе. Ляжет на этот стол. И получит в подарок чужую инфекцию.

Я встал из-за стола и подошёл к окну. За стеклом начинало темнеть — сентябрьские вечера коротки. На Литейном зажигались фонари, проезжали редкие экипажи. Где-то внизу смеялась компания офицеров.

Я в квартире один. Извеков, покурив в кабинете и почитав газету, ушел. Костров болеет. Кудряш без дела сюда не заходит. Акулина закончила уборку и отправилась домой. Я тут наедине с журналами и собственными мыслями, которые никак не давали покоя.

Я ведь просил. Объяснял, как мог. Извеков посмотрел на меня как на юродивого и отмахнулся.

Часы показывали половину седьмого. Я вернулся к столу, сел, снова взял журнал. Статья о брюшном тифе. Но читалось с трудом.

…Это же не моё дело. Я секретарь. Мне платят за то, чтобы я вёл учеты, принимал деньги, следил за расписанием. Не за то, чтобы я учил Извекова медицине.

Но завтра кто-то ляжет на этот стол.

Я захлопнул журнал. Надо что-то сделать. И я сделаю.

Это глупо. Это безумно глупо. Я рискую поругаться с Извековым, рисую местом, рискую всем своим шатким положением в этом мире и будущими возможностями. Ради чего? Ради того, чтобы протереть спиртом стол, который завтра всё равно заново станет грязным?

Но я уже шёл к операционной.

Дверь была не заперта. Она вообще никогда не запиралась. Я вошёл, зажёг лампу. Комната выглядела вполне прилично: стол чистый, инструменты убраны в шкаф, пол вымыт.

Спирт стоял в шкафу, в большой бутыли тёмного стекла. Я достал его, оторвал большой кусок бинта, щедро плеснул.

— Дожил, — пробормотал я, начиная протирать операционный стол. — Профессор вытирает столы тряпочкой.

Спирт холодил пальцы. Я методично обрабатывал поверхность — сначала столешницу, потом ножки, потом край, где обычно лежат инструменты. Потом перешёл к тумбочке рядом, к подоконнику, к ручке шкафа.

— Идиот, — неласково сказал я себе. — Полный идиот.

Стрелка часов подползала к семи. За окном стемнело. Я протёр ещё дверную ручку, ещё раз прошёлся по столу — и тут услышал шаги.

Тяжёлые, неровные. С характерным пришаркиванием.

Извеков.

Он появился в дверях — огромный, в распахнутом пальто, с раскрасневшимся лицом. От него несло алкоголем и табаком. Маленькие глазки остановились на мне. А я с тряпкой в руке, над операционным столом.

Извеков был пьян. Не чуть-чуть, сильно. Стоял, покачиваясь.

Несколько секунд он молчал, осознавая увиденное.

— Это что такое? — голос был тихий, почти ласковый.

— Алексей Сергеевич, я просто…

— Что — просто? — он шагнул вперед. — Что ты тут делаешь?

— Протираю спиртом. На всякий случай… Решил, что все-таки нужно…

— Нужно⁈ — он взревел так, что я отшагнул. — Мне указывать будешь, что нужно⁈

Извеков пьяно качнулся к шкафу, схватил его грязными руками — теми самыми, которыми только что держался за перила, за дверные ручки, за бог знает что ещё. Провёл ладонью по дверце, оставляя след.

— Вот так нужно!

Он повернулся к столу хлопнул по нему обеими руками.

— Здесь я решаю. Я! Понимаешь? Я решаю, как будет и что будет!

Он выхватил мой бинт, швырнул на пол. Пнул стул.

— Много о себе возомнил, Дмитриев. Секретаришка. Мальчишка будет меня учить!!!

Извеков нетвердой походкой сделал ко мне шаг. Глаза налились кровью. Рука поднялась, как для удара. Хотя почему «как», похоже, он действительно хочет отвесить мне оплеуху.

— Я тебя…

— Лучше этого не делать, — очень мрачно ответил я.

Если он попытается ударить, то просто-напросто не попадет. Слишком хорошо я знаю, как уклоняться. А вот если я его… прямо по поднятому подбородку левым хуком… падающая туша, наверное, проломит пол.

Извеков замер с поднятой рукой. Мы стояли друг напротив друга, не моргая. Как боксеры во время «дуэли взглядов» перед поединком.

Потом что-то изменилось в его лице. Появилось какое-то недоумение. Попытка понять, что не так. С чего это вдруг раньше безобидный секретарь так себя ведет⁈

Рука медленно опустилась.

— Ты… — он не договорил. Качнулся, пробормотал что-то невнятное, кажется, ругательство. Потом развернулся и вышел, задев плечом косяк и споткнувшись.

Я слышал, как он идёт по коридору. Как хлопает дверь его кабинета. Я назло всему быстренько протер там, где он брался, убрал спирт в шкаф и погасил лампу.

Затем вышел на улицу, закрыв дверь. Рабочий день закончился.

На улице моросил мелкий дождь. Я поднял воротник и зашагал в сторону Суворовского.

Интересно, думал я, как отреагирует Извеков, когда протрезвеет. Вспомнит ли детали разговора. А если вспомнит — что сделает? Выгонит? Увы, очень может быть.

Дурак ты, Вадим, отругал я себя. Рискуешь понапрасну. Какие к черту принципы? Выкинь их! На кону нечто гораздо большее, чем здоровье одного человека! Концепция «меньшего зла» существует еще со времен Аристотеля и Цицерона.

Впрочем, что теперь. То, что нужно было сделать — я сделал. Пусть глупо. Пусть бессмысленно. Пусть завтра Акулина снова размажет всё своей тряпкой. Но сегодня операционный стол чист. Хотя я твердо пообещал себе больше так не делать. Есть важная цель, и идеализм не должен ей помешать.

…На всякий случай я постучал в дверь к Насте. Ответом была тишина. Уехала. Но квартиру, похоже, не бросила. Значит, буду надеяться, что появится здесь снова. Я готов сделать массаж, даже если спина у нее будет в полном порядке.

* * *

…Звон механического будильника ворвался в сон, как пожарный колокол. Я дёрнулся, чуть не скатившись с кровати, и шлёпнул ладонью по холодному металлу корпуса. Звон оборвался.

Полежал секунду, глядя в потолок с паутиной трещин в углу. За окном едва серело — раннее утро только начинало разливаться по двору-колодцу тусклым осенним светом. Из щелей в раме тянуло сыростью и запахом дождя.

Рано. Есть время.

Я откинул одеяло и сел, опустив босые ноги на холодные половицы. Поёжился. Сентябрь в Петербурге — не июль, это точно. Но холод — хорошее средство от сонливости.

Встал, потянулся, разминая затёкшую шею. Провёл руками по лицу, отгоняя остатки сна. А потом начал разминку. Пора тренироваться. Уже несколько дней пропустил.

Круговые движения головой — мягко, без рывков. Плечи. Локти. Запястья. Наклоны корпуса. Это тело молодое, гибкое. Связки тянутся легко, суставы не хрустят, не скрипят.

Руки сами поднялись к лицу, сложились в боксёрскую стойку.

Бокс.

В юности я им занимался много — институтская секция, потом армия. Дальше понял, что хирургия и бокс плохо совмещаются: руки надо беречь. Но бокс я не забросил, хотя стал тренироваться аккуратнее.

Джеб. Короткий, резкий выпад левой. Потом правый кросс. Уклон, отход назад. Двойка в голову, тройка в корпус. Апперкот.

И левый хук. Мой любимый левый боковой удар. Короткий, без замаха. Незаметный, но сносящий все на своем пути.

Отражение в окне повторяло мои движения. Противник без лица, без тела, без злобных намерений. Для начала — идеальный спарринг-партнёр.

Кулаки рассекали воздух. Ноги пружинили на скрипучих половицах. Дыхание участилось, но не сбилось. Сердце застучало ровно и сильно.

Джеб-джеб-кросс. Уклон. Хук слева на отходе.

Две минуты. Три. Пот выступил на лбу.

Стоп. На сегодня хватит.

Я опустил руки, восстанавливая дыхание. Неплохо. Тело справлялось.

Теперь отжимания.

Упор лёжа. Спина прямая. Вниз — вдох, вверх — выдох.

Раз. Два. Три. Десять. Пятнадцать. Двадцать.

На сорок пятом мышцы загорелись знакомым огнём. На пятидесятом руки задрожали. На пятьдесят пятом я рухнул на пол и уткнулся лбом в холодные доски.

Очень неплохо, констатировал я, переворачиваясь на спину и глядя в потолок. Для канцелярской крысы, которая только перья точила да бумаги перебирала — совсем недурно. Есть с чем работать.

Отдышавшись, я поднялся и осмотрел кристаллизаторы и блюдца, накрытые газетой.

Будущий пенициллин. Надежда на революцию в медицине.

Хлеб как хлеб. Чуть подсох, края закрутились. Никакой плесени.

Но так и должно быть! Мало времени прошло. Споры грибков ещё не проросли, колонии не образовались. Это не химическая реакция — мгновенного результата не будет. Надо ждать.

Я вернул газету на место.

А теперь, когда говорил когда-то телевизор, «переходим к водным процедурам».

Водопроводный кран над раковиной кашлянул, плюнул ржавой водой и наконец зашумел ровной струёй. Я набрал большой жестяной таз и разделся.

Вода была ледяная.

Я зачерпнул ковшом и вылил на голову. Дыхание перехватило, кожа покрылась мурашками. Второй ковш. Третий. Растереться мочалкой, смыть. Чтоб не замерзнуть, надо действовать энергично!

Это не душ с терморегулятором, не тёплая ванна с пеной. Это сентябрь тысяча девятьсот четвёртого года, водопровод без подогрева, и если хочешь быть чистым — терпи.

Я вытерся жёстким полотенцем до красноты. Кое-как согрелся.

Чистое бельё. Рубашка. Брюки. Сюртук. Все после стирки и глажки, отдавал прачке, услугами которой пользуются многие в доме. Ботинки — вчера вечером почистил. Посмотрел в зеркало: бледное лицо, тёмные круги под глазами, но взгляд живой. Сойдёт.

Спустился по лестнице на первый этаж. Из квартиры Графини тянуло запахом еды.

— Доброе утро, Вадим Александрович! — Графиня уже хлопотала у плиты. — Каша гречневая, хлеб свежий. Садитесь.

Я сел за длинный общий стол. Кроме меня на кухне — никого. Аграфена поставила передо мной тарелку.

Каша была горячая, с маслом. Хлеб — действительно свежий, мягкий. Чай — нормальный, почти такого цвета, каким и должен быть.

Съел быстро, поблагодарил, расплатился. Вышел на улицу.

Суворовский проспект встретил меня серым небом и мокрым ветром. Я поднял воротник и зашагал.

Что меня ждет на работе? Помнит ли Извеков про вчерашнее?

Он уже сидел в кабинете, когда я пришёл. Неподвижно, уставившись в стену. Когда я вошёл — даже не повернулся. Голова у него, что ли, болит? Хотя по виду не скажешь, что вчера хорошо употреблял.

— Доброе утро, Алексей Сергеевич.

— Да, — буркнул он.

И всё.

Ни слова о вчерашнем. Ни угроз, ничего. Словно ничего не было.

Может, не помнит?

Вполне может быть. Деталей не помнит наверняка. То, что я мог дать сдачи, даже если это всплывет в памяти, наверняка посчитает сном. В его голове такое не уложится. Да и вообще, выгонять с работы секретаря за то, что он хотел навести чистоту, очень глупо. А дураком выглядеть даже в глазах подчиненных очень не хочется.

Но кое-какую злобу скорее всего, затаил.

Ладно, посмотрим.

— Операция отменяется, — сказал Извеков, по-прежнему глядя в стену. — Пациент передумал. Если кто объявится, пусть приходят сегодня.

— Понял, Алексей Сергеевич.

Я вышел в приёмную и сел за свой стол с бумагами.

День тянулся медленно.

Первый пациент позвонил по телефону, мы сразу договорились о приеме, пришёл к одиннадцати — пожилой чиновник с красным носом и слезящимися глазами. Обычная осенняя простуда.

Я слышал через дверь обрывки разговора. Извеков задавал вопросы коротко, разговаривал мало. Да, явно не в духе. Выписал ментол (вдыхать), камфору, нашатырно-анисовые капли, липовый цвет, сказал, чтоб пил горячее молоко с медом, и отправил в аптеку.

Затем объявился второй, тоже через телефон. Молодой человек, хромал на левую ногу. Ушиб. Ударился о ступеньку, отёк, больно наступать. Извеков осмотрел, помял, сказал «ничего страшного», прописал свинцовые примочки, настойку арники, йодную сетку (сказал, что «ускоряет рассасывание», «разгоняет кровь»).

Если с насморком лечение было еще сносно, то с ушибом все очень невесело. Арнику будут применять и сто лет спустя, но доказательств ее эффективности мало, да и те весьма противоречивые. Йодная сетка — миф. Никакую кровь она не разгоняет, и ожог кожи (особенно чувствительной), сделать может. А свинцовые примочки вообще недопустимы. Ацетат свинца (уксуснокислый свинец, растворенный в воде и спирте, называемый еще свинцовой водой, который наносится на бинт) токсичен, может всасываться даже через неповрежденную кожу. Он накапливается в организме, поражает нервную систему и почки.

Но тогда это был «золотой стандарт» лечения ушибов. Ацетат свинца обладает мощным вяжущим действием. При контакте с кожей он вызывает коагуляцию (свертывание) белков на поверхности, сужает кровеносные сосуды, уменьшает отек, слегка охлаждает кожу и действительно хорошо снимает боль от ушиба или растяжения. Для врачей это надежное, проверенное поколениями средство.

Остается только одно — надеяться, что молодой организм пациента это перетерпит. Уж лучше бы какой-нибудь свой «эликсир» Извеков выписал, от того нет вреда плюс эффект плацебо. Хотя не факт, что парень смог бы за него заплатить.

Потом Извеков долго сидел, не выходя из кабинета, и смотрел в окно. Надеюсь, приходил в себя после выпитого вчера, а не обдумывал план мести.

Потом он все-таки позвал к себе и вручил бумагу.

Список того, что надо купить в аптеке. Длинный, исписанный его размашистым, едва разборчивым почерком лист загибался книзу.

— Живо в аптеку Пеля, на Седьмую линию, — распорядился он, не глядя на меня. — И чтобы всё по списку, ничего не перепутай. Деньги возьми из сейфа. Потом сверю.

Я пробежал глазами перечень. Хинин, салициловая кислота, настойка опия, камфора, глицерин, масло какао, ланолин, спирт винный ректификованный, вазелин, тальк, эфир серный, бромистый калий, настойка валерианы, экстракт красавки, нитрат серебра, йодоформ, коллодий, касторовое масло, порошок ликоподия… Много чего.

Аптека Пеля на Седьмой линии Васильевского острова славилась на весь Петербург. Старинное заведение с тёмными дубовыми шкафами до потолка и с латунными весами на мраморных прилавках.

Провизор — сухонький старичок в пенсне и безукоризненно белом халате — принял мой список с профессиональным спокойствием.

— Для господина Извекова? — уточнил он.

— Да.

— Будет готово через полчаса. Присядьте, молодой человек.

Я опустился на стул у окна и стал наблюдать, как двое помощников провизора — молодые ребята в серых фартуках — сновали между шкафами, доставая склянки, отмеряя порошки, переливая жидкости. Большая часть лекарств в аптеках того времени готовилась прямо на виду. Я в это время прохаживался по помещению и думал о своем пенициллине. Как он там, растет? Или ничего не получится? Лотерея, конечно. Будет обидно проиграть. Но если с первого раза ничего не выйдет, повторю эксперимент как-нибудь по-другому.

— Ваш заказ готов, сударь.

Провизор протянул мне объёмистый пакет из плотной коричневой бумаги, перетянутый бечёвкой. Я расплатился и вышел на улицу.

…Извеков принял пакет молча и удалился в свою «аптечную комнату». Так я называл небольшое помещение с кабинетом, где он хранил лекарства, весы, ступки и всё необходимое для изготовления своих «чудодейственных» снадобий.

Через полчаса он вернулся.

— Дмитриев!

Я встал.

— Отнесёшь по адресу. — Он протянул мне пакет. — Английская набережная, дом двадцать четыре, квартира пятнадцать. Скажешь: лекарства для дочери графа Батурина от доктора Извекова. Денег не бери, я с отцом девчонки сам договорюсь.

— Понял.

Пакет был лёгким.

— И не копайся, — добавил Извеков, уже отворачиваясь. — Одна нога здесь, другая там.

Английская набережная. Один из самых дорогих районов в Петербурге.

Я вышел на Литейный. Сентябрьский день выдался холодным, но ясным — солнце висело низко, заливая город косыми золотистыми лучами. Ветер с моря пробирал до костей, но я был ему даже рад после спёртого воздуха извековской квартиры.

На Литейном было многолюдно. Дамы в осенних пальто и шляпках с перьями, господа в котелках и цилиндрах, чиновники в форменных шинелях, гимназисты с ранцами. Проносились извозчики, грохотали по мостовой колёса экипажей, вдалеке гудел паровой трамвай — маленький танк-паровоз, а за ним три вагончика.

Затем на Невский. Здесь народу стало ещё больше.

Мимо Казанского собора, через Полицейский мост на Большую Морскую, а оттуда — к набережной.

И вот оно — море.

Нева разливалась широко, почти до горизонта. Другой берег казался далёким и призрачным, ветер нёс запах сырой воды и тины, чайки кричали, как на настоящем морском побережье.

Я остановился на минуту, глядя на свинцово-серую воду, на корабли у причалов, на шпиль Петропавловки, сверкающий в солнечных лучах. Волны бились о гранитные парапеты, разбрасывая холодные брызги.

Английская набережная тянулась вдоль воды строем особняков — один роскошнее другого. Дом двадцать четыре оказался шестиэтажным зданием с колоннами и лепниной на фасаде. Парадная дверь была украшена бронзовыми львиными головами, державшими в пастях массивные кольца.

Я поднялся по ступеням и дёрнул за шнур звонка.

Открыл пожилой швейцар в ливрее с золотыми галунами.

— К кому изволите?

— Квартира пятнадцать. Лекарства для дочери графа Батурина от доктора Извекова.

Швейцар окинул меня оценивающим взглядом, задержавшись на моём скромном пальто.

— Обождите.

Дверь захлопнулась у меня перед носом.

Я остался стоять на крыльце, чувствуя, как ветер с моря забирается под воротник. Пакет грел руки — или мне это только казалось.

Что за лекарства он приготовил? И для кого — для какой-то богатой девчонки с элитного квартала? Небось очередная капризная барышня с модной «нервной горячкой», которую лечат валерианой и постельным режимом, электротоками и временной отменой «балов и визитов».

А может, что-то серьёзное. Туберкулёз, скарлатина, дифтерит… Здесь, в девятьсот четвёртом году, дети умирали от болезней, которые потом лечились за неделю антибиотиками.

Дверь отворилась снова.

— Пройдите к графу Батурину, — сказал швейцар уже другим тоном, почти учтиво. — шестой этаж.

Я шагнул внутрь.

Парадное встретило меня мрамором и тишиной. После уличного шума — грохота пролёток, криков извозчиков, далёких гудков буксиров на Неве, эта тишина казалась почти осязаемой.

Пол выложен чёрными и белыми плитами в шахматном порядке. Каждый шаг отдавался гулким эхом под высоким лепным потолком. Стены, обшитые дубовыми панелями до середины, выше переходили в штукатурку цвета слоновой кости, украшенную золочёными медальонами. Широкая лестница с коваными перилами уходила вверх.

И лифт. Кабина помещалась в клетке из ажурного чугунного литья — виноградные лозы, переплетённые с какими-то фантастическими цветами. За узорчатой решёткой виднелась сама кабина, отделанная красным деревом, с бархатной скамеечкой внутри и маленьким зеркалом в бронзовой раме. Рядом стоял лифтёр в ливрее — пожилой человек с пышными седыми бакенбардами и выправкой отставного вояки.

— На какой этаж изволите? — спросил он, отворяя решётчатую дверь.

— На шестой.

Лифтёр кивнул, пропустил меня в кабину и закрыл за мной дверь. Внутри пахло машинным маслом и дорогими духами — очевидно, последняя пассажирка была дамой. Кабина дрогнула, наверху загудел электрический мотор, и мы поплыли вверх. Сквозь чугунные завитки я видел, как проплывают мимо этажи. Мелькали площадки, двери, бронзовые номера квартир. Механизм работал почти бесшумно, лишь тихо стучали шестерни да поскрипывали направляющие тросы.

На шестом этаже лифт остановился с лёгким толчком. Лифтёр отворил дверь и указал на единственную дверь на площадке — массивную, дубовую, с латунной табличкой, на которой было выгравировано: «Гр. Батуринъ».

Я позвонил. Где-то в глубине квартиры мелодично отозвался электрический звонок. Через полминуты дверь отворилась, и передо мной предстала служанка — женщина лет тридцати, в чёрном платье с белым передником и таким же белым чепцом. Лицо её было приятным, но строгим, как и подобает прислуге.

— Лекарства от доктора Извекова, — сказал я, протягивая пакет. — Для барышни.

Служанка взяла пакет, отнесла вглубь квартиры, но потом вернулась, причем с моим медицинским пакетом. Снова смерила меня взглядом и произнесла:

— Анна Николаевна просила, чтобы лекарства ей передали лично. Будьте добры пройти.

Я удивился. Но спорить, разумеется, не стал — в конце концов, желание больной девушки было понятно. Наверное, ей просто скучно, хочется видеть новые лица.

Служанка повела меня через переднюю в глубь квартиры, и я невольно замедлил шаг, осматриваясь. Квартира Батуриных поразила меня даже после роскошного вестибюля. Высокие потолки были расписаны амурами и облаками в итальянском стиле, огромные окна задрапированы тяжёлыми портьерами вишнёвого бархата. Паркет — наборный, затейливого рисунка, блестел, как зеркало. На стенах в золочёных рамах висели картины: пейзажи, портреты, какая-то батальная сцена. Мебель была из того же красного дерева, что и отделка лифта, — массивная, украшенная резьбой и бронзовыми накладками.

Мы миновали гостиную, где у камина белого мрамора стояли кресла и диван, обитые той же вишнёвой тканью, что и портьеры. На каминной полке тикали бронзовые часы — каретка в упряжке тройкой. Над камином висел большой портрет: молодая женщина в бальном платье, с диадемой в высоко уложенных волосах. Мать Анны, догадался я, в молодости.

Потом была столовая — длинный стол персон на двадцать, не меньше, сервант с посудой из саксонского фарфора, люстра из венецианского стекла. И наконец коридор, ведущий в жилую часть квартиры, где стены были оклеены обоями в мелкий цветочек и где уже не пахло музеем, а жильём — лавандовой водой, вощёной мебелью, и еще, как мне показалось, лекарствами.

Служанка остановилась у одной из дверей и постучала.

— Войдите, — откликнулся слабый голос.

Комната, в которую я вошёл, была светлой — единственной по-настоящему светлой комнатой из всех, что я видел в этой квартире. Два больших окна выходили на Неву. Обои здесь были голубые, с серебристым узором, мебель — белая, лёгкая. На подоконнике стояли горшки с геранью, у стены — этажерка с книгами и фарфоровыми безделушками.

Лежавшей в постели девушке было лет семнадцать, не больше. Лицо — бледное, с нездоровым восковым оттенком, который приобретает кожа человека, давно не бывавшего на воздухе. Волосы — каштановые. Глаза, большие и тёмные, смотрели на меня с усталой надеждой. Красивая девушка. Что же с ней случилось?

— Эти лекарства от Алексея Сергеевича молодой человек принёс,- сказала служанка, подходя ближе.

— Благодарю, Глаша, — произнесла девушка. Голос её был тихим. — Оставь нас, пожалуйста. Я хочу сама посмотреть, что там прислали.

Служанка слегка нахмурилась, явно не одобряя такого решения, но возразить не посмела. Бросив на меня недоверчивый взгляд — ведь жутко неприлично оставлять юную девушку в компании незнакомца! — она вышла, прикрыв за собой дверь.

Я остался стоять посреди комнаты, не зная, что делать. Сесть без приглашения было бы невежливо, стоять столбом — глупо.

— Присядьте, — сказала девушка, указав на стул у кровати. — Не бойтесь, я не кусаюсь. И не заразна — уже давно.

Я сел. Пакет по-прежнему был у меня в руках.

— Вы секретарь Алексея Сергеевича? — спросила она. — Извеков отцу говорил.

— Да. Дмитриев. Вадим. Вадим Александрович.

— Анна. Анна Николаевна, — слегка улыбнувшись, представилась она в ответ. — Скажите, вы давно у него работаете?

— Несколько лет.

— И как вам? — в её голосе прозвучала тень иронии.

Я замялся. Говорить правду о своём работодателе его же пациентке было неуместно.

— Алексей Сергеевич — врач с большим опытом, — ответил я уклончиво.

— С большим опытом, — повторила девушка задумчиво. — Да, его все уважают. Отец ему верит полностью. Алексей Сергеевич лечил ещё моего дедушку.

Она замолчала, глядя в окно. На Неве медленно плыла баржа с дровами, ее тянул буксир с высокой чёрной трубой.

— Я болею уже три месяца, — произнесла она, не оборачиваясь. — Инфлюэнца, осложнённая катаральным воспалением лёгких. Так написано в моей медицинской карте. Я её читала.

Пневмония, понял я. То, что называли «воспалением лёгких» или «катаральной пневмонией».

— Жар был очень сильный, — продолжала она. — Две недели я почти не приходила в себя. Потом стало лучше, температура спала, кашель прошёл. Но встать я не могу. Нет сил. Совсем нет.

Теперь я все понял.

Бледный цвет лица, тёмные круги под глазами. Худые запястья, выглядывающие из рукавов ночной сорочки. Она дышала поверхностно, часто, но не от болезни лёгких, а просто потому, что даже глубокий вдох требовал усилий, которых у неё не было.

Постинфекционная астения. После тяжёлой инфекции организм истощён, и без правильного восстановления человек может месяцами, а то и больше оставаться в состоянии хронической слабости. Особенно, если его лечат неправильно.

— Алексей Сергеевич говорит, что мне нужен полный покой, — сказала Анна. — Абсолютный. Мне почти не разрешают вставать… хотя я и так едва могу ходить. Даже сидеть долго не разрешают. Говорят, организм в покое должен восстановиться сам. Но он никак не восстанавливается.

В её голосе не было жалобы. Просто констатация факта — усталая, даже безнадёжная.

— Развяжите пакет, пожалуйста, — попросила она. — Мне интересно, что там на этот раз.

Я развязал бечёвку, развернул плотную обёрточную бумагу. Внутри лежало несколько склянок, коробочка и записка.

— Прочитайте, — сказала Анна.

Я взял записку. Почерк Извекова — размашистый, самоуверенный.

«Бромистый калий — по чайной ложке раствора на ночь. Хлоргидрат. Камфорный спирт — растирания груди и спины дважды в день. Горчичники — на икры и спину через день. Режим: полный покой. Диета щадящая — бульоны, протёртые супы. Избегать волнений».

— То же самое, — сказала Анна, когда я закончил читать. — Уже три месяца — одно и то же. Бромиды, чтобы я лучше спала. Хлоргидрат, если бромиды не помогут. Камфора. Горчичники. Покой.

Я молча смотрел на склянки. Бромиды — успокоительное. При постинфекционной астении — бессмысленно, если не вредно: они угнетают и без того ослабленную нервную систему. Хлоргидрат — снотворное. Ещё хуже: он вызывает привыкание и делает человека вялым, апатичным. Камфора и горчичники — средства раздражающей терапии, чтобы «разогнать кровь». При пневмонии они имели какой-то смысл. Сейчас — никакого.

А покой — это худшее из всего. Полная неподвижность при астении — верный путь к тому, чтобы слабость стала хронической. Мышцы атрофируются, сердце отвыкает от нагрузок, организм «забывает», как функционировать нормально.

— Простите мне мою дерзость, — тихо сказала Анна, — но иногда кажется, что от этих лекарств мне только хуже. Что, если бы мне позволили хотя бы немного двигаться… хоть по квартире пройтись… может, силы бы вернулись?

Я поднял на неё глаза. Она смотрела на меня с той же усталой надеждой, что и в начале разговора.

Что я мог ей сказать? Что она права? Что всё, чем её лечат — пустышки и вредные снадобья? Что настоящее лечение — это совсем другое: регидратация, питание, постепенное увеличение физической активности, свежий воздух?

Я — секретарь. Мальчишка без медицинского образования. А Извеков — один из известнейших врачей Петербурга с двадцатилетней практикой. Если я скажу хоть слово против его назначений, это скорее всего дойдёт до него в тот же день. И тогда… а я еще и вчера вечером с ним вот так…

— Благодарю вас, что принесли лекарства, — сказала Анна, видимо, истолковав моё молчание по-своему. — Простите, что задержала. Просто мне… иногда хочется поговорить с кем-то. С тем, кто не смотрит на меня как на умирающую.

Я встал. Горло перехватило от её слов.

— Выздоравливайте, Анна Николаевна, — выдавил я.

Она слабо улыбнулась и отвернулась к окну. На Неве всё плыла баржа с дровами.

…Я шёл вдоль гранитного парапета, и злость кипела во мне.

Светило петербургской медицины по фамилии Извеков три месяца «лечит» эту девочку бромидами и покоем. Три месяца держит её в постели, запрещая двигаться, травит хлоргидратом и дает бессмысленную камфору. И получает за это, надо думать, весьма приличные деньги от её отца-графа. Да и не только деньги. Знакомство с таким человеком может помочь во многих вопросах.

А ей нужно совсем другое. Простейшие вещи. Питьё — много питья, но не простая вода, а регидратационный раствор, чтобы восполнить электролиты. Я бы мог легко его сделать… Еда — не «щадящая диета» из жидких бульонов, а нормальная пища: яйца, каши, кисели с крахмалом, отварное мясо, фрукты, овощи. И еще движение. Вставать. Ходить по комнате. Потом — по квартире. Постепенно, по чуть-чуть, но каждый день немного больше, чем вчера. Но главное — электролиты.

Вот так. Никакой алхимии, никаких чудодейственных снадобий.

Но кто меня послушает?

Я остановился, глядя на тёмную воду Невы. Очередная баржа скрылась за поворотом, буксир протяжно гудел где-то вдали.

Граф Батурин доверяет Извекову — тот лечил ещё его отца. Мать девушки, вероятно, во всём полагается на мужа. Сама Анна? Она и так подозревает, что лечение не помогает, но что она может сделать? Даже с постели встать не в силах.

А если я попробую что-то предпринять — пойду к графу, расскажу правду об Извекове — что тогда? Извеков уволит меня и уничтожит. Не физически, конечно, хотя Костров говорил, что он может пойти и на такое. Просто передо мной закроются все двери. Никаких экстернов, да и просто в университет я наверняка не поступлю. Путь в медицину будет закрыт навсегда. Костров про патологическую мстительность Извекова объяснил мне очень понятно. Возможностей для войны с медицинской мафией у меня нет.

Да и граф мне, разумеется, не поверит. «Здравствуйте, я секретарь доктора Извекова. У меня нет медицинского диплома и практики, но я понимаю, что он лечит вашу дочь неправильно. А как лечить правильно, знаю только я». Представляю себе лицо графа после такого.

То есть все вообще напрасно.

А я… у меня есть знания, которых нет ни у кого в этом мире. Знания, которые могут спасти тысячи жизней. Пенициллин. Антибиотики. Другие лекарства. Хирургические методы. Асептика и антисептика. Переливание крови и много чего еще. Сотни вещей, о которых здесь даже не подозревают.

Стоит ли рисковать всем этим ради одной жизни, циничным ледяным голосом говорило во мне что-то. Тем более, что шансов никаких. Ты просто не имеешь права поддаваться эмоциям.

НЕ ИМЕЕШЬ ПРАВА.

Я стиснул зубы.

Одна жизнь. Семнадцатилетняя девочка, которая лежит у окна и смотрит на Неву. Которая хочет просто встать, пройтись, но угасает от бессмысленного «лечения» шарлатана в дорогом сюртуке.

Одна жизнь против тысяч?

Арифметика выглядела безупречной. Холодной, жестокой, но безупречной. «Меньшее зло…»

Я медленно пошёл дальше. Ветер с реки пах водой, смолой и дымом. На Дворцовом мосту громыхала конка. Где-то кричали чайки.

Одна жизнь и тысячи жизней.

Но я по-прежнему видел бледное лицо с тёмными кругами под глазами. И тихий голос звучал в ушах:

«Иногда мне кажется, что от этих лекарств мне только хуже…».

Обратный путь до Литейного я проделал как в тумане. Ноги несли сами, а перед глазами стояло одно и то же: бледное лицо на подушках, тёмные разметавшиеся волосы, и этот взгляд — усталый, почти потухший.

В приёмной было пусто. Я повесил пальто, прошёл к своему столу и сел, уставившись в стену. Где-то за дверью кабинета гудел бас Извекова — значит, у него пациент. В другой день я бы уже стоял у замочной скважины, с любопытством подслушивая. Но сегодня мне всё равно.

У девчонки вся жизнь впереди. Но вместо этого — медленное угасание, которое может быстрым, мгновенным, если она подхватит какую-нибудь инфекцию. И никто не понимает, что происходит. Ни граф со своими деньгами, ни графиня с её слезами.

А ведь я мог бы её вылечить.

Дверь кабинета распахнулась. Вышел хорошо одетый господин средних лет, за ним Извеков, сияющий как медный самовар. Ты смотри, ожил к обеду.

— И не забудьте, голубчик, по три ложки после еды! — Он похлопал пациента по плечу. — Через неделю будете как новенький!

Пациент рассыпался в благодарностях и удалился. Извеков повернулся ко мне, и улыбка слегка увяла.

— Что это с тобой, Дмитриев? Сидишь как пришибленный. Доставил лекарства?

— Доставил, Алексей Сергеевич.

— И что граф?

— Его не было, отдал горничной.

— Ну вот и славно. — Он потёр руки. — Славное семейство. Будут у нас ещё долго… — Он хмыкнул и скрылся в кабинете.

Да уж. Будут долго.

Как расценивать его слова? Извеков не знает, как лечить такое состояние, или он и впрямь сознательно делает так, чтобы она не выздоравливала, чтобы использовать ее отца?

В любом случае, Извеков доволен происходящим.

Я понял, что начинаю его ненавидеть — не просто презирать, стараясь поменьше обращать внимания, а именно ненавидеть.

Буду надеяться, что мы с тобой, Алексей Сергеевич, встретимся немного при других обстоятельствах. Отличных от сегодняшних.

Но пока надо ждать и терпеть. Спешка только все погубит.

Я отвернулся к окну.

…Какая же она красивая. Даже сейчас, измученная болезнью, с запавшими щеками и синевой под глазами. Тонкие черты, высокий лоб, изящный изгиб бровей. И эти глаза — темные, огромные.

Хоть с окнами ей повезло. Не в черный двор-колодец, как у меня, а на Неву. На простор, на свет, на жизнь. Злая ирония — видеть из окна такую красоту и не иметь сил выйти к ней навстречу.

Часы пробили семь.

Я встал, собрал бумаги, заглянул к Извекову.

— Алексей Сергеевич, позвольте откланяться.

Он поднял голову от какой-то книги.

— А? Да-да, ступай. Завтра не опаздывай.

— Слушаюсь.

Я вышел на Литейный и побрёл в сторону дома.

А мысли всё там же. В той комнате. У той постели. Что делать? Как быть? Рискнуть, попробовать вылечить — поставить на кон всё, причем шансов на выигрыш почти никаких. Не рискнуть — значит просто смотреть, как девчонка погибает.

Я свернул на Суворовский. Здесь было совсем темно — фонарь на углу давно не горел, а луну скрывали тучи. Под ногами хлюпала грязь, где-то наверху ударила ставня.

Что же мне делать.

…Они выросли передо мной словно из-под земли. Две тёмные фигуры — одна повыше, другая коренастая, приземистая.

— Стой, — просипел тот, что повыше. В его руке тускло блеснуло лезвие. — Стой и не рыпайся.

Коренастый обошёл меня сбоку.

— Часы давай, — продолжал высокий. Голос у него был хриплый, простуженный. — И кошелёк. Может, тогда разрешу остаться живым.

* * *

От автора:

Постинфекционную астению порой считают чем-то нестрашным. «Ну да, после болезни сразу в себя прийти не получается». Однако в реальности это состояние представляет собой глубокий системный сбой. На клеточном уровне происходит критическое истощение энергетических резервов. Развивается вегетососудистая дистония, внешние раздражители провоцируют неадекватные сосудистые реакции и тахикардию. Истощенный организм вхолостую расходует энергию, которая необходима для клеточной регенерации.

Без терапии состояние рискует перейти в необратимую фазу. В те времена такое медленное угасание часто списывали на «сухотку» или «общую слабость конституции». Организм переходит в стадию глубокого катаболизма — начинается расщепление собственных мышечных тканей, что приводит к тяжелой эндогенной интоксикации. Терминальной точкой становится фатальный сбой в работе центральной нервной системы: из-за дефицита ресурсов мозговые центры перестают генерировать электрические импульсы, необходимые для поддержания работы сердца и дыхания.

Еще одной страшной угрозой является тотальное подавление иммунного ответа — «синдром открытых ворот». Организм становится крайне уязвимым для любой бактериальной агрессии. То, с чем иммунитет здорового человека справляется без проблем и даже без симптомов, теперь представляют летальную угрозу.

* * *

Концепция «меньшего зла» — ситуация безвыходного тупика, в которой человек вынужден приносить жертвы.

Впервые появилась в Древней Греции. Аристотель в «Никомаховой этике» касается идеи о том, что при выборе между двумя бедами меньшая из них является благом. В греческих трагедиях (например, в «Агамемноне» Эсхила) герои часто оказываются в ситуации, где любое решение ведет к катастрофе, и выбор «меньшего зла» становится единственно возможным.

* * *

Да уж, мысленно проговорил я. День завершается просто великолепно. И что теперь?

Правая рука медленно, нехотя потянулась во внутренний карман пальто.

— Вот так, вот так, — одобрительно протянул высокий, делая шаг навстречу. — Умный попался. Правильно. Надо делиться добром… с добрыми людьми!

Теперь я мог разглядеть его лицо. Зрелище не из приятных. Узкая физиономия с провалившимися щеками, словно выточенная из жёлтой кости. Редкие усы торчали клочьями. Щербатый рот. Глаза сидели глубоко, как у мертвеца. На лбу белел старый шрам, стягивавший кожу, отчего левая бровь была вздёрнутой.

Он осклабился и протянул руку вперед. Ничего опасного для себя он не ждал.

Я держал кошелёк, позволяя ему приблизиться ещё на полшага.

Грабитель потянулся за добычей — и в этот момент я ударил.

Левый хук я научился бить как-то сам по себе. Тренер говорил, что я с ним родился, насколько сильно и резко он у меня выходил. Такое не поставишь. Талант! Зачем тебе эта медицина, повторял тренер, мастер спорта международного класса, победитель и призер всевозможных чемпионатов. Займись делом, то есть боксом по-настоящему, обгонишь меня. Шутил, конечно, но правда в его словах была.

Кулак врезался точно в челюсть. Голова грабителя мотнулась, как у тряпичной куклы. Нож со звоном брякнулся на булыжники мостовой, а его владелец рухнул следом, не издав ни звука. Классический нокаут. По всем законам жанра. Судья может не считать. За десять секунд не встанет. Да и за пятнадцать. Скорее всего, даже нескольких минут не хватит. Удара не ожидал, подбородок задран — все условия для крепкого глубокого сна.

Кошелек из руки я так и не выпустил.

— Ах ты ж… — коренастый на мгновение опешил, но тут же пригнул голову и бросился на меня, выставив плечо, словно собирался сбить с ног.

Ножа у него не было — по крайней мере, в руках. Это хорошо.

— Много чести бить тебя кулаками, — пробормотал я, став в широкую стойку.

Он несся, словно бык, и напоролся на мой правый локоть. Я встретил его прямо в лоб, вложив в удар всю массу, уперевшись ногой в тротуар, как былинный богатырь, черпающий силу от матушки-земли (в моем случае от петербургской мостовой).

Раздался глухой стук. Словно деревянной колотушкой по арбузу.

Грабитель будто застыл на месте. Его глаза остекленели, ноги подогнулись, но он всё ещё стоял — по инерции, на одном упрямстве тупого тела. Классическое состояние «грогги», когда мозг уже отключился, а тело ещё не получило сигнал падать.

Я помог ему быстрее определиться.

Колено с хрустом врезалось в лицо грабителя. Голова запрокинулась, и он рухнул навзничь, раскинув руки. Упал рядом со своим длинным товарищем, почти голова к голове.

Некоторое время я стоял над ними, тяжело дыша. Руки от выброса адреналина немного дрожали. Сердце колотилось.

Я наклонился, подобрал нож. Дрянной, дешёвый, кухонный, с деревянной рукоятью и ржавым лезвием. Но горло перерезать и такого хватит.

Первым порывом было уйти. Просто развернуться и свалить, оставив этих двоих валяться в грязи. Ввязываться в разбирательства с полицией, привлекать к себе внимание не хотелось категорически.

Я сделал шаг в сторону Суворовского, но тут же остановился.

— Ну, это я отбился, — произнёс я вслух. — Хорошо. А кто-то ведь так не сможет! Да ещё и зарежут.

Я посмотрел на лежащих. Высокий не шевелился. Дышал, но явно не собирался приходить в себя в ближайшие минуты. Коренастый слабо постанывал.

— Нет, голубчики, — сказал я. — Придётся вам кое-куда отправиться. В места, не столь отдаленные. Вы уж извините.

Я набрал воздуха в грудь:

— Полиция!

Переулок ответил тишиной. Где-то далеко лаяла собака. В окнах ближайших домов — ни огонька.

— Полиция! — крикнул я еще громче, уже не особенно надеясь на успех.

Снова тишина.

— Караул!

Голос отразился от стен, заметался между домами, затих.

Я ждал. Ничего не происходило. Петербург, столица империи, культурный центр — а позови на помощь в темном переулке, и никто не высунет носа.

Климат, наверное, такой.

Прошла минута, может быть, две.

Коренастый зашевелился. Он перевернулся на бок, потом медленно, с трудом начал подниматься на четвереньки. Кровь текла у него из рассечения на лбу, заливая подбородок.

— Ну, сука… — прохрипел он, поднимая на меня мутные глаза. — Я тебя…

Его рука потянулась к карману.

Я не стал ждать, пока он закончит угрозу. Пинок в солнечное сплетение — не слишком сильный, но достаточный, чтобы он снова повалился на спину. Я залез в его карман и вытащил нож с наборной костяной ручкой

Грабитель корчился на земле, хватая ртом воздух. Удар в грудь выбил из него дух, и теперь он только сипел, безуспешно пытаясь вдохнуть.

— Лежи смирно, — посоветовал я. — Диафрагму отпустит через минуту.

Он не слышал или не понимал. Только хрипел и скрёб ногтями булыжники.

— Караул! — крикнул я снова. — Полиция!

И на этот раз я наконец-то услышал топот сапог.

Из-за угла вылетели двое городовых в шинелях и бляхах, а за ними, отставая, пыхтел какой-то дворник — видимо, решил поглядеть на представление, а может, и помочь. Дворники в Петербурге этого времени, как я понимаю, наполовину полицейские. Не назывались ли их должности как-то так: «старший дворник по особо важным делам»?

— Что тут? — рявкнул первый городовой — усатый, с красным обветренным лицом, оглядывая место битвы. — Кто кричал?

— Я кричал, не они, — ответил я, отступая на шаг от лежащих. — Эти двое напали на меня. Хотели ограбить. У одного был нож. Точнее, у обоих.

Городовой наклонился над высоким, потом перевёл взгляд на коренастого, который уже начал приходить в себя и дышать более-менее нормально.

— Ишь ты, — протянул он. — И как вы их так?

— Да вот так!

Каков вопрос, таков ответ.

Второй городовой (помоложе коллеги), присвистнул:

— Ловко!

Дворник держался в стороне, глядя на все с огромным любопытством.

— Ножи у вас? — спросил усатый.

Я протянул ему оба ножа.

— Вот, у этого, — я указал на высокого, — кухонный был. В руке держал, угрожал. А у второго в кармане лежал.

Городовой взял ножи.

— Вставай, — он пнул коренастого. — Хватит разлёживаться.

Коренастый, кряхтя, сел. Лицо у него было страшное — лоб рассечен, кровь по всей роже.

Усатый городовой вгляделся в него — и вдруг хмыкнул:

— Э, да я же тебя знаю! Федька Клык! Только вышел, а?

Коренастый молчал, глядя исподлобья.

— Что, опять за старое? — городовой покачал головой. — Не угомонишься никак?

Молчание.

— Ну-ну.

Городовые подняли обоих — высокий уже начал приходить в себя, мычал и мотал головой — и связали им руки за спиной верёвками. Наручники, похоже, дефицит.

— Вам, господин хороший, придётся с нами пройти, — сказал усатый мне. — Для порядка. Показания дадите.

Я, соглашаясь, развел руками. Этого следовало ожидать.

До полицейского участка было недалеко. Хорошо хоть пошли не в тот, куда приводили меня, когда оказался рядом от взрыва бомбы. Приземистое каменное здание с облупившейся штукатуркой, над дверью — фонарь и вывеска, буквы на которой почти стёрлись от времени.

Внутри пахло сыростью и табаком. Помещение тесное, с низким потолком, закопчённым от керосиновых ламп. У одной стены — длинная лавка, на которой сидели какие-то задержанные — оборванец с мутным взглядом, пьяный мастеровой, две женщины неопределённого возраста и профессии. У другой стены — конторка, за которой восседал дежурный — грузный человек с пышными бакенбардами и сонными глазами. Рядом с ним, за маленьким столом, скрипел пером писарь — молодой парень в очках, с чернильными пятнами на пальцах.

Со стены на все это с грустью взирал портрет государя. Висели какие-то объявления и расписание дежурств.

Моих грабителей усадили на лавку, в другой конец, подальше от прочих задержанных.

— Вот, — усатый городовой обратился к дежурному. — Нападение на улице. Двое на одного, с ножами. Этот — Федька Клык, недавно срок отбыл.

Дежурный посмотрел на меня, на грабителей, снова на меня.

— Сами отбились?

— Сам.

— Хм, — он оглядел меня с новым интересом. — И как же?

— Кулаками.

— Двоих? С ножами?

— Не ожидали они.

Дежурный хмыкнул и кивнул писарю:

— Пиши.

Писарь обмакнул перо в чернильницу и вопросительно уставился на меня.

Я рассказал всё как было — шёл домой, в переулке налетели двое, потребовали кошелёк и часы, у высокого был нож. Притворился, что подчиняюсь, и ударил. Потом набросился второй — тоже ударил. Хотел уйти, но решил, что нельзя оставлять таких гулять по улицам, позвал на помощь.

Писарь скрипел пером, время от времени переспрашивая. Имя, звание, род занятий, место жительства. Я отвечал.

— Так, — дежурный побарабанил пальцами по конторке. — Вот что, господин Дмитриев. Для верности бы вам жалобу подать. А то, знаете, времена нынче ушлые. Жулики законы знают лучше адвокатов. Напишут, что это вы на них напали, и поди докажи.

Я поморщился. Меньше всего мне хотелось ввязываться в судебные разбирательства.

— Да я бы…

— И потом, — продолжил дежурный, — ежели жалобы не будет, их, может, и отпустят скоро. А отпустят — так они опять за своё. На вас напали, не зарезали — повезло. А на другого нападут — не повезёт. Подумайте.

Я кивнул:

— Хорошо. Давайте бумагу.

Писарь выдал мне лист, перо и чернильницу и заполненный бланк — подсказку. Я присел на край лавки, подальше от всех задержанных, и начал писать, поглядывая на заполненный документ. «Его Высокоблагородию… сим покорнейше прошу…». И так далее.

Написал, подписал, поставил число.

Писарь принял бумагу, пробежал глазами, кивнул.

— Можете идти, господин Дмитриев. Ежели понадобитесь — вызовем.

Я поднялся и вышел.

Коренастый, Федька Клык, провожал меня взглядом. В глазах его не было ничего, кроме тупой злобы. Высокий сидел, свесив голову, — похоже, так до конца в себя и не пришёл.

Ночной воздух после духоты и запахов участка показался удивительно свежим. Я глубоко вдохнул.

До дома было минут десять ходьбы. Я шёл быстро, стараясь держаться освещённых улиц, хотя понимал, что вероятность второго нападения за один вечер стремится к нулю.

Дверь закрылась за мной с глухим стуком, отсекая промозглую сентябрьскую ночь. Я постоял несколько секунд в темноте, привыкая к тишине после уличного шума.

Тихо. Слава богу, тихо.

Никаких заунывных голосов, никакого бренчания по столу, никаких «духи говорят нам». Полина, по всей видимости, сегодня обошлась без спиритических развлечений. Или её клиенты разъехались. Или уже все закончилось. Я зажег газ и подошёл к подоконнику.

Мои чашки стояли в ряд. Ну-ка, что там…

Ржаной хлеб. Просто ржаной хлеб. Чуть подсохший по краям, но без единого признака плесени.

Другие чашки — то же самое.

Ничего.

Я вернул блюдца на место. Это совершенно нормально. Нужно подождать. Споры должны осесть, прорасти, образовать мицелий. Потом — если повезёт — среди десятков видов плесени окажется тот самый Penicillium notatum. Или chrysogenum. Или какой-нибудь из их родственников, способный выделять пенициллин. Если, опять-таки, повезёт.

А потом я снова увидел глаза той девочки.

Огромные, тёмные. Бледное, почти прозрачное лицо. Тонкие руки на одеяле.

Если я вмешаюсь, и об этом станет известно, то все. Все мои планы, все мои надежды, всё превратится в прах. Я не смогу спасать людей.

Но что будет с ней, если я оставлю все, как есть?

Девчонка может умереть. От сердечной недостаточности. После инфекции может развиться воспаление сердечной мышцы, в итоге внезапная смерть, даже во сне.

В документах так и писали:

«От слабости сердца после перенесённой болезни».

Или от повторной инфекции.

Организм не восстановился, и легко может появиться повторная пневмония, туберкулёз и что-нибудь еще. И это уже будет смертельно.

Даже простое истощение, зашедшее слишком далеко, может убить.

Все скажут: «Такая трагедия, такая молодая». И Извеков будет стоять над гробом с печальным лицом, и отец будет жать ему руку: «Спасибо, доктор, вы сделали всё возможное».

Я отошёл от окна и снова сел на кровать.

Регидратационный раствор. Самое простое, самое базовое лечение. Что интересно, он в примитивной форме появился еще в тридцатых годах девятнадцатого века в Европе во время эпидемии холеры, но потом почти не использовался, и ОРС (Oral Rehydration Solutionстал, оральный регидратационный раствор) стал стандартом только во второй половине двадцатого века.

Пошло всё к чёрту.

Я резко поднялся.

Спасу девочку. Попробую. Что будет, то будет. Пропади они пропадом, все эти осторожности и правильные депрессивные философии.

Я вытащил из ящика стола огрызок карандаша и клочок бумаги.

Поехали!

В основе лечения тяжелой астении лежит не поиск сложных фармакологических стимуляторов, а банальное, но экстренное восстановление водно-электролитного баланса и объема крови.

Глюкоза дает центральной нервной системе и миокарду чистую, быструю энергию, необходимую для базового выживания клеток. Одновременно с этим резко восполняется объем циркулирующей крови. Натрий и калий возвращают нервным волокнам способность нормально генерировать и проводить электрические импульсы.

Для всего этого нужен регидрационный раствор. Его формула очень проста.

Чистая кипячёная вода — один литр. Это основа. В ней будет все растворяться. Литра на сутки хватит, а потом я принесу еще. Тащить сразу большую емкость на неделю не стоит. Выглядеть это будет жутковато, а мне еще надо убедить девчонку пить мое «снадобье» и сделать так, чтоб дальше не бросила. Психология здесь очень важна.

Поваренная соль — три грамма. Где-то половина чайной ложки. Восполнит потерю натрия и хлора, поддержит осмотическое давление в тканях.

Сахар — двенадцать-пятнадцать граммов. Одна столовая ложка. Глюкоза необходима для транспорта натрия через кишечную стенку. Без неё соль просто не усвоится.

Пищевая сода — два с половиной грамма. Скорректирует ацидоз, который неизбежно развивается при истощении. Организм закисляется, и это нужно компенсировать. Лучше бы цитрат (соль лимонной кислоты), но его я сейчас не достану.

И хлорид калия — полтора грамма на литр. Калий критически важен для работы сердца и мышц. Его можно купить в любой аптеке — продаётся в малых дозах, я его уже видел. Безо всяких рецептов, просто так. Хотя о его важности для сердца, скорее всего, мало кто сейчас понимает.

Я перечитал записку. Всё верно. Почти классический рецепт ВОЗ, только без готовых пакетиков с порошком.

Вкусного в этой смеси ничего нет. Солоновато-сладкая вода с привкусом соды. Но пить можно. И если девочка будет выпивать все это за день…

А потом можно будет улучшить формулу. Заменить сахар на мёд — в нём есть фруктоза и микроэлементы, которые лучше усваиваются истощённым организмом. Добавить лимонный сок — источник витамина C и дополнительного калия, да и вкус станет приятнее. Вместо простой воды использовать рисовый отвар — крахмал расщепляется медленнее сахара, даёт стабильный приток энергии без резких скачков.

Но для начала — базовый раствор. Самое простое. Самое необходимое. К тому же, так больше похоже на настоящее лекарство. Сразу с медом и рисом — может напугать. Дескать, деревенское лечение. Образованный Петербург этого не любит.

Ага, точно.

И поэтому он с важным видом употребляет бромиды, мыщьяк и все такое. От деревенских рецептов больше пользы хотя потому, что от них меньше вреда.

Хотя, если в каком-то рекомендуются сорвать бледную поганку и мелко покрошить…

Ладно, хватит размышлять о постороннем.

Я спрятал записку в карман сюртука.

Куплю в аптеке хлорид калия. Приготовлю раствор. Принесу его той девочке. Скажу, что Извеков прислал новое лекарство. Или что это от меня лично, в качестве… чего? Благодарности за что-то? Не, это глупости. Пусть будет от Извекова. Главное — чтобы она начала его пить. И ее папаша не решил бы спросить у Алексея Сергеевича, что это за новое средство, такое непохожее на всевозможные бромиды, принес его секретарь. Тогда беда.

Объяснить Анне будет сложно. Очень сложно. Но я попробую. Девочка она умная, понимает, что то, что приносили раньше, не действует. Правда, у нее есть еще и родители. Папа — богатый и при власти. На таких доводы разума могут действовать плохо, когда они исходят от тех, кто ниже в «табели о рангах».

Ну будь, что будет. Может, хоть несколько дней попьет раствор и увидит, насколько стало лучше. Половина дела тогда уже будет сделана.

Я стянул наконец сюртук, повесил его на спинку стула. Расстегнул воротник рубашки. Подошёл к умывальнику, плеснул в лицо холодной воды, а потом улегся спать. Завтра будет непростой день.

Какая же она всё-таки красивая.

Я должен её спасти.

* * *

Как обычно, дребезжащий звон будильника вонзился в сон, как ржавый гвоздь. Я вслепую нашарил рукой холодный металл корпуса и с размаху хлопнул по нему. Настала тишина. Какое счастье!

Несколько секунд я лежал неподвижно, по обыкновению глядя в потолок с паутиной трещин в штукатурке. Серый утренний свет едва пробивался сквозь мутное окно. Где-то внизу громыхали ведра. Кто-то из жильцов не спит уже давно.

Скоро начну ненавидеть этот будильник. Маленький медный тиран с облупившейся эмалью на циферблате каждое утро вырывал меня из спокойного забытья и швырял в суровую реальность. Впрочем, валяться некогда.

Откинув тонкое одеяло, я сел на кровати и поморщился от холода. Сентябрьское утро забиралось под рубашку ледяными пальцами. Рядом выстроились мои чашки с хлебными корками — в полумраке казалось, что они чуть заметно мерцают. Но это игра воображения.

Встав, я отошёл к свободному углу комнаты и начал разминку. Круговые движения руками, наклоны, приседания — тело постепенно просыпалось, разгоняя по жилам застоявшуюся кровь. Потом отжимания: двадцать, тридцать, сорок, пятьдесят. Мышцы горели приятной болью.

Выпрямившись, я принял боксёрскую стойку. Левой, правой, левой. Уклон, нырок, хук снизу. Кулаки рассекали воздух с тихим свистом.

А теперь попробую кое-что новенькое.

Я отработал несколько прямых ударов ногой — осторожно, помня о тесноте комнаты. Вроде получалось. Удар коленом, боковой удар.

Затем я оттолкнулся от пола и выбросил ногу в прыжке. Носок просвистел в опасной близости от стены.

Нормально!

Конечно, до того уровня, которого я хочу достичь, мне пока далеко, но вчерашняя стычка с грабителями показала: в этом городе умение постоять за себя — не роскошь, а необходимость. Полиция полицией, но до её появления нужно ещё дожить.

Потом я оделся и спустился на первый этаж.

Кухня Графини встретила меня запахом подгоревшей каши. За длинным столом уже сидели двое жильцов — чиновник и молчаливая Полина-медиум.

— Доброго утречка, Вадим Александрович! — Графиня, вытирая руки о фартук, кивнула на свободное место. — Садитесь, садитесь.

Я сел и принялся за завтрак, обдумывая предстоящий разговор. Аграфена — женщина практичная, лишних вопросов задавать не станет. Но выглядеть глупо не хотелось.

— Тут дело такое, — начал я, когда другие жильцы разошлись, — мне бы у вас кое-что прикупить. Сахару немного, соли и… соды, если имеется.

Графиня подняла брови, но, к моему облегчению, спрашивать не стала.

— Сода-то есть, как не быть. Для стряпни держу. — Она открыла буфет и принялась доставать бумажные кульки. — Соли сколько?

— Немного. Пару горстей.

— А сахару?

— Столько же. И соды.

Она отмерила нужное, завернула в обрывки бумаги и протянула мне:

— Три копейки за всё будет справедливо.

Я расплатился.

— А зачем вам, Вадим Александрович, ежели не секрет? — всё-таки не удержалась Аграфена.

— Надо, — ответил я как можно безразличнее.

— Ну, надо так надо, — она пожала плечами и принялась собирать посуду со стола.

Тут я впервые обратил внимание на ее руки. Покрасневшие, с трещинами на пальцах. Явный дерматит.

— Прошу прощения, а руки не болят? — осведомился я.

Графиня грустно посмотрела на меня.

— Болят, как им не болеть… Фельдшер сказал — «разъедание кожи, мокнущая рука». Да я это и без него знаю. У многих такое… От воды руки болят, больше не от чего. Уж чего я с ними не делала. И спиртом сушила, и золой, и керосином… но не помогает.

— Надо не так, — сказал я. — Болезнь называется — «контактный дерматит». Никакой спирт с керосином и золой тут не поможет. Нужны жирные мази — вазелин или ланолин, нужно давать рукам отдохнуть от воды, стараться использовать теплую, а не холодную воду (греть, если есть возможность), и надевать перчатки для защиты, хоть самые простые, тряпичные. Они защитят от трения, когда моется посуда, на кожу попадет меньше мыла, контакт с водой менее агрессивный, и под печатки можно нанести вазелин.

— И поможет? — с сомнением спросила Аграфена. — Мож я все-таки керосинчиком….

— Никакого керосинчика! И спиртика! Спиртик постоянно на кожу еще хуже, чем постоянно его внутрь! Поможет обязательно, хоть и не на второй день. Не надо ничем сушить!!!

— А откуда вы это знаете? — продолжала сомневаться Аграфена. — Раньше-то многие у вас спрашивали, чем лечиться, а вы только отмахивались, говорили «я в медицине не разбираюсь»…

— Это было раньше, — отрезал я. — Тогда — не разбирался, а сейчас — вполне. Помогаю доктору Извекову, читаю медицинскую литературу. Дай бог, настоящим врачом стану. Таким, как Алексей Сергеевич! Толстым и уважаемым!

— О господи, — только и смогла сказать Графиня. — Ну, тады пойду в аптеку за мазями… и перчатки найду…

— Правильно! — согласился я. — А сейчас мне пора бежать, уже опаздываю.

Но я не опоздал и явился вовремя, как обычно.

Я занял своё место за конторкой и принялся разбирать бумаги. Принес что-то почтальон. Счета, письмо от какого-то профессора из Москвы, газеты.

В десять явился первый пациент — высокий, сухопарый господин лет пятидесяти с аккуратно подстриженной бородкой и холодными серыми глазами. На нём был безупречный вицмундир, на пальце поблёскивал массивный золотой перстень с каким-то гербом. Лицо высокомерное до предела. Невероятная уверенность в собственной значимости.

— Доктор Извеков? — осведомился он, даже не взглянув в мою сторону.

— Алексей Сергеевич сейчас примет вас, — ответил я, поднимаясь. — Как прикажете доложить?

Чиновник удостоил меня мимолётным взглядом — так смотрят на мебель или прислугу.

— Надворный советник Журов. И поторопитесь, любезный, у меня мало времени.

Ишь ты. Надворный советник — это гражданский аналог подполковника. Большой человек! Во всяком случае, таковым себя этот клоун считает.

Я доложил Извекову и провёл Журова в кабинет.

— Невралгия, — донеслось из-за двери. — Мучает уже третью неделю.

Я хмыкнул. Ну, сейчас ты получил средство. От невралгии и от лишних денег в кошельке. Причем от первого результат не гарантирован, а от второго поможет стопроцентно. «Надворного советника», скорее всего, недостаточно, чтобы Извеков испугался подзаработать. Подполковник — это вам, знаете ли, не полковник.

Голос Извекова зажурчал елейно и сочувственно — этот тон я уже выучил. Означал он одно: сейчас будет представление.

Через несколько минут Журов вышел из кабинета, бережно прижимая к груди небольшой флакон тёмного стекла. Извеков ему впарил свой эликсир.

Этого человека мне было абсолютно не жалко. Пей, надменный дурачок, а потом приходи за следующим флаконом.

Может, твой кошелёк и выдержит извековские расценки.

В обеденный перерыв я почти бегом добрался до ближайшей аптеки.

Колокольчик над дверью мелодично звякнул, и я оказался в царстве стеклянных банок и запаха лекарственных трав. За стойкой возвышался провизор лет сорока, в белом халате и круглых очках.

— Чем могу служить?

— Хлористый калий, — сказал я, стараясь говорить уверенно. — Граммов тридцать. Только не хлорат, не бертолетову соль, а именно хлорид, Kalii chloratum. И ещё мне нужен мерный сосуд. Три штуки. Стеклянные, с делениями, на литр или на полтора.

Провизор поднял бровь, но расспрашивать не стал — клиент есть клиент.

— Хлористый калий имеется. А сосуд… — он задумался, потом полез куда-то под прилавок. — Вот, извольте взглянуть. Стеклянная бутыль с делениями. Если для ваших целей не подойдет, могу предложить что-нибудь другое. Деления точные, аптекарской выделки.

Он выставил на прилавок стеклянную бутыль с широким горлышком и чёткими делениями, нанесёнными белой краской. Не самый изящный предмет, но для моих целей — идеально.

— Беру. Три.

Одну надо будет оставить у Ани, во второй приносить новый раствор, а третья — про запас. В делах должна быть надежность.

Расплатившись, я помчался домой.

В своей квартире я работал быстро. Литр кипячёной воды, три грамма поваренной соли, два с половиной грамма соды, полтора грамма хлористого калия, пятнадцать граммов сахара. Все, список закончился.

Я осторожно размешал смесь до полного растворения. На вид — обычная вода.

У меня был большой кожаный портфель, предназначенный для бумаг. Но бутылка в него вполне вместилась, даже с учетом того, что я на всякий случай обложил ее полотенцем.

Застегнув портфель, я выбежал на улицу.

Дорога до Английской набережной заняла быстрым шагом минут двадцать. Сентябрьское солнце пробивалось сквозь облака, по Неве шли баржи, у гранитного парапета прогуливались нарядные дамы с кавалерами.

С каждым шагом сомнения грызли всё сильнее, но я их отгонял. Все уже решено и все ясно. Девчонку надо спасать. Если сделать иначе, потом ты себе этого не простишь.

Впереди показался знакомый особняк с колоннами.

Пути назад уже не было.

Швейцар сделал вид, что не узнал меня. А может, и вправду не запомнил.

— Чего изволите? — осведомился он, окидывая взглядом мой скромный костюм и потертый портфель.

— Добрый день. Я от доктора Извекова, — произнёс я как можно спокойнее. — Вчера приходил с лекарствами для дочери его сиятельства графа Батурина.

Лицо швейцара смягчилось. Как у часового, которому верно произнесли пароль.

— А-а, от доктора, — протянул он. — Проходите. Шестой этаж. Там лифт, — он указал на железную клеть в глубине вестибюля.

— Ездил я уже в этом лифте, — пробормотал я так, чтоб швейцар не услышал.

Ссориться с ним мне было совсем не с руки. Вдруг что-то заподозрит. Может он здесь вроде нашего дворника Феди, только стучит не в полицию, а уважаемым жильцам. Взгляд-то у него умный, хоть и изображает беспамятство.

Как говорил Станиславский, «не верю»!

На шестом этаже я нажал на кнопку. Где-то в глубине квартиры раздалась уже знакомая трель. Надеюсь, родителей Ани дома нет. Особенно отца, знающего Извекова. Сказать ему мне будет нечего от слова «совсем».

Прошло несколько секунд, послышались шаги, и дверь отворилась. На пороге — Глаша, горничная, с которой разговаривал в прошлый раз. Она-то хоть меня признает?

— Чего вам угодно? — спросила она, с подозрением оглядывая меня.

— Добрый день. Я от доктора Извекова. Вчера приносил лекарства для Анны Николаевны, и сегодня снова принес.

Горничная нахмурилась:

— Так ведь раньше лекарства приносили люди раз в две недели, не чаще. А теперь что ж, каждый день ходить станете?

Я пожал плечами:

— Какое-то время да. Теперь так велено. Я только исполняю, что приказано.

Горничная помедлила, словно решая, впустить меня или захлопнуть дверь перед носом.

— Ну оставляйте тогда, — сказала она наконец, протягивая руку к сумке.

— Нет-с, — возразил я, отступая на шаг. — Мне бы с барышней переговорить. Тут лекарства новые, надобно объяснить, как принимать правильно.

Брови горничной поползли вверх.

— Я спрошу у нее, захочет ли она вас видеть. Она нездорова, почитай четвертый месяц из постели не встаёт. И к лекарствам полагается бумага с разъяснениями. Ну а если ее нет, я смогу Анне Николаевне передать все, что нужно. Ее надо не беспокоить, так доктор говорил.

— Знаю. Оттого и надо объяснить. Недолго, всего несколько минут. Спросите у нее, захочет ли она услышать разъяснения самолично.

Горничная колебалась. Я видел, как в её глазах борются подозрительность и нежелание брать на себя ответственность.

— Обождите здесь, — сказала она наконец. — Спрошу у Анны Николаевны, угодно ли ей вас принять.

Она исчезла в глубине квартиры, оставив меня в прихожей.

Горничная вернулась через минуту. На её лице читалось недовольство.

— Анна Николаевна просят вас к себе пройти, — холодно произнесла она. — Пожалуйте за мной.

Мы прошли по коридору, горничная остановилась у дверей комнаты Ани и постучала.

— Войдите, — раздался слабый голос.

Мы вошли.

Аня все так же лежала на кровати и перед окном.

— Это от доктора Извекова, — повторила горничная. — Говорит, лекарства новые принёс.

— Спасибо, Глаша, — проговорила девушка. — Оставь нас.

Горничная замялась:

— Анна Николаевна…

— Оставь, я сказала. Подожди за дверью.

Глаша неодобрительно поджала губы, но подчинилась. Дверь за ней закрылась.

Я подошёл к кровати. Девушка смотрела на меня выжидающе.

— Вы вчера приходили, — сказала она. — И сегодня пришли. Я не ждала вас. Какие-то еще лекарства?

Я кивнул и раскрыл портфель. Достал бутыль с прозрачной жидкостью и поставил на прикроватный столик, рядом с бронзовым канделябром и книгой.

— Это надо принимать вместо тех, что я приносил раньше, — сказал я негромко.

Анна приподнялась на локте, глядя на бутыль:

— Что? Как это понимать?

— Так и надо. От тех лекарств пользы не будет. А это — поможет. За несколько дней вам станет намного лучше.

Она смотрела на меня с недоверием:

— Вы… вы не от Извекова это принесли?

— Нет.

— Тогда откуда? И зачем?

— Я сам приготовил. Потому что вижу, что вы не поправляетесь. И знаю, почему.

Анна откинулась на подушки. Несколько секунд она молчала, переваривая услышанное.

— Вы хотите сказать… — начала она медленно, — что лекарства от Извекова мне не помогают нарочно?

— Я не знаю, нарочно или нет. Знаю только, что от них вам лучше не станет.

Девушка прикрыла глаза. Когда она заговорила снова, голос её звучал глухо:

— Я это чувствовала. Каждый раз после его микстур мне делалось хуже. Думала — так и должно быть, организм борется… Но нет. Мне становилось всё хуже и хуже.

Она открыла глаза и посмотрела на меня — теперь уже без недоверия, почти с отчаянием:

— Но почему я должна вам верить? Может, это вы хотите меня отравить?

— Можете не верить, — ответил я, решив добавить суровости. — Можете выбросить это и продолжать пить микстуры Извекова. Ваше право.

Анна долго смотрела на меня. Потом грустно усмехнулась:

— Нет у меня выбора, — сказала она тихо. — Я чувствую, что умираю. Медленно, но умираю. Те лекарства меня убивают. Может, ваше тоже убьёт — но хуже уже не будет.

Она помолчала и добавила:

— Неужели Извеков делает это специально? Он же теперь с папенькой какие-то совместные дела ведёт. Они часто встречаются, запираются в кабинете… А потом Извеков заходит ко мне, осматривает, качает головой и выписывает новые лекарства. Но они ничем не отличаются от старых.

Она повернула голову ко мне:

— Он хочет… чтобы папенька был связан моей болезнью? Чтобы зависел от него? Общался с ним из-за меня?

Я молчал. Эта девчонка совсем не глупа. Я это почувствовал и в первую встречу, и сейчас снова убедился. Лежала тут месяцами, слабела, но продолжала думать, наблюдать, делать выводы.

— Это мне неизвестно, — сказал я наконец. — Но знаю, что это вам поможет. Это — регидратационный раствор. В нем соли, глюкоза, вода. Ничего опасного. Ваш организм истощён, ему нужно восстановить баланс электролитов. Химия крови нарушена. И если токи как следует не проходят, как это порой бывает после инфекции, человек не может выздороветь. Но Извеков не доверяет новым средствам. Говорит, пусть они еще пройдут проверку. Но мы ждать не можем.

Я решил для важности добавить пару научных слов… хотя то, что я говорил, к науке имеет отношение весьма отдаленное. Но хуже от этого не станет точно. Цель нередко оправдывает средства. Если будет надо, я сейчас и не такое выдумаю! Сымпровизирую длинную безумную теорию и скажу, что она очень популярна в лучших домах Лондона и Парижа.

— Я не очень понимаю, что вы говорите. Но… это поможет? — спросила она с надеждой. — Правда поможет?

— Обязательно поможет, — ответил я уверенно. — Пейте понемногу в течение дня. Весь литр надо выпить до вечера. Завтра я принесу ещё.

Анна взяла бутыль, осмотрела её, потом повернулась и, не вставая и морщась от усилий, спрятала в ящик прикроватной тумбочки.

— Если мне станет лучше, — произнесла она задумчиво, — это надо скрывать. Иначе папенька расскажет Извекову… Папенька ему верит. Во всём верит. Скажет, что я теперь лечусь какой-то водой, и она помогает. А Извеков поднимает скандал, заявит, что он такого не выписывал, что это его секретарь занимается шарлатанством. Найдет, что придумать, как объяснить. Что это временное улучшение, а дальше будет совсем плохо, если немедленно не бросить.

Она посмотрела на меня:

— Да и у вас будут неприятности. Вы же его секретарь? Он вас просто убьет. Извеков не простит вам того, что делаете.

— Это моя забота, — вздохнув, ответил я.

— Тогда приходите завтра в это же время, — сказала Анна. — Родителей не будет дома. Да их почти всегда не бывает днем. А отца и вечером. Он вечно занят. Хотя может внезапно приехать. С ним бы вам лучше не встречаться. С Глашей я договорюсь, чтоб молчала, хотя это ей очень не понравится.

Она протянула мне руку — слабую, тонкую, почти прозрачную. Я осторожно пожал её.

— Спасибо, — прошептала она. — Не знаю, зачем вы это делаете, но… спасибо.

Я вышел из комнаты. Глаша проводила меня до двери, буравя спину подозрительным взглядом. Спустился на лифте, кивнул швейцару и вышел на набережную и почувствовал, что у меня свалилась с плеч гора.

Нева катила свинцовые воды. Ветер трепал полы моего пальто. Я шёл вдоль гранитного парапета и думал о том, какую опасную игру начал. Но сейчас у меня все получилось! Даже гораздо лучше, чем я думал. Аня все поняла с полуслова. До чего же умная девочка! Пока что все отлично, но надо быть готовым ко всему.

* * *

И не надо мне говорить, что один из важнейших элементов картинки здесь быть не может!)

Домой я вернулся уже в сумерках.

Поднимаясь по скрипучим ступеням, я думал об Анне. Девушка согласилась пить раствор. Теперь нужно каждый день, целую неделю, а то и дольше, приходить к ней, приносить свежую порцию. И при этом не попасться на глаза ни Извекову, ни, упаси боже, родителям девушки. Сложная задача, и кто знает, выполнимая ли вообще.

Четвёртый этаж встретил меня привычной тишиной. Я отпер свою дверь, вошёл в комнату и зажёг свет.

Первым делом я осмотрел мои чашки с хлебом. Ура! Плесень появилась и разрасталась! Пушистые серо-зелёные, желтые, серые островки покрывали некоторые куски. Другие отставали, но тоже подавали надежды. Некоторые держались нетронутыми, но их время придёт.

Я присел на кровать и вдруг замер.

Тишина.

Абсолютная, мёртвая тишина.

Я только сейчас по-настоящему обратил на это внимание. Четвёртый этаж, три квартиры — и ни звука.

Я встал и подошёл к двери. Открыл её, выглянул на площадку. Три двери. Моя квартира двенадцатая. Справа — одиннадцатая, напротив — десятая.

И в них никто не живет.

Я это, разумеется, знал, но не обращал внимания. На соседей и разговоры просто не оставалось ни времени, ни сил. Обычно я просто здоровался при встрече.

Но теперь это показалось мне странным. Доходный дом в центре города, пусть старый и плохонький — и почти целый этаж пустует? В Петербурге за каждый угол дерутся, здесь в подвалах живут семьями и чердаки переоборудуют под жильё. А тут — три квартиры, и только я один.

Меня охватило любопытство. Я спустился вниз, к Аграфене.

Она была у себя, на кухне — вечно она там возилась с чем-то. Эта женщина, кажется, никогда не отдыхала. Увидев меня, подняла брови.

— Что-то случилось, Вадим Александрович?

— Нет, благодарю. Я по другому делу. Скажите, а почему у меня на этаже никто не живёт?

Она с изумлением посмотрела на меня.

— Так про то все знают!

— Много работы, забываю все на свете. Скоро забуду, как меня зовут, и какой век на дворе, — пошутил я.

Аграфена поставила кастрюлю на плиту, вытерла руки о передник, продолжая глядеть на меня удивленным взглядом.

— Одиннадцатая — это не квартира, — наконец сказала она, понизив голос. — Её как чердак сделали, даже хуже. Там места нет совсем. Странно придумали, когда дом строили, ну да в этом городе всё возможно. Удивляться нечему. А потом еще и переделывали вроде как, стену подвинули. Это еще до меня было.

— А десятая?

Она перекрестилась.

— В десятой нечистая сила живёт.

Я не удержался от улыбки:

— Кто, простите?

— Нечистая сила, — повторила Аграфена совершенно серьёзно. — Вы не смейтесь, Вадим Александрович. Забыли что ли, как сами с этим соглашались.

— Да я соглашался так, чтоб не спорить… Не слишком я верю в привидения. А сейчас много изучаю медицину, и стал совсем научно смотреть на вещи. Прямо беда! Хочу все знать подробно.

Она нахмурилась.

— Много лет назад это началось. Квартира хорошая, две комнаты, кладовка при них — почти как третья. Окна во двор, тихо. Я её сдавала, люди жили. Только вот несчастье — все, кто там селился, быстро начинали болеть.

— Болеть?

— Именно. Жильцы — муж с женой, приличные люди — оба слегли. Думали, простуда. А потом жена умерла. Муж съехал, рассказывал, что в квартире как-то странно. Я решила — случайность. Пустила других. Те продержались три месяца. Опять болезнь. Потом студент поселился. С деньгами, родители обеспеченные, захотел большую квартиру, чтоб не в комнате ютиться. Говорил, прям как вы — суеверия всё это, мракобесие. Через полгода его на Волково свезли. И кроме этого еще было много чего.

Я слушал со скептическим выражением на лице.

— И вы решили, что это нечистая сила?

— А что же ещё? Даже священника звали, он квартиру освятил. Не помогло. Следующие жильцы тоже заболели, уехали, еле выжили. После этого я решила — всё, не буду грех на душу брать. Можно было бы, конечно, сдать кому-нибудь приезжему, обманом, они ведь не знают ничего. Но я так не могу. Совесть не позволяет.

— А что за болезни были у людей?

— Кашляли, постоянно болели, легкие портились… Силы у людей исчезали мгновенно, почти через неделю. Голова болела, насморк постоянный, сыпи… Нервы расстраивались, сердце выпрыгивало… Да все, что только бывает на свете! Спали — считай что и не спали, мерещилось в полусне не знамо что… Хотя, наверное, и не мерещилось. Всамделишно разные твари приходили и пили кровь из людей. Клялась мне женщина, что ночью к ней на грудь сел кто-то темный, с горящими глазами, и она задыхаться начала!

— Понятно, — сказал я задумчиво. — А квартира, значит, хорошая?

— Отличная. Две комнаты светлые… ну как, для города нашего светлые. И кладовка — в ней даже окошко есть, маленькое. Можно жить и жить, кабы не эта напасть.

Я кивнул Аграфене и поднялся к себе.

Нечистая сила. Надо же. В двадцатом веке, в столице — и такие суеверия. Хотя чему удивляться? Люди верят в то, чего не понимают. Болезнь без видимой причины, смерть без объяснения — конечно, это происки дьявола. Чего же ещё?

Но я в нечистую силу верил не слишком. Есть бактерии, вирусы, токсины, яды. Есть плохая вентиляция, есть утечки газа, есть отравленная вода. Есть десятки, сотни причин, по которым люди могут болеть в конкретном помещении. И ни одна из них не связана с потусторонним миром.

Я лежал на кровати, глядя в потолок, и думал.

Две комнаты. Кладовка с окном. Это было бы идеально для моих целей. Отдельное помещение под лабораторию, где можно создать хоть какое-то подобие стерильности. Место для оборудования, для материалов. Не эта крошечная комнатушка, где я сплю, ем и провожу эксперименты на одном и том же столе. Пенициллином я ограничиваться все-таки не собираюсь, и мне нужно место. Как оплачивать квартиру больше моей — вопрос второй… к нему я еще вернусь. Может то, что квартира «нехорошая», поможет сделать для меня скидку… почему бы и нет. Я вампиров и привидений не боюсь. Это они меня пусть боятся.

Решение созрело само собой. Я дождался, пока дом затихнет окончательно. Прислушался — внизу перестали скрипеть половицы, стихли последние голоса. Посмотрел на часы: половина двенадцатого. Самое время.

Я взял керосинку, спички и большую отвёртку, которую нашёл в ящике стола еще давно. Вот она и пригодилась. Не думаю, что замок мощный. Что-нибудь с ним сделать смогу.

Вышел на площадку. Тишина стояла такая, что было слышно, как где-то внизу капает вода. Я подошёл к десятой квартире.

Замок, как я и предполагал, оказался старым, проржавевшим. Видно, что его не открывали годами. Я вставил отвёртку в щель между дверью и косяком, надавил. Дерево затрещало, причем слишком громко в ночной тишине. Я замер, прислушиваясь. Никто не проснулся, никто не вышел на шум.

Ещё одно усилие — и язычок замка поддался. Дверь открылась с протяжным скрипом.

Я взял лампу и шагнул внутрь.

Готовый к отражению атаки нечистой силы, хм.

Шутки шутками, а отвертку держал, как кинжал, наизготовку. Забавная штука — психология. Будь ты хоть совсем смелый человек, атмосфера может давить так, что бессознательно приготовишься к тому, о чем знаешь, что его не может быть. Наши древние предки, заходя в пещеру, чувствовали себя неуютно, и это с тех пор впечаталось в гены.

Ну да ладно. Меня ведь сейчас никто не видит!

Первое, что я встретил за порогом — затхлость. Воздух здесь стоял неподвижно, наверное, уже несколько лет. Пахло пылью, сыростью, чем-то неопределённо-гнилостным. Я невольно задержал дыхание.

Но квартира действительно была хороша. Даже в тусклом свете были видны высокие потолки (повыше, чем у меня, в старых петербургских домах такое бывает), большие окна, просторные комнаты. Обоев на стенах — древние, но еще крепкие. Пол деревянный, местами чуть вспученный от сырости, но целый.

Я прошёл дальше, осматриваясь. Первая комната — гостиная, должно быть. Вторая — спальня, чуть меньше. И кладовка — действительно почти как комната, с маленьким окошком под потолком.

И — я не поверил своим глазам — выключатель на стене. Нет, не для газа! Я щёлкнул им — и под потолком загорелась электрическая лампочка. Тусклая, запылённая, но работающая.

Электричество. В пустующей квартире, которую не сдают уже несколько лет. Видимо, его просто не отключили — забыли или не посчитали нужным. Получается, эта квартира престижнее моей, и к ней провода протянули. Гм, даже не знал, что такое бывает. А электричество для моих опытов нужно очень. Газ светит тускло, а мне много чего рассматривать.

Я стоял посреди комнаты и смотрел по сторонам. Мрачно, сыро, пыльно — ну так квартира же заброшена. Это легко исправить. Протопить, проветрить, вымыть — и будет вполне пригодное жильё.

Никакой нечистой силы я, разумеется, не обнаружил. Ни чертей, ни призраков, ни даже мистических знаков на стенах. Обычная пустая квартира, разве что запущенная.

Эх, снова подумал я, мне бы такую. Это же совсем другое дело. Можно по-человечески устроить лабораторию. Отвести под неё одну комнату, оборудовать рабочее место, сделать более-менее стерильную обстановку. Вторая комната — для жилья. Кладовка — для хранения материалов и оборудования, или для еще каких-то опытов. Там даже окошко есть, можно тихонько вентиляцию через трубу организовать. Так, чтобы не напугать жильцов. Этаж у меня последний, вся отрава будет улетать на крышу.

Я потёр подбородок. Конечно, есть проблема — люди здесь болели и умирали. Но я не верю в нечистую силу (отвертка в руке не считается). Значит, есть какая-то реальная причина. Газ? Вряд ли. Вода? Возможно, но тогда болели бы и другие жильцы. Что-то в самой квартире? В стенах, в полу, в воздухе?

Это нужно выяснить. Но не сейчас, не ночью, при керосинке.

Я выключил свет, вышел из квартиры и прикрыл дверь так, чтобы со стороны не было заметно взлома. Замок, конечно, погиб смертью храбрых, но если не приглядываться — ничего не видно.

Вернувшись к себе, я лёг в постель. Сон не шёл. Я думал о квартире, о её мрачной истории, о возможных причинах болезней. И о том, как было бы хорошо получить это помещение в своё распоряжение.

Завтра, решил я, завтра нужно будет осмотреть всё внимательнее. Может быть, удастся понять, в чём дело.

А пока — спать. День был длинный, а завтрашний обещал быть ещё длиннее. Анна ждала своего лекарства, а плесень на подоконнике — моего внимания.

Я закрыл глаза и почти сразу провалился в сон.

…Утренний свет едва пробивался сквозь пыльное стекло, когда я закончил последнее упражнение и потянулся за полотенцем. Тело приятно гудело после зарядки. Голова прояснилась, я стал готов к любым неожиданностям, хотя их тут может быть так много!

Потом я сделал лекарство, положил бутылку в портфель и пошел на работу.

Однако все мысли были об Ане. Как она там?

…Первым пациентом оказался отставной полковник с подагрой. Извеков принял его в кабинете, до меня доносился его громкий, уверенный голос. Что-то о диете, о вреде красного мяса, о необходимости принимать колхицин, причем с большой осторожностью. Лекарство действительно работало, но токсичность его была высокой.

Полковника сменила дама средних лет в траурном платье — вдова, судя по всему. Нервное расстройство после смерти мужа. Извеков выписал ей настойку валерианы и ещё что-то, название чего я не расслышал.

Время тянулось невыносимо медленно. Я поймал себя на том, что снова и снова смотрю на часы над дверью. Одиннадцать. Половина двенадцатого. Без четверти двенадцать.

Помогает ли раствор? Пьёт ли она его, как я велел — маленькими глотками, каждые полчаса? Или забросила, решив, что это очередная бесполезная микстура?

Нет. Она умная девушка. Она почувствует разницу. Должна почувствовать.

Тут скрипнула дверь, и в приемной появился Кудряш.

— Здорово, Вадим, — он подошёл к моему столу, и я невольно напрягся. Чего ему нужно? Мы толком до этого не общались.

— Добрый день, Леонид.

Он смотрел на меня странно, будто прикидывая что-то в уме. Потом вдруг протянул руку и схватил меня за левое запястье.

На костяшках виднелась ссадина — память о вечерней встрече с грабителями.

— Ты что, боксёр? — Кудряш поднял на меня глаза. — Вот уж не знал это о тебе! Чего молчал?

Я высвободил руку.

— Не понимаю, о чём ты.

— Брось, — он усмехнулся, но хватку не ослабил. — И не говори, что неправда. Я в таких делах понимаю. Это, — он ткнул пальцем в ссадину, — не от падения и не от работы. Это когда кулаком в зубы. Причём сильно ударил, хорошо. Левой, хотя ты правша!

Врать не имело смысла. Кудряш, похоже, разбирался в теме.

— Да, — я нехотя кивнул. — Увлекаюсь немного. А ссадина — грабители напали недавно. Отбился. Ерунда, даже говорить не о чем.

— Отбился? — Кудряш присвистнул. — Ишь ты! А сколько их было? Они по одному не ходят! Уж я то знаю!

Фраза «уж я то знаю» прозвучала немного странно. Не удивлюсь, если эти знания из совсем первых рук.

— Двое.

Несколько секунд он молча смотрел на меня. Потом расплылся в широкой ухмылке и хлопнул меня по плечу.

— Молодец! Уважаю! Секретарь, значит, а кулаками работать умеешь… Интересно, интересно.

Он развернулся и пошёл к выходу.

Дверь закрылась.

Что он задумал? Не может быть, чтоб просто так затеял разговор. А вообще, ничего хорошего от него ждать не стоит.

Часы пробили полдень.

Английская набережная встретила меня холодным ветром с Невы и криками чаек. Я шёл быстро, держа в руках портфель.

Швейцар в доме на этот раз «узнал меня» и не стал допытываться о цели моего появления. Я поднялся на лифте, остановился перед уже знакомой дверью.

Сердце стучало чаще, чем нужно. Глупо, конечно, но что есть, то есть.

Я позвонил.

Дверь открыла горничная Глаша. Лицо опять недовольное. Дурочка, я Аню спасаю, но для тебя понять это слишком сложно, одни правила приличия на уме. Боже мой, мужчина пришел, какой ужас! Если б врач, то еще ладно, а тут какой-то молодой посыльный. Земля налетает на небесную ось!

— Это вы, — она посторонилась, пропуская меня в прихожую. — Барышня ждёт.

Я кивнул и прошёл по коридору к знакомой двери. Постучал.

— Войдите!

Голос Анны показался мне другим. Более живым, что ли.

Я толкнул дверь — и замер на пороге.

Она сидела. Не полулежа, как вчера, утопая в подушках, а сидела на кровати, не опираясь спиной. На щеках играл слабый, но заметный румянец. Глаза блестели.

— Вадим! — она улыбнулась. — Я так рада вас видеть!

— Анна, — я подошёл ближе, стараясь сохранять невозмутимость. — Как вы себя чувствуете?

— Лучше! — она даже всплеснула руками. — Намного лучше! Я сама не понимаю, что происходит. Вчера я выпила ваше лекарство — всё, как вы велели, маленькими глотками — и к вечеру почувствовала, что силы возвращаются. А сегодня утром кое-как я встала сама! Представляете? Без помощи Глаши!

Я позволил себе улыбнуться. Улыбкой сурового доктора. Надо «держать марку». Хотя это уже и лишнее — девчонка поняла, что я ее не обманывал. А надувать щеки… пусть Извеков этим занимается.

— Это хорошие новости.

— Хорошие? Это чудо! — она понизила голос до заговорщицкого шёпота. — Я никому не говорю. Папенька думает, что это лекарства доктора Извекова наконец подействовали. Я не стала его разубеждать. И я не сказала, что мне стало сильно лучше. Чуть, немного.

— Правильно, — я кивнул. — Пусть так и думает.

— Но я-то знаю правду! — её глаза сверкнули. — Это вы меня спасаете. Вы и ваше таинственное лекарство. Что это, Вадим? Что вы мне даёте?

Я достал из портфеля новую бутылку.

— Просто… укрепляющий раствор. Там соль, сахар, сода, калий, кипяченая вода… Ничего особенного. Вам нужно продолжать пить его — так же, небольшими порциями, несколько раз в день. И есть, когда появится аппетит. Бульон, белый хлеб, каша — что угодно. Никаких диет.

— Аппетит! — она рассмеялась. — Утром я съела целую тарелку каши и попросила добавки! Глаша удивилась дальше некуда. Но осторожней, вы ей не нравитесь. И говорите тише. Подслушивать под дверью она не будет, до такого не дойдет, она приличный человек, но все равно.

Я отвернулся, чтоб Аня не заметила, как у меня скривилось лицо после ее слов о том, что приличные люди под дверью не подслушивают.

— Кто вы, Вадим Александрович? — её голос стал серьёзным. — На самом деле?

Она смотрела на меня очень пристально.

— Я работаю секретарём у доктора Извекова, — пожал плечами я. — Вот и все… Некоторые его методы лечения мне не нравятся.

— Секретарём, — она задумчиво покачала головой. — Странный секретарь, который знает о лекарствах больше, чем именитый доктор.

Я промолчал.

— Впрочем, это неважно, — она снова улыбнулась. — Важно то, что вы помогаете мне. И я этого не забуду.

Повисла пауза. За окном кричали чайки, доносился далёкий гудок парохода.

— Я так люблю море, — вдруг сказала Анна, глядя в окно. — Когда я была маленькой, папенька возил меня в Ниццу. Там такая синева, такой простор… Знаете, о чём я мечтаю?

— О чём?

— О кругосветном путешествии, — она прижала ладони к груди. — Увидеть Индию, Китай, Японию… Острова в Тихом океане, где растут пальмы и песок белый, как сахар. Австралию, где живут странные звери, которые носят детёнышей в сумке. Америку… Весь мир!

— Вы обязательно увидите всё это, — сказал я. — Обещаю.

— Обещаете? — она лукаво прищурилась. — Смотрите, я запомню!

Я провёл у неё ещё несколько минут. Проверил пульс — почти ровный. Спросил о сне — спала хорошо, без кошмаров. Аппетит, как она сама сказала, вернулся. Все признаки указывали на то, что организм наконец получил то, чего ему не хватало, и начал восстанавливаться.

— Мне пора, — наконец сказал я, поднимаясь. — Завтра приду снова. Продолжайте пить раствор и есть. И лучше никому ни слова. Если дойдет до Извекова, будет беда.

— Ни слова, — она приложила палец к губам. — Это наш секрет.

Я вышел из комнаты, прошёл мимо горничной, спустился по лестнице — не лифтом же, черт побери! На улице глубоко вдохнул холодный невский воздух.

Получается. Не сглазить бы.

* * *

…Утром первым делом, ещё не умывшись, я осмотрел свои стекляшки с хлебом.

Островки. Сизо-зелёные, желтые, сероватые, похожие на крошечные бархатные подушечки, проступали на сероватом фоне мицелия. Я затаил дыхание, приблизив лицо почти вплотную к чашке. Характерная окраска, чуть припудренная, словно покрытая тончайшей пылью — споры. Плесень начала спороносить.

Я осторожно переставил чашку, чтобы рассмотреть её при лучшем освещении. Да, сомнений не оставалось: колонии Penicillium кое-где есть, и развиваются именно так, как должны были. Зеленовато-сизый цвет, концентрические кольца роста, характерная текстура — всё указывало на то, что я на верном пути.

«Превосходно», — тихо прошептал я, боясь спугнуть удачу.

Конечно, до настоящего пенициллина было ещё далеко. Но уже очень кое-что!

Вечером, когда вернусь с работы, начну первые пробы. Нужно проверить, как культура будет взаимодействовать с бактериями. Для начала — что-нибудь простое. Чем проще, тем лучше. Выбирать тут не приходится.

Я аккуратно накрыл плошки и отправился умываться.

Холодная вода взбодрила. Настроение, несмотря на пасмурное утро и предстоящий рабочий день у Извекова, было на удивление приподнятым. Может быть, дело было в плесени. А может быть, и в предстоящей встрече с Анной.

Какая же она замечательная. Её улыбка, её голос, её удивительная стойкость перед лицом болезни — всё это не выходило у меня из головы.

Я отжался пятнадцать раз на правой руке, потом столько же на левой. Очень неплохо! А дальше, надеюсь, будет еще лучше.

Одевшись и приведя себя в порядок, я занялся приготовлением раствора для Анны.

На этот раз всё было немного иначе. Вчера, возвращаясь с работы, я специально заглянул на рынок и в аптеку. Теперь на моём столе стояли: небольшая баночка светлого липового мёда, купленная у торговки, свежий лимон и пакетик риса. В аптеке я приобрёл «Гоммельский гематоген». В те времена он был не плиточный, а представлял собой флакон с густой темной жидкостью специфического сладковато-металлического вкуса.

Рис я отварил ещё с вечера, и теперь мутноватый отвар ждал своего часа в стеклянной бутылке. Я отмерил нужное количество, добавил щепотку соли, хлорида калия, чайную ложку соды, три ложки мёда вместо сахара. Размешал. Выжал сок из половины лимона, влил в раствор.

Жидкость в бутылке тут же отозвалась радостным шипением. Сода вступила в реакцию с кислотой, и на поверхности рисового отвара поднялась густая, пузырящаяся белая шапка.

Получившаяся жидкость выглядела куда более аппетитно, чем мой первоначальный вариант. Рисовый отвар придавал ей лёгкую молочную мутность, мёд — золотистый оттенок, а лимонный сок — едва уловимый свежий аромат. Я попробовал каплю на язык: приятно, чуть сладковато, с лёгкой кислинкой. Ане должно понравиться.

Лимонная кислота — не просто для вкуса. Она поможет лучшему усвоению минералов, а витамин C, пусть его там и немного, поддержит ослабленный организм. Мёд — природный антисептик и источник легко усваиваемых сахаров, куда полезнее рафинированного белого сахара. Рисовый отвар успокоит желудок и обеспечит дополнительными углеводами.

Гематоген тоже хорошая штука. Альбумин, полученный из бычьей крови -отличное средство при анемии и общем истощении. Анна наверняка страдает от пониженного гемоглобина после своей болезни, и гематоген поможет восстановить силы.

Я перелил раствор в чистую бутылку, тщательно закупорил и уложил в портфель рядом с гематогеном. Всё было готово.

К Аграфене на завтрак я спустился в прекрасном расположении духа. Графиня, как обычно, хозяйничала у плиты, помешивая что-то в большом котле.

— Доброе утро, Вадим, — кивнула она. — Каша нынче пшённая.

— Благодарю, Аграфена Тихоновна.

Я съел свою порцию, сразу расплатился и пошел на работу.

В одиннадцать явился первый пациент. Господин средних лет, невысокий, полноватый, с окладистой русой бородой и красным носом. Одет он был добротно, но без претензий на роскошь — сюртук хорошего сукна, начищенные, но слегка поношенные ботинки. Купец, определил я, или, может быть, приказчик в крупной конторе.

— Михайлов, — представился он, шумно сморкаясь в огромный клетчатый платок. — К Алексей Сергеичу. Продуло меня, будь оно неладно.

Я проводил его к дверям кабинета.

Когда пациент скрылся за дверью, я, в очередной раз повинуясь профессиональному любопытству, решил послушать. Мало того, что интересно, еще и просто необходимо знать, как здесь лечат. И пусть я в результате получу минус к карме, точнее, к статусу «приличного человека». Дело того стоит.

— … кашляю третий день, — жаловался Михайлов. — И в голове тяжесть, и кости ломит…

— Горло покажите, — пробасил Извеков. — Шире. Ещё шире. Гм-м… Так-так.

Ничего интересного. Обычная простуда, судя по симптомам. Я даже примерно знаю, что Извеков ему назначит. Не первый пациент при мне к нему с такими симптомами. Горячее питье, малина, спирт (водка) на ночь — да, именно так! Аспирин, антипирин, кодеин, камфора, полоскание содой, ментол в вазелине от насморка и тому подобное. А еще портвейн в качестве общеукрепляющего (серьезно!). Вместе с рыбьим жиром. Еще, как я читал, в те времена давали мышьяк в микродозах, но это уже только совсем «дикие» врачи, Извеков таким не занимался. В том, что мышьяк полезен (или хотя бы нейтрален) для здоровья, начинали ходить большие сомнения даже в самых твердолобых умах.

И тут я услышал:

— Боже мой!

Причем шепотом. Чтоб в кабинете не услышали.

Обернувшись, я увидел Леонида Кудряша — он заглядывал из приемной на меня с мерзкой улыбкой.

Как он подкрался? От двери до кабинета — почти три десятка шагов, и пол здесь паркетный, скрипучий. Но я не слышал ничего. Проклятье. Потерял я осторожность, и очень зря.

— Боже мой, — повторил Кудряш, притворно округляя глаза. — Секретарь подслушивает под дверью! Как нехорошо-то, а? Как некрасиво! Разве приличные люди подслушивают⁈

Я молчал. Сказать было нечего.

— Что скажет уважаемый доктор, если узнает? — продолжал Кудряш, смакуя каждое слово. — А? Нужен ли ему такой секретарь? Секретарь-шпион?

Последнее слово он произнёс почти по слогам, с издевательским удовольствием.

Я вернулся в приемную.

— Чего тебе нужно? — спросил я.

Кудряш по-прежнему улыбался.

— Ну-ну, Вадим Александрович, — протянул он примирительно. — Не горячитесь так. Об этом мы поговорим немного позже.

Он подмигнул мне, развернулся и пошёл прочь — неторопливо, вразвалочку, засунув руки в карманы. У двери обернулся:

— Всенепременно поговорим.

И исчез.

Я вернулся в приёмную и сел за свой стол, чувствуя, как бешено стучит сердце.

Проклятый Кудряш. Чего он хочет-то?

Шантаж — это первое, что приходило в голову. Но чем? Деньги? У меня их нет. Моё жалование — тридцать пять рублей в месяц, и большая часть уходит на комнату и питание. Даже если поведусь, отдавать почти нечего, и Кудряш это прекрасно знает. Глупо считать, что Кудряш затеял всё ради десятки. Не похож он на человека, которому нужны такие крохи. Платит ему Извеков явно побольше, чем мне.

Нет, тут что-то другое. А что — непонятно совсем.

Ладно, буду ждать. Когда-нибудь он соизволит объяснить, что имел в виду, заявив «всенепременно поговорим».

Когда стрелки часов подобрались к половине первого, я взял свой портфель.

…До дома Анны я шёл быстро, почти не глядя по сторонам. Думал о Кудряше, о его ухмылке, о грядущем «разговоре». Потом усилием воли отодвинул мысли в сторону. Сейчас важна Анна. Всё остальное — потом.

…Анна сидела в постели, подложив под спину подушки. Увидев меня, она улыбнулась.

— Вадим Александрович! А я уже ждала.

— Добрый день.

Я достал из портфеля бутылку с раствором и протянул ей.

— Сегодня попробуйте новый. Я его немного изменил.

Анна взяла бутылку, посмотрела на свет. Открыла, наклонилась над бутылкой.

— Выглядит иначе. И пахнет. Мёдом, кажется?

— Да. И лимоном. Так будет… полезнее.

Она сделала глоток. Потом ещё один. На её лице появилось удивление.

— Я к тому привыкла, — сказала она, — но это вкуснее! Будто и не лекарство!

Она засмеялась.

— И вот это, — я достал флакон с гематогеном. — Он поможет восстановить силы. Пейте по столовой ложке три раза в день.

Анна взяла флакон, повертела в руках, прочитала название.

— Я что-то слышала про него. Вроде он очень полезный.

— Да. Именно так.

— Спасибо вам, Вадим.

А потом она сделала то, чего я не ожидал.

Отбросив одеяло, Анна спустила ноги на пол и встала.

Я невольно шагнул вперёд, готовый поддержать её, если понадобится. Но она стояла сама — немного неуверенно, чуть покачиваясь, но стояла.

— Смотрите, — сказала она. — Я могу уже совсем хорошо ходить.

И пошла — медленно, осторожно, придерживаясь рукой за спинку кровати. Несколько шагов до окна, несколько обратно.

Длинная льняная сорочка доходила ей почти до щиколоток, непрозрачная, скромная. Но даже сквозь эту ткань угадывалась фигура — тонкая талия, бедра, прямая спина. Она была очень красива, несмотря на бледность и тёмные круги под глазами. Или, может, еще и поэтому.

Я отвёл взгляд.

— Это замечательно, — сказал я. — Вы быстро поправляетесь.

В дверь постучали. Анна замерла. Я тоже.

— Барышня? — раздался голос Глаши. — Вам чего-нибудь принести?

Анна бросила на меня быстрый взгляд и спешно вернулась в постель.

— Нет, благодарю. Мне ничего не нужно.

Шаги удалились. Анна вздохнула.

— Надо быть осторожней, — сказала она тихо. — Глаше не нравятся ваши приходы с каждым днем все больше. Она что-то подозревает. Хотя что она может подозревать? Ничего плохого мы не делаем…

Она хихикнула.

— Глаша сказала о моих появлениях вашим родителям?

— Нет. Пока нет. Я её просила. Дескать, мне становится лучше, чтоб не спугнуть удачу. Но…

Анна замолчала, подбирая слова.

— Но у нее свои взгляды на жизнь. И отца она боится. О таких вещах полагается ему говорить. А папенька в гневе страшен. Я смелая, но даже мне иногда жутко становится.

— Будем осторожны, — сказал я.

Анна кивнула. Потом снова улыбнулась.

— Спасибо вам. За всё.

Я откланялся и вышел.

Сентябрьские сумерки накрыли Петербург ранней тьмой. Я шёл по Литейному, ощущая приятную тяжесть свёртка во внутреннем кармане пальто — аптекарь завернул покупку в плотную бумагу, перевязал бечёвкой. Агар-агар, экзотический товар из дальневосточных морей, стоил недёшево — сорок копеек за небольшую коробочку, но без него мой план не имел смысла.

Агар-агар — похожее на желе вещество, добываемое из красных водорослей. Японцы и китайцы использовали его веками, но в европейской микробиологии он появился совсем недавно, когда Фанни Хессе — жена врача Вальтера Хессе, который работал в лаборатории Коха, предложила мужу заменить им капризный желатин. В отличие от последнего, агар застывает при комнатной температуре и не расплавляется при тридцати семи градусах — идеальных условиях для размножения бактерий. Желатин размягчался, растекался, превращая эксперимент в кашу, агар же держал форму.

Идея была потрясающей, но история ее появления мало кому известна.

Аптекарь удивился моей просьбе.

— Это для чего же вам, молодой человек? — поинтересовался он, протирая пенсне. — Обычно его кондитеры берут, для желе и мармелада.

— Для желе и беру, — нагло соврал я. — Любимая тетушка прислала рецепт из Бразилии, где так много диких обезьян.

Он почти незаметно улыбнулся, но свёрток выдал.

…Сизо-зелёные островки разрослись за день. Бархатистые подушечки спороносящего мицелия покрывали уже почти половину хлебной поверхности.

Я закатал рукава и принялся за дело.

Первым делом — питательная среда. Бактерии не растут на густом агар-агаре. Им необходим субстрат, богатый белками, углеводами, минеральными солями. Классический рецепт — мясопептонный бульон, но для моих целей сойдёт и что-нибудь более простое. Роль агара тут физическая — он загуститель и каркас, даёт ровную, устойчивую поверхность и удерживает влагу.

У меня был кусок говядины, купленный на рынке. Я нарезал его мелкими кубиками, залил водой в кастрюльке и поставил на печь. Пока бульон закипал, я занялся посудой.

Еще я купил двенадцать новых кристаллизаторов и простерилизовал, как мог.

Бульон варился полчаса. Я процедил его через фланелевую тряпку, отжал, процедил снова. Жидкость получилась янтарной, почти прозрачной, с лёгким жирным отблеском на поверхности.

Теперь — агар.

Я вскрыл аптекарский свёрток. Внутри лежали полупрозрачные полоски, похожие на высушенные водоросли — собственно, они ими и были. Я отломил кусок примерно в половину ладони, покрошил его в горячий бульон и принялся помешивать.

Агар растворялся медленно, неохотно. Я подлил ещё кипятка, увеличил огонь. Постепенно жидкость загустела, стала тягучей. Я довёл её до кипения — это важно, кипячение убивает бактерии, которых в комнатном воздухе миллионы, и снял с огня.

Разливка требовала быстроты. Агар застывает при сорока градусах, а мне нужно было успеть распределить его по чашкам ровным слоем.

Десять чашек, десять кругов мутноватого бульона. Я накрыл их крышками и отставил в сторону — остывать и застывать.

Пока агар схватывался, я занялся инструментом для забора материала.

В лаборатории Коха использовали платиновые петли — тонкую проволоку, согнутую на конце колечком. Платина не окисляется, легко стерилизуется в пламени. У меня платины не было (дороговато как-то), но имелась стальная вязальная спица. Я отрезал кусок проволоки, согнул петлю, обмотал кончик ватой. Получилось грубо, но функционально. Потом сделал еще несколько петель.

Агар застыл через полтора часа. Я осторожно приподнял тарелку с одной из чашек — поверхность блестела, упругая, как холодец. Идеально.

Теперь — самая неприятная часть.

Я сел на стул, запрокинул голову.

Мазок из зева — процедура, не изменившаяся за сто с лишним лет. Нужно провести тампоном по миндалинам и задней стенке глотки, собрать бактерии, которые там обитают. Стрептококки, стафилококки, дифтерийная палочка — целый зверинец патогенов живёт у нас во рту, сдерживаемый иммунитетом. Если пенициллин работает, он должен убить хотя бы часть из них.

Я открыл рот, прижал язык черенком ложки, чтобы тот не мешал. Рвотный рефлекс подступил немедленно, но я заставил себя терпеть. Ватная петля коснулась миндалины — левой, потом правой, — прошлась по задней стенке.

Готово.

Я вытащил петлю, стараясь не задеть зубы и язык. На вате осталась едва заметная влажность — слюна, слизь, миллионы бактерий. Там могут оказаться и грамотрицательные бактерии, и грибки, на которых пенициллин почти не действует, но я буду пробовать.

Теперь — посев.

Я приподнял крышку с чашки, поднёс петлю к поверхности агара. Движения должны быть лёгкими, зигзагообразными, — так бактерии распределятся равномерно, вырастут сплошным «газоном». Я провёл ваткой по желе, оставляя едва видимый след.

Бактерии невидимы. Пока. Через сутки-двое они размножатся, образуют колонии — мелкие точки, которые сольются в мутную плёнку. Если всё пойдёт по плану.

И вот — главное.

Я взял пинцет. Под перевёрнутой миской зеленела моя плесень. Осторожно, стараясь не повредить спороносящий слой, я стал отщипывать кусочки размером с ноготь мизинца с разных чашек и блюдец — так, чтобы использовать ее всех цветов и оттенков, а значит, разных видов, и переносить в чашки с агаром. Они ложились на блестящую поверхность, как островок на озеро.

Теперь — инкубация.

Бактериям нужно тепло. Идеальная температура — тридцать семь градусов, температура человеческого тела. В моей комнате было холоднее, но у печки воздух прогревался лучше. Я установил чашку туда придвинул поближе к тёплой стенке.

Две оставшиеся чашки — контрольные. Одну я засею, но без плесени; на другую положу плесень, но без бактерий. Так я пойму, что именно работает, — если работает вообще.

Теперь пара дней ожидания.

Что я увижу, если пенициллин работает?

В некоторых чашках, засеянных бактериями и плесенью, поверхность агара замутится, покроется колониями. Но вокруг зелёного островка останется прозрачный ореол, зона ингибирования. Пенициллин, выделяясь из мицелия, будет проникать в желе, убивая бактерии в момент деления. Они попытаются расти, но их клеточные стенки не смогут сформироваться, и они погибнут.

В чашке без плесени бактерии вырастут сплошным газоном, без прозрачных зон. Это докажет, что не агар убивает их, а именно плесень.

Простой эксперимент. Я проводил его сегодня, в сентябре 1904-го, в комнатке на четвёртом этаже доходного дома.

Если сработает — у меня будет доказательство. Не лекарство, — до лекарства ещё очень далеко, но доказательство, что я на верном пути. Что моя плесень производит вещество, убивающее бактерии. Что пенициллин — возможен.

Если не сработает…

Я отогнал эту мысль. Не сработает — буду пробовать снова, пока не получится. Рано или поздно должно выйти.

За окном совсем стемнело. Из двора тянуло сыростью и дымом — кто-то из жильцов затопил печь сырыми дровами. Я вдруг понял, что голоден; за весь день я съел только утренний завтрак у Графини и на бегу перекусил в полдень.

Сорок восемь часов. Может, меньше — стафилококк растёт быстро. Завтра вечером загляну, посмотрю, что получилось.

А если получилось… если вокруг плесени будет прозрачная зона…

Тогда начнётся настоящая работа. Выделение активного вещества, очистка, концентрирование. Тесты. Это все надолго.

Но первый шаг — в ближайшее время…

Я допил чай, погасил газ. Квартира погрузилась во тьму, только из печки красноватый огонек бросал неровные тени.

Но здесь, в тёмном тепле, бактерии уже начинали делиться. Одна клетка становилась двумя, две — четырьмя, четыре — восемью. Экспоненциальный рост, невидимый глазу. А рядом с ними, на кусочке хлеба, плесень выделяла в агар свой яд.

Война миров, которую никто, кроме меня, не видел.

* * *

Утром я шёл на службу, думая, что меня сегодня там будет ждать.

Мало мне было проблем с Извековым, так еще и Кудряш объявился. Обложили со всех сторон — слева врачи-мошенники, справа — бандиты. Не помню, Кох работал в таких же условиях? Скорее всего, нет. Но деваться некуда. Возможно, придется драться с Кудряшом. Слово за слово, и вперед… так обычно драки и происходят. Он, несмотря на некоторую полноту, кажется очень сильным. Того, кто напал на Извекова, сбил с ног, как куклу. И поволок к двери, будто он ничего не весил. Опасный человек, тут сказать нечего. И он, скорее всего, не один. Бандиты редко работают в одиночку.

Нет, денег Кудряш не захочет точно. Ему нужно участия в каком-нибудь тёмном деле. Другое просто нелепо.

…Минуты тянулись невыносимо медленно. Каждый звук в коридоре заставлял меня напрягаться — вот сейчас она стукнет, и в приемной появится фигура Кудряша с его вечной ухмылкой.

Но дверь долго не открывалась.

Пришёл Костров, рассеянно поздоровался и скрылся в процедурной. Потом явился первый пациент — отставной чиновник с головными болями, которого я записал ещё на прошлой неделе. Я проводил его в кабинет Извекова, вернулся, сделал пометку в журнале.

Около одиннадцати наконец-то появился Кудряш.

Он вошёл своей обычной развалистой походкой, окинул приёмную равнодушным взглядом. На мне его глаза задержались не дольше, чем на вешалке или на стуле для посетителей.

— Привет, — бросил он.

— Доброе утро, — отозвался я, стараясь, чтобы голос звучал ровно.

Кудряш хмыкнул, прошёл мимо моего стола к Извекову.

И всё.

Никакого разговора, даже никаких намёков. Не замедлил шаг, проходя мимо.

Ждет, скорее всего. Хочет помотать мне нервы. Ну, пусть попробует. Надолго это вряд ли затянется. Мне в этом случае тоже надо делать вид, будто все хорошо и я ничего не жду и не опасаюсь.

Кудряш появился ещё дважды.

В первый раз, минут через двадцать, он снова сходил к Извекову. Мельком глянул в мою сторону.

— Что, писарь, пишешь?

Я поднял голову:

— Работаю.

— Ну-ну.

Во второй раз — уже ближе к полудню — он вернулся, принёс Извекову что-то завёрнутое в коричневую бумагу. Снова прошёл мимо. Сказал:

— Погода нынче хорошая. Прям не осень, а лето. Потеплело.

Я кивнул.

Он исчез в кабинете Извекова.

Выглянув в окно, я увидел, что моросит дождь.

Действительно очень хорошая погода. Лучше некуда. Издевался Кудряш, что ли?

Ладно, сегодня у меня очередной визит к Ане. Бандиты — бандитами, а девчонку надо продолжать спасать.

В обед я спустился с лестницы, поднял воротник и быстро зашагал в сторону знакомого дома.

…Анна сидела в постели, укутанная в шаль, ее лицо её показалось мне чуть менее бледным, чем вчера. Или я выдавал желаемое за действительное?

— Вадим, — она улыбнулась. — Вы пришли.

— Да. Принес очередную порцию, — я достал бутылку из портфеля и поставил на столик.

— Глаша совсем извелась, — сказала Анна совсем тихо. — Спрашивает, почему посыльный от доктора сидит у меня так долго. Говорит, это ужасно неприлично. Она уже чуть не рассказала все матушке.

Я кивнул.

— Понимаю.

— Не сердитесь на неё. Она просто… — Анна замялась. — Она переживает о моей репутации. Молодой человек, незамужняя барышня…

— Глаша, как я понимаю, тоже незамужняя, — сказал я.

Аня тихонько засмеялась.

— Она мужчин боится и ненавидит их. Думает, что так правильно. Даже не знаю, с чего она так решила. Она… какая-то несовременная. Теперь другая эпоха. Раньше люди жили так скучно! Но она слушает, что я ей говорю. Хотя сейчас оказалась между двух огней. И тайну из ваших приходов делать нельзя, но и меня подводить — тоже.

— Да, — сказал я и вернулся к разговору о лечении. — Пейте раствор, как я говорил. Маленькими глотками в течение дня.

Она вздохнула.

Я встал, не дожидаясь приглашения задержаться. Каждая лишняя минута здесь — риск. И для нее, и для меня.

— Когда вы придёте снова? — спросила Анна.

— Завтра в это же время.

— Мне уже лучше, — сказала она, и в её голосе прозвучала нотка удивления. — Намного лучше. Голова совсем не кружится.

Я коротко улыбнулся.

— Очень хорошо.

Глаша проводила меня к дверям квартиры. Лицо мрачное, на меня старалась не смотреть. Моралистка чертова. Идиотка. Сколько проблем из-за таких дур.

Я уже спускался по лестнице, когда услышал внизу какую-то возню. Швейцар, до того мирно клевавший носом на своём стуле у входа, вдруг вскочил, заглянул через стекло двери и забормотал:

— Граф… граф приехали… Господи, граф Батурин приехали!

Он засуетился, одёргивая ливрею, торопливо провёл ладонью по седым бакенбардам и кинулся на улицу, едва не зацепив меня плечом. Я вышел следом — задерживаться в парадном не было ни малейшего смысла, скорее наоборот.

К дому подкатил тёмно-вишнёвый брогам (небольшая закрытая городская карета), запряжённый гнедой лошадью. Лак на дверцах блестел так, будто брогам только что выкатили из мастерской. Кучер в шинели с меховым воротником на козлах сидел прямо, как памятник самому себе.

Швейцар уже стоял у подножки, вытянувшись, сняв фуражку и прижав её к груди.

— С приездом, ваше сиятельство! — произнёс он так, будто от воли графа зависела его жизнь. — Добро пожаловать-с!

Дверца открылась, и из кареты вышел мужчина лет сорока пяти. Высокий, сухощавый, в отлично сшитом тёмном пальто, с тростью в левой руке. Лицо — словно вырезанное из камня: резкие складки у рта, тяжёлый подбородок, взгляд из-под густых бровей такой, что хотелось отступить на шаг, а лучше на два. Он скользнул глазами по швейцару, как по предмету мебели, коротко кивнул и двинулся к парадному.

На меня он не посмотрел вовсе. Я был для него пустым местом — случайный молодой человек на тротуаре, не стоящий внимания.

И слава богу. Сейчас мне это и нужно.

Я поправил воротник, повернулся и пошёл прочь по набережной.

Да уж. Лицо графа хорошо подтверждало слова Ани о том, что если он узнает, что с лечением дочери происходит что-то неладное, долго разбираться не будет. Достанется всем — и Ане, и Глаше, и Извекову, и даже мне. Хотя что он мне сделает? Не наймет же киллера, в самом деле. Пострадает прежде всего Аня — та, которую он, как мне кажется, очень любит. Мир видел много историй, когда любящие родители с наилучшими намерениями приносили беду своим детям, и большие шансы, что здесь случится еще одна.

Я вернулся на работу. Где-то через полчаса раздался звонок в дверь. Кто-то пришел, и я отправился открывать.

У входной двери стоял невысокий человек лет тридцати пяти, в потёртом, но аккуратном пальто, с портфелем под мышкой. Худощавый, чисто выбритый, с тёмными кругами под глазами. Волосы зачёсаны назад, но одна прядь упала на лоб, и он не поправлял её — стоял, почти прижавшись к стене, словно хотел занимать как можно меньше места. У меня опять включилась интуиция. Врач, уверенно сказала она, хотя объяснить свои выводы не смогла.

— Вы на приём к Алексею Сергеевичу? — спросил я.

Он вздрогнул, будто не ожидал, что к нему обратятся.

— Да… то есть нет, — он замялся, переложил портфель из-под одной руки под другую. — Скажите Алексею Сергеевичу, что Разуваев пришёл. Он поймёт.

— Пройдите в приёмную, подождите там.

Мужчина неуверенно кивнул.

— Да… конечно…

Я пошёл к кабинету. Постучал, приоткрыл дверь. Извеков сидел за столом и читал газету.

— Алексей Сергеевич, к вам посетитель. Без записи. Некий Разуваев.

Извеков поднял голову. На лице мелькнуло небольшое раздражение.

— А, Разуваев. Давай его сюда. Наконец-то. Должен был ещё вчера прийти.

Я вернулся в коридор. Разуваев с портфелем в руке мялся в прихожей.

— Алексей Сергеевич ждет вас, — сказал я, указывая направление.

Он кивнул, торопливо пригладил ту самую прядь на лбу и пошёл к кабинету, постучал. Извеков произнес «войдите», затем дверь открылась и закрылась.

Я вернулся в приёмную, постоял несколько секунд и тихо подошёл к двери кабинета.

Голоса, как обычно, были слышны.

— … всё нормально там? — Это Извеков своим привычно-барственным тоном.

— Да-с, всё написал, Алексей Сергеевич, — Разуваев говорил быстро, тихо, торопливо. — Там про электричество, как вы просили. Сейчас это очень модно, вы очень точно подметили! Без вас бы не сообразил, о чем писать. Вы, как всегда, зрите прямо в корень. Я перепечатал набело, со ссылками на Duchenne и Erb, как полагается… Я знаю, как надо, чай не в первый раз…

— Угу.

Пауза. Шуршание бумаги. Извеков, видимо, пролистывал.

— Ну, молодец, — свысока, но одобрительно произнес Извеков.

Снова пауза. Длиннее.

— На, возьми. Заработал.

— Огромное вам спасибо, Алексей Сергеевич. Огромное. Я бы, право, без вашей помощи…

— Ладно, ладно, — оборвал Извеков. — Можешь идти.

Я быстро вернулся к столу и успел сесть и взять какую-то бумагу прежде, чем дверь кабинета открылась. Разуваев прошёл через приёмную, не глядя на меня. Вид у него был одновременно облегчённый и раздавленный. Как у человека, которому только что кинули подаяние.

Минут через пять в приёмную вошёл Извеков. Он держал в руке несколько отпечатанных листов.

— Вот, — он положил их на мой стол. — Отправь в «Медицинское обозрение». С сопроводительным письмом.

— Слушаюсь.

Он ушёл. Я взял листы.

Заголовок был отпечатан крупно, на отдельной строке: «Применение электрических ванн в терапии ревматических болей». Ниже — «А. С. Извеков. Санкт-Петербург».

'Предлагаемый метод основан на совместном действии двух терапевтических факторов — тёплой водяной ванны и слабого постоянного электрического тока. Пациент погружается в ванну с водою, нагретой до 28–30 градусов по Реомюру, после чего посредством двух угольных электродов, расположенных у противоположных краёв ванны, через воду пропускается постоянный гальванический ток силою от 5 до 15 миллиампер. Продолжительность процедуры составляет от двадцати до тридцати минут, курс — от десяти до пятнадцати сеансов.

Наблюдения, проведённые на двадцати трёх пациентах, страдающих хроническими ревматическими болями в суставах и мышцах, показали, что при сочетании гальванического тока с тёплой водою достигается значительное усиление питания тканей в области поражённых суставов. Тепло способствует расширению кровеносных сосудов и расслаблению мускулатуры, ток же, проникая через кожные покровы, оказывает дополнительное раздражающее воздействие на нервные окончания, чем вызывается прилив крови к глубоким тканям. Результатом является ослабление болей уже после третьего-четвёртого сеанса, а к концу курса — стойкое улучшение подвижности поражённых суставов…'

Я отложил листы.

Тёплая ванна помогает. Разумеется, она помогает! Как помогает любая тёплая ванна при ревматических болях. Расширение сосудов, расслабление мышц, уменьшение спазма. Ток тут совершенно ни при чём. Пятнадцать миллиампер через ванну воды — это физиологически ничто, рассеивается, не доходя ни до каких нервных окончаний в сколько-нибудь значимой концентрации. Двадцать три пациента (кстати, где они? Что-то я тут не видел ни одного!) почувствовали облегчение, потому что полежали в тёплой воде. Вот и весь секрет электрической ванны.

Но написано было гладко. Этот Разуваев, кто бы он ни был, своё дело знал. Ссылки на Duchenne de Boulogne, на Erb, оформление аккуратное, язык грамотный, научный, без дилетантских оборотов. Видно, что писал человек с медицинским образованием.

Человек, которому очень нужны деньги.

А Извеков — Извеков публикует это под своим именем. Для авторитета. Для веса в медицинском сообществе. Доктор, автор научных работ.

Я покрутил головой. Надо же — как давно это всё началось.

Затем нашёл в нижнем ящике стола папку с образцами сопроводительных писем. Там было и письмо в редакцию «Практической медицины» от прошлого года. Потом полистал записную книжку с адресами и отыскал «Медицинское обозрение» — редакция на Невском, номер дома, фамилия редактора.

Я заправил лист в «Ундервуд», выставил поля и начал печатать.

«Милостивый государь, имею честь представить на Ваше рассмотрение прилагаемую статью „Применение электрических ванн в терапии ревматических болей“ для возможного опубликования в журнале „Медицинское обозрение“…»

Стандартные обороты, просьба уведомить о решении редакции, адрес для корреспонденции.

Затем вытащил лист из машинки, дал Извекову расписаться, вместе со статьёй вложил в конверт и заклеил.

Finita la commedia.

…Потом Извеков уехал куда-то на прием, Костров приходил (зачем, не знаю), и быстро ушел, и я остался один в приёмной.

И у меня промелькнула мысль.

Императорская Военно-медицинская академия.

Она здесь, совсем рядом — если идти по Литейному до конца, перейти Неву по мосту, то сразу окажешься на Выборгской стороне, где раскинулись её корпуса. Там сейчас, возможно, в эту самую минуту читает лекцию кто-нибудь из тех, чьи портреты я видел в учебниках

Мысль показалась мне до того соблазнительной, что я не смог от неё отделаться. Что мешает мне пойти туда? Лекции для врачей и студентов — дело открытое, никакого особого разрешения не требуется.

Сейчас — эпоха становления медицины. Время, когда появляются не только методы лечения «электрическими ванными».

Рабочий день закончился, я запер кабинет и вышел на улицу. Несколько минут ходьбы.

Литейный мост открылся передо мной грандиозной чугунной конструкцией, переброшенной через тёмные воды. Фонари на нём уже горели, отбрасывая дрожащие отражения на рябую поверхность реки. Ветер здесь дул сильнее, трепал полы моего пальто, забирался за воротник. Я ускорил шаг.

На том берегу начиналась Выборгская сторона — район заводов, казарм и, конечно, Академии. Сойдя с моста, я сразу увидел её — огромный комплекс, раскинувшийся вдоль набережной. Главное здание с его строгим классическим фасадом, колоннадой и треугольным фронтоном внушало почтение. Это был храм медицинской науки, один из старейших и самых уважаемых в Европе.

Перед входом горели фонари, освещая широкие ступени. Несколько человек — судя по форменным тужуркам, студенты — как раз входили внутрь. Я пристроился за ними.

Швейцар — пожилой отставник с седыми бакенбардами и орденской колодкой на груди — окинул меня внимательным, оценивающим взглядом.

— Вы к кому, милостивый государь? Студент?

В голосе подозрительность. Времена нынче действительно неспокойные — анархисты, эсеры, война с японцами. Похоже, велено спрашивать, проверять, не пускать кого попало.

— Врач, — ответил я, доставая документы. — Дмитриев Вадим Александрович. На лекцию хотел бы попасть.

Швейцар глянул мой паспорт, пошевелил губами, читая. Потом вернул и чуть смягчился:

— Врач, стало быть… Что ж, проходите.

Надо бы визитку заказать, подумал я. «Врач В. А. Дмитриев» — это сразу снимет все вопросы. Визитная карточка в это время значит много, она — пропуск в приличное общество, знак принадлежности к определённому кругу. Проверять ее никто не будет.

— Скажите, а где сейчас лекции идут? — спросил я швейцара.

Тот сразу понял, о чём речь. Видимо, не я первый приходил послушать знаменитостей.

— Владимир Михайлович Бехтерев сегодня читают, — сказал он с явным уважением в голосе. — В большой аудитории, это вам по коридору прямо, потом по лестнице на второй этаж, там увидите. Уже началось, минут двадцать как.

Я поблагодарил и отправился туда, куда он сказал.

Коридор был широкий, с высокими потолками. Вдоль стен висели портреты — суровые лица в мундирах и сюртуках, основатели, светила, люди, чьими именами называли болезни и синдромы. Пирогов посмотрел на меня со стены, и я невольно замедлил шаг. Николай Иванович Пирогов — человек, который изобрёл военно-полевую хирургию, применил эфирный наркоз, создал атлас топографической анатомии. Он умер больше двадцати лет назад, но здесь, в этих стенах, его присутствие ощущалось почти физически.

Я поднялся по широкой лестнице с чугунными перилами. На втором этаже было оживлённее — из-за закрытых дверей доносились голоса, где-то смеялись студенты. Большую аудиторию я нашёл без труда — к ней вела отдельная двустворчатая дверь, и даже в коридоре был слышен хорошо поставленный голос лектора.

Я осторожно приоткрыл дальнюю от кафедры дверь и проскользнул внутрь.

Аудитория была амфитеатром — ряды скамей поднимались полукругом, и почти все места оказались заняты. Я быстро отыскал свободное место в заднем ряду и сел, стараясь не шуметь.

Владимир Михайлович Бехтерев стоял внизу, у кафедры.

Я увидел человека лет пятидесяти, крепкого сложения, с характерной бородой, с цепким взглядом. Он был в профессорском сюртуке. Много жестикулировал. Руки будто жили собственной жизнью — то взлетали, то замирали.

За его спиной на большой чёрной доске мелом были нарисованы контуры человеческого мозга — вид сбоку, с обозначением долей и извилин. Рядом — какие-то схемы, стрелки, латинские подписи.

— … и вот здесь, господа, мы подходим к самому существенному, — говорил Бехтерев. — Что есть сознание? Что есть личность? Материалисты скажут нам — электрические токи, химические реакции, движение молекул в нервных клетках. Идеалисты возразят — нет, это нечто высшее, неуловимое, данное нам свыше. Но мы с вами — врачи, учёные. Мы не можем довольствоваться ни тем, ни другим ответом. Мы должны исследовать.

Он повернулся к доске и постучал мелом по рисунку.

— Кора больших полушарий. Вот она, господа. Тонкий слой серого вещества, всего несколько миллиметров толщиной. И в этих миллиметрах — весь человек. Его память, его чувства, его мысли, его совесть, его любовь и ненависть. Повредите вот этот участок, — он очертил мелом область на рисунке, — и человек перестанет понимать речь. Повредите вот этот — и он потеряет способность узнавать лица. Повредите здесь — и добрейший семьянин превратится в жестокого, не знающего удержу эгоиста.

В аудитории стояла тишина. Я оглядел слушателей — по большей части люди зрелые, в сюртуках и вицмундирах, явно практикующие врачи. Но были и студенты, пришедшие сюда из любопытства.

Бехтерев отложил мел и повернулся к аудитории.

— Я расскажу вам случай из моей практики. Ко мне привели молодого офицера — храбреца, героя, который вернулся из Маньчжурии с ранением головы. Пуля прошла вот здесь, — он без суеверий показал на собственном виске. — Физически он выздоровел полностью. Но его невеста отказалась выходить за него замуж. Почему? Потому что это был уже другой человек. Тот, кого она любила, был весёлым, остроумным, галантным. Этот — мрачен, подозрителен, груб. Он помнит всё, что помнил прежний. Он узнаёт всех, кого знал прежний. Но он — не тот.

Бехтерев выдержал паузу.

— Где же тот человек, господа? Куда он исчез? В какую бездну провалилась его личность, его душа, если угодно? Я отвечу вам как учёный — она была наполовину разрушена вместе с теми нервными путями, которые пересекла пуля. Она прекратила существование так же, как прекращает существование мелодия, когда рвётся струна.

Он снова взял мел и начал рисовать быстрыми, уверенными движениями. На доске появилась схема нервных путей, расходящихся от ствола мозга к коре.

— Но есть и другая сторона медали, — продолжал он. — Мозг пластичен. Мозг способен учиться, перестраиваться, компенсировать потери. Мелодия остается в памяти и способна зазвучать снова. Я наблюдал больных, которые после тяжелейших повреждений восстанавливали утраченные функции — не полностью, но в значительной мере. Как это возможно? Соседние участки коры берут на себя функции погибших. Нервные пути прокладываются заново, как дороги в объезд разрушенного моста.

Он обвёл аудиторию взглядом.

— И вот что я хочу, чтобы вы запомнили, господа. Мозг — не машина. Мозг — живой орган, и он подчиняется законам жизни. А главный закон жизни — приспособление. Адаптация. Мы с вами, врачи, должны научиться помогать этой адаптации. Не просто ждать, пока природа сделает своё дело, но направлять, стимулировать, создавать условия. В этом будущее нашей науки.

Бехтерев говорил ещё около часа. Он рассказывал о своих исследованиях проводящих путей спинного мозга, о рефлекторной деятельности, о связи между душевными болезнями и органическими поражениями мозга. Он спорил с невидимыми оппонентами, цитировал по памяти немецких и французских авторов, чертил на доске всё новые схемы.

Когда лекция закончилась и слушатели потянулись к выходу, я остался сидеть. Интересно, черт побери. Все, что говорил Бехтерев, я знал, но тем не менее. Одно дело это просто знать, и другое — вот так слушать, прикасаясь к истории.

И еще надо заказать визитку. Хотя не факт, что она точно избавит от проблем.

* * *

Народ расходился медленно, словно нехотя покидая аудиторию. Я задержался у выхода, пропуская вперёд нескольких офицеров в светлых кителях.

На широкой лестнице, ведущей к выходу, образовалась небольшая толчея. Впереди меня шли двое молодых людей в студенческих тужурках — один повыше, русоволосый, другой пониже, с темными волосами, с резкими движениями. Лет по двадцать каждому, плюс-минус.

— Нет, ты не понял, — говорил темноволосый своему спутнику, — Бехтерев ясно сказал: рефлексы формируются исключительно в коре головного мозга. Подкорковые структуры — это просто передаточные станции, не более того. Весь интеллект, все высшие функции — только кора!

— Хорошо, согласен, — отмахнулся русоволосый. — Кора — это и есть человек. Остальное — механика, как у лягушки.

— Подкорковые ядра отвечают только за примитивные функции, — продолжал вещать темноволосый. — Движение, может быть, какие-то автоматизмы! Но эмоции, память — это всё кора, и только кора.

Тут я уже не выдержал.

— Простите, что вмешиваюсь, — сказал я, поравнявшись с ними, — но это не совсем так. Точнее, совсем не так.

Оба студента обернулись. Темноволосый смерил меня оценивающим взглядом. На профессора я был явно не очень похож.

— Неужели? — в его голосе звучала снисходительность. — И что же не так?

— Подкорковые структуры — не просто «передаточные станции». Возьмите, к примеру, гиппокамп. Без него невозможно формирование новых воспоминаний. Человек с повреждённым гиппокампом помнит всё, что было до травмы, но не способен запомнить ничего нового. Кора при этом может быть совершенно здорова.

Русоволосый нахмурился.

— Гиппокамп? Но это же часть обонятельного мозга, при чём тут память?

— При том, что анатомическое расположение не определяет функцию. Есть наблюдения за пациентами с локальными повреждениями — при совершенно сохранной коре они теряют способность к обучению. А миндалевидное тело? Повредите его — и человек почти перестанет испытывать страх. Кора на месте, интеллект сохранён, а базовая эмоция исчезает.

Темноволосый остановился прямо посреди лестницы. Кто-то недовольно обошёл нас сбоку.

— Минуточку, — сказал он уже совсем другим тоном. — Откуда такие сведения? Бехтерев ничего подобного не упоминал. Ни сейчас, ни раньше.

— Бехтерев читал обзорную лекцию для широкой аудитории. Он не мог углубляться в частности.

— Но в учебниках…

— Учебники отстают от практики на десятилетия, — я пожал плечами. — Клинические наблюдения накапливаются быстрее, чем их успевают систематизировать.

Русоволосый переглянулся с товарищем.

— Знаете, — медленно произнёс он, — в этом что-то есть. Я читал у Джексона о иерархии нервных центров… Он тоже намекал, что низшие уровни не так примитивны, как принято считать.

— Джексон — да, — кивнул я. — Он здесь близок к истине.

Мы вышли на улицу. Сентябрьский вечер встретил прохладой и запахом палой листвы. Фонари горели, бросая жёлтые пятна на мостовую.

— Позвольте узнать, с кем имеем честь? — темноволосый протянул руку. — Андрей Зайцев, студент.

— Николай Веретенников, — представился русоволосый. — Тоже студент. Пришли вечером послушать, интересно ведь!

Я пожал обе руки.

— Дмитриев Вадим.

— Вы врач? — спросил Веретенников. — Или… Простите, по платью не разберёшь.

— Фельдшер, — соврал я, и сам удивился, как легко это вышло. Сказать «секретарь» язык не повернулся. — Работаю у Извекова ассистентом.

Знают ли они Извекова?

Ага. Еще как!

— У Извекова? — Зайцев присвистнул. — Того самого?

— А что, есть другие?

— Слава богу, нет, — хмыкнул Веретенников. — Одного вполне достаточно.

Мы медленно двинулись по Нижегородской улице. Зайцев шёл чуть впереди, то и дело оборачиваясь.

— И как вам работается у этого… светила? — в его голосе сквозила плохо скрытая ирония.

Я помедлил. Черт его знает, как тут правильно говорить… Чтоб и не соврать, и не сильно откровенничать.

— Плохо, — сказал я наконец. — Работается плохо!

— Ха! — Зайцев хлопнул себя по бедру. — Вот это честно! Коля, слышал?

Веретенников кивнул, и лицо его стало серьёзным.

— Извеков — это, знаете ли, особая статья. У нас на факультете о нём говорят… разное.

— Разное — это мягко сказано, — перебил Зайцев. — Почти шарлатан он, если называть вещи своими именами. Хитрый, жадный, в медицине понимает чуть больше, чем пьяный фельдшер уездной больницы — простите, не в обиду вам, — но известен, дьявол, известен! Люди к нему толпами ходят.

— Богатые люди, — уточнил Веретенников. — Те, кто может заплатить.

— Да при чём тут медицина! — Зайцев махнул рукой. — Главные деньги у него совсем с другого. Дядя у него, знаете же кто? Вице-директор Департамента. Поэтому Извеков «вопросы решает». Хочешь открыть аптеку — иди к Извекову. Хочешь лицензию на частную практику — иди к Извекову. Хочешь, чтобы твою диссертацию утвердили без лишних вопросов — опять же к нему.

— Знаю, — сказал я.

— И всё равно работаете?

— Он обещал помочь с учёбой. Я хотел бы сдать экзамены экстерном, получить право на практику.

Веретенников покачал головой.

— Экстерном — это очень трудно. Невозможно без большой протекции. Даже без очень большой.

— Но Извеков может устроить, — добавил Зайцев. — В медицине он почти всесилен — не как врач, а как… как тот, кто всех знает. Связи, знакомства, взятки в нужные руки. Если он обещал… Другое дело, сдержит ли слово.

— Вот это и есть вопрос, — согласился я.

Мы свернули в переулок. Зайцев вдруг остановился у неприметной двери с облупившейся краской.

— Господа! — насмешливо объявил он. — Предлагаю продолжить знакомство в более подходящей обстановке. Здесь подают сносное пиво, отсюда не гонят бедных студентов и ненамного более богатых фельдшеров.

Веретенников вопросительно посмотрел на меня. Я кивнул — почему бы и нет, хотя я и не любитель алкоголя. Время позднее, но, думаю, ничего страшного. Похмелье мучить не будет, на работу выйду. На крайний случай, хахаха, сделаю регидратационный раствор не только Ане, но и себе.

Ведь что такое похмелье?

Интоксикация плюс дегидратация. Потеря воды, потеря электролитов, гипогликемия (печень занята алкоголем, в результате сахар падает), лёгкий ацидоз (нарушение кислотно-щелочного баланса в организме), и раздражение желудка. Регидратационный раствор прямо закрывает почти все пункты. Любимый поутру многими рассол действует по тому же принципу: соль плюс вода плюс немного сахаров — то есть он по сути является тем же, но в примитивном и ослабленном виде.

Да какой рассол! Так называемое «прокапывание» после пьянки представляет собой введение физраствора (стерильного водного раствора поваренной соли с концентрацией 0,9 процента), который и дает большую часть эффекта — восполняет кровь, снимает головную боль, уменьшает тахикардию и в целом улучшает самочувствие. Еще там глюкоза (то есть, все то же самое), калий-магний (опять-таки совпадение), тиамин (это уже токсикология), ну и противорвотные (церукал, метоклопрамид). Добавляют еще гепатопротекторы (скорее ритуал), «детоксы» (маркетинг в лучшем его виде).

То есть почти все то же самое, только с внутривенной спецификой. Медицина порой совсем не магия.

Но фраза о лечении похмелья после сегодняшнего пива, конечно, шутка.

…Заведение оказалось маленьким, прокуренным и шумным. Низкие потолки, тёмные от копоти, деревянные столы, залитые пивом. Публика смешанная — студенты, приказчики, какие-то мастеровые. Мы устроились в углу, подальше от всех.

Зайцев заказал три кружки пива и тарелку солёных сушек.

— За знакомство, — сказал Веретенников. — И за то, чтобы Извеков сдержал слово.

— Если не сдержит — найду другой способ, — вздохнув, ответил я.

Я почувствовал, как расслабляются плечи, как отступает напряжение последних дней. Думаю, это произошло из-за того, что оказался среди своих. Тех, с кем можно быть откровенным хотя бы немного, и кто говорит с тобой на твоем языке.

Зайцев захмелел первым. Его карие глаза заблестели, движения стали ещё более порывистыми.

— А знаете что, — заговорил он, понизив голос и наклонившись к столу, — всё это — Извековы, взятки, дяди в министерствах — всё это закончится. И скоро.

— Андрей… — предостерегающе начал Веретенников.

— Что «Андрей»? — огрызнулся тот. — Все же понимают. Война позорная, народ нищает, а эти — он неопределённо махнул рукой вверх, — жируют. Царь ничего не видит, министры воруют. Так дальше продолжаться не может. Нужны перемены. Радикальные.

— Какие именно? — спросил я.

— Какие? — Зайцев подался вперёд. — Сбросить их всех. Конституция, парламент. Настоящие, действующие! Или дальше — республика. Ну хотя бы так для начала! Или еще как-то. Народ сам должен решать, как ему жить.

Веретенников поморщился.

— Ты это потише, — сказал он, оглядываясь. — Здесь уши везде.

— А мне плевать на уши! Сколько можно молчать?

— Сколько нужно, чтобы не загреметь в Петропавловку.

Зайцев отмахнулся, но голос всё-таки понизил.

— Коля, ты же сам понимаешь. Нынешняя власть прогнила насквозь. Её нужно менять. Она живет в своем мире и думает только о себе. Народ для нее — ничто.

— Менять — это одно, — медленно ответил Веретенников. — А вот на что — это другое. Придут какие-нибудь эсеры или анархисты — и что? Зальют всё кровью, только хуже станет. Ты видишь, что делается? Бомбы бросают, чиновников убивают. И кому от этого лучше?

— Так они и бросают, потому что иначе не слышат!

— А услышат — и что изменится? Царя убили — пришёл другой царь, ещё хуже. Министра убили — пришёл другой министр, ещё более жестокий. Террором ничего не добьёшься.

— А чем добьёшься? Петициями? Прошениями? — Зайцев скривился. — Сто лет просили — и что?

Они оба посмотрели на меня, словно ожидая, что я приму чью-то сторону.

— Я думаю, — сказал я, подбирая слова, — что главное — чтобы люди жили хорошо и спокойно. Обычные люди. Чтобы могли работать, лечиться, учить детей. Чтобы не боялись завтрашнего дня.

— Ну это и так понятно, — нетерпеливо сказал Зайцев. — Вопрос — как этого добиться?

— А вот если поставить это во главу угла — именно это, благополучие людей, а не «сбросить царя» или «сохранить царя» — тогда, может, что-то и изменится. Потому что тогда любое действие проверяется простым вопросом: людям от этого станет лучше или хуже? Не идея должна вести людей за собой, какой красивой бы она бы не выглядела, а разум.

Веретенников задумчиво кивнул.

— В этом что-то есть. Цель определяет средства.

— Идеализм, — буркнул Зайцев, но уже без прежнего напора. — Красивые слова. А на практике…

— А на практике, — подхватил я, — врач не спрашивает у больного, какой он партии. Лечит и всё. Вот это и есть правильный подход.

Мы замолчали. Зайцев вертел в руках пустую кружку, Веретенников смотрел в окно на тёмную улицу.

— Знаете что, — сказал наконец Зайцев, — вы странный человек, Дмитриев. Работаете на прохвоста, хотите стать врачом через экстернат, рассуждаете о мозге как профессор, а о политике — как философ. Откуда вы такой взялись?

— Из Саратовской губернии, — пошутил я. — Там все такие.

Веретенников фыркнул, и напряжение разрядилось.

— Ладно, — Зайцев поднялся. — Пора расходиться. Завтра у меня практикум в анатомичке, нужно выспаться.

Мы расплатились — я попытался заплатить за себя, но Зайцев не позволил, сказав, что студенты угощают гостя.

На улице похолодало. Ветер гнал по мостовой листья, где-то вдалеке громыхал запоздалый извозчик.

— Вадим, — сказал Веретенников, пожимая мне руку, — если понадобится помощь с экстернатом — справки, книги, советы, рассказ о том, какой профессор сволочь, какой нет, еще что-нибудь, — найдите нас. Мы бываем в университетской библиотеке почти каждый день. Даже через библиотекаря можно нас найти.

— Спасибо.

— И ещё, — добавил Зайцев, — если Извеков начнёт совсем уж… ну, вы понимаете… не терпите. Такие люди чувствуют, когда можно давить, и давят до конца.

— Учту.

Мы разошлись в разные стороны. Я двинулся к Суворовскому — пешком, благо недалеко и ночь была не слишком холодной.

Странное чувство не отпускало меня всю дорогу. Чуть ли впервые за месяц с лишним я разговаривал с людьми о медицине как равный, как коллега. Не выслушивал приказы Извекова, не кивал пациентам, не изображал почтительного слугу, и не давал советы, как дома. Просто говорил о том, что знаю, и меня слушали. Именно как коллеги. Не выше и не ниже.

Это было… хорошо.

Двор встретил привычной темнотой. Окна Аграфены на первом этаже уже не горели — поздно, вечер кончился, началась ночь. Я поднялся по скрипучей лестнице, стараясь ступать тише, отпер дверь своей каморки, разделся и лег.

«Если Извеков обещал — значит, может», — сказал Зайцев.

Если может — значит, нужно дождаться. Терпеть, работать, копить знания. Ну и делать свой пенициллин. А там посмотрим.

* * *

Кабинет Михаила занимал угловую комнату особняка — просторную, с высокими потолками, украшенными лепниной в виде лавровых венков. Два окна выходили на улицу, ещё одно — в сад. Вечернее солнце било в стёкла, высвечивая пылинки в воздухе и бросая косые полосы на наборный паркет.

Вся обстановка говорила о деньгах. Массивный письменный стол красного дерева, на нем бумаги, бронзовая чернильница в виде грифона и настольная лампа с зелёным абажуром. Книжные шкафы вдоль стен — карельская берёза, за стеклом корешки на французском, немецком, русском. Кожаный диван, два кресла, низкий столик, на котором поблёскивал графин и две рюмки. На стене — картина Поленова, пейзаж с рекой и белой церковью вдали.

Михаил, одетый в домашний тёмно-серый сюртук стоял у окна, глядя в сад.

В кресле напротив сидел человек совсем другого склада. Григорий Семёнович — невысокий, плотный, с залысинами и бородкой клинышком. Одет прилично, но не более: тёмный пиджак, жилет, галстук завязан чуть криво. Он смотрел на Михаила снизу вверх — и в прямом, и в переносном смысле.

— Возможно, нам следует обратить внимание на врачей, — сказал Михаил, не оборачиваясь.

Григорий Семёнович моргнул.

— На врачей? — он потёр переносицу. — Простите, но… чем они провинились? Врачи лечат людей. Многие из них сочувствуют нашему делу…

Михаил повернулся. На его губах играла лёгкая улыбка.

— Вы не понимаете, — мягко сказал Михаил. Он прошёл к столику, налил себе из бутылки, покрутил рюмку в пальцах, глядя, как янтарная жидкость играет на свету. — Врачи формируют культуру ценности человеческой жизни.

Он сделал паузу.

— Здоровый человек хочет жить, Григорий Семёнович. И жить хорошо. У него нигде не болит, он работает, получает жалование, в субботу ходит в трактир, летом ездит на дачу. Зачем ему что-то менять? Зачем ему прислушиваться к идеям о необходимости смены общественного строя?

Михаил отпил и поставил рюмку.

— Он не слушает то, что ему говорят. Он думает сам.

В голосе появилась едва уловимая досада.

— И это плохо.

Григорий Семёнович молчал. За окном проехал экипаж, цокот копыт отдался в тишине кабинета и затих.

— Но ведь… — он заговорил тихо, почти робко. — Люди не поймут. Если мы будем охотиться не только за чиновниками, но и за врачами. Это же не градоначальники, не министры. Врач — это тот, кто лечит детей от скарлатины. Это земский врач, который по колено в грязи добирается до деревни…

— Я не говорю о том, что прямо сейчас стоит бросить все и заниматься врачами. Но подумайте над моими словами. Возможно, в них скрывается нечто большее, чем простая философия борьбы.

Он подошёл к книжному шкафу, провёл пальцем по корешкам.

Григорий Семёнович смотрел в пол. Паркет был натёрт до блеска, в нём отражались ножки кресла.

— Как наш студент? — спросил Михаил. — Готов исполнить дело его жизни? То, о чём мы уже несколько дней говорим? Готов бросить бомбу?

Григорий Семёнович вздохнул. Потёр ладони, словно ему было холодно.

— В принципе готов. Но ещё нервничает. — Он помолчал. — Понимает, что в результате он или погибнет, или его казнят. В лучшем случае — каторга. Навсегда.

— Естественно, — Михаил пожал плечами. — Было бы странно, если бы не нервничал. Двадцать два года, вся жизнь впереди, а он готов её отдать.

Он вернулся к окну.

— Не давите на него ни в коем случае, — сказал Михаил, не оборачиваясь. — Пусть сам дозреет. Когда человек сам приходит к решению — оно прочнее. Не отступит в последний момент.

— Так и сделаем, — сказал Григорий Семёнович.

Он поднялся, одёрнул пиджак. В этом кабинете он всегда чувствовал себя не в своей тарелке — слишком много книг, которых он не читал, слишком дорогой коньяк, который он не мог себе позволить, слишком уверенный хозяин, который никогда не сомневался.

— Вы свободны, — бросил Михаил.

Григорий Семёнович вышел, тихо прикрыв за собой дверь.

Михаил стоял у окна. Садовник закончил работу и ушёл. Солнце почти село, сад погружался в сумерки. Астры в саду казались теперь не жёлтыми и красными, а одинаково серыми.

Врачи, подумал он. Врачи и учителя. Те, кто учит людей жить и думать. Те, кто делает их слишком привязанными к этой жизни.

* * *

Утром я проснулся раньше обычного — ещё не было шести. Даже до звонка чертового будильника!

Встал, подошел к чашкам.

В полумраке разглядеть что-либо было сложно. Я осторожно взял одну и поднёс к окну, повернув так, чтобы на поверхность падал слабый утренний свет.

Плесень разрослась, это было видно сразу. Серовато-зелёный пушистый островок занимал теперь большую часть поверхности питательной среды. Но меня интересовало другое.

Я прищурился, стараясь рассмотреть края плесневого пятна. И мне показалось… нет, не показалось. Вокруг плесени, по её периметру, тянулась узкая полоска — чуть светлее, чем остальная поверхность агара, на котором росли мои бактерии.

Зона подавления?

Я отвёл чашку на расстояние вытянутой руки, потом снова приблизил. Полоска была. Маленькая, едва заметная, может быть, миллиметр-два шириной. Но она была.

Или мне хотелось, чтобы она была?

При таком освещении легко увидеть то, что хочешь увидеть. Игра теней, неровности поверхности, собственное воображение — всё это могло создать иллюзию. Я знал об этом. И всё же…

Я поставил чашку обратно.

— Не хочу сглазить, — пробормотал я себе под нос. — Говорю это как человек с подлинно научным мышлением.

Я решил не вглядываться больше. Пусть растёт. Пусть всё идёт своим чередом. Вечером посмотрю ещё раз. А пока не стоит терзать себя надеждой.

Дальше было все, как обычно. Сделал зарядку, поотжимался, побил кулаками и ногами воздух (тот не смог оказать достойного сопротивления), искупался холодной водой и пошел к Графине завтракать. Затем вернулся и сделал новую порцию лекарства для Анны.

…Утро мало чем отличалось от других. Два визита — один повторный, от пожилого купца с подагрой, другой новый, от какой-то дамы, жаловавшейся на головные боли.

Потом Извеков ушёл куда-то по своим делам. Делать было особенно нечего, я принялся листать журналы, и тут появился Кудряш.

Он убедился, что рядом никого нет, и кивнул в сторону двери:

— Выйдем.

Наконец-то, черт побери. Решил, что помотал нервы уже достаточно.

Мы пошли во двор.

Кудряш остановился у стены, подальше от окон, и повернулся ко мне.

Обычных улыбочек, кривляния, показной развязности — ничего этого не было. Лицо жёсткое, глаза холодные.

— Значит, так, — сказал он негромко. — Если я скажу Алексею Сергеевичу, что ты подслушивал под дверью, он тебя выгонит. Ты это понимаешь?

Я молчал, глядя ему в глаза.

— Возможно, — ответил я наконец. — Но разве я подслушивал?

Признаваться в таких случаях нельзя. Это даст противнику дополнительные силы.

— Подслушивал. Я знаю, и Извеков мне поверит.

Кудряш достал папиросу, закурил, не спуская с меня взгляда.

— Найду себе другую работу, — сказал я, пожав плечами. — Тем более что Алексей Сергеевич платит не так уж много.

— Другую работу? — Кудряш усмехнулся, но без веселья. — Ты, видать, плохо знаешь Извекова. Он злопамятный. Если уйдёшь с его порога со скандалом — а по-другому не получится, уж поверь — то возьмут тебя только в дворники и только на окраину. Он позаботится.

Я почувствовал, как внутри поднимается глухое раздражение.

— Скажи прямо, — перебил я его, — чего ты хочешь?

Кудряш затянулся, выпустил дым в сторону.

— Ты ведёшь записи пациентов. Имена, болезни, когда приходили. И адреса, если есть.

— И что?

— Будешь давать мне сведения. Кто был, когда, откуда. Извекову об этом, понятно, ни слова.

Я смотрел на него, не веря своим ушам. Был готов ко многому, но к такому… Хотя, если подумать, чему тут удивляться? Всё вставало на свои места.

— Зачем тебе это? — спросил я.

— Не твоё дело.

Несколько секунд мы молча смотрели друг на друга. Потом я покачал головой:

— Нет.

Кудряш не удивился. Словно ждал такого ответа.

— Тогда я скажу Извекову.

— Скажи, — ответил я. — А я тоже кое-что расскажу. И не только Извекову, но и в полицию.

Он усмехнулся — нехорошо, криво.

— После этого ты будешь на дне Невы.

Сказано было просто, как само собой разумеющееся. Я понял, что он не шутит. Совсем.

— Посмотрим, кто где будет, — ответил я.

Кудряш несколько мгновений смотрел на меня, потом бросил папиросу на землю и затоптал каблуком.

— Ну хорошо, — сказал он.

И ушёл. Развернулся и вышел со двора, не оглядываясь.

Я остался стоять у стены.

Теперь картина была ясна. Кудряшу недостаточно того, что платит ему Извеков, и он подрабатывает на стороне. Грабежи? Квартирные кражи? Скорее всего, и то и другое. Он наверняка не один — такие дела в одиночку не делаются. И ему нужны сведения о потенциальных жертвах: кто болеет, когда бывает у врача, где живёт. Богатые пациенты Извекова — идеальная цель.

Да уж, весело.

Я вернулся в приёмную. Мысли летели в голове. Что он предпримет теперь? Скажет Извекову? Или решит, что я и правда могу пойти в полицию, и затаится? Или устроит мне несчастный случай?

Он сказал «ну хорошо», а это может означать что угодно — в том числе и то, что он отступил. Временно, конечно. Но пока, возможно, он будет выжидать, присматриваться.

Пока стоит делать вид, что ничего не произошло.

Извеков к обеду не появился, и я ушел с лекарством к Анне.

Она как всегда полусидела в постели, опираясь на подушки. Лицо — все еще бледное, но совсем не такое, которое я видел в первый раз.

— Вы сегодня выглядите гораздо лучше, — сказал я, и это была чистая правда.

— Да? — она улыбнулась. — Но я и чувствую себя намного лучше! Вчера много читала, и буквы не расплывались перед глазами, как раньше.

— Это хороший знак.

— Садитесь, прошу вас. Мне… мне скучно тут одной. Кроме Глаши разве что маменька забегает, но она так волнуется, что мне становится невыносимо от её волнения. А папа вечно занят. Заглядывает на полминуты и уходит. Хотя я даже не знаю, о чем с ним говорить.

Я сел на стул. За окном начал шуршать дождь — сентябрь в Петербурге редко балует погодой.

— Ой, а вы знаете, что случилось вчера? — спросила Анна, сильно оживившись. — Папенька вернулся домой пешком. Пешком! Представляете?

— Что-то случилось с экипажем?

— О, это была целая история. — Она осторожно поправила подушку под спиной. — Они с кучером ехали по Невскому, и навстречу — представьте себе — самобеглая коляска. Вы же видели такие? — улыбнулась она.

— Конечно, — кивнул я.

— Так вот, Орлик — это папенькин жеребец — он её увидел и… — Анна сделала паузу, подбирая слова. — Папенька сказал, что конь «впал в неистовство». Встал на дыбы, чуть не перевернул коляску. Кучер еле удержал. А самобеглая коляска проехала мимо, как ни в чём не бывало, только дым от нее шел.

— Никто не пострадал?

— Нет, слава богу. Но папенька был в ярости. Он говорит, что эти машины нужно запретить, потому что они пугают лошадей и отравляют воздух. А ещё говорит, что это всё — мода на один год, пройдёт, как на велосипеды.

— Велосипеды не прошли, — заметил я.

Анна тихо рассмеялась, и тут же закашляла.

— Простите, — сказала она. — Но вы правы про велосипеды. Я сама хотела научиться кататься, но маменька сказала, что это неприлично для барышни. Почему так устроено… Как что-то интересно, так оно обязательно неприлично. И чем интересней, тем неприличней.

Я представил, каким станет ее лицо, если я скажу, что через сто с лишним лет женщины будут водить грузовики и управлять самолётами, и немного улыбнулся.

— Вы улыбаетесь, — заметила Анна. — Почему?

— Знаете, Анна Николаевна… Возможно, однажды эти самобеглые коляски будут возить всех. И не только господ, которые могут себе их позволить. Обычных людей. Даже врачей.

Она посмотрела на меня с любопытством.

— Вы в это верите? Что машины заменят лошадей?

— Я думаю, что это неизбежно.

— Знаете… — она помолчала, глядя в окно на серое петербургское небо. — Я тоже в это верю. Хотя папенька говорит, что это глупости, что лошади служили человеку тысячи лет и будут служить ещё тысячи. Электрическое освещение — мода. Телефон — мода. Самобеглые коляски — мода.

— А вы с ним не согласны?

Анна слегка покачала головой.

— Мой дедушка, папенькин отец, говорил то же самое про железные дороги. Что это опасно, неестественно, что человеку не положено двигаться быстрее лошади. А теперь папенька ездит в Москву поездом и не находит в этом ничего странного.

Я кивнул и еще раз удивился тому, насколько Анна была умнее, чем можно ожидать от избалованной дочери богатых родителей.

— Мне кажется, — продолжала она тихо, — что мир меняется. Быстрее, чем папенька готов признать. Иногда мне даже немного страшно думать, каким он станет через двадцать лет. Или через пятьдесят.

— Вам нужно отдыхать, — сказал я, вспомнив о горничной за дверью и вставая. — Не забудьте про лекарство.

— Вадим Александрович…

Я остановился.

— Вы придёте завтра?

— Обязательно.

Она улыбнулась.

— Я буду ждать.

Я вышел из комнаты, осторожно прикрыв за собой дверь.

Время тянулось медленно. До конца приёма оставалось ещё три часа, а последний больной ушёл полчаса назад. Извеков сидел у себя в кабинете — я слышал, как он шуршит газетой.

Звонок в дверь заставил меня вздрогнуть. Я взглянул на журнал записи — никого не ожидалось до половины третьего.

Прежде чем я успел встать, дверь кабинета распахнулась, и Извеков собственной персоной двинулся через приёмную к входной двери. Это было настолько необычно, что я на мгновение замер. Пока что ни разу не видел, чтобы Алексей Сергеевич сам встречал пациентов. Для этого существовал я.

Извеков отпер замок и широко распахнул дверь.

— Прошу, прошу, — произнёс он голосом, который я не слышал даже в разговорах с самыми богатыми клиентами. — Рад видеть.

Любимый дядюшка, что ли, соизволил снова пожаловать? Нет, не он.

В приёмную из коридора вместе с Извековым вошёл мужчина лет сорока пяти. Среднего роста, плотного телосложения, но не толстый — скорее крепко сбитый. Тёмно-серый сюртук сидел на нём безупречно, жилет из дорогого шёлка, золотая цепочка часов поблёскивала на животе. На голове — котелок модного фасона, который он тут же снял. Волосы аккуратно причёсанные, с пробором. Усы подстрижены коротко, по-английски. Модный тип, как сказали бы мои друзья из хулиганского детства.

В руке он держал портфель — кожаный, тёмно-коричневый, с латунными застёжками. Судя по всему, вещь стоила не меньше месячного жалованья конторского служащего.

— Алексей Сергеевич, — посетитель немного театрально поклонился. — Премного благодарен, что согласились принять без записи.

— Что вы, что вы, — Извеков развёл руками. — Для вас всегда найдётся время. Вадим! Запиши: Павел Никитич Серебряков.

Я старательно вывел имя в журнале. Произнес Извеков имя странновато, будто выдумал его на ходу. Что за чертовщина?

Серебряков (или кто он на самом деле) между тем осматривал приёмную с видом человека, которому нечего делать и некуда спешить. На больного он не походил совершенно. Двигался легко, пружинисто. Никакой скованности, никакой бледности, никаких тёмных кругов под глазами. Улыбка играла на губах — не вымученная, какую я видел у людей, пытающихся храбриться перед врачом, а естественная, весёлая, очень самоуверенная.

— Прекрасный день сегодня, — заметил он, ни к кому конкретно не обращаясь. — Золотая осень. Люблю Петербург в сентябре. В октябре я люблю его меньше. В ноябре не люблю совсем. Про зиму лучше промолчу.

Извеков сделал приглашающий жест в сторону кабинета.

— Прошу. Обсудим ваше… дело.

Не «здоровье». Не «жалобы». Не «состояние». Дело. Причем обсудим. Не возьмут тебя, Алексей Сергеевич, в разведчики. И не только из-за того, что толстый.

Серебряков кивнул и с портфелем в руках прошёл в кабинет. Извеков последовал за ним и плотно закрыл дверь.

Я встал из-за стола, сделал несколько шагов к двери, прислушался. Пусть хоть десять Кудряшей сейчас зайдут в приемную, но я должен узнать, о чем Извеков будет разговаривать!

Но не узнал.

За дверью стояла тишина. Нет, не совсем — какое-то невнятное бормотание, приглушённые голоса. Они разговаривали шёпотом.

За всё время работы я ни разу не слышал, чтобы Извеков шептался с пациентом. Он вообще не умел говорить тихо — его раскатистый бас проникал сквозь любые стены. А тут — шёпот, да еще такой тихий.

Я вернулся к столу, пытаясь собраться с мыслями. И без того странный визит становился всё непонятней.

Прошло минут пять — семь. Дверь кабинета открылась, и Серебряков вышел всё с той же беззаботной улыбкой. Портфель он по-прежнему держал в руке. И зачем он был ему нужен на приеме у врача?

— Благодарю вас, Алексей Сергеевич, — произнёс он громко, будто для меня. — Весьма полезная консультация. Теперь я знаю, что делать.

Извеков пожаловал следом. Выражение его лица было… странным. Не то чтобы очень довольным — скорее сосредоточенным, собранным.

Серебряков подошёл к моему столу.

— Молодой человек, сколько я должен за приём?

Я посмотрел на Извекова. Тот еле заметно кивнул.

— Десять рублей, — сказал я.

Стандартная такса для первичного приёма у Алексея Сергеевича. Серебряков достал из бумажника деньги и положил на стол.

— Всего доброго, господа.

Он надел котелок, чуть приподнял его в прощальном жесте и вышел, захлопнув дверь.

Извеков стоял посреди приёмной, о чём-то размышляя. Потом его взгляд упал на телефонный аппарат. Извеков подошёл к столу, покрутив индукционную рукоять, снял трубку и назвал номер барышне на станции. Ждал, постукивая пальцами по столешнице.

— Да, это я, — произнёс он наконец. — Сейчас приеду.

На этом разговор закончился. Никаких «здравствуйте», никаких имён, никаких объяснений. Человек на другом конце провода явно знал, кто звонит и зачем.

Извеков повесил трубку и повернулся ко мне.

— Я уезжаю, но скоро буду. Если придёт кто из незаписанных — пусть ждут.

Он быстрым шагом прошёл в кабинет, вышел уже в пальто и шляпе. Даже не взглянув на меня, направился к двери.

Я остался один.

В принципе, что тут неясного. Всем известно, что Извеков не просто врач, а ещё и посредник. Что через него можно решить вопросы, которые обычным путём не решаются. Что его дядя — генерал, курирующий всю петербургскую медицину, берёт взятки, но осторожно, через своих людей. Через племянника, например.

Сегодня надо просто сложить два и два.

Серебряков — если его вообще так звали — пришёл не лечиться. Он пришёл передать что-то, принесенное в том красивом кожаном портфеле. Пачку денег, скорее всего. За что- пока неизвестно. И теперь Извеков повёз ее своему влиятельному родственнику.

Другого объяснения не находилось.

Домой я вернулся уже в сумерках. Сентябрьский вечер выдался совсем промозглым, и пока поднимался по скрипучим ступеням на четвёртый этаж, успел продрогнуть до костей.

Ключ привычно проскрежетал в замке, я зашел и запалил газовый рожок.

В комнате стоял особый запах. Не противный, не гнилостный — скорее земляной, грибной, с лёгкой ноткой чего-то кисловатого.

Кристаллизаторы и блюдца стояли рядами.

Я присмотрелся.

Пока ничего особенного. Плесень разрослась пушистым островком, но вокруг неё питательная среда была такой же мутной, как и везде — затянутым сплошной белёсой плёнкой стафилококков.

Я почувствовал, как в груди нарастает знакомая тяжесть. Бактерии разрастались, не обращая на своих соседей ни малейшего внимания.

Но в том кристаллизаторе, на который я раньше обратил внимание… Сейчас я оставил его напоследок…

Поверхность желатина была покрыта тем же налётом — миллиардами стафилококков, размножившихся в тёплой питательной среде. Но в центре, вокруг небольшого островка сине-зелёной плесени, образовался круг.

Пусть с неровными краями, но прозрачный, чистый.

Я моргнул. Протёр глаза.

Круг никуда не делся. Два с половиной сантиметра в диаметре, не меньше. Внутри него желатин оставался чистым.

Руки чуть не затряслись. Пришлось поставить чашку и несколько раз глубоко вдохнуть.

Спокойно. Спокойно. Это может быть что угодно. Случайность. Артефакт. Погрешность.

Я достал из ящика стола лупу. Снова взял плошку в руки и начал изучать границу между мутной зоной и прозрачным кругом.

На границе прозрачного круга бактериальный налёт обрывался.

Там, где колонии ещё пытались расти, структура была нарушена: плёнка становилась редкой, рыхлой, словно лишённой опоры. Это не было просто отсутствие роста. Бактерии пытались делиться — и погибали.

Плесень выделяла вещество, которое лишало их возможности построить клеточную стенку. Каждая новая попытка роста заканчивалась разрывом клетки и смертью. Поэтому здесь было пусто.

Я откинулся на спинку стула и уставился в потолок. В голове было странно пусто. Никакой эйфории, никакого ликования. Только тихое осознание: получилось.

Много лет человечеству предстояло ждать, пока Александер Флеминг случайно заметит такой же прозрачный круг в своей лабораторной чашке. Потом ещё, пока Флори и Чейн не найдут способ очистить и концентрировать это вещество. И ещё, пока промышленное производство не наладится настолько, чтобы пенициллин стал доступен рядовым больным, а не только избранным.

Первый шаг сделан. Теперь главное — не потерять то, что есть.

Я снова взял чашку в руки и присмотрелся к островку плесени. Сине-зелёный, с бархатистой поверхностью, чуть приподнятый в центре. Penicillium. Скорее всего, notatum или chrysogenum — те самые штаммы, которые и производят пенициллин. Хотя без микроскопа и чистых культур точно сказать невозможно.

Этот кусочек — победитель. Из нескольких образцов только он показал выраженный антибактериальный эффект. Значит, именно его нужно размножать. Его споры содержат нужные гены, ферментативные системы, биохимический аппарат для производства антибиотика.

Потерять его — потерять всё.

Я посмотрел на часы. Восемь. Фруктовая лавка Мотеля на углу Суворовского и Таврической работает до поздна — хозяин подстраивается под господ, возвращающихся из театров и ресторанов.

Один лишь хлеб как субстрат на этом этапе для выращивания плесени — не самый лучший выбор. Слишком сухой, слишком бедный питательными веществами. Плесень на нём развивается медленно, спор даёт мало. Надо кое-что еще.

Я накинул пальто, не застёгивая, и выбежал из квартиры.

Дыня. Канталупа. Вот что мне нужно. Сочная мякоть с идеальным сочетанием сахаров и минеральных солей. Плесень тут растёт лучше и быстрее, чем на хлебе. Именно на таких дынях выращивали штамм, который потом лёг в основу промышленного производства.

Лавка Мотеля была открыта. Тусклый свет керосиновых ламп освещал деревянные лотки с фруктами. Яблоки, груши, виноград… Где дыни?

— Что желаете, молодой человек?

Хозяин — невысокий, плотный, с седой бородой, вышел из-за прилавка.

— Дыни есть?

— Дыни? — он развёл руками. — Сезон уже на исходе, но парочка ещё осталась. Из Астрахани. Сладкие, как мёд.

Он провёл меня в заднюю часть лавки, где на соломе лежали две желтоватые дыни с сетчатой кожурой. Канталупы. То, что надо.

— Обе беру.

Продавец посмотрел на меня с уважением.

— Угощаете кого? Невесту?

— Да, — ответил я. — Вроде того. Ждет меня сейчас дома. Видели бы вы ее!

Заплатив двадцать копеек, я схватил дыни и почти побежал обратно. Они были тяжёлые, неудобные, норовили выскользнуть из рук, будто знали, что их ожидает.

Вернувшись домой, я прокипятил нож в кастрюльке. Вымыл руки и без жалости разрезал дыни пополам.

Мякоть была оранжевой, ароматной, истекающей соком. В животе заурчало — я не ужинал. Но сейчас было не до еды.

Я взял вторую проволочную петлю, прокалил её на огне лампы докрасна. Подождал, пока остынет. Потом осторожно, едва касаясь, провёл по поверхности плесени в «звёздной» плошке. На проволоке остался едва заметный налёт — споры.

Я действовал с ювелирной точностью. Одно неверное движение, и зацеплю бактериальную муть по краям, занеся заразу на дыню. Тогда всё может пропасть.

Перенос на дыню. Лёгкое прикосновение к влажной мякоти. Повтор в трёх местах на каждой половинке.

Я накрыл куски дынь чистыми тарелками и поставил их подальше от окна, в самый тёмный угол комнаты.

Но этого мало. Культура на дыне — это хорошо, но это ненадёжно. Она может заплесневеть другими видами грибков. Может высохнуть. Может сгнить. Мне нужна страховка, поэтому я проделал то же самое еще с пятью кусочками хлеба.

Затем я достал жестяную коробку из-под монпансье. В ней три стеклянные пробирки с пробками, купленные в аптеке по пятаку за штуку, фильтровальная бумага и мешочек с речным песком, который я собрал на набережной.

Я был готов к тому, что у меня получится, хотя вслух говорить об этом не решался.

Песок. Вот ключ к долгосрочному хранению.

Я высыпал песок на сковородку и поставил её на печь. Пока песок прокаливался, стерилизуясь от всех живых организмов, я нарезал фильтровальную бумагу на узкие полоски.

Мне нужен стерильная питательная среда. Я сварил мясной бульон, процедил его через несколько слоёв марли, потом прокипятил ещё раз.

Песок остыл. Я ссыпал его в чистую миску. Потом снова прокалённой петлей собрал споры с плесени и перемешал их с песком.

В этих крупинках заключалась жизнь. Споры грибов могут храниться десятилетиями, если их правильно высушить. Музейные культуры хранились по пятьдесят-семьдесят лет и оставались жизнеспособными.

Я засыпал смесь в пробирки, плотно закупорил их пробками, залил свечным воском и спрятал в разных углах квартиры.

Теперь, даже если квартира сгорит, хотя бы одна культура наверняка уцелеет.

Фильтровальные полоски я пропитал бульоном, в котором предварительно размешал соскоб с плесени, и разложил на чистой тарелке для просушки. Через несколько часов они высохнут, и я спрячу их в конверт. Ещё одна страховка.

Когда всё было сделано, я сел на стул и оглядел свою работу.

Чашка со «звёздной» культурой. Половинки дыни с пересаженными спорами. Куски хлеба с ними же. Пробирки с законсервированным песком. Полоски бумаги, пропитанные спорами.

Жалкое зрелище, если смотреть со стороны.

Но через несколько дней, если всё пойдёт хорошо, плесень разрастётся на дыне густым ковром. Она начнёт выделять пенициллин в окружающую среду — в сок, который будет скапливаться на дне тарелки. Этот сок станет золотистым, янтарным. В нём будет растворено то самое вещество, которое убивает стафилококков в моей плошке.

Конечно, это будет не чистый пенициллин. Сырой экстракт, полный примесей, нестабильный и непредсказуемый. Чтобы очистить его, мне понадобятся центрифуга, экстрагенты, хроматографические колонки — оборудование, которого у меня пока нет.

Но даже сырой экстракт — это оружие. Его можно использовать для обработки ран. Примитивно, грубо, но он будет гораздо эффективнее, чем какая-нибудь карболка или йод.

Я лёг на кровать, не раздеваясь, и уставился в потолок, в знакомые трещины на штукатурке.

Теперь надо вырастить культуру. Потом — получить хоть сколько-нибудь активный экстракт. Потом — проверить его на безопасность. Потом…

Потом пойду к Извекову просить, чтоб помог с дипломом. Иначе про мой пенициллин никто и знать не захочет.

* * *

После «Серебрякова» я твердо решил, что подслушивать больше не буду.

Увы. Подслушивать, конечно, нехорошо, но полезного для себя я узнавал много. Как Извеков лечит, как ведут себя пациенты, да и вообще, как принято сейчас лечить.

Но теперь — нельзя. Мало ли что придумает Кудряш. А в том, что он что-то придумает, сомнений не было никаких.

Так что буду сидеть в приемной, как образцовый секретарь.

Впрочем, Кудряша сегодня не было видно вовсе. Обычно он заходил хотя бы раз — то ли по делам, то ли просто показаться, напомнить о себе. Сегодня — ни разу. Извеков принимал пациентов, как обычно.

В обед я, как обычно, ушел к Ане. Но не совсем сразу к ней. Для начала я зашел в канцелярскую лавку на углу Невского и Литейного я купил несколько чистых визитных карточек. Плотная бумага, чуть кремового оттенка. Вернусь на работу, и, когда никого не будет, напишу аккуратным каллиграфическим почерком: «Дмитриев Вадим Александрович, врач». Больше ничего — ни адреса, ни часов приема, ни телефона. Но и такого должно хватить. На швейцара в Военно-медицинской академии визитка произведет впечатление и без всех подробностей. Народ бумажкам верит, надо это использовать.

…Аня, как обычно, сидела в кровати.

Увидев меня, она, еще не поздоровавшись, как-то хитро улыбнулась, и, не говоря ни слова, приложила палец к губам, затем встала с кровати и как практически здоровый человек прошла по комнате. Несколько шагов сделала даже на носках, словно балерина.

Затем снова юркнула в кровать.

— Ну как? — победно спросила она.

— Отлично, — сказал я, хотя видел, что упражнение далось ей все-таки нелегко. — Анна, вы молодец. Но нужно еще несколько дней, чтоб организм окончательно восстановился.

Я достал из портфеля бутылку с раствором и гематоген.

— Как мне надоело лежать, — наморщив лобик, грустно сказала она.

— Лучше быть поосторожней, — еще раз напомнил я. — Если сейчас вы встанете, ваш отец непременно скажет об этом Извекову, и я больше не смогу приходить. А нам нужно довести дело до конца.

И подумал про себя — большие шансы, что когда он сообщит Извекову о выздоровлении дочери, не забудет упомянуть о приходах некоего молодого человека, приносившего лекарства. И тогда мне будет совсем невесело. Но есть небольшая надежда, что этого все-таки не случится.

— Пойду, — сказал я, хотя уходить не хотелось совершенно. — Не буду нервировать Глашу.

Аня грустно кивнула.

Остаток дня прошел спокойно. Извеков принял еще двух пациентов, продиктовал мне несколько писем, и на этом все.

Я запер дверь приемной, спустился на улицу и зашагал в сторону Военно-медицинской академии. Сегодня вроде сам Иван Петрович Павлов будет выступать перед коллегами. Пропустить такое нельзя. В 1904 году он уже был звездой мировой величины. Нобелевскую премию еще не получил, но его работы по физиологии пищеварения гремели по всей Европе. Условные рефлексы, нервная регуляция, «павловские собаки» — всё это еще только начинало складываться в систему, но уже было ясно, что человек открывает новую эпоху в медицине.

Когда я добрался до академии, уже стемнело. День был пасмурным, хмурые облака, хотя дождь не начинался. Фонари вдоль улицы горели ровным светом, у входа толпились люди — врачи, студенты, кто-то в форме, кто-то в штатском.

Ко мне подошел швейцар — тот же самый, что в прошлый раз, со строгим выражением физиономии. Явно во мне анархиста или японского шпиона. Я молча протянул визитную карточку. Он взял ее, поднес к глазам, прочитал. Лицо его смягчилось.

— Доктор Дмитриев? — произнес он, будто припоминая такого. — Пожалуйте, пожалуйста. Аудитория номер двадцать семь, второй этаж.

Я кивнул, спрятал визитку обратно и пошел по коридору.

…В аудитории было не продохнуть — все скамейки заняты. Лекция еще не началась. Кое-как мне удалось отыскать взглядом своих студентов. Они меня тоже заметили, замахали руками, и я втиснулся на лавку рядом с ними.

— Вадим! — Андрей сдвинулся, освобождая место. — Мы уж думали, вы не придете.

— Работа задержала, — коротко ответил я, усаживаясь.

…А вот и Павлов.

В аудиторию вошел пожилой господин в черном сюртуке. Высокий, худощавый, с длинной седой бородой клинышком. Лицо аскетичное, строгое, глаза внимательные, острые. Он прошел к кафедре, оглядел зал, не спеша снял очки, протер их платком, надел обратно. Зал затих.

— Приветствую вас, господа, — начал Павлов негромко, но голос был слышен даже на последних рядах. — Сегодня я хотел бы поделиться с вами результатами наших последних опытов по изучению работы пищеварительных желез.

Говорил он медленно, внятно, без жестов.

— Господа, мы привыкли думать о пищеварении как о процессе чисто механическом, — продолжал он. — Пища попадает в желудок, там перемешивается, переваривается соками. Но это не так. Это не просто химия, это сложнейшая система регуляции, в которой главную роль играет нервная система.

— Мы провели серию опытов на собаках, — его голос стал чуть тверже, — и установили, что выделение желудочного сока начинается не тогда, когда пища попадает в желудок, а раньше — когда животное только видит пищу, когда слышит звук шагов того, кто обычно его кормит. Это условный рефлекс, господа. Это сигнал, который мозг посылает железам. И этот сигнал идет по нервам, а не через кровь, как полагали раньше.

Конечно, я все это знал. Но слушать это здесь, сейчас, из уст самого автора — это было нечто.

Павлов продолжал. Он рассказывал о фистулах, о том, как их накладывали на желудок и протоки желез, как собирали сок, как измеряли его количество и состав. Он говорил о том, что разная пища вызывает разную реакцию — мясо одну, хлеб другую, молоко третью. Что организм «узнает» пищу и готовится к ее перевариванию заранее. Что всё это управляется нервной системой, сложной сетью сигналов, которую только предстоит до конца изучить.

— Нам нужно понять, господа, — он снова поправил очки, — что организм — это не набор органов, работающих по отдельности. Это единая система, где всё связано, где мозг командует всем. И если мы хотим лечить болезни, мы должны учитывать не только химию, но и нервы.

Кто-то из врачей в первом ряду задал вопрос. Павлов кивнул, ответил. Потом еще вопрос, еще. Он отвечал на все. Спокойно, обстоятельно, не торопясь.

Лекция длилась больше часа.

— Ну как? — спросил Зайцев, поворачиваясь ко мне, когда она закончилась. — Впечатляет?

— Ещё бы, — ответил я. — Человек переворачивает физиологию.

— Говорят, на Нобелевскую премию его выдвинут, — добавил Веретенников. — Если не в этом году, то в следующем точно.

Мы вышли из аудитории.

— А какой сегодня день? — вдруг спросил Николай.

Я машинально посмотрел на часы, хотя они показывали только время.

— Четверг, кажется…

— Четверг! — Николай хлопнул себя по лбу. — Андрей, четверг же!

Зайцев остановился, и лицо его приобрело заговорщическое выражение.

— Точно. Четверг.

— Пошли в порт! — Николай схватил меня за рукав. — Вадим, идём с нами.

— В порт? — удивился я. — Зачем? Что там делать ночью?

— Увидишь. Не пожалеешь.

Мы решили перейти на «ты».

— Там интересно, — добавил Андрей с видом знатока. — Обычно два раза в неделю бывает. Такого больше нигде не увидишь. Ну, почти.

— Далеко? — спросил я.

— Сорок минут пешком. Может, чуть больше, — ответил Николай.

Я пожал плечами.

— Ладно. Веди, Сусанин.

Николай непонимающе моргнул, но переспрашивать не стал.

Мы шли по ночному Петербургу, и город постепенно менялся. Парадные фасады уступали место всё более невзрачным зданиям, булыжная мостовая — разбитой брусчатке, а потом и вовсе грязи. Фонарей становилось меньше, а людей — больше, причём людей совсем другого вида. Рабочие в картузах, извозчики, какие-то тёмные личности, которых полиция рекомендует обходить стороной.

Порт встретил нас запахом гниющих водорослей, дёгтя и рыбы. В темноте угадывались силуэты кораблей. Где-то скрипели причальные канаты, плескалась невская вода. На рейде горели редкие огни, отражаясь в чёрной воде дрожащими пятнами.

У длинного ряда складов, тянувшихся вдоль берега, было оживлённее, чем я ожидал в такой час. Тут и там мелькали тени, слышались голоса, смех, иногда ругань.

Николай уверенно свернул к одному из складов — приземистому кирпичному зданию с железной крышей. У входа стоял детина в расстёгнутом бушлате, с шеей толщиной с моё бедро.

— Свои, — коротко бросил Николай.

Человек скользнул по нам равнодушным взглядом, задержавшись на мне.

— А этот?

— С нами.

Короткий кивок, и мы нырнули в тёмный проём двери.

Внутри было душно, жарко и тесно. После холодного ночного воздуха атмосфера склада накрыла как мокрое одеяло. Пахло потом, табачным дымом и керосином. Этот запах въестся в одежду надолго.

Освещение было скудным — несколько керосиновых ламп, подвешенных на крюках к потолочным балкам. Они давали жёлтый резкий свет, который выхватывал из полумрака лица, плечи, и отбрасывал на стены огромные тени, будто живущие своей жизнью.

В центре склада был натянут квадрат из толстой пеньковой верёвки — примерно три сажени сторона. Бои шли прямо на каменном полу, кое-где присыпанном опилками.

Вокруг плотным кольцом стояла толпа. Именно стояла — первые ряды, по крайней мере. За ними устроились кто как: на перевёрнутых ящиках, на бочках, на грубо сколоченных лавках. Кто-то даже забрался на штабель мешков у стены. Людей было, наверное, человек сто пятьдесят, может, больше — в полутьме сложно оценить. Гудели голоса.

— Удачно зашли, — шепнул Андрей. — Сейчас начнётся.

Мы протиснулись поближе, заняв место между каким-то бородатым грузчиком и парой матросов.

Я огляделся, изучая публику. Кого тут только не было. Рабочие в засаленных одеждах, матросы, извозчики в армяках, здоровенные грузчики и артельщики с хитрыми глазами. Но попадались и другие — в добротных пальто, с тростями, с золотыми цепочками часов на жилетах. И — что меня удивило — дамы. Настоящие дамы в шляпках с вуалью, в дорогих платьях. Экзотика, очевидно. Острые ощущения для скучающих богачей.

Всем здесь распоряжался высокий мужчина лет сорока, который время от времени подходил к верёвочному рингу. Широкоплечий, с мощной грудью и толстой шеей, он носил дорогой тёмный сюртук, точно сшитый на заказ, и жилет с перламутровыми пуговицами. Лицо у него было грубое, словно вырубленное топором — тяжёлая челюсть, широкий приплюснутый нос, глубоко посаженные глаза. Волосы седоватые, коротко стриженные. Он явно привык тут командовать.

— Это Захар, — шепнул Николай, перехватив мой взгляд. — Он тут всем заправляет. Богатый, но, говорят, в молодости сам дрался.

Словам про его молодость верилось легко.

Захар поднял руку, и голоса стихли.

— Третий бой! — прогремел его бас. — По обычаю, на голых кулаках! Три раунда по две минуты. Слева — Степан Рыжий, грузчик с Калашниковской пристани! Справа — Михей, матрос с «Надежды»!

Из толпы выступили двое. Степан Рыжий оправдывал своё прозвище — огненная шевелюра торчала во все стороны. Он был невысоким, но широким, с покатыми плечами и длинными руками. Михей, напротив, был худым и жилистым, с татуировкой якоря на предплечье.

— Ставки принимаются! — крикнул кто-то сбоку, и рядом тут же образовалась толчея.

Я заметил, как несколько человек передают деньги невзрачному типу с восковым лицом, который что-то записывал в засаленную книжечку.

В круг вошёл судья — пожилой жилистый мужик с обвисшими усами и внимательными глазами. Он был одет в простую рубаху без пиджака.

— Бой! — скомандовал Захар.

Степан Рыжий сразу пошёл вперёд, выставив кулаки. Техники в его движениях не было никакой — он просто шёл на противника, размахивая правой рукой, как дубиной. Михей попытался отступить, но «ринг» был невелик. Первый же удар — широкий, размашистый — попал ему в скулу. Матрос отлетел, толпа взревела.

Затем началось побоище. Ни уклонов, ни защиты руками, ни работы ног. Оба бойца стояли практически на месте и обменивались ударами, как молотобойцы. Михей, придя в себя, рассёк Степану бровь. Кровь потекла по лицу, заливая глаз, но рыжий грузчик только мотнул головой и снова пошёл вперёд.

— Время! — крикнул судья, разводя бойцов.

Им дали по минуте отдыха. Кто-то из толпы протянул Степану тряпку — он прижал её к рассечённой брови.

— Неплохо, а? — толкнул меня локтем Андрей.

Я кивнул, не отрывая взгляда от ринга. Любопытно, но боксом тут и не пахнет.

Второй раунд прошёл в том же духе — обмен тяжёлыми ударами, никакой защиты, никакого движения. К концу раунда оба бойца были измотаны и залиты кровью — своей и чужой. Толпа неистовствовала.

В третьем раунде Степан Рыжий собрался с силами и провёл удар в живот, от которого Михей сложился пополам. Матрос упал на колени, судья начал считать. Я думал, что все, но Михей как-то поднялся. Однако секунд через пять Степан снова достал его, на этот раз по голове. Михей рухнул и больше не встал.

— Победил Степан Рыжий! — объявил Захар.

Грузчика обступили какие-то люди, хлопали по плечам, совали деньги. Михея утащили куда-то в темноту склада.

Следующий бой объявили «по английскому образцу» — в перчатках. Правда, они мало напоминали те, к которым я привык — скорее кожаные рукавицы с небольшим количеством набивки на костяшках.

Дрались двое молодых парней, судя по всему, рабочих с какой-то фабрики. Пять раундов по две минуты. Один был повыше, пытался бить издалека, второй — коренастый, наклонив голову, упрямо лез в ближний бой. Техника была чуть лучше, чем в предыдущем бою, — по крайней мере, оба иногда пытались уклоняться и даже ставили какое-то подобие блока. Но всё равно это было очень далеко от того, что я знал о боксе.

Выиграл коренастый — просто задавил противника в ближнем бою, измочалив ему рёбра короткими крюками.

— А вот сейчас интересно будет! — оживился Николай. — Смотри.

Захар снова вышел к кругу.

— Особый бой! — провозгласил он. — Без раундов! Пока кто-то не упадёт!

На круг вышли двое здоровяков — оба голые по пояс, оба с торсами, покрытыми шрамами и наколками. Один — с чёрной бородой, второй — напрочь лысый.

— Матросы с разных кораблей, — пояснил Андрей.

Толпа притихла в предвкушении. Захар махнул рукой.

Бой начался яростно — оба бросились друг на друга, как разъярённые быки. Удары сыпались градом, без всякого расчёта и экономии сил. Бородатый первым попал чисто, и в подбородок. Лысый отлетел назад, врезавшись спиной в толпу. Его вытолкнули обратно в ринг.

Но на ногах он удержался. Мотнул головой, сплюнул кровь и снова пошёл вперёд.

Следующую минуту они молотили друг друга с остервенением, от которого я невольно поморщился. Это была не драка — это была бойня. Кровь летела брызгами при каждом ударе.

А потом лысый вдруг осел — колени подогнулись, и он завалился на бок. Даже не упал — именно осел, как мешок, из которого высыпали содержимое.

Бородатый поднял руки. Толпа взревела.

— Быстро закончилось, — разочарованно протянул кто-то рядом.

Я смотрел, как лысого матроса приводят в чувство — лили воду на лицо, били по щекам. Он очнулся, но встать сам не смог. Его подхватили под руки и тоже куда-то уволокли.

— Ну как тебе? — спросил Николай, когда мы протискивались к выходу после всех боев. — Это нелегально все, сам понимаешь. В тюрьму не посадят, но полиция заявиться может. Хотя… тюрьма тоже возможна

— Занятно, — сказал я.

— А ты думал! — Андрей был явно доволен произведённым эффектом. — Такого в театрах не покажут. Это настоящая жизнь!

Я кивнул. Действительно, не покажут.

— Кстати, Извеков имел какое-то отношение к боям.

— Какое? — изумился я. Воображение услужливо подсказало Алексея Сергеевича, обменивающегося ударами с матросом под светом керосиновых ламп. Нет, это совсем за гранью.

— Точно не знаю! — развел руками Андрей. — Но кто-то из его людей тут дрался. Здесь, если что, деньги неплохие. Гораздо больше, чем жалование грузчика. Если побеждаешь, конечно. Я даже фамилию его может вспомню…

— Кудряш? — спросил я.

* * *

— Да, точно, он! — обрадовался Андрей. — Леня. Но я его не видел, только слышал о нем.

— И что, хорошо дрался?

Мы вышли на холодный ночной воздух. После духоты склада он казался почти ледяным. Я глубоко вдохнул, прочищая лёгкие от табачного дыма.

— Да, очень неплохо! А он и сейчас отирается рядом с Извековым?

— Появляется иногда, — как бы промежду прочим ответил я. — Забегал пару раз.

Алексей Дашков получил свёрток из рук человека, которого видел всего дважды в жизни. Как его зовут, он не знал.

— Осторожнее, — сказал человек. — Не трясите. Не роняйте. Держите в прохладном месте.

Дашков кивнул. Свёрток весил фунта три, не больше. Он сунул его под пальто, прижал локтем к боку и пошёл прочь от грязного трактира на Лиговке, где состоялась передача.

Сентябрьский вечер уже вступал в свои права. Фонари ещё не зажгли, но сумерки густели, превращая петербургские улицы в серую акварель. Дашков шёл быстро, но старался не бежать — бегущий человек привлекает внимание. «Никогда не бегите. Никогда не оглядывайтесь. Если вам кажется, что за вами следят — зайдите в магазин, купите папиросы, в помещении следить сложнее, там все сразу станет ясно».

Ему было двадцать два года. Худое лицо с высокими скулами, тёмные волосы почти до плеч, которые он по студенческой моде не стриг с весны. Большие карие глаза, которые женщины называли «горящими». Он учился на философском факультете Петербургского университета, читал Канта в подлиннике, писал стихи и верил, что одна правильно брошенная бомба может изменить ход истории.

Свёрток жёг ему бок сквозь ткань пальто.

Его квартира — если можно назвать квартирой комнату в девять аршин — находилась на третьем этаже старого дома с облупившейся жёлтой штукатуркой. Двор-колодец, узкий как могила, не пропускал дневного света даже в полдень. Соседи — мелкие чиновники, швеи, отставной унтер-офицер с вечно пьяной женой — не обращали на студента внимания. Он жил тихо, платил исправно, не пил, не хулиганил, девиц не водил. Идеальный жилец. Побольше бы таких.

Дашков поднялся по тёмной лестнице, стараясь не скрипеть ступенями. Отпер дверь, вошёл, запер за собой. Только тогда позволил себе выдохнуть.

Комната была почти пуста: железная кровать, стол, стул, этажерка с книгами. Конспекты по истории философии, керосиновая лампа. На стене — вырезанный из журнала портрет Софьи Перовской. Мученица. Святая. Она тоже была молода, когда взошла на эшафот.

Он достал свёрток из-под пальто и положил на кровать.

Бомба. Самая настоящая. Начинённая гремучим студнем, с химическим запалом. Человек, передавший её, объяснил механизм действия. Достаточно сильного удара, чтобы взорвалась.

Дашков спрятал свёрток под кровать, в дальний угол, за старым чемоданом. Потом сел к столу, хотел что-нибудь почитать, но буквы расплывались перед глазами. Он просидел так с четверть часа, глядя в стену.

Потом надел пальто и вышел.

Невский проспект в этот час горел огнями. Колючий свет электрических фонарей вдоль тротуаров, магазинные витрины, окна ресторанов — всё это сливалось в мерцающую реку света. Дашков шёл медленно, засунув руки в карманы, и смотрел на людей.

Вот господин в цилиндре ведёт под руку даму в платье из лилового шёлка — они смеются чему-то, запрокидывая головы. Офицер в белом кителе Преображенского полка покупает у мальчишки вечернюю газету — на первой полосе наверняка невеселые новости с японского фронта. Купец в поддёвке выходит из «Палкина», борода лоснится от жира, на пальцах золотые перстни. Вот проститутка в дешёвых перьях ловит взгляды у Пассажа — ей не больше шестнадцати, но она храбро улыбается.

Дашков остановился у витрины Елисеевского магазина. За стеклом громоздились горы ананасов, пирамиды апельсинов, связки бананов — роскошь, привезённая из дальних стран для тех, кто мог за неё заплатить. Рядом проходили женщины в дешевых платках. Они тащили корзины с бельём, которое стирали за копейки для этих самых едоков ананасов. Одна из них споткнулась, рассыпала бельё по грязному тротуару, принялась торопливо собирать.

Вот почему, подумал Дашков. Вот ради чего.

Но мысль не грела. Она была правильной, логичной, выведенной из десятков прочитанных книг и сотен часов споров в прокуренных студенческих комнатах. Она была истинной. Но холодной, ледяной.

Мимо прогрохотала конка, набитая людьми. Сквозь запотевшие окна он видел лица. Рабочие возвращались с заводов. Кухарки ехали с рынков. Приказчики дремали после долгого дня за прилавками. Эти люди не думали о революции. Они думали о хлебе. О крыше над головой. О детях, которых надо кормить.

Станут ли они счастливее, когда бомба разорвёт княжескую карету?

Никто не знает. Но Дашков считал, что так продолжаться не может. Что империя прогнила насквозь. Что тысячи гибнут на бессмысленной войне, пока министры воруют и развратничают. Что царская Россия — тюрьма, и единственный способ разрушить тюрьму — это уничтожать тюремщиков.

Но люди на Невском не выглядели заключёнными. Они выглядели… живыми. Занятыми своими мелкими радостями и мелкими печалями. Может, надо действовать как-то иначе?

Дашков мотнул головой. Нельзя думать об этом. Нельзя. Сомнения — роскошь, которую революционер не может себе позволить. Решение принято. Приговор вынесен. Осталось только привести его в исполнение.

Бомба лежит под кроватью. Приказ получен. Дата назначена.

Будь что будет.

Дашков усмехнулся, сам не зная чему.

Потом поднял воротник пальто и пошел обратно.

* * *

Домой я добрался за полночь.

Поднявшись по лестнице, я вспомнил запах в пустой соседней квартире. Затхлый, сладковатый, с какой-то земляной ноткой. Тогда я его списал на то, что помещение нежилое, закрытое. Но сейчас, стоя на тёмной площадке с ключом в руке, я вдруг понял, что именно он напоминает.

Плесень.

Не обычную — ту, что живёт в сырых углах и на подоконниках. Не мой пенициллин, ха. Нет. Что-то серьёзное, масштабное. Колония.

Я прислонился к стене и закрыл глаза, восстанавливая в памяти то, что знал о токсических плесневых поражениях помещений. Споры в воздухе. Микотоксины. Хроническое отравление при длительном вдыхании. Головные боли, слабость, проблемы с дыханием, снижение иммунитета…

Люди болеют. А то и умирают.

Вот тебе и нечистая сила.

Я тихо отпер свою дверь, прошёл в комнату и зажёг свет. Постоял минуту, потом вышел обратно на площадку.

Замок в соседней квартире уже отсутствовал. Я толкнул дверь и шагнул внутрь.

Пыль, старая мебель, занавешенные окна. В прошлый раз я осмотрел всё бегло — искал следы привидений, а не патогенов. Теперь буду иначе.

Начал с большой комнаты. Отодвинул от стены тяжёлый буфет — тот заскрипел по полу, и я замер, прислушиваясь. Тишина. Дом спал. Не проснулся из-за того, что в проклятой квартире нечистая сила начала двигать мебель.

За буфетом обои вздулись пузырём. Я поддел край ногтем и потянул. Бумага отошла легко, с влажным шелестом, и я увидел то, что искал.

Стена была чёрной. Не от копоти, а от плесени. Бархатистый налёт покрывал штукатурку сплошным ковром, уходя вверх к потолку и вниз к полу. Я содрал ещё кусок обоев — то же самое. И ещё. Колония занимала всю стену, от угла до угла.

Я прошёл во вторую комнату. Здесь было хуже. Плесень под обоями добралась до потолка — пятна расползались от угла, как чернила по мокрой бумаге.

Вот оно.

Аспергилл. Или что-то из стахиботрисов. Чёрная плесень, классика жанра.

Жильцы дышали этим. Споры оседали в лёгких, токсины накапливались в организме. Кто послабее — болел. Кто совсем слабый — умирал. А соседи крестились и шептались про нечистую силу.

Петербург в то время — рай для черной плесени. Постоянная сырость, туманы и близость грунтовых вод. Узкие дворы-колодцы, куда никогда не заглядывает солнце (главный враг плесени). Дешевые квартиры оклеивали обоями прямо по сырой штукатурке, а клей делали из мучного клейстера или костного клея — это чистейшая питательная среда для грибка. Под старыми, отходящими от стен обоями плесень могла разрастаться на квадратные метры.

Грибок действует тихо, но разрушительно, выпуская в воздух микотоксины и миллиарды спор. Жизнь в такой комнате — это медленное отравление. Постоянное вдыхание токсинов вызывает жесточайшие мигрени, носовые кровотечения, хроническую усталость, тошноту и когнитивные нарушения.

Споры грибка проникают глубоко в легкие. У людей с ослабленным иммунитетом грибок начинает расти прямо внутри легочной ткани, образуя аспергилломы (грибковые шары). Это вызывает кашель с кровью, удушье и тяжелую некротическую пневмонию. Без современных лекарств смертность от инвазивного аспергиллеза даже в двадцать первом веке крайне высока, а в те времена это стопроцентный приговор.

Наука и общество находились в практически полном неведении относительно того, насколько смертоносной может быть черная плесень.

Медицина знала, что грибки вызывают кожные болезни (стригущий лишай, паршу) или молочницу. Но то, что плесень со стены может проникнуть в легкие и убить человека, казалось фантастикой. Случаи аспергиллеза (когда грибок прорастает в легких) иногда находили патологоанатомы на вскрытиях, но это считалось редчайшей экзотикой.

Понятия о том, что плесень выделяет в воздух яд, просто не существовало. Ее токсическое действие впервые всерьез начнут изучать только в 1930-х годах в СССР, когда от нее начнут массово гибнуть лошади на юге страны. Для жителей петербургских доходных домов черная плесень была не болезнью, а так, мелким бытовым неудобством.

А еще черная плесень может вызывать галлюцинации. Выделяемые ей яды способны проникать через гематоэнцефалический барьер прямо в мозг, вызывая воспаление центральной нервной системы и нарушая работу нейромедиаторов. У человека начинается жесточайшая паранойя, панические атаки, дезориентация, мрачные и пугающие видения. Человеку кажется, что в углах комнаты кто-то стоит (периферическое зрение выдает «тени»), он может слышать шепотки, скрипы, шаги, ощущать чье-то присутствие за спиной.

В общем, диагноз квартире поставлен. Теперь надо лечить. Причем не пилюлями, а оперировать.

Я еще раз огляделся. Две комнаты, кладовка, потолки высокие. Считай, втрое больше моей каморки. Почти идеально на ближайшее время.

Плесень — это проблема, но решаемая. Содрать обои, отбить штукатурку до кирпича, обработать стены чем-то очень злым.

Зато потом — собственная лаборатория. Не угол в комнате с банками на подоконнике, а настоящее рабочее пространство. Кладовку под культуры, большую комнату под оборудование… Как-то так. Вариантов уйма.

Я вышел на площадку, заперев за собой дверь.

Завтра поговорю с Графиней. Скажу, что готов взять проклятую квартиру за ту же цену, что плачу сейчас. Она решит, что я спятил. Может, даже попытается отговорить — побоится, что и я заболею. Объясню ей, что происходит. Надеюсь, она согласится.

…- Барышня у себя, — сообщила мне Глаша ледяным голосом.

— Благодарю.

Аня по-прежнему была в своей постели.

— Вадим!

— Добрый день. — Я закрыл дверь подошел к ней. — Принёс лекарство. Как самочувствие?

Анна показала на книгу. Томик в потёртом переплёте, что-то французское.

— Отличное! А неделю назад была похожа на привидение. Сижу, читаю. Вообще не устаю от чтения.

— Аппетит?

— Замечательно. Родители видят, что мне намного лучше, хотя я им всего не говорю. Глаша пока, слава богу, молчит. Ничего не понимает, но молчит. Но от нее больше ничего и не требуется.

Аня засмеялась.

— Это хорошо. — Я поставил бутыль на стол. — Продолжайте пить раствор. Через день можно будет прекратить. Пусть вам готовят только хорошую еду, не диетическую. В ней будет то же, что и в лекарстве, только меньше, но вам этого станет хватать.

Анна посмотрела на меня долгим взглядом.

— Вы меня спасли, — сказала она тихо. — Понимаете это?

— Вас спас ваш организм. Я только помог ему немного. Рад, что вам лучше. Не буду больше отнимать время.

Я встал, поклонился и сделал шаг к двери.

— Вадим!

Я обернулся.

— Останьтесь. Ненадолго.

— Не думаю, что это удобно. Я опасаюсь, что ваша горничная доставит вам неприятности.

— Пожалуйста.

Я поставил стул к постели и сел. Мы оказались совсем рядом.

— Мне всё время хочется вас о чём-то спросить, — сказала Анна.

— Спрашивайте о чём угодно.

Она покачала головой.

— В том-то и дело… не знаю, о чем спросить. Обычные вопросы — где вы учились, откуда родом… они кажутся какими-то… неправильными. Как будто ответы ничего не объяснят.

Я промолчал. Она была очень-очень права. Ответы бы ничего не объяснили.

— Вы необычный человек, Вадим Александрович. — Анна наклонила голову, рассматривая меня. — Вы секретарь, но знаете медицину лучше доктора. Вы приносите какой-то раствор — простую воду с солью и сахаром, как вы говорите — и я выздоравливаю после трёх месяцев, когда лучшие врачи Петербурга только разводили руками. Рискуете из-за меня. А я ведь ничем не лучше других людей в Петербурге. Тысячи болеют, и даже больше.

— Простая вода с солью иногда творит чудеса, — ответил я.

А что мне еще было сказать?

— Да. Вот именно, чудеса.

Она засмеялась.

— Мне все-таки пора, — вздохнув, произнес я, начиная подниматься.

Анна протянула руку и взяла меня за запястье. Пальцы тёплые, хотя не так давно они были холодными как лёд. Я помнил. Тонкие, бледные, на безымянном — след от кольца, которое стало слишком велико для исхудавшей руки.

— Подождите.

Я опустился обратно на стул.

Мы сидели молча. Её рука лежала на моей — лёгкая, почти невесомая. За окном проехал экипаж, цокот копыт отразился от стен и затих. Солнце пробивалось сквозь тюлевые занавески, рисуя на паркете размытые узоры.

Анна выбралась из-под одеяла и встала.

Я тоже встал.

Я чувствовал запах её духов — что-то лёгкое, цветочное. Запах возвращения к жизни, наверное.

— Анна…

— Глаша боится, что наше общение неприлично. Грустно видеть, как человек живет в плену своих глупостей. Поэтому надо сделать так, чтобы она оказалась хоть немножечко права…

Аня поднялась на цыпочки и поцеловала меня.

Губы у неё были мягкие и чуть обветренные. Поцелуй был неумелым — она явно делала это впервые. Но он был настоящим. Без притворства.

Я положил руку ей на талию. Наверное, чтобы просто чтобы удержать равновесие.

Поцелуй длился секунду. Или минуту. Или вечность.

Аня отстранилась первой. Глаза у неё блестели, она улыбалась.

— Теперь можешь уходить. Но завтра приди обязательно…

— Конечно, — сказал я.

…Графиня встретила меня взглядом поверх очков — она что-то записывала на кухне в свою толстую тетрадь. Очки она надевала не всегда, только эпизодически.

Одна на кухне. Это хорошо.

Сейчас мне предстоит, на самом деле, схватка. Графиня только с виду простая и доброжелательная. «Садитесь есть, сегодня каша пшенная!» Характер у нее железный, это видно даже в мелочах. Владелец дома не затем ее поставил управлять здесь, чтобы она занималась благотворительностью. События сейчас могут развиться так: она узнает, что нужно разделаться с плесенью, говорит мне «спасибо», нанимает рабочих, те скоблят стены, после чего сдает квартиру втрое дороже, чем мою нынешнюю. А я такое пока не потяну точно. Поэтому буду давить. Даже обманывать, если надо. Мне нужна эта квартира. С помощью нее я сделаю много полезного.

— Добрый вечер, Вадим Александрович.

— Добрый вечер.

— Я хотел с вами поговорить. Про десятую квартиру, — начал я.

Графиня подняла голову.

— Чего это вдруг?

— Теперь я знаю, почему там люди болели.

Она медленно сняла очки, положила их на тетрадь. Лицо её стало настороженным.

— Вадим Александрович, вы человек грамотный, образованный. Я к вам с уважением. Но есть вещи, которые… — она поджала губы, подбирая слова. — Не всё на свете можно объяснить вашей наукой. Там священник был, молебен служил. Не помогло. Потом бабку Марфу звали, она травами окуривала. Тоже без толку. Петровы съехали через три месяца — жена чахнуть начала. А Кривцовы и вовсе неделю не продержались, хозяин ихний кровью харкать начал на пятый день. И таких случаев не сосчитать. Какая тут наука?

— Всё это из-за плесени, — сказал я.

— Из-за чего?

— Плесени. Грибка. Он на стенах растёт, за обоями, в сырых углах. Выделяет в воздух мельчайшие частицы, которые человек вдыхает. Они оседают в лёгких, вызывают болезни.

Графиня смотрела на меня так, будто я сказал, что земля плоская и стоит на трёх китах. Хотя не исключено, что она действительно считала, что планета плоская.

— Плесень? — переспросила она недоверчиво. — Это такая зеленая, что на хлебе бывает?

— Да. Только там её очень много. Целая колония. И она чёрная.

— Вадим Александрович, — Графиня покачала головой, — плесень — она везде есть. В каждом доме. У меня в погребе вон тоже… И ничего, живу, слава богу.

— Разница в количестве. Небольшие скопления не опасны. Но когда плесень разрастается по всем стенам… — я отложил ложку. — Давайте поднимемся. Я вам покажу.

— Куда поднимемся?

— В десятую квартиру.

Она посмотрела на меня с подозрительностью.

— Вы там были?

— Был. Пару дней назад.

— Как же вы… там же замок…

— Замок я открыл. Все равно там никто не живет, а проверить догадку надо.

Графиня уставилась на меня с выражением, которое сложно описать. Смесь возмущения, страха и какого-то нехорошего подозрения.

— Вы влезли в чужую квартиру? Ночью?

— Я хотел все узнать точно.

— Догадку! — она всплеснула руками. — Да вы понимаете, что это… это ведь… Господи, а если бы она на вас напала?

— Кто?

— Ну эта… плесень! Она ж там не такая, как обычная!

— Не волнуйтесь, со стен она с спрыгнет. Ее там много… но не настолько, — усмехнулся я. — Давайте я вам покажу.

Она молчала, глядя на меня исподлобья. Потом медленно встала, вытерла руки о передник.

— Ну, пойдёмте. Раз такое дело. Только я лампу возьму.

— Там вроде даже электричество есть.

— Да… но я все равно возьму.

Мы поднялись на четвёртый этаж. Подойдя к «нехорошей квартире», графиня перекрестилась.

Запах ударил сразу — сырость, затхлость, что-то сладковато-гнилое. Графиня поморщилась.

— Господи, ну и запах… А когда тут жили так, не пахло.

— Это оно и есть. Плесень так пахнет. А когда были люди, то так не чувствовалось, потому что то окна открыты, то дверь, то еду готовят. Да и было плесени тогда поменьше, в квартире сколько уже никто не живет.

Я прошёл в комнату, к дальней стене. Обои здесь пузырились, отходили от штукатурки целыми пластами.

— Смотрите.

Я отогнул край обоев. Графиня подошла ближе, вытянула шею — и тут же отшатнулась.

— Матерь Божья…

За обоями стена была черной. Не просто грязной или закопчённой — чёрной, как будто её облили дёгтем. Плесень росла сплошным ковром, бархатистая, маслянисто поблёскивающая. Кое-где она выползала наружу нитями, похожими на паутину.

— Вот, — сказал я. — Это и есть причина.

Графиня стояла, прижав ладонь к груди. Лицо её побледнело.

— Это… это что же такое, Вадим Александрович?

— Плесневый грибок. Чёрная плесень, если точнее. Очень опасная разновидность. Она выделяет токсины, которые отравляют воздух.

— Токсины?

— Яды.

Я подошёл к старому шкафу, стоявшему у другой стены, отодвинул его. За ним было то же самое — сплошной чёрный налёт.

— Вся квартира заражена, — сказал я.

Графиня смотрела на стены широко открытыми глазами.

— Что же теперь делать? — спросила она наконец. — Это ведь так просто не уберёшь, наверное? Это не грязь, тряпкой не вытрешь.

— Нет, не вытрешь. Нужно снимать все обои, сбивать штукатурку до кирпича, обрабатывать стены специальными составами. Выбрасывать мебель — она тоже заражена. Потом сушить помещение, заново штукатурить.

— Господи Иисусе… — Графиня снова перекрестилась. — Это же сколько работы. И денег.

— Немало, — согласился я. — Но это возможно. Я знаю, как это делается.

— Знаете?

— Я читал об этом. И видел, как делают. У меня есть предложение. Я могу привести эту квартиру в порядок. Но за это я хочу переехать сюда. И чтобы квартплата осталась такой же, как в моей нынешней.

Она моргнула.

— Переехать? Сюда?

— Да. Квартира больше, две комнаты. Мне нужно место для… работы.

Я не стал уточнять, для какой именно работы. Графиня и так смотрела на меня с подозрением.

— Вы хотите жить там, где люди мёрли?

— Когда я всё приведу в порядок, здесь будет безопасно. Плесень можно убить полностью, если знать как.

Она задумалась, пожевала губами. Я видел, как в её голове крутятся шестерёнки — она была женщиной практичной. Не слишком образованной, но неглупой. Поэтому и «руководила» всем домом.

— Та же квартплата, говорите…

— Да.

— А работы-то сколько! Рабочих нанимать, составы эти ваши покупать…

— Я ограничен в средствах, — признал я. — На рабочих и на химические вещества, которые нужны для обработки, уйдёт немало. У меня лишних денег нет. Но только я смогу сделать так, что плесень погибла и не вернулась снова. Простой чисткой это сделать не удастся. Просто нанять рабочих, чтоб соскоблили и просушили — не выйдет. Через несколько месяцев все начнется снова. Да еще и на другие квартиры перелезет, таких случаев много! И тогда в доме уже никто не поселится. Слухи пойдут по всему Суворовскому. А если у кого-то из жильцов ссора с вами случится, то отомстить смогут запросто — просто рассказать всем, что в доме происходит.

Последняя фраза была «на грани фола», и произнес я ее немного медленнее, с расстановкой. Не знаю, поняла ли Графиня, что на нее давят.

Она встала, прошлась по комнате, обходя тёмные пятна на полу. Остановилась у окна, посмотрела во двор.

Думает, соглашаться или нет на мое предложение.

* * *

— Сколько времени это займёт? — спросила Графиня. — Если вы сами будете делать?

— Если всё пойдёт хорошо — недели три-четыре. Может, месяц. А может, и больше. Гораздо больше, работы много, и потратиться хорошо придется, а я в средствах стеснен.

— Месяц или больше… А побыстрее никак?

— Если найду деньги на рабочих, чтоб помогали — быстрее. Если самому всё вечером делать — дольше.

Она снова замолчала. Я принял ждать.

— Знаете что, Вадим Александрович, — сказала она наконец. — Я вот что думаю. Квартира эта который год пустая стоит. Убыток один. А если вы её и правда в порядок приведёте… — она помолчала. — Деньги на рабочих и на то, чем стены промазывать, будут. Из хозяйских. Которыми я распоряжаюсь. А квартплата вам, как переедете, такой же останется. Так лучше для всех.

Я кивнул.

— Спасибо.

— Владелец наш, Николай Андреевич, человек разумный. Ему выгода нужна, а не рассказы про нечистую силу. И чтоб надежно. Я ему напишу, объясню всё. Он не откажет. Доверяет мне в таких делах. Ему и самому эта квартира поперёк горла — никто не селится, а слухи по всему околотку ползут потихоньку.

— Это… это очень хорошо.

— Ну, так, — она одёрнула передник. — Значит, договорились. Вы занимайтесь, а я вам рабочих найду. Есть тут у меня один артельщик знакомый, у него хорошие ребята, непьющие. Ну, почти непьющие. Когда совсем непьющие — это подозрительно. Совсем непьющий обычно означает «раньше был сильно пьющий», а раньше сильно пьющий может стать таким и в будущем.

— Я составлю список всего, что понадобится.

— Вот и ладно. — Она направилась к двери, но у порога остановилась, обернулась. — Вадим Александрович…

— Да?

— А вы точно уверены, что это плесень? Что больше ничего?

— Точно.

Она кивнула, но я видел, что она еще сомневается. Ничего. Когда квартира будет чистой, когда в ней можно будет жить без риска для здоровья — тогда поверит!

…Следующее утро началось с весьма необычного визита.

Я сидел за своим столом в приёмной, в дверь позвонили. Громко, требовательно, долго. На грани приличий, а то и за ними.

На пороге стоял молодой человек лет двадцати двух, может, чуть старше. Первое, что бросилось в глаза — бархатный пиджак глубокого бордового цвета, какие носили художники или поэты, желавшие подчеркнуть свою принадлежность к богеме. Шёлковый шейный платок был повязан нарочито небрежно, светлые волосы — чуть длиннее, чем полагалось по моде, — артистически спадали на лоб. Дорогие перчатки он уже снял и теперь нервно комкал их в руке.

— Доктор Извеков принимает? — спросил он, не здороваясь.

— Принимает. Позвольте узнать ваше имя и цель визита.

Молодой человек окинул приёмную быстрым взглядом, задержавшись на моем скромном костюме. Будто он не сочетался с окружающей обстановкой. Ну, может быть.

— Ростовцев. Григорий Ростовцев. Меня направили к доктору по рекомендации. — Он произнёс это так, словно само упоминание рекомендации должно было открывать любые двери. — Дело конфиденциальное.

Я заметил, что его пальцы слегка подрагивают. Не от холода — в приёмной было натоплено. Под глазами залегли глубокие тени, хотя кожа была молодой и ухоженной. Зрачки… Они были расширены, несмотря на яркий утренний свет из окна.

— Присядьте, я доложу Алексею Сергеевичу.

Ростовцев не сел. Вместо этого он прошёлся по приёмной, остановился у окна, снова отошёл. Его движения были дёргаными, нетерпеливыми. Он то и дело потирал руки.

Я постучал в дверь кабинета и вошёл.

Извеков сидел за столом, просматривая какие-то бумаги. При моём появлении он поднял голову и нахмурился — ему не нравилось, когда его беспокоили без крайней необходимости.

— Пациент, Алексей Сергеевич. Некто Ростовцев, говорит, по рекомендации. А еще говорит, что дело конфиденциальное.

Брови Извекова поднялись.

— Ростовцев? Молодой человек? Ээээ… похож на художника или кого-то такого?

— Да, именно так.

— Проси.

Я вернулся в приёмную, где Ростовцев уже успел вытащить из кармана серебряный портсигар и теперь вертел его в руках, не открывая.

— Алексей Сергеевич примет вас.

Молодой человек прошёл мимо меня, дверь кабинета закрылась.

Я вернулся к столу, вспоминая его дрожащие пальцы и расширенные зрачки.

Морфий — вот что это было. Нервозность, тремор, изменённые зрачки. Парень из хорошей семьи, судя по одежде и манерам, подсевший на то, что в эти времена продавалось в любой аптеке почти без ограничений.

Я встал из-за стола и подошёл к двери кабинета. Очень опасно сейчас, но все-таки…

— … понимаете, доктор, — доносился напряженный голос Ростовцева, — без него я не могу работать. Не могу писать. Если не принимаю — такая тоска накатывает, что хоть в воду с камнем на шее. Да и просто плохо становится. Болеть начинаю.

— Понимаю, голубчик, понимаю, — голос Извекова был совсем мягким, почти отеческим, таким я его редко слышал. — Сколько времени употребляете?

— Полтора года. Может, больше. Я пробовал бросить сам, но… это невозможно. Три дня — и я схожу с ума. Ломает всё тело, сердце колотится, руки трясутся так, что ни перо, ни кисть держать не могу.

— И вы пришли ко мне.

— Мне сказали, что вы умеете… лечить такие вещи.

В голосе появилась требовательная нотка.

— Я могу заплатить. Деньги не имеют значения.

Деньги не имеют значения. Для Извекова утро началось удачно. Мысленно он сейчас потирает вспотевшие ладошки.

— Видите ли, Григорий… как вас по батюшке?

— Павлович.

— Видите ли, Григорий Павлович, обычные методы лечения морфинизма действительно малоэффективны. Постепенное снижение дозы приводит лишь к затягиванию страданий. Резкий отказ — к тому, что вы описали. Но существует способ, о котором знают немногие.

Я почти прижался ухом к двери. Сердце билось быстрее, чем следовало.

— Какой способ?

— Золотая рыбка, — произнёс Извеков, и в его голосе послышалось что-то театральное. — Метод доктора Кили из Америки. Слышали о нём?

— Нет. Что это?

— Инъекции солей золота, — объяснил Извеков. — Благородный металл, проникая в кровь, вытесняет пагубную субстанцию из организма. Золото очищает — это известно с древности, алхимики знали об этом ещё в Средние века. Современная наука лишь подтвердила их догадки.

Я закрыл глаза. Метод Кили. Gold Cure. Шарлатанство чистейшей воды. Никаких солей золота там отродясь не было — обычно вводили стрихнин, атропин и другие дешёвые препараты, а деньги брали как за золото. В лучшем случае пациент получал плацебо-эффект и веру в исцеление. В худшем — тяжёлое отравление.

— И это помогает? — В голосе Ростовцева надежда мешалась с недоверием.

— Помогает ли? Голубчик, я лично видел много случаев полного исцеления. Люди, которые годами не могли отказаться от привычки, после курса золотых инъекций возвращались к нормальной жизни. — Пауза. — Но должен вас предупредить: лечение недёшево.

— Я же сказал — деньги не имеют значения.

— Курс состоит из двадцати инъекций. Каждая инъекция — пятьдесят рублей.

Я мысленно присвистнул. Тысяча рублей за курс. Годовое жалованье чиновника средней руки. За инъекции неизвестно чего.

— Хорошо, — сказал Ростовцев без колебаний. — Когда начнём?

— Не торопитесь, голубчик. Прежде я должен вас осмотреть. Раздевайтесь до пояса.

Послышался шорох ткани. Я отступил от двери на шаг — вдруг Извеков выйдет за чем-нибудь.

— Так, так… Сердце учащённое, но это понятно. Лёгкие чистые. Печень… не увеличена. Вы ещё молоды, организм не успел пострадать серьёзно. Это хорошо. Золото подействует быстрее.

— Когда первая инъекция?

— Можем начать сегодня же. Если, разумеется, вы готовы внести аванс. Скажем, за первые пять процедур.

— Двести пятьдесят рублей?

— Именно.

Послышался шорох.

— Вот. Можете пересчитать.

— Что вы, голубчик, я вам доверяю. — Голос Извекова стал ещё более масляным. — Одевайтесь, я пока приготовлю раствор. Первая инъекция — самая важная. Она запускает процесс очищения.

Шаги. Звяканье склянок.

— Вы почувствуете лёгкое жжение — это нормально. Золото проникает в ткани. Может быть небольшое головокружение. После инъекции рекомендую отдохнуть час-два, не предпринимать активных действий.

— А морфий…? Мне можно продолжать принимать, пока идёт лечение?

— В первые дни — можно, но постепенно снижая дозу. Золото само скажет вам, когда вы будете готовы отказаться полностью. Вы почувствуете, что тяга ослабевает.

— Укол в плечо, — продолжал Извеков. — Вот так. Сейчас будет немного неприятно…

— А-а!

— Терпите, голубчик, терпите. Золото входит в вашу кровь. Чувствуете тепло?

— Д-да… Жжёт.

— Это благородный металл начинает свою работу. Так и должно быть. Через несколько минут жжение пройдёт, останется только приятное тепло.

Мысленно разведя руками, я вернулся к себе в приемную. Оказывается, «эликсир» — это были еще цветочки.

Но этот Ростовцев ничего не пронимает. Он знает только, что попал в западню, из которой почти нет выхода, и готов заплатить любые деньги тому, кто пообещает спасение.

Дверь кабинета открылась. Ростовцев вышел первым. Бледный-бледный.

— Послезавтра, в то же время, — сказал Извеков, выходя следом.

— Да, доктор. Спасибо.

Ростовцев пошел к выходу, затем обернулся.

— Вы… вы ведь никому не расскажете? О моём визите?

— Конфиденциальность пациентов — основа нашей практики, — ответил Извеков с достоинством. — Можете быть совершенно спокойны.

Дверь закрылась. Извеков опустил взгляд. На его лице играла едва заметная улыбка.

…Утром Извеков принял еще двоих пациентов, продиктовал мне письмо немецкому коллеге, велел заранее написать несколько рецептов для аптеки. Костров заглянул ненадолго, как я понял, попросил часть жалования авансом ввиду каких-то обстоятельств.

В половине первого я отпросился на обед. Извеков только кивнул, не отрываясь от газет. Газеты последнее время он читал много, разворачивая их за своим столом на всю ширину.

Бутыль с раствором лежала в портфеле.

Погода стояла сухая, но ветреная. Сентябрьское солнце светило ярко, без тепла. Я шёл к Анне быстрым шагом и думал, как состоится наша встреча.

Дверь особняка закрыта. Я позвонил, подождал.

Открыл швейцар — тот же, который пропускал меня эти дни. Но в этот раз он уставился на меня как-то странно. Опять не узнал, что ли?

— От доктора Извекова, — сказал я. — К Батуриным.

Швейцар помолчал и ответил.

— Уехали, — сказал он. — Все уехали.

— Кто? Как уехали? Когда?

— Сегодня утром. Только что. Часов в девять начали грузить вещи. К двенадцати уже и след простыл. Все. И граф, и супруга его, и дочь. Сначала, наверное, к себе за город, а потом на поезд.

Я стоял на ступенях, ошарашенный новостью.

— Куда уехали?

Швейцар оглянулся через плечо, будто проверял, не слышит ли кто. Понизил голос:

— За границу. В Италию. Там, говорят, климат для здоровья полезный. Граф может потом и вернется, а семья там останется надолго.

— Вся семья?

— Вся.

Я молчал.

— А что случилось? — спросил я наконец. — Почему так срочно?

Швейцар снова оглянулся. Шагнул ко мне ближе.

— Скандал у них вышел, — сказал он почти шёпотом. — Я толком не знаю, но связано с лечением барышни. Граф кричал так, что внизу слышно было.

— С лечением?

— Ну да. Что-то там не так было. Или наоборот — слишком так. Но граф решил, что долечиваться она будет там. А он такой — как сказал, так будет. Ему перечить страшно.

Он замолчал, подбирая слова.

— Анна-то поправилась, — добавил он. — Я её видел, когда к карете шла. Ходит сама, без помощи. Худенькая еще, но уже не то, что было раньше. Будто и не болела вовсе.

— Только грустная, — продолжал швейцар. — Лица на ней не было. Наверное, плакала только что. И с отцом не разговаривала, отворачивалась.

— А граф?

— Граф злой ходил. Я его двадцать лет знаю — никогда таким не видел. Хотя злится он часто. Красный весь, желваки ходят. Графиня его под руку держала, а он вырывался. И на дочь почти не смотрел.

Он покачал головой.

— Что-то там стряслось нехорошее. Не моё дело, конечно, но жалко барышню. Она-то чем виновата? Хотя Италия — хорошо… — мечтательно добавил швейцар. — Тепло там… даже зимой тепло…

Я, забыв попрощаться, спустился со ступеней и пошёл обратно. Медленно, поглядывая по сторонам.

Что-то случилось. Хотя почему «что-то». Все ясно. Случилось то, чего мы и боялись.

Анна, получается, официально выздоровела. Это должно было стать известно рано или поздно, вечно притворяться больной никто не собирался. А скандал потому, что граф узнал, что лечение дочери проходило в тайне от него и не так, как он распоряжался. Скорее всего Глаша проболталась. И еще и добавила что-то от себя. «К Анне ходил неизвестный мужчина, и подолгу оставались наедине». Бред, но…

А срочность — наверное, вследствии характера отца. Голову даю на отсечение, что он тиран, каких мало. Психанул и сказал — «собирайтесь».

Я привязался к Анне, что и говорить. Был готов ко всему, но не к тому, что она вот так внезапно пропадет.

Я свернул на Литейный. Рабочий день ещё не кончился, нужно было вернуться, сесть за свой стол, разбирать бумаги, записывать визиты… Знает ли Извеков о том, что случилось?

У парадного стояла пролётка — богатая, лакированная, с гербом на дверце. Я не разглядел герб, просто отметил его наличие. Может, кто-то из пациентов. Кто-то важный. А может, кто-то из жильцов. Не Батурин ли приехал?

Я поднялся по лестнице, вошёл в приёмную. Было тихо. Хотя тишина здесь дело привычное, но сейчас чувствовалось какое-то напряжение в воздухе, как перед грозой.

Дверь кабинета Извекова с грохотом распахнулась.

Он выскочил, и лицо у него было красное, почти лиловое. Глаза выпучены. Жилы на шее вздулись.

— Вон! — заорал он с порога. — Вон отсюда!

Я поднялся из-за стола.

Ну вот, подумалось. Чего опасался, то и произошло. Мда.

— Алексей Сергеевич… — на всякий случай произнес я.

— Молчать! — Извеков двинулся ко мне. — Ты уволен! Слышишь? Уволен! Прочь! Устраивайся, куда захочешь! Но никогда — слышишь ты, никогда! — не будешь работать в медицине! Я об этом позабочусь! И не только в медицине, вообще нигде! Только дворником! Или золотарем!

Он остановился в двух шагах от меня, тяжело дыша.

— Что случилось? — спросил я недоуменным голосом.

Решил доиграть роль до конца. Что я теряю, в принципе. Хотя за обещание оставить меня без медицины захотелось сломать ему челюсть прямо сейчас.

Извеков побагровел ещё сильнее — я не думал, что это возможно.

— Ты ходил к дочери графа Батурина! — заорал Извеков. — Лечил её! Или как это назвать, то, что ты делал! Носил ей какое-то пойло! Рассказывал ей, что я лечу неправильно! Что я плохой врач!

— Я не говорил…

— Молчать! — Он взмахнул рукой. — Граф мне всё высказал! Только что! Чуть-чуть ты опоздал, а то бы смог увидеть его! Устроил скандал! Здесь! Спрашивал, что за странные появления моего секретаря у его дочери! Почему он носит какие-то лекарства, о которых я ничего не знаю? Что за тайны при лечении? Почему его держат за дурака? А если бы ее отравили? Отправили на тот свет при помощи черт знает каких препаратов?

Он задыхался. Расстегнул верхнюю пуговицу жилета, дёрнул галстук.

— А теперь он забрал всю семью и уехал из России! В Италию! Сказал, что доверит здоровье дочери только иностранным врачам! Что мне он верить больше не может!

Извеков сделал ещё шаг ко мне. Его трясло.

— Ты понимаешь, что ты наделал, щенок? Батурин — друг великого князя! — Он не мог подобрать слов от ярости. — Вон! Вон отсюда сейчас же!

— Не кричи, — сказал я максимально спокойным голосом.

— Что? — переспросил он.

— Не кричи, — повторил я. — Я ухожу.

Я открыл ящик стола, достал какие-то вещи — перочинный нож, записная книжка, огрызок карандаша, еще всякую мелочовку. Положил все в портфель, закрыл ящик.

— Жалованье за эти дни… — произнес я не знаю зачем. Наверное, чтоб Извеков увидел, насколько я спокоен.

— Жалование⁈ — взревел Извеков. — Никакого жалованья! Радуйся, что я тебя не в полицию сдаю за мошенничество!

Я надел пальто и вышел на улицу.

Итак, можно подвести итоги.

Работы нет. Денег нет. Рекомендаций нет и не будет. Даже наоборот. Извеков позаботится, чтобы меня не взяли ни в одну клинику, ни в одну больницу, ни к одному частному врачу. Для этого даже может попросить своего дядю. А с ним никто ссориться из-за меня точно не станет.

Зато Анна выздоровела.

И в кристаллизаторах в моей квартире росла плесень.

Я засунул руки в карманы и пошёл домой.

Невский проспект был залит холодным сентябрьским солнцем, но я его почти не замечал. Шёл, глядя под ноги, машинально обходя прохожих и лужи, оставшиеся после ночного дождя.

Мимо прогрохотала конка. Кто-то толкнул меня плечом, буркнул что-то недовольное. Я посторонился, прижался к стене какого-то магазина с нарядной вывеской «Братья Елисеевы».

Я двинулся дальше по Невскому. Народу было много — дамы в модных шляпках, господа в котелках, мальчишки-газетчики, городовой на углу. Обычный петербургский день. Всем было дело до своих забот, но никому — до моих.

Чем мне теперь заниматься?

Культуры плесени в комнате на Суворовском… Я усмехнулся. Великий план создать пенициллин. Как бы не оказалось, что теперь это просто плесень в банках. Без доступа к больным — что я с ней буду делать?

Писать? Пытаться опубликовать статью? Кто меня будет слушать? Безработный секретарь рассказывает профессорам, как лечить инфекции. Смешно.

Можно устроиться куда-нибудь… куда? Конторщиком? Приказчиком в магазин? С моим почерком и знанием языков… наверное, можно. Буду продавать галоши или переписывать накладные до конца жизни.

А знания так и останутся при мне. Бесполезные. Как латынь для крестьянина.

Решив немного прогуляться, я прошел по Аничкову мосту, рассеянно глянув на знаменитых коней. Клодтовские скульптуры блестели на солнце.

Анна. Я ведь её, скорее всего, больше не увижу.

Граф Батурин отправил дочь в Италию. Поправлять здоровье. Это хорошо. Там тепло, море, фрукты. При её астении — самое то. Через пару месяцев совершенно восстановится. Будет ли меня вспоминать?

Я шёл дальше, мимо книжных лавок и кондитерских, мимо банков и ресторанов. Невский проспект жил своей обычной жизнью. Где-то играла шарманка. Из открытых дверей кофейни пахло свежей выпечкой.

Надо что-то решать. Квартплату за месяц я ещё потяну — кое-какие деньги есть. А дальше? Аграфена, конечно, не выгонит сразу. Но и бесконечно ждать не будет.

Может, уехать из Петербурга? В провинцию, где Извеков не достанет? В каком-нибудь уездном городке нужны фельдшеры, там не спрашивают рекомендаций от столичных светил… Но я, правда, даже не фельдшер. Оно и даже фельдшером так просто (и так быстро) не станешь.

Да и в таком случае, если у меня получится — прощай, всё. Пенициллин, исследования, надежда хоть что-то изменить. В уездной больнице я буду вскрывать нарывы и принимать роды до конца дней. Полезно, да. Но это ли я хотел?

Попытался спасать жизни — и вот результат.

Около богатого особняка с колоннами стояла нарядная коляска. Я машинально замедлил шаг, пропуская выходящих.

Первым спрыгнул мальчик лет шести в матросском костюмчике. За ним — женщина в тёмном платье, видимо, мать. Потом мужчина средних лет — осанка, мундир, ордена. Высокопоставленный чиновник, судя по всему. Или военный в отставке. Я пока в мундирах путаюсь.

Обычная картина. Богатая семья вернулась домой.

Я уже отвернулся было, когда краем глаза уловил движение.

Кто-то бежал. Молодой человек в тёмном пальто. Бежал быстро и целеустремлённо. Мимо меня. К коляске.

В руке у него что-то блеснуло. Небольшой металлический предмет.

Мозг сработал быстрее сознания. Террорист. Бомба.

Я не думал. Просто прыгнул.

Мы покатились по мостовой — я и этот человек в пальто. Булыжники больно впились в локоть. Где-то закричала женщина. Я вцепился в его руку с бомбой и вывернул её в сторону.

Бомба выпала и ударилась о камни.

* * *

КОНЕЦ ПЕРВОГО ТОМА

Продолжение — https://author.today/reader/573392